Борис Савинков — российский политический деятель, революционер, террорист, один из руководителей «Боевой организации» партии эсеров. Участник Белого движения, писатель. В результате разработанной ОГПУ уникальной операции «Синдикат-2» был завлечен на территорию СССР и арестован. Настоящее издание содержит материалы уголовного дела по обвинению Б. Савинкова в совершении целого ряда тяжких преступлений против Советской власти. На суде Б. Савинков признал свою вину и поражение в борьбе против существующего строя. Б. Савинков был приговорен судом к смертной казни, однако в последующем расстрел был заменен лишением свободы на 10 лет.
1.0 — создание
Борис Савинков родился в 1879 году в семье военного судьи.
В 1898 году Савинков являлся одним из руководителей студенческого движения и был исключен из университета без права поступления в другое учебное заведение. В связи с этим он был вынужден уехать учиться в Германию. По возвращении Савинков принимал участие в социал-демократической группе пропагандистов «Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса», был арестован, провел пять месяцев в крепости, после чего был выслан в Вологду, где некоторое время работал секретарем консультации присяжных поверенных при Вологодском окружном суде.
В 1903 году Савинков совершил побег из ссылки. Во время пребывания в Женеве вступил в партию социалистов-революционеров, войдя в состав организованной в 1903 году Евно Азефом «Боевой организации». Одной из причин принятия Савинковым решения о начале деятельности, связанной с осуществлением терактов, послужило известие о самоубийстве старшего брата, который также был сослан за революционную деятельность.
Почти все значительные террористические акты «Боевой организации» были организованы Б. Савинковым. Борис Савинков был личным другом главы «Боевой организации» Евно Азефа, находящегося на службе в Охранном отделении жандармов. Азеф являлся осведомителем еще с 1893 года. О важности для Охранного отделения агента Азефа говорит тот факт, что за десять лет службы его оклад увеличился с 50 до 1000 рублей в месяц. Как глава «Боевой организации» эсеров, Азеф организовал и успешно провел более 30 террористических актов, в большинстве из которых участвовал и Савинков.
Для того чтобы избежать раскрытия, часть терактов Азеф готовил втайне от Департамента полиции. О других терактах Азеф своевременно сообщал в Департамент. Организовал закупку и доставку в Россию оружия для рабочих в целях осуществления вооруженного восстания. Однако осенью 1905 года. Азеф передал полиции все планы восстания, для которого предназначалось оружие. В 1906 году предотвратил покушение «Боевой организации» на министра внутренних дел П. Дурново. В 1907 году предотвратил покушение на Николая II. В 1908 году выдал полиции революционеров, входящих в состав боевых отрядов и ЦК партии, результатом чего был их арест. Инициировал физическое устранение революционерами Г. Гапона, как провокатора.
Координатором одного из покушений, которое было названо «Поход на Плеве», Евно Азеф назначил Б. Савинкова. На тот момент В. Плеве занимал должность министра внутренних дел и шефа жандармов.
План заключался в следующем: изучить маршруты еженедельных поездок министра в Царское Село для докладов Николаю II, а затем послать группу боевиков в заранее определенное место. Азеф лично подобрал кандидатов и назначил руководителем и координатором связи Бориса Савинкова. Покушение планировалось на 18 марта 1904 года. Но операция сорвалась. Заподозрив за собой слежку, террорист Давид Боришанский покинул свой пост. Следующую попытку наметили на 24 марта. На маршрут следования были выставлены Алексей Покотилов и пожелавший реабилитироваться Д. Боришанский. Однако в этот день экипаж с В. Плеве проследовал по иному маршруту. Следующее покушение было назначено на 1 апреля, но А. Покотилов в ночь на день покушения погиб в гостинице «Северная» от разорвавшейся в его руках бомбы. Полиция начала расследование. Все участники группы Бориса Савинкова покинули Санкт-Петербург.
Очередное покушение, которое также готовилось Савинковым, было назначено на 28 июля 1904 года. Первым выставили Д. Боришанского, который должен был пропустить карету В. Плеве мимо себя. Егор Созонов (подпольный псевдоним Авель) был назначен основным исполнителем теракта. За ним следовали Каляев и далее Лейба Сикорский, которые должны были осуществить подрыв кареты при условии промаха Созонова. В том случае, если карета с В. Плеве повернет назад, взорвать ее должен был Боришанский. На этот раз план революционеров удался. При виде кареты Созонов сошел с тротуара и кинул в нее бомбу. Плеве был убит. Вслед за Плеве в качестве объекта для теракта выбрали дядю императора — великого князя Сергея Александровича, бывшего московским генерал-губернатором. Теракт исполнил соратник Савинкова — Иван Каляев. Савинков с Каляевым был знаком еще с детства. И Савинков, и Каляев учились в Варшаве в гимназии вместе с будущим главой Польши Ю. Пилсудским.
Убийство Каляеву удалось совершить только со второй попытки, поскольку первоначально в экипаже Сергея Александровича находились также жена и дети[1], на которых приговор «Боевой организации» не распространялся.
Б. Савинков также участвовал в покушениях на московского генерал-губернатора адмирала Ф.В. Дубасова и на министра внутренних дел И.Н. Дурново.
23 апреля 1906 года в коляску Ф. Дубасова социалист-революционер Б. Вноровский бросил взрывное устройство. Адъютант Дубасова корнет С. Коновницын был убит, а адмирал ранен. План по убийству И.Н. Дурново осуществить не удалось.
После покушения на коменданта севастопольской крепости генерала Неплюева Борис Савинков попал в Севастопольскую гауптвахту. Ему вынесли смертный приговор, однако он сумел совершить побег.
О побеге из тюрьмы Б. Савинкова его соратники составили следующее извещение: «В ночь на 16 июля по постановлению боевой организации партии социалистов-революционеров и при содействии вольноопределяющегося 57-го Литовского полка В.М. Сулятицкого освобожден из-под стражи содержавшийся на главной крепостной гауптвахте член партии социалистов-революционеров Борис Викторович Савинков. Севастополь, 16 июля 1906 г.»
Находясь в Париже, Б. Савинков готовил новые теракты.
Согласно одному из проектов предполагалось в день именин Николая II направить аэроплан, начиненный динамитом, в Царскосельский дворец с целью разом покончить со всей царствующей династией.
В конце 1908 года «Боевой организацией» было установлено, что Азеф являлся платным агентом Охранного отделения. Б. Савинков пытался защитить Азефа на «суде чести», который эсеры организовали в Париже, однако успехом эта попытка не увенчалась. Азефу удалось скрыться от революционеров, и Б. Савинков стал новым руководителем «Боевой организации».
В последующем в партии эсеров произошел кризис, и «Боевую организацию» распустили.
С началом первой мировой войны Б. Савинков вступил добровольцем во французскую армию, где был военным корреспондентом газет «Биржевые ведомости», «День», «Речь», «Нива».
После начала Февральской революции 1917 года Б. Савинков вернулся в Россию.
Спустя непродолжительное время он уже мог влиять на главу Временного правительства А.Ф. Керенского (Керенский, так же, как и многие другие члены Временного правительства — В.М. Чернов[2], Н.Д. Авксентьев[3], входили в партию эсеров). Партия эсеров имела большинство в Учредительном собрании. Вскоре Савинков получил должность комиссара 7-й армии, а затем комиссара Юго-Западного фронта. Савинков активно выступал за продолжении войны до победного конца. Поддерживал генерала Л.Г. Корнилова в его решении ввести смертную казнь. В середине июля 1917 года А.Ф. Керенский по ходатайству Савинкова уволил находящегося на посту Верховного Главнокомандующего генерала А.А. Брусилова и назначил на эту должность генерала Л.Г. Корнилова.
Летом 1917 года Б. Савинков занял должность управляющего Военным министерством. Английский посол в России Джордж Уильям Бьюкенен сделал в дневнике следующую запись: «…Мы пришли в этой стране к любопытному положению, когда мы приветствуем назначение террориста, бывшего одним из главных организаторов убийства великого князя Сергея Александровича и Плеве, в надежде, что его энергия и сила воли могут еще спасти армию».
После назначения на указанную должность Б. Савинков в качестве необходимой меры в создавшейся обстановке предлагал осуществить арест всех лидеров большевистского движения, однако не получил на это согласия А.Ф. Керенского. Кроме того, Керенский отказался восстановить смертную казнь. В ответ на это Савинков подал в отставку.
Впоследствии А. Керенский получил телеграмму от Л. Корнилова: «До меня дошли сведения, что Савинков подал в отставку. Считаю долгом доложить свое мнение, что оставление таким крупным человеком, как Борис Викторович, рядов Временного правительства не может не ослабить престижа правительства в стране, и особенно в такой серьезный момент. При моем выступлении 14 августа я нахожу необходимым присутствие и поддержку Савинковым моей точки зрения, которая вследствие громадного революционного имени Бориса Викторовича и его авторитетности в широких демократических массах приобретает тем большие шансы на единодушное признание…» В результате Керенский отставки Савинкова не принял.
В конце августа 1917 года при наступлении генерала Л.Г. Корнилова на Петроград с целью установить военную диктатуру Б. Савинков, занимавший на тот момент должность военного губернатора Петрограда и исполняющего обязанности командующего войсками Петроградского военного округа, был заподозрен в пособничестве генералу, в связи с чем, его сняли с занимаемых должностей. Мятеж подавили, а Корнилова арестовали.
Кроме того, Б. Савинков был вызван в ЦК партии эсеров для разбирательства по так называемому «Корниловскому делу». На заседание он не явился, посчитав, что партия больше не имеет «ни морального, ни политического авторитета», за что и был исключен из партии эсеров.
Октябрьскую революцию Савинков встретил враждебно, считая, что «Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского». Пытался помочь осажденному в Зимнем дворце Временному правительству, о чем вел переговоры с генералом М.В. Алексеевым[4]. После ареста Временного правительства и взятия Зимнего дворца уехал в Гатчину, где был назначен комиссаром Временного правительства при отряде генерала П.Н. Краснова и участвовал в неудавшемся походе на Петроград[5]. Позднее на Дону занимался формированием Добровольческой армии, входил в антисоветский Донской гражданский совет. Вскоре Савинков вынужден был уехать с Дона и продолжил борьбу с советской властью в Москве.
В феврале — марте 1918 года Савинков организовал в Москве подпольный контрреволюционный «Союз защиты Родины и Свободы» (СЗРС), в который входили в основном офицеры и юнкера.
О принципах организации «Союза защиты Родины и Свободы» Савинков на суде пояснил так: «Снизу каждый член организации знал только одного человека, т. е. отделенный знал взводного и т. д.; сверху каждый член организации знал четырех, т. е. начальник дивизии знал четырех полковых командиров и т. д. Это придавало организации довольно крепкий характер. Во главе стоял штаб, ну-с вот, во главе штаба стоял я».
К концу мая 1918 года численность организации в Москве и других городах составила 5500 человек.
Целями этой организации было свержение Советской власти, установление военной диктатуры и продолжение войны с Германией. Были созданы несколько военизированных группировок. Главными помощниками Савинкова стали генерал В.В. Рычков[6] и полковник А.П. Перхуров[7].
Кроме того, Б. Савинковым предполагалось также физическое устранение Ленина и Троцкого. Но, как пояснил Савинков на суде, «делалось очень мало. Пытались организовать наблюдения по старому способу. Но из этого толку вышло мало, не потому, что мы не хотели, а потому, что мы не смогли. Я беседовал с Лениным через третье лицо. Это лицо мне рассказывало о том, как живет Ленин, где живет Ленин, но дальше этого дело не пошло».
В конце мая 1918 года заговор в Москве был раскрыт, многие его участники арестованы.
Вооруженные антибольшевистские восстания в Ярославле, Рыбинске и Муроме были подавлены. О причинах поражения Б. Савинков в последующем скажет на суде: «Я должен сказать, что французы нас обманули. Десант в Архангельске[8] не был высажен, и мы остались висеть в воздухе в Ярославле. Восстание утратило смысл. Мы оказались в положении людей, обманутых иностранцами».
Особенно разрушительными последствия восстания были для Ярославля — очага сопротивления. Красные подвергли город артиллерийскому обстрелу «по площадям», в результате чего уничтожались целые кварталы. Город непрерывно обстреливали бронепоезда, а также осуществлялась бомбардировка с аэропланов. Было уничтожено до 80 % всех строений. В городе возникли пожары, поскольку пожарная часть и городская водонасосная станция были разрушены. 16 июля 1918 года Ю. Гузарский, руководивший подавлением восстания, телеграфировал командованию: «Срочно шлите 10 000 снарядов, половина шрапнель, половина гранат, а также пятьсот зажигательных и пятьсот химических снарядов. Предполагаю, что придется срыть город до основания».
После подавления восстаний Б. Савинков был вынужден бежать сначала в Петроград, а затем в занятую военнопленными чехами Казань.
Об этой поездке Савинков напишет: «Я с Дикгофом-Деренталем проехал из Новгородской губернии в Петроград. Петроград уже тогда, т. е. в конце июля 1918 года, казался умирающим городом. Пустые улицы, грязь, закрытые магазины, вооруженные ручными гранатами матросы и в особенности многочисленные немецкие офицеры, с видом победителей гулявшие по Невскому проспекту, свидетельствовали о том, что в городе царят "Советы" и Апфельбаум-Зиновьев. В петроградском отделении "Союза защиты Родины и Свободы" мне приготовили фальшивый большевистский паспорт. В этом паспорте было сказано, что я, "товарищ такой-то", делегат Комиссариата народного просвещения, еду в Вятскую губернию по делам "колоний пролетарских детей". Я переоделся большевиком: рубаха, пояс, высокие сапоги, фуражка со снятой кокардой. В таком виде я и H.H. выехали в Нижний Новгород. Газеты уже были полны сообщениями о расстрелах в Ярославле и Рыбинске. В Нижнем Новгороде нас на вокзале остановили и потребовали разрешения на въезд. Разрешения мы не имели, но я вынул свой магический паспорт за фальшивой подписью самого Луначарского, и "товарищи" беспрекословно пропустили нас на пароходную пристань. Пароход отходил утром и должен был идти до Казани. Но на пристани я узнал, что Казань уже взята чехословаками и что бои идут выше Казани, в районе Свияжска. И действительно, на другой день, к вечеру, пароход остановился в Васильсурске и не пошел дальше. Все пассажиры вышли на берег. Вышли и мы. От Васильсурска до Казани около 400 верст и нет железной дороги.
На пароходе к нам присоединились два офицера, тоже члены "Союза защиты Родины и Свободы". Мы наняли лошадей и отправились на юго-восток, по направлению к Казани, в город Ядрин.
В Ядрин мы приехали ночью и сейчас же были арестованы красноармейцами.
— Кто едет?
— Свои.
— Буржуи?
— Нет, "товарищи".
— В участок.
В участке я застал человек 20 красноармейцев и снова вынул свой магический паспорт. Они хотели его прочесть, но ни один из них не знал грамоты. Послали за каким-то молодым человеком, в штатском. Он начал громко читать: "По постановлению Совета рабочих и солдатских депутатов Северной коммуны товарищ такой-то…"
— Так вы не буржуй?
— Я же вам сказал, что я "товарищ".
— А ваши спутники?
— Тоже "товарищи".
— Ну, это другое дело… А то третьего дня мы поймали двух белогвардейцев… Много их здесь шляется…
— Что вы с ними сделали?
— Расстреляли, конечно.
Ночевали мы у красноармейцев в избе и до трех часов ночи я вынужден был разговаривать с "товарищами" о положении дел в Петрограде. Мы не расходились в мнениях.
Утром я пошел в Совет представляться. Меня встретил председатель Совета, молодой человек, конторщик или писец, лет 19.
Он познакомил меня с начальником гарнизона, унтер-офицером, бежавшим с фронта, и с начальником Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, который напоминал собой сыщика при старом режиме. Я в третий раз вынул свой магический паспорт и произнес "товарищам" речь. Я поблагодарил их за порядок и благоустройство в городе Ядрине и за бдительность милиции, арестовавшей меня, и обещал по возвращении в Петроград доложить самому Троцкому о том рае, который я нашел в их глухом углу. "Товарищи" с удовольствием слушали меня. Когда я кончил, председатель спросил:
— Чем мы можем быть вам полезны, товарищ?
Чем они могли быть полезны? Я ответил:
— У меня паспорт, выданный Северной коммуной. Теперь я нахожусь в пределах Нижегородской советской республики. Вы будете очень любезны, если выдадите мне от себя соответствующее удостоверение.
Мне было выдано настоящее, за настоящим номером и за настоящими подписями удостоверение, в котором снова излагалось, что я, "товарищ такой-то", еду по делам "колонии пролетарских детей" в Вятскую губернию. В тот же день я купил тарантас, телегу и двух лошадей, и мы покинули Ядрин». В Казани Б. Савинков не остался. В последующем он воевал в отряде полковника В.О. Каппеля[9], действовавшего в тылу Красной армии, простым рядовым.
Прибыв в Уфу, некоторое время Б. Савинков рассматривался в качестве кандидата на пост министра иностранных дел в составе Совета министров Временного всероссийского правительства («Уфимской Директории»)[10]. По поручению председателя Директории Н.Д. Авксентьева уехал с военной миссией во Францию. После прекращения деятельности «Уфимской Директории» и передачи верховной власти одному лицу — вице-адмиралу А.В. Колчаку, Б. Савинков исполнял во Франции должность представителя правительства А.В. Колчака. Вел переговоры с правительствами Антанты о помощи Белому движению. Организовывал обеспечение белой армии вооружением. Принимал участие в «Русской заграничной делегации» при обсуждении Версальского договора по итогам Первой мировой войны.
О своих коллегах, находившихся в «Русской делегации», Савинков на суде отзывался со скептицизмом: «Колчак назначил меня своим представителем в Париже, собственно, не только для Парижа, но и для всей Европы. Должен, однако, сказать, что тут произошли большие недоразумения. Что я, представляя Колчака, вошел в так называемую русскую заграничную делегацию. Ее состав общеизвестен: председатель — Львов, члены — Чайковский, Маклаков, Сазонов и я. Сразу получилось весьма странное смешение. С одной стороны, в Париже находился министр Колчака, министр иностранных дел Сазонов, а с другой — представитель Колчака — я. Не было даже возможности выяснить мои взаимоотношения с Сазоновым. С самого начала эта делегация была сконструирована в высшей степени нелепо. Аппарат был создан такой, что он ни при каких условиях хорошей работы давать не мог. Внутренние же противоречия в этой работе были огромные, потому что я и Чайковский, в особенности же, может быть, я, вели очень левую политику, а Сазонов оставался прежним царским министром и в беседах своих с иностранцами разговаривал так, как будто в соседней комнате сидит царь и он царя представляет… Разрешите рассказать очень характерную сцену. Был такой момент, для вас небезынтересный, когда Юденич подходил к Петрограду. К Юденичу делегация официального отношения не имела. Все эти люди не были объединены. Все они ссорились между собой. Каждый генерал с завистью смотрел на успехи другого, каждый желал свое правительство, своих министров. Юденич подходил к Петрограду. В это время Финляндия предложила, что если Колчак признает финляндскую независимость (ибо Колчак в этом вопросе был совершенно непримирим), то финны могут двинуть свои войска на помощь Юденичу.
Приехал для этого в Париж генерал Маннергейм. Он докладывал об этом плане, просил и настаивал на том, чтобы Колчак признал Финляндию в тех границах, которые включают в нее и Печенгу — маленький порт на севере. И вот что произошло при обсуждении этого вопроса, — это не анекдот. Сазонов заявил: "Мы обойдемся без них, потому что Деникин через две недели будет в Москве". Вот какая была уверенность, вот какое было понимание положения».
Во время советско-польской войны 1920 года Савинков, находясь в Варшаве (куда приехал по приглашению главы Польши Юзефа Пилсудского), создал под своим руководством так называемый Эвакуационный комитет, затем переименованный в «Русский политический комитет». Издавал в Варшаве газету «За свободу!». В этот период Савинков старался представить себя вождем всех антибольшевистских крестьянских восстаний, объединяемых под названием «зеленого» движения.
Во время советско-польской войны 1920 года он организовал под командованием генерала Станислава Булак-Балаховича[11] антисоветские военные отряды, которые сражались на стороне Польши. Лично принимал участие в боевых действиях в качестве рядового.
При содействии польского и французского генеральных штабов продолжал организовывать набеги на западные губернии Советской России.
В октябре 1921 года был выслан из Польши.
10 декабря 1921 года в Лондоне Савинков тайно встретился с большевистским дипломатом Леонидом Красиным. Красин считал желательным и возможным сотрудничество Савинкова с коммунистами.
Савинков приглашался к Уинстону Черчиллю, к премьер-министру Великобритании Дэвиду Ллойд Джорджу, к Жоржу Клемансо.
Уинстон Черчилль свои воспоминания о Савинкове поместил в сборник «Великие современники».
По оценке известного английского писателя Сомерсета Моэма, Савинков был одним из самых удивительных людей, каких ему доводилось встречать.
Савинков также искал связей с националистическими течениями. Он встречался с итальянским лидером Бенито Муссолини в 1922–1923 годах[12]. Однако в конце концов Савинков оказался в полной политической изоляции. В это время он занялся работой над повестью «Конь вороной»[13], осмысляющей итоги Гражданской войны.
Пытался организовать террористический акт в Берлине, когда там были Чичерин и Раковский. Впоследствии он объяснит свою неудачу: «На террор идут люди только тогда, когда знают точно, что народ с ними. Террор требует огромного напряжения душевных сил, а вот этого теперь нет».
В целях пресечения деятельности Савинкова в 1922 году Контрразведывательным отделом ГПУ при НКВД РСФСР был разработан план, преследующий цель ликвидацию всей сети подпольщиков. 12 мая 1922 года было выпущено циркулярное письмо «О савинковской организации». В этом письме рассматривался вопрос о новом методе контрразведывательной работы — создании легендированных организаций. Операция «Синдикат-2» проводилась параллельно с аналогичной операцией «Трест», направленной на ликвидацию монархического подполья.
В рамках операции «Трест» чекистами было создано так называемое «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР). Чекисты через свои каналы известили организацию Савинкова о существовании МОЦР и устроили встречу в Париже. Савинков поверил в существование «подполья» и согласился на нелегальный переход в Россию для знакомства с людьми МОЦР.
В августе 1924 года Савинков нелегально приехал в СССР, куда был завлечен в результате указанной операции «Синдикат-2». Был арестован в г. Минске вместе со своей любовницей Любовью Ефимовной Дикгоф и ее мужем А.А. Дикгофом.
На суде Савинков признал свою вину и поражение в борьбе против советской власти. Свои показания он начал так: «Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации Партии социалистов-революционеров, друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участник убийств Плеве, великого князя Сергея Александровича, участник многих террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа, во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках».
Следствие и суд в отношении Б. Савинкова прошли в рекордно короткие сроки.
Военная коллегия Верховного суда СССР 29 августа 1924 года приговорила его к высшей мере наказания — расстрелу. Верховный суд ходатайствовал перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении приговора. Ходатайство было удовлетворено, расстрел заменен лишением свободы на 10 лет.
В заключении Савинков имел возможность заниматься литературным трудом, по некоторым данным, имел гостиничные условия. Встречался со своей любовницей Л.Е. Дикгоф. В сопровождении сотрудников ЧК бывал в ресторанах, а также на прогулках за городом. В это время он писал: «После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовкой за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой».
Савинков написал и послал письма некоторым руководителям белой эмиграции с призывом прекратить борьбу против Советской власти.
Савинков также писал Ф. Дзержинскому: «…либо расстреливайте, либо дайте возможность работать; я был против вас, теперь я с вами… Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло много времени. Я многое передумал в тюрьме и — мне не стыдно сказать — многому научился. Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский: если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь…».
По официальной версии, 7 мая 1925 года в здании ВЧК на Лубянке Савинков покончил жизнь самоубийством. Воспользовавшись отсутствием оконной решетки в комнате, где он находился по возвращении с прогулки, Борис Савинков выбросился из окна пятого этажа во двор.
В книге Е. Кочемировской «50 знаменитых самоубийц» приводится отчет непосредственного свидетеля гибели Савинкова — В.И. Сперанского: В комнате были Савинков, т. Сыроежкин и т. Пузицкий, последний из комнаты на некоторое время выходил… Я взглянул на свои часы — было 23 часа 20 минут, и в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло в окне, я вскочил с дивана, и в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побледневшее лицо т. Пузицкого и несколько растерянное лицо т. Сыроежкина, стоявшего у самого окна. Т. Пузицкий крикнул: «Он выбросился из окна… надо скорее тревогу…» и с этими словами выбежал из комнаты…
Однако существует версия, согласно которой Савинков был убит сотрудниками ГПУ (эту версию, в частности, приводит писатель Александр Солженицын в своей книге «Архипелаг ГУЛАГ»).
Место захоронения Б. Савинкова неизвестно.
Борис Савинков был действительно неординарным человеком. Он прожил жизнь, в которой было очень много противоречий. Его поступки зачастую были необъяснимы и не поддавались логике. Бориса Савинкова лучшего всего охарактеризовал А.В. Луначарский: «артист авантюры». Согласно словарю русского языка «артист» — это человек, занимающийся творчеством в какой-либо области искусства, а «авантюра» — рискованное, сомнительное начинание, дело, предпринятое без учета реальных возможностей, сил и условий в расчете на случайный успех, быструю выгоду. Сложно дать более точную оценку жизни и деятельности Бориса Викторовича Савинкова.
Почему я признал Советскую власть?.. Одни объясняют мое признание «неискренностью», другие «авантюризмом», третьи желанием спасти свою жизнь… Эти соображения были мне чужды. Правда заключается в следующем.
Я боролся с большевиками с октября 1917 г. Мне пришлось быть в первом бою, у Пулкова[15], и в последнем, у Мозыря[16]. Мне пришлось участвовать в белом движении, а также в зеленом[17]. Мне пришлось заниматься подпольной работой и подготовлять покушения. Исчерпав все средства борьбы, я понял, что побежден. Но признать себя побежденным еще не значит признать Советскую власть. Я признал эту власть. Какие были к тому причины?
После октябрьского переворота многие думали, что обязанность каждого русского бороться с большевиками. Почему? Потому что большевики разогнали Учредительное собрание; потому что они заключили мир, потому что, свергнув Временное правительство, они расчистили дорогу для монархистов; потому что, расстреливая, убивая и «грабя награбленное», они проявили неслыханную жестокость. На белой стороне честность, верность России, порядок и уважение к закону, на красной — измена, буйство, обман и пренебрежение к элементарным правам человека. Так и я думал тогда.
Кто верит теперь в Учредительное собрание? Кто осуждает заключенный большевиками мир? Кто думает, что октябрьский переворот расчистил дорогу царю? Кто не знает, что расстреливали, убивали и грабили не только большевики, но и мы? Наконец, кому же не ясно, что мы не были «рыцарями в белых одеждах», — что мы виноваты именно в том, в чем обвиняли большевиков?
Сказанное выше не требует доказательств. И если бы дело шло только об этих, второстепенных, причинах, мы, конечно, давно бы сложили оружие и признали Советскую власть. Но мы русские. Мы любим Россию, т. е. русский народ. Мы спрашиваем, с кем же этот народ? Не захватчики ли власти большевики? Не разоряют ли они родину? Не приносят ли они в жертву Россию Коммунистическому Интернационалу? И где завоеванная Февральской революцией свобода?
На три последних вопроса ответить нетрудно. Возьмите цифры. Сравните посевную площадь за 1916, 1922 и 1923 гг. Сравните продукцию угля, нефти, металлургии и хлопчатой бумаги за 1922 и первую половину 1924 г. Сравните производительность труда, товарооборот, заработную плату и транспорт за тот же период времени. Сравните, конечно, на основании проверенных данных. К каким выводам вы придете? Да, Россия разорена войной и величайшей из революций. Да, чтобы поднять ее благосостояние, необходима напряженная и длительная работа. Но большевики уже приступили к этой работе, и страна поддержала их. Лучший пример — Донбасс. Почему же предполагать, что белые работали бы быстрее? Мы ведь знаем, как «восстанавливались» Юг и Сибирь. Нет, возлагать надежды на белых, на эмиграцию, все равно что тешить себя легендой — легендой о полном финансовом и экономическом банкротстве большевиков. Главные затруднения уже позади. Власть, которая выдержала блокаду, гражданскую войну и поволжский голод — жизнеспособная и крепкая власть. Власть, которая создала армию, разрешила сложнейший национальный вопрос и защищает русские интересы в Европе — русская, заслуживающая доверия власть. О разорении страны уже не может быть речи. Речь идет о восстановлении ее. Признаем нашу ошибку. Или мы можем мыслить современное государство только с помещиками и крупной буржуазией? Или нам снова нужны варяги, чтобы «править и володеть» Россией
Я не коммунист, но и не защитник имущих классов. Я думаю о России, и только о ней. При царе Россия была сильна, — и стала жандармом Европы. Советская власть, укрепившись, объединила в равноправный союз народы бывшей Российской империи. Она стремится к усилению и процветанию СССР. Пусть во имя Коммунистического Интернационала. Значит ли это, что Россия приносится ему в жертву? Нет, это значит, что в глазах миллионов русских людей вчерашний жандарм, Россия, станет завтра освободительницей народов. Для меня достаточно восстановления ее. Но меня спросят: как же восстанавливать без свободы? Я на это отвечу: а если бы белые победили, разве бы не было диктатуры? Я предпочитаю диктатуру рабочего класса диктатуре ничему не научившихся генералов. Рабочий класс кровно связан с крестьянством. А генералы? С «третьим» и «пятым» снопом. Мы это видели на примерах.
Все это общеизвестно. Общеизвестно в России, но гораздо менее известно за рубежом. Эмиграция живет испугом — воспоминанием о расстрелах и нищете. Испуг — советчик плохой. Как забыть о революционном развале? Как поверить в государственное строительство рабочего класса, в строительство без на мель выброшенной буржуазии? Ведь, по эмигрантскому мнению, восстанавливать государство — значит вернуться к капитализму… Но, даже поверив в творческие силы народа, неизбежно ли признать Советскую власть? Не всякое правительство идет навстречу народу, еще реже оно неразрывно спаяно с ним. И при царе народ создавал и производил. И при царе очень медленно, но поднималось благосостояние страны. Однако царь был врагом. Он был, в частности, врагом и моим. Его власть я не признавал никогда и признать бы не мог. А Советской власти я подчинился. Подчинился не потому, что большевики восстанавливают Россию, и не потому, что Россия — одно, а Коммунистический Интернационал — другое, и не потому, что диктатура рабочего класса, конечно, лучше диктатуры буржуазии. Еще раз, почему?
Я сказал, что признать себя побежденным еще не значит признать Советскую власть. Если бы был побежден только я, если бы был разгромлен только «Союз защиты Родины и свободы»[18], я был бы вынужден прийти к заключению, что лично я неспособен к борьбе. Но мы все побеждены Советской властью. Побеждены и белые, и зеленые, и беспартийные, и эсеры, и кадеты, и меньшевики. Побеждены и в Москве, и в Белоруссии, и на Украине, и в Сибири, и на Кавказе. Побеждены в боях, в подпольной работе, в тайных заговорах и в открытых восстаниях. Побеждены не только физически — насильственной эмиграцией, но и душевно — сомнением в нашей еще вчера непререкаемой правоте. Перед каждым из нас встает один и тот же вопрос: где причина наших бедствий и поражений? В тылах? Но и у красных были тылы. В воровстве, в грабежах, в убийствах? Но и у красных вначале были грабительство и разбой. В бездарности, в неразумии? Но ведь не боги горшки обжигают
Больше года назад, за границей, я задумался над этим явлением. Больше года назад я сказал себе, что причина его должна быть простой и глубокой. Признаем снова нашу ошибку. Мы верили в октябре и потом долгих семь лет, что большевики — захватчики власти, что благодаря безволию Временного правительства горсть отважных людей овладела Москвой и что жизни им — один день. Мы верили, что русский народ, рабочие и крестьяне, с нами — с интеллигентской или, как принято говорить, мелкобуржуазною демократией. В этой вере было оправдание нашей борьбы
Воля народа — закон. Это завещали Радищев и Пестель, Перовская и Егор Сазонов. Прав или не прав мой народ, я — только покорный его слуга. Ему служу и ему подчиняюсь. И каждый, кто любит Россию, не может иначе рассуждать.
Когда при царе я ждал казни, я был спокоен. Я знал — я послужил, как умел, народу: народ со мной и против царя. Когда теперь я ожидал неминуемого расстрела, меня тревожили те же сомнения, что и год назад, за границей: а что, если русские рабочие и крестьяне меня не поймут? А что, если я для них враг, враг России? А что, если, борясь против красных, я, в невольном грехе, боролся с кем? С моим, родным мне, народом.
С этой мыслью тяжело умирать.
С этой мыслью тяжело жить.
И именно потому, что народ не с нами, а с Советскою властью, и именно потому, что я, русский, знаю только один закон — волю русских крестьян и рабочих, я говорю так, чтобы слышали все: довольно крови и слез; довольно ошибок и заблуждений; кто любит русский народ, тот должен подчиниться ему и безоговорочно признать Советскую власть.
Есть еще одно обстоятельство. Оно повелительно диктует признание Советской власти. Я говорю о связи с иностранными государствами. Кто борется, тот в зависимости от иностранцев — от англичан, французов, японцев, поляков. Бороться без базы нельзя. Бороться без денег нельзя. Бороться без оружия нельзя. Пусть нет писаных обязательств. Все равно. Кто борется, тот в железных тисках — в тисках финансовых, военных, даже шпионских. Иными словами, на границе измены. Ведь никто не верит в бескорыстие иностранцев. Ведь каждый знает, что Россия снится им как замаскированная колония, самостоятельное государство, конечно, но работающее не для себя, а для них. И русский народ — народ-бунтовщик — в их глазах не более, как рабочая сила. А эмигранты? А те, кто не борется, кто мирно живет за границей? Разве они не парии? Разве они не работают батраками, не служат в африканских войсках, не просят милостыни, не голодают? Разве «гордый взор иноплеменный» видит в них что-либо иное, кроме досадных и незваных частей из низшей, из невольничьей расы? Так неужели лучше униженно влачиться в изгнанье, чем признать Советскую, т. е. русскую власть?
Ну а если ее не признать? За кем идти? О монархистах я, конечно, не говорю. Вольному воля. Пусть ссорятся из-за отставных «претендентов». Я говорю только о тех, кто искренно любит трудовую Россию. Неужели достойно «объединяться» в эмигрантские союзы и лиги, ждать, когда «призовут», повторять, как Иванушка-дурачок, легенды и мифы и верить, что по щучьему велению будет свергнута Советская власть? Мы все знаем, что эмиграция болото. Для «низов» — болото горя и нищеты. Для «верхов» болото праздности, честолюбия и ребяческой веры, что Россию нужно «спасать». Россия уже спасена. Ее спасли рабочие и крестьяне, спасли своей сознательностью, своим трудом, своей твердостью, своей готовностью к жертвам. Не будем смешивать Россию с эмигрантскими партиями. Не будем смешивать ее с помощниками и буржуазией. Россия — серп и молот, фабричные трубы и необозримые, распаханные и засеянные поля. Но если бы даже Россия гибла, эмигрантскими разговорами ее не спасешь.
Многое для меня было ясно еще за границей. Но только здесь в России, убедившись собственными глазами, что нельзя и не надо бороться, я окончательно отрешился от своего заблуждения. И я знаю, что я не один. Не я один, в глубине души, признал Советскую власть. Но я сказал это вслух, а другие молчат. Я зову их нарушить молчание. Ошибки были тяжкие, но невольные. Невольные, ибо слишком сильная буря свищет в России, во всей Европе. Минует год, или два, или десять лет, и те, кто сохранит «душу живу», все равно пойдут по намеченному пути. Пойдут и доверятся русскому трудовому народу и скажут:
— Мы любили Россию и потому признаем Советскую власть.
Внутренняя тюрьма.
В двадцатых числах августа с.г. на территории советской России ОГПУ был задержан гражданин Савинков Борис Викторович, один из самых непримиримых и активных врагов рабоче-крестьянской России (Савинков задержан с фальшивым паспортом на имя В.И. Степанова).
Арестованному в 20-х числах августа Борису Викторовичу Савинкову в 23 часа 23 августа было вручено обвинительное заключение, и по истечении 72-х часов, согласно требований уголовно-процессуального кодекса, в военной коллегии Верховного Суда СССР началось слушанием дело о нем.
Состав суда: председатель — тов. Ульрих, члены суда — тов. Камерон и Кушнирюк.
Обвинительное заключение, показания Савинкова и отчет о судебном заседании будут опубликованы завтра.
Раньше, чем отвечать на предложенные мне вопросы, я должен сказать следующее:
Я, Борис Савинков, бывший член боевой организации ПСР[19], друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева, участник убийства Плеве и вел. кн. Сергея Александровича, участник многих других террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа и во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках.
Как могло это случиться?
Я уже сказал, что всю жизнь работал только для народа и во имя его. Я имею право прибавить, что никогда и ни при каких обстоятельствах не защищал интересов буржуазии и не преследовал личных целей. Я любил Россию, был глубоко предан русскому трудовому народу и, конечно, мог ошибаться, но действовал всегда по совести и крайнему разумению. Был революционером и демократом, таким и остался.
Пошел я против коммунистов по многим причинам. Во-первых, по своим убеждениям я был пусть плохой, но эсер, а, следовательно, был обязан защищать учредительное собрание; во-вторых, я думал, что преждевременно заключенный мир гибелен для России; в-третьих, мне казалось, что если не бороться с коммунистами нам, демократам, то власть захватят монархисты; в-четвертых, кто мог бы в 1917 году сказать, что русские рабочие и крестьяне в массе пойдут за РКП?.. Я разделял распространенное заблуждение, что октябрьский переворот не более как захват власти горстью смелых людей, захват возможно только благодаря слабости и неразумию Керенского. Будущее мне показало, что я был неправ во всем. Учредительное собрание выявило свою ничтожность; мир с Германией заключила бы любая дальновидная власть; коммунисты совершенно разбили монархистов и сделали невозможной реставрацию в каком бы то ни было виде; наконец, — это самое главное, — РКП была поддержана рабочими и крестьянами России, т. е. русским народом. Все причины, побудившие меня поднять оружие, отпали. Остались только идейные разногласия: Интернационал или родина, диктатура пролетариата или свобода? Но из-за разногласий не подымают меч и не становятся врагами… К сожалению, истину я увидел только в процессе борьбы, но не раньше. Моя борьба с коммунистами научила меня многому; каждый день приносил разочарования, каждый день разрушал во мне веру в правильность моего пути, и каждый день укреплял меня в мысли, что если за коммунистами большинство русских рабочих и крестьян, то я, русский, должен подчиниться их воле, какая бы она ни была. Но я — революционер. А это значит, что я не только признаю все средства борьбы вплоть до террористических актов, но и борюсь до конца, до той последней минуты, когда-либо погибаю, либо совершенно убеждаюсь в своей ошибке. Мог ли я убедиться в ней шесть, пять, четыре, даже три года тому назад, когда чаша весов еще колебалась, когда еще позволительно было думать, что русский народ в своем большинстве против коммунистической партии и Интернационала?
Я не преступник, я — военнопленный. Я вел войну, и я побежден. Я имею мужество открыто это сказать, я имею мужество открыто сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба не дала результатов. Раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с РКП. И говорю еще раз: плох или хорош русский народ, заблуждается он или нет, я, русский, подчиняюсь ему. Судите меня, как хотите.
Что было? На Дону — интриги, мелкое тщеславие, «алексеевцы» и «корниловцы», надежда на буржуазию, тупое непонимание положения, подозрительность к каждому демократу и тайное «Боже, царя храни». Я говорю о «верхах», конечно… Я уехал с Дона уже отравленный мыслью, что «рыба гниет с головы». Потом Ярославль. Геройское, но бесполезное дело. И… французы. Тогда я впервые почувствовал, как относятся иностранцы к нам… Потом Казань, эсеры, громкие слова, безволие, легкомыслие, бездарность и малодушие. Опять «рыба гниет с головы». Потом Париж, представительство Колчака. Конечно, та же картина. Те же интриги, тоже легкомыслие, та же тупость, те же звонкие фразы и… ложные сведения из Сибири. Я был в отчаянии. Мне все еще казалось, что коммунисты — захватчики власти, и что русский народ не с ними, и неудачи наши я приписывал только неспособности «белых», точнее — белых «верхов». Меня ждало еще более горькое разочарование. Я говорю о Варшаве. С одной стороны — Балахович, с другой — Глазенап и Перемыкин, — их «превосходительства» и золотые погоны. А тут же и польский штаб. Сразу оговорюсь насчет этого штаба. Заподозрить меня в шпионстве смешно. Могу ли я быть шпионом? Но я стоял во главе большого дела и должен был иметь базу. А база неразрывно связана с штабом. Никаких деталей я не знал и в них физически входить не мог, занятый с утра до вечера всевозможнейшими делами. Я поступал так, как поступали все белые, опиравшиеся на иностранцев. А без опоры на иностранцев мы воевать не могли. Итак, Балахович, Перемыкин и штаб, генеральские ссоры, интриги Врангеля, воровство, «моя хата с краю», чиновничество и прочее, и прочее, и уже не на «верхах» только. В этой каше тонуло несколько честных и искренно убежденных людей. Все это было мне глубоко противно. Чтобы, по крайней мере, не обмануть всех, кто верили мне, я записался к Балаховичу солдатом и ушел в поход. Моя совесть нашла успокоение: я делил участь простых людей.
Потом переход границы. Когда перешли границу обратно в Польшу, я подвел итоги белому движению. Тяжелые это были итоги. Но и снова я не усомнился в том, что коммунисты — только захватчики власти. Я только сказал себе, что надо было идти другой дорогой. Отсюда «зеленые» и «союз», попытка чисто крестьянского движения. Говорю: «попытка», ибо настоящим движением этого было назвать нельзя. Руководить из Варшавы «зелеными» я не мог. Я мог только писать приказы. Я и писал их. Исполнялись ли они? Нет. В большинстве случаев вместо дисциплины была разнузданность, вместо идейной борьбы — бандитизм, вместо планомерных действий — разрозненные и потому ненужные выступления. Выходило так, что пытается синица море зажечь. Но и тут я не понял, что народ не с нами, а с РКП; но и тут я, революционер, не бросил борьбы. Почему не бросил? Да потому, что все еще верил, что коммунисты — чужие русским крестьянам и рабочим люди и что русский народ, если не может, то, наверное, хочет освободиться от них. Я не знал, что в 1924 году будет один миллион комсомольцев…
Трагедия «белая», трагедия «зеленая». Разочарование «белое», разочарование «зеленое». Что оставалось делать? Использовать третью, последнюю, возможность борьбы — вернуться к подпольной работе, я и вернулся. Кое-как дело шло, пока я находился в Варшаве. Именно «кое-как», и все время на убыль. На убыль настолько, что к 1923 году передо мной во весь рост встал страшный вопрос. Вот пять лет я борюсь. Я всегда и неизменно побит. Почему? Потому ли только, что эмиграция разлагается, эсеры бездейственны, а генералы не научились и не могут научиться ничему? Потому ли только, что среди нас мало убежденных и стойких людей, зато много болтунов, бандитов и полубандитов? Потому ли только, что у нас нет денег и базы? Потому ли только, что мы не объединены? Потому ли только, что наша программа несовершенна? Или еще и прежде всего потому, что с коммунистами — русские рабочие и крестьяне, т. е. русский народ?
Я впервые ответил себе: «Да, я ошибся; коммунисты — не захватчики власти, они — власть, признанная русским народом. Русский народ поддержал их в гражданской войне, поддержал их в борьбе против нас. Что делать? Надо подчиниться народу». Тогда я сел писать «Коня вороного»[20], тогда я отошел от всех дел и забился в щель, и тогда я был на волос от того, чтобы заявить публично, что прекращаю всякую борьбу. знаю, что этому трудно поверить, но это было именно так.
1924 г. августа 23 дня. Начальник 6 отделения контрразведывательного отдела ОГПУ Сосновский на основании собранного по делу обвинительного материала против гр. Савинкова Бориса Викторовича (он же — Степанов Виктор Иванович), обвиняемого в активном участии в организации и ведении гражданской войны, направленной против рабоче-крестьянской революции в России, в возглавлении ряда контрреволюционных организаций, созданных и действовавших в целях свержения соввласти; в активном участии в войне с Совроссией на стороне враждебных ей государств и объединений, вредительстве и агентурном шпионаже, бандитизме, организации террора, как индивидуального против вождей Совроссии, так и массового на территории Совфедерации, т. е. в преступлениях, предусмотренных 58 I ч., 59, 64, 66 I ч. и 76 I ч. ст. ст. Уголовного кодекса, и приняв во внимание, что за таковые угрожает тяжкое наказание, что оставление его на свободе может препятствовать раскрытию истины, а потому, руководствуясь 147 и 161 ст. ст. Уголовно-процессуального кодекса, постановил: мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда в отношении поименованного гр. Савинкова Бориса Викторовича (он же — Степанов Виктор Иванович) избрать содержание его под стражей.
Нач. 6 отделения КРО ОГПУ
«Утверждаю»: Пом. Начальника КРО
Справка: копия настоящего постановления сообщена:
1924 года августа 23 дня Я — Начальник 6 отделения контрразведывательного отдела ОГПУ Сосновский, рассмотрев следственный материал по делу, нашел, что в период 1918–1924 гг., находясь как в пределах Совроссии, так и за рубежом, гр. Савинков Борис Викторович (он же Степанов Виктор Иванович) принимал активное участие в организации и ведении гражданской войны, направленной против рабоче-крестьянской революции в России, возглавил ряд контрреволюционных организаций, созданных и действующих в целях свержения Соввласти, активно участвовал в войне с Совроссией на стороне вооруженных сил, враждебных ей государств и объединений, принимал участие в ведении вредительного и агентурного шпионажа, бандитизма, организации террора, как индивидуального против вождей Совроссии, так и массового на территории Совфедерации.
Из вышеизложенного устанавливается, что гр. Савинков Борис Викторович (он же Степанов Виктор Иванович) достаточно изобличается в вышеизложенном, а потому на основании 131 ст. уголовно-процессуального кодекса постановил: названного Б.В. Савинкова (он же В.И. Степанов) привлечь в качестве обвиняемого по 58 I ч., 59, 64, 66 I ч., 76 I ч. статьям Уголовного Кодекса.
Начальник 6 отделения контрразведывательного отдела ОГПУ
«Согласен»: Нач. «Утверждаю»: Пом. Нач. КРО
Настоящее постановление Б. Савинкову объявлено.
Террор против самодержавия.
(Савинков социал-демократ, социал-революционер и «независимый социалист»).
Организация террористических актов против советской власти, контрреволюционных заговоров и восстаний.
(Савинков — «независимый социалист»).
Организация шпионажа, бандитизма, союзнической интервенции, «Всероссийского народного союза защиты родины и свободы»; «принятие» фашизма.
(Савинков — «фашист»).
1879 год. — Родился.
1899 год. — Руководитель студенческого движения.
1901 год. — Принимал участие в социал-демократической группе пропагандистов «Петербургского союза борьбы за освобождение рабочего класса».
— Выслан в Вологду, где примкнул к нарождавшейся в то время партии эсеров.
1903 год. — Активный член боевой организации эсеров и друг Азефа.
1905 год. — Отход от партии эсеров.
1917 год. — Заместитель военного министра в министерстве Временного правительства.
— Посредник между Керенским и Корниловым.
Октябрьский переворот — Энергичное воздействие на реакционный Совет союза казачьих войск в сторону выступления против большевиков. — При наступлении Краснова на Ленинград (Петроград) Савинков пробирается к нему, где принимает активное участие в действиях против большевиков. — После неудачи операции Краснова Савинков едет и благополучно добирается до Каледина (на Дону). — В Новочеркасске Савинков сходится с Калединым, Алексеевым и Корниловым и принимает участие в работах реакционного «Донского гражданского совета».
1918 год. — Савинков в Москве организует «Союз защиты родины и свободы». Начальником штаба является у него Перхуров, начальником отдела сношений с союзниками — Дикгоф-Деренталь. В это время Савинков организует в Москве убийство Ленина и Троцкого. — В этом же году Савинков вступает в «Национальный центр», которому подчиняются вооруженные силы «Союза защиты родины и свободы». — Организация Савинковым вооруженных восстаний в Рыбинске, Ярославле и Муроме (в Ярославль Савинков посылает Перхурова, который держался в Ярославле 17 дней). — После неудачных восстаний в Рыбинске, Ярославле и Муроме Савинков с подложным мандатом с поддельной подписью Луначарского пробирается в Казанскую губернию, где принимает активное участие в выступлениях против большевиков.
1920 год. — Война с Польшей. Савинков организует белогвардейские банды под начальством Булак-Балаховича и ведет борьбу с советской Россией.
1921 год. — Савинков организует «Всероссийский народный союз защиты родины и свободы» совместно с своим братом Виктором и Дикгофом-Деренталем.
— Входит в тесную связь с польским Генеральным штабом, готовя нападение на советскую Россию, организуя в России шпионаж и контрреволюционные заговоры.
— На западном фронте устраивает целую сеть своих комитетов и паризанских отрядов бандитского характера, используя для этого остатки банд Балаховича и Пермикина.
— Входит в контакт с «ЦД» в лице Вакара, которому передает одну из нелегальных переправ.
В дальнейшем
— Совместно с украинским главнокомандующим генералом Павленко организует систему террора на Украине и в советской России; вступает в связь с французским Генеральным штабом, получает руководство разведкой за русской делегацией в Генуе.
Последнее время
— Савинков остается верным программе «Всероссийского народного союза защиты родины и свободы», заменив лозунг Учредительного собрания лозунгом беспартийных Советов, выбранных по четыреххвостке.
— Террор и бандитизм по-прежнему, по его мнению, реальные средства для борьбы с советской властью.
— Базу антисоветской работы Савинков считает необходимым перенести из-за рубежа в Центральную Россию.
— Наиболее близкими по духу для Савинкова являются Жордания, Церетели и Чхенкели, о работе которых в сов[етской] Грузии и за рубежом у Савинкова имеются определенные данные.
— Савинков — фашист. Он пищет: «Фашизм спас Италию от коммуны», и далее: «Будущее принадлежит фашизму».
— Для борьбы с советской властью Савинков считает необходимым средством производство терактов над верхушками партии РКП(б), Совнаркома, ВЦИК, персонально считает целесообразным предпринять теракты на проживающих временно за рубежом предсовнаркома Рыкова и полпреда в Англии Раковского, а в России на Калинина, Сталина, Зиновьева.
— Агитация за террор против представителей советской власти в газете «За свободу» в марте-апреле 1924 г.
август 1924 г.
По делу по обвинению гр. Савинкова Бориса Викторовича (он же Степанов Виктор Иванович), в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58 1 ч., 59, 64, 66 1 ч., 70 и 76 1 ч. Уголовн. Кодекса.
С первых шагов своего появления в России после свержения царизма Борис Викторович Савинков проявил себя как решительный и последовательный враг рабочего класса, беднейшего крестьянства и солдатских масс во всех проявлениях их борьбы за углубление и расширение революционных завоеваний. Многочисленные факты, относящиеся ко времени послефевральского и дооктябрьского периода, указывают на деятельность Савинкова, которая в общем и целом вела к тому, чтобы помочь российской буржуазии осуществить ее империалистические стремления. Деятельность эта выразилась в руководстве агитацией за верность союзникам и за войну до победного конца, в непосредственном проведении в правительстве и армии мер борьбы с пролетарскими организациями, в сношениях с представителями союзного командования, в организации белогвардейских офицерских сил с целью активной борьбы против завоеваний революции и за укрепление власти в руках империалистической буржуазии. В бытность военным министром и военным комиссаром Б.В. Савинков использовал в борьбе с нарастающей пролетарской революцией свое имя старого революционера-террориста для провокационного вхождения в органы пролетарских классовых организаций, в целый ряд солдатских комитетов и крестьянских союзов, с целью задержки развития революционного настроения средних участников, что приводило к их разложению и усиливало позицию буржуазии в борьбе против трудящихся.
В июльские дни 1917 года Б.В. Савинков был сторонником самых решительных мер подавления классовых выступлений питерских рабочих и самой беспощадной расправы с ними. По его собственному признанию, Б.В. Савинков был за программу Корнилова и в качестве военного губернатора Петрограда оказывал ему моральную поддержку, выступив посредником между Керенским и Корниловым и затем между Алексеевым и Корниловым, чем препятствовал разгрому корниловского заговора.
После перехода власти в руки рабочих и крестьян Б.В. Савинков продолжает свою контрреволюционную деятельность, являясь вдохновителем и организатором контрреволюционеров, борющихся на стороне буржуазии с пролетарской революцией. Тесно связанный с контрреволюционными генералами Корниловым, Красновым и Алексеевым, Б.В. Савинков принимал активное участие в организации наступления генерала Краснова на Петроград, для чего лично пробрался в его штаб в Гатчине, где призывал к наиболее решительным мерам борьбы с питерскими рабочими, войсковыми частями и революционными матросами, побуждая к борьбе Керенского. Для привлечения других войсковых частей на помощь Краснову Б.В. Савинков отправился в распоряжение армии генерала Черемисова и принял меры к использованию польского добровольческого корпуса генерала Довбор-Мусницкого.
После поражения Краснова в декабре 1917 года Б.В. Савинков уезжает на Юго-Восток, где в личном сотрудничестве с генералами Калединым, Корниловым и Алексеевым принимает участие в Донском гражданском совете, деятельность которого он усиливает и расширяет, пользуясь своим влиянием среди казаков, как член союза казачьих войск в Петрограде и как бывший революционер. В качестве члена Донск. гражд. совета Б.В. Савинков лично отвез в Петроград и передал Чайковскому приглашение вступить в члены этого совета. К этому же времени отмечается участие Савинкова в работе по созданию генералами Алексеевым и Корниловым добровольческой армии. В феврале — марте 1918 года Б.В. Савинков прибыл нелегально в Москву, где немедленно вошел в связь с наиболее активно настроенными контрреволюционными элементами. Все это видно из показаний Савинкова, данных 21 августа 1924 г. А из брошюры его «Борьба с большевиками», изданной в Варшаве в 1923 г., видно, что он разыскал в Москве тайную монархическую организацию гвардейских и гренадерских офицеров в количестве около 800 человек (стр. 24). Ознакомившись с положением и наметив план дальнейшей контрреволюционной заговорщицкой работы, Б.В. Савинков создал новую контрреволюционную организацию — тайное общество для борьбы против большевиков под названием «Союз Защиты Родины и Свободы». Говоря широковещательные слова о демократизме и называя себя защитником крестьянских интересов, Б.В. Савинков в руководящий состав включил заведомо ему известных монархистов генерал-лейтенанта Рычкова и полковника Перхурова. Исполняя директивы Донского гражд. совета и действуя согласно его реакционно-монархической программе, Б.В. Савинков поставил ближайшей целью свержение Советской власти путем военного переворота и полное уничтожение всех завоеваний Октябрьской революции, воссоздание армии «на основах настоящей воинской дисциплины», т. е. с помощью контрреволюционных генералов без какого бы то ни было участия комиссаров, и, наконец, продолжение войны с Германией, опираясь на помощь союзников. Эти задачи союза формулированы в программной прокламации С. З. Р. и С, распространяемой его членами в Москве. В ряды членов С. З. Р. и С. были включены преимущественно офицеры и юнкера, как находившиеся в Москве, так и прибывающие с Дона. В этот период Б.В. Савинков, действуя как эмиссар Донского гражд. совета и добровольческой армии, установил связь со штабом добрармии, послав, как это видно из его брошюры «Борьба с большевиками» (стр. 25), офицера к генералу Алексееву с донесением о том, что в Москве образовался С. З. Р. и С. и с просьбой указаний. Одновременно Савинков находился в непосредственном контакте с представителями союзного дипломатического корпуса в лице Нуланса и Массарика, которые вели тайную контрреволюционную работу на территории РСФСР, и получал от них денежные субсидии через Массарика, на которые фактически велась и расширялась вся организационная работа С. З. Р. и С. Это видно из брошюры Савинкова «Борьба с большевиками» (стр. 26), из статьи Дикгоф-Деренталя, помещенной в «Отечественных Ведомостях» от 24 ноября 1918 г., а также из показаний Савинкова от 21 августа 1924 года и показаний Кошелева (л. д. 34 и 36).
По признанию Савинкова, тогда были сформированы подпольные части по принципу кадра всех родов оружия с подразделением на активные боевые единицы ополчения. Когда союз вырос настолько, что представлял собой значительную организованную силу, то, по признанию Савинкова, он решил его подчинить политическому центру, каковой и нашел в лице «Национального Центра».
До этого Б.В. Савинков отказался от контакта с «левым центром», состоявшим из социалистических и левокадетских элементов. Считая себя «демократом и защитником крестьянских интересов», Б.В. Савинков выбрал в качестве политического руководителя организацию, в которой преобладающую роль играли монархические элементы.
Организованный Савинковым Союз Защиты Родины и Свободы имел свою контрразведку в Москве и разъездных агентов, главным образом на Украине. Союз намечал широкую террористическую деятельность и в первую очередь покушение на Ленина и Троцкого, а также готовился к вооруженному выступлению, которое и состоялось, по распоряжению «Национального Центра», в Рыбинске, Ярославле и Муроме. План этого вооруженного выступления был разработан Перхуровым под руководством Б.В. Савинкова. До вооруженного выступления с ведома и по заданиям Савинкова члены союза участвовали во всякого рода бандитизме, грабежах, захватах зданий, налетах на склады, причем Б.В. Савинков лично принимал участие в организации банд из офицеров, которые производили налеты и грабежи под именем и лозунгами анархистов (см. показания Кошелева — л. д. 34).
План вооруженного выступления Савинков предполагал начать с убийства тт. Ленина и Троцкого в Москве, причем подготовка этого убийства производилась самим Савинковым лично. Он организовал систематическую слежку за обоими вождями и непосредственно сам вел агентурную разведку в отношении товарища Ленина, что видно из брошюры «Борьба с большевиками» (стр. 32 и показаний Кошелева — л. д. 35).
Восстания в Калуге и во Владимире не произошли, а в Рыбинске, Муроме и Ярославле были подавлены. На все эти контрреволюционные дела от представителей союзных представительств Савинков получил значительную сумму и сам лично руководил организацией восстания сначала в Ярославле, а потом в Рыбинске. Опору и поддержку, по признанию самого Савинкова, он находил среди торговцев и купцов города Рыбинска. После разгрома рыбинского, ярославского и муромского восстаний Савинков направил оставшиеся белогвардейские банды на разрозненную партизанскую борьбу, взрывы мостов и налеты на советские центры, проводя в то же время подтягивание своего штаба и своих частей к расположению чехословацких войск для дальнейших действий с ними против рабочих и крестьян, отстаивающих свои революционные завоевания от покушений помещичье-дворянской и промышленно-торговой контрреволюции.
Вышеизложенное подтверждается: 1) брошюрой Б.С. «Борьба с большевиками», 2) показаниями Кошелева и 3) материалами, опубликованными в «Красной книге» ВЧК, т. I, о С. З. Р. и С.
Как видно из показаний Савинкова от 21 августа 1924 г., все эти неудачные восстания на верхней Волге были произведены после переговоров с французским послом Нулансом, который обещал, что часть десанта поможет свергнуть коммунистическую власть. После разгрома савинковских отрядов последний пробрался в Казань, где поступил в отряд Каппеля. В рядах этого отряда он вел партизанскую борьбу с Красной армией, отличаясь в качестве организатора и руководителя банд, действовавших в тылу, взрывавших мосты, железнодорожные линии и портивших телеграфную связь.
На территории, занятой чехословаками, Савинков поддерживал постоянную связь с представителями чехословацкого командования и с членами самарского правительства. После разгрома и распада С. З. Р. и С. Б. В. Савинков боролся против Сов. России в рядах колчаковской армии. Спустя некоторое время он был послан Колчаком в Париж в качестве члена колчаковской делегации. По его показаниям от 21 августа 1924 г., он стоял во главе колчаковского бюро печати «Унион», околачивал пороги у иностранцев и обрабатывал общественное мнение, распространяя ложную информацию, присылаемую Колчаком.
После разгрома Колчака и Юденича Савинков, именуя себя военным министром, что видно из показаний Сергея Павловского, участвует в создании из остатков северо-западной армии новых формирований для Булак-Балаховича и Перемыкина, которые участвовали, как составные части польской армии, в советско-польской войне. Эти части под руководством Савинкова и Балаховича отличались по отношению к пленным и населению занятых ими районов Белоруссии исключительной жестокостью. Демократ и революционер Савинков, как он сам признается, находился среди таких банд, которые устраивали самые зверские еврейские погромы и невероятные насилия в местах, которые они занимали по окончании русско-польской войны. То, что Булак-Балаховичу и Перемыкину удалось успешно сформировать русские белые части, надо приписать исключительно Б.В. Савинкову, который пользовался доверием польского генерального штаба и французской военной миссии (см. показ. Гнилорыбова).
После разгрома Колчака, Юденича и Деникина Савинков, поняв, что силами внутренней контрреволюции Советскую власть не свергнуть, начинает пропагандировать в белогвардейской печати и в личных переговорах с белогвардейскими политическими деятелями план борьбы путем интервенции. С присущей ему энергией он добивается личных свиданий с видными политическими деятелями Антанты — Мильераном, Черчиллем, а также с Пилсудским, начальником польского государства и главкомом армии, которая в то время вела войну с Советской федерацией. В этот же период Савинков осуществляет, что видно из показаний Гнилорыбова, Оперпута и самого Савинкова, ряд практических соглашений с Врангелем и Петлюрой: безоговорочно признает первого в качестве верховного главнокомандующего и декларирует право второго на самостоятельную национально-политическую деятельность.
В отношении политической программы Савинков, не давая точных и ясных формулировок, выставляет в качестве лозунгов борьбы с Советской властью — лозунг третьей России, осуществляемой при помощи третьей революции силами объединенных и согласованных действий всех антибольшевистских сил безотносительно к партийным подразделениям.
Таким образом Савинков добился поддержки со стороны Франции и Польши и получил источник материальных доходов, а также подготовил почву для образования новой контрреволюционной организации с такой программой и с такими лозунгами, что в нее могли вступать для борьбы с большевиками наиболее активные белогвардейские элементы, начиная от монархистов и кончая меньшевиками (см. прокл. и брош. Н. С. З. Р. и С.).
Пользуясь всемерной поддержкой Пилсудского, на средства, получаемые, главным образом, от ген. штаба, как видно из показаний Оперпута, Гнилорыбова, Сергея Павловского и Росселевича, а также из приговора по делу Росселевича, Савинков создал в Варшаве центр своей организационной работы — Русский Эвакуационный Комитет при русском политическом комитете. Эта организация имела своей задачей объединение на территории Польши всех антисоветских элементов, как из среды русской эмиграции, так и из остатков разгромленных белых армий Булак-Балаховича и Перемыкина, и руководила продолжением активной вооруженной борьбы с Советской Россией, а также шпионско-разведывательной работой на территории Советской России при помощи «информационного бюро», во главе которого стоял брат Савинкова, Виктор, действовавший по указанию, с согласия Бориса Викторовича Савинкова, в контакте со II отделом польского генерального штаба. Братья Савинковы, как видно из того же приговора по делу Росселевича, создали новую заговорщическую контрреволюционную организацию, назвав ее Нар. Союз. З. Р. и Св. В июле 1921 года в Варшаве под председательством Б. Савинкова и при участии представителя II отдела польского ген. штаба Сологуба-де-Войно, французской военной миссии майора Пакелье и представителя Петлюры генерала Тютюнника состоялся съезд Союза, на котором была одобрена деятельность в области контрреволюции и шпионажа как Р. Э. К., так и Союза со времени его основания в январе 1921 года, а также была утверждена программа и тактика Н. С. З. Р. и Св., указывавшая на необходимость в целях дезорганизации Советской власти уничтожения особыми партизанскими террористическими отрядами штабов, ревкомов, чрезвычайных комиссий, ссыпных пунктов, исполкомов, порчи жел. — дор. мостов и телеграфных линий, убийства отдельных совработников, коммунистов и т. д.
В конце 1921 года, когда выяснилась невозможность поднять общее восстание в Западной области вследствие полного нежелания местного населения выступать против Советской власти, а также вследствие ряда провалов на советской территории, по указанию Бориса Савинкова организация главное внимание обратила на усиление партизанско-бандитской работы и разведывательно-шпионской деятельности при полной материальной поддержке II отдела польгенштаба и французской военной миссии в Варшаве и по директивам последних.
Вся деятельность организации Савинкова — Русского Эвакуационного Комитета и Н. С. З. Р. и Св. — была разбита им на отделы, имевшие разные наименования и функции. Наиболее важными отделами являлись: организационный, ведавший работой в России и имевший ряд пунктов на территории Польши для вербовки членов организации и переотправки их как агентов в Россию, и оперативный отдел, ведавший партизанско-бандитской деятельностью отрядов Народного Союза на территории Советской России и несший разведывательную службу в пользу польского генерального штаба и французской миссии.
В ведении организационного отдела находились и выполняли работу по его заданиям гельсингфорсский и рижский пункты организации Б. Савинкова.
Ни один работник Народного Союза не отправлялся через границу в Россию без того, чтобы одновременно не состоять сотрудником разведывательного отдела генштаба Польши или французской военной миссии. При вступлении в организацию и при отправке в Россию савинковские агенты давали присягу, в которой обещались вести непримиримую борьбу с Советской властью и действовать «где можно — открыто с ружьями в руках, где нельзя — тайно, хитростью и лукавством». Отправляющиеся в Россию получали соответственные задания от Народного Союза, затем направлялись в разведывательный отдел польгенштаба, где, будучи зачислены в состав его агентов, получали шпионское задание о собирании сведений о Красной армии, деньги на дорогу, фальшивые документы на проживание в России и пропуск через границу. Кроме того, командируемые снабжались особыми мандатами на полотне за подписью Бориса или Виктора Савинковых, где удостоверялись назначение и цель их командировки. Возвратившийся из России агент прежде всего должен был являться в разведывательный отдел польгенштаба, где делал письменный доклад о произведенной шпионской работе, а также передавал документы, добытые в Сов. России, и только после этого мог отправиться к начальнику пункта Народного Союза.
Конспиративный отдел организации Бориса Савинкова ведал изготовлением советских поддельных удостоверений и фабрикацией фальшивых документов. Командированные таким порядком агенты Народного Союза были неоднократно задерживаемы на территории Сов. России, причем при них были обнаружены вышеуказанные мандаты и документы, приложенные по делу. Изложенное подтверждено также большим количеством показаний членов савинковской организации (между прочим, Росселевича, Винокурова и др.).
