Художественное электронное издание

Художественное оформление:

Валерий Калныньш.

© Говорова Ю. Г., 2020

© Крупская Д. В., вступительная статья, 2020

© Маковеева И. П., иллюстрации, 2020

© «Время», 2020

* * *

Мне посчастливилось стать свидетелем того, как эта книга Юлии Говоровой создавалась. Она возникала по кусочкам, сшивалась по лоскуткам-заметкам прямо у меня на глазах. Она была живая, летучая, как ворох перьев, я читала ее в разных вариантах много раз, она переливалась через край от избытка впечатлений, за ней было не уследить! Третий раз читаешь, пятый — и все по-разному, и опять прекрасно! Возникали новые персонажи, показывались из-за поворота новые заброшенные деревеньки, все новые звери-малыши попадали в дом-зоопарк и в сердце автора. Эта книга неуловима, подвижна, как само течение жизни. Она не стоит на месте, не ждет читателя, она живет и меняется, нечего и пытаться остановить ее, приколоть, как бабочку булавкой, чтобы подождала, застыла, перестала трепыхаться. Она подвижная, как детеныш обезьяны. Как сурикат. Как пятипалые ручки енота Барабанова, что не могут бездействовать ни секунды.

Пока читаешь, то прослезишься не пойми отчего, то расхохочешься, то аж взвизгнешь: ох как подметила Юлька, ну дает! Эта книга пронизана такой безграничной, непривычной, неприкрытой нежностью, что остается только удивляться и восхищаться. И беспокоиться за писателя, способного так любить мир.

А Юля в ответ на мои восторги пишет:

«Нам всем немножечко еще далеко до сурикатов. Как Рита обнимает своего любимого Суру, как Сурик, будучи старше всего на месяц, покровительственно и заботливо относится к Рите. Они спят у меня ночью в кошачьей переноске, и я каждый вечер открываю крышку, подглядываю, как лежат они, обнявшись. Днем носятся друг за другом, колобродят, все съедобное делят со скандалом, но при этом вот вам пример удивительной нежности друг к другу».

Наконец Юля все дописала, я доредактировала, текст отослали художнику. И тут бац! От Юли письмо. Ну как я могу не поделиться с вами такими строками?!

«У нас теплые дни, но иногда, правда, ветреные. Сегодня был безветренный день, и мы с Вероникой далеко ушли после суеты с животными. Сосновые леса переходили в ольховые, березовые, мхи устилали поляны, стеной стоял отцветший и поэтому белесый на верхушках кипрей. Песок под ногами на проселочной дороге струился. Такой чистый песок, как из песочных часов. И мы ходили по нему. Шли, шли, шли. Лосиные мухи иногда на нас садились. Неприятно, конечно, но не страшно. Вдруг, пройдя лесной поворот, услышали дробный стук копыт (в такой глуши!), а у лосей сейчас как раз время гона. У меня сердце подпрыгнуло, ну, думаю, лось! Полундра! Прячься кто может! Лось страшен во время гона! А показалась дорожная кибитка.

Сергей Воскресенский, поэт и отшельник, ты же помнишь его, ехал на Сороть, в верховье Сороти, мыть корни калгана, чтобы сдать их потом в заготконтору. Ехал на мерине, мерина зовут Мазурик (он нас, кстати, тоже испугался и чуть не съехал с коляской на обочину). Сергей рассказал, что недавно сломался у него радиоприемник и кошка сбежала, потерялась. А любила слушать радио. Они его слушали вместе. Кошку завораживали человеческие голоса (в лесной глуши!). Сергей включал приемник, пока он работал, выключал. А у кошки включать не получалось. „Образование у нее не такое“, — объяснил Сергей.

Сергей умчался вперед мыть в реке калган, а мы пошли вслед за ним по дороге, но пешком. Дошли до полузаброшенной деревни. Потом вышли к реке, где я, хотя и прохладно, искупалась. Я никогда не купалась в таких верховьях Сороти. Место было мелкое-мелкое, где брод. Плывешь, и песочек видно речной (тоже будто из песочных часов), и все-все камешки. Дно прозрачное.

Вернулись мы по той же дороге, в какой-то момент нас Андрей на машине подобрал. Едем, и вдруг они увидели птиц: „Ястреб в небе! — кричит Вероника. — По крыльям это вижу!“ — „Нет, пустельга! — ей отвечает Андрей. — Только пустельга, как и канюк, высматривая в поле мышей, так зависает в полете!“ Такие у них споры.

А я все еще вспоминала о реке».

Может, зрение у Юли какое-то особо острое? Может, сердце увеличенной емкости? Вот вы понимаете, как надо смотреть на людей, на природу, на животных, чтобы увидеть все эти подробности, чтобы все вобрать, впитать, поселить внутри себя до самой мелочи, а потом написать, да как написать! Чуете, как словечко к словечку будто перекатываются друг за дружкой, поблескивают, как камешки в ручье, и речь журчит ручейком, шуршит ветерком. Это готовый рассказ. Еще одна красивая, законченная главка для книги. Пусть она будет в предисловии, хорошо?

Ну все, наслаждайтесь. Только не торопитесь, принимайте эту книгу как лекарство. Разбавляйте тишиной, смакуйте. Она необычная, эта книга. Она — другая.

P. S. Видите, я тоже не могу остановиться. Хочу сказать по секрету, что Юлино «прохладно» — это пятнадцать-шестнадцать градусов днем, а сейчас, ближе к ночи, на градуснике двенадцать. А она в речке купается, дно разглядывает. Говорю же, удивительная личность.

Для любой книги о животных, и тем более книги о зоопарке, очень важен художник, умеющий чувствовать и передать рукой (кисточкой, карандашом, пером) любое движение животного, от любопытного или беспокойного подергивания кончика хвоста у охотящейся рыси до навостренных на ее макушке кисточек. Вы видели, как рыси антеннами навостряют уши? А как они выпячивают губу, когда принюхиваются?

Обо всем я могу вам, конечно, рассказать, но передать это воочию может лишь опытный художник. И он видит разницу между поднятыми от любопытства кисточками на голове у рыси и навостренными серьезно тоже на голове кисточками у сердитой мамы-филина, охраняющей своих птенцов-филинят в яме-гнезде.

И для меня огромная честь, что художником нашей книги, полноправным ее соавтором и соучастником стал такой мастер, как Ирина Петровна Маковеева. Наследник самой лучшей на свете советской школы художников-анималистов. Если вы не читали и не разглядывали в детстве книги, иллюстрированные Чарушиным, Ватагиным, то вы многое потеряли. Ирина Петровна оживила всех героев моей книги, у них заиграли вовсю мускулы (каждый мускул, а он спрятан на самом-то деле под шерстью, на рисунке эластично и чутко очень чувствуется). И птицы все сразу расправили гордо крылья и тряхнули оперением (и у Ирины Петровны каждое перышко передано, вы присмотритесь давайте серьезней к оперению). А кто-то из хищников даже зубы оскалил (присмотритесь!). И шерсть дыбом кое у кого, и по делу, тоже поднята. И как косуля очень нежно и осторожно шагает, Ирина Петровна вам передаст, и внезапный косулячий прыжок, с белым распахнутым «зеркальцем» на попе (а оно видно у прыгающей косули), не забудет она тоже.

Цените наших художников-анималистов и получайте наслаждение.

Не каждый может взять на память иголочку дикобраза из зоопарка (а иголочки сами выпадают), но на рисунке вы, может, почувствуете даже ежиную колючесть.

Ирина Петровна, спасибо огромное вам за каждое одухотворенное мною и вами животное.

Спасибо!

В доме печка у нас, водопровод… И интернет! («Обязательно напиши про интернет!» — настоятельно попросил меня Андрей. Вот я пишу.)

Мы вечером сидим постоянно в интернете. Мы новости смотрим в интернете.

Планшеты в комнате отсвечивают. Если нам электричество не выключат. А выключают электричество часто. Что мы делаем? Мы выходим на улицу тогда, смотрим на луну.

На полочке у нас стоит прокопченная керосиновая лампа. У вас есть керосиновая лампа? Мы прокопченные лампы временами, конечно, протираем, но и в копоти есть очарование. Вечеров-то там сколько накоптилось! (И картошки на костре под золою напеклось, и налета на керосиновых лампах накоптилось.)

Фитилек подкрутишь и огонечка прибавишь. Слетаются на свет керосиновой лампы мотыльки.

У нас много керосиновых ламп, и половина развешана в саду. Их посетители фотографируют. Лампы качаются на ветках темных деревьев и скрипят.

Вечером по саду идешь и в руке лампу зажженную несешь, лампа качается.

— Ты еще и про свечки напиши! — попросил меня Андрей. — А то когда еще в городе люди на праздник зажгут свечку?

А у нас тут застывшие, как скульптура «Лаокоон и его сыновья» (мы ходим иногда в исторические и художественные музеи, ходим), наплывы стеарина.

Повсюду на территории Андрей расставил жернова. Лошадиная сбруя висит на входе в зоопарк.

К колодцу из посетителей очень часто выстраивается очередь: опустить ведро в глубину и послушать скрип колодезной цепи.

Помимо керосиновых ламп, у ворот зоопарка также развешано очень много старых овечьих ножниц. И мы ими стрижем своих овец.

Шерсть на нестриженых овцах в колтунах, иногда в сенной трухе, в засохшем птичьем или своем же, овечьем, помете и в опилках.

Мы отлавливаем овец и стреноживаем их перед стрижкой, валим, кладем на бок, прижимаем к земле, чтобы не дергались. Зрачки овец, реагируя на солнечный свет, время от времени сужаются. Расширяются, а потом сужаются. На руке волдырь от нажима на ножницы.

Состриженную шерсть уминаем в холщовые мешки. Волны, прибои, цунами, валы шерсти.

Обстриженная овца сразу худенькая, щупленькая. Вы помните, что шерсть называлась когда-то немного мифически — руно?

Бараний лоб наделен стенобитной мощной силой. Сколько овцы, наши смирные домашние овцы, разыгравшись, пробивали лбами сколоченных из дюймовых досок заборов и ворот!

Гнули лбами железные прутья, крушили лбами стены. Козел или баран могут долго биться, не меняя цели, в одни ворота. И утром мы идем подбивать, чинить, латать забор.

А поехали недавно за овцами (нам предложили еще пару ягнят), дорога проложена в лесу. Это видно по обрывистым краям у дороги и по срезанному слою земли с оголенными корнями молодых сосен, по рыжему плотному песку.

В обрывистых «бортах» у обочин грунтовки много нор, уводящих куда-то под корни.

Сосны повсюду в седых и свисающих лишайниках (похожих на разбросанные куски овечьей шерсти).

По одну сторону от дороги песчаный склон поднимался в высоту, а по другую срывался резко вниз. И мы оказались посередине запредельно крутого подъема и обрыва.

Вершины сосен были на уровне глаз, где склон уходил на глубину. А где поднимался в высоту, ты взглядом упирался только в корни.

От перепада высот и глубины мы попросили Андрея везти чуть-чуть помедленней.

За дорогой, было видно, ухаживали. Были распилены перегородившие дорогу деревья. Валялись повсюду пустые консервные банки и канистры (о приближении человеческого жилья всегда говорят пустые консервные банки и канистры).

Бутылочных пробок было очень много. Они назывались когда-то «бескозырки». «Бескозырками» они становились, когда открывали бутылку. На пробке тогда появлялись «ленточки», как на матросской фуражке.

Выезжаешь из соснового леса на поля — деревни, сады, огороды пролетают. И все почти одинаково: околицы, дома с крышами из черного, впитавшего в себя много солнца рубероида, окна с иссушенными на солнце наличниками.

На склонах, уже не резких, а пологих, валуны. Можжевельники поодиночке растут. Стволы у них перекручены ветрами. Синие ягоды на можжевельнике, зеленые.

Но мы заметили и несколько необычных деревень. Рекламные щиты вдоль дороги посрывало, и местные жители их постелили на крыши и фасады. «Подключайся! — нас призывали с фасадов. — Подключайся!»

А у старых деревенских калиток в лопухах стояли синие, заросшие уже почти что по трубки телефоны (ну то есть телефонные будки).

И при этом, конечно, удивительно, что самая высокая точка во всей нашей области — Алё.

Гора Алё и озеро огромное — Алё. Назвали же так их — Алё: «Алё, алё, алё!»

Хотя не факт, что там возьмет телефон. Мобильная связь у нас постоянно в дороге пропадает.

Чтобы дерево чувствовало заботу

Сколько мы бродили с Андреем и Вероникой по садам, по нашим старым заброшенным садам, когда домов уже нет, людей нет, дома заросли крапивой и кипреем. Стоят ненужные никому телефонные будки, все заросшие.

Иногда в какой-нибудь забытой деревне, как вы теперь уже понимаете, встретишь гуанако.

Крыши в домах провалились и просели, сквозь ступеньки прорастают люпины. Занавески раскачивает ветер.

Колодцы стоят все в крапиве, но наполнены доверху водой (подойдешь обязательно, попьешь).

В сараях сложены грабли деревянные (деревянными ворошат сено для просушки). Прислонены к стенам длинные, с воронкой, шесты для сбора яблок — яблокосъемники.

На чурбаках и на полках лежат ручные пилы. Стамески тоже всюду разложены.

Развешаны сушиться рыболовные снасти (мережи, бредни, верши).

Много навалено старых плетеных корзинок и корзин. Валяются самодельные деревянные весла и корыта.

Чемоданов фанерных очень много (очень-очень много!). А бывают и чемоданы деревянные! Мы находили такой деревянный чемодан с железной, как будто дверной, ручкой.

На стенках на больших кованых гвоздях висит ненужная уже от старости сбруя, лошадиные седла, недоуздки. Подвешены мотки разной проволоки. И много свалено ульев, дымокуров.

Деревянные сани прислонены снаружи к стенке сарая, коромысла. Стоят телеги и рядом с ними колеса (запасные).

Сдвинуты в угол бочки, стянутые железными обручами. Бочка рассохнется, и дощечки рассыплются, останутся только железные обручи лежать.

Мы находили и деревянные ступы, и деревянные лопаты (доставать караваи из печи).

Все деревянное изъедено жуком-короедом (кроме того, что просушено на солнце и отглажено прикосновением рук).

Запах такого сарая: немного сырой земли, старого дерева и мха, собранного, чтобы затыкать к зиме щели, запах ветоши, старых засушенных веников, деревянных кадок и железа.

Людей нет вокруг, а яблоки в этих заброшенных садах каждое лето поспевают. Какая-то неслыханная урожайная щедрость идет от покинутых человеком деревьев.

Вначале все яблони цветут, но никто на них не любуется, не смотрит. Помимо, конечно, кабанов. Кабаны, это видно, по саду часто бродят. И косули по саду бродят. Зайцы, лисы, лоси. Все люди позабыли сады, а они не забыли и приходят.

Цветет черемуха и с надеждой заглядывает в окна. И вишня тоже цветет и заглядывает. И сирень тоже заглядывает.

Во многих деревенских домах яблони, вишни и черемухи заглядывают в пустые и выбитые окна. Тянутся к окнам лепестками.

А в урожайное время ветвями, надломленными из-за обрушившейся на них плодоносной тяжести. Травы под ногами не видно из-за яблок.

И мы, заплутавшие и случайные странники, придем и попробуем обязательно по яблочку. К каждой яблоне подойдем и от каждой по яблочку возьмем (не все ведь на радость кабанам!). Чтобы дерево чувствовало, что оно еще нужно, его любят.

Голова филинихи над землей

Яйца мы раскладываем бережно по корзинкам на входе в зоопарк. Яйца, рядом тыквы.

Яйца бежевые или светло-коричневые, в пестринку. Песочные, голубые и оливковые. Крупные, мелкие. Гусиные или перепелиные, фазаньи.

Курица, перед тем как снести яйцо, почти всегда кричит. Любое снесенное яйцо сопровождается у кур бесконечным каким-то скандалом, диким гвалтом.

Одна курица несется, а кричат все. Идешь по зоопарку на шум и яйца собираешь. В карман яйцо можно положить. А забудешь, и оно разобьется в кармане. Сколько раз бывало!

Птицы роют себе ямки под гнезда и выстилают их пухом. Неудачные кладки потрошат и разоряют внимательные вороны. Во время периода гнездования они патрулируют небо над зоопарком, вычисляют нерасторопных наседок-неумех.

Скворцы, гнездящиеся у нас почти по всей территории зоопарка, вылупляются, и тропинки усеяны скорлупой. Мы сметаем с дорожек скорлупки.

А пока скворцы еще кормят малышей, родитель-скворец залетает в скворечник, вылетает. И червячок в его клюве шевелится, шевелится. Этот шевелящийся червячок у скворца в клюве, посмотришь, как усы.

Гнездо у филинов — простая ямка в земле (а у нас в зоопарке есть, конечно, пара филинов).

Во время всеобщего строительства гнезд мама-филин вырыла огромную яму в углу своего вольера и еще до появления яиц там подолгу рассиживалась, готовилась. Осваивала, утрамбовывала гнездо. Окопалась, и одна голова поднималась из земли, а все тело ее было спрятано в ямку.

Мы заходили в вольер (а мы убираемся по вольерам днем), и голова филинихи над землей начинала взволнованно вращаться. Она поворачивала голову недовольно и тревожно. Поднимала кисточки на макушке (у филинов, как и у рысей, тоже кисточки).

Филин-папа свою подругу защищал. Он растопыривал крылья и загораживал собой филиниху. Таращил огромные глаза и вонзал когти в пенек, защищая семейное пространство. Угрожающе цокал, стучал клювом.

Филиниха, увидев все это, успокаивалась. И благодарно опускала «шторку» третьего века.

Как снегоочиститель на переднем стекле машины, двигается у сов третье веко. Опускается, защелкивается.

Аист дозорный

Гнезда аистов всегда основательные и массивные. Возвышаются обычно на водонапорных башнях, над полями. И аист сидит в гнезде и смотрит.

Аист дозорный. Аисты передают наше пространство друг другу. Всегда видно гнездо следующего часового-соседа.

Аисты сидят в своих гнездах и смотрят сверху вниз на нас. Летят, и мы под огромными их крыльями.

Склонив сосредоточенно головы, они охотятся, бродят по полям. Или гуляют у рек по мелководью.

И мы тоже гуляем и ходим весной по мелководью. Аист охотится на лягушек, колет клювом воду.

Идешь в магазин через поле, аист за тобой. Обратно шагаешь из магазина, аист с тобой тоже (не из магазина, конечно, аист идет с поля).

С аистами пропалывают грядки в огороде (в том огороде, по которому в некоторых наших деревнях ходят и белые цапли, и фламинго).

Весной какие-то дураки пожгли траву в полях, земля вся стала выжженная, и вот по этой черной земле, и иногда ступая по снегу, шагал аист. Одиннадцать аистов у нас можно встретить на дороге.

Аисты подхватили чемоданы

С середины августа у аистов уже вовсю тренировки, они готовят к осеннему перелету молодежь. Запрокинешь голову в небо — одни аисты. И чувствуешь себя тем человеком на летном поле, который машет флажком, обозначая посадочную полосу. Черные с белым крылья у аиста, красный длинный клюв.

Только что аисты были у речек Великой или Льсты, а потом подхватили чемоданы.

Несколько дней все кружили и проверяли в полете молодых, а улетели все почти незаметно. Весной их ждешь обратно.

А бывает, что им пора разлетаться, а они наломали свои крылья. Каждую осень нам приносят таких аистов. Собирается у нас эскадрилья покалеченная. И мы их жалеем, оставляем.

Как говорит Андрей, это аисты, что путевки на юг не получили.

Люпины и Саутки

Ходили с Вероникой весной искать заброшенную деревню Саутки, откуда гуси, как вы, наверно, помните, когда-то сплавлялись по реке.

Шли, шли, шли. Дороги по пояс заросли, только старые тракторные колеи еще остались.

Они заныривали с заросшего травой поля прямо в лес (по колеям этим ездили раньше за дровами), и мы сворачивали на них. Нащупывали в траве и крапиве колею. По такой колее идти всегда безрадостно.

Из крапивной тягучей колеи возвращались обратно на поля, по-настоящему уже радостно заросшие люпинами. Из люпинов возвращались в крапиву. Из крапивы обратно в люпины.

Крапива, крапива да люпины! Ух, мы насмотрелись за это время люпинов (и крапивы). Лес березовый рядом был, светлый, шелестящий.

Наконец увидели крыши вдалеке. Подошли, а деревня вся-вся стоит в морковнике. (Морковник — это довольно высокая трава и пахнет тоже довольно приятно, цветет белым.)

На столах в домах лежали старые пожелтевшие квитанции за электричество. На них почерком деревенских старушек были написаны цифры, списанные с электросчетчика (стоимость электричества — копейки). И подпись на листочке-квитанции: «Саутки».

Так мы и поняли, что попали наконец-то в Саутки. Не было бы этой квитанции, мы бы и названия деревни не нашли.

По домам фотографии в рамочках всех хозяев дома. Жили они, жили, и все исчезли. Морковником и крапивой заросли.

Обратно пошли с Вероникой и тоже поплутали. Вышли на подтопленную тропу, где, видимо, из-за дождей и из-за бобриной запруды у ручья дорога уходила под воду. Мы разулись и штаны по колено закатали. Носки запихнули в кроссовки, кроссовки взяли в руки. Земля глинистая, и вода под ногами вся мутная, идем.

Спугнули аиста, он вылетел к нам из ивовых кустов. И аист нам, наверно, не меньше удивился.

Аист-попрошайка

Каждое утро к нам в зоопарк прилетает один аист. Прилетает он рано. Мы видим его на крыше соседнего дома из окна.

Он гуляет или просто стоит, замерев на одной ноге, на коньке крыши. С ноги на ногу лениво переминается и ждет. Меня ждет, ну или, допустим, Андрея, Веронику.

Увидит, что кто-нибудь из нас вышел, и бежит. Его ноги колотят и бодренько цокают по шиферу.

Он наблюдает, перелетает по крышам вольеров вслед за нами и ждет, что мы его чем-то угостим. Иногда даже немного навязчиво преследует.

Посетители увидят его и начинают фотографировать сразу: аист, аист, аист!

Многие думают, когда он замирает на крыше (когда на крыше, а когда и на уличном нашем фонаре, на самой верхушке фонаря), что он у нас — искусственный. Сейчас много искусственных аистов продается в садовых магазинах.

Но наш аист живой. И я за ним тоже всегда краем глаза наблюдаю.

Аист Парковщик

Еще один аист природный прилетает и любит погулять по стоянке автомобилей перед зоопарком.

Он запрыгивает на капоты и на крыши оставленных машин, тоже ножками цокает, когда гуляет по обшивке.

Любит клювом раскачивать антенны. Любит играть, и всегда с большим интересом, с автомобильными антеннами.

Подергивает снегоочистители клювом. Заглядывает за лобовое стекло (и стучит по нему).

Если много машин, то он вообще не спускается на землю, а перелетает с капота на капот и иногда оставляет «автографы» — помет. Приходится выходить и сгонять его с машин. Мы прозвали этого аиста — Парковщик.

Парковщик сам прилетает в зоопарк, сам улетает. Мы волнуемся, когда он надолго исчезает.

А вернется, заходит на посадку. Как красиво заходит на посадку! Распахнув крылья и ноги сложив ровно.

Идешь кормить по зоопарку хищных птиц (пустельг, ястребов, осоедов, цапель, канюков), и аисты, Парковщик и Любитель прогуляться по крышам, за тобой. Они идут осторожно и степенно. Ускоришь шаг, и они тоже ускоряют. Замедлишь, и они замедляют.

Кто-нибудь из них подойдет и засунет свой красный клюв в ведро.

Самсон и мобильный телефон

Мой любимый аист Самсон, зоопарковский аист Самсон, названный, как вы помните, в честь своей коробки из-под коньяка «Самсон», в которой его аистенком принесли, очень любит нажимать на кнопки в телефоне. Покажешь ему ради смеха телефон, он увидит и клювом по кнопкам ударяет.

Любит потянуть за шнурок на ботинке, развязать. Любит проверить, застегнуты ли на моей рубашке пуговицы.

Любит проверить, как и природные аисты, ведро: есть ли в нем приготовленное мясо.

Иногда вдруг рассердится, шипит и делает раздраженные выпады клювом, будто шпагой.

Упадет передо мной на колени и поднимется, крыльями встряхнет.

Увидит кого-нибудь из нас издалека на участке, голову назад запрокинет, звонко стучит клювом.

Все аисты звонко стучат клювом. Как будто бы на деревянных ложках играют в ансамбле народных инструментов.

Попасть в зоопарк — и оказаться по ту манящую сторону вольера, куда остальным хода нет, а ты идешь с метелкой и тряпочкой, совком. И подметаешь перья жар-птиц, и гладишь серых волков, и перед тобой, как лист перед травой, стоит Сивка-Бурка (ну или просто ослица Фрося). И посетители смотрят на тебя: «А вы не боитесь? Вам не страшно?» И ты еще не успеваешь ответить, а они: «А достаньте нам, пожалуйста, перышко вон то!»

Во время линьки перья рассыпаны у нас в каждом вольере под ногами. Посетители бродят и перья из-под сеток вольерных достают.

Мы тоже ходим и собираем. Если их много, несем их под мышкой, на плече.

Вы носили когда-нибудь ворох из перьев на плече? Ох уж нам эти павлины да павлины!

И павлинами все восхищены. А ты ходишь за ними, убираешь. Отодвигаешь в стороночку хвосты.

А иногда павлин опускает свой хвост, и он волочится, как мантия спешащего короля. Не наступить! Павлин поднимает свой хвост и распускает.

И павлины дерутся иногда. Тогда схватишь хулигана-павлина за ноги, несешь.

«Глазки» на перьях павлина засверкают, как катафоты на велосипедных колесах в темноте.

Начинается линька, павлины сбрасывают свои перья в вольерах. Мы перья, как это принято во многих зоопарках, продаем. А накануне разложим на траве, оставим их на ночь траве (чтобы расправились, очистились).

Лужайка у нас перед домом вся-вся в павлиньих перьях. Как будто бы они осыпались с дерева. Павлин на дереве ночевал, хвостиком вильнул. Перья разбросаны, раскиданы. Утром выходим, и перья все в росе. Их высушит солнце чуть попозже.

Свежесть утра всегда чувствуется в зоопарке, особенно после ночного и сильного дождя. И оседает понемногу на перьях.

Запах увлажненной и промытой дождем земли. Короткие мгновения тишины перед открытием зоопарка и приходом самых ранних посетителей.

Все промыто дождем, освещенный солнцем участок весь светится. И от тропинок поднимается пар. И на дорогах следы, как шли ручьи, со сбитыми в кучи сосновыми иголками.

Павлины белые на жилистых и натруженных ногах. У «цветных», у обыкновенных, павлинов ног почти не видно.

Да там никто не смотрит на ноги! Какие, елки, ноги! Ведь там все затмевает красота, извергающаяся сине-зелеными вспышками хвостов, ширмами и ярмарками тщеславия хвостов.

Павлин не только распускает хвост, он им еще намеренно трясет. Повертится, чтобы все рассмотрели оперение.

А у белых павлинов иногда кончики перьев волочатся в грязи. Но и белые свои хвосты тоже распускают.

И особенно, конечно, весной. Черемуха белая, и павлины ходят белые. Распустят хвосты весной, в метель. И весной иногда выпадает снег и метет вовсю метель. Сколько раз мы снимали такое на видео! Уже тюльпаны цветут, а метет.

Павлины кружатся, как будто снежинки в хороводе. Хвосты у белых павлинов, когда они их распустят, похожи немного на кружева.

В зимнее время перья, собранные еще летом, мы распариваем для красоты над кипящим чайником. Перо держишь над самым-самым носиком. Окна из-за мороза в инее.

Паришь перья, пока не напаришь, не выпаришь все. Солнце высветит иней на окнах, и окна как будто золотые.

Наши первые павлинята в зоопарке свободно гуляли по участку, перелетали через заборы к соседям, ходили между грядок с капустой, осеняли только-только еще зарождающимися, но уже переливчатыми своими хвостами урожай.

Они гуляли по соседским участкам, возвращались.

Сметая с вольеров паутину

Каждый день заступаешь на вахту по вольерам, здесь, здесь, там. По уголочкам все смести, помыть, убрать.

Зимой расчистить от снега дорожки вдоль вольеров. Летом и особенно осенью промести дорожки от листьев (метешь их, метешь, метешь и все метешь).

Весной нужно прокопать и прочистить дренажные канавы. Колодец зоопарковский почистить. Опускаешься осторожно по лестнице на дно. В ведре на веревке вытягиваешь и поднимаешь наверх из колодца ил и нападавшие листья.

После сильных порывов ветра собираем ветки. Зоопарк после сильного ветра и дождя бывает усыпан березовыми ветками.

Паутину сметаем с вольеров. Крапиву летом дергаем. Крапивы выдергиваем много.

Снег сбиваем, накопившийся на вольерных сетках, а осенью вытряхиваем листья.

В вольерные сетки набирается осенью очень много листьев. Специальной лопатой тогда трясешь их, и на голову (а ты стоишь в капюшоне, разумеется) или снег, или листья опадают.

Весной осыпается черемуха. Вся сетка бывает усыпана черемухой. Лепестки черемухи над вольерами в сетках, под ногами.

Постоянно сметаем лепестки. Белые после отцветших яблонь, фиолетовые после отцветшей сирени, розовые после отцветших пионов. А еще сколько флоксов впереди!

Созревшие груши и сливы осыпаются. Они опадают с деревьев прямо на территорию зоопарка. Животные их подбирают, птицы доклевывают. Под тяжестью слив или груш вольерные сетки провисают.

Вечером нужно проверить, все ли вольеры закрыты, все ли двери. Где надо, выключить свет.

Зимой нужно печки проверить протопленные: а все ли там угли прогорели? Пошевелишь их немного кочергой. Закроешь дверцу и идешь по зоопарку в одиночестве.

А иногда мы качаемся, когда нет туристов, на качелях. Никого нет, и мы качаемся просто на качелях.

Совок и шпатель, лопата и грабли. И поилки. Нам обязательно нужно почистить и вымыть все поилки. На дне поилок в жару иногда образовывается слизь. И тогда ты до блеска ее начищаешь.

Пальцем по днищу проведешь. Чистая поилка скрипит. Ты наливаешь в нее свежей воды. Вода, когда солнце в нее попадет, вся сверкает. И в поилках сверкает, и в железных ведрах. И в специальных поилках-желобах. Иногда и менять еще воду не надо, а меняешь. Чтобы полюбоваться на эти блики.

Во время зоопарковской чашечки кофе по утрам обсудить предстоящие дела. Где что по вольерам подлатать. Кого из животных рассадить.

Половина всех наших бесед, разговоров — о животных. Половина каналов ютуба — о животных.

— Ну что, — скажет привычно и бодро Вероника, допив свою утреннюю чашечку кофе, — за совки!

И начинается суета. Приготовление корма, уборка по вольерам.

По ряду вольеров с фазанами идешь и рассыпаешь им корм по кормушкам. Хищникам надо мясо и рыбу приготовить. Все хищники и также хищные птицы тебя ждут. Они проснулись задолго до тебя, но с твоим появлением, когда ты по зоопарку идешь, у них к тебе уже больше интереса.

Ястреба перелетают в своих просторных вольерах, совы днем не спят. Скворцы ручные слетают послушно на ладони.

Новый день. И он часто такой же, как вчера. Засыпаешь и примерно уже представляешь себе завтра.

И каждый день представляешь себе завтра. Лето, состоящее из клеток и совков, поддонов, меняющихся мисок.

За завтраком смотрим на смену погоды за окном, проверяем прогнозы в интернете. Когда первые заморозки, когда оттепель. В любом зоопарке, и тем более в деревенском, это важно. Дождь ли, снег. Пересаживать теплолюбивых птиц и животных в зимние утепленные вольеры или рано?

И если животные могут в непогоду укрыться, отлежаться и носа наружу не высовывать, то мы нет. У нас все по плану, неизменно.

Осенью тяжелые мокрые плащи. Зимой на пороге сметаем с ботинок снег отдельным веником.

Столбы дыма как сосныЗаметки о зимнем зоопарке

Зимой над вольерами дым из труб. В помещениях для теплолюбивых животных топим в мороз печки.

Столбы дыма поднимаются над зоопарком величественные и прямолинейные, как сосны. Или извивающиеся и длинные, как хвосты зверей.

Снег налипает на вольерную сетку, иногда и животных не видно. Его ходишь сметаешь веником.

Дорожки расчищаешь лопатой. Животные смотрят равнодушно. Оживают, когда Андрей включает снегоуборщик. В сильные снегопады он все-таки включает снегоуборщик и ходит с ним по дорожкам вдоль вольеров.

На снегоуборщик все охотятся. Всем нравится этот бьющий белым снегом фонтан (снег во время работы снегоуборщика отлетает в сторону).

Еноты, увидев фонтаны из снега, просыпаются. Лисы смотрят на Андрея и на снегоуборщик, держат набок свои пышные рыжие хвосты. Косули поднимаются с лежек. И даже рыси привстанут с лежанок и посмотрят.

Летом вольеры водою из шлангов поливаем. Если жарко и хочется промыть до основания землю.

И все начинают охотиться на шланг. Кто-то сам с наслаждением подставляется под воду, кто-то на воду огрызается. Кто-то прячется. Иногда образуется радуга в воде. С досок смывается вся пыль. Песок под напором воды из шланга пенится (хотя притоптан копытами, лапами). А потом вода в землю впитывается, песок успокаивается.

Подъем воды в реке измеряют обычно ординаром, а у нас высота нанесенного снега измеряется по дереву: до этой ветки в этом году снег поднялся, а в прошлом вон до той. Ветки тянутся из-под снега.

Молодые березы поднимаешь (а их часто заносит метелью до земли), и они пружинисто выпрямляются. Как вспышка.

Все лавочки стоят зимой заметенные, пеньки. Такая в снеге, облепившем вольеры, защищенность.

Заметенные снегом спины у яков и лосей. Яки плечами поведут и стряхнут с себя ненадолго лавину «одеяла».

Помимо того что распариваем над чайником перья, с закипевшим чайником зимой мы еще ходим по вольерам. Вода в поилках в морозы замерзает, мы горячую воду наливаем, тогда лед отрывается от дна.

В нерасчищенном снеге по вольерам утрамбованы только дорожки животных, все их тропы. Гусь прошел, косуля прошла. Покакал (видно!) лось. «Мочевые» точки заметны. Летом, понятное дело, не так все заметно, зимой видно. Иногда и животного самого в вольере не видно, а метки его есть.

У енотов зимой на входе в их домик, набитый доверху сеном, от морозного дыхания нарастают узоры из инея, как у полярников на воротниках шуб, на бородах.

Енотов не видно в морозы, видно только иней. Видно, что они дышат. Видно, что недавно на улицу выглядывали. Если выглядывали, то на лесенках, ведущих в их домик, а лесенки в мороз у нас тоже все-все в инее, остаются отпечатки следов.

Кормушки с сеном, заборы, жерди в инее. В инее иногда и ресницы животных, и усы.

В полях на сухих стеблях от пижмы снегири. На гроздьях замерзшей рябины свиристели.

Ветер раскачивает верхушки у сосен, звенят ветки. От мороза могут даже деревья затрещать. На дубе за ограждением зоопарка листья не опавшие.

Многие утки и гуси зимой живут у нас на улице. Только в морозы их на ночь закрываем. Обещан по прогнозу мороз, и закрываем. Утки — вот каждый раз они к «отбою» опаздывают! — вечером бегут домой.

Гусь выходит на зимнее солнышко, и тут же ему нужно обязательно приосаниться, встряхнуться. Он вдыхает и выдыхает морозный воздух, пар виден из клюва. Он умывается — сильной шеей подныривает в снег.

Замерзла вода в ведре и поилке — пробьет клювом. Блики солнца, вода в ведре блестит. Гусь пьет, опуская шею в чистую ледяную воду. Пьет, пьет, пьет. Опустит голову в ведро, вынет, снова пьет. Плещется. Поплещется, и вода на нем замерзнет. Посмотришь, и он весь покрыт бусинами льда. Особенно на груди и на шее. Грудь гуся сверкает!

На гусынях льдинки как ожерелье, на гусаках льдинки как кольчуга. Гуси покрасуются и начнут сощипывать, вытягивать аккуратно каждую льдинку с пера.

Ноги замерзнут, гуси вначале сжимают и разжимают их, как человек ладони. Потом подожмут под себя и греют их, и греют.

И про клюв не забудут, конечно. Клюв сунут погреться под крыло. И со спрятанным клювом заснут. И видят, наверно, самые теплые и самые сладкие сны на белом свете.

Косяки из замороженной кильки, путассу

Зимой отбиваем помет и какашки ото льда. Они примерзают, а убираться в вольерах надо (надо, надо!).

Только если снегопад заметет, не убираем. Когда снегопад начался, то зарядил на целый день.

Мясо для хищников греем, заливаем теплой водой и кормим всех хищных животных, конечно, теплым мясом. Теплую воду наливаем в поилки (как вы помните).

Для подкормки лосей и косуль закупаем морковку и капусту. Кочаны все по снегу раскидаем.

Гуси подходят, с капусты ощипывают листья. Кролики еще подбегут и погрызут.

Вороны подкарауливают у зазевавшихся или у спящих лис по вольерам куски мяса.

Дрозды прилетают доклевывать рябину. Сойки — желуди, которые мы еще с осени насыпали свинье Чуне.

Рыбу для аистов, чаек и пеликана нам привозят замороженными пластами. Косяками. Замороженными косяками из кильки, путассу. Одежда и руки пропахли у нас рыбой.

Рыбу заливаем тоже теплой водой и раздаем из ведра половником.

Лисы, яки, бревна, косули

Лисы зимою встряхнутся, из белых станут рыжими. Песцы, сколько отряхиваться ни будут, белыми останутся.

Чернобурка зимою встряхнется, из белой станет черной. И летом, если встряхнется, тоже останется черной. А песцы летом перелиняют, из белых станут черными.

Лисы лежат зимой, свернувшись клубками на снегу. А увидят, что идешь их кормить, мгновенно вскочат и начнут отталкиваться от нетерпения передними лапами от стен, лапами по деревянной стене и по железной сетке вольера заколотят.

Кто-то первым тебя увидел, условный сигнал всем передал — и ряд из прежде тихих лисьих вольеров всколыхнулся. Лисы замечутся, засклочничают, хотя и не очень голодны. Перекусят, остатки прикопают. И не докопав еще ямку, не доев, свое мясо отбросят и кинутся отнимать у соседа. Так и носятся с куском мяса по кругу, теряя, отнимая.

Зимой в вольерах свернутся на снегу, а весной на тополином пуху. Осенью на потрескивающих, когда на них наступаешь, подвяленных и скрученных от сухости листьях.

Листья лежат, сметенные в кучки по вольерам. И листья и лисы рядом рыжие.

Одно ухо, когда лисы лежат, они прижали к земле, а другое подняли, навострили. И слышат поступь косуль и топот эскадрона овец, галоп ячат, несущихся с задранными кверху хвостами по участку.

Молодые яки гуляют у нас по зоопарку свободно. Чернющие, мохнатые. И хвосты у них тоже чернющие, мохнатые. Хвосты развеваются и похожи чуть-чуть на лошадиные. На блестящих касках драгунов были когда-то такие же черные конские хвосты.

Яки носятся, как выпущенные сторожевые собаки из «Огнива».

Молодые яки гуляют, а як-патриарх, тяжеловес, сосед нашей медведицы Василисы, не гуляет. Он находится за ограждением, конечно.

За ограждением из длинных толстых жердей, лоснящихся, скользких во время осеннего дождя. Мы ограждение почти постоянно обновляем (потому что як головой и рогами все жерди вышибает). Он прислонится к забору, забор накренится, покачнется.

Як жонглирует стволами напиленных осин (осину и ивовые ветки мы приносим, чтобы яки обгрызали кору). Подденет молодое бревно рогами, крутит его, вертит. Приноровился, чтобы бревно не упало.

А когда оно все же упадет, а упадет бревно всегда обязательно с грохотом, покатится, як снова его рогами подденет и поднимет. Сам отбросит и сам же поднимет, разыграется. Рассердится (тогда озлобленно фырчит) и метнет рассердившее бревно. Из вольера, когда як в ударе, летят бревна.

Расшвыряет все бревна, раскатает, упрется лбом в забор. Лоб у яка широкий. Голова черная, кудрявая. Стоит, черный хвост поднимает, опускает. Обмахнется хвостом. Спохватится, вспомнит про бревно.

В ожидании вечернего кормления промычит у кормушки густым басом.

На кончиках длинной шерсти у яка зимой висят и болтаются сосульки (як в сосульках и припорошенный снегом). Летом над ним почти постоянно кружится кусучее облако мошки. Застревают на покрывале из шерсти опавшие березовые или кленовые листья осенью.

Завтракали, и вдруг у нас ячка родила. Вероника прибежала и говорит: а у нас ячка родила! Такие наши новости.

Косули ручные гуляют свободно по участку. Лягут, встанут, лягут. Перепрыгнут через небольшую ограду у гусей. Зайдут и к лебедям. Вначале к белым запрыгнут, потом к черным. Их белые лебеди, а потом черные прогонят. Расставят крылья и шеи разгневанно вытянут, шипят.

Природных косуль часто видим в забытых, заброшенных садах. Следы косуль на снегу. Помет косуль. Они почувствуют, что мы на них смотрим, обернутся. Перепрыгнут через поваленные деревья, побегут. Под хвостами у них засверкают «зеркала».

Так же и наши косули в зоопарке все взметнутся. Подсыпаешь косулям вечером корм, они тебя ждут.

Природных лис часто мы видим на полях. Лисы живут недалеко от зоопарка, к нам приходят (хотя мы вкопали железо под забор). Забираются на крыши вольеров. На притягательные крыши птичьих, фазаньих и павлиньих вольеров. Многие крыши именно птичьих вольеров покрыты у нас поликарбонатом, он прозрачный. Лисы гуляют и смотрят сверху на птиц.

Следы человека можно увидеть зимою и рядом следы лис. Если наст, то следы человека проваливаются (не лисьи!).

Зимой идешь по следам прошедшего до тебя человека (не лисы!) и приноравливаешься к его следу, его шагу. Всегда интересно пройти по чужим следам шаг в шаг.

Лис летом — это всегда судоходство по траве. Посмотришь, и лиса в поле не видно. Видно только зигзагами линию в траве, завершающуюся белым сигнальным маячком — белым пятнышком кончика хвоста.

Белый кончик на роскошном хвосте помогает лисятам, когда у лисы появляются щенки, не заблудиться.

Лис разрезает и раздвигает носом траву, за носом просачивается тело. Трава сомкнется над узеньким ловким лисьим телом. Лапы у лиса пружинистые, тонкие.

Лис зажмуривает глаза, если колко. Погружается в высокую пряную траву. Песчаные муравьиные горки возвышаются, пропахшие облепившим их мелким чабрецом. И лис весь в волокнистых волосках. Корзиночки отцветших цветов с каким-то белесым и комковатым немного пухом облепляют его. И в прыжке он возникнет из травы.

Лис простукивает лапами землю, когда мышкует. Землю роет, роет. Часто роет настолько глубоко, что плотно сбитый песок в земле меняет цвет, становится постепенно сырее и темнее.

Про нашу Кнопку в корзинке

Наша девочка-соболь (а зовут ее Кнопка, и вольер ее не в лисьем ряду, а в стороне), получив кусок мяса, тоже возьмет его в зубы и бежит. Пять-шесть кругов намотает, накрутит обязательно. Набегается, залезет в корзинку отдышаться. Глаза ее выглядывают из корзинки лукаво.

Корзинки развешаны на дереве. Сухое дерево подпирает соболиный вольер до потолка. Мы специально и с большим трудом это дерево в вольер нашей Кнопки затащили. Все ветки этого дерева ею исхожены, излазаны.

Кнопка стремительно взлетает, перелетает с ветки на ветку и прячется по развешанным лукошкам (зимою набитым сеном). А летом ветерок через прутья корзинки продувает, ей не жарко.

Федя-соболь живет в соседнем вольере (пока мы Федю от Кнопки отсадили).

Наполнишь ему поилку, летом ли, зимой, и, перед тем как попить, он обязательно воду взбаламутит. Колотит по воде передними лапами, стучит, как знаменитые японские барабанщики ямато. Всю воду расплещет и промокнет. Отбарабанит и вытрется о землю.

А накупавшись, Федя дразнит Алешу. Нашу куницу Алешу. Кроме покладистой Кнопки, у Феди есть с другого бока вольера еще один сосед.

Алешу принесли нам охотники из леса. На груди у Алеши элегантная манишка желтого цвета.

Федя Алешу раззадорит. Они повиснут на вольерной сетке напротив друг друга и рычат. И хвостами вдобавок разгневанно подергивают.

Повсюду таблички вдоль дорог, проселочных деревенских дорог: охотничье хозяйство такое-то, такое-то.

Мы часто видим охотников. И часто находим в лесу гильзы. Красные или черные. Зеленые и иногда даже оранжевые. Калибры там какие-то написаны из цифр.

Охотники ходят в ярких оранжевых жилетах. Стоят на дальних дорогах во время охоты в оцеплении.

Складочки, прожилки

Рыси увидят тебя с ведром мяса и замечутся. Но чаще они просто лениво лежат и равнодушны.

А если все же замечутся (ха-ха! и это у них называется «замечутся», ха-ха!), то мечутся, как правило, всегда грациозно и изящно. Они понимают, что за ними сейчас наблюдают посетители. Легко на подушечках пальцев ставят свои лапы.

Аисты запрокинут головы и клювами дробно застучат (и это все в предвкушении еды).

Начнут играть на невидимом пианино рок-н-ролл еноты, перебирая суетливо руками по земле.

Пеликан, такой с виду солидный и огромный, за тобой, когда идешь с ведром рыбы, семенит. У пеликана под клювом мешок (и очень даже вместительный мешок!). Пока пустой, на нем видны складочки, прожилки. А покормишь, мешок сразу провиснет.

Пеликан полведра воды вместе с рыбой зачерпнет. Воду сцедит, и видно, как он рыбу проглатывает. Как она опускается по шее. И перед тем как окончательно эту рыбу проглотить, он ее еще обязательно поболтает в мешке-клюве.

Мы с пеликаном играем. Его мешок — баскетбольное кольцо. Я ему кидаю рыбу во время кормления, он ловит. И я почти всегда попадаю, и он ни одной рыбки пока не пропустил.

У цапель видно, как они рыбу заглатывают, у чаек. Чайки обычно истошно кричат перед едой.

На кончике клюва у них пиратский изгиб такой, крючок. Они рыбу подцепят и глотательными движениями запихивают. Иногда уже почти проглотили, но виден рыбий хвостик. Еще пара жадных глотательных движений, и все.

У чаек не клювы, у них, скорее, «финки», выдернутые как будто бы из-под полы, почти всегда врасплох.

Возьмешь чайку в руки, пересаживая ее в новый вольер, и она обязательно полоснет и заденет тебя клювом.

Клюв-пинцет у цапель для ювелирной работы. У воронов клюв — столярная мастерская (долото). У гусей где клюв, там и сито для процеживания.

А у изящной и хищной пустельги на кончике клюва острие, как на кончике у вязальной тонкой спицы.

Окна в доме у нас все большие, панорамные. Куда ни посмотришь — зоопарк, зоопарк, зоопарк.

Мы видим в окно зоопарк. И мы слышим в окно зоопарк. Зашториваем окно и все равно его видим или слышим (попугаи прогрызли дырки в нашей шторе).

Животные, которые у нас в доме живут, на подоконниках лежат и прижимаются носами к стеклу. На окне прозрачные и влажные пятна от дыхания.

Окна в доме у нас постоянно истыканы носами. Моешь на улице окно, твои движения изнутри обязательно повторяет чья-то лапа.

Птицы врезаются в окно, их сбивает с толку намытое стекло (у нас окна, как я уже говорила, большие, панорамные). Ударяются чаще ястреба. На окне видны отпечатки от их крыльев.

Ястреба попадаются часто и в натянутые сетки над вольерами. Охотясь на птиц, они залетают на огромной скорости в сетки и запутываются. Мы их выпутываем и отпускаем.

Утром посмотришь в окно, а там все туманы-растуманы (мы просыпаемся рано). Дымка от испаряющейся росы окаймляет по вольерам животных, потягивающихся и позевывающих, ленивых.

Слышно, как подметают дорожки метелками из собранных березовых прутьев. Как проносятся с блеянием овцы. Как колотят по воде крыльями во время утренних упражнений, гимнастик гуси или лебеди. Как ругаются и скандалят соболя. Как топочут, подпрыгивая, яки.

Слышен первый вольер (а он как раз под нашим окном). Этот вольер у нас занимает ворон Яша. Он первым всех встречает в зоопарке, перед его вольером всегда все останавливаются. И, узнав, что он у нас ворон говорящий, начинают настаивать, просить, чтобы Яша произнес свое имя (а Яша говорит свое имя). Яша внимательно смотрит и молчит.

Его имя повторяют и повторяют посетители (на самом-то деле не давая бедному Яше вставить слово!), он молчит. А останется один и заладит: «Яша, Яша, Яша…»

Перед тем как сказать, разинет черный клюв и долго его держит открытым. «Не стой так, ворона залетит!» — мы предупреждаем его из окна на всякий случай.

Яша умеет произносить свое имя вопросительно, сомневаясь даже как будто немного, что он Яша: «Яша? — он сам себя спрашивает недоуменно и удивленно. — Яша?»

И мы обязательно выглянем в окно, подтвердим и успокоим его: «Яша, Яша, Яша…»

Тогда он сядет на жердочке и протянет задумчиво гласные: «Яшка-а…»

Ворона Варюша, подруга и совольерница Яши, тоже говорит свое имя. И никаких уговоров не надо, с удовольствием. Перед тем как сказать, поднимет на макушке ежиком перья. А скажет, и перья сразу улягутся: «Ва-рю-ша…» И после этого сделает книксен, приседание. Выгнет спину (это у нее такая гимнастика) и вытянет вперед шею.

А иногда, произнося свое имя, Варюша ленится и вместо полноценной «Варюши» выдает сокращенное: «Варю». И целый день повторяет нам «варю»: «Варю, варю, варю!» Создавая эффект какого-то непрекращающегося пребывания на кухне.

Вдобавок наши Яша и Варя умеют, конечно, скрежетать, водя клювом по железной решетке вольера, умеют громко лаять. Стучать по доскам стенки с утра и говорить очень коротко, как глубокий и такой быстрый нырок: «Оу-оу-оу».

Весной природные вороны токуют, кружатся в своих свадебных играх над зоопарком, то и дело в небе тоже разносится их крик. Наши вольерные Яша и Варя отвечают. Заинтересовавшись, окрестные вороны слетаются, чтобы на наших посмотреть.

Яша и Варя в вольере, на ветке снаружи сидит прилетевший в гости ворон. Он посмотрит на Яшу и Варю, улетит. Прилетит посмотреть другой. С интересом вороны смотрят друг на друга.

А один раз у нас Яша улетел, прошмыгнул, когда открывали в вольере дверь, и мы ходили и несколько дней его искали. Нашли за ограждением зоопарка на дорожке. Яша сам дисциплинированно сел на протянутую руку.

У Яши в вольере есть игрушки. Посетители, особенно мальчики, завидуют. (Но он вернулся не из-за них, не из-за них!)

Глаше, нашей серой вороне, мы подарили машинку с человечком. И там была даже лестница пожарная (потому что игрушечная машина была тоже пожарная). Так Глаша машинку всю-всю по частям разобрала. Отдельно колесики, отдельно кабина, человечек.

Зайдешь к ней в вольер убираться, она обязательно на плечо или на спину слетит (ты наклоняешься во время уборки, чего бы не слететь!), бегает по спине и обстукивает тебя молоточком-клювом.

Ворон слушает и, слушая, наклоняет голову. В клюве прячет и клