© Ася Петрова, 2018

© Стадниченко Т. Ю., иллюстрации, художественное оформление обложки, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2018

Все вечно говорят, что надо быть собой. Но собой быть просто невозможно. Если вдуматься, я лично никогда толком не был собой. Я подражал многим героям книг и фильмов, некоторым реальным людям – не всем сразу, конечно, а по очереди и не целиком и полностью, а в той или иной мере. Это длилось постоянно с самого моего раннего детства. Раньше я подражал супергероям, сейчас переключился на персонажей медицинских сериалов, сильных духом, стойких, уверенных, – они, в общем, тоже в какой-то степени супергерои. Я подражаю проницательности хитрых злодеев, спокойствию добродетельных смельчаков, остроумию гениальных одиночек, я даже одеваюсь и выгляжу немножко по-разному в зависимости от того, под кого кошу. Где в этом компоте я, не очень понятно. Может, я – все мои любимые герои? А может, я так ничтожен, что меня вообще нет?

– Ты – это набор качеств, характер, короче говоря, – умничал Паша.

– Ну и как узнать, какой у настоящего меня характер? – я забрался на подоконник с ногами и посмотрел в окно.

– Ну, ты вот подумай… Ты добрый? Хорошо относишься к людям? – Паша сел на пол, прислонился к стене и запрокинул голову.

Я всерьез задумался. Напрягся. Вспомнил сначала всех, к кому не очень хорошо относился.

– По-разному бывает, – честно признался я. – Многие люди кажутся мне лицемерными… Они подмазываются и льстят, если им что-то нужно. Они равнодушны, если им не нужно ничего. Они готовы посочувствовать, если что-то не так. Но одновременно они радуются, что неприятность приключилась с тобой, а не с ними. Они страшно завидуют, если тебя постигла удача. Они никого не любят так, как самих себя… В общем, нет, я не так уж и хорошо отношусь к людям.

– Ладно, – скептически ухмыльнулся Паша. – Замнем это. Давай о чем-нибудь еще спрошу. У тебя есть друзья?

Мы расхохотались.

– Только… ты? Упс.

– Ладно. Ты маму с папой любишь?

– Да.

– Любимая группа?

– Ну, Элвис Костелло.

– Это не группа.

– Тогда любимой нет.

– Любимый фильм?

– Ой, навалом!

– Ну хоть один!

– «Гражданин Кейн» и «Касабланка». Нет, шучу, это скучища. «Убить Билла», вот.

– Любимая еда?

– Чипсы.

– Твое самое положительное качество?

– Ты шутишь? У меня их миллион.

– Выбирай, – строго произнес Паша.

– Ну, например, я умею думать.

– Ладно. А самое дурное качество?

– Ты скажи.

– Ты эгоистичный нарцисс. Это я любя.

– Согласен. А ты добряк мягкотелый. Это я тоже любя.

– Итак, теперь мы можем ответить на вопрос, кто ты.

Я сел на подоконнике прямо, как зритель в театре, и приготовился услышать приговор. Паша встал и приготовился вынести приговор:

– Ты ненавидящий людей эгоистичный нарцисс, который считает классику мирового кинематографа скукой, не знает ни одной группы и обжирается чипсами.

Как и положено в театре, я зааплодировал.

– Очевидно, что лучшее в тебе – это я, – Паша мне подмигнул.

Я рассмеялся и снова сел на подоконник.

– Дело в том… дело в том, что половина моих ответов липовая. Про Костелло, например. Да и про чипсы не совсем правда. И про Билла – это не самый мой любимый фильм. Но остальное правда.

– Да знаю я. Нашел чем удивить.

Я спрыгнул с подоконника.

– Раз ты знаешь, что я – это не я, все супер. Сходим в боулинг?

И мы пошли играть в боулинг. Удобно быть другим. А самим собой я побуду как-нибудь в другой раз. Уж очень это сложно. И кстати, для сведения – боулинг не самая моя любимая игра.

Она меня не любила. Так не любила, что иногда доходило до смешного. Если я нормально готовился к уроку, она говорила, что я не подготовился. Если я отлично готовился, она говорила, что сочинение за меня написали родители. Когда я обращался к ней очень вежливо, она была недовольна тем, что я подлизываюсь. Когда я обращался к ней просто вежливо, ей казалось, что я хамлю. Когда я поднимал руку, чтобы ответить на вопрос, она обвиняла меня в том, что я в каждой бочке затычка. Когда я сидел тихо, ей не нравилось, что я молчу. Я не мог ей угодить никогда и никак. Она меня не любила, и я не мог понять почему.

Еще ладно, если бы она была просто злой тетей, ненавидящей всех детей подряд, так ведь нет! С другими она была очень милой, симпатичной, веселой, хотя иногда и строгой.

Я не сдавался. Я думал – если буду прилагать усилия, она в конце концов поймет, что я хороший и учусь хорошо, поэтому относиться ко мне надо тоже хорошо. Я выполнял все ее задания и все поручения. Она постоянно гоняла меня за мелом, просила намочить в туалете тряпку для доски, вытереть с доски после урока, помочь нашему двоечнику Вале с домашним заданием, позаниматься с второклашками. Я делал все и никогда не отказывал, но она продолжала злиться. Она говорила:

– А можно вытирать с доски так, чтобы разводов не оставалось?

– А можно так отжать тряпку, чтобы с нее вода не капала?

– А нельзя было догадаться принести сразу три куска мела?

– Я просила помочь Вале с домашним заданием, а не писать за него!

– Я просила позаниматься со вторым классом, а не изнурять их!

– Оставь эту чрезмерную вежливость!

– Опусти руку!

– Перестань молчать!

– Перестань тараторить!

– Перестань!

– Прекрати!

– Не надо!

Я не сдавался. Пытался вспомнить, что такого в своей жизни мог натворить, из-за чего она меня не любит. Не мог понять.

– Может, подарить ей цветы или конфеты? Задобрить как-нибудь? – Паша пытался найти выход.

– Во-первых, она решит, что я подлизываюсь, а во-вторых, помнишь Новый год?

На Новый год я решил подарить ей конфеты. Вообще я купил их в сентябре, когда мы с классом ездили по обмену в Париж, но подарить решил на Новый год, чтобы повод был, а не с бухты-барахты. Три с половиной месяца конфеты лежали в холодильнике и ждали своего часа. Я заранее удостоверился в том, что они сделаны из невероятной химии, а значит, могут пролежать достаточно долго. И вот в конце декабря, перед каникулами, я взял конфеты, положил в рюкзак и пришел в школу.

На первом уроке я долго думал и решил: ладно, подарю лучше в конце дня. В конце я зашел к ней в класс. Она проверяла работы. Подняла на меня равнодушные холодные глаза, с досадой произнесла:

– Твою контрольную еще не проверила.

И снова уткнулась в тетради.

– Да нет, я…

Я почувствовал, что не могу. Я не мог ей ничего подарить. Это было бы странно, неискренне и глупо. Но особенно – неискренне. Я так и ушел вместе с конфетами и потом еще через месяц подарил их лору в поликлинике. Кстати, лор совсем не обрадовался, ну да ладно.

– Но ведь подарить ты хотел искренне? – донимал меня Паша.

– Искренне я хотел, пока сидел дома, а когда увидел ее… расхотел.

– Ну тогда забей! На оценках ведь это пока не отражается. Ну или попробуй с ней поговорить. Приди и прямо скажи, что не понимаешь, за что она тебя так не любит.

Наверное, в другом случае я бы именно это и сделал, но я чувствовал, что с ней – не сработает. Обезоруживающая наивность ее не обезоружит. Она только в очередной раз посмотрит на меня непонимающим взглядом.

В общем, целый год я маялся с этой новой учительницей, а потом весной вдруг заболел гриппом. И тут у меня случилась настоящая истерика. Я плакал и боялся не прийти в школу. Я думал, что, если не приду, она невзлюбит меня еще сильнее. Я уговаривал маму отпустить меня, но мама есть мама. К тому же температура просто свалила меня с ног. И впервые за год я не пошел на урок литературы.

– Ну как в школе? – хрипел я по телефону.

– Да нормально. Все передавали тебе, чтобы ты поправлялся, – говорил Паша.

– А она что?

– Тоже просила передать, чтобы ты выздоравливал.

– Правда?

Я ужасно обрадовался и подумал, что, может быть, теперь, когда я заболел, она меня пожалела и перестанет ненавидеть. На следующий день Паша передал мне, что она просила меня ни о чем не беспокоиться и спокойно поправляться. А еще через день она спросила у Паши, как я себя чувствую.

Ура! После болезни в школу я возвращался окрыленный. Я думал: сейчас войду, а она мне улыбнется, обрадуется, что я выздоровел.

Я открыл дверь в класс и поздоровался, она повернула голову, кивнула мне:

– За мелом сходи, пожалуйста.

Я ушам своим не поверил, но, как всегда, безропотно отправился за этим самым мелом. По дороге за мелом я сначала злился, обижался, придумывал, что скажу ей, когда вернусь в класс, а потом понял, что сказать-то мне нечего, мне даже не в чем ее по большому счету обвинить. Кроме того, что я ей не нравлюсь. И вдруг мне пришло в голову, что, может быть, для этого нет никаких причин. Ведь иногда мне тоже кто-то не нравится просто так. Почему-то. Сам по себе. Не нравится и все. Я могу скрывать свою неприязнь, а могу не скрывать. Это уже зависит от меня. От того, кто мне не нравится, ничего не зависит именно потому, что для неприязни нет причин.

Я не нравился своей учительнице, и она этого не скрывала.

Я взял пять кусков мела и положил ей на стол.

– А нельзя было принести сразу… ого! Целых пять! Щедро! – она иронически мне улыбнулась, и я прямо от кончиков пальцев ног до кончиков волос ощутил, как сильно я ей не нравлюсь. И тогда я подумал: а ведь она мне тоже не нравится, и в этом нет ничего особенного.

Как-то утром я проснулся и понял, что меня ужасно раздражает будущее. Ну вот то, что будет потом. Завтра, послезавтра, через две недели, через два месяца, через несколько лет, когда я вырасту, стану еще взрослее и еще чуть-чуть, а потом постарею. Как-то мне все это не нравится. Я постоянно думаю: завтра будет контрольная, надо готовиться. В воскресенье мы с Пашей пойдем в кино, надо радоваться. А августе мы с родителями поедем на море, надо по этому поводу быть счастливым. Скоро случится то, скоро случится это, скоро я стану совсем самостоятельным, буду жить один, заведу собаку, у меня будет крутой музыкальный центр, крутая плазменная панель на стене, крутая кровать с крутыми подушками, крутая работа… Когда-нибудь люди научатся летать по воздуху, будут носить блестящие комбинезоны и молча обмениваться мыслями. А еще когда-нибудь наступит хорошая погода, будет светить солнышко, когда-нибудь мама приготовит на обед пиццу – может быть, в субботу… Будущее время меня достало! Я так в него погрузился, что стал путать дни календаря, приходить в школу раньше времени, являться на встречи раньше срока, просыпаться до звонка будильника. Бесконечное ожидание и спешка меня выматывали. Мне стало казаться, что в настоящем времени нет совсем ничего хорошего. Настоящее было всего лишь невыносимым ожиданием будущего, которое не наступало или слишком быстро уходило в прошлое – как пицца, контрольная и кино.

– А ты не можешь перестать думать о будущем? – спокойно спросил Паша, когда мы в пятницу вечером собрались у меня, чтобы посмотреть футбол. – Подумай о настоящем. О том, какой у тебя, например, мягкий диван. – Паша развалился на кожаном диване и млел, словно кот на солнышке.

– А как же ответственность? – иронически заметил я. – Не думать о будущем безответственно. Знаешь, всякие там романтики, поэты, которые говорят «лови мгновенье», обычно заканчивают в одиночестве и без гроша в кармане. Подвинься.

Я принес миску с попкорном и сел рядом с Пашей. Положил ноги на кофейный столик.

– Ладно, – согласился Паша. – Предположим, насчет ответственности ты прав. Но чего ты так паришься? Можно же найти какую-то золотую середину. Получать удовольствие и от сейчас, и от тогда, и от потом…

– Как ты? – я лукаво улыбнулся.

– Ага, – ответил Паша со всей серьезностью.

– Ты просто пофигист.

– А ты просто неврастеник.

– А вот и нет. Я тороплюсь и жить, и чувствовать.

Паша посмотрел на меня изумленно.

– А еще я классику читал, – я подмигнул.

Мы включили телек и замолчали. Матч был просто супер. «Зенит» обыгрывал «Спартака», я радовался, поскольку я за «Зенит». Паше было все равно. Ему просто нравилась игра. И вдруг, в тот момент, когда Жулиано обвел противника и сделал невообразимое, готовясь забить финальный гол, Паша закричал:

– Сейчас я тебя научу радоваться настоящему! Смотри! Смотри, как он ведет мяч, смотри, какая крутая игра, и гол совсем близко!

– Опять будущее!

– Смотри-смотри-смотри. Сейчас он этого так… а потом раз… И-и-и-и…

Мы затаили дыхание, наслаждаясь настоящим, которое вот-вот превратится в идеальное будущее.

– Го-о-о-ол! – заорали мы в один голос, подскочив на диване.

Остатки попкорна рассыпались.

– Ну вот, я же тебе говорил! – с досадой вздохнул я.

– Чего?

– Того. Гол уже прошлом. Все. Настоящего слишком мало, а будущего вообще нет.

Паша задумался:

– Ты прав. Ход времени – это полной отстой. Дай мне пульт. По «СТС» идет «Назад в будущее».

Я встал в очередь к кофейному автомату и вдруг увидел перед собой ее. Нашу учительницу по литературе. В последнее время я решил, что будет лучше, если я попытаюсь вести себя с ней более естественно и раскованно. Я подумал – может, мы станем друг другу больше нравиться и напряжение постепенно рассосется. В другой раз я бы тихо дождался, пока она возьмет кофе и уйдет. Или ушел бы сам. Кофе можно выпить на любой другой перемене. Но тут – была не была: я чуть склоняюсь и громко говорю «Здравствуйте, Марина Станиславовна!». Она оборачивается и сдержанно мне улыбается. Я тоже улыбаюсь. Отличное начало.

Кофейный автомат работает медленно. Мы с Мариной Станиславовной стоим вполоборота друг к другу и ждем. Пауза длится. Надо о чем-то говорить. Я спрашиваю:

– А мы в пятницу будем на уроке сочинение писать, да?

Вообще-то, вопрос глупый, потому что я и так знаю про сочинение. И она знает, что я знаю. Тем не менее любезно отвечает:

– Да. Только не в двадцать пятом кабинете.

Я радуюсь: появилась новая тема. Загадочный кабинет, о котором я ничего не знаю, а значит, можно задать нормальный, не глупый вопрос. И я спрашиваю:

– А в каком?

Вопрос доставляет мне такое удовольствие, что я просто млею: у меня с Мариной Станиславовной светская беседа! Про кабинет! Точнее, про номер кабинета.

– Я пока не знаю. Ближе к пятнице скажу. Но ты передай ребятам, чтобы у двадцать пятого никто не ждал.

Вот так поворот! Теперь она еще и просит меня что-то кому-то передать! Я вроде как ее поверенный… Ну или почти. От восторга я краснею и говорю:

– Будет исполнено!

Реплика дурацкая, но не дурная. К тому же учительница снова мне улыбается. Это отличный знак. Мы сближаемся. На самом деле не так уж она мне и не нравится. Она хорошая. Только меня не любит…

Вдруг она говорит:

– Кстати, Витя, я хотела тебе сказать: твое эссе о Пушкине мне очень понравилось. Приятно было его прочитать.

Я чуть не подпрыгнул до потолка. Вот это да! Вот это да-а-а-а!

Тут и кофе подоспел. Она взяла свой стаканчик, сказала:

– Ну все, покидаю тебя.

А я в ответ, все еще думая об ее словах про эссе, как выпалю:

– Ура-а-а!

В тот момент она уже сделала несколько шагов к выходу и обернулась, смерила меня ироническим взглядом.

– Ой, я не то хотел… Я не это имел в виду… Ну, не в смысле ура, что вы…

– Ну да… – она как будто колебалась. – Но прозвучало это…

И она ушла. А я остался стоять. И думать… о том, что я полный идиот.

Слова не давали мне покоя. Целый день я гадал, как бы исправить косяк. Ведь разговор шел как по маслу! Это ж надо было так облажаться в самом финале. Я думал и думал, хотел ей все объяснить, потом решал, что это глупо, потом снова собирался с духом, а потом случайно наткнулся на нее в коридоре. Ну, идем мы почти бок о бок, она поворачивает голову и говорит:

– Я узнала – будем в пятницу в тридцатом кабинете.

– Ясно, – говорю я. Набираю в легкие побольше воздуха и: – Надеюсь, вы не приняли всерьез мое «ура»?

Марина Станиславовна замахала на меня руками.

– Витя!

Я почувствовал, что в очередной раз выставил себя идиотом, и попробовал снова реабилитироваться:

– Просто… – И тут мне вдруг пришло в голову, что ведь на самом деле я и правда не хотел стоять рядом с ней перед кофейным автоматом, на самом деле мне и правда было неловко, на самом деле я и правда хотел, чтобы она исчезла, на самом деле я был рад, когда она взяла, наконец, свой кофе и…

Я смотрел на учительницу, разинув рот, не зная, что сказать.

– Витя, я тебя поняла, – сухо произнесла она.

– Хорошо, – я замолчал.

А что тут еще скажешь? Она меня действительно поняла…

– Да не переживай ты так. Это такая мелочь!

Эту фразу я слышу почти ежедневно, и притом от всех подряд. Учителя так говорят, родители, друзья. Просто я часто переживаю. Иногда действительно из-за мелочей, а иногда, наверное, не совсем. Например, я переживаю, что не нравлюсь нашей учительнице Марине Станиславовне. Папа говорит – это мелочь. Вроде бы папа прав. Закончу школу и забуду об этой училке. Да и сейчас она ничего плохого мне не делает. Но ведь это моя жизнь, часть моей жизни. Это человек, которого я вижу каждый день и чье настроение на меня влияет. Когда кто-то, даже кто-то незначительный, да хоть водопроводчик! – у нас постоянно проблемы с горячей водой, – делается постоянным участником твоей жизни, это… становится важным. Потому что… а кто еще важен? Королева Англии? Президент Трамп, которого я в жизни не увижу? Ну, глобально, конечно, да. Но не эти люди учат меня в школе, ставят мне оценки, налаживают мне горячую воду, смотрят на меня косо или с улыбкой, хвалят меня, радуют или огорчают…

Если вдуматься, то все, что мы называем мелочами, – потолок после дождя протекает, насморк, повздорил с приятелем – важнее, чем глобальное потепление и война в Сирии. Нет, серьезно! Папа приходит домой понурый не потому, что где-то на другом конце света бомбу взорвали, а потому, что ему начальник нахамил, зарплату понизили и к тому же папа зверски проголодался. И последний пункт вообще самый важный, если быть до конца честным.

Если продолжать быть честным, то во вселенском философском масштабе войны, бомбы, международные конфликты, нищета и болезни тоже мелочи. Потому что в конце концов все умрут и все будет неважно. Вот какой я умный.

На этой оптимистичной ноте мой мыслительный процесс прервал папа. Он впервые за год вернулся домой с букетом ирисов. Это был огромный букет без упаковки. Просто стебли перехватили белой лентой. Мама вышла из спальни и буквально запрыгала. Рот до ушей.

– Какая красота! Красотища! Ура-ура-ура! В кои-то веки! Ведь не дождешься от тебя обычно. Ми-и-и-и-и-и! Спаси-и-ибо! – Мама почти танцевала со своим букетом.

– Ну что ты, – улыбнулся папа, – это такая мелочь.

– А по какому поводу?

– Да просто настроение хорошее. Солнышко. А еще наконец-то квартальную премию заплатили.

– Мизерную?

– Ну да, как всегда. Но все равно – мелочь, а приятно.

Родители обнялись и стали медленно, без музыки танцевать в крошечном холле нашей маленькой уютной квартирки. Обожаю, когда они танцуют. Сразу перестаю переживать из-за международных конфликтов и двоек по математике.

У моих родителей намечалась годовщина. День свадьбы. А мне было совершенно нечего им подарить. Я знал, что могу взять карманные деньги и подарить маме цветы, а папе… ну, тоже что-то маленькое, незначительное и скучное, например крохотный карманный флакон одеколона за пятьсот рублей из «Рив Гоша», там такие продаются, мне Паша говорил. Но мне не хотелось дарить какую-то ерунду.

Когда я был совсем маленьким, я всегда дарил родителям рисунки или что-нибудь из пластилина, однажды мы с папой вместе слепили из пластилина домик для свечи. Но это было давно. Теперь я уже не маленький, чтобы дарить глупые рисунки.

Я представил себе, как здорово было бы, если бы я заработал кучу денег. Я бы, как Элвис Пресли, подарил маме розовый «кадиллак», а папе – маленький домик в горах. Папа всегда мечтал жить на природе. Или я устроил бы для родителей какое-нибудь невероятное путешествие в страну, где они никогда не бывали. Еще я бы отвел маму в магазин, и мы купили бы ей все те дорогие вещи, которые ей не по карману. Моя мама очень красивая, и ей нужны самые лучшие вещи. Потом я бы полностью отремонтировал родительскую квартиру, поставил бы новую мебель, и все стало бы чистым и очень-очень приятным, как мама любит. И еще я бы папе подарил айфон, чтобы он больше не ходил со своим старым ужасным тяжелым телефоном, и крутые часы. Однажды я слышал, как папин приятель хвастался своими часами – говорил, что такие часы всегда покупают люди, которые в жизни чего-то добились. Когда я это услышал, мне хотелось броситься на папиного приятеля и показать ему язык. Но я не стал этого делать, ведь я уже взрослый и веду себя по-взрослому. После того как я купил бы родителям все, о чем они мечтают, я бы дал им побольше денег, чтобы они не волновались о том, что денег не хватит, если они заболеют или что-нибудь случится. И тогда мои родители были бы счастливы вдвойне: они получили бы все и поняли бы, что мною можно гордиться. Они поняли бы, что не напрасно меня воспитывали и что со мной все будет хорошо.

Когда я рассказал об этом своему другу Паше, он рассмеялся.

– Ты запиши все подарки на бумажку и представь им список, чтобы они заранее знали, чего ждать от тебя в будущем.

– Ну конечно… А вдруг не выйдет? Тогда мне будет стыдно.

– Ну, что-то да выйдет. Если ты начнешь копить на «кадиллак» прямо сейчас, а твои родители проживут еще лет двести…

– Хватит ржать!

Я сердился, и меня бесил Пашин юморок, потому что переживал я по-настоящему.

– Подари им свой дневник с пятерками, чтобы они знали, что ты на верном пути к успеху! – продолжал веселиться мой друг.

– У меня там плохие оценки по математике.

– О-о, тогда «кадиллак» тебе в будущем не светит, – Паша зашелся хохотом. – Да ладно, расслабься, дело не в подарках. Твои родители и так тобой гордятся, ты же знаешь, – Паша пристально на меня посмотрел. – Ты… не знаешь?