Оперативный отдел ведал бандитской деятельностью на советской территории. Свидетельские показания, сознания участников банд и документальные данные устанавливают, что участники партизанских отрядов набирались из числа интернированных в лагерях, лично известных начальнику отряда. По соглашению с польгенштабом, снабженные полученными от него документами и пропусками партизаны переотправлялись в район Глубокое и Лунинец, где польские пограничные посты производили пропуск их через рубеж с непременным условием открыть действия не ближе 50–70 верст от границы, чтобы создать иллюзию отрядов местного происхождения. Таких бандотрядов было переотправлено весьма большое количество. Одной из наиболее выдающихся по жестокостям, творимым ею, являлась банда полковника Павловского, состоявшего одновременно и начальником оперативного отдела организации Б. Савинкова. Банда эта в начале июля 1922 года пыталась занять город Холм, но, встретив достаточное сопротивление, отступила к Ст. Руссе, убив упродкомиссара. По дороге бандой был разгромлен волисполком и совершен ряд убийств, затем был захвачен гор. Демьянск и ограблено там советское казначейство. После ограбления Демьянска бандиты двинулись в Порховский уезд. В пути ими был захвачен продработник, член РКП Силин, у которого вырезали на груди звезду, избили, искололи штыками и повесили. Среди других зверств, произведенных над коммунистами, был случай, когда одного после избиения привязали за ноги к подводе и волокли до тех пор, пока он не умер. В общем в этот приход этой савинковской банды в Россию ею было совершено 18 вооруженных нападений и ограблений и убито свыше 60 человек. Кроме этого, оперативный отдел составлял обзоры и доклады о состоянии Красной армии, которые продавал французскому и польскому генеральным штабам.
Информационное бюро под личным руководством Бориса Савинкова вело систематическую обработку получаемых шпионских сведений о Советской России, а также изготовляло собственный информационный материал, дающий ложное освещение положения в России и существа внешней и внутренней политики Советской Федерации и экономического строительства в ней. Ложность этих сведений Борису Савинкову заведомо была известна и им сознательно предписывалась с той целью, чтобы распусканием ложных сведений о подготовке Красной армии к генеральному наступлению на Запад добиться новой союзнической интервенции. Установлена, на основании показаний Оперпута и Гнилорыбова, прямая провокационная роль Бориса Савинкова в распускании ложных сообщений о составе, продвижениях и оперативных намерениях Красной армии. Кроме того, был целый ряд случаев составления подложных приказов по Красной армии, обзоров, докладов и фотографий. Все это делалось для того, чтобы добиться открытых военных операций и ослабить советскую границу и причинить затруднения СССР. За период с 1921 по 1923 год органами ВЧК-ГПУ ликвидированы были следующие отделения Народного Союза Защиты Родины и Свободы, занимавшиеся вредительско-шпионской деятельностью, направленной исключительно к свержению Советской власти: Западный областной комитет и его организации численностью свыше 300 человек, Юго-восточный областной комитет (в зародыше); отдельные организации в Самаре, Саратове, Харькове, Туле, Киеве, Одессе; в Москве были ликвидированы 23 отдельных савинковских резидентуры; на территории Ленинградского военного округа ликвидированы различные ячейки Народного Союза численностью в 220 человек.
Всего по республике за второе полугодие 1922 и 1923 г.г. ликвидировано ячеек Народного Союза с количеством членов свыше 500 человек. Все арестованные признали себя членами савинковской организации и указали как на свою роль и задачи в области ведения контрреволюционной работы в России, организации бандитских выступлений, ведения шпионской работы во всех ее видах, так и на вышеизложенные методы и пути осуществления этой деятельности.
Руководители ячеек и групп Народного Союза Защиты Родины и Свободы на территории Сов. России и ответственные резиденты шпионажа в центрах ее признались в получении директив и указаний непосредственно от Бориса Савинкова лично или через его брата Виктора, чего не отрицает и сам Борис Савинков в своих показаниях.
Об этом же свидетельствуют многочисленные приговоры суда РСФСР и СССР по делам савинковских организаций, банд и отдельных шпионов.
Помимо указанных отделов, было также террористическое отделение во главе с полковником Гнилорыбовым; задачей его было совершение и подготовка терр. актов против вождей рабочего класса, а также экономический террор, взрывы и поджоги складов, сооружений и проч. В июле 1921 г. в Москву был послан полковник Свежевский для убийства тов. Ленина. Перед отъездом его вызвал лично Б. Савинков и дал ему ряд наставлений и руководящих указаний. Борис Савинков предложил Свежевскому найти надежного офицера-курьера, с которым сообщить в Варшаву свой адрес и результаты подготовительной работы. Борис Савинков обещал выслать деньги и предложил в случае невозможности выполнить террористический акт добыть какими угодно способами сведения о Красной армии, о состоянии вооружения, настроения, расположения частей и штабов (см. показания Свежевского и Гнилорыбова — л. д. 112, 113, 114 и 202).
В 1921 году членом организации Н. С. З. Р. и С. Карповичем было получено при посредстве савинковской организации из II отдела польского генерального штаба большое количество цианистого калия, предназначенного террористическим отделением для массового отравления частей Красной армии Западного фронта (см. показания Оперпута).
Н. С. З. Р. и С. — 1) получал деньги от продажи остатков военного и санитарного имущества, числящегося за Р. Э. К. со времени польской кампании; 2) за продажу документальных данных, добытых разведкой, получал от французской миссии полтора миллиона польских марок в месяц; 3) от II отдела польского генерального штаба — 500–600 тысяч пол. марок в месяц; 4) от польского министерства иностранных дел — пятнадцать миллионов пол. марок в месяц. Кроме того, были нерегулярные поступления — полторы тысячи долларов из личных средств Пилсудского, тринадцать тысяч долларов от Бахметьева, десять тысяч франков от Маклакова, 35 тысяч франков от Бенеша, несколько раз по сотне фунтов от Чайковского. Ежемесячно посылал Нобель 15 тысяч франков, 2 тысячи франков — бывший русский посол Гире и по 20 тысяч чешских крон от Бенеша (показание Гнилорыбова — л. д. 199). Все эти субсидии показывают, что широкий демократизм Бориса Савинкова позволял ему получать деньги и от монархистов, и от министров враждебных Советской Федерации стран и тем самым фактически играть роль наемника монархистов и враждебных иностранных правительств.
Руководя делами организации в период 1921–1922 гг., Борис Савинков направлял ее деятельность —
1) на территории России на ограбление кооперативных организаций, разгром сельсоветов и городов, массовые убийства и грабежи, подготовку террористических актов, что видно из его слов — показания от 21 августа: «Приказы отдавал, в детали не входил»;
2) на вербовку членов Союза в польских лагерях для дальнейшей борьбы с Советской властью;
3) на постоянное и неизменное обслуживание разведок и генеральных штабов Польши и Франции.
Лишившись возможности для дальнейшего ведения контрреволюционной деятельности и потеряв доверие и кредит со стороны иностранных контрразведок, Борис Савинков в конце 1921 года и начале 1922 года переносит основное руководство в Прагу, оставив в Варшаве нелегальную ячейку Народного Союза, его информационное бюро в качестве разведывательного бюро II отдела польского генерального штаба, сохраняя опорные пункты для работы в Советской России и небольшой кадр работников (показания Гнилорыбова).
В этот период Борис Савинков усиленно добивается связи с государственными деятелями Антанты, стремясь получить деньги. Он добивается свидания с Черчиллем и Муссолини. С первым беседует о дальнейшей изоляции Советской России и поддержке активной борьбы с мировым большевизмом, а со вторым обсуждает формы международного фашизма, как единственного средства борьбы с коммунистической революцией. Кроме того, Савинков продолжает связь с французским генеральным штабом, исполняя роль информатора и советника по российско-советским делам; Савинков продолжает считать своей агентурой и членами своей организации оставшихся на службе в разведывательных пунктах № 1 Вильно, в Столбцах и Глубокое, на Украине — Корец, а также в Финляндии и Латвии. В Париже Савинков вошел в связь с контрреволюционной шпионской организацией Центра Действия в лице ее руководителей Чайковского и Вакара, передал в распоряжение Центра Действия свои линии связи на украинской и финской границах, чем до июля 1923 г. Центр Действия успешно пользовался (показ. Павловского и Винокурова).
Являясь убежденным сторонником индивидуального террора, Борис Савинков поставил его в систему своей политической борьбы против Советской власти. Необходимость террора он обосновывал в своем органе «За Свободу», выходящем в Варшаве, и в личных директивах членам своей организации. Денежные средства на ведение политической борьбы он черпал почти исключительно у иностранных держав и у крупных русских капиталистов, а также у бывших царских послов.
До последнего времени, т. е. до середины августа с. г., Борис Савинков руководил работой группы членов своей организации в Варшаве и в Вильне и продолжал получать шпионские материалы, добытые в России от членов своей организации, находящихся на разведывательной службе польского штаба. Летом 1923 года Савинков командировал в Советскую Россию члена Н. С. З. Р. и С, известного бандита Сергея Павловского, поручив ему ведение партизанско-бандитской работы, а также экономического и индивидуального террора (см. показания Павловского).
Допрошенный в качестве обвиняемого, Борис Савинков в большинстве предъявленных ему инкриминирующих фактов признал себя виновным.
На основании изложенного, согласно постановления ЦИК СССР от 22 августа 1924 г., подлежит суду Военной Коллегии Верховного Суда СССР гр-н Савинков, Борис Викторов, он же Степанов Виктор Иванов, 45 лет, происходящий из семьи чиновника, при Советской власти не судившийся, по обвинению в том —
1) что он начиная с октября 1917 г. вел непрерывную вооруженную борьбу против Советской власти, участвуя в качестве руководителя вооруженных отрядов и создавая контрреволюционные организации, имевшие целью свержение Советской власти путем вооруженной борьбы, а также путем провокаторской, шпионской, бандитской и террористической деятельности;
2) что, являясь одним из активных зачинщиков и организаторов гражданской войны, поднятой капиталистами и помещиками против рабочих и крестьян России, Б. Савинков лично направлял белогвардейские силы по линии наибольшей активности и организованной сплоченности под лозунгами полного подчинения своих классовых и групповых интересов задачам борьбы с коммунистической революцией всеми возможными способами и при непременной тесной связи с враждебными Советскому Союзу империалистическими государствами;
3) что непосредственным результатом активной контрреволюционной деятельности Б.В. Савинкова было более быстрое формирование добровольческой армии, а также создание связанных с ней подпольных заговорщических организаций в Москве, Ленинграде и других центрах России;
4) что, организовав Союз Защиты Родины и Свободы совместно с монархистами Перхуровым и генералом-лейтенантом Рычковым и получив деньги и директивы от французского посла Нуланса и от чехословаков, Борис Савинков поднял восстания в Рыбинске, Ярославле и Муроме, чем непосредственно способствовал чехословацкому мятежу, созданию новых вооруженных сил армии учредительного собрания и организации контрреволюционных правительств в Самаре и Уфе;
5) что после разгрома организованного им повстанческого движения внутри РСФСР он, Савинков, поставил себе целью создание новой контрреволюционной организации из наиболее активных белогвардейских элементов с целью проведения контрреволюционной заговорщической деятельности для подготовки успехов иностранной интервенции и свержения рабоче-крестьянского правительства, для чего он принял ряд энергичных мер для формирования бандитских отрядов путем комплектования их белогвардейским, кулацким и уголовным элементом и посылки этих отрядов при помощи и по указанию польского генерального штаба для поднятия и развития бандитского движения;
6) что вся контрреволюционная деятельность Бориса Викторовича Савинкова органически связана с империализмом Антанты и была работой ее прямого агента, который вел организованную шпионскую работу агентурного и вредительного характера в пользу командования враждебной Советскому Союзу армии;
7) что руководимая Борисом Савинковым бандитская деятельность на территории Советской республики велась в соответствии с военными интересами и заданиями враждебных Советскому Союзу государств;
8) что сам Б.В. Савинков лично был осведомителем военных и политических деятелей Антанты по вопросам политики и обороны Советской России, используя это свое положение для нанесения наибольшего ущерба государственным и международным интересам СССР и принимая самые энергичные меры воздействия, чтобы сорвать или хотя бы затруднить возобновление сношений с СССР;
9) что в продолжение всей борьбы Б.В. Савинков устно и письменно пропагандировал, и агитировал в направлении помощи международной буржуазии, которая в борьбе с Советской властью пыталась ее свергнуть путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы, и, кроме того, пропагандировал, организовывал и применял метод индивидуального и массового террора как в отношении государственных деятелей и вождей рабочего класса, так и путем применения массового отравления красноармейских частей;
10) что вся деятельность Б.В. Савинкова направляется на пользу помещичье-капиталистической реакции и иностранного империализма, борющихся за то, чтобы обратить Союзную федерацию в колонию англо, франко, американских биржевиков, и выявила его как изменника и предателя интересов не только трудящихся, но и интересов России как таковой, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58—г., 59, 64 и 66—I ч., 76—I ч. и 70 Уголовного Кодекса.
23 августа 1924 года.
«Копию настоящего обвинительного заключения получил 23 августа в 23 ч. 30 м.
Председатель тов. Ульрих объявляет заседание Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР открытым. Слушается дело Савинкова Бориса Викторовича, именующего себя Виктором Ивановичем Степановым, по обвинению в том, что с 1917 г. по август месяц 1924 г. он руководил контрреволюционными выступлениями, организацией контрреволюционных банд и бандитскими выступлениями на территории Советской республики.
Состав суда: председатель — тов. Ульрих и члены суда — т. т. Камерон и Кушнирюк.
Далее на вопросы председателя Б.В. Савинков заявляет, что копию обвинительного заключения он получил, имеет ее при себе, отвода против состава суда и ходатайства о вызове свидетелей или приобщения документов не имеет.
После оглашения обвинительного заключения продолжается опрос подсудимого.
После 10-минутного перерыва заседание возобновляется с опроса подсудимого о его деятельности в период Октябрьской революции.
В Петрограде я ничего не делал, оставался недолго и поехал на Дон. Здесь явился к Каледину. Должен вам сказать, что то, что я нашел на Дону, меня тогда чрезвычайно поразило. Я очень сожалел потом, что не имел времени и возможности вдуматься глубже в те первые впечатления, которые я получил от добровольческой армии. Эти впечатления были таковы, что через 6 недель я уже уезжал с глубоким недоверием к тому, что на Дону делалось. Меня поразило, что в такой решительный момент, когда, по моему мнению, нужно было всеми силами бороться с вами, здесь, по крайней мере в окружении генералов Корнилова, Каледина и Алексеева, люди занимались, главным образом, интригами, выслуживанием, сплетнями, но не делом. Создавалось такое впечатление, что о родине не думает никто, а каждый занят своими маленькими делишками. Я сразу же по приезде беседовал с покойным Митрофаном Богаевским. Я пытался доказать ему, — я об этом очень много и упорно говорил, и это было целью моей поездки на Дон, — говорил с Калединым, Красновым, Алексеевым и всеми членами Донского гражданского совета, что совершенно невозможно бороться против вас, не опираясь на крестьянство, что настоящая Россия в огромной степени — это крестьянство и что надо бороться с вами, защищая интересы крестьянства, для крестьянства и во имя крестьянства, иначе борьба должна окончиться неудачей. Богаевский мне на это ответил (и меня это поразило): «Нет, время демократии прошло. Мы рассчитываем на буржуазию и казаков».
Я ехал туда в уверенности, что там люди воодушевлены теми же чувствами, как и я, т. е. прежде всего чувством глубокой любви к моему народу и к моей стране. Но, когда я приехал туда, я увидел, что люди, собравшиеся там, лично на меня, например, смотрели как на врага, потому что я всю свою молодость провел в борьбе с царем. Меня сейчас же окружили контрразведкой, за каждым моим шагом начали следить. Я был окутан паутиной всевозможного обмана и всевозможной лжи. Дело дошло до того, что они начали устраивать на меня покушения. Ко мне на квартиру пришел артиллерийский офицер для того, чтобы меня убить, но, когда мы остались с ним с глазу на глаз, он побоялся поднять оружие. В разговоре со мной он сознался, что был послан меня убить и просил только об одном, чтобы я не давал хода этому делу. Я рассказываю этот маленький эпизод для того, чтобы показать вам ту атмосферу, которая была надо мной. Если к этому прибавить: пьяные патрули на улицах, пьяные «боже, царя храни», разделение добровольцев на «алексеевцев» и «корниловцев» и, еще раз повторяю, всевозможные интриги и ни малейшей мысли о родине, то вы поверите мне, если я вам скажу, что оттуда я уезжал с глубоко стесненным сердцем. Я уже тогда был отравлен мыслью о том, что из этого ровно ничего не будет. Еще раз говорю, что много-много раз потом я глубоко сожалел, что не имел возможности сосредоточиться на этих впечатлениях.
Я уезжал оттуда после многих бесед как в Донском правительстве, так и в Донском гражданском совете. Формально на бумаге я достиг некоторого результата. И Каледин, и Алексеев, и особенно Корнилов на словах соглашались со мной, что необходимо опереться на крестьянство и реорганизовать Донской гражданский совет на началах демократии. Но все это были слова, а фактически что они сделали? Они сейчас же предложили мне не более не менее, как вернуться в занятую уже вами Москву, в занятый уже вами Петроград. Для меня было ясно, что, давая такое поручение, они очень рассчитывали на то, что вы меня вскоре поймаете и тут же расстреляете.
Почему же я тогда пошел к Каледину и к Корнилову? Что же мне было делать: один бороться я не могу. В эсеров я не верил, потому что видел их полную растерянность, полное безволие, отсутствие мужества… А кто боролся? Да один Корнилов! И я пошел к нему.
Когда я уезжал, в мою память врезалась незабываемая картина, которая надолго осталась передо мной. Это мое последнее впечатление о Доне. Я с Алексеевым и его молодым адъютантом-офицером вышли вечером после какого-то совещания. Вдруг из темноты появилась какая-то фигура со штыком и замахнулась на Алексеева. Я помню, как молодой офицер бросился на него, как кошка, схватил за горло и повалил. На вопрос Алексеева, кто вы такой, он ответил: я доброволец офицерского полка, в патруле. Вот этот офицерского полка доброволец в патруле в пьяном виде замахивается винтовкой на своего главнокомандующего. Вот с чем я там встретился.
Я поддерживал кое-какие сношения с Доном и начал создавать ту организацию, которая потом называлась Союзом Защиты Родины и Свободы, и начал организацию муромского восстания.
Если вы хотите спросить о противоречии: почему я, демократ, шел с теми, кто потом оказался монархистами, то я должен сказать, что приехал из-за границы и о России ничего не знал. И вот, когда человек мне говорил: за учредительное собрание, — я не мог проникнуть к нему в душу. Потом я научился.
В 1918 г. предполагались покушения на Ленина и Троцкого. Но делалось очень мало. Пытались организовать наблюдения по старому способу. Но из этого толку вышло мало, не потому, что мы не хотели, а потому, что мы не смогли.
Я беседовал с Лениным через третье лицо. Это лицо мне рассказывало о том, как живет Ленин, где живет Ленин, но дальше этого дело не пошло.
К делу Каплан наш союз не имел никакого отношения. Я знал, что эсеры что-то делают, но что именно делают, этого я не знал.
Покушению на Ленина и Троцкого я в ходе нашей работы придавал очень небольшое значение. Для меня был гораздо важнее вопрос о вооруженном восстании. Когда я встретился с эсерами, то говорил с ними именно об этом. О покушении эсеры мне не говорили, но мы говорили им о том, что будем их готовить. Вот характер наших разговоров. Мы с эсерами были, так сказать, платоническими союзниками, но не фактическими.
Но я должен сказать, что французы нас обманули. Десант в Архангельске не был высажен, и мы остались висеть в воздухе в Ярославле. Восстание утратило смысл. Мы оказались в положении людей, обманутых иностранцами.
Французы знали подробно о всех ресурсах, которыми мы располагали. Переговоры с французами вел Деренталь. Я лично раза два, а может быть, и четыре видел Гренара и Лаверна, военного французского представителя. Деньги французы давали мне в мое распоряжение. Вообще денежные средства были сравнительно незначительны и составлялись из поступлений из трех источников. Были пожертвования, но сравнительно незначительные. Я получил также 200000 р. керенских через некоего чеха Клецандо. Наконец, французы дали около 2,5 млн. керенских рублей. Получка денег от французов производилась таким образом: французский чиновник обыкновенно приносил деньги туда, куда я указывал, и вручал лично мне. Сначала от французов были мелкие поступления: по 40— 100 тысяч и т. д. Когда же речь зашла о восстании, то на это дело они сразу дали большую сумму, если не ошибаюсь, 2 миллиона.
С самого начала наша организация была в тесном контакте с французами. Они очень внимательно следили за ее ростом, поддерживали ее.
Французы мне посоветовали выбрать такой план: захватить Ярославль, Рыбинск и Кострому. Но я колебался. Мне казалось, что у нас нет достаточных сил, и одно время я считал разумнее перевести всю свою организацию к чехам и даже отдал распоряжение об эвакуации части членов организации в Казань, которая была еще в ваших руках, на тот предмет, чтобы при приближении чехов поднять там восстание. Но мне была прислана телеграмма Нулансом из Вологды через Гренара. В этой телеграмме категорически подтверждалось, что десант высадится между 5 и 10 или 3 и 8 июля, точно не помню, и категорически выражалась просьба начать восстание на верхней Волге именно в эти дни. Вот эта телеграмма и заставила меня 5 июля выступить в Ярославле или Рыбинске. Но часть членов организации была уже эвакуирована в Казань.
Таким образом, французы принимали ближайшее участие в этом деле и нас совершенно обманули. Мне очень трудно допустить, чтобы Нуланс не знал, будет ли высажен десант в Архангельске или нет. Я думаю, что здесь со стороны французов было скорее сознательное введение меня в заблуждение, чем что-либо иное. Я думаю, что Нулансу и французскому правительству по разным соображениям нужно было иметь право сказать, что против Советской власти идет вооруженная борьба, и сослаться в этом отношении на какой-нибудь выдающийся факт.
Французы давали также деньги эсерам и Национальному Центру. Они денежно поддерживали все эти группы, которые боролись против вас. И не только поддерживали, но всячески, я бы сказал, подстрекали к этой борьбе.
Эти сведения мне сообщил Гокье. Это было мне также подтверждено впоследствии в Париже. Я не могу точно сказать цифры, в какой мере французы снабжали все эти организации деньгами, но я могу с уверенностью сказать, что это было именно так. Со слов Гокье я знаю, что эсеры не только получали средства от французов, но просили никому не давать денег, кроме них. В частности, они просили, чтобы французы не оказывали никакой помощи мне.
Я вспоминаю разговор, который я имел, кажется, с Гренаром. Гренар мне говорил о том, что убийство Мирбаха было сделано при известном участии французов через левых эсеров. Из этого я заключаю, что если французы имели дело с эсерами, то дело денежного характера.
Еще раз повторю, чтобы подчеркнуть мои сношения с иностранцами в этот период, что французы обманули нас и мы до известной степени являлись игрушкой в их руках.
В Ярославле, Рыбинске и Костроме у нас были свои организации, довольно многочисленные, приблизительно 300–400 человек.
Однако я считал, что этого недостаточно, и поэтому силы московской организации, довольно значительные, я распределил таким образом: часть из них я эвакуировал в Казань, часть из них направил в Ярославль, а часть — в Рыбинск. Так как я полагал, что Рыбинск — центральный пункт, то я лично считал возможным быть именно в Рыбинске, где мы выступили первые, если не ошибаюсь, 5 июля. Но наша попытка, как известно, была неудачна, потому что мы сразу натолкнулись на ваш отряд, и после кратковременного боя мы были разбиты. Для меня, конечно, было ясно, что с поражением в Рыбинске падает весь план, и я послал офицера в Ярославль для того, чтобы предупредить Перхурова, что, по моему мнению, в этих условиях бессмысленно выступать в Ярославле. С другой стороны, Кострома, которая должна была тоже выступить, совершенно не выступила. Офицер не доехал, потому что в Ярославле с 6 числа Перхуров поднял восстание.
Ответственность за Ярославль я, конечно, беру на себя целиком. Я организовал это дело, я был вдохновителем этого дела, я был его душой. Но эта ответственность глубоко моральна. Есть другая ответственность, политическая. Я хочу, чтобы вы знали, что эту ответственность, политическую, я разделяю с другими людьми, и хочу я этого вот почему. Потому что не из вашей среды, а среды, вам противоположной, из среды эмигрантской, я часто и много раз слышал упреки по моему адресу и тяжкие обвинения в том, что я поднял это восстание без чьей-либо санкции, на свой риск и страх, и этим своим восстанием повредил общему белому делу, в частности эсеровскому. Я должен сказать, что это было не так, и что раньше, чем решиться на такое очень ответственное дело, я попросил этот национальный комитет собраться и доложил ему все то, что докладываю сейчас вам, не исключая и моих сношений с иностранцами. Я попросил национальный комитет высказать свое мнение, взять ответственность или не брать. Национальный комитет выдвинул из своих рядов так называемую военную комиссию, которую я допустил на заседание нашего штаба и члены которой присутствовали при всех моих распоряжениях и были совершенно в курсе всех планов. Эти лица доложили Национальному Центру о том, что они знали, и Национальный Центр взял на себя ответственность за Ярославль и сказал: да, при этих условиях начинайте восстание. Я отмечаю это еще по другим соображениям. Я уехал в Ярославль поднимать восстание не по личной своей воле, но с санкции Национального Центра; когда же дело кончилось неудачей, Национальный Центр заявил, что он этой санкции не давал, и таким образом та глубокая моральная и тяжкая ответственность, которая лежит на мне, была возложена на меня целиком и я явился политическим козлом отпущения, и вот тут я протестую. Да, я подготовил, я организовал, но политическая санкция была не моя, а коллегии лиц, которая в то время, быть может, претендовала на руководство судьбами России в будущем, и эта коллегия лиц после неудачи умыла руки и ответственность с себя сняла.
Что касается организаций, которые входили в Национальный Центр, туда входили разные лица. Все было построено на персональных началах. Отдельные меньшевики входили, и эсеры входили, были левые кадеты, входили правые кадеты. Разные были люди. И этот центр возник по моей инициативе. Я чувствовал необходимость в такой говорильне не для себя, не для организации, а для так называемого общественного мнения, и из нашей же организации некоторые люди, с.-д. отдельные, участвовали, так сказать, в учредительном созидании центра, а потом туда вошли, а некоторые были кооптированы.
Когда встретился с Перхуровым в Казани, он мне говорил, что надули союзники, что все время мы ждали десанта, что, собственно говоря, население нас не поддержало, за исключением некоторой части рабочих, руководимых местными меньшевиками.
О муромском восстании я знал то, что мне доложил Григорьев, убитый во время восстания против Колчака. Григорьев взял Муром, у него было очень мало сил, что-то человек 40 или 50, продержался там один день и ушел по направлению к Казани.
С Алексеевым на Дону я поддерживал связь, но должен сказать, что никаких указаний и сведений я не получал, а некоторые офицеры оставались там, а те, которые возвращались, докладывали мне, что там относятся к моей работе с большой ненавистью, что они считают меня врагом и в общем не радуются успехам организации.
После подавления восстания в Ярославле и Муроме я направился в Казань, потому что это был сборный пункт. Часть московской организации была эвакуирована в Казань, и вообще было условие, что в случае неудачи восстания все те, которые останутся живы, должны стягиваться в Казань. Я тоже направился в Казань, это было очень длинное, затруднительное путешествие. Я встретился с Когделевым и благополучно добрался в Казань. Был арестован раз вами, но меня не узнали. У меня был фальшивый документ, который я сам себе составил. Я поговорил с председателем вашего совета, и он даже не подумал меня задерживать. Он выдал мне уже настоящий документ (
В Казани в то время были эсеры, комитет членов учредительного собрания. Первое, что я сделал, когда приехал, я разыскал членов своей организации, я распустил свою организацию и заявил эсерам, что организация распущена, ибо я веду войну только с большевиками и никому не хочу препятствовать восстанавливать Россию, если они думают, что они могут это сделать. Эсеры, не знаю почему, отнеслись к этому очень подозрительно. Эсеры окружили меня шпионами, и я ходил по улицам Казани как при царе. За мною все время ходили филеры.
Я пробыл в Казани недолго, там делалось то, что при Керенском, были разговоры об обороне, были высокопарные речи, а в это время ваши орудия били по предместьям Казани. Не забывайте, что в то время я был глубоко убежденным и упорным вашим врагом и искренно верил, что действую в интересах русского трудового крестьянства. И мне было до такой степени противно то, что я увидал в Казани, что ушел добровольцем, взял винтовку, сел на лошадь и с маленьким отрядом прошел в ваш тыл, под Свияжском. Там я с вами дрался, было несколько боев, мы испортили вам железнодорожный путь, у нас с собою было два орудия, мы взорвали его снарядами, а потом благополучно явились в Казань.
Я думал, что борьба будет продолжаться. Меня уверили, что будут драться до последней возможности. Это было в 6 час. вечера, а в 8 часов совершенно неожиданно я узнал, что отдан приказ эвакуировать город, потому что несколько снарядов упало уже в самый город, в центр, около штаба. Мы эвакуировались. Ушел и я.
Когда я прибыл в Казань, то нашел значительное количество членов организации, в том числе и генерала Рычкова, который уже занимал должность начальника гарнизона, по назначению эсеров.
«…Из вагона стала выгружаться пехота, человек 500, если не больше, но вместо того, чтобы выстроиться в цепи и попробовать нас атаковать, люди собрались на одном из холмов. Мы все еще не стреляли. Мы не могли поверить своим глазам: начинался большевистский митинг. Мы видели ораторов, махавших руками, и до нас донеслось заглушенное одобрительное "ура". Очевидно, что оратор доказывал, что не следует идти в бой. И только когда митинг был уже в полном разгаре, мы открыли пулеметный огонь по холму. Через несколько минут весь холм был покрыт человеческими телами, а блиндированный паровоз задним ходом уходил обратно, откуда пришел. Уходя, он обстреливал нас. Ему отвечали наши орудия, пока не загорелся один из вагонов и поезд весь в пламени и в дыму не скрылся за поворотом. Тогда наш капитан скомандовал: "К седлам!" — и мы выехали на холм, где только что происходил митинг. У меня не было шинели. Я взял одну. Она была в крови».
Что касается народной армии, которая формировалась в Самаре и части которой я видел в Казани, то впечатление у меня, разумеется, было беглое. Но она на меня произвела впечатление неустойчивости. Я слышал, что постоянно дезертируют, я знал, что эсеры хотят принять какие-то меры.
Затем я пробрался в Уфу, потому что там должно было быть государственное совещание. Когда они образовали директорию и во главе ее стал Авксентьев, я пошел к Авксентьеву и сказал ему все то, что я говорю вам сейчас, и предложил ему, что я уеду за границу, пусть директория пошлет меня с какой-нибудь миссией туда, чтобы меня не было в Сибири и чтобы я им не мешал. Авксентьев чрезвычайно охотно на это согласился. Сибирское правительство, вообще сибиряки всячески меня отговаривали, и даже сибирское правительство предлагало мне войти в его состав. Но я отказался войти в состав сибирского правительства по тем именно соображениям, которые я здесь высказал. Я никому не хотел мешать. Если бы я принял это предложение, то было бы еще больше драки (между сибирским правительством и директорией). Авксентьев согласился и отправил меня за границу, в Париж, с особой миссией, военной. Я уехал до колчаковского переворота. Когда я приехал в Марсель, то директории уже не было, а был Колчак. Колчак мои полномочия подтвердил. Даже больше: он меня назначил своим представителем в Париже. В качестве такого представителя я и вошел в русскую заграничную делегацию.
За границу я приехал в конце 1918 года. Я ездил часто в Лондон, но жил постоянно в Париже. Обязанности были двоякого рода: одни — чисто дипломатического характера, которые делились на 2 пункта; 1-й пункт — это относительно Версальской конференции, на которой затрагивался целый ряд вопросов о России. Моей обязанностью было оберегать национальные интересы России в связи с этой конференцией. Вторая обязанность состояла в том, что я должен был поддерживать перед иностранцами ходатайства сначала только Колчака, а потом, когда Деникин признал власть Колчака, то и Деникина о материальной помощи Колчаку и Деникину. Кроме того, на меня возлагалась пропаганда. Я стоял одновременно во главе бюро печати Колчака. Оно называлось «Унион».
Продолжаются показания Б.В. Савинкова.
— Колчак назначил меня, — говорит он, — своим представителем в Париже, собственно, не только для Парижа, но и для всей Европы. Должен, однако, сказать, что тут произошли большие недоразумения. Что я, представляя Колчака, вошел в так называемую русскую заграничную делегацию. Ее состав общеизвестен: председатель — Львов, члены — Чайковский, Маклаков, Сазонов и я. Сразу получилось весьма странное смешение. С одной стороны, в Париже находился министр Колчака, министр иностранных дел Сазонов, а с другой — представитель Колчака — я. Не было даже возможности выяснить мои взаимоотношения с Сазоновым. С самого начала эта делегация была сконструирована в высшей степени нелепо. Аппарат был создан такой, что он ни при каких условиях хорошей работы давать не мог. Внутренние же противоречия в этой работе были огромные, потому что я и Чайковский, в особенности же, может быть, я, вели очень левую политику, а Сазонов оставался прежним царским министром и в беседах своих с иностранцами разговаривал так, как будто в соседней комнате сидит царь и он царя представляет.
Мои два сношения с иностранцами, — о первом я рассказал, — перед Ярославлем оставили во мне горький осадок, особенно второе. Как я ни добивался, чтобы мы, русские, были допущены к обсуждению Версальского договора, сколько этого ни добивались другие члены делегации, но из этого ровно ничего не произошло. Нас, русских, не пустили на порог, мы остались за дверью. Мы не знали, что они там решают, что думают, и нас ни на какие совещания, даже с правом совещательного голоса, не приглашали, несмотря на то что трудно даже вам передать, сколько раз мы околотили пороги.
В этой своей работе я имел случай познакомиться со всеми выдающимися европейскими правителями. Я у всех перебывал по вопросу о всевозможных ходатайствах о помощи.
Еще раз скажу, что не могу найти слов, чтобы передать ту горечь, которая осталась у меня. Выходило так, что они всячески подстрекали к борьбе, но в сущности вовсе не хотели толком помочь. И когда шла речь об интервенции, когда они сами говорили, что нужна интервенция, то в конечном счете они ничего не делали, и если выражалась их помощь в чем-либо, то она выражалась совершенно определенно в помощи Деникину, в помощи Колчаку, в особенности Деникину, может быть, и до некоторой степени в помощи Юденичу. Да, Деникину помогли очень много: ему дали огромную сумму денег. Но опять-таки была выпита чаша унижения до дна. Потому что едва ли не за каждую пару сапог, едва ли не за каждый пулемет приходилось кланяться, вымаливать.
Вот общая характеристика этой дипломатической, с позволения сказать, деятельности. Дипломатическая она была постольку, поскольку приходилось просить у иностранцев. Этим вот мы и занимались. В частности, занимался и я. Сазонов очень скоро утратил всякий престиж у иностранцев. И я, как представитель Колчака, естественно, должен был взять на себя многое из того, что должен был делать Сазонов. Я ездил много раз в Лондон, в частности к Ллойд Джорджу, Черчиллю, Биркенхеду — ко всем тем, которые стояли во главе английского правительства, с ходатайствами, с просьбами.
Скажу немножко про себя, чтобы вам была яснее моя позиция. Я околачиваю пороги, забывая про все унижения, молчу, кланяюсь и надеюсь, пусть заблуждаясь, что я служу своей родине, своему народу. Но вот приезжает генерал Драгомиров с юга и публично говорит: «Пусть Савинков к нам приедет, мы его расстреляем». Это потому, что я — революционер, демократ. Вот в каких условиях приходилось работать.
В обвинительном акте мне поставлено в вину, что я якобы заведомо неверно освещал положение в России иностранцам. Я утверждаю и настаиваю, что вы можете обвинять меня в том, что я неверно освещал, но что я сознательно неверно освещал, это — неправда. Вам трудно, граждане судьи, ясно представить себе, в какой малой мере нам, находившимся за границей, было известно то, что делается в России не только в 1919 году, но даже и сейчас. Приезжают беженцы и рассказывают ужасы. Я очень долгое время на основании официальной информации Колчака верил совершенно искренно, что Колчак подвигается вперед, и что крестьяне его приветствуют, что Колчак взял линию, во всяком случае, в интересах крестьян.
Вот вам еще лучший случай. Он покажется анекдотическим.
Маклаков поехал на Дон из Парижа, посмотреть, что там делается, узнать и сообщить. Он приехал в Новочеркасск, кажется, за две недели до полного разгрома Деникина, а вернувшись, доложил: «Гром победы, раздавайся, все обстоит благополучно, через месяц Деникин войдет в Москву». Я не хочу сказать, что Маклаков сознательно вводил нас в заблуждение. Я только хочу сказать, в какой мере было бесконечно трудно понимать то, что делается в России. Каменная стена, за каменной стеной — враги, мы воюем, там происходят невозможные, невероятные зверства. Мы воюем и больше ничего не знаем, и вот на основании этого будьте любезны освещать положение.
Что собой представляет делегация? Я вошел первый раз в этот посольский дом, увидел бесчисленное множество накрахмаленных, напомаженных чиновников. Мы говорили об остатках судов добровольного флота, мы говорили о консульской части, а там, в Вальпараисо, сидит какой-то русский консул. У меня тогда создалось впечатление, что вот учреждение, которое получает жалованье, и это учреждение тешит себя тем, что оно защищает национальные интересы России и оказывает помощь белому движению.
А пропаганда?.. Мы жевали и пережевывали, и опять жевали на все темы: демократия, демократия, демократия. А какой же Колчак был демократ? Ощущение, которое осталось у меня: ничего не изменилось, тот же старый режим.
Разрешите рассказать очень характерную сцену. Был такой момент, для вас небезынтересный, когда Юденич подходил к Петрограду. К Юденичу делегация официального отношения не имела. Все эти люди не были объединены. Все они ссорились между собой. Каждый генерал с завистью смотрел на успехи другого, каждый желал свое правительство, своих министров. Юденич подходил к Петрограду. В это время Финляндия предложила, что если Колчак признает финляндскую независимость (ибо Колчак в этом вопросе был совершенно непримирим), то финны могут двинуть свои войска на помощь Юденичу. Приехал для этого в Париж генерал Маннергейм. Он докладывал об этом плане, просил и настаивал на том, чтобы Колчак признал Финляндию в тех границах, которые включают в нее и Печенгу — маленький порт на севере. И вот что произошло при обсуждении этого вопроса, — это не анекдот. Сазонов заявил: «Мы обойдемся без них, потому что Деникин через две недели будет в Москве». Вот какая была уверенность, вот какое было понимание положения.
Для армий Колчака и Деникина удалось реально получить чрезвычайно много, но не в Париже, а в Лондоне. Вы знаете, как Деникин был снаряжен и как у Деникина это снаряжение было использовано. Но, я думаю, добрая половина того, что он получил (другой вопрос, что он с этим сделал), была получена благодаря тому, что мы, в частности и я, околачивали пороги Англии.
Когда я беседовал с Черчиллем, тогда военным министром Великобритании, у меня создалось впечатление, что все это уже было оговорено и договорено с деникинским правительством, а мое дело было второстепенное, т. е. надо было или еще получить, или ускорить получение: увеличить цифру штанов или сапог и т. д. Вот в какой области приходилось говорить мне.
Я разговаривал и с Ллойд Джорджем, Эвенсом и со всеми другими. Я был в таком положении, что знал всех английских, французских, итальянских, японских и других министров — всех тех, кто управлял в то время европейскими делами.
Вы спрашиваете: на каких условиях? Условий не было, но попытки ведения своей политики со стороны англичан были. Например, очень упорно, очень много говорили англичане со мной о том, что желательно образовать независимый Юго-Восточный союз из Северного Кавказа и Закавказья, говорили о том, что этот союз должен быть только началом, что потом с ним должны объединиться Азербайджан и Грузия. Я в этом чувствовал запах нефти. Моя дипломатическая работа заключалась в том, что я на всем этом вертелся, потому что от этого зависели мои штаны и сапоги. Они рассказывали мне турусы на колесах об образовании таких нефтяных государств.
Вы не даете себе отчета, в каком мы черном теле там были. Но какого мне труда стоило добиться персонального уважения ко мне, добиться того, чтобы я говорил, как равный с равными. Что я представлял в их глазах? — Колчака. Хорошо еще, когда еще была надежда на Колчака, а потом надежды было все меньше и меньше, и когда начался отход, то они, конечно, были господами.
Должен вам сказать, что это было несомненное вмешательство в дела, но по существу вмешательство, которое мне казалось более или менее разумным, т. е. мысли, которые я высказывал, элементарные, простые, что евреев громить нельзя, что крестьянство вешать нельзя. Вся эта работа, и в частности унижение и вмешательство в русские дела, была для меня настолько тяжелой, что я обратился к Колчаку с просьбой отозвать меня. Я ему послал очень резкую телеграмму.
Я ему написал, что здесь русское дело не защищается; по крайней мере, мы не можем его защитить, что надо сделать что-то другое. Я ему написал, что все эти моления, околачивания, прошения и т. д. унижают нас, я его просил отозвать меня и просил разрешения приехать в Сибирь. Но я получил ответ, что мне не разрешается приехать в Сибирь. Это было опять отголоском деникинских настроений.
Вмешивались ли иностранцы еще? Я вам говорил: в вопросы внутренней политики вмешивались, да и в вопросы национальной политики так называемых независимых восточных государств, как я сказал, немножко нефтяных. О военном деле со мной не говорили, потому что при Деникине и Колчаке был военный представитель, и Черчилль телеграфировал непосредственно.
Что касается вмешательства во внутренние дела, то вам, конечно, ясно, что уже почти накануне падения Деникина, именно благодаря англичанам, в частности Черчиллю, Деникин согласился на образование правительства на новых началах, и туда ездил Чайковский, который должен был это правительство возглавить. Конечно, эта политика Чайковского была возможна только потому, что англичане на этом настаивали под угрозой прекращения посылки штыков. Я знаю, что во время Врангеля помогали тоже много французы. Но в этот период, о котором вы меня спрашиваете, я французской помощи совсем не видал. Знаю только об английской помощи. Да, она проходила в значительной степени через меня, кроме помощи Деникину.
Поэтому на ваш вопрос я ответил, что в их интересах было, чтобы Россия была истощена возможно больше и чтобы могли сделать из России свою колонию. Никаких благородных целей я там не вижу.
Теперь что касается японцев, то с японцами я встречался в Париже. Видите, относительно японцев дело сложнее, чем относительно европейцев. Конечно, никаких добрых целей в отношении России я у них не подозревал. Японцы говорили со мной, главным образом, после падения Колчака. Японцы предлагали мне ехать на Дальний Восток, говорили мне, что они окажут мне всяческую помощь. Но я отказался от этого: я совершенно не доверял им и не верил в их помощь.
Были ли заключены другие займы, мне неизвестно. Может быть, иностранцы давали деньги, просто поддерживая Колчака.
Вот эти три пункта обсуждались во время нашей беседы. Ллойд Джордж, кончая беседу, сказал мне, что он стоит именно на этой точке зрения, что он будет отстаивать ее, но, как вам известно, в Каннах и Генуе он эту точку зрения не отстаивал. По каким соображениям, я не знаю. Перед моим отъездом из-за границы ко мне явилось одно лицо, которое говорило якобы от себя, но давало мне понять, что наш разговор станет известным миру. Это лицо спрашивало меня, почему я до сих пор не виделся с Эррио и не желал ли я видеться с ним. Из этой беседы я вынес совершенно ясное впечатление, что мое свидание с Эррио могло состояться в любой момент. Я отказался его видеть, потому что уехал сюда.
Почти одновременно с этим другое лицо, приехавшее из Англии, вело со мной совершенно идентичную беседу по поводу Макдональда. И из этого разговора я вынес ясное впечатление, что если бы я поехал в Лондон, то был бы немедленно принят Макдональдом по русскому вопросу.
Из всего этого вы видите, что Макдональд и Эррио, зная, конечно (потому что обо мне повсеместно установилась эта репутация), что я — непримиримый ваш враг, зная об этом и ведя с вами переговоры, по-видимому, желали беседовать и со мной, т. е. тут была та же двойственная политика, которую я неоднократно наблюдал в своих отношениях с иностранцами.
Теперь несколько слов о чехах. Я раньше говорил, что мои сношения с чехами ограничились только тем, что в 1918 году я получил через Клецандо от имени Массарика 200000 керенских руб. Но я слышал, и слышал не как сплетню, а как факт, что если чехи оказывают существенную поддержку эсерам, если чехи вообще тратят большие сравнительно деньги на русских, находящихся в Чехии, то это в значительной мере объясняется тем, что чешские войска, уходя из Сибири, увезли с собой очень много имущества и денег, — русского имущества и русских денег. Затем с помощью этих денег был учрежден в Праге Легио-банк. Этот Легио-банк, в сущности, русский банк, играет значительную роль в поддержке эсеров.
Однако я должен прибавить, что чехи помогают не только эсерам, но и всевозможным другим русским учреждениям.
Граждане судьи! Вам, конечно, и тогда было совершенно ясно, что Польша ведет войну против России, я же думал, что Польша ведет войну не против России, а против коммунистов. Не забудьте, что в тот период времени я совершенно отделял Россию от вас, русский народ — от вас. Я смотрел теми же глазами, которыми смотрели многие из русских революционеров на русско-японскую войну. Мне казалось, что поляки воюют не с русским народом, а с вами. Я сказал все это для того, чтобы объяснить, почему я принял предложение Пилсудского и беседовал с ним. Беседа носила политический характер.
Я уехал из Варшавы, вернулся в Париж. Пилсудский не высказался определенно, может ли он разрешить формирование русских частей. Он говорил об этом только как о желательном.
После этого весной снова приехал в Париж Вензегольский, снова пригласил меня в Варшаву, сообщив, что вопрос о формировании русских частей разрешен в положительном смысле. Я приехал в Варшаву и действительно очень скоро получил полное разрешение Пилсудского на формирование русских частей.
Тут я действовал уже самостоятельно, я уже был гораздо меньше связан с контрреволюционными элементами. Я не был связан ни с Колчаком, ни с Деникиным, ни также с делегацией. Я мог действовать более или менее самостоятельно, говорю: более или менее потому, что я, разумеется, сразу попал в тиски поляков.
Вот этот период, когда я действовал самостоятельно, оставил во мне еще более горький след, чем тот период, когда я был связан с другими.
Раньше у меня все-таки оставалось утешение, что моя деятельность приводит к отрицательным результатам благодаря этим правым элементам. Теперь же не было и этого утешения, мне суждено было сдать экзамен в Польше.
Я приступил к формированию частей. Части эти были в составе польских войск и в подчинении польского генерального штаба. В ваших тылах действовал отряд Булак-Балаховича; этот отряд был сформирован до моего отъезда и довольно долгое время никакого отношения ко мне не имел.
Я занимался формированием русских частей в местечке Столужица. Денежная зависимость от поляков была полнейшая. На юге был Врангель, его военные представители в отряде тайно препятствовали мне. В состав отряда входили разнородные, мало интересные мне элементы, в значительной мере бывшие в северо-западной армии Юденича. В таких условиях был сформирован отряд в 4000 человек, основная масса которого была такова, что я сочувствовать ей ни в коем случае не мог. Вскоре начались столкновения между мной и генералом Глазенапом, который стал во главе отряда. Столкновения эти вызваны были, главным образом, тем, что Врангель по мере того, как численность отряда увеличилась и в общей сложности к моменту похода достигла 25–27 тыс. чел., все настойчивее требовал, чтобы отряд был эвакуирован в Крым.
Поляки, конечно, противились этому, что объясняется в значительной мере тем, что они боялись не только вас, но и Врангеля. Получился таким образом чрезвычайно сложный узел. Кроме того, и самое формирование не соответствовало моим целям. Я думал сформировать крестьянскую армию, а на моих глазах вырастала золотопогонная, под начальством старорежимных генералов. Я удалил Глазенапа, но это было очень трудно.
Роль французов также была очень значительна. Как вам уже известно, я сформировал свои части, не подчиняясь Врангелю, но отряд Глазенапа подчинился телеграфно помимо меня Врангелю. И вот я получил телеграмму из Парижа, совершенно категорическую, звучащую для меня как приказание. И телеграмма гласила, что я должен подчиниться Врангелю. Смысл телеграммы был такой, что если я не подчинюсь, то французское правительство сумеет настоять на этом. И я подчинился.
Как я уже сообщал, я удалил генерала Глазенапа. Но на его место был назначен генерал Бобошко, такой же золотопогонник, как Глазенап. Я удалил ген. Бобошко, и на его место стал генерал Перемыкин, тоже золотопогонник, как оба первые. Не было никакого выбора: или золотопогонные генералы, или просто бандиты. Несколько слов о бандитах. Я вызвал тогда Пилсудского, и Пилсудский поставил мне такой вопрос: «Почему вы не имеете дела с Балаховичем?» Я ему сказал то, что я думал про Балаховича, т. е. что Балахович — бандит. Помню, он рассмеялся и сказал: «Да, бандит, но не только бандит, а человек, который сегодня русский, завтра поляк, послезавтра белорус, а еще через день — негр». Далее Пилсудский сказал: «Пусть Балахович — бандит, но так как нет выбора, то лучше, пожалуй, иметь дело с Балаховичем, чем с золотопогонными генералами».
Я познакомился с Балаховичем и вынужден был его назначить.
После заключения перемирия Пилсудский призвал меня и сказал: «Дайте в 24 часа ответ, будете ли вы воевать?» И тут произошло памятное для меня заседание, которое было каплей, переполнившей чашу. На этом заседании сидели генералы: Балахович — один, Балахович — другой, еще больший бандит, чем брат, Перемыкин, военный представитель Врангеля — Махров; не помню, кто еще там сидел, во всяком случае были все такие высокопоставленные лица. Я доложил им, что мне сказал Пилсудский, и сказал, что я сформировал части, задачу свою исполнил, а теперь им нужно решить, будут ли они драться или нет. Они единогласно постановили — драться.
Тут я должен вам сказать, что в это время поляки формировали сами без меня казачью бригаду некоего есаула Яковлева. К моменту выступления в поход эта казачья бригада была в полном снаряжении. Одновременно с этим поляки разрешили формирование украинских частей, численность которых в начале похода достигала 25–30 тыс.
В общей сложности получилась довольно большая армия для гражданской войны. Если бы она была единой, то представила бы собой некоторую силу. Но эти 50–60 тыс. человек имели несколько командований: украинцы — одно, есаул Яковлев — другое, Перемыкин — третье, Балахович — четвертое. По настоянию Перемыкина, т. е., в сущности, по настоянию Врангеля (как это ни странно, склонен думать, что за кулисами были иностранцы), я вынужден был заключить конвенцию с Петлюрой, согласно которой он допускал за свой левый фланг армию Перемыкина. Что же было дальше? Перемыкин стал на этот участок, слева от него расположился казачий есаул Яковлев, но раньше, чем пойти в бой, они передрались между собой. Вот с чего начался этот блестящий поход.
Я помню, мы шли вначале очень удачно. Ваши части сдавались. Все время бои, бои, бои, и для нас удачные.
Шел мелкий снег. Было холодно. В поле было выстроено человек 400–500 красноармейцев. Они стояли и дрожали от холода. Перед ними — верхом один из балаховских офицеров. Он отдал приказание «подать тачанку», т. е. расстрелять этих людей. Я не поверил своим глазам, подъехал к начальнику отряда и сказал, что не понимаю даже, что здесь происходит. Он остановил это приказание. И помню другой случай: пять красноармейцев, одиночками сдающихся, идут мимо нас. Вижу — бежит красноармеец без шапки. И вдруг я слышу: «Эй, ты, без шапки, пойди сюда», и дальше: «Ты — без шапки, ты — коммунист». Он ответил: «Нет, я мобилизованный». — «Врешь», — и опять слышу: «Две винтовки сюда». Я спас его.
Поход окончился плачевно. Лично я ушел от вас с большим трудом. Из 26000 солдат в Польшу вернулись 22–23 тысячи.
Еще одна небольшая подробность: мы взяли в плен вашу кавалерийскую часть. Этой части Балахович не тронул. Он предложил ей вместе с командованием пойти с нами. Они согласились. Был бой, и солдаты очень доблестно дрались. Но потом случилось, что их командир, красный командир, заболел тифом. На его место был назначен Балаховичем другой офицер, офицер Николаевского кавалерийского училища — «милостивый государь». И вот этот «милостивый государь», придя в этот красный полк, начал распоряжаться по-золотопогонному, — в два дня этот полк перешел к вам.
Вот этот случай заставил меня сильно задуматься над многим.
Итак, границу перешли 20000 солдат. И произошло то, что я втайне предвидел: поляки нас обманули. Поляки обещали нам, что они не интернируют, а конфирмируют наших солдат, а это — разница большая. Но, конечно, когда дошло до дела, наши солдаты были просто интернированы в лагеря, и вот я оказался ответственным за 20000 человек. Они лежали на моей совести. Приходилось бороться за улучшение их положения. А как трудно было бороться! Был среди балаховцев интендант Елин. Он обворовывал солдат. Я решил отдать его под суд. Когда он приехал в Мозырь, я потребовал у него денежный отчет. Он понял, что если не представит денежного отчета, то здесь же, в Мозыре, я его буду судить. Он пошел к Балаховичу. Балахович дал ему подводу, и он больше не вернулся. Я нашел его в Варшаве. И после этого заявил Пилсудскому, что немедленно покину Варшаву, если Елин не будет арестован. Елина посадили в цитадель, но оправдали.
А вот другой случай. Я хочу внести порядок в суд, назначаю новых военных судей, даю точные инструкции. И вот назначенный мною военным судьей полковник Добжинский, долг которого — бороться с преступлениями, занимается кражами. Я его хотел судить, но польский разъезд освободил его.
Я рассказываю об этом случае для того, чтобы вы ясно поняли, в каких тисках я находился в Польше. Я зависел не только от полковника Сикорского, но и от маленького польского поручика, начальника разъезда.
Зачем поляки разрешили нам идти в бой, какую цель они преследовали? Почему они все время оказывали на нас давление, тайное, неофициальное?.. Или, или, давление двоякое, — польское с одной стороны и французское — с другой. Какую цель они преследовали? Да ту же, какую преследуют все иностранцы: пусть русские дерутся между собой. Чем больше гражданской войны, тем для нас, иностранцев, лучше: Россия будет слабее, России труднее будет стать на ноги.
Так вот, мы вернулись в Польшу. Нас заперли в концентрационный лагерь. Нищета и, конечно, унижения во всем, во всем. Какой-нибудь польский майор, начальник лагеря, который держит в своих руках не только этих простых людей, которые там сидят, но и меня, потому что у него всегда угроза, потому что он играет на том, что я отвечаю за них.
Был у меня с ним случай в Мозыре: приехали белорусские министры — черт их знает, какие министры! — на подводах. Приехали и заявили, что они министры, что они представляют белорусский народ. Денег, конечно, попросили немедленно. Ну, хорошо, какое мне дело до них? Однако оказалось, что было дело, и вот какое. Балахович на следующий день говорит мне: «Знаете, белорусский народ предлагает мне стать начальником белорусского государства». Это в Мозыре. Белорусский народ — это «милостивые государи», которые денег просили, да еще пьяными вдрызг напились. Министры! Должен сказать, что я предвидел, что Балахович может выкинуть такую штуку. И помню, что, уходя в поход, сказал это Пилсудскому. Пилсудский ответил: «Скажите ему, что тогда я его выкину». И вот, когда Балахович сказал мне, что белорусский народ в лице этих министров выбирает его, я ответил: «Хорошо, но завтра вас выгонит Пилсудский». Он успокоился.
Как видите, для меня поход был бессмысленный, для других — не бессмысленный. И вот потому, что поход для меня был бессмысленный, с личной моей точки зрения, я вышел из положения тем, что разделил участь солдат, т. е. пошел вместе с ними.
Этот балаховский поход, мое личное в нем участие были последним для меня внутренним духовным аргументом против белого движения. Очень медленно, из множества впечатлений у меня слагалось глубоко отрицательное отношение к белому движению. Началось с Дона, кончилось Мозырем. После октябрьского переворота я думал так: «Вот захватчики власти, народ не с ними. Там развал, там бандитизм, там убийства, беспорядки, а вот здесь, с этой стороны, на стороне белых, будет порядок, дисциплина, идейность, не будет убийств». И это оказалось все глубоко неверным. Все это оказалось противоположным действительности. Я все больше и больше с ужасом приходил к убеждению, что они думают не о родине, не о народе, а о своих классовых интересах, интересах имущих классов. Более того, глубочайшая причина этого разочарования в том, что я понял, что никакое белое движение без иностранцев невозможно.
К этому моменту у меня совершился окончательный перелом. Много времени я потратил, много сил ушло на это, но зато он был окончательный, — говорю вам не из книги, а из жизни. Я все прошел, все увидел в этом белом движении, сам принял в нем непосредственное участие и возненавидел. Каждый день приносил уверенность — в чем? страшно сказать! — в своей ошибке, в своем заблуждении и, конечно, в своей вине перед народом.
И здесь я сказал себе: тут я разбит, совершенно, до конца побежден, но из этого еще не следует, что народ с ними, а ведь, окончательный судья всех наших дел — русский народ и никто иной, и ему только я подчинюсь. Я сказал себе, что это дело гиблое, несчастное, ужасное, а вот есть зеленое движение, крестьянское движение. Если этому движению придать некоторую организованность, то, может быть, результат будет другой. И я попытался пройти по линии зеленого движения. В этих целях было созвано информационное бюро. Я стоял во главе его, и я за него отвечаю. Поэтому то, что я сейчас буду говорить, не поймите так, что я хочу сложить с себя ответственность. В этом информационном бюро, как и во многих других делах, я многих деталей не знал, многие из них я узнал здесь впервые на допросе. Цель моя была такова, чтобы попытаться придать более или менее организованную форму зеленому движению, попытаться вызвать большое, массовое крестьянское восстание, посылать людей в Россию именно с этими задачами. Я не мог себе представить, что из этого произойдет. Как мог я допустить, что эти люди в значительной мере просто сделаются полубандитами, а иногда и бандитами? Я этого предвидеть не мог. Многое делалось не так, как я хотел, а как раз наоборот.
Возьмите, например, вопрос о так называемом шпионаже. Скажут, что я — польский шпион, но шпионом я никогда не был, а было вот что: были опять те же невероятные тиски. Вот зеленое движение. Я остаюсь в Варшаве; должен сказать, что я был вынужден остаться в Варшаве, потому что 20000 человек сидят за проволокой, и я один-единственный, который может и должен заботиться о них. Что же произошло? А произошло то, что генеральный штаб схватил меня за горло: если вы хотите работать, то вы должны работать совместно с нами. Я пытался вырваться из этих тисков, но ничего сделать не мог. Проходит некоторое время, и я отдаю себе отчет в том, что те, которые отправляются в Россию для зеленого движения, входят, помимо этого, в соглашение с поляками, и эти люди доходят до границы и возвращаются, или переходят границу и начинают грабить, шпионить, и только ничтожный процент не делал ни того, ни другого. Да, формально отвечаю я, но я не мог физически войти в это дело во всех деталях, и я не мог, конечно, остановить его.
Да, мы предполагали широкое крестьянское восстание на западе, даже план разработали, съезд у нас был. Ах, этот съезд! Опять иностранцы, опять давление. Программу выработали, мало было иллюзий, но были. И я думал, что программа эта все-таки, до известной степени, отражает настроение крестьян и их желания. Ведь я был за каменной стеной, я не знал, что делается в России, не видел России, не чувствовал ее. Никакого восстания не вышло, какие-то бандиты пограбили, какие-то шпионы пошпионили, и только несколько человек попытались искренно и честно что-то сделать. Вот история с информационным бюро.
За эту базу я отвечаю. Я хочу только установить, что за базу, за комитет, за армию я отвечаю, а если вы хотите сказать, что я поощрял, или сам этим занимался, или был за это, или я сам лично способствовал этому, то — нет. Ужас был.
Представители иностранных государств просто сидели и записывали. Это не делалось так, что иностранцы вмешивались формально в наши дела. Они сидели, записывали, потом докладывали своему правительству и в беседах со мной, конечно, всячески поощряли. Прямого давления не было, но было неуловимое давление, что вот-де надо бороться с красными.
В конце концов, в моей борьбе с вами я был смертельно ранен душевно этим последним балаховским походом. Я помню, как я зашел в белорусскую деревню, где-то во мху, в лесу. Ко мне подошли крестьяне. Я в первый раз за столько лет был на родной земле. Я, помню, задал такой вопрос: «Врангеля вы знаете?» Имейте в виду, что я-то во Врангеля верил, во Врангеля вся эмиграция верила, иностранцы верили. Я помню, стоял там седой старик, посмотрел и говорит: «Как же, Врангеля знаю». — «Что же вы думаете о нем?» Он махнул рукой: «Пан». — И тогда для меня совершенно и безусловно стало ясно, что Врангеля нет. Тогда я задал ему другой вопрос: «А Керенского помните?» Он тоже махнул рукой и сказал: «Пустозвон». И не то меня ранило, что я бился головой об стенку, что я шел походом, что я посылал русскую пулю и надо мной свистели тоже русские пули, — меня глубочайше, до конца ранили вот эти беседы с крестьянами. И я уже в судорогах, собственно говоря, пошел в это зеленое движение, которое выродилось в бог знает что, а после зеленого движения — в подпольную работу, которая тоже никаких результатов не дала.
Выступил Конради, но Конради — монархист. Среди этих монархистов, может быть, и найдутся какие-нибудь фанатики, я не знаю, а у нас этого вдохновения борьбы против вас уже не могло быть. Вот что я делал весь 1922 год. Очень слабо, очень мало, уже с большими душевными колебаниями, уже почти с отсутствием веры в то, что можно и нужно против вас бороться. В 1923 г. это настроение усилилось. Вероятно, вы читали книжку, которую я тогда написал, книжку, которая проникнута глубоким разочарованием в борьбе с вами, и в 1923 г. я был на волос от того, чтобы написать заявление о том, что я всякую борьбу с вами прекращаю. У меня все выжглось, вы меня уже победили не тем, что взяли вот и арестовали теперь, а победили другим.
Я стал задумываться: на чьей же стороне в самом деле правда, и на чьей же стороне в самом деле народ? Я совершенно отошел от иностранцев и от русских, я был совершенно одинок, не входил ни в какие эмигрантские комиссии, комитеты, учреждения, относился глубоко пренебрежительно к верхам и с глубоким сожалением к низам. Я не вмешивался в их жизнь, я думал свою думу. Думал о том, что говорю вам сейчас: «Сколько же крови и слез! И из-за чего? И для чего? И почему? И где моя вина? И в чем моя вина?». Осудите меня как хотите, ведь большего суда, чем я сам над собой сделал, вы мне не дадите.
Макдональда не знаю и не видел, так что точно не могу сказать. Знаю, что французские социалисты умеренные, Ренодель, скажем, с оговорками признавали борьбу с вами, ну, как ППС, т. е. ни в тех, ни в сих, ППС держались этой политики: не то вредили, не то помогали, иногда помогут, иногда повредят. Знаю, что у них шли некоторые переговоры с эсерами, чтобы предоставить эсерам возможность работать на польской территории. Эсеры как-то говорили, что мы работаем на польской территории.
Тогда у меня родилась мысль, которая стала меня все больше и больше тревожить, мысль о том, что вот я здесь сижу в эмиграции, могу жить спокойно, тихой жизнью, как будто никогда не бился с вами; я не могу просто выйти в отставку, как поступают чиновники, кончившие свой труд. Я себе сказал: нет; как бы я ни заблуждался, как бы ни был тяжек мой путь, я уже вам сказал и еще раз говорю, я был всю жизнь из тех, которые сами идут вперед и делают то, что они зовут других делать. За чужой спиной я никогда не прятался, ответственность брал на себя целиком. И я стал думать о том, что я должен во что бы то ни стало поехать сюда, в Россию, посмотреть своими глазами и услышать своими ушами. Я хотел вообще увидеть, что делается в России и что делают коммунисты. А может быть, все то, что я читаю в заграничных газетах, есть ложь? Я к этой мысли пришел (ваших газет там нет), потому что если вся борьба была ни к чему, так это не случайное явление, здесь есть какие-то глубокие, сложнейшие причины, и не может быть, чтобы люди, против которых бороться нельзя, против которых никто не может бороться, чтобы эти люди ничего не сделали для русского народа. И не может быть, чтобы Россия представляла собой красное яблоко, внутри белое с красной коркой. Не может этого быть.
Здесь много вопросов встало передо мною, тяжких вопросов, — вопрос о всей моей жизни, о всей моей войне с вами. И я себе сказал: да, я поеду в Россию, пусть будет что будет, пусть расстреляют, но я поеду в Россию, я увижу своими глазами, я сам решу, сам узнаю, что мне надо сделать для того, чтобы служить моему народу, ибо — что говорить — вы знаете сами, что никаких классовых интересов я не защищал.
Долго длился период колебания, мучительного колебания, перепутья. Знаю, твердо знаю, что все то, что я делал, не в пользу вышло, а во вред. Что же мне делать, куда мне идти? Вот именно спокойной жизнью жить… Нет, я должен служить своему народу. Как всю жизнь служил, так и умру, а как служить — не знаю. И я решил поехать. Когда я приехал сюда, то для меня стало отчетливо ясно, что, конечно, народ с вами.
Вот как я ехал, вот что я делал в 1922, 1923, 1924 годах. Ничего я от вас не скрываю, и ни к чему это мне. Каждый пункт обвинительного акта таков, что достаточно одного обвинительного пункта. Мне прятаться и смягчать вину нечего.
Теперь хочу сделать дополнение. Об иностранцах я говорил очень много, говорил в разное время по-разному, и я теперь хотел бы резюмировать то, что я думаю об иностранцах. Видите ли, сейчас и довольно давно уже, — конечно, не в 1917 и 1918 годах, когда я был наивным, — я думаю, что все иностранцы, каковы бы они ни были в этом отношении, равны, — что Пуанкаре и Мильеран равны Эррио, что Черчилль и Ллойд Джордж равны Макдональду, а Муссолини — Пилсудскому. Они во все время нашей революции всеми силами и средствами содействовали и содействуют борьбе с вами, морально или материально, но — содействуют. А если они содействуют борьбе с вами, то они содействуют не только потому, что вот придут коммунисты и возьмут у них из кармана. Конечно, они боятся и этого, но это не главное, а главное — это их мысль о России, что вот была великая, огромная страна, а теперь она разорена, ослаблена; так вот с их точки зрения, как я уже говорил вам, они это ослабление очень приветствуют, и этим объясняется в огромной степени их политика по отношению всех тех, которые борются с вами.
Я это здесь утверждаю, и я очень буду счастлив, если когда-нибудь вам удастся предъявить им счет. Пускай за все платят.
Объявляется перерыв до вечера.
Вечернее заседание 28 августа.
— Граждане судьи, я знаю ваш приговор заранее. Я жизнью не дорожу и смерти не боюсь. Вы видели, что на следствии я не старался ни в какой степени уменьшить свою ответственность или возложить ее на кого бы то ни было другого. Нет. Я глубоко сознавал и глубоко сознаю огромную меру моей невольной вины перед русским народом, перед крестьянами и рабочими. Я сказал: «невольной вины», потому что вольной вины за мной нет. Не было дня, не было часа, не было минуты, не было таких обстоятельств, при которых я искал бы личной выгоды, добивался личных целей, защищал бы интересы имущих классов. Нет, такого дня и такой минуты в жизни моей не было. Всегда и при всех обстоятельствах руководился я одним, пусть заблуждался, но руководился одним: моей тоже огромной любовью к родному народу.
Да, я сказал: я знаю ваш приговор и смерти не боюсь, и именно потому, что я знаю ваш приговор и смерти не боюсь, я имею свободу говорить, я имею право и обязанность открыто и твердо, ясно и до конца сказать все, что я думаю, и так, чтобы слышали все, кто имеет уши слышать. Как произошло, что я, Борис Савинков, друг и товарищ Ивана Каляева и Егора Созонова, сподвижник их, человек, который участвовал во множестве и множестве покушений при царе, в убийстве вел. князя Сергея и в убийстве Плеве, — как случилось так, что я сижу здесь на скамье подсудимых, и вы, представители русского народа, именем его, именем рабочих и крестьян, судите меня, — за что? За мою вину перед крестьянами и рабочими.
Я помню летнее утро. Петроград. Измайловский проспект. Пыльные камни. На мостовой распростертый Созонов, раненый, со струйкой крови. И я стоял над ним. Рядом — разбитая карета Плеве, и пристав, с дрожащею челюстью, подходит ко мне, а у меня в руках револьвер. И помню я Москву и Кремль. Была зима, шел снег. Я целую в губы Каляева, а через две минуты раздается взрыв, и вел. князь Сергей убит. Я помню опять: Москва, весеннее солнце, площадь, и снова взрыв — ранен Дубасов. И помню я далекий Глазго. Русский корабль «Рюрик», матрос Авдеев, — он, наверное, с вами сейчас, — и я с ним обдумываю, где он спрячет меня в трюме, и будет царский смотр на «Рюрике», и будет взрыв. Взрыва не было, потому что был Азеф. Помню я Севастопольскую крепость, и железную решетку, как сейчас. И опять у моих дверей часовой, и смертная казнь, как сегодня, — все это помню. Как я был счастлив, когда я сидел тогда в тюрьме! Какою гордостью билось мое сердце! Я знал, что весь русский народ, все рабочие и крестьяне со мною и что по всей России нет ни одного человека, который бы не вспомнил меня, когда я умру. И я радостно и гордо стоял перед своими судьями. Они не повесили меня. Я убежал из тюрьмы. Теперь я так не сижу. Теперь мною владеет огромное и темное чувство. Я спрашиваю себя: поймут ли мою жизнь русские рабочие, поймут ли мою жизнь русские крестьяне, поймут ли они, что вина моя только невольная, что заблудился я? С этим чувством тяжело умирать. Как случилось, граждане судьи, что я пошел против вас, красных, против рабоче-крестьянской власти? Как могло это случиться?
Вот послушайте мою жизнь, может быть, многое тогда станет вам более понятным. Из какой я семьи? Из революционной. Отец — чиновник, которого выгнали при царе за революционные убеждения. Таких чиновников было мало. Старший брат погиб в Сибири, в ссылке, при царе. А я с 18 лет уже сидел в тюрьме и юным, совсем юным ушел на первый призыв в террор. Всю свою молодость провел в боевой организации. Что это значит? Это значит, что я жил под стеклянным колпаком. Это значит, что я никого не видал, кроме своих, строжайшая конспирация, абсолютные законы. Я не знал массы, я не знал народа, я не знал крестьян, рабочих. Я любил их. Я готов был жизнь свою отдать и отдавал. Но интересы их, истинные их желания, естественно, мог ли я знать?
Я жил под стеклянным колпаком без имени, без семьи, без дома, каждую минуту под угрозою. Так я жил долго, до 1911 года. А с 1911 года — эмиграция. Но что такое эмиграция? Ведь эмиграция — тот же самый стеклянный колпак. Как я видел и что я видел? Россию я видел? Русский народ видел? Нет, я чужих людей видел, чужой народ, чуждый мне. И сохранялась, и росла и, если можно, еще больше крепла моя любовь к родному народу. Война застала меня в эмиграции. С первым же пароходом, как только пришли первые вести о революции, я приехал в Россию, ничего о ней не зная. Боевая организация и эмигрантская жизнь — вот весь мой опыт.
И когда случился ваш переворот, я пошел против вас. Вот роковая ошибка, вот роковое заблуждение! Один ли я был в этом положении? И почему случилась эта ошибка? Скажу вам, был случай, может быть, заурядный случай, но этот случай сразу оттолкнул меня от вас. Да, я поборол потом в себе его, я никогда не мстил за него, никогда в моей борьбе с вами он не играл роли, но вы поймете меня, когда я скажу, что он оттолкнул меня от вас, что он сразу вырыл пропасть. Случай этот был такой. У меня была сестра, старшая сестра; она замужем была за офицером. Это был тот единственный офицер петроградского гарнизона, который 9 января 1905 г, отказался стрелять в рабочих. Помните, когда рабочие шли к Зимнему дворцу? Так вот это был единственный офицер, который отказался исполнить приказ. Это был муж моей сестры. Вы его расстреляли в первый же день, потом вы расстреляли и ее… Я говорю: никогда во время борьбы моей с вами я не помнил об этом и никогда не руководился местью за то личное и тяжкое, что пережил я тогда, но в первые дни это вырыло пропасть. Психологически было трудно подойти, переступить через эти трупы. И я пошел против вас.
Вот четыре причины, четыре главные причины. О, конечно, не ваша коммунистическая программа меня смущала. Никогда я не защищал имущих, никогда я ничего сам не имел. Нет, меня смущало другое, меня восстанавливало против вас другое. Врагом вашим я стал за другое. Вот первое — учредительное собрание. Теперь наивно о нем говорить, но то был 1917 г., ведь я всю свою жизнь до 1917 года отдал — на что? На мечту об учредительном собрании. Ведь этим я жил, ведь в этом был смысл моей жизни! Да ничтожество этого учредительного собрания выявилось очень быстро, и очень быстро я понял, что вы были правы, и этот первый пункт отпал. Но был второй, второй пункт — это брест-литовский мир. Я вам сказал, как я приехал в Россию. Я жил во Франции во время войны, я весь был проникнут не русской, а французской психологией войны. Для меня прекращение войны было невозможно, непереносимой была самая мысль об этом. Да, я скоро понял, не сегодня, но теперь, когда я сижу здесь, что и тут вы были правы и что всякое мудрое правительство должно было заключить мир, но тогда, когда я шел против вас, я этого не понимал. Был еще третий пункт, огромный для меня. Я делил здесь всеобщее заблуждение, заблуждение такое: большевики возьмут власть на короткое время, а после них придут монархисты. Большевики расчистят дорогу монархистам, и снова будет то же, против чего я боролся всю жизнь, снова будет то ненавистное, что упало в феврале. Этот третий пункт очень скоро тоже отпал, не в день, не в два, не в месяц, но — отпал. Конечно, ваша огромная заслуга в том, что вы совершенно уничтожили монархизм и совершенно не допустили возврата к старому. Но я-то это понял потом, а когда пошел против вас, этого не сознавал. Остается четвертый пункт, самый главный, самый основной. Вот над этим четвертым пунктом я все время и бился, вот этот четвертый пункт мне не давал покоя, вот этот четвертый пункт красной нитью прошел через всю мою борьбу с вами. Этот четвертый пункт был такой: красные — захватчики власти, народ — крестьяне и рабочие — их не хотят. И поскольку я думал, что народ — крестьяне и рабочие — против вас, постольку моя обязанность была бороться с вами.
Теперь, граждане судьи, я вам расскажу, как отпал и этот четвертый пункт. Я вам давал свои показания, я не скрывал от вас ничего. Ну, что же? Сначала: Дон, генералы, тайное «боже, царя храни», сплетни, интриги, помещики, буржуа, — вот начало белого движения, то начало, о котором я говорил, тот штык, которым офицер замахнулся на генерала Алексеева. Вот сначала Дон и первое глубокое и острое разочарование, не осознанное еще, а затем дальше Ярославль, бесплодная и кровавая попытка, и французы. Дальше Казань, казанская керенщина, малодушие и растерянность и пустозвонные слова… Дальше Колчак, все то, что делалось у него, и умолчание об этом. Я в Париже представляю его. И опять чиновничество, и опять зависть и сплетни, сплетни и молчание и равнодушие к народу. Потом — Варшава, поход Перемыкина и Балаховича, все то, что я рассказал, все то, что не давало мне покою в мои бессонные ночи. И изо дня в день накапливалась эта горькая острота сознания, что да, здесь я ошибся. А над всем этим иностранцы, иностранцы и иностранцы и опять иностранцы; над всем этим сознание того, что я, русский, любящий свою родину, — в руках иностранцев, людей, которые ненавидят ее.
Вот медленно, шаг за шагом, приходил я к мысли, той страшной, ужасной для меня мысли: а что, если я ошибся в этом четвертом пункте? А что, если действительно народ — рабочий и крестьянин — с ними?.. Ведь не может же быть, чтобы все попытки кончались неудачей только потому, что у нас программа несовершенна, или тактическую ошибку сделали, или тот не исполнил приказания, а этот перепутал. Не может же быть, чтобы поэтому… Ведь и у красных, в особенности вначале, был развал; однако они нас побеждали, а не мы их. Должна же быть более глубокая, более решающая причина… Где же она? в чем же она? Я вам говорю: я искал ее, я бился над нею, я подходил к ней и… я не смел найти ее. Я сказал на следствии: я был смертельно ранен душевно в этом походе балаховском с винтовкой за плечами, был смертельно ранен душевно настолько, что дальше и зеленое движение, — то зеленое движение, которое выродилось в полубандитизм, в полу-шпионаж, — и дальнейшая работа, слабые попытки подпольной работы, — это уже были судороги, это уже была инерция. Это вообще была невозможность для меня, для человека, который родился революционером, который не остановится на полдороге, который не может, как чиновник, выйти в отставку, который должен дойти до конца, который только тогда скажет, что «да, я ошибся», когда он будет по совести и глубочайше в этом убежден, но не раньше. И весь этот тяжкий и кровавый опыт приводил меня неизбежно к тому, что я должен был поставить себе этот вопрос, — рано или поздно, этот вопрос должен был стать передо мною, — а что, если рабочие и крестьяне с ними? Что же тогда, кто же я тогда, когда я иду действительно против своего народа. Эта мысль была для меня непереносна. Я сказал на следствии, что к лету 1923 г. для меня в сущности все стало ясно. Я уже почти отошел от всякой работы, я уже сидел в углу и только думал и думал над своей жизнью, думал над моей борьбой с вами, и для меня было ясно, что надо сесть за стол и написать, что по таким-то и таким-то причинам я прекращаю всякую борьбу против красных. А написать это — это значит очень много, ибо, как я уже говорил, мир раскололся на две части: вы несете новую жизнь, и против вас стоит старый. Нельзя, немыслимо пассивно смотреть на то, что происходит. Можно быть или за вас, или против вас, но — не посередине. Отказаться от борьбы с вами, написать то заявление, о котором я говорил, свободно в 1923 году в Париже — это значило на следующий день прийти к вам и сказать: повинную голову меч не сечет. Я говорю о тех моих мыслях, которые были не здесь, когда я под стражей и когда я жду приговора. Если бы они родились здесь, когда я под стражей и жду приговора, им не было бы цены. Цена их в том, что я пришел к ним свободно, долгим, мучительным, не из книг, а из жизни путем…
И я начал тяготиться одной мыслью, — о ней я уже говорил, — я сказал себе: чего бы это ни стоило, чем бы я ни рисковал, я должен приехать в Россию. Я не мог оставаться там и спокойно сидеть в Париже. Я мог бы участвовать в разных заседаниях и комитетах, я мог бы на словах решать вопрос о русской жизни, о русской революции. Этого я делать не хотел и сказал себе: будь что будет, но поеду сюда, к себе на родину, я увижу мой родной народ, я увижу своими глазами, я услышу своими ушами, что делается. И я тогда решу… Я не знал, что я решу, но я не мог решать в Париже. И вот сейчас я вам говорю, и я имею право и обязанность это сказать. Как я вам уже говорил, я пришел к этому не сейчас и не вчера, а больше года тому назад. Вы же меня судите как хотите и делайте со мною что хотите. Но я вам говорю: после тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, — борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, — я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой. И каждому русскому, каждому человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, — я говорю ему: если ты русский, если ты любишь родину, если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок.
Вот то, что я вам говорю. И я имею право это сказать, ибо рассказал вам, каким путем я к этому пришел. Что я могу еще прибавить? Мне нечего прибавить к тому, что я сказал. Я могу сказать еще только одно. Вы будете выносить ваш приговор. Я не ищу никакого снисхождения, но я прошу вас помнить, — и пусть революционная совесть ваша напомнит вам об этом, — что перед вами стоит честный человек, который никогда лично для себя ничего не искал и ничего не хотел, который не раз и не два и не десять раз лез головой в петлю за русский рабочий народ и отдал свою молодость на это. Пусть ваша революционная совесть напомнит вам, что для того, чтобы я здесь, Борис Савинков, сказал вам то, что я говорю, что я признаю безоговорочно Советскую власть, для этого нужно было мне, Борису Савинкову, пережить неизмеримо больше того, на что вы можете меня осудить.
После краткого перерыва на вопрос председателя, не желает ли Савинков чем-нибудь дополнить свои объяснения, Савинков ответил:
— Нет, я ничего не имею больше сказать, ничего не имею больше прибавить. Я уже сказал, что я знаю ваш приговор и не думаю о нем. Я думаю о другом. Я боюсь только одного, — потому что, как я сказал, с этим тяжко жить, с этим еще тяжелее умирать, — я боюсь только того, что найдутся в России крестьяне или рабочие, которые не поймут меня, которые не поймут моей жизни и которые подумают, что я был врагом народа. Вот это — неправда. Я заблуждался. Я сделал роковую ошибку вначале. Почему? Я уже объяснил. Я в дальнейшем боролся против вас, исходя из этой ошибки. Что делать, судьба дала мне неукротимую энергию и сердце революционера. Вот я и шел до тех пор, пока не убедился в своей ошибке. Это было не сейчас, не здесь, а больше года назад в Париже. Вот я только об этом и думаю, только этого и боюсь, ибо не был я врагом народа. И вся моя мечта, вся моя жизнь была в том, чтобы до последнего моего вздоха послужить ему.
Именем Союза Советских Социалистических Республик Верховный Суд СССР по Военной Коллегии в составе председательствующего Ульриха В.В., членов Камерона П.А. и Кушнирюка Г.Г., при секретаре Маршаке, в открытом судебном заседании 27, 28 и 29 августа 1924 года, в г. Москве, заслушав и рассмотрев дело по обвинению Савинкова Бориса Викторовича, 45 лет, сына чиновника, с незаконченным высшим образованием, при Советской власти не судившегося, бывшего члена боевой организации партии эсеров, а впоследствии руководителя и организатора контрреволюционных, шпионских и бандитских организаций, — в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58 ч. I, 59, 64, 66 ч. I, 70 и 76 ч, I Уголовного Кодекса РСФСР, — нашел судебным следствием установленным, что Борис Савинков:
1. С момента февральского переворота до Октябрьской революции, принадлежа к партии с.-р. и разделяя программу монархиста генерала Корнилова, будучи комиссаром при командующем Юго-Западным фронтом, военным министром в кабинете Керенского, членом совета союза казачьих войск, активно и упорно противодействовал переходу земли, фабрик и всей полноты власти в руки рабочих и крестьян, призывая подавлять их борьбу самыми жестокими мерами и приказывая расстреливать солдат, не желавших вести войну за интересы империалистической буржуазии.
2. После перехода власти в руки трудящихся пытался в Петрограде поднять казачьи полки для свержения рабоче-крестьянской власти и, после неудач, бежал в ставку Керенского, где, совместно с генералом Красновым, активно боролся против восставших рабочих и революционных матросов, тем самым защищая интересы помещичье-капиталистической контрреволюции.
3. В конце 1917 и в начале 1918 гг. принял активное участие в донской контрреволюции, став членом Донского гражданского совета, совместно с генералами-монархистами, Алексеевым, Калединым и Корниловым, которых убеждал в необходимости вести вооруженную борьбу против власти советов, помогал формированию так называемой добровольческой армии, которая до конца 1920 года, при поддержке англо-французских капиталистов, разоряла Украину, Донскую область, Северный и Южный Кавказ, помогая правительствам Антанты увозить хлеб, нефть и прочее сырье.
4. В начале 1918 года, явившись в Москву, создал контрреволюционную организацию «Союз Защиты Родины и Свободы», куда привлек, главным образом, участников тайной монархической организации, гвардейских и гренадерских офицеров и своими главными помощниками сделал монархистов генерала Рычкова и полковника Перхурова, после чего обратился к ген. Алексееву — главе южной монархической контрреволюции с донесением об образовании «С. З. Р. и С.» и просьбой дать руководящие указания. Организация, созданная Савинковым, имела своей целью свержение Советской власти путем вооруженных восстаний, террористических актов против членов рабоче-крестьянского правительства, пользуясь материальной поддержкой и получая руководящие указания от французского посла Нуланса и чехословацкого политического деятеля Массарика.
5. Весной 1918 года, получив от Массарика при посредничестве некоего Клецандо 200000 рублей на ведение террористической работы, организовал слежку за Лениным и другими членами советского правительства в целях совершения террористических актов, каковые, однако, совершить ему, Савинкову, не удалось по причинам, от него не зависящим.
6. Получив разновременно весною 1918 года от французского посла Нуланса около двух с половиной миллионов рублей, в том числе одновременно два миллиона специально для организации ряда вооруженных выступлений на верхней Волге, по категорическому предложению того же Нуланса, в целях поддержки готовящегося, по словам последнего, англо-французского десанта в Белом море, после неоднократных переговоров с французским атташе ген. Лаверном и французским консулом Гренаром организовал, опираясь на офицерские отряды «С. З. Р. и С.», при поддержке меньшевиков и местного купечества, в начале июля 1918 года вооруженные выступления в Ярославле, Муроме, Рыбинске и пытался поднять восстание в Костроме, оттянув тем самым значительные части Красной армии, оборонявшей Казань и Самару, от чехословаков и эсеров.
7. После ликвидации мятежей на верхней Волге, он, Савинков, бежал в Казань, в то время занятую чехословаками, и принял участие в отряде Каппеля, оперировавшем в тылу Красных войск.
8. В конце 1918 года Савинков принял предложение Колчака быть его представителем в Париже и в течение 1919 года, посещая неоднократно Ллойд Джорджа, Черчилля и других министров Англии, получал для армий Колчака и Деникина большие партии обмундирования и снаряжения, а также, по поручению Колчака, для поддержки к.-р. движения, находясь во главе бюро печати «Унион», распространял заведомо ложную информацию о Советской России и вел печатную агитацию о продолжении дальнейшей вооруженной борьбы капиталистических государств с рабоче-крестьянским государством.
9. Во время русско-польской войны 1920 г. Савинков, состоя председателем белогвардейского русского политического комитета в Варшаве, по предложению Пилсудского, за счет Польши и при полном содействии французской военной миссии в Варшаве, организовал так называемую «русскую народную армию» под командой генералов Перемыкина и братьев Булак-Балаховичей, а осенью того же года, после заключения русско-польского перемирия, с ведома Пилсудского, лично принял участие в походе Булак-Балаховича на Мозырь.
10. В начале 1921 года через так называемое информационное бюро РПК, во главе которого стоял его брат Виктор Савинков, Борис Савинков организовал военно-разведывательную работу на территории Советской России, передавая часть получаемых сведений второму разведывательному отделу польского генерального штаба и французской военной миссии в Варшаве, получая за это денежные вознаграждения.
11. С июня 1921 года по начало 1923 года Савинков, став во главе восстановленного им «Народного Союза Защиты Родины и Свободы», в целях поднятия вооруженных восстаний на территории Советской России неоднократно посылал в западные пограничные губернии вооруженные отряды под командой офицеров Павловского, Васильева, Павлова и других, которые производили налеты на исполкомы, кооперативы, склады, спускали под откос поезда, убивали советских работников, а также собирали сведения военного характера для передачи польской и французской разведке в Варшаве. Кроме того, отдельным лицам, как, например, полк. Свежевскому, давались задания террористического характера, каковые, однако, выполнены не были.
12. В 1923 году, когда, после разгрома большинства организаций «Н. С. З. Р. и С.», денежная поддержка, получаемая Савинковым от Польши и Франции, сильно сократилась, он пытался получить средства от Муссолини.
13. В августе 1924 г., желая лично проверить состояние антисоветских и контрреволюционных организаций на территории Союза ССР, перешел по фальшивому документу на имя Степанова В.И. русско-польскую границу, но вскоре был арестован.
Таким образом устанавливается виновность Савинкова:
1) В организации в контрреволюционных целях вооруженных восстаний на советской территории в период 1918–1922 гг., т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58 ч. I Уголовного кодекса РСФСР.
2) В сношении с представителями Польши, Франции и Англии с целью организации согласованных вооруженных выступлений на территории Советской федерации в 1918, 1919, 1920 гг., т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 59 Уголовного Кодекса.
3) В организации в контрреволюционных целях в 1918 и 1921 гг. террористических актов против членов рабоче-крестьянского правительства, каковые акты, однако, совершены не были, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 14 и 64 Уголовного Кодекса.
4) В руководстве военным шпионажем в пользу Польши и Франции в течение 1921 по 1923 год, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 66 ч. I Уголовного Кодекса.
5) В ведении пропаганды в письменной и устной форме, направленной к поддержке выступлений иностранных капиталистических государств, в целях свержения рабоче-крестьянского правительства в 1919 г., т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 70 Уголовного Кодекса.
6) В организации банд для нападений на советские учреждения, кооперативы, поезда и т. д. в 1921 и 1922 годах, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 76 ч. I Уголовного Кодекса.
На основании изложенного Верховный Суд приговорил: Савинкова, Бориса Викторовича, 45 лет, по ст. 58 ч. I Уголовного Кодекса, к высшей мере наказания, по ст. 59 и рук. ст. 58 ч. I — к тому же наказанию, по ст. 64 и рук. ст. 58 ч. I — к тому же наказанию, по ст. 68 ч. I — к тому же наказанию, по ст. 76 ч. I — к тому же наказанию и по ст. 70 — к лишению свободы на 5 лет, а по совокупности — расстрелять с конфискацией всего имущества.
Принимая, однако, во внимание, что Савинков признал на суде всю свою политическую деятельность с момента октябрьского переворота ошибкой и заблуждением, приведшим его к ряду преступных и изменнических действий против трудовых масс СССР, принимая далее во внимание проявленное Савинковым полное отречение и от целей, и от методов контрреволюционного и антисоветского движения, его разоблачения интервенционистов и вдохновителей террористических актов против деятелей Советской власти и признание им полного краха всех попыток свержения Советской власти, принимая далее во внимание заявление Савинкова о его готовности загладить свои преступления перед трудящимися массами искренной и честной работой на службе трудовым массам СССР, Верховный Суд постановил ходатайствовать перед президиумом Центрального Исполнительного Комитета СССР о смягчении настоящего приговора.
Председатель
Москва, 29 августа, 1 ч. 15 мин. 1924 год
Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР, рассмотрев ходатайство Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 29 августа, утром, о смягчении меры наказания в отношении к осужденному к высшей мере наказания гражданину Б.В. Савинкову и признавая, что после полного отказа Савинкова, констатированного судом, от какой бы то ни было борьбы с Советской властью и после его заявления о готовности честно служить трудовому народу под руководством установленной Октябрьской революцией власти — применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка, и полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс, — постановляет:
Удовлетворить ходатайство Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР и заменить осужденному Б.В. Савинкову высшую меру наказания лишением свободы сроком на десять (10) лет.
Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР
Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР
7 сего мая в 23 часа нами в присутствии помощника прокурора РСФСР г. Катаньян осмотрен труп Б. Савинкова, причем при наружном осмотре трупа оказалось:
Незначительные ссадины на спине в области грудных позвонков; спереди в области, начиная от 5–6 ребер слева и переходя на брюшную стенку с той же стороны, значительных размеров подкожное кровоизлияние; верхние и нижние конечности каких-либо повреждений не имеют; при осмотре черепа обнаружено полное раздробление затылочной кости, части теменных костей и височных.
Смерть несомненно последовала мгновенно от тяжелой травмы головы с нарушением целостности важнейших центров головного мозга, вследствие падения с 5 этажа на асфальтовую площадь.
Нач. санчасти ОГПУ врач
Осмотр произведен в моем присутствии. Прокурор при ОГПУ
7 мая вечером по предложению тов. Пузицкого я прибыл в ГПУ для сопровождения за город арестованного Савинкова совместно с т. т. Пузицким и Сперанским. На автомобиле мы выехали в Царицыно, где пробыли 1–1 1/2 часа и затем вернулись обратно в Москву.
Зашли в комнату № 192, откуда должен быть направлен во внутреннюю тюрьму Б. Савинков. Мне казалось, что настроение у него обыкновенное.
В тот момент, когда тов. Пузицкий вышел в соседнюю комнату, кажется, за водой, Б. Савинков ходил по комнате и что-то рассказывал и вдруг совершенно неожиданно выбросился в окно.
Я тут же вскочил, сделал прыжок к окну, но было уже поздно. Я увидел у двери (соседняя с окном, куда выбросился Б. Савинков) тов. Пузицкого. В продолжение нескольких секунд мы оставались в недоумении. Затем т. Пузицкий выбежал из комнаты для того, чтобы сделать тревогу.
Я тут же также выбежал во двор, где увидел Б. Савинкова, который был уже мертв.
Показания снял
Совершенно секретно
Начальнику КРО
Согласно предложения тов. Пузицкого излагаю обстоятельства как предшествующие, так и сопровождавшие самоубийство срочного заключенного Б.В. Савинкова.
6 мая, когда я был в камере у Савинкова, он говорил мне, что послал заявление на Ваше имя с просьбой дать ему категорическим ответ, будут ли его годы держать в тюрьме или освободят. Савинков в этот раз, как вообще последние недели, производил на меня впечатление крайне изнервничавшегося человека и неоднократно повторял, что для него лучше немедленная смерть, чем медленная в тюрьме.
В тот же день он сказал мне, что пишет заявление Ф.Э. Дзержинскому, где ставит определенно вопрос о своем освобождении. При этом он обратился ко мне с просьбой передать это заявление т. Пузицкому и прибавил: «Я отношусь к Артузову с уважением, к Пузицкому с уважением и симпатией, а к Вам, Валентин Иванович, по-товарищески…»
7 мая утром я заходил к Савинкову в камеру и взял от него заявление на имя т. Дзержинского, которое передал т. Пузицкому.
В тот же день, 7 мая, в 20 часов по служебной записке т. Пузицкого я получил из внутренней тюрьмы Савинкова для поездки за город (по усиленной просьбе Савинкова о вывозе его за город) и доставил его в комнату № 192.
В 20 часов 20 минут Савинков на автомобиле в сопровождении т. Пузицкого, т. Сыроежкина и меня выехал за город в Царицыно. Савинков, сидевший между т. Пузицким и мной, чрезмерно почему-то нервничал, непрестанно закуривал папиросы, на что т. Пузицкий обратил внимание и спросил его, почему он так нервничает.
Доехав до Царицына и пробыв там некоторое время, в 22 ч. 30 минут мы поехали обратно. Между прочим, когда мы шли по шоссе в Царицыно, Савинков взял меня под руку и так шел со мной. Это меня, помню, удивило, так как раньше он никогда меня под руку не брал, и я это объяснил его нервозностью в этот вечер и «товарищеским» отношением ко мне.
В Москву мы вернулись в 23 часа и вместе с Савинковым вошли в комнату № 192 — в ожидании прибытия конвоя из внутренней тюрьмы. У меня очень разболелась голова, и я прилег на диван. В комнате был Савинков, т. Сыроежкин и т. Пузицкий, последний из комнаты на некоторое время выходил. Савинков то сидел около меня и говорил что-то о своей первой вологодской ссьлке, то ходил по комнате, подходил к окну, вдыхал свежий вечерний воздух, говоря, что в камере так душно и так приятно вдохнуть в себя некамерный воздух.
Я взглянул на свои часы — было 23 часа 20 минут, и в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло, я вскочил с дивана, в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побелевшее лицо т. Пузицкого, несколько растерянное — т. Сыроежкина, и т. Пузицкий крикнул: «Он выбросился из окна… надо скорее тревогу…» — и с этими словами выбежал из комнаты. Вскоре после него вышел из комнаты и т. Сыроежкин.
Прыжок Савинкова в окно был так неожиданен и быстр, что в первые минуты невозможно было осознать происходящего.
При встречах моих с Савинковым в апреле и мае он почти каждый раз говорил мне, что тюремное заключение для него совершенно не приемлемо «и психологически и физически» и что он лучше разобьет голову о стену, а сидеть не будет. Приняв эти слова за шутку, я, помню, как-то ему сказал: «У Вас, Борис Викторович, камера настолько маленькая, что нельзя разбежаться, а без разбегу нельзя и голову о стену разбить…», — на что он сказал: «Вы все шутите, Валентин Иванович, а в мои годы мне не до шуток».
Со второй половины апреля Савинков как-то совершенно «пал духом», говорил, что он изверился в возможности своего освобождения, очень часто просил о вывозе его за город «посмотреть на весенние деревья» и раза три просил меня передать т. Пузицкому его просьбу о переводе в камеру без решеток. Как теперь я думаю, мысль о самоубийстве зародилась у Савинкова давно, но он все надеялся, что его освободят. В конце апреля он пришел к заключению, что его не освободят, и искал наиболее верного способа покончить с собой.
9 мая 25 г. г. Москва
7-го сего мая в 23 часа 30 м. содержавшийся в ВТ (Внутренняя тюрьма) ОГПУ Борис Савинков покончил жизнь самоубийством. Обстоятельства дела таковы.
В 20 часов дня согласно установившемуся обычаю Савинков был затребован из ВТ ОГПУ в помещение КРО (5-й этаж, к-та № 192).
Отсюда на автомобиле в сопровождении меня, т. Сперанского и т. Сыроежкина был вывезен за город для прогулки. Последняя была произведена до Царицына и обратно.
По возвращении с прогулки Савинков был препровожден обратно в комнату № 192.
Прохаживаясь по комнате в ожидании прихода надзирателей внутренней тюрьмы, Савинков неожиданным прыжком вскочил на подоконник открытого окна и быстро выпрыгнул из него.
По вопросу о причине самоубийства определенного вывода сделать не представляется возможным. Наиболее вероятная, полагаю, является следующая.
В продолжение двух-трех последних месяцев Савинков определенно ставил вопрос о своем освобождении из тюрьмы и предоставлении ему работы в СССР. Сотрудники КРО, соприкасавшиеся с ним, конечно, дать ему исчерпывающего ответа не могли.
В разговоре с т. Сперанским Савинков указывал, что он признает два приемлемых для себя положения — или освобождение, или смерть.
5-го сего мая Савинков подал на имя начальника КРО т. Артузова заявление, в котором он резко ставит вопрос о своем освобождении и запрашивает определенного ответа.
На обращенный ко мне вопрос Савинкова во время поездки о моем личном отношении по существу поданного им заявления я отвечал, что отношусь совершенно скептически в отношении положительных последствий от него, что считаю освобождение его, Савинкова, вопросом по меньшей мере несвоевременным и что даже не исключается возможность перевода его из Москвы в Челябинскую или другую какую-либо тюрьму.
Вышеуказанные обстоятельства, возможно, и послужили причиной самоубийства.
9 мая 1925 г., г. Москва
Показания снял
6 мая, когда я был в камере у Бориса Савинкова, он говорил мне, что послал заявление на имя начальника КРО Артузова с просьбой дать категорический ответ, будут ли его годы держать в тюрьме или же освободят и дадут возможность работать. Савинков на этот раз, как и вообще последние недели, произвел на меня впечатление крайне нервничавшего, пессимистически настроенного человека и неоднократно повторял, что для него лучше немедленная смерть, чем медленная в тюрьме. В тот же день он сказал мне, что пишет заявление Ф.Э. Дзержинскому, где ставит определенно вопрос о своем освобождении из тюрьмы. При этом он обратился ко мне с просьбой передать это заявление т. Пузицкому и прибавил: «Я отношусь к Артузову с уважением, к Пузицкому с уважением и симпатией, а к Вам, Валентин Иванович, по-товарищески…»
7 мая утром я заходил к Савинкову в камеру и взял от него заявление на имя Ф.Э. Дзержинского, которое я передал т. Пузицкому. Савинков просил меня вывезти его за город в тот же день. Просьбу его о вывозе за город я передал т. Пузицкому.
В 20 часов 7 мая по служебной записке т. Пузицкого я получил из внутренней тюрьмы Савинкова для поездки с ним за город и доставил его в комнату № 192, где уже находились т. Пузицкий и уполномоченный КРО т. Сыроежкин.
В 20 часов 20 минут Савинков на автомобиле в сопровождении т. Пузицкого, т. Сыроежкина и меня выехал за город в Царицыно.
Савинков, сидевший на автомобиле между т. Пузицким и мною, чрезмерно почему-то в этот день нервничал, непрестанно закуривал и бросал папиросы, на что т. Пузицкий обратил внимание и спросил его, почему он так нервничает.
Доехав до Царицына и пробыв там некоторое время, в 22 ч. 30 м. мы поехали обратно в Москву. Между прочим, когда мы шли по шоссе в Царицыно, Савинков взял меня под руку и так шел со мной. Это меня, помню, удивило, так как раньше он меня никогда под руку не брал, и я это объяснил его нервозностью в тот вечер и «товарищеским» отнощением ко мне.
В Москву мы приехали в 23 часа и вместе с Савинковым вошли в комнату № 192, в ожидании прибытия конвоя из внутренней тюрьмы.
У меня очень разболелась голова, и я прилег на диван.
В комнате были Савинков, т. Сыроежкин и т. Пузицкий, последний из комнаты на некоторое время выходил. Савинков сидел около меня и говорил что-то о своей первой вологодской ссылке, ходил по комнате, подходил к открытому окну и глубоко вдыхал воздух, говоря, что в камере так душно и так приятно вдохнуть в себя не камерный воздух. Я взглянул на свои часы — было часа 20 минут, и в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло в окне, я вскочил с дивана, и в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побледневшее лицо т. Пузицкого и несколько растерянное лицо т. Сыроежкина, стоявшего у самого окна, т. Пузицкий крикнул: «Он выбросился из окна… надо скорее тревогу…» — и с этими словами выбежал из комнаты. Т. Сыроежкин тоже выбежал, и я остался в комнате один.
Прыжок Савинкова в окно был так неожиданен и быстр, что в первые минуты невозможно было осознать произошедшего.
При встречах моих с Савинковым в апреле и мае он почти каждый раз говорил мне, что тюремное заключение для него «совершенно не приемлемо и психологически и физически» и что он лучше разобьет голову о стену, а сидеть не будет. Приняв эти слова за шутку, я, помню, как-то раз ему сказал: «У Вас, Борис Викторович, камера настолько маленькая, что нельзя разбежаться, а без разбега и головы не разбить», на что он сказал: «Вы все шутите, Валентин Иванович, а в мои годы мне не до шуток».
Со второй половины апреля Савинков как-то совершенно «пал духом», говорил, что он изверился в возможности своего освобождения, очень часто просил о вывозе его за город «посмотреть на весенние деревья» и раза три просил меня передать т. Пузицкому его просьбу о переводе в камеру без решеток. Как теперь я думаю, мысль о самоубийстве зародилась у Савинкова давно, но он все надеялся, что его освободят. В конце апреля — начале мая он пришел к заключению, что его не освободят, и искал наиболее верного способа покончить с собой.
Показания снял
7 мая в 23 ч. 30 м. осужденный Военной коллегией Верхсуда СССР Борис Савинков покончил жизнь самоубийством посредством прыжка из окна комнаты № 192, находящейся в ОГПУ, Лубянка, 2, на высоте 5-го этажа здания (окна в асфальтовый двор).
Произведенным расследованием обстоятельств, при которых Б. Савинков произвел этот акт, установлено:
Б. Савинков был доставлен в комнату № 192, упомянутую выше, с прогулки, которую он совершил в сопровождении сотрудников КРО т. т. Пузицкого и Сыроежкина, а также в сопровождении т. Сперанского. Эти же лица находились с Б. Савинковым и в комнате № 192, ожидая все вместе вызванных из внутренней тюрьмы конвоиров, коим сопровождающие Савинкова лица должны были сдать его, Савинкова, для водворения в камеру внутренней тюрьмы, где он содержался под стражей. Ввиду теплого времени года окна комнаты № 192 были открыты. Находящиеся в комнате вели мирную беседу. Савинков подходил к окну, дышал свежим воздухом и возвращался обратно. Тов. Пузицкий на минуту отлучился из комнаты за водой для питья. Сыроежкин в это время стоял у стола письменного комнаты, расположенного рядом с тем окном, в которое выбросился Савинков. Сперанский полулежал на диване, находящемся у противоположной от окна стенке с левой стороны. Савинков сидел за круглым столиком против Сперанского.
В момент выхода Пузицкого и в середине разговора Савинков быстро вскочил и прыжком в открытое окно в течение нескольких мгновений и совершенно неожиданно выпрыгнул в это окно и разбился насмерть.
Установлено далее, что Савинков за последнее время тяготился своим положением человека, лишенного свободы, и неоднократно высказывал мысль: либо освобождение, либо смерть. В роковой для него день во время прогулочной поездки в Царицыно на автомобиле заметно нервничал.
На основании изложенного считаю:
1) Если бы было окно закрыто, то, по всей вероятности возможность такого способа самоубийства при данных условиях в комнате № 192 для Савинкова отсутствовала.
2) При наличии решимости Савинкова покончить жизнь самоубийством при самой тщательной охране устранить до всех тонкостей все способы для этого не предоставляется возможным.
А посему полагаю, что какой-либо халатности со стороны лиц, имеющих в данный момент обязанность его охранять, т. е. т.т. Пузицкого и Сыроежкина, или признаков этой халатности не усматривается и дознание подлежит прекращению.
. — 168 стр.: — (Серия «Русские судебные процессы»)
Жена великого князя Сергея Александровича — Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы Александры Федоровны — супруги Николая II. Детей у супругов не было, но в семье воспитывались племянники, дети его брата великого князя Павла Александровича — великая княжна Мария Павловна и ее брат, великий князь Дмитрий Павлович, мать которых умерла при преждевременных родах. Находившийся в экипаже со своим дядей в момент покушения И. Каляева великий князь Дмитрий Павлович (ему было тогда 13 лет) в будущем станет одним из участников убийства Григория Распутина.
В.М. Чернов, русский политический деятель, революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания.
Н.Д. Авксентьев после Февральской революции 1917 года был избран членом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, председателем ВЦИК Всероссийского совета крестьянских депутатов, министром внутренних дел в составе второго коалиционного Временного правительства.
М.В. Алексеев, генерал, активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России, один из создателей и Верховный руководитель Добровольческой армии.
Поход казачьих частей 3-го кавалерийского корпуса под командованием А.Ф. Керенского и командира корпуса генерала П.Н. Краснова на Петроград в целях подавления Октябрьского вооруженного восстания и восстановления власти Временного правительства. Казаки договорились с прибывшими в Гатчину большевиками Дыбенко и Трухиным об условиях перемирия: «красные» пропускают казаков на Дон, а большевики арестовывают Керенского. По воспоминаниям Троцкого, «Керенский бежал, обманув Краснова, который, по-видимому, собирался обмануть его. Адъютанты Керенского и состоявший при нем Войтинский были покинуты им на произвол судьбы и взяты нами в плен, как и весь штаб Краснова».
В.В. Рычков, генерал. В ноябре 1917 года В.В. Рычкова отстранил от командования большевик Н.В. Крыленко. В апреле 1918 года В.В. Рычков вступил в «Союз защиты Родины и Свободы», командовал его боевыми отрядами. Руководил формированием частей Народной армии в Казани и Казанской губернии. С 15 августа 1918 года командир Казанского армейского корпуса.
А.П. Перхуров, полковник. В марте 1918 года был направлен генералом Л.Г. Корниловым в Москву для формирования добровольческих отрядов для борьбы с большевиками в Москве и Центральной России. Был начальником штаба тайной офицерской организации в Москве, которая входила в состав руководимого Б. Савинковым «Союза защиты Родины и Свободы». Являлся одним из организаторов и военным руководителем восстания в Ярославле в июле 1918 года. Однако восстание не было поддержано в других городах (восстание в Рыбинске, Муроме было подавлено). После артобстрелов, разрушивших значительную часть города, Ярославское восстание было подавлено частями Красной армии. Попавшие в плен его участники — расстреляны.
Десант в Архангельске. Французское правительство обещало сразу после начала восстаний вооруженную помощь, которая в итоге так и не была предоставлена.
В.О. Каппель. В июне 1918 года возглавил небольшой отряд добровольцев, который впоследствии был развернут в Отдельную стрелковую бригаду, одну из наиболее надежных и боеспособных воинских частей. Позднее командовал Симбирской группой Поволжского фронта Народной армии. В конце 1918 года, в ходе объединения антибольшевистских вооруженных сил Востока России, возглавил 1-й Волжский («Каппелевский») корпус Русской армии. В декабре 1919 года, приняв командование гибнущим Восточным фронтом, смог спасти армию от окружения под Красноярском и вывести ее к Байкалу, хотя и ценой собственной жизни.
Высший орган власти России, образованный 23 сентября 1918 года на Государственном совещании в Уфе в результате вынужденного компромисса различных антибольшевистских сил востока России. Временное всероссийское правительство рассматривало себя в качестве очередного, нового состава Временного правительства, возобновившего свою деятельность после Октябрьского переворота.
С.Н. Булак-Балахович, военный и политический деятель эпохи Гражданской войны в России, генерал российской Белой армии и Войска Польского. После начала советско-польской войны Булак-Балахович приступил к формированию своей добровольческой армии. Одновременно генерал вступил в контакт с Борисом Савинковым, заручившись его поддержкой. В последние дни июня 1920 года Партизанская белорусская дивизия БулакБалаховича вступила в бои с большевиками. В ноябре 1920 года частям Красной Армии удалось нанести серьезное поражение войскам Балаховича.
Бенито Муссолини (1883–1945). Итальянский диктатор. 7 февраля 1924 года заключил итало-советский договор, основанный на признании СССР «де-юре». На этот шаг Муссолини толкнули финансово-деловые круги Италии, нуждающиеся в сырье и в подыскании рынков для сбыта предметов своей промышленности. 28 апреля 1945 года расстрелян партизанами.
Книга издана в Советской России впервые в 1924 году в издательстве «Прибой».
Г.С. Сыроежкин. С сентября 1921 года проходил службу в Особом отделе ВЧК, который в 1922 году был преобразован в отдел контрразведки ГПУ. Играл важную роль в разработке и осуществлении ряда специальных операций, в том числе «Синдикат-2». В сентябре 1925 года Сыроежкин принял участие в захвате английского разведчика Сиднея Рейли. Был включен в сталинский расстрельный список, датированный 20 августа 1938 года (№ 111 в списке из 134 фамилий, озаглавленный «Бывшие работники НКВД»), однако на тот момент Сыроежкин еще не был арестован. Единственным объяснением этого факта является предположение, что составитель списка — начальник 1-го спецотдела НКВД СССР старший майор Госбезопасности И.И. Шапиро, не знал о том, что арестовать Сыроежкина не представляется возможным, поскольку в тот момент Сыроежкин находился в Испании. Однако фамилия Сыроежкина из списка вычеркнута не была, что позволяло наркому внутренних дел СССР Николаю Ежову, получившему завизированный Сталиным список назад, считать, что и тот приговорен к ликвидации в числе других 134 человек. Арестован 2 ноября 1938 года после возвращения из Испании. Обвинен в измене Родине в форме шпионажа, в участии в антисоветском заговоре в НКВД и в связях с ранее разоблаченными врагами народа. На заседании Военной коллегии Верховного суда СССР 29 января 1939 года приговорен к расстрелу. Казнен в тот же день. В 1956 году посмертно реабилитирован.
«Мне пришлось быть в первом бою, у Пулкова» — поход на Петроград генерала Краснова в конце октября 1917 г., в котором участвовал Б. Савинков. 31 октября красные перешли в наступление в районе Пулковских высот и нанесли поражение войскам ген. Краснова.
Бои у Мозыря происходили в 1920 г, во время советско-польской войны. В них участвовали представители «белого движения», бежавшие от арестов после вооруженных выступлений в 1918–1919 гг. в Рыбинске, Ярославле, Муроме и др. городах из организованного Б. Савинковым «Союза защиты Родины и свободы». После поражения под Мозырем эти отряды были интернированы польским правительством.
«Зеленое движение» — вооруженные отряды, совершавшие с территории Польши набеги на советскую территорию в Витебскую, Минскую и Псковскую губернии. Руководило «зеленым движением» информационное бюро в Варшаве, возглавляемое Б. Савинковым. «Зеленое движение» было ликвидировано Красной армией в 1924 г.
«Союз защиты Родины и свободы» — организация офицеров, возникшая в марте 1918 г. в Москве (с отделениями в Казани, Ярославле и др. городах). Возглавлялась Б.В. Савинковым. Цель «Союза» — организация восстаний для свержения Советской власти. В июле 1918 г. «Союз» поднял антисоветские восстания в Ярославле, Рыбинске, Муроме. После подавления восстаний деятельность «Союза» прекратилась.
ПСР — Партия социалистов-революционеров