Октябрь 1917 года. Чем он стал для моего поколения, родившегося с ним и прошагавшего все эти годы, годы борьбы и труда вместе с ним, землей Владимира Ильича, на которой из искры его гения и ума выросло, окрепло и расцвело первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян?

Как передать это многогранное общее и неповторимо личное чувство каждого из нас, то чувство любви к своему Отечеству и гордости за него, которое переполняет наши сердца? Мне кажется, что это то самое, чем ты лично жил всю свою сознательную жизнь, когда стал впервые понимать, что, кроме молока матери и отцовского хлеба, есть еще что-то более значительное в поступи наших, и именно твоих, до предела заполненных общим делом дней. Наконец, то, что укрепило в твоей жизни образ нашей социалистической действительности.

Николаю Петровичу Богданову перевалило за восемьдесят. Ни морщинами, ни сединой время не обделило ветерана. Только в одном оно оказалось бессильно. Свет его памяти не потускнел с годами, не стал расплывчатым за частоколом лет. События, происшедшие в начале века, он рисует так отчетливо и ярко, будто все это произошло с ним вчера…

Это рассказ о малоизвестной странице борьбы за Советскую власть в Закавказье. Поиск и изучение архивных документов, встречи и беседы с ветеранами революции позволили восстановить некоторые события, связанные с деятельностью на Каспии так называемой «Морской экспедиции».

Созданная по указанию ЦК РКП(б) и скрытно работавшая под руководством Кавказского краевого комитета партии и Реввоенсовета 11-й армии, лично С. М. Кирова эта экспедиция поддерживала связь между Астраханью и Баку, перебрасывала через вражеские кордоны партийных работников, оружие, политическую литературу, бензин, масла.

В тот осенний день 1919 года в рабочем кабинете Сергея Мироновича Кирова было людно. Из Москвы в Астрахань только что прибыла группа товарищей для подпольной работы в Закавказье. Группа состояла из девяти человек. И всех их нужно было срочно переправить в Баку, где в ту пору хозяйничали мусаватисты.

Ознакомившись с заданием группы, Сергей Миронович пригласил к себе представителя по особым поручениям при Реввоенсовете 11-й армии Петра Самойловича Каневского, члена партии с 1914 года. Это был смелый, находчивый человек, опытный разведчик, который, как свидетельствует один из архивных документов, подписанных С. М. Кировым, «неоднократно исполнял ряд чрезвычайно важных и ответственных поручений за фронтовой полосой». Ему-то и было дано задание подыскать для группы человека, хорошо знающего обстановку в стане врага, подобрать для переброски подпольщиков добротную лодку-рыбницу, укомплектовать ее надежным и опытным экипажем, обеспечить людей оружием, продовольствием.

На сборы ушли считанные дни. В поисках сопровождающего остановились на кандидатуре коммуниста Мячеслава Рошковского, поляка по национальности. Он много плавал по Каспию, отлично знал Бакинский архипелаг. Отменными моряками были и другие члены команды. С их помощью выбрали двухмачтовую рыбацкую лодку недавней постройки. На складе получили четыре винтовки, патроны, гранаты, а также продукты питания. Для маскировки запаслись и рыбацкими снастями, порожней тарой. Приняли на борт пассажиров.

Перед выходом в море Каневский напутствовал экипаж:

— Будьте осторожны, товарищи. Обстановка тревожная. Противник обеспокоен рейсами наших лодок между Астраханью и Баку. Сторожевым дозорам дано указание топить подозрительные суда. Особенно остерегайтесь встречи с вспомогательным крейсером «Слава». На нем стоят дальнобойные пушки.

И вот растаял за кормой родной берег. Впереди расстилалось море, полное неожиданностей и опасностей. А тут еще вдруг стих ветер. Паруса обвисли. Пришлось стать на якорь. Чтобы не вызвать подозрений у проходивших кораблей и судов, занялись рыбной ловлей.

Попутного ветра ждали недолго. Сильный, порывистый, он развел большую волну. Лодку сильно качало, но Рошковский вел ее уверенно, твердо выдерживая курс.

К исходу дня на горизонте показались мачты крупного корабля. Продолжая вести лодку полным ходом, Рошковский опознал в корабле крейсер «Слава». Сразу же приняли решение изменить курс, уйти на мелкую воду в надежде, что крейсер туда не сунется. Но противник засек лодку и, повернув к ней, пошел на сближение. Над морем прогремел выстрел. Снаряд с воем пролетел над лодкой и поднял впереди по ее курсу столб воды. Второй снаряд лег за кормой.

— Взяли в «вилку», — с тревогой произнес один из пассажиров. — Отворачивай, маневрируй! Сейчас перейдет на поражение.

Но третьего выстрела не последовало: крейсер быстро приближался к лодке.

На лодке распределили между собой оружие и условились: врагу не сдаваться, отстреливаться до последнего патрона, при сближении пустить в ход «лимонки», а лодку поджечь.

Однако крейсер вынужден был прекратить преследование: идти дальше ему не позволяла глубина. Еще долго прожекторы вражеского корабля шарили по волнам, ища рыбницу. А она, пользуясь сгустившейся темнотой и усилившимся ветром, уходила все дальше и дальше на юг…

У дагестанских берегов встречные рыбаки сообщали, что военных кораблей в здешних местах им не попадалось. Чьих кораблей? Этот вопрос не стали уточнять. Поинтересовались только, где лучше всего пристать к берегу. Рыбаки посоветовали сделать это у поселка Яшма, недалеко от которого проходит железная дорога. Так и поступили.

Под покровом темноты спустили на воду имевшийся на рыбнице подъездок, и двое из экипажа сошли на берег. Вернувшись, они сообщили, что до железнодорожной станции не более пяти километров. На лодке посовещались и пришли к заключению, что лучше пересадить московских товарищей на поезд. Собрали и упаковали в чемоданы деньги, предназначенные для большевистского подполья в Закавказье, литературу. На пути к станции никого не встретили. Благополучно прошла и посадка в поезд.

Вернувшись на рыбницу, экипаж поднял паруса. Моряки шли в Баку, чтобы передать товарищам из краевого комитета партии об успешном выполнении задания и получить дальнейшие указания.

Баку жил своей жизнью. В центре раскинувшегося над бухтой амфитеатром города работали магазины, рестораны, гостиницы. В одной из них — гостинице «Лондон» — Рошковский и его товарищи, оставив рыбницу на якоре, и провели ночь.

На другой день Рошковскому удалось встретиться с активным партийным работником Гамидом Султановым, также прибывшим в Баку из Астрахани. Султанов организовал Рошковскому встречу с Анатолием Федоровичем Лукьяненко, который был известен под партийной кличкой Ян. Он являлся организатором и руководителем особого морского экспедиционного отряда Кавказского краевого комитета большевистской партии, а легально работал в порту и пользовался доверием администрации.

Лукьяненко помог Рошковскому устроиться кочегаром на пароход «Ван». На этом небольшом двухмачтовом судне, совершавшем переходы от Баку до персидских портов, Рошковский и проработал до апреля 1920 года.

К тому времени «Морская экспедиция» уже имела в своем составе 13 хорошо оборудованных лодок. Через подставных лиц подпольщики заключали договоры на поставку высокосортных нефтепродуктов в Персию. Но в море лодки меняли курс и следовали в Астрахань.

По заданию краевого комитета партии было решено при удобном случае захватить и «Ван» и угнать его в советский порт Красноводск. Выполнение задания было поручено уполномоченному краевого комитета партии И. Довлатову, а также А. Лукьяненко и М. Рошковскому.

Для проведения операции необходимо было подобрать верных и отважных людей. Помог случай. Как-то в Рабочем клубе (был тогда такой в Баку) Рошковский встретил своих астраханских друзей — И. Погребного и Ф. Присяжненко. К подготовке операции они привлекли и рулевого парохода «Ван» Е. Фролова.

Оставалось найти лишь судоводителя. И Рошковский стал присматриваться к третьему помощнику капитана «Вана» Г. Балакину. Человек он был малоразговорчивый, необщительный, к происходившим событиям относился скептически. Впрочем, не ко всем. Интересовался фронтовыми новостями, сообщениями из Астрахани, тем, что происходило в Рабочем клубе.

Однажды, обращаясь к Рошковскому, Балакин спросил:

— Что нового в клубе?

Да все то же. Ведут разговоры, что красные готовят наступление, будто их корабли уже вышли из Астрахани.

— Дай-то, боже! — вырвалось у Балакина.