Как-то раз я решил выяснить, в чем смысл жизни. Ну, ради чего мы все тут паримся. И сначала я решил спросить папу. Вообще-то мой папа совершенно не умеет выражать свои мысли, зато он всегда под боком. Я зашел в папин кабинет и, не отвлекаясь на другие темы, так и спросил:

– Слушай, пап, скажи, пожалуйста, в чем смысл жизни?

Папа покосился на меня с иронией. Потому что взрослые всегда смотрят с иронией, когда задаешь им слишком сложные вопросы. Пауза длилась долго, и я не выдержал:

– Так ты ответишь?

– Вообще-то, нет, – сказал папа. – Ты повзрослеешь и сам решишь для себя.

Я же говорю: папа не умеет выражать свои мысли.

– Пап, я у тебя спрашиваю сейчас. Хочу сейчас узнать.

– Сейчас для тебя смысл жизни в том, чтобы хорошо учиться.

– Зачем?

– Чтобы преуспеть в жизни.

– Зачем?

– Чтобы в будущем, сидя на дорогом диване и попивая хороший… чай, иметь возможность порассуждать о смысле жизни.

Нет, ну я же говорю: у папы катастрофа с головой и устной речью. При чем тут дорогой диван и чай? Я как раз и спрашиваю: зачем мне диван? То есть в чем смысл?

Поскольку от папы смысла было не добиться, я пошел к маме.

– Наверное, в том, чтобы быть счастливым, – почти не задумываясь, ответила мама.

– А зачем? Предположим, я счастлив. И что? Все?

Меня это не устраивало. Мне нужен был глобальный ответ. Все простые ответы я и сам знал. Смысл в том, чтобы быть здоровым, успешным и счастливым, потому что, если быть больным несчастным неудачником, будет плохо. А когда плохо, это неприятно. Все ясно. Но мне бы хотелось знать: ради чего?

– Другими словами, тебе надо, чтобы кто-то тебе сказал, что после смерти твоя душа воспарит и будет порхать вместе с другими ангелами и наступит что-то такое неимоверно крутое, ради чего стоит тут, на Земле, париться, искать счастья и прочей фигни, так?

Мой друг Паша не то что папа. Сразу все просекает. Я радостно ему кивнул.

– Я не знаю, – сказал Паша, пнув большой кленовый лист, который тут же прилепился к его ботинку.

– Чего не знаешь?

– Ответа. Чего же еще.

Меня вдруг осенило: наверное, мама и папа со своими дурацкими ответами тоже не знали, вот и лепили что попало.

Я посмотрел вверх – на небо, потом под ноги, покрутил головой. Мир был прямо вокруг меня. Со всех сторон. Что это за дерево справа? Это мир – дуб. А что это за дом слева? Это мир – штукатурка, кирпич, краска, балконы, окна, квартиры, люди… А что дальше? Что за домом? Мир – другие дома, дороги, море, цветы, кино, футбол, чипсы, мороженое, дача, велик, мама с папой. И, помимо этого, много плохого, но о плохом я почему-то не думал. Я очень отчетливо представил себе, что скоро умру. Вот по-настоящему. И чуть не заплакал как маленький.

– Люди не хотят умирать, – задумчиво произнес я, аккуратно обогнув грязную машину.

– О, великий объяснитель! – ухмыльнулся Паша.

– Нет, ну правда! Им устраивают войны, болезни, нищету, плохую погоду, а они все равно не хотят умирать.

– Не все.

– Большинство.

– Ладно.

– И счастье тут ни при чем. Вот, например, ты. У тебя ноги мокрые, в школе сейчас будет контрольная по математике, родители вот-вот разведутся, а ты…

– А что я?

– Ты несчастен, но…

– Я не несчастен, – спокойно заметил Паша.

– То есть ты рад, что все так, как я описал?

– Нет, но это не делает меня несчастным.

– Потому что ты дурачок, – я засмеялся. – А нормальный парень был бы несчастен на твоем месте, но жизнь все равно была бы ему дорога.

– Ясно. И какой же из этого следует вывод? Мне, как ненормальному парню, очень интересно.

– Смысл жизни в том, что мы не хотим ее потерять.

Я посмотрел на Пашу, он ничего не сказал.

– Считаешь, я несу чушь?

– Нет. Думаю о том, что у меня мокрые ноги, в школе контрольная, а родители разведутся.

– Может, и не разведутся они.

Паша вздохнул:

– Может. А ноги все равно мокрые.

Мы с Пашей сидели у меня на кухне, ели морковный торт, который только что купили в «Метрополе», и я, как всегда, жаловался на учительницу по литературе – мол, я ей не нравлюсь, потому что она просто странная.

– Между прочим, могла бы быть нормальной теткой. Я чувствую, что у нее есть потенциал! – восклицал я, размахивая свободной от вилки рукой.

– Да что ты говоришь?! – ухмылялся Паша.

– Ну да! Просто она сама к себе за что-то очень плохо относится. Она настоящий букет комплексов, если вдуматься. Например, она считает себя старой. Ты заметил? Она все время вворачивает в разговор фразочки типа: «Не вижу, что ты тут написал, совсем слепая к старости стала», – или еще что в этом духе. Это типа такой у нее юморок, но она и вправду считает себя старой. А как она одевается!

– И как же? – Паша смотрел на меня иронически.

– Ну, я сегодня сочинение дописал и смотрел на нее, пока она журнал заполняла. Сверху вроде ничего. Очки стильные, волосы хорошие. Хотя зачем носить такую прилизанную ужасную стрижку, когда такие шикарные волосы?! Потом, рубашка белая – ну, нормальная. Даже рукава стильно закатала. Колье какое-то дурацкое, но и бог с ним. А вот дальше! Чем ниже – тем хуже. Вот скажи мне, ну кто на такую здоровенную попу будет натягивать такую бабскую юбку?

Паша поперхнулся.

– Извини, я как-то юбку не разглядывал.

– А ты в следующий раз посмотри. Она всегда носит такие бабские страшные юбки – в полоску. Черная шерстяная юбка в полоску ниже колена… А дальше толстые икры и жуткие кондовые туфли с таким каблуком… ну… широким и грубым. И там еще такие ужасные дубовые бантики…

– Ты и бантики рассмотрел? Как ты рассмотрел бантики на туфлях? Ты точно мальчик, а не девочка?

Паша расхохотался.

– Я сейчас отберу у тебя торт, ясно? – я улыбнулся. – А если серьезно, врагов надо знать до мелочей. Так что – да. Я рассмотрел даже бантики на туфлях и ответственно заявляю – они отстойные. Какие бантики, такая и училка. Я имею в виду: весь этот ее прикид как у шестидесятилетней дамы, а ей, наверное, лет тридцать пять. И ведет она себя как строгая, сердитая бабуля. Ей даже улыбнуться нельзя, сразу смотрит волком. И с другими учителями ведет себя как… генерал какой-то.

– А что, у нее здоровенная попа, да? – Паша вдруг завис.

– Сейчас речь не о том.

– Разве она толстая?

– Да! Она как диван. Или тумбочка. И ведет себя так же.

– То есть сверху нормально, а снизу полосатый диван.

Мы заржали.

– Но иногда, – продолжил я, – она на несколько секунд становится нормальной. Вдруг улыбнется, и видно, что есть потенциал. Могла бы быть нормальной, веселой и крутой, а не загонять себя в эту шкуру. Если бы я был ее другом, я бы ей об этом сказал.

За таким разговором мы с Пашей доели торт, а на следующее утро я опоздал в школу и как назло – первым уроком у нас поставили литературу.

– Здравствуйте, Марина Станиславовна, извините, можно войти? – я просунул голову в дверь, затем вошел.

– Витя, – строго произнесла Марина Станиславовна, – мало того что опоздал, еще и причесаться забыл? Ты посмотри на себя в зеркало! – она указала на большое круглое зеркало над раковиной по правую руку от меня. – Это что за причесон? Лохмы в разные стороны! Такие хорошие волосы мог бы хоть причесывать! А что с рубашкой! Воротник мятый, пуговицы верхние расстегнуты, пиджак снизу рваный! Ты что – через забор лез? А где галстук? Не понимаю, как это так? Снизу все прекрасно – брюки отглаженные, ботинки красивые, даже шнурки – прелесть! – а сверху катастрофа!

– Извините, Марина Станиславовна, у меня мама в командировке… – я попытался выкрутиться.

– Хорошенькая отговорка. Это у тебя юморок такой? Ведешь себя как пятилетний ребенок, а тебе уже далеко не пять! Самому надо себя в порядок приводить, а не маму дожидаться. Расти надо! Посмотри на себя! Ты же настоящий букет комплексов. За что ты так плохо к себе относишься? На месте твоих друзей, – Марина Станиславовна обвела взглядом класс, – я бы провела с тобой беседу. Потому что по тебе, Витя, видно: у тебя есть потенциал! Садись.

Я тихонечко сел рядом с Пашей. Он пихнул меня локтем. Я придвинулся к нему ближе.

– Я только одного не могу понять: как она разглядела твои шнурки?

Я хотел купить себе чипсов и зашел после школы в «Стокманн». Там всегда куча всего вкусного продается, только дорого. Но чипсы купить можно.

Я стоял возле стеллажа и выбирал: в синей пачке со сметаной и луком, в зеленой – просто с луком, в желтой – с солью, в красной – с паприкой… Вдруг сбоку ко мне подошла худая женщина в грязноватой оранжевой шапке, серой куртке и джинсах. Она выглядела истощенной, а лицо ее сплошь покрывали угри. Она встала ко мне очень близко и заговорщически спросила: «Мелочи нет?» Я сделал шаг назад, сухо сказал «нет» и отвернулся. Мои родители считают, что подавать нищим не надо. Мой папа даже в метро безногим и безруким калекам не подает. Он говорит: «Если у человека есть силы кататься по вагонам, он бы мог заниматься какой-то работой. А если человек с руками и ногами, так и вовсе…» Наверное, папа прав. Хотя я не знаю, какой работой мог бы заниматься безногий и безрукий человек, которому никто не хочет помочь.

Я повернул голову и увидел, что женщина, которой я отказал, очень внимательно присматривается к тележкам других покупателей. Женщины часто ставят в тележки свои сумки, чтобы легче было продукты выбирать. Потом они заглядываются на какие-нибудь помидоры или персики, отрывают от вертушек полиэтиленовые пакеты, взвешивают товар, отвлекаются на разные акции… Сумки в тележках часто остаются без присмотра на несколько секунд, а то и минут.

Мимо меня прошла администраторша магазина с гигантским баклажаном в руках. Я подумал: если я сейчас не скажу ей, что в зале воровка, кто-то может лишиться кошелька…

В этот момент воровка согнулась над коробочками с клубникой, тихонько открыла одну и – хоп – засунула немытую ягоду в рот. Мне прямо захотелось ее отчитать: нельзя есть немытые фрукты и овощи и хватать еду грязными руками… Администраторша исчезла где-то за стеллажами с тунцом и оливками. Ну и ладно, решил я, пускай человек поест, ничего страшного. Может, ей просто в жизни не повезло, может, все ее родственники умерли, друзей нет, на работу не берут. Может, она связалась с плохой компанией. Может, она больна. И может, она не собирается красть кошельки.

Чипсы я выбрал довольно быстро, оплатил на кассе и вернулся обратно в зал, чтобы проконтролировать ситуацию. Я чувствовал себя полицейским. Добрым полицейским.

Воровка по очереди лакомилась то мелкой сливой, то миндалем (кажется, миндалем она набила карманы куртки), то помидорами черри. Все, что лежало само по себе, все, что не надо было вскрывать или просить у продавца, – воровка тащила. Ну и пускай, думал я, немного миндаля, клубники и помидоров… магазин не разорится. Да и вообще, сами виноваты. Не могут в большом, дорогом магазине сделать нормальное видеонаблюдение. Внезапно мне стало не по себе: толстая тетенька со светлыми волосами оставила свою бежевую сумку в тележке, а сама ушла в рыбный отдел. Это же надо! Отставить вещи в одном отделе и уйти в другой! Воровка, не замечая моей слежки, явно нацелилась на сумку. Боком, глядя по сторонам, она медленно приблизилась к тележке, подняла руку…

Я не знал, что мне делать. Мне почему-то было ее жаль и не хотелось никого вызывать… Как же быть? Время на раздумья вышло. Я пулей бросился к незнакомке. Поймал ее руку на сумке. Она отдернула руку. Мы смотрели друг на друга не моргая. Она никуда не убегала. Тогда я протянул ей свою пачку чипсов со сметаной и луком, кивнул. Она прижала пачку к груди и быстро-быстро засеменила к выходу. Я видел, как она поднимается на эскалаторе на первый этаж.

Обошлось, подумал я, по крайней мере, она не тронула эту сумку. А может, она сегодня вообще ни у кого ничего не украдет. В мечтах я уже представлял, как пачка чипсов изменила мир к лучшему: воровка встала на путь исправления, ее примеру последовали другие и тогда…

– Где мой кошелек? – воскликнула женщина позади меня. – Я отвернулась всего на минутку!

– И у меня пропал! – испугался пожилой мужчина с сумкой через плечо. – Да что же это?! Да как же?

– В магазине вор! Позовите, кто-нибудь, охрану, или администратора, или кого-нибудь!

Все орали.

Черт, подумал я, чипсы не изменили мир.

Кто любит извиняться? Я не очень-то люблю извиняться. Если ты извиняешься, значит, ты – да, ты, ты, а не кто-то другой – сильно накосячил. Сильно, а не слабо. За небольшой косяк никто извиняться особо не станет, ну скажет там «сори» или «извини, чувак, накосячил», но вот так, чтобы превращать «сори, чувак» в полновесное, истинное признание своей вины…

Я очень добрый парень. Правда. И не гордый. Я просто прекрасен, если уж быть до конца честным. Ну так вот, поскольку я такой классный, я решил перед Новым годом помириться с одним своим другом, которому в старом году нагрубил. Поскольку звонить по телефону у меня кишка тонка, я решил написать письмо. На бумаге возможный ответ типа «ну и пошел ты подальше со своими извинениями» переносится как легкая простуда, а вот голосом, из телефонной трубки, прямо в ухо – это почти холера, краснуха, ветрянка – в общем, ужас.

Я открыл комп, зашел в фейсбук, убрал бывшего друга из черного списка и создал сообщение. Начал неплохо: «Дорогой Дима! Скоро Новый год!»

Отличное начало – с таким началом не поспоришь.

«Я решил оставить все обиды в прошлом. Сто лет уже прошло. Целых пять месяцев».

Черт, подумал я, лучше бы пять лет, а не месяцев – было бы эффектнее.

«У тебя, наверное, уже новые друзья, да и у меня новые друзья».

Нейтральное высказывание, ничего особенного.

«Так что мы, конечно, могли бы и дальше не общаться».

Я приостановился. Как бы это дополнить? Чтобы было не очень обидно и ясно, почему мы можем не общаться. И тут меня осенило. Я дописал: «Ведь мои новые друзья супер!»

После восклицательного знака я решил: для вступления – достаточно. И с новой строчки продолжил в таком духе, чтобы растопить сердце друга, чтобы он понял, что я помню все его фразы, привычки и вообще – все.

«Кстати, помнишь, дружище, ты всегда ненавидел банальность. У меня есть новый небанальный афоризм: сто новых суперских друзей лучше одного старого. Ну как тебе? Смело и ново, да?»

Тут я решил, что переборщил, и «сто» исправил на «50».

«Я хочу перед тобой извиниться за то, что послал тебя куда подальше в прошлом году. Это было грубо и неправильно. И еще я хочу сказать, что ты не такой уж отстойный футболист, как я твердил, и не такой отстойный человек. Послушай, ведь не каждый может этим похвастаться? Быть неотстойным футболистом довольно круто. А людей неотстойных я вообще мало знаю! Всего 50, поэтому тебе и пишу. Ты был очень плохим другом, ты со мной почти не разговаривал, не слушал меня, не хотел со мной общаться, ты даже не взял меня в свою команду по футболу! Но я смирился. Твоя отстойная, как говорят все классные девчонки, команда не такая уж отстойная! Но все же я смирился. И кстати, выглядишь, ты тоже неплохо, хорошо, просто отлично – ну, если бы не разжирел за последнее время, но с кем не бывает! Так что в Новом году желаю тебе не быть таким надутым (это эвфемизм), усерднее налегать на русский язык, как я, и знать, что такое эвфемизм, не игнорировать друзей, не лажать на контрольных (хоть иногда!) и, конечно же, сменить аватарку на фейсбуке, а то у тебя там бицепсы как будто силиконовые. Кто еще скажет правду, если не лучший друг? Ну все, с Новым годом тебя!»

Несколько минут я подумал, исправил кое-какие орфографические ошибки и нажал «отправить».

Ответа пришлось ждать несколько дней, и вдруг зазвонил телефон. Я точно знал, что это Дима, но сколько ни махал руками, мама все равно позвала меня к телефону.

– Але, – уверенным голосом произнес я.

– Я знаю, что такое эвфемизм, – резко произнес голос.

– Хорошо, – мягко выговорил я.

– Так вот: иди со своими эвфемизмами куда подальше! И кстати, «куда подальше» – это сейчас тоже был эвфемизм!

Дима швырнул трубку. У меня колотилось сердце: я понял, что письма не лучше телефонных разговоров, поэтому – была не была! – еще раз набрал номер и произнес единственное, что вертелось на языке:

– Слушай, извини меня. Я здорово накосячил. Сори, ладно?

Дима изобразил мыслительный процесс. Недолгий.

– Ладно. И ты меня извини… дурак.

Однажды утром я никак не мог проснуться. А когда наконец проснулся и пошел чистить зубы, меня затошнило. А когда я открыл холодильник, то увидел, что мой любимый йогурт закончился. А когда я надевал брюки, на них откуда ни возьмись возникло пятно, а другие брюки еще не высохли после стирки, и в школу мне пришлось отправиться с пятном. А когда я пробежался по улице и вскочил в автобус, там не было мест, я полчаса стоял и пихал людей большущим рюкзаком, вернее, это они пихали мой рюкзак и ругались. Но все эти маленькие ужасы ничто в сравнении с тем, что ожидало меня в школе, ведь стоило мне открыть дверь и пройти в класс, как я понял: меня угораздило явиться в школу на два урока раньше, чем нужно! Ведь нам заранее сказали, что двух первых уроков не будет! А я забыл! Я мог спать в своей любимой кровати еще долго-долго… Может, за это время и брюки чистые высохли бы, и в автобусе бы место освободилось, и йогурт бы мой откуда-нибудь появился…

Я сел за парту в пустом классе и достал планшет. Полистав его, я понял, что забыл загрузить нужный учебник. Я полистал еще. Новую книгу, которую я хотел почитать, я тоже забыл загрузить. Я посмотрел на часы: пять минут прошло. И за что мне только все эти наказания! Я и так устал, у меня целую неделю простуда не проходила, живот болел, а еще почему-то ужасно чесались уши. И ведь не пожалуешься особо никому на то, что чешутся уши. Звучит смешно: уши чешутся! А вы попробуйте несколько дней пожить с чешащимися ушами!

Размышления о моих маленьких ужасах мне быстро наскучили, поэтому я пошел в буфет за чаем. Я взял большой одноразовый стакан и принес в класс, поставил на парту и… тотчас же опрокинул содержимое на планшет. Вытереть планшет было совершенно нечем. Я задумался: что бы еще испортить? Например, пиджак. Но пиджаком вытирать неудобно. Например, рубашку. Рубашкой удобно. Я снял пиджак, снял рубашку, протер планшет. Выдохнул, понял, что в одном пиджаке, без рубашки, буду выглядеть как дурак, но ничего, на худой конец… И тут в класс вдруг вошла директриса. А я стою полуголый, в одних брюках.

– Это что? – возмущенно воскликнула директриса.

Я хотел ее поправить, мол, не что, а кто. Но сдержался.

– Ты что тут делаешь? И почему полуголый?

Я открыл рот, чтобы объяснить, но правдивое объяснение показалось мне таким глупым, что я решил соврать.

– У меня… – я не мог изобрести походящую ложь – и вдруг выпалил: – У меня уши чешутся!

Директриса смерила меня подозрительным взглядом, ничего не поняла. Сказала:

– А, ну ладно.

И ушла.

Я надел пиджак и снова сел за парту. У меня зазвонил мобильник. Это был Паша.

– Привет! У меня тут день маленьких ужасов. Ты себе не представляешь, что со мной сейчас случилось!

– У нас не будет сегодня уроков. Марина Станиславовна звонила, просила всем передать.

– Не будет? Блин! Еще один ужас в мою пользу!

– У нее умерла мама.

Я надел пиджак и вернулся домой со сломанным планшетом, мокрой рубашкой и чувством невероятной благодарности за то, что в моей жизни есть только маленькие ужасы и нет больших.

Как-то раз наш класс пригласили в Таллин на литературный фестиваль, а мой друг Паша не смог поехать. Я расстроился, потому что в поездках всегда нужен друг, иначе никакого веселья.

В общем, пришлось выбирать временного друга. И я не собирался выбирать Феликса! Хотя бы потому, что его зовут Феликс. Дурацкое имя. Так звали бабушкиного кота. Он, кстати, уже умер. Но дело не в коте, а в том, что Феликс страшный зануда. Он толстый, медлительный, часто не понимает шуток, все время на что-то жалуется, из-за всего переживает, как девчонка, ноет, постоянно что-нибудь ест… То есть Феликс хороший, в нем нет ничего плохого, но выносить его не так-то просто.

И вот тебе на – сажусь я в автобус до Таллина, а на свободное место рядом со мной плюхается как раз-таки Феликс. И сразу достает огромный-преогромный бутерброд с каким-то противным мясом и начинает жевать… Ну, думаю, ладно, пускай жует.

Доехали нормально, поболтали даже о чем-то… Все ничего.

А потом в Таллине нас поселили в один номер. И… нет, я понимаю, что теоретически нет ничего плохого в том, что человек все время ест! Но меня это страшно раздражало. Только мы поужинали в кафе отеля и вернулись в комнату, как Феликс достал батон, сыр, масло, колбасу, кефир и стал медленно-медленно поглощать тонны очередной еды. При этом от еды его щеки раздувались как воздушные шары, и мне хотелось подойти и двумя указательными пальцами ткнуть в щеки…

Перед сном, съев 11 бутербродов, Феликс стал пить воду. Он взял с собой из Питера двадцать маленьких поллитровых бутылочек воды и выпил все! За один вечер! И вдруг я сам захотел пить и говорю:

– Слушай, можно я у тебя маленький глоток сделаю?

А Феликс в ответ:

– Дело в том, что у меня как раз и остался примерно один глоток.

– Ну и? – спрашиваю я.

– Дело в том, что я никогда не допиваю последний глоток.

– Почему? – изумился я.

– Ну мало ли! На всякий случай всегда оставляю.

«Хорошо, что перед заселением в номер я не подписывал клятву не убивать своего соседа во сне», – подумал я и выключил торшер.

На следующее утро после завтрака Феликс съел еще три бутерброда с кефиром, а потом признался, что рад жить со мной в одном номере, поскольку я почти не писаю.

– И какая тебе выгода с того, что я мало писаю? – поинтересовался я.

– Я очень чутко сплю, а писающие люди меня всегда будят, – толково объяснил Феликс.

Наконец мы отправились в театр слушать выступления эстонских и русских писателей. Они нам читали, а мы у них спрашивали, как пишутся рассказы и стихи. Это было ужасно скучно. Невыносимо скучно. Самым интересным во всех этих выступлениях была гигантская игрушечная корова, стоявшая на сцене. С ней можно было фотографироваться. И с писателями тоже. Хотя интереснее, конечно, с коровой. Но сейчас не об этом.

В антракте мы с Феликсом пошли в туалет. В ближайший выстроилась очередь, так что мы проскользнули в соседний зал рядом с кабинетом директора, там тоже был один туалет. Первым Феликс пустил меня. Все было отлично. Прекрасный туалет. Я спешил уступить место Феликсу, но никак не мог найти кнопку смыва. В общем, в результате я нажал на красную кнопку справа от унитаза. Через секунду я понял, что кнопка смыва слева от унитаза. На нее я тоже нажал. И вышел.

– Слушай, Феликс, – говорю я. – Я там какую-то красную кнопку нажал. Похоже, это не смыв.

– Упс, – ответил Феликс и закрыл за собой дверь.

Пока я ждал Феликса возле туалета, прибежала сотрудница театра со словами: «Кто-то нажал в туалете кнопку для инвалидов!»

– Ничего страшного, – объяснил я, – все в порядке. Там мой друг.

– А-а-а, – улыбнулась тетенька, но никуда не ушла.

Через секунду Феликс открыл дверь, и тетенька, все еще улыбаясь, обратилась к нему:

– Мальчик, красная кнопка – для инвалидов. А смыв с другой стороны. Поаккуратнее в следующий раз, будь добр!

Феликс кивнул.

Мы вернулись в зал. Таким насупленным я Феликса еще не видел. Даже когда он жует, щеки у него раздуваются меньше.

Во время выступления смешного писателя в кудрявых седых волосах и в очках Феликс не выдержал и шепнул мне:

– Мог бы и признаться, что это ты нажал кнопку!

– Да ладно! – махнул я рукой.

– Тебе что – совсем не стыдно? – Феликс повысил голос.

– Нет! – я буквально развел руками.

– Не может быть! Ты меня подставил!

– Какая ерунда! Тебя даже не ругали! Там и времени-то не было ни в чем признаваться! Да и в чем?

– В том, что это ты такой дурачок – нажал кнопку для инвалидов вместо кнопки смыва!

– Это такая чушь, что я уже об этом и думать забыл, а ты раздуваешь скандал.

Феликс покраснел.

– Ты предатель! – крикнул он.

– А ты зануда, – сказал я.

И вдруг я понял, что весь зал, включая писателя, молчит, слушает нас.

– Ой, – сказал я.

– Извините, – сказал Феликс.

– А вы спрашиваете, как пишутся рассказы! – рассмеялся писатель. – На вас посмотришь, и сразу хочется что-то написать.

Мы закрыли рты и стали внимательно слушать, надеясь, что писатель поможет разрешить спор. Кстати, он совершенно не помог. Только велел придумать историю о том, как мы спорили. И я придумал историю о том, какой Феликс нудный. А Феликс придумал историю о том, какой я эгоист. А потом мы сфотографировались с коровой. И с писателем.

Ничего особенного. Просто Паша вдруг решил провести вечер пятницы без меня. Обычно в пятницу после школы идем ко мне домой, смотрим футбол, едим чипсы, попкорн, шоколадки и болтаем. Мы так делаем каждую пятницу с тех пор, как… В общем, уже очень давно. Пропускаем иногда, конечно, но только если кто-то заболеет или если родители меня насильно на дачу увезут. А тут Паша вдруг отказался просто так, якобы без причины.

– Признайся, почему ты решил пропустить пятницу! – пристал я к другу на перемене между английским и биологией.

– Да просто так. Хочу поделать что-нибудь другое… – юлил Паша.

– Какое другое?

– Не знаю. Погулять.

– Давай вместе погуляем.

– Я не хочу гулять. Просто сказал первое, что пришло в голову.

– Тогда давай сделаем что-нибудь еще.

– Нет.

– Почему?

Паша покачал головой.

– Ладно, – сказал он. – Я хочу побыть один. Без тебя.

Я внимательно вгляделся в его лицо. Врать он не умеет.

– Признавайся, в чем дело.

– Господи, – вздохнул Паша. – Ну договорился я посмотреть футбол у Виталика дома.

– А мне почему сразу не сказал?

– Ты Виталика терпеть не можешь и теперь будешь его доставать.

Паша был прав. Виталик мне не нравился, а еще больше мне не нравилось, что он на целый вечер собирался забрать моего друга. Моего!

На следующей перемене я подошел к Виталику, который сидел на подоконнике и дожевывал бутерброд с сыром и огурцом. Виталик был толстенький, маленький и ужасно некрасивый. Но учился он прекрасно, и у него было довольно много друзей.

– Значит, вы с Пашей в пятницу вечером смотрите футбол у тебя дома? – я сразу перешел к делу.

– Ага, – Виталик продолжал жевать.

– И кто с кем играет?

– «Зенит» со «Спартаком».

– Ясно. И… кто же лучший футболист «Спартака», по-твоему?

Виталик замялся.

– А как вообще зовут игроков? Хоть одного?

Виталик прикусил губу, зажмурился от боли и на секунду замер.

– Ты ведь не смотришь футбол, верно? И вы с Пашей не встречаетесь в эту пятницу?

Виталик закатил глаза.

– Ой, отвалите от меня оба! Он попросил тебе соврать. Не знаю зачем.

Виталик соскочил с подоконника и сел за парту. Начался урок. Но я, разумеется, думал не об уравнениях и дробях, а о том, что скрывает мой лучший друг. Что такое страшное он не может мне сказать? Он мне что – не доверяет?

– Ты мне что – не доверяешь? – запел я свою песенку на последней перемене.

– Доверяю, – Паша улыбнулся.

– Тогда почему ты не говоришь мне, что случилось?

– Не хочу! Я что, должен обо всем тебе докладывать? У меня что, не может быть в организме ни одной молекулы, не изученной тобой? – Паша начинал раздражаться.

– Да-а-а… Биология даром не прошла.

– Ты мне тоже наверняка чего-то не говоришь. Это нормально!

Я задумался. У меня вроде не было секретов от лучшего друга. Разве что…

– Ты прав. У меня есть тайный брат-близнец, тайная жизнь, и я со временем молодею! Хватит чушь пороть! Я тебе говорю абсолютно все. Хочешь, расскажу о том, как я в детстве писался и как меня это психологически травмировало? – я скорчил ироническую гримасу, хотя знал, что Паша этого не любит.

В общем, домой я вернулся в плохом настроении, пообедал, послушал плеер, сел за уроки. Есть ли что-то, чего я не доверяю Паше? Доверять сложнее что-то плохое… Что-то хорошее доверять легко. Когда мне было семь лет, я на даче порвал кружевную шляпку одной гадкой девчонки. Ей было пять. Я порвал шляпу и бросил ее в крапиву. Просто так. От злости. Меня потом папа за это чуть не убил. Так… что у меня еще было плохого? Я раньше часто ссорился с папой, и он меня за уши тянул. Это было больно и унизительно. Еще я не хочу стать похожим на своих родителей, хоть и люблю их. От этой мысли мне стыдно. Паша все это знает! Должно быть еще что-то. И есть. И от меня не убудет, если я признаюсь в этом: в прошлом году я влюбился в нашу новую учительницу английского. Не так, чтобы страдать, но влюбился. Я не говорил Паше, но могу сказать. А вот… я подумал об одной вещи… Да нет, Паша и это бы выдержал. Все! Я могу признаться во всем. Хорошо, что я не маньяк-убийца.

Я снял трубку и позвонил Паше домой. Подошла его мама.

– Ирина Ивановна, здравствуйте! А можно Пашу?

– Да, дружочек, сейчас позову, – я услышал, как Пашина мама шагает по коридору. – Жаль, что у него в пятницу вечером зубной. Ну, посмотрите свой футбол в следующий раз. Передаю трубочку.

Я разинул рот, словно сам попал к зубному.

– Ну чего? – Паша взял трубку.

– У тебя зубной? Всего лишь зубной?

– Ага.

– А мне ты мозги запудрил, чтобы…

– Ага. Чтобы ты глубоко задумался о доверии и признался мне во всех своих страшных грехах. И особенно в том, что влюблен в нашу училку! – Паша засмеялся. – Жаль, что мама все испортила. А то ты ведь позвонил, чтобы признаться, да?

– Я не влюблен в училку!

– Значит, есть еще более страшные тайны? Признай!

– Не-а. Никаких тайн. После врача, кстати, позвони. Признаешься в том, что ты, как маленький, боишься зубы лечить, вот мне ничего и не сказал… Чтобы не пришлось признаваться…

– Я не боюсь! – неправдоподобно возмутился Паша.

– Ага. А я не влюблен в училку.

Я забрался на подоконник с ногами, чтобы удобнее было наблюдать за улицей. К вечеру все прохожие куда-то исчезли, никто теперь не топтал выпавший снег, и казалось, что, кроме снега, в этом городе больше ничего не осталось. Кто же тогда поздравит меня с днем рождения, если все пропали и все пропало? Я всегда расстраивался, что у меня день рождения зимой, прямо после Нового года. Во-первых, потому, что мои друзья на каникулы разъезжались кто куда, во-вторых, после Нового года праздновать что-то еще просто лень, ну а в-третьих, кому охота быть ребенком января?

Хорошо быть ребенком апреля, как мой друг Емеля, сентября, как Паша, июля, как Юля. Правда у меня нет знакомых с именем Юля, это я для рифмы прибавил.

В школе мы обычно отмечаем дни рождения. Имениннику дарят много всякой всячины, а на стенгазете делается специальный конвертик, куда кладут поздравительные открытки. Но у меня день рождения в январе, поэтому мне ничего не дарят, и в мой конвертик после каникул уже никто ничего не кладет. Я каждый раз жду-жду-жду, но каждый раз ничего не получаю. Иногда Паша опускает в конверт открытку, на которой нарисован пушистый кот у камина, а сверху надпись: «Желаю тебе найти теплое место». И что он привязался ко мне с этим котом?

День рождения в школе не единственный праздник, когда мы посылаем друг другу открытки. Есть еще день всех влюбленных в феврале. Но это хуже. Когда на мой день рождения никто мне ничего не присылает, я списываю это на то, что после каникул все забыли про такую мелочь. Но когда на день святого Валентина в мой конверт не попадает ни единой валентинки, я готов умереть от горя. Меня никто не любит!

А Паша, как назло, всякий раз получает дюжину анонимных признаний. И в день рождения его конверт тоже всегда набит поздравлениями.

Я ненавижу этот момент, когда все бегут к своим конвертам, извлекают оттуда любовные письма, читают их, смеются. Мне всегда приходится стоять в стороне и глупо улыбаться, чтобы никто не подумал, будто я расстроен.

В прошлом году я решил, что не могу больше терпеть позор. Раз меня никто не любит, я сам устрою себе праздник. Сначала я хотел себе написать, но потом решил, что лучше послать себе подарок. Поэтому в первый день после каникул я пришел на занятия рано, пробрался в класс и поставил на свою парту маленький макбук, который подарил мне папа. Вот им! Пусть видят, что и обо мне кто-то думает. Правда, я совершенно позабыл о том, что первый день после каникул – день рождения Кати Пановой. А она обычно на уроках сидит прямо за мной.

Когда прозвенел звонок, все вошли в класс, и Катя, восторженно улыбаясь, побежала прямо к моему «маку».

– Ой, как здорово, это же «мак»! Совсем такой, как я хотела! Спасибо!

И, схватив мой «мак», она уселась на свое место.

– Нет, нет, нет, подожди, – пролепетал я, – это не для тебя…

– Как? А для кого? – удивилась Катя.

– Ну, раз он стоит на моей парте, – я пытался рассуждать логически, – скорее всего он для меня.

– Твой день рождения был уже давно, этот подарок наверняка для Кати, – вмешался Паша.

– Да вовсе нет! С чего вы взяли? Мне что, уже не надо ничего дарить, раз мой день рождения был давно? И посылать открытки мне не надо?

– Я всегда посылал тебе открытки, – возразил Паша.

– Ага! С одной и той же надписью!

– Вообще-то, у меня сегодня день рождения! – Катя вернула нас к разговору о «маке». – К тому же, я всегда хотела «мак», и вот мне его подарили!

– Я тоже всегда его хотел, и папа мне его подарил! – проговорился я.

– Тем более, раз у тебя уже есть «мак», уступи Кате, – опять вмешался Паша.

– У меня его нет! То есть, то есть он есть, но… это мой «мак», – я сдался.

– Твой? Но зачем ты его тогда принес? Постой, ты что, решил подарить его самому себе?

Мне было так стыдно и обидно, что я ничего не мог ответить. Я чувствовал, что покраснел как рак, потом мне смертельно захотелось плакать, и я стремглав бросился из класса, зажав под мышкой свой «мак».

В тот день я весь первый урок провел в туалете. Заперся в одной из кабинок и плакал. А когда чехол для «мака» стал совсем мокрым от слез, я открыл дверь и пошел домой.

Думаю, в этом году мне опять никто не напишет. Ну и ладно.

Я слез с подоконника и отправился спать. А когда проснулся, то услышал, что кто-то звонит в дверь. Я спрыгнул с кровати и прислушался. Это был почтальон. Он вручил маме конверт, и у меня забилось сердце. Неужели мне впервые в жизни кто-то прислал настоящее поздравительное письмо? Неужели кто-то меня любит?

Я босиком кинулся к маме, схватил конверт и распечатал. В нем была открытка с фотографией большого пушистого кота и надписью «Кому уже сто лет в обед, тот может скушать сто котлет! Паша».

Я нахмурился, а потом мне вдруг стало ужасно смешно. Я снял трубку, вспомнил номер телефона, набрал Пашу.

– Отличная надпись, приятель.

– Нет проблем, приятель.

И мы оба расхохотались.

Я не цельный человек. Я бесцельный человек. Мой друг Паша говорит, что цельный человек не завидует другому. Ну а я завидую. Я умираю от зависти, потому что наш одноклассник Косточкин выиграл на конкурсе чтецов, ему аплодировал весь класс и сам директор собирался вручить диплом. Классная руководительница велела всем за Косточкина радоваться, и все радовались, а я был совершенно не рад. Я был не рад, и я этого не скрывал.

– Как ты можешь? Он же наш друг! А ты даже не участвовал в конкурсе! – отчитывал меня Паша.

Мы сидели на подоконнике на лестничной площадке и пережидали большую перемену.

– Конечно, я не участвовал, я даже стихи не люблю. Но зато ты бы мог победить, ты лучше! Это несправедливо. Ты больше заслужил!

– Нельзя так говорить!

– Неужели ты ни капли не завидуешь?

– Конечно, нет! Зависть очень плохое чувство.

– Почему? Оно абсолютно нормальное. Я ведь не желаю Косточкину ничего плохого. Просто я бы хотел, чтобы на его месте был ты. Или я… ну, если бы это был какой-нибудь другой конкурс.

– Вот видишь! Ты хочешь отобрать у него и забрать себе. Это плохо!

– Да не хочу я ничего забирать, я просто говорю, что… зависть – нормальное чувство. Спорим, никто из наших за Косточкина не рад?

– Не буду я спорить о таких вещах. Я вообще не понимаю, как можно завидовать!

– Все понимают, как можно завидовать. Это так же естественно как спать и есть.

– Ну все. Хватит. У тебя что – приятные чувства зависть вызывает?

– Ага! Значит, ты все-таки понимаешь, что это такое.

Тут на лестничной площадке появился довольный Косточкин с коробкой конфет под мышкой. Помимо того что он выиграл конкурс, он бесил еще и тем, что был красавчиком и нравился всем девчонкам.

– Косточки мне перемываете? – задорно спросил он.

– Ну что ты… – Паша покраснел.

– Конечно перемываем. Гад такой! Всех обошел!

Паша двинул мне ногой по ноге. А Косточкин внимательно на нас посмотрел и протянул конфеты:

– Угощайтесь!

Мы взяли по конфете, и он помчался наверх. А Паша опять стал занудствовать. Он меня своей щедростью, благородством и добротой когда-нибудь доконает, честное слово.

Перемена закончилась, мы дожевали конфеты с бутербродами и отправились в класс. Урок проходил как всегда, хотя Карина Атаян, соседка Косточкина по парте, отсела от него.

– Видишь, от него даже девчонка отсела. Завидует. А на вручении его просто помидорами закидают, – шепнул я Паше.

После последнего урока я с трудом подавил в себе желание уйти домой и вместе со своим другом-добряком нога за ногу поплелся в малый зал на вручение Косточкину диплома. У нас в школе два зала: актовый – большой – и малый зал, куда больше сорока человек не помещается.

Мы устроились в первом ряду, в красных бархатных креслах, как в театре, и стали ждать. Надо же, первыми пришли.

Вдруг в зал заглянул завуч:

– Мальчики, здравствуйте! Вы передайте Марине Станиславовне, что я на вручение прийти не смогу. И директор тоже. Мы должны ехать на важную встречу. Учительница литературы вручит диплом.

Дверь захлопнулась.

– Надо же. И директор ему завидует! – усмехнулся я.

Прошло минут десять. В дверях появилась наша Марина Станиславовна.

– А где все ребята? – удивилась она.

– Еще не пришли. Но приходил Алексей Иванович, он сказал, они с директором не смогут быть, поэтому диплом вручит Инна Арнольдовна.

– Инна Арнольдовна?! Да как же это? Она же… на больничном! – Марина Станиславовна схватилась за голову.

– Спорим, она не на больничном, а тоже завидует Косточкину, – развеселился я. – Он сегодня прямо у всех как… кость в горле!

– Хватит ехидничать, – оборвал меня Паша.

Марина Станиславовна побежала искать ребят, и тут в дверях возник сам Косточкин.

– А где все? – спросил он, окинув взглядом пустой зал.

– Еще не подошли, – Паша попытался успокоить друга.

– То есть… никто не пришел, – Косточкин обреченно смотрел в пол и нелепо похлопывал себя ладонями по бокам.

Мне вдруг стало ужасно обидно за Косточкина, и я неимоверно на всех разозлился. В тот момент я отчетливо осознал, что, какие бы чувства у меня ни вызывал чужой успех, другие чувства, те, что возникают, когда кому-то плохо, просто невыносимы.

– Слушай, а диплом-то ведь уже у тебя? Это же всего лишь торжественная церемония. Типа показуха. Но диплом ведь у тебя? – гениальная идея озарила меня внезапно.

– Ну да, – с досадой ответил Косточкин.

– Давай его сюда и полезай на сцену.

– Ты что? Зачем? – Паша разволновался.

– Сейчас все будет супер. Никому не волноваться.

Косточкин отдал мне диплом, поднялся на сцену, я поднялся за ним и встал у микрофона, включил звук.

– А теперь я от лица всей школы, как самый главный завистник, даже хуже директора, вручаю тебе этот диплом, потому что ты победил в конкурсе чтецов! Аплодисменты!

Косточкин рассмеялся, Паша вяло похлопал, и вдруг в зал ворвались наши одноклассники с Мариной Станиславовной. Они замерли, глядя на сцену.

– Повторяю для тех, кто опоздал на церемонию, что Артуру Косточкину от имени всей школы вручается диплом за первое место в конкурсе чтецов! – объявил я, предчувствуя, как будет ругаться учительница.

Но вместо этого она зааплодировала, и вслед за ней зааплодировал весь наш класс, кто – поневоле, а кто-то, может, и от души. Все были рады, что церемония прошла так быстро и весело, не то что с нудными речами завуча и директора. А я был по-настоящему рад, что Косточкин получил свой диплом из рук достойнейшего завистника.

Однажды моему дедушке вырвали все зубы. Ну, он стал старым, зубы расшатались, ему было больно есть и все такое. В общем, он долго терпел, а потом пошел к врачу да и попросил вырвать ему все зубы и сделать вставную челюсть. В конце концов, почти все старые люди ходят со вставной челюстью. Паша говорит, что даже у его мамы вставная челюсть, хотя его мама не такая уж и старая – ей лет тридцать-пятьдесят. Паша говорит, иногда по вечерам он с мамой и с бабушкой смотрит телевизор, садится между ними на диван, а они обе снимают зубы и кладут в чашки с водой… Паша говорит, это не очень круто. Ну да ладно.

Когда моему дедушке вырвали зубы, я сначала его немного боялся. Не самого дедушки, конечно, но… все-таки да, в смысле – да, я боялся дедушки без зубов, потому что выглядел он как… мумия. Он не казался мне таким уж старым до того, как ему вырвали зубы, но без зубов он стал просто скелетоном. Страшный кошмар ужасов. Ах да, суть в том, что вставную челюсть дедушке не сразу выдали, сначала у него во рту должно было все зажить, и целый месяц ему предстояло провести без зубов.

Сначала я делал вид, что все в порядке и мне совсем не страшно, но потом дедушка захотел поцеловать меня в лобик, и тут я стал орать как маленький. Дедушка обиделся. Ему хотелось хорошо выглядеть, а я постоянно напоминал ему о том, что он ужасен. Мне не хотелось врать, потому что… потому что, хоть я и обожаю врать, в этом случае врать было невозможно. Дедушка радостно мне сообщал – мол, а соседка наша вообще ничего не заметила, только когда я сам ей сказал, что зубов у меня нет, только тогда и заметила и прямо ахнула: «А я и не заметила!»

– Деда, соседка просто лицемерная женщина. Все она заметила! Не заметить такое нереально. Поверь, лучше смотреть правде в глаза. Без зубов ты ужасен, но скоро у тебя появится челюсть, и тогда мы это отпразднуем! У деды будут новые зубки! Ура-а-а!

Дедушка посмотрел на меня с притворной ненавистью и пошел на кухню – пожевать то, что жуется деснами.

Прошла пара дней, к беззубости я почти привык и решил, что, раз дела плохи, надо извлечь из этого выгоду. Как только мне не хотелось вечером куда-то с кем-то идти, я говорил: «Ой, тут такое чепэ, у моего дедушки вчера все зубы вырвали, сори за подробности… – на этом месте я делал смущенное лицо, – а теперь у него там что-то воспалилось во рту, и он поехал к своему знакомому стоматологу, а я остался дома караулить маму с папой, которые сегодня прилетают из отпуска. Они такие лопухи, улетели без ключей». Все мне верили, и у меня была отмаза на любой случай. Не хочу к Виталику на день рождения – пожалуйста, не хочу приглашать в кино Катю, которая меня достает по полной программе уже который месяц, – пожалуйста, не хочу идти с Пашей в боулинг – хо-хо!

В пятницу Паша, как всегда, пришел ко мне после школы посмотреть футбол, лег на диван и как ни в чем не бывало говорит:

– Ну как твой дедушка?

– Да нормально, могу его позвать, чтобы он тебя попугал. Слава богу, что он смотрит футбол на кухне, а не тут.

– А родители вернулись?

– Ну да. Они на концерте.

– Ага. Ясно. А что, у тебя дедушке в два приема зубы рвали?

– Да нет, а что?

– А то, что ты всем рассказываешь, что твоему дедушке ВЧЕРА, – Паша сделал ударение на слове «вчера», – вырвали все зубы! Думаешь, я такой идиот?

– Нет, – я уронил руки на стеклянный кофейный столик, – думаю, ты не такой идиот, потому и догадался.

– Не ври ты людям, сколько можно объяснять! Тебе никто не будет верить. Если уж так не хочешь ни с кем общаться, так и говори: нет настроения.

– Не буду же я каждый раз говорить, что у меня нет настроения? К тому же «нет настроения» – это просто-напросто значит – не хочу. А это обижает людей.

– Выходит, ты боишься кого-то обидеть?

– Выходит, что так.

– Выходит, ты боишься, что люди перестанут хотеть с тобой общаться.

– Ммм… видимо, да.

– Выходит, ты все-таки хочешь общаться с людьми.

– Ой, все, отстань от меня со своей логикой!

Тут на пороге гостиной возник дедушка. Вид у него был возмущенный.

– Ты рассказываешь друзьям, что мне вырвали все зубы?

– Здравствуйте, Иван Петрович, – улыбнулся Паша. – Он не всем рассказывает. Не беспокойтесь.

Дедушка задумался, помолчал и как засмеется.

– Ну ты даешь! Блин! Моими зубами прикрываться!

И дедушка зашагал назад на кухню.

У Паши поднялись брови.

– Да, видок жутковатый. Но дед прав. Не стоит прикрываться его зубами. Давай придумаем тебе вранье получше.

– Ты же только что был против вранья?

– Ну да, но мы же не хотим, чтобы ты всех обидел и чтобы все перестали с тобой общаться. А на зубах ты далеко не уедешь. Тем более что их скоро вставят. Вранье надо чередовать.

Я слушал Пашу внимательно.

– На этой неделе говори, что соседи уехали в командировку и отдали тебе своего пса, с которым надо гулять пять раз в день.

Я расхохотался.

– Кстати, завтра можем посмотреть футбол у меня, все семейство свалит на дачу.

– Я не могу… Дело в том, что мне соседи…

– Понятно.

– А так бы я удовольствием.

– Ясно.

– Ты же не обиделся?

– Я тебя когда-нибудь убью. Иван Петрович, идите с нами футбол смотреть!

Мой одноклассник Виталик Макаров бегал по классу и хихикал, рассказывая всем, что наша подружка Таня Иванова, когда они недавно на каникулах большой компанией ездили в Финляндию и знакомились с иностранцами, не признавалась, что она русская.

– Она отлично говорит по-английски, так что она врала, что она из Нью-Йорка, – доверительно шептал Виталик на ухо Паше, но Паша не смеялся.

– И по-твоему, это плохо? – Паша смотрел на Виталика с любопытством.

– Да нет…

– То есть, по-твоему, это хорошо? – Паша загонял беднягу в угол, и мне нравилось за этим наблюдать.

– Просто это… смешно! – Виталик очень серьезно и даже сердито посмотрел на Пашу.

– Не смешно, – отрезал Паша.

Виталик побежал хихикать с другими парнями и девчонками, а я расстроился. Я вспомнил, что у меня однажды тоже так было. Мы с родителями поехали в Испанию, как-то утром они отправили меня в булочную одного, и продавщица приняла меня за американца, потому что я тоже хорошо говорю по-английски, как и Таня, и произношение у меня отличное. Так вот, продавщица приняла меня за американца, и я не стал возражать. Я решил не говорить ей, что я русский. И мы очень славно поболтали. Продавщица была мне рада, она даже дала мне дополнительный банановый хлеб бесплатно. И потом, когда я куда-то ходил без родителей, я часто этим пользовался. Ну, своим английским. Я не признавался, что я из России. Я вроде бы этого и не скрывал, но меня просто никогда не принимали за русского, и я не сопротивлялся. Это странно, но я видел, что, когда моего папу, например, за границей кто-то спрашивал, откуда он, папа на секунду замолкал, как-то мямлил, что, мол, из Петербурга, – он никогда сразу не говорил: из России. После того как папа признавался, что он из Петербурга, у собеседника возникал следующий вопрос: а это где? Вопрос «а это где?» возникал абсолютно всегда, но папа упорно каждый раз продолжал заявлять, что он именно из Петербурга, и только после второго вопроса он произносил ключевое: из России. Иногда мне казалось, что папа тоже пытается таким образом соврать.

– Пап, а русских в мире не любят? – спросил я как-то раз.

– Да нет, не совсем… Просто. Давай не будем об этом говорить? Давай оставим этот разговор до каких-нибудь еще времен, ладно?

– Ладно. А евреев в мире не любят?

Папа вдруг рассмеялся.

– Мне Вася на даче сказал, что евреи прокляты Богом. И еще они с мальчишками смеялись над всеми, у кого еврейские фамилии.

– Что за чушь?! Бог никогда никого не проклинал. Пускай твои друзья почитают Библию. Вот дураки. Извини.

– Ничего. А немцев в мире не любят?

Папа остановился перед киоском с мороженым, но не для того, чтобы купить мороженое, а от удивления.

– Ну, у них же Гитлер был. Одна девочка в школе говорит, что ни за что в жизни не поедет в Берлин, потому что в Германии были нацисты.

– Какая глупость. Берлин красивейший город, – сказал папа.

– Ну ладно, а почему черных не любят? Во Франции они все время забастовки устраивают.

– Потому и не любят. Шучу. Давай все-таки вернемся за мороженым? – мы с папой развернулись и пошли к киоску, который уже миновали. – Ты прав. В мире много кто много кого не любит. Потому что люди просто… не любят других. Чаще всего люди не любят тех, кто на них не похож. Но штука в том, – папа задумался, – что все люди уникальны. Каждый человек уникален, поэтому никто в мире ни на кого не похож!

– И я не похож?

– Ты совсем не похож.

– Значит, я один из других.

– И я.

– И мама?

– Конечно.

– И Паша?

– Еще бы.

– И все мои учителя, все друзья, все-все знакомые и все прохожие? Все другие?

– Все другие.

Я шел по улице, и мне было ужасно радостно оттого, что все другие. В этом был какой-то огромный смысл, в этой другозне, другизне, друговине… Я шел и разглядывал других: толстых и тонких, черных и белых, высоких и низких, в цветных нарядах и черно-белых костюмах, в белых платьях и красных бусах, на каблуках и без каблуков, веселых и грустных, недовольных и улыбающихся, с собаками, с сумками, в очках.

Паша выволок меня из задумчивости, когда Виталик вернулся с переменки, на которой он, конечно, всем разболтал про Таню.

В тот день учитель истории проверял, как мы составили свое генеалогическое древо. Я составил до XVI века, мне папа помог, Паша – только до XIX. Виталик составил очень короткое древо: оказалось, что его мама с Кубы и фамилия у нее Гонсалес, но он, Виталик, само собой, взял папину фамилию.

– Эй, кубинец, что же ты раньше не сказал о своем кубинском происхождении? Мы бы повеселились, – сказал Паша.

– Ничего смешного! – ответил Виталик. – Я не кубинец, а русский. Я патриот.

– Да? – не унимался Паша. – И как зовут нашего министра культуры?

Виталик задумался. А потом вдруг радостно выпалил:

– Басилашвили!

Вот тут мы с Пашей уже расхохотались.

Когда мои одноклассники представили истории своих семей, оказалось, что у каждого в роду были либо татары, либо немцы, либо евреи, либо эстонцы, либо кубинцы, либо армяне… Я даже перечислить не могу! Только у Тани все известные ей родственники были русскими. Так что она оказалась самой что ни на есть другой в нашем классе. И как ни странно, она этому обрадовалась.

А я подумал, что мой папа не совсем прав. Наверное, в теории люди не любят других, но когда все вокруг другие, это круто, и это все упрощает.

– Эй, немец! – крикнул мне Виталик.

– Что, кубинец? – отозвался я.

– Передай нашей русской, что наш китаец хочет пригласить ее на свидание в индийскую кафешку на Итальянской улице!

Вот такие дела. Интересно, кто в нашем классе китаец?

Я проснулся с утра пораньше и понял, как мне здесь все не нравится! Моя комната ужасна, в ней даже нет нормального телевизора – нормальной большой плазменной панели, чтобы смотреть перед сном в кровати! Я корчусь перед крохотным лэптопом, скоро себе всю спину выверну, и шею сломаю, и глаза испорчу! И письменного стола у меня нет нормального! У меня мамин старый письменный стол – там ящики сломаны, невозможно ничего сложить аккуратно, и сидеть неудобно! И шторы противные – болотного цвета и такие бархатистые, пыльные, фу. И кругом – книги, книги, книги, сплошная пыль, которую папа называет культурой. Культура – это пыль!

И еду мама вечно покупает дурацкую, и готовить она ее толком не умеет, все время приходится есть одно и то же. И времени у меня ни на что нет, ведь я должен постоянно, изо дня в день, ходить в школу и в музыкальную школу. Ну, конечно, по пятницам мы с Пашей смотрим футбол, но это не считается! Я хочу поехать… на море и купаться, я хочу отдыхать! Но даже если представить себе, что я скоро поеду отдыхать, не очень понятно, как я буду отдыхать, ведь я так устал, что я просто не смогу! И у меня нет нормальной красивой одежды, чтобы отдыхать! У меня даже мокасины порвались, а папа говорит, что на новые нет сейчас денег, значит, мне придется ходить в уродских сандалиях.

И потом – невозможно отдыхать, когда чувствуешь, что всех вокруг ненавидишь. А я ненавижу абсолютно всех вокруг. Я открываю Фейсбук и думаю: как я вас всех ненавижу. Вот ты, Катя: ты вечно на всех ругаешься и над всеми смеешься. А ты, Егор: ты только и делаешь, что хвастаешься и выставляешь свои спортивные награды! Что – совсем никакой уверенности в себе, да? Совсем тщеславие замучило? А ты, Степа: зачем ты без конца делаешь селфи? У тебя морда толстая, и сам ты толстый, и родители у тебя толстые, и живот у тебя толстый, и кот у тебя толстый! А ты, Лиза: сколько можно фотографировать себя в зеркале и распахивать накрашенные ресницы так, как будто у тебя совсем мозгов нет? Ты думаешь, ты красивая? Ну да, ты, пожалуй, немного красивая, но у тебя нет мозгов, и нечем тут гордиться! А ты, Марта: думаешь, кому-то интересно постоянно смотреть на твои обнимашки с твоим парнем, когда у нормальных людей в нашем классе пока нет ни парня, ни девчонки?! Все дураки! Все злые, все думают только о себе, все тщеславные, все… Я так злился, что прямо задыхался, и голова у меня кружилась от злости. Забыл упомянуть тебя, Люда: ты вечно всем в Фейсбуке поддакиваешь, как будто своего мнения нет вообще! Надоела!

Интересно: я к кому-нибудь отношусь хорошо? Ну, к Паше, конечно, хотя и он порой просто добивает своей мягкотелостью и вселенской добротой. Не верю я во вселенскую доброту! Моя мама постоянно жалуется на всех подруг, а подругам она жалуется на папу: я слышал много раз, даже телефонные разговоры слышал. Папа о друзьях просто не говорит. А о чем он там говорит с друзьями – не знаю. Не удивлюсь, если он жалуется на маму. Ведь все друг на друга жалуются, и все друг друга не любят. Если по-честному. Понятно, почему старые одинокие люди заводят котов и собак. У меня нет ни кота, ни собаки, потому что у мамы аллергия. Эй, мама, я хочу собаку!

Я быстро оделся и, не позавтракав, вышел на улицу. Я бежал мимо редких прохожих, которых ненавидел, мимо магазинов, мимо витрин, мимо кафе, мимо аптек, мимо автошколы, мимо химчистки, мимо банка. Все мне казалось бесполезным, ненужным, ненавистным. Я добежал до метро и не знал, куда бежать дальше. Я хотел, чтобы что-нибудь произошло. Чтобы вдруг появился раненый, и я бы его спас, зажал бы его рану своим шарфом, вызвал бы скорую помощь. Или чтобы вдруг появился грабитель, напал бы на старушку, а я бы… ничего не смог сделать. Хотя нет, я вызвал бы полицию! Мне хотелось, чтобы случилось стихийное бедствие, чтобы вдруг здания попадали, чтобы земля под ногами зашевелилась. И это действительно произошло. Внезапно налетели тучи, и в небе поднялся дикий грохот – это огромные вертолеты кружили над площадью у метро. Люди разбегались кто куда. С неба посыпались арбузы. Их сбрасывали с вертолетов, и они разбивались о землю, разлетались на куски, и тут же из них вырастали высоченные цветы, из которых выползали крокодилы. Вскоре вся площадь кишела крокодилами, а я стоял на ступеньках метро и не входил в вестибюль, потому что знал – поезда едут совсем не в город, они отправляются прямо в космос и выбрасывают своих пассажиров где-то среди звезд.

Я проснулся. И понял… как мне все не нравится! Но во снах бывает хуже, и это немного успокаивает.

Мама с папой уже вовсю шуровали на кухне – собирались на дачу. На нашу трухлявую дачу заросшую сорняками и дикой малиной. Я сполз с кровати, сел за комп и написал в Фейсбуке: «Уже в пути. Скоро буду в райском загородном домике. Кому-то сегодня везет!» – и поставил смайлик – типа я в восхитительном настроении.

Раньше, когда я был совсем маленьким, люди всегда ездили на дачу. Пасмурно ли, дождливо ли, холодно ли, бабушка сажала меня в электричку, доставала стеклянную бутылочку «пепси», которую открывала ржавой штуковиной, похожей на гаечный ключ, потом мы покупали у бродящего по вагонам продавца мороженое – сахарную трубочку или смородиновый стаканчик – и слушали громогласные объявления других продавцов – о носках, присосках для зубных щеток, негаснущих спичках, ножницах-переножницах и других диковинках. Так было всегда, и ни у кого не возникало вопросов – надо ли ехать на дачу? надо ли садиться в электричку? а что будет, если дождь пойдет?

С тех пор времена изменились. Дождь стал наводить на людей страх.

– А что будет, если пойдет дождь? – с тревогой спрашивала мама, стоя посреди коридора в пижаме, лохматая и совершенно растерянная.

– Ну, не знаю… – печально отзывался папа. – Если пойдет дождь, будет мокро… Не ступить… Отовсюду будет капать…

– Да и воды горячей нет.

– И свет могут вырубить.

– А в озере купаться сейчас холодно.

– Но ведь лето такое короткое!

– Да… значит, надо ехать… – папин отчаянный призыв заставил маму натужно произнести эти увесистые слова, каждое из которых, подобно огромному увальню, шагнуло и остановилось, шагнуло и остановилось – бам, бам, бам. – Да… значит, надо ехать на дачу…

Тут зазвонил телефон. Маме звонили коллеги с работы, отдохнуть не давали даже в выходной. Но мама с радостью обсуждала свои дела, увлеченно, энергично – я даже рассердился – мне казалось, она просто тянет резину, только бы на дачу не ехать. А папа тем временем устроился за компом, за видеоигрой. Одному мне было нечего делать, поэтому я пошел на кухню, достал пакеты и принялся аккуратно складывать в них еду из холодильника – для дачи. Сосиски, сыр, конфеты, молоко, даже сковороду с рыбными котлетами упаковал! А мама все говорила и говорила по телефону. Я вздохнул и дотопал до папиного кабинета – папа теперь сидел перед двумя компами – маленьким и большим, стационарным: на одном он играл в видеоигру, а на другом – переписывался с друзьями в Фейсбуке.

– Пап, когда мы уже поедем-то, а? – робко спросил я.

– Когда мама поговорит по телефону, – папа помолчал. – Наверное.

– Наверное?

Папа молчал. Я испугался:

– Что значит «наверное»?

– Слушай, заяц, а ты так уж хочешь ехать?

Поскольку папа сидел ко мне спиной, ужаса на моем лице он не заметил, а потому продолжал:

– Я вообще думаю дачу продать. Мы туда почти не ездим. Там неудобно – Интернета нет, горячей воды нет, туалет на улице, домик холодный. Ну проводим мы там три дня в год. А могли бы продать дачу, добавить денег и купить – не знаю… квартирку где-нибудь… на море.

Вообще-то весь смысл дачи как раз в неудобствах и заключается. Потому что дача – это маленькое приключение! Там плохая плитка и нет духовки, поэтому есть можно всякую всячину, как на пикнике, – бутерброды, конфеты, чипсы, сосиски, а не кашу и не рагу (ну, это если едешь только на выходные, конечно, так-то, если надолго, то бабушка всегда находила способ наготовить разных супов – чтоб за глаза и за уши). Еще на даче нет Интернета и телефона, поэтому родители со мной играют в бадминтон и в слова. Воды горячей нет – можно не мыться так уж часто, как мама требует. Ну а туалет на улице – это просто здорово! Ночью, когда темно, разные птицы шебуршатся и ежик по крыльцу сарая топает, можно ходить писать на улицу! Это же круто! Я один во мраке пробираюсь по участку, затаив дыхание, боюсь наступить на лягушонка, который живет около крана в малиновом кусте. Я беру с собой на улицу зефир или печенье и ем под большой елкой у туалета, долго-долго не хочу возвращаться обратно в кровать. Но мама меня зовет.

– Папа, ну а как же быть со всем?

– С чем?

– Ну со всем! С яйцами хотя бы!

Папа обернулся и удивленно на меня посмотрел. Переспросил:

– С яйцами?

– Вкрутую. На веранде по утрам. Яйца вкрутую и бутерброд с сыром на залитой солнцем веранде.

– А-а-а… – мечтательно протянул папа и улыбнулся, потому что «на залитой солнцем веранде» – так всегда говорил дедушка.

– И помойка! Я люблю ходить на помойку в лес.

Тут надо сказать, что на обычную помойку я совершенно не люблю ходить, но на даче помойка в лесу, за железной дорогой. Походы туда – целое приключение. По пути можно собирать чернику, грибы, жуков… Один раз я засунул себе в рот черничину не глядя и не заметил огроменного жука, а тот со всей силы впился мне в губу! Было больно, но здорово. Настоящий поцелуй жука!

– Помойка и яйца вкрутую – это, конечно, великие ценности, – съязвил папа. – Но в другом месте будут другие. К тому же будет намного комфортнее. А впрочем, я пока не…

Папа не договорил, потому что я бросился из кабинета вон, на всех парусах влетел в мамину спальню и как закричу:

– Папа хочет продать дачу! Папа хочет продать дачу!

Мама на секунду отвлеклась от телефона, задумалась, говорит:

– А ты бабушке пожалуйся!

Идея мне приглянулась. Я побежал к папе и сказал, что если он намерен продать дачу, то я сей же час позвоню бабушке и все расскажу, бабушка вернется из Новосибирска (она там живет), поселится в папином кабинете и больше никогда его не покинет. Моя угроза так впечатлила папу, что он следом за мной ринулся в спальню и потребовал, чтобы мама немедленно прекратила говорить по телефону.

– Мы едем на дачу! – радостно воскликнул я.

Когда мы приехали на дачу, я вместе с родителями приготовил салат, пообедал, немного потоптался на участке, потыкал пальцем в синее-синее небо, сорвал с ветки кислую, не очень спелую смородину и заскучал.

– Ты чего там притих? Радуйся! Мы же на даче! – крикнула мне мама с веранды.

– Да… Как-то здесь скучно, – неуверенно промямлил я.

– Здесь прекрасно! Дыши свежим воздухом и не рассуждай, – сказал папа, усаживаясь в кресло.

– А давай в бадминтон сыграем? – говорю я.

– Ты же знаешь, у меня спина болит, – говорит папа.

– Мам, а давай тогда в слова?

– Мне надо статью дописывать, – мама выглянула в окно, и я увидел на столе за занавеской ее лэптоп. – Ты сходи, проведай Севу, может, он приехал?

Сева – мой дачный друг. Мы общались, когда были маленькими. С тех пор прошла целая вечность, и мне совершенно не хотелось идти к Севе, даже если он и приехал.

Я потоптался еще немного, поискал в зарослях высокой травы дикую малину. Выследил гусеницу. Свел долгоносика с божьей коровкой, чтобы они вместе играли. И мне опять стало скучно.

– А мы на ночь останемся? – спросил я у папы, который уже погрузился в чтение какой-то книги. Он всегда на даче брал с полки первую попавшуюся книгу и начинал читать.

– Да нет, вечером домой поедем. Постели сырые, топить лень. Погуляем и домой.

– Значит, яйца вкрутую на залитой солнцем веранде отменяются, – пробурчал я. – Мы хоть на помойку пойдем?

– Да успокойся ты! Что ты разнервничался? Отдыхай! Мы на даче, – и папа снова погрузился в книгу.

Конечно, мы были на даче. Я знал, что мы на даче. Но я давным-давно не ездил на дачу и теперь понимал, что та дача, где на каждом шагу меня ждали приключения, бадминтон, казаки-разбойники, ледяное озеро, помойка, яйца вкрутую и ночные вылазки на улицу, – та дача осталась в детстве. А эта дача…

И тут меня озарило. Я понял, что я страшный зануда.

Я побежал в дом, схватил купальные плавки и с криком «Я на озеро!» умчался… вдаль. Быстрыми шагами я летел через лес, вдыхая запах шишек, травы, земли, земляники, елочных иголок, грибов, песка. Я то бежал, то брел медленно и задумчиво, я миновал помойку и улыбнулся, вспомнив смешную историю из детства, потом меня облаяла чья-то собака, я послушал, как кудахчут чьи-то курицы, я встретил бездомного, а может, просто вольного и независимого кота. Ура! Дача по-прежнему была моей, любимой, приключенческой. Наконец я спустился через маленький овраг к озеру. На берегу сидел рыбак, а вокруг – никого. Я сбросил футболку и ринулся в воду.

– Эй, парень, подожди! – крикнул мне дядька-рыбак. – Там какая-то кишечная палочка. Заражение. Никто не купается. Уже давно. Озеро очень грязное.

Я замер у кромки.

– Я тут все детство купался.

– А теперь нельзя, – строго сказал дяденька и отвернулся.

Во дела, подумал я. И что теперь? Я уже стоял в трусах, маленькое озеро, которое в детстве казалось огромным, лежало передо мной, тихое как рыба. Я постоял и – была не была! – залез в воду, проплыл несколько метров, не ныряя, вернулся обратно на берег. Откуда дядьке знать про кишечную палочку? К тому же я только окунулся. И без головы. И быстро. Может, ничего и не будет.

Когда я рассказал про свои подвиги маме с папой, они ругали меня на два голоса, громко и с удовольствием.

– Ну ты как маленький! Стоит только одного куда-то отпустить! Глаз с тебя больше не спущу, – вытаращилась на меня мама.

– Ладно, – говорю, – тогда поиграем в бадминтон.

– Но я не умею! – сказала мама.

– А я тебя научу.

И я научил маму играть в бадминтон. А потом уговорил папу поиграть со мной в слова. И мы так долго играли в слова, что забыли о времени. Когда мама нас окликнула, уже смеркалось.

– Ладно, так поздно назад не поедем, – сказал папа.

– А на чем спать будем? – спросила мама.

– Сейчас натопим и будем спать в доме.

– Ого, круто, никогда не видел, как ты топишь ночью! Я тебе колоть дрова помогу.

– А я тебе топор в руки не дам.

– Тогда я просто посмотрю.

Но когда мы подошли к сараю, то увидели, что дрова закончились.

– Ну все, – рассмеялся папа, – поехали домой!

– Ладно, – говорит мама.

– Ладно, – говорю я.

Все-таки ехать домой в темноте с фарами – тоже приключенье. И зачем мне дались эти приключения? Не знаю. Наверное, я еще маленький.