С тех самых пор, как они встретились во время войны, Конан никогда не представляла себя отдельно от Яхико.

Она сидела на краю деревни, где никто не хотел приютить сироту, и плакала от обиды и отчаяния. Желудок сводило судорогой, и каждый раз, стоило подумать о еде, девочке становилось больно. Конан знала: если не раздобудет что-нибудь в ближайшее время — умрёт. А ещё она знала, убедилась уже, что в этой деревне ей не доискаться помощи.

Ледяной дождь больно бил по плечам, давно пропитав штопанную-перештопанную майку. Раньше у Конан были иголки и нитки, но она их потеряла, когда вынуждена была убегать от детей постарше, решивших поживиться содержимым её худой котомки. Там хранились все богатства Конан: пустой кошель, расшитый выцветшими бусинками, немного лепёшек и риса, бутыль воды, иголки и нитки, когда-то принадлежавшие матери, её же старый шерстяной платок, в который девочка куталась, когда становилось совсем холодно, запасная майка, в которой некогда ходил по дому отец… когда у них ещё был дом. Война разрушила его, и стены и крыша погребли под собой маму и папу Конан.

Девочка тогда ушла на весь день в лес, ища лечебные травы, которые потом можно продать шиноби, часто проходившим через их деревушку. Конан побаивалась их: мрачных, опасно смотрящих людей, звеневших при ходьбе металлом, как и прочие жители, но все готовы были с ними торговать — жить же как-то надо. Вот только шиноби, придя в очередной раз, вместо денег принесли с собой смерть. Когда Конан с корзинкой трав вернулась в деревню, было уже слишком поздно. Она так и не узнала, кто это сделал: шиноби Суны, Конохи, Ивы или вовсе люди Ханзо Саламандры. Да и разве имело это значение для девочки, оставшейся одной?

С тех пор минул уже год. Конан прошла много дорог, побывала в разных деревнях, и везде видела одно и то же: неприветливость, страх, нищету. Она пыталась проситься на ночлег в дома, но ей неизменно отказывали. Она предлагала любую помощь по хозяйству, но чаще всего её прогоняли метлой. В военное время сирот, таких, как она — много. «Лишние рты, — говорили порой ожесточившиеся взрослые. — Лучше бы вы сдохли вместе с родителями».

«Почему они говорят так? — думала Конан. — Что мы сделали им плохого?»

Хотя, некоторые, к примеру, воровали: подкрадывались к прилавкам торговцев, забирались в склады и подвалы и уносили всё, что могли. Сама Конан не крала — родители её учили, что брать чужое плохо… а кроме того она страшилась, что заметят, поймают. «Тогда меня могут побить», — а девочка отчаянно боялась боли. Слишком много её ощутила за свою недолгую жизнь…

Конан сидела в луже, в очередной раз отвергнутая людьми, голодная почти до потери сознания, продрогшая до костей, не в силах пошевелиться. Или хотя бы перестать рыдать. «Я умру, — впервые всерьёз подумала Конан. — Жить — слишком тяжело и больно…»

— Эй!

Громкий окрик заставил её вздрогнуть, съёжиться, подтянуть колени к подбородку. Страшно, когда кричат; если повысили голос — значит, могут ударить.

— Ты чего сидишь тут? — тень, нависшая над ней, была маленькой и тонкой.

«Ребёнок?..» — Конан осторожно подняла голову. Дети могут бить не слабее взрослых, и злости у оголодавших сирот много.

— Боишься меня? — мальчишка, кажется, искренне удивился. Его рыжие волосы даже потемневшими от воды были самым ярким, что Конан видела за последние месяцы. — Не бойся, я тебя не обижу.

Перестать бояться Конан не торопилась — быть может, он просто обманывает её, надеясь отвлечь и обокрасть? Так-то у девочки красть нечего, котомку с сокровищами отобрали в прошлой деревне — но мальчишка-то об этом ещё не знает…

— Это что? — он порывисто схватил её за руку, и Конан вскрикнула от неожиданности и боли, принялась из остатков сил вырываться. — Да погоди ты, дай посмотрю, — мальчик наклонился и принялся изучать большой синяк. Нахмурившись, он посмотрел на шею Конан, на её плечо, открытое слишком большой по размеру и вечно сползавшей майкой, на её худенькие ноги в потасканных шортах. — Кто тебя побил?

— Н-неважно, — она попыталась вывернуться, но безрезультатно. — Пусти…

— Ну уж нет, — мальчик решительно помотал головой и помог ей подняться. — Никуда я тебя в таком виде не отпущу!..

Яхико всегда был таким: его желание помочь было всеобъемлюще. Его не заботили трудности, препятствия на пути, даже твоё собственное мнение; если он решил помочь — он сделает это, несмотря ни на что.

— Значит, Конан, да? — он широко улыбнулся и протянул кусок чёрствого хлеба и выскобленную из дерева кружку с водой. — Я Яхико. Ты это, — он кивнул на хлеб, который девочка, хотя и приняла, неловко крутила в руках, — размочи его, иначе зубы сломаешь.

— Спасибо, — очень тихо пробормотала она, заливаясь румянцем. Опустив краюшку в воду, Конан какое-то время подержала её там и, достав, несмело откусила кусочек, пожевав, проглотила, а затем умяла остатки в несколько жадных укусов.

Этот хлеб был самым вкусным, что она ела в жизни.

— На здоровье, — Яхико тоже прикончил свой кусок, куда меньший, чем тот, что дал ей. — Это немного, конечно… ничего, завтра я добуду ещё.

— Спасибо, — повторила Конан, вновь чувствуя желание разрыдаться. Она потёрла глаза и несмело спросила: — Ты живешь тут?

— Уже три дня, — кивнул Яхико и обвёл хозяйским взглядом стены заброшенной лачужки. Крыша была худая и текла, но в уголке, где сидели дети, было сухо. — Думаю, скоро двину дальше — в этой деревне делать нечего, нужно искать селение побольше. Я как-то раз попытался сунуться в Аме, но там такая охрана по всему периметру… — он развёл руками, давая понять, что у его отступления были веские причины.

— Понятно… — проговорила Конан и опустила взгляд на кружку.

Яхико тряхнул головой, словно спохватившись.

— Точно! — воскликнул он и потянулся к своей сумке, лежавшей под боком. — Надо же твои ранки обработать, а то начнут гноиться — и поминай как звали. Умрёшь в мучениях, — авторитетно сообщил он, извлекая на свет небольшую бутылочку с антисептиком и кусочек ткани. Конан широко распахнула глаза, не понимая, откуда у него могли взяться медикаменты — это же так дорого!

— Это… осталось у тебя от родителей? — осторожно поинтересовалась она, когда Яхико, подсев ближе, принялся деловито протирать её ссадины и царапины.

— От родителей остался только я, — хмыкнул Яхико, не отрываясь от своего занятия. — Антисептик я стащил у какого-то шиноби, который валялся с перерезанным горлом в канаве. Я тогда ещё и настоящий кунай вытянул — потом покажу…

В тот вечер он говорил, пока она, измотанная физически и морально, не заснула прямо у него на руках. С тех пор его объятия, ласковые поглаживания по голове стали жизненно нужны.

Бледный рассвет, пробившийся сквозь тучи, застал Конан в сладкой полудрёме, впервые за месяцы лишённой беспокойства. Девочке было тепло — её согревал лежавший рядом мальчик, которого она знала считанные часы, но казалось — всю жизнь. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой.

Яхико открыл глаза; заметив, что она разглядывает его лицо, улыбнулся.

— С Днём Рождения.

— Что? — не поняла Конан.

— Всё плохое осталось в прошлом дне, — сказал Яхико с убеждённостью. — А сегодня мы переродились. Теперь мы вместе, и всё будет по-другому — верь мне, Конан.

— Я верю тебе, Яхико, — ответила она, искренне и светло улыбаясь ему.

— С тех пор прошло уже десять лет.

— В самом деле, — Конан улыбнулась и, привстав на цыпочки, нежно поцеловала его в губы. — С Днём Рождения, Яхико.

— С Днём Рождения, Конан, — Яхико обнял её, ласково, крепко, как самое ценное в жизни. Конан прижалась к нему, не веря, что может быть иначе.