Рошковский сделал вид, что не придал значения этому возгласу, и продолжал:

— Еще говорят, вроде на крейсере «Австралия» матросы арестовали офицеров и ушли в Красноводск. Большевики призывают всех моряков переходить на их сторону.

Спустя несколько дней после этого взволновавшего Балакина разговора Рошковский, зайдя в каюту помощника напитана, как бы между делом обмолвился:

— Посыльный корабль «Часовой» поднял красный флаг и встал на сторону Советов.

— И тоже ушел в Красноводск?

— Говорят, туда же.

— А мы снова идем в Энзели, — с огорчением промолвил помощник капитана.

— Так, может быть, и нам в Красноводск? — неожиданно предложил Рошковский. — Выйти вроде бы в Энзели, а затем изменить курс. Ведь до Красноводска — рукой подать.

Балакин внимательно посмотрел на Рошковского. Подошел к двери каюты, плотно прикрыл ее, накинул крючок. И между ними состоялся откровенный разговор. Узнав, что план операции уже продуман, что для ее проведения подобраны верные люди, вплоть до рулевого, что определена и судьба пассажиров, которых предстояло взять на борт парохода, помощник капитана дал свое согласие. И тотчас же предложил привлечь к делу своего друга, штурмана с «Тегерана» Кутрина и поставить его на руль.

С помощью большевиков-подпольщиков Рошковскому удалось достать несколько револьверов, которые незаметно пронесла на пароход жена рулевого Фролова, пришедшая проводить мужа.

Перед самым выходом из Баку Лукьяненко вручил Рошковскому хранящуюся ныне в Бакинском партархиве записку следующего содержания:

Это была записка В. И. Нанейшвили, ставшего потом секретарем ЦК Компартии Азербайджана.

После таможенного досмотра 17 апреля 1920 года «Ван» вышел в море. Рошковский и его товарищи были наготове и ожидали лишь удобного для действий момента. И вскоре он настал. Когда Балакин заступил на вахту, а капитан и механик спустились с мостика в салон поужинать, моряки приступили к операции. Выждав некоторое время, они быстро вошли в салон и закрыли за собой дверь. Капитан удивленно поднял на них глаза.

— Именем Советской власти вы арестованы! — объявил Рошковский.

Капитан в испуге вскочил, но тут же сел, увидев в руках моряков револьверы.

У салона выставили вооруженного часового. Рошковский поднялся на ходовой мостик и предложил Балакину изменить курс. Прозвучала команда:

— Лево руля! Курс… на Красноводск!

Стоявший на руле штурман Кутрин тут же выполнил команду. Пароход резко взял влево. И в этом было что-то символическое. Изменялся не только курс движения судна, но и менялась дальнейшая судьба людей. «Ван» уходил к берегам, где победно реял красный флаг Страны Советов.

Известие о перемене курса экипаж судна воспринял с удовлетворением, чего нельзя было сказать о некоторых пассажирах.

Операция развивалась успешно. Беспокоило одно: не встретиться бы с кораблями противника. Уже сам курс судна к советскому берегу мог вызвать подозрение. На ночь у косы Бековича стали на якорь. Для предосторожности судно затемнили. Усилили наблюдение.

Ночь прошла спокойно. Утром «Ван» снялся с якоря и вошел в Красноводскую бухту. Все четче и рельефнее вырисовывались контуры горного кряжа, у подножия которого раскинулся город. Усиленно бились сердца людей. Какова будет встреча? Вскоре моряки увидели, как от пристани отошел и направился к ним сторожевой корабль.

«Ван» получил разрешение подойти к пристани. А затем на причале состоялся митинг, после которого на судне был торжественно поднят красный флаг.

В те дни во фронтовой газете «Набат революции» появилась заметка:

С тех пор прошло почти шесть десятилетий. Уже нет в живых участников описанных событий. Но героические подвиги каспийских моряков и рыбаков живут и будут жить в сердцах и памяти советских людей.

Матросский бушлат Ваня Петров надел в 1916 году и сразу — в море. Но и до этого успел набедоваться, изведать всякого лиха на непосильных для мальчишечьих плеч батрацких работах. Только две зимы, да и то с грехом пополам, отходил в школу. Науки в наймах постигал: на Волге, в плавании на купеческих судах в мотористы выбился, а на зимних ремонтах тех же судов — в слесари.

«Ремесло не коромысло, плеч не оттягивает, а выручить может». Правоту этих слов на себе испытал, когда стал матросом и попал в экипаж подводной лодки. Правда, плавал недолго. Неподалеку от Риги лодка стала тонуть. Беда случилась в моторном отсеке. Петров не растерялся, нашел способ выбраться и другим помог спастись.

Экипаж затонувшего корабля «пораскидали» кого куда. Иван Петров попал в Кронштадт. Там-то и сблизился с большевиками, из уст подпольщиков узнал ленинскую правду о мире, о земле и свободе. Там шагнул в революцию. С кронштадтским отрядом прибыл в октябрьские дни в Петроград, в цепи 2-го балтийского экипажа шел на штурм Зимнего.

В ту же ночь матрос Петров выполнял первое задание победившей пролетарской революции — доставить в Петропавловскую крепость арестованных министров низложенного Временного правительства. А сколько других заданий, простых и сложных, приходилось выполнять в те суровые дни! Энергичный, смекалистый паренек в бушлате и бескозырке, на околыше которой все еще оставалось слово «Подводник», смело и решительно вступал в жестокие схватки с теми, кто пытался задушить революцию.

Год 1918-й. Для борьбы с англо-американскими интервентами, высадившимися на севере страны, Петроград направил в помощь красноармейским частям небольшой авиаотряд. Старшим авиамехаником и одновременно политруком отряда назначили матроса Ивана Петрова.

«Ньюпоры» везли по железной дороге на север, в сторону Архангельска. Но уже в Вологде пришлось выгрузиться. Этого требовала обстановка. Ломами и кирками выравнивали взлетные площадки, старенькие самолеты то и дело требовали ремонта, людей не хватало, а войска ждали от авиаотряда поддержки. Бессонные ночи, голод, непогода… Но была великая цель, которая рождала стойкость. И вдруг известие: двое летчиков, те, что «из бывших», дезертировали. Молодого политбойца предательство оглушило. Из оцепенения вывел комиссар Алешин:

— Мужайся, товарищ! Все надо правильно оценить и сделать нужные выводы. Эти двое и им подобные считают нас лапотниками, без них, мол, мы пропадем, не сумеем совладать с врагами, удержать власть. Пусть не надеются. А нашу слабину в грамоте надо устранять. Надо!..

Пройдет какое-то время, и прочитает Иван Петров работу В. И. Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?», и найдет в ней ответ на многие вопросы, вспомнит комиссара Алешина, его наказ.

И снова Балтика. Петров — курсант школы морских летчиков. Подготовка пилотов ведется форсированно: фронту нужны специалисты сегодня, сейчас. Завтра может быть поздно. Но занятия приходилось прерывать. Не раз по тревоге курсанты оставляли школу, чтобы выступить против Юденича, против белогвардейских мятежей…

1920 год застает красвоенлета Петрова на Южном фронте, в боях против Врангеля. Летает он на гидросамолете М-9, столь потрепанном в боевых действиях, что его иначе и не называли, как «летающим гробом». Но другого нет. Ночью чинили, днем летали, благо, бесстрашный в небе командир звена на земле — искусный механик.

Кончилась гражданская война. Иван Петров — инструктор в Севастопольской школе летчиков. Любимец курсантов, он передает им свой боевой опыт, свои знания, свою преданность делу партии Ленина. И вдруг…

И подпись — «Петров».

Нет, это решение не было сиюминутным. Были раздумья, были горькие переживания, была острая боль, но главным было чувство большевистского самокритичного отношения к себе.. Он понял: его знаний не хватает, чтобы объяснить курсантам премудрости аэродинамики, отвечать на сложные вопросы. А таких вопросов возникало все больше.

— Что же будете делать после демобилизации?

— Я слесарь, — и, помолчав, добавил: — Шестого разряда.

— Красной Армии нужны летчики с боевым опытом. А чтобы хорошо знать эту самую аэродинамику, надо учиться. Готовьтесь в академию!

Легко сказать, готовьтесь в академию. А фундамент-то какой: церковно-приходская и ускоренный курс летной школы военного времени. Если даже добавить нажитое самоучением — все равно слишком мало!

И снова вспомнились слова комиссара гражданской войны Алешина — «А нашу слабину в грамоте надо устранять…»

На двадцать седьмом году жизни, будучи отцом семейства, не просто нагонять в учении, наверстывать не по своей вине упущенное. Днем учил летать других, ночью сам садился за учебники. Брал платные уроки по математике и физике у бывшего преподавателя севастопольской гимназии Фокина. Многоопытный педагог поражался его упорству: на что другие тратили годы, Петров одолевал за недели. Осенью 1925 года он блестяще выдержал конкурсные экзамены (12 человек претендовали на одно место) и был зачислен слушателем Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского.

С первого курса он получил разрешение участвовать в испытательных работах НИИ ВВС.

Среди первых машин, которые ему довелось испытывать уже после окончания академии, был истребитель И-5. Началось с ЧП. При посадке, при абсолютном штиле, его самолет, пробежав полета метров, перевернулся. За аварию надо отвечать. В тот же день на заседании партбюро коммунисту Петрову объявили выговор.

Следующий полет — отличная посадка. Второй, третий… Оценка та же. Значит, недосмотрел что-то в тот первый раз, допустил небрежность. Нет, все было много серьезней. Шасси самолета имели скрытый конструктивный дефект. Из-за него машина становилась неустойчивой во время пробега. Петров приноровился к «хитростям» шасси, потому и садился нормально. Но сумеют ли менее опытные летчики строевых частей приноровиться к недостатку самолета?

Петров не мог, не имел права молчаливо ждать, когда жизнь сама ответит на этот вопрос. К нему не сразу прислушались: думали, ищет оправдания собственной оплошности. Он же не отступал, не сидел сложа руки. Под его руководством в мастерской было сделано конструктивное усовершенствование, которое получило признание. Петрова наградили орденом Красной Звезды.

И-15, И-16, ТБ-3, СБ, ДБ-3… Истребители, бомбардировщики… Трудно перечислить все типы и марки самолетов, которые прошли через его руки. Многим образцам авиационной техники дал он путевку в жизнь, «учил летать». Как говорят испытатели, проверял на живучесть, пробовал на предельных режимах.

Летчик-испытатель, руководитель групп и целых коллективов, он пользовался большим авторитетом у конструкторов, работников авиационной промышленности, летчиков. Заключениям Петрова верили: они были аргументированы, квалифицированы, объективны, а главное — содержали конкретные рекомендации.

Авиация преображалась столь стремительно, что только постоянное и глубокое проникновение в физику того или иного явления давало право считать: оценка безошибочна, самолет пойдет, более того, он еще покажет себя во всей полноте — есть в нем и запас скорости, и высоты, и маневра. Словом, испытательная работа требовала знаний, сопряженности с наукой, и Петров постигал эту науку. Он занялся проблемой штопора, понимал — решение этой задачи по отношению к тому или иному самолету давало ключ к безопасности полетов. За совокупность сделанного в этой области ему присуждают ученую степень кандидата технических наук.

Летчики довоенных лет помнят инструкции, написанные Петровым: четкие, немногословные, концентрирующие внимание на главном, они содержали множество полезных советов по эксплуатации самолета в воздухе.

В 1939 году партия направляет коммуниста Петрова на работу в ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт). Первое, с чем столкнулся новый начальник, — отсутствие четкого взаимодействия между звеньями большого научного коллектива. Между лабораториями не было свободного творческого общения. Писались диссертации, не связанные с конкретной проблематикой, с практикой.

Новый руководитель начал с того, что открыл дорогу талантам, дал ход инициативе и энергии ученых, среди которых были Б. Н. Юрьев, В. П. Ветчинкин, М. В. Келдыш, С. А. Христианович, А. А. Дородницын…

Следующий этап — соединение теории с практикой. Поначалу кое-кто из администрации недоуменно пожимал плечами: зачем приглашают ученых на аэродром, для чего знакомят с самолетами, показывают организацию полетов? А ученые, напротив, с увлечением стали вникать в летную практику, профессора И. В. Остославский и В. П. Ветчинкин сами научились летать. Обсуждения стали носить деловой и конкретный характер. В то же время был предельно облегчен доступ конструкторов в лаборатории ЦАГИ, а ученых — в конструкторские бюро. Это содружество и родило богатейшие по своему содержанию исследования, конструкторские решения, технологические разработки.

1939 год. Командировка в Германию. Петрова включили в состав торговой делегации, которая должна была в обмен на некоторые виды сырья приобрести за рубежом машины, оборудование, в том числе и самолеты.

Нет нужды говорить об обстановке в Германии тех лет. Молодчики со свастикой на рукаве, вооруженные, наглые, бравадно маршировали по улицам и площадям, горланили песни, устраивали погромы… Словом, готовились.

Советской делегации пытались подсунуть гнилой товарец. Не вышло. Наше заявление: «За такие цены можно вести переговоры и с другими» — возымело действие. Особенно — готовность делегации возвратиться домой без заключения каких-либо торговых сделок.

Фашисты стали показывать иную технику, приоткрывать кое-какие секреты. Петров понимал: это не только торги, где жажда барыша главенствует над всем, это и скрытая демонстрация силы, запугивание, психическая атака, попытка сломить волю перед нашествием. Знал он и другое: уже близко перевооружение советских ВВС на новые самолеты, истребители и бомбардировщики — Лавочкина, Яковлева, Микояна, Петлякова… «Только бы успеть!» — вот что его беспокоило. А пока на заводах Мессершмитта и Хейнкеля он придирчиво проверял каждый винтик, чтобы никаких отклонений от чертежа, никаких «замен». Ведь сам мастеровой, и халтуру видел за версту.

Готовую машину перед покупкой «экзаменовал» в небе: поднимал самолет в воздух, проверял на прочность, маневренность. Не только по кругу пройдет, но и петлю сделает, в штопор введет и выведет. И все для того, чтобы знать истинные возможности вероятного противника.

На закупленных пяти «Мессершмиттах-109», двух бомбардировщиках «Юнкерс-88», двух «Дорнье-215» и «Хейнкеле-100» полетали многие наши летчики. Немецкие самолеты были изучены, выявлены их сильные и слабые стороны. Соответствующие рекомендации вместе с силуэтами машин были переданы строевым частям.

Август 1941-го. Главного инженера и заместителя командующего ВВС вызвали в Ставку. «Зачем? — размышлял генерал-майор авиации Петров, проезжая по затемненным улицам Москвы. — Какие данные потребуют: о последних испытаниях, об эвакуации научно-исследовательского института, об оснащении техникой действующих формирований? А, быть может, по докладной записке?..»

Такая записка была. И написал ее он, Петров. Она содержала некоторые соображения по массированному использованию авиации против танков. В Ставке обратили внимание на то, что главный инженер неплохо разбирается в вопросах тактики и оперативного искусства. И вот личный разговор со Сталиным. Петрову поручают самому осуществить один из разработанных им вариантов, организовать мощный удар с воздуха по танковой группе противника, прорвавшейся из района Стародуб — Новгород-Северский в тыл Юго-Западного фронта.

В специальной воздушной операции участвовало 450 самолетов. Следя за событиями на земле и в воздухе, Петров сразу же понял, что замысел удался, танки Гудериана подверглись сокрушительному удару.

В докладе командующего войсками Брянского фронта в Ставку о боевых действиях сообщалось: только 30—31 августа уничтожено более 100 танков, 20 бронетранспортеров, над полем боя сбито 55 самолетов противника.

Петров не раз организовывал мощные удары с воздуха по фашистским войскам. Во время обороны и контрнаступления под Москвой возглавляемая им группа резерва Верховного Главнокомандования уничтожала живую силу и технику противника на дмитровском направлении, в полосе между Московским морем, Клином и Волоколамском, а затем и под Ржевом.

Командуя авиагруппой специального назначения, Петров не терпел шаблона. Вверенные ему авиационные части использовали для внезапных ударов темноту ночи и низкую облачность.

Еще шла воина, а генерал-лейтенанта авиации Петрова отозвали с фронта. То был период, когда в конструкторских бюро рождались первенцы отечественной реактивной авиации. И снова дела инженерные, научно-исследовательские. Новые задачи, новые задания. Более сложные, более трудные… Возглавляя большой научный коллектив, который постоянно нуждался в новых кадрах, Петров столкнулся с тем, что выпускники вузов порой очень медленно входили в курс дела, не имели достаточных навыков в исследовательской работе, с какой-то робостью включались в творческий поиск новых решений. Как поломать эту болезнь затянувшегося становления?

На память приходили годы учебы в академии, работа в НИИ, нелегкая стыковка теории и практики в ЦАГИ, беседы с конструкторами, учеными. Петров пытается повторить свой довоенный эксперимент в новых условиях и… встречает сопротивление. Отступить? Не тот характер. Да и идеи, которые он вынашивал, имели сторонников, горячих, энергичных.

В Совете Министров его поддержали. Но как! «Идея правильная. Нужно ее решать и прямо сейчас. И лучше всего вам. Иван Федорович, взяться за это дело».

Не стану пересказывать во всех деталях историю создания нового вуза, который ныне называется Московский ордена Трудового Красного Знамени физико-технический институт. Не все получалось сразу, с первого захода, не все шло гладко, но отступать было нельзя.

Петров оставался Петровым. Некоторые недоумевали: зачем ему, немолодому уже человеку, заслуженному генералу, по многу часов беседовать с юношами, которые только вчера выдержали конкурсные экзамены? А он видел в этих первокурсниках инженеров завтрашнего дня.

И не просто инженеров, а инженеров-исследователей. Он хотел понять, сколь серьезные мотивы привлекли их в науку, какой видят они свою роль в развитии техники будущего, будь то новые кибернетические приборы, радиоэлектроника, квантовые усилители…

Многие годы проработал Иван Федорович ректором этого института. Его питомцы дерзали новыми изобретениями, смелыми открытиями, защищали докторские диссертации, становились членами-корреспондентами и академиками, лауреатами Ленинских и Государственных премий. Каждый их успех был для него большой радостью: удался, оправдал себя его эксперимент.

«Его». Он протестует против такого определения. «Я никогда ничего не добивался один, рядом со мной всегда были единомышленники, коммунисты, настоящие советские люди», — так говорит этот человек, проживший большую и красивую жизнь.

Годы брали свое. Руководство институтом Петров передал своему талантливому воспитаннику, но на покой не ушел. Многоопытного ветерана просили остаться проректором.

В один из осенних дней этого года в редакции раздался телефонный звонок. Звонили из парткома того самого Физтеха: «У нас праздник. Проректора института наградили орденом Октябрьской Революции. Приезжайте. Это замечательный человек…».

На следующий день я был в институте. Там увидел Ивана Федоровича Петрова. Человек с открытым волевым лицом, с большой седовласой головой, он привлекал внимание своими глазами: внимательными, добрыми, чуть усталыми. Его окружали известные и еще не известные пока физики. У каждого из них было к нему свое дело. А он старался уделить внимание всем: с кем-то спорил, кому-то жал руку, кого-то шутливо журил. И я подумал: в этом общении с людьми, беззаветной преданности Родине — вся его жизнь.

Пожелтевший от времени газетный лист рассказал о стойкости коммуниста-ленинца Николая Павлыка, о его мужественной смерти в застенках луцкой тюрьмы в январе 1931 года… Но он остался живым, боец партии.

Когда в Таллине подняли со дна моря минный заградитель «Амур», к матросам подошел седой человек. Назвав себя Эдуардом Яновичем Ныу, он попросил автогенщика вырезать кусочек бортовой обшивки.

— На память? — поинтересовался тот. — Когда служили на «Амуре»?

— В семнадцатом…

Эдуарда Яновича Ныу тотчас окружили моряки. Внимательно слушали они рассказ ветерана о корабле революции.

Разрабатывая план вооруженного восстания, В. И. Ленин придавал большое значение Кронштадту, революционный гарнизон которого был готов по первому зову партии большевиков выступить на помощь питерским рабочим и солдатам. Для переброски десанта в столицу Центробалт решил использовать хорошо вооруженный минный заградитель «Амур». Задания кораблю разрабатывали и передавали П. Дыбенко, В. Антонов-Овсеенко, И. Флеровский. Моряки стали немедленно готовить корабль к приему десанта и переходу в Петроград.

Десантники были люди разного возраста, разной судьбы. В матросской форме поднялся на палубу «Амура» бывший подпоручик Семен Петрухин. Матрос-минер, он воевал на сухопутном фронте. Воевал храбро и вскоре был произведен в офицеры. В начале семнадцатого года Петрухин вернулся на Балтику и сразу же включился в революционную работу.

В числе десантников были старый матрос Владимир Зайцев, большевик с 1905 года, и недавний юнга семнадцатилетний Андрей Прокопенко, матрос машинной школы Алексей Татаринов, вступивший в партию большевиков в 1916 году…

Двухтысячный отряд десантников заполнил на «Амуре» кубрики, палубу, надстройки.

В каюте судового комитета разместился штаб Кронштадтского сводного отряда. Над картой Петрограда склонился Петр Смирнов — помощник главного комиссара, бывший студент политехнического института. Ему только исполнилось двадцать лет, но уже три года Смирнов был в рядах партии большевиков.

Утром 25 октября 1917 года «Амур» вместе с другими кораблями взял курс в Петроград.

В походе требовалась неусыпная бдительность: не исключалось, что контрреволюционеры поставят мины в Морском канале. Ведь Керенский еще летом грозил потопить любой корабль, который осмелится прийти в Петроград без разрешения Временного правительства.

Вахтенный начальник мичман Н. Вальдман направил дополнительно в качестве наблюдателей наиболее опытных матросов. Среди них был и Эдуард Ныу.

Вскоре показались фабричные трубы, ажурные стрелы кранов. «Амур», преодолевая течение, входил в Неву. Моряки «Авроры» встретили заградитель громким «Ура!». «Вся власть Советам!» — просемафорили с «Амура».

Матросы быстро высаживались на берег. Бушлатный поток забурлил на улицах..

К «Амуру» то и дело подходили шлюпки — связные передавали в штаб пакеты с донесениями отрядов.

А вскоре грянул выстрел «Авроры». Матросы с «Амура» вместе с солдатами, красногвардейцами, моряками с других кораблей пошли на штурм Зимнего. В первых рядах атакующих шли руководитель большевистской организации корабля Н. Антропов, председатель судового комитета А. Дорогов, матрос Э. Ныу и другие.

Амурцы — и члены экипажа, и десантники охраняли Смольный, разоружали юнкеров, участвовали в защите столицы от контрреволюционных войск.

В 1918 году экипаж «Амура» в полном составе ушел на сухопутье для борьбы с интервентами и белогвардейцами. Моряки отважно сражались на всех фронтах гражданской войны. Их биографии звучат как легенды.

Защищая Петроград от войск Юденича, геройски погиб С. Петрухин. Моторист А. Татаринов сражался на юге, был командиром ударного матросского отряда имени Ленина. После войны он снова вернулся на флот, учился, потом стал учить других — бывший матрос стал генералом, начальником военно-морского училища. И. Флеровский стал главным комиссаром Балтийского флота. Э. Ныу через год после Октябрьского восстания принял командование одним из минных заградителей. «Прикипел» к флоту и бывший студент П. Смирнов — в годы гражданской войны он был награжден орденом Красного Знамени, позже стал одним из руководителей Советского Военно-Морского Флота.

Эта встреча произошла лет пятнадцать назад. Я сидел на берегу Волги и наблюдал, как в тихих волнах резвятся веселые блики. Поэтому не сразу заметил стоявшего позади меня высокого, сухощавого старика с узким, продолговатым лицом и пышной белой бородой.

На горизонте показался теплоход. На его борту я прочел название: «Тихон Третьяков».

Когда теплоход поравнялся с нами, старик оживился, выцветшие глаза его засветились затаенной радостью. Он выпрямился, вскинул руку и приветливо помахал стоявшим на палубе матросам. И тотчас раздались гудки теплохода. Где-то за горизонтом им ответило эхо.

— Ишь ты, — качнув головой, смущенно проговорил старик. — Могли бы и без этого…

Меня сразу осенила догадка.

— Вы имеете отношение к этому теплоходу?

— Имею, — ответил старик степенно. — Он ведь моим именем назван. А вы, вижу, нездешний.

Глядя на весело катящиеся волны, Тихон Григорьевич вздохнул:

— Вот стою и думаю: люди стареют, а Волга, наоборот, все молодеет. Помню, когда тут еще бурлаки хаживали…

— Тихон Григорьевич, расскажите о своей жизни. Это должно быть так интересно!..

— Пожалуй, — согласился он. — Только разве обо всем расскажешь? Почти целый век прожит…

Он повернулся лицом к Волге и задумался, а затем заговорил — тихо, медленно, как бы размышляя вслух.

Предо мной возникали картины тяжелой безрадостной жизни, вырванные из мрака прошлого. Воображение рисовало старое Сормово с его грязной слободкой, полуразвалившимися деревянными домиками, мрачными будками городовых и голодным, оборванным рабочим людом. Вспомнились горьковские строки из романа «Мать»: «Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричные гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы…»

— Все точно, — сказал Тихон Григорьевич. — Именно так мы жили. Скверно и страшно жили. Начну хотя бы с моего прадеда. Летом он бурлачил на Волге, а зимой сезонил в Нижнем. Подрабатывал, чтоб как-то семью прокормить. Ну, а дед мой, Иван Яковлевич, крестьянствовал. И ему не сладко жилось, с хлеба на воду перебивался. Когда в Сормово открылась фабрика извозного судоходства, он взял да и подался туда — в плотники. Высок был дед, плечист, силой обладал богатырской. Но фабрика быстро его обломала — инвалидом стал. Отец как-то рассказывал, что когда дед окончательно слег, он вызвал его и сказал:

— Ну, вот и конец мне, отработал. Твоя очередь, Григорий. Может, тебе улыбнется счастье?..

Но счастье ему не улыбнулось. Странствовал Григорий по городам и весям, брался за любую работу, чтоб от голода не умереть. Отчаявшись, вернулся в родное Сормово и определился слесарем на завод. Таскал многопудовые детали, рубил металл. Очень скоро надорвался и в пятьдесят лет умер, оставив на попечение сына многочисленную семью. А сыну в то время было десять лет. Пошел Тишка на завод, да мастеру в ноги:

— Возьми, дяденька, на работу. Мать больная, братишки совсем малые…

Сжалился мастер, поставил мальчонку выдергивать гвозди из вагонных досок, а когда кончилась эта работа, перевел на другую — поддувать «ширманку» для нагрева заклепок. Трудовой день — двенадцать часов, плата — десять копеек.

Не выдержал. В Нижний подался. Там будто один добрый человек бесплатно ремеслу обучает. Верно, нашелся такой. Только не добряк, а хитрюга-эксплуататор.

— Ты не ошибся, — сказал «добряк», — я действительно обучаю бесплатно, и вдобавок еще обедом кормлю. Только при одном условии: ты должен в течение года, с утра до вечера, работать в моей мастерской, и тоже без всякой платы.

Пришлось согласиться.

Через год вернулся в Сормово, уверенный, что теперь будет легче жить — специальность есть. Увы, не было легче! Вскоре обзавелся семьей, потом появились дети. Восемь ртов и один работник — попробуй выкрутись из нужды. А тут еще один сын родился — седьмой по счету. Назвали его Поликарпом.

Взял Тихон на руки это крохотное существо, долго всматривался в него, потом повернулся к жене, спросил:

— Как думаешь, кем он будет?

Та устало повела плечами:

— Таким же горемыкой, как и все мы.

— Ну, не скажи, — возразил Тихон. — Когда-нибудь счастье и к нам придет. А коль не придет, силой возьмем!

Счастье пришло в октябре семнадцатого. Узнав о революции в Петрограде, Тихон Григорьевич вбежал в цех взволнованный, крикнул что есть мочи:

— Братва, кончай работу! Временные арестованы. Буржуазии — конец! Все — на демонстрацию!..

Возбужденные, безмерно счастливые, они шли по улицам родного города и вместе со всем рабочим людом громко и вдохновенно пели:

Немного их — нестареющих весточек от Константина Ольшанского. Его давно уже нет в живых. Остались только эти торопливо исписанные листочки бумаги, остались пожелтевшие фотографии, документы, вырезки из газет. Есть еще памятник в приморском южном городе: бронзовый офицер со вскинутой вперед рукой, а рядом с ним — матросы.

Ей не раз говорили, что в скульптуре он как живой. Она вежливо соглашается, но в глубине души считает: лишь в письмах он живой. Они хранят в себе трепетный отблеск огненных лет. В них ее тревога, боль и печаль. В них ее радость, надежды, счастье…

Это письмо было первым. К Екатерине Ольшанской оно пришло всего через несколько дней после того, как они расстались. Прежде они семь лет прожили почти неразлучно.

Когда ее Костю, успевшего, несмотря на молодость, поработать помощником машиниста, слесарем и шофером, призвали служить на флот, она оставила Курск, поехала к нему в Севастополь и поступила на работу. Удивлялась, как он все успевает — в электромеханической школе быстро стал инструктором, учился заочно в институте, занимался боксом, получил права управления яхтой, играл в оркестре…

За год до войны родился сын — Валерий. Жить стало еще счастливее.

И вот ночь на 22 июня 1941 года.

В надсадном вое сирен, грохоте зениток, багровом пламени разрывов пришла в Севастополь война. Она принесла с собой и первую разлуку — Валерика бабушка увезла к родным в Курскую область. А осенью враг докатился до Крыма. С курсантами Константин отбивал атаки врага на подступах к Севастополю, а Екатерина вместе с другими женами моряков гасила «зажигалки», рыла окопы.

К зиме электромеханическую школу вывезли морем в Геленджик, а потом в Махарадзе. Ольшанского, ставшего офицером, вступившего в партию, назначили командиром роты.

Костя очень изменился в это время — словно почернел, в глазах колючий блеск. Катя хорошо понимала, в чем дело, знала, что каждый месяц он пишет рапорты, просится на фронт. Его не отпускали, считали образцовым командиром и преподавателем, способным быстро готовить пополнение для кораблей.

Позже, когда покатился на запад могучий вал долгожданного наступления, он с еще большим упорством писал рапорты. Из освобожденных от фашистов мест приходили страшные вести о зверствах захватчиков. А тут еще сжимающая сердце тревога за судьбу Валерика. Мальчик и бабушка исчезли без следа, словно растворились в кипящем котле войны.

Как-то вечером, придя со службы, Костя сел в темном углу, не снимая кителя, мучительно долго молчал. Не вынеся тяжкой паузы, Катя с тревогой спросила, не случилось ли чего. Он со стоном мотнул головой:

— Как мне добраться до этих гадов? Зубами глотки рвать буду!

В полумраке лицо его показалось чужим — жестоким и страшным. А через несколько дней пришел домой совсем другим — походка легкая, глаза словно светятся. Еще не сказал ни слова, а она вся обмякла, поняла: идет на фронт.

«У советских собственная гордость», — сказал поэт.

Да, у нас есть право на собственную гордость. Мы гордимся величайшими успехами нашей Родины, нашедшими свое отражение в новой Конституции СССР. Мы гордимся тем, что живем в стране Великого Октября, что воспитала нас Коммунистическая партия, вырастила нас верными сынами своего народа.

Мне хочется рассказать о немногих из тех, кто своим примером навсегда вошли в мою жизнь, помогли выбрать верную дорогу.

В довоенные годы линкор «Марат» пользовался большим вниманием прессы. Мы, журналисты, частенько о нем писали. И не только потому, что он был флагманом Балтийского флота. В 1938 году «Марат» занял первое место по боевой подготовке среди кораблей Военно-Морского Флота. По этому случаю он носил на трубе алую звезду. За этим успехом стояло непрерывное творчество, которым отличались линкоровцы, особенно артиллеристы под командованием капитана 3 ранга Константина Лебедева. Это он создал на корабле своеобразный миниатюр-полигон со множеством приборов, придуманных и сооруженных самими моряками. На этом миниатюр-полигоне почти ежедневно разыгрывались учебные бои. Напряженные тренировки шли в башнях и на батареях. И когда «Марат» выходил в море, то стрелял днем и ночью, на волне и в тумане, по невидимым целям и неизменно получал отличные оценки. Мне не раз довелось быть очевидцем успешных стрельб.

Это предвоенное время навсегда запечатлелось в сознании и со всеми подробностями всплыло в памяти в тот день, когда большая группа ветеранов флота вместе со своим бывшим командующим адмиралом в отставке В. Трибуцем шагала по хорошо известной балтийцам причальной линии в Кронштадте, где в сентябре 1941 года все гремело, гудело, земля дыбилась от взрывов бомб.

Армады фашистских самолетов в те грозовые дни устремлялись к Кронштадту с единственной целью — уничтожить боевое ядро флота, прежде всего крепко досаждавшие им мощным огнем двенадцатидюймовых орудий линкоры «Марат» и «Октябрьская революция». Врагу не удалось реализовать свой замысел, хотя потери у нас были весьма ощутимые.

Владимир Филиппович Трибуц повел нас в конец «Рогатки», к самому срезу, и там остановился:

— Вот здесь стоял «Марат» в тот сентябрьский день.

У многих из нас навсегда осталась в памяти картина, когда в результате прямого попадания бомб крупного калибра огромный взрыв потряс линкор и его носовая часть вместе с первой башней ушла под воду.

Помнится, прибежали мы на «Рогатку» (так называется причальная линия) и обмерли при виде обрушившихся мачт, скрюченного металла и палубы у самой воды. Сердце холодело от одной мысли, что там, где оборвалась палуба, на глубине лежит боевая рубка, в которой смерть настигла отменных моряков: командира корабля Павла Иванова, артиллеристов Константина Лебедева, Леонида Новицкого, комиссара корабля Семена Чернышенко.

У подножия Никольской сопки (сопкой Любви еще называют ее жители Петропавловска-Камчатского) плещется и рокочет одна из самых просторных и живописных бухт на планете. Рыбацкие суда, дрожа от нетерпения, торопятся от мест стоянки к воротам Авачинской губы и, минуя их незримый порог, выходят в Великий, или Тихий океан…

Сейчас дела цепко держат меня на суше, но все же, когда выпадает свободный часок, я подымаюсь на вершину Никольской — отсюда видать далеко окрест… Здесь неизменно приходит ко мне то чувство, которое принято называть вдохновением. Здесь хорошо дышится, хорошо думается.

Над Никольской сопкой, почти вровень с вулканами, вознесена телевизионная вышка. До студии несколько шагов, и не исключена возможность, что, придя туда, я увижу на экране телевизора мой родной Минск или рыбацкую Клайпеду. А, может быть, сейчас показывают, как строится Байкало-Амурская магистраль. Или как стоят в неусыпном дозоре молодые солдаты с автоматами в руках. Стоят на страже любимого Отечества…

Страна незакатного солнца, великое мое государство! Счастлив и горд, что я являюсь сыном твоим, твоим гражданином. Помнится, как еще в ранней юности потрясли меня слова Достоевского, сравнивавшего свободу человека с воздухом, которым он дышит. Помню страстное его восклицание: «Всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с прежде всего!» Да, человеку необходима свобода, без нее он задохнется, погаснет, как огонек свечи без кислорода.

В своем государстве я всегда чувствую себя свободным, ибо не только волен выбрать из множества возможностей именно ту, которая соответствует моей индивидуальности, моим наклонностям, вкусам, пристрастиям, но и сам выбор мой диктуется внутренней потребностью быть максимально полезным Родине, народу. Когда я сижу за пишущей машинкой, никто не стоит за моей спиной и не указывает, как мне писать и о чем. Я пишу, как велит мне долг Гражданина, как подсказывает мне собственное сердце. И если мои произведения способствуют хоть в самой малой степени укреплению моего государства, то я безмерно счастлив. Ведь я — личность в своем государстве, болею его болью, праздную его победы.

Еще в ту пору, когда я умел только брать, государство уже щедро давало мне все, что необходимо для всестороннего, гармоничного развития человеческой личности. Двери школ, библиотек, картинных галерей, музеев широко и гостеприимно распахивались передо мною. Государство построило для меня и моих сверстников-пионеров роскошный, словно из сказки, дворец. И мы нисколько этому не удивились, приняли как должное. Сопоставляя свою судьбу с судьбой моего деда Адама, который твердо знал, что дворцы строятся для царей и господ, я вновь и вновь испытываю чувство глубокой любви к родной стране, открывшей простому человеку, человеку труда, дорогу к счастью.

Сыновья старого Адама один за другим уходили в большой мир, мир, который уже был преображен Великой Октябрьской социалистической революцией. И вот один из сыновей — Александр приехал в отчий дом с дипломом врача. Павел защитил диссертацию, стал ученым. Подольше других оставался в семье Сергей: он работал молотобойцем в паровозном депо, потом слесарил.

Но вот, одолев науки в учебных заведениях с незнакомыми для нынешней молодежи названиями — рабфак, комвуз, Сергей стал руководить фабрикой, затем стал директором крупного завода. А потом Комаровку, где родились и выросли Адамовы сыновья, облетела радостная весть: «А Сережа-то, сын Адама, в народные комиссары вышел, членом правительства стал!»

И это было в порядке вещей. В Советском государстве положение человека определяется его вкладом во всенародное дело строительства нового общества.

Государство не только наделило всех своих граждан необходимыми для нормальной жизни правами, но и материально обеспечило осуществление этих прав на деле, позаботилось о том, чтобы каждый гражданин мог пользоваться богатствами культуры, выработанными за многие века человечеством.

Бесчисленные и неоценимые сокровища были доступны мне, как цветы в поле: протянул руку и бери. И я брал, нередко, как теперь понимаю, не испытывая чувства благодарности. Оно, это чувство, пришло позднее.

Иногда я подолгу смотрю на эту старую выцветшую фотографию, наклеенную на картон. Кажется, не будь спасительного картона, фотокарточка давно обветшала бы.

Со странным, труднообъяснимым чувством всматриваюсь в лицо девушки с коротко остриженными волосами. Она стояла перед фотографом напряженно. Прямой, суровый взгляд, плотно сжатые губы. Гимнастерка, перетянутая портупеей. Снимок комсомолки 20-х годов.

Это моя мать.

Чувства и мысли, которые рождала во мне фотография, давно искали выхода. Но почему-то казалось, что неудобно, нескромно говорить о самом близком тебе человеке.

А вот сейчас подумала: почему, собственно говоря, неудобно? Почему нескромно гордиться делами своих отцов и матерей? Разве не поем мы, что Родина для нас начинается «со старой отцовской буденовки»?

…Мама до сих пор вспоминает эту гимнастерку — единственный в то время ее наряд, и праздничный и будничный, наряд, который она очень любила и носила его с особым достоинством. А потом, уже в годы Великой Отечественной войны, однажды мама возвратилась с работы верхом на лошади. На ней были новенькая телогрейка и стеганые ватные брюки.

— Ну, теперь нам не страшен серый волк! — одергивая телогрейку, улыбнулась она. Наспех перекусив, мама сказала, что нужно срочно ехать в МТС, а потом в колхозы. Жили мы тогда в Башкирии.

В суровые уральские морозы, в метели этот костюм здорово выручал ее. Инструктор райкома партии, она много ездила по селам, по колхозам на черногривом скакуне. Все для фронта, все для победы — это было главной заботой тыла. Это было и ее главной заботой.

Не так давно, будучи в командировке в Ульяновске, я познакомилась с редактором многотиражки Ульяновского автомобильного завода Н. Колычевой. Мы разговорились о львовских ЛАЗах и Ульяновских УАЗах, о наших городах-побратимах, которые дружат и соревнуются.

— Знала я когда-то одну женщину из вашего Львова, — задумчиво сказала Колычева. — В годы войны мы вместе работали в Башкирии, в райкоме партии. Меня поражала ее энергия, неутомимость — минуты без дела не посидит. Боевая такая, верхом на лошади, в стеганых мужских брюках…

У меня перехватило дыхание:

— А как фамилия ее? Фамилию помните?

— Как же, помню. Маша Агафонова.

Вот какие встречи в жизни бывают! Я радовалась тогда и гордилась, что мама моя оставила не только в моем сердце память о себе.

В те суровые годы поистине безмерная тяжесть на женские плечи легла. Недавно мы смотрели по телевизору фильм. И был там такой эпизод. Сельские женщины собрались в избе. Кто-то получил похоронку, кто-то уже давно считал себя вдовой… И вдруг одна из них, выйдя на середину, с нарочитой лихостью запела частушку, которая кончалась словами:

Глаза мамы наполнились слезами.

— Про нас это, — почти шепотом сказала она.

Сейчас, осмысливая сохранившиеся в памяти события детства, я вспоминаю, как она, городская женщина, быстро научилась колоть дрова, запрягать коней, чинить крышу. Это все — после работы. И на руках — двое детей и больная, беспомощная старушка — наша бабушка.

Безмерная тяжесть не спала с ее плеч и после войны. Как и у многих моих сверстников, отец с фронта не вернулся, и маме по-прежнему приходилось быть «и бабой, и мужиком».

В трудные годы люди старались держаться ближе друг к другу, чтобы легче было переносить горе и невзгоды. Они становились вроде бы как родными. Возможно, поэтому у наших родителей выработались такие замечательные черты, как участливость, отзывчивость, непринужденная общительность. Они легко заводят доверительные беседы с незнакомыми, охотно дают советы, предлагают свои услуги. Молодые порой иронизируют над такой общительностью, считая ее ненужной и навязчивой. Мы можем, например, несколько лет прожить в доме и не знать соседей по подъезду. Но вот приезжает к нам в гости мама или бабушка и сразу же устанавливает со всеми дружеские контакты. Она узнает, что в 30-й квартире воспаление легких у мальчонки, и несет туда баночку липового меда. А холостяк аспирант из 20-й, оказывается, всегда забывает купить хлеб, и она берет в булочной на его долю лишние полбуханки.

Помню, наш дом был всегда открыт для людей. А после войны он прямо походил на общежитие.

Разговорилась в автобусе мама с одной женщиной. Узнала что та вернулась из эвакуации, а дом разрушен. Муж погиб на фронте, она одна. И случайная попутчица поселилась у нас до тех пор, пока не устроилась на работу и не получила жилье. А однажды мама привела девочку. (После войны было немало беспризорных детей.) Долго мыла ее в ванной, чесала волосы густым гребешком и перешивала на нее мое платье. Потом она устроила девочку в ремесленное училище.

За добро люди платят добром, любовью.

Но есть у мамы и шрамы, оставленные жестокой рукой, — как знак жгучей ненависти. Мама в конце двадцатых годов была уполномоченной на посевной кампании в деревне. Обнаружила у кулака тонну сортовой пшеницы. И он набросился на нее с ножом.

Воспоминания матери, живые, непосредственные, всегда помогали мне еще лучше видеть и понять события прошлого, истоки подвижничества наших ветеранов.

Они и сейчас не мыслят себя без дела, эти неугомонные старики. Каждый вечер, когда мама ложится спать, она непременно подводит итог дня: «Сегодня проведала соседку в больнице. Закончила вязать свитер внуку… Нет, день не пропал даром».

Мне приходилось много встречаться с людьми старшего поколения. Разные у них судьбы. Одни яркие, героические, другие — проще, обыкновеннее. Но много в этих судьбах общего. В них отражена история страны. Всей своей жизнью они завоевали и создавали наше настоящее. И сейчас, в юбилейный год 60-летия Октября, эта связь времен особенно остро ощущается.

Когда я размышляю о судьбах своей Родины, о ее орлином взлете от России лапотной до России электрической или, как часто говорят, от сохи до ракеты, я прежде всего думаю о своей собственной судьбе.

Она такая же, как у многих людей моего поколения, чье детство пришлось на бесправную пору царизма, чья юность мужала на баррикадах революции и в сабельных атаках гражданской войны, чья зрелость выпала на годы первых пятилеток и прошла испытание огнем на полях Великой Отечественной.

Это судьба всех тех, кто «вышел строить и месть», кто сеял хлеб в обновленную землю, кто поднимал социалистическую индустрию, кто с оружием в руках защищал страну от многочисленных ее врагов.

Читаю газеты, слушаю радио… Радуют вести мое сердце. Введена в строй Усть-Илимская ГЭС, готовится к пуску первый агрегат Саяно-Шушенской, которой суждено в недалеком будущем стать самой мощной гидроэлектростанцией в мире. Продолжают вершить свой подвиг советские космонавты…

Самая мощная, впервые в мире… К этим словам мы уже привыкли. И не удивляемся им. Что ж, хорошая привычка. Она — от силы, от спокойной уверенности в том, что в стране свободного труда, в стране, где получила выход творческая инициатива миллионов, и не может быть иначе. Горжусь такой страной, горжусь нашим народом. Воспоминания, то горькие, то радостные, светом моей личной судьбы, судеб моих товарищей, знакомых, близких высвечивают то общее и великое, что произошло с моей Родиной за годы Советской власти.

Детство. Был я десятым ребенком в семье. Отец работал поденщиком у помещика. Братья гнули спину на местных богатеев. С восьми лет приставили к делу и меня. За мизерную плату пас я свиней у помещика.

Об учебе в ту пору и не мечтал. Но тут мне, прямо скажу, повезло. Определил отец в церковно-приходскую школу. Очень уж ему хотелось, чтобы хоть один сын его грамоте выучился.

А после снарядил меня в Санкт-Петербург на заработки. Напутствие дал:

— Ты, Иван, теперь грамотный. Надежда большая на твою помощь.

Достал из-за божницы пятиалтынный, с тем и отправил в дорогу.

Так и закончилось мое детство. Хотя долго еще потом буду я в мальчиках ходить. Мальчик — не возрастное понятие, а работа такая: мальчик на побегушках. Был я мальчиком в винном погребе, при буфете, в колбасной, в табачном магазине. То принеси, то подай, туда сбегай, с хозяйкой на базар сходи. А по воскресеньям — пол вымыть в хозяйском доме, восемь кастрюль медных почистить. Почему восемь? Потому что именно столько их было на кухне хозяина винного погреба. Запомнил на всю жизнь. И еще запомнил, за собачью эту работу хозяин ни гроша не заплатил, хотя по договоренности ранее он три рубля в месяц положил жалованье. Обманул.

Словом, бесправие полное. Об этом и у Чехова и у многих других русских и советских писателей хорошо написано.

Но вскоре уже другие ветры загудели над Россией. Началась революция. Февральская. В ту пору работал я уже токарем на Франко-Русском заводе. Том самом заводе, на котором стоял в ремонте легендарный ныне крейсер «Аврора».

Митинги… Рабочие собрания… Жаркие речи ораторов, диспуты большевиков с меньшевиками. Лозунги: «Долой войну!», «Вся власть Советам!». Отряды Красной гвардии… Большевистская газета «Правда»… Беседы со старыми рабочими… Все это формировало мое сознание, воспринималось всем сердцем. Я твердо уяснил, что мне, сыну батрака, рабочему, надо быть только с большевиками.

Октябрь 17-го года я встретил уже в рядах ленинской партии. Участие мое в октябрьских событиях весьма скромное: охранял вместе с товарищами революционный порядок в столице, выполнял различные задания партийного комитета 1-го городского района. Все это, естественно, делалось без отрыва от производства.

На всю жизнь в памяти остался один из февральских дней 1918 года. Это был тревожный день. Нам уже было известно, что Брестский мир с кайзеровской Германией сорван. Что немцы ведут бои с отрядами Красной гвардии под Псковом и Нарвой. Создалась серьезная угроза вторжения в колыбель революции Петроград.

Был вечер. Светлый, тихий. И только по озабоченным лицам прохожих, по тревожным голосам людей можно было догадаться о нависшей над городом опасности.

В тот вечер я был свободен от работы. Уже готовился ко сну, как вдруг город вздрогнул от все нарастающего гула. Это были заводские гудки. Гудели заводы Выборгской стороны, Нарвской заставы, гудели на Неве пароходы, буксиры.

Это был сигнал общего сбора. Со всех концов города рабочие, красногвардейцы стягивались к своим заводам, спешили в штабы своих красногвардейских отрядов.

Когда я пришел в штаб отряда, разместившегося рядом с моим заводом в здании райкома партии, митинг уже был в разгаре.

Говорил секретарь райкома партии:

— Сегодня германские войска взяли Псков. Враг угрожает Петрограду. Социалистическое Отечество в опасности. Владимир Ильич Ленин, Центральный Комитет и Советское правительство призывают всех членов партии, всех рабочих и крестьян к защите республики Советов от нашествия германского империализма. Объявляется запись добровольцев в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

Записывались многие. Первыми — коммунисты.

Всю ночь шла запись. Добровольцев тут же экипировали, вручали им трехлинейные винтовки. А утром наш отряд пешим порядком выступил на Охту, навстречу интервентам.

Так я стал красноармейцем. И с тех пор, хотя я давно уже на пенсии, считаю себя бойцом нашей славной армии. Армии, в которой я прошел путь от рядового до генерала.

Вехами на этом пути село Житкур, что под Царицыном, где я, боец 3-го Московского кавполка, пережил жестокие бои с белоказаками.

Учеба на 2-х Петроградских кавалерийских курсах, по окончании которых я командовал кавалерийским взводом, эскадроном, был военным комиссаром эскадрона.

Курсы усовершенствования красных командиров…

Академия имени М. В. Фрунзе… Да, для многих из нас, сыновей рабочих и крестьян, для которых считалось удачей окончание церковно-приходской школы, открылись двери высшего военного учебного заведения.

То были годы упорного труда. Счастливейшие годы. Исполненные великих надежд и мечтаний. Наш народ, руководимый партией, взял курс на индустриализацию страны, коллективизацию сельского хозяйства. Союз серпа и молота открывал новые технические возможности и перед Вооруженными Силами. Советская Армия перевооружалась. В академию я пришел кавалеристом, а, окончив ее, был назначен начальником штаба механизированного полка. Служил в Даурии. Полк только формировался. Формирование шло параллельно с боевой учебой. Нелегко, психологически нелегко было переходить на технику. Лихие рубаки гражданской, знавшие лишь шашку да карабин, заметно робели перед сложным танковым вооружением, материальной частью машин. Но жило в сердце каждого командира и бойца чувство ответственности за безопасность Родины, стремление в совершенстве овладеть оружием, которое выковала для своих защитников социалистическая Отчизна, еще не ахти какая богатая в то время, но отдававшая своей армии самое лучшее.

Занимались даже в лютые морозы. Выручали товарищество, боевая спайка, сознание важности дела. Шло соревнование между взводами и ротами, экипажами и воинами за лучшее освоение техники. Полк в кратчайшие сроки освоил новую технику, получил звание стахановского.

Стахановский — это, в преломлении к сегодняшнему дню, отличный. И я радуюсь, что, как и прежде, идет в нашей родной армии социалистическое соревнование за мастерское владение оружием и техникой. Радуюсь, что живет в нынешнем поколении воинов тот же боевой дух.

Великая Отечественная… Это был невиданный по масштабам поединок нашей Родины, Советской Армии с ударным отрядом империализма — германским фашизмом. Поединок экономики, техники, оружия. Но прежде всего — поединок идей, духа, ума, воли. И советские люди, сыновья и дочери всех народов нашей страны, воспитанные партией, продемонстрировали в тылу и на фронте такую стойкость и мужество, каких еще не знала история.

Мне пришлось воевать на многих фронтах: освобождать родную Белоруссию, Польшу. Войну закончил начальником оперативного отдела 2-й танковой армии, которая действовала в составе 1-го Белорусского фронта.

Сейчас я в отставке. Возраст берет свое. Но не хочет и не может расстаться сердце с родной армией. Шестьдесят ее героических лет — это перекрестие судеб миллионов советских людей, поднятых к активной деятельности Великой революцией, озаренных негасимым светом Октября, несущих его победное знамя от победы к победе.

Я радуюсь, что был среди этих людей. Жил и живу их волнениями, высокой заботой о защите Родины.

Летом 1976 года, примечая «секретничавших» между собой детей, приехавших погостить в родительский дом, Наталья Ильинична догадалась: помнят дети, какое событие приближается у отца с матерью, и собираются разделить со стариками их большую радость… Когда же подошел срок, Наталья Ильинична и Егор Степанович решили, что как бы ни хотелось им видеть на своем торжестве всех детей, а только неразумно отрывать их от собственных дел и забот ради одного только дня, пусть даже значительного. И решили старики даже телеграмм не посылать, пусть, мол, будет как будет. Кто сможет — и так приедет, а кто не сможет — разве ж на это обижаться? Иные вон в какой дали живут от Теряева.

Но близился заветный день, и все чаще, особенно вечерами, подолгу рассуждали муж и жена, кто из детей будет на золотой свадьбе, а кто — нет. Суждения были разные, и юбиляры засомневались: правильно ли они поступают, не посылая детям приглашения? Потом вновь житейская мудрость брала верх: нет, не резон беспокоить всех сынов и дочек.

«Володя, конечно, будет на празднике. Ему что — завел мотоцикл и через десять минут — у родителей; он здесь же, в Теряеве, председателем сельпо работает. Дальше Подмосковья и не уводила Володю судьба: с пятого класса учился в школе-интернате в Волоколамске, потом в столичном техникуме; армейскую службу проходил тоже поблизости. Можно бы и Ване приехать, — думали старики, — недалеко он — в Череповце: правда, работа у него важная — второй помощник капитана большого сухогруза. Вдруг он в рейсе?»

— А вот Шура и Зоя непременно будут, — уверенно говорила Наталья Ильинична. — Помнишь, Егорушка, в письмах обещались они, что привезут к нам внуков на лето?

Отец с матерью заводили разговор о других детях — и все больше у них появлялось надежд, что многие из четырнадцати ненаглядных сыновей и дочек вот-вот приедут в Теряево. Николай ведь тоже близко — в Ступино. Очень порадовались за него родители, когда прочитали в газете, что фрезеровщику Н. Скотникову присвоено звание «Мастер — золотые руки». Николай, он сызмальства все делал добротно, на совесть, на старшего брата Петра все поглядывал — тот теперь в Москве, один из лучших формовщиков Прожекторного завода. Впрочем, можно ждать и Валентина, и Анну, и Антонину…

Думали о своих дорогих детях родители, и согревала их души простая мысль: все четырнадцать живут достойно, идут дорогой тружеников, знающих и любящих свое дело. Да и разве можно жить иначе в Советской стране — стране Великого Октября!

С малых лет узнали дети, что можно очень просто, без лишних хлопот записаться и ходить в школу; что ничего не стоит поступить и учиться на всем готовом в школе-интернате, суворовском училище, техникуме, институте. Повзрослев, они выбирали себе работу по душе — есть среди Скотниковых офицер, моряк, инженер, рабочий, колхозник, служащий. Те из них, что живут своими семьями, имеют либо удобные квартиры в Москве, Подмосковье, Ленинграде, Новгороде и Львове, либо собственные дома в поселках и деревнях.

Но, щедро получая от общества, они так же щедро отдавали и отдают ему свои силы, знания, умение. Никого из них не укоришь в нерадивости; напротив, каждый отмечен и знаками трудовой доблести, и почетными грамотами, и уважением людей.

А ведь судьбы большинства из четырнадцати детей складывались отнюдь не в самые благополучные для страны годы. Старшей дочери, Анне, к началу Великой Отечественной войны исполнилось лишь тринадцать лет, а за ней шли еще шестеро — мал мала меньше. И вовсе не миллионером был созданный в начале тридцатых годов здешний колхоз «Серп и молот». И, стало быть, не приходится говорить о полном достатке в родительском доме в то время. Кем только не работал тогда Егор Степанович: и плотничал, и кровли крыл, и печи клал. Наталья Ильинична тоже не была колхозу обузой — с любым делом управлялась.

Но положа руку на сердце признаем: трудись родители хоть круглые сутки — и то не поднять бы им семерых детей без помощи государства, правления колхоза, сельсовета. Помощь получали они тогда немалую: новый дом был поставлен, младшие ребятишки устроены в первые в колхозе ясли и детсад, продуктами колхоз семью обеспечивал, обновками для малышей. Пусть нелегко, но счастливо жила большая семья, свято веря, что придут лучшие времена, что богаче станет родная страна, а с нею и отчий дом станет богаче.

С этой верой и ушел Егор Степанович добровольцем на фронт, когда грянула Великая Отечественная война, ушел в первые ее дни. Воевал как бы у своего порога — подо Ржевом. Калинином, Клином. Ему повезло редким для фронтовика везением: когда погнали гитлеровцев от московских стен, проходил солдат через родное Теряево. Тот час, что пробыл он дома, на все четыре года зарядил его еще большей уверенностью, что семью его государство не оставит без внимания.

Отвоевав, с пятью правительственными наградами вернулся Егор Степанович домой. Односельчане выбрали его председателем колхоза. И с той поры одной мыслью был озабочен фронтовик: как можно полнее ответить людям добром за добро. И ответил, и отдарил: быстро поднимался колхоз, наливался силой. И семья председателя продолжала молодеть и расти год от года: словно бы взамен погибших однополчан Егора Степановича пошли теперь мальчики. Их называли именами боевых побратимов отца: Николай, Владимир, Сергей… В 1948 году появился в семье десятый ребенок. Орден «Мать-героиня» Наталье Ильиничне вручал в Кремле Н. М. Шверник.

…Каждый раз, когда узнают родители о том, что еще один их сын или дочь нашли свое место в жизни, двойное чувство испытывают старики — радости за детей и тоски по ним. Вот почему с нетерпением ждут они каждое новое лето — пору отпусков у детей, пору встреч с ними. Не было случая, чтобы обманывались старики в своих ожиданиях. Нынешний же год у них особенный — золотую свадьбу будут справлять.

За два дня до золотой даты стали съезжаться дети Егора Степановича и Натальи Ильиничны: радость в деревенском доме била через край!

Широкой, хлебосольной, звонкой от песен была золотая свадьба в Теряеве. Среди многих гостей Егора Степановича и Натальи Ильиничны было двенадцать самых дорогих и желанных — двенадцать сыновей и дочерей. Не приехали только Валентин и Сергей: первый из них, майор, прислал задушевную телеграмму с Украины; второй — солдат, прислал родителям сердечное поздравление с далекой Камчатки… Что нее тут поделаешь — служба есть служба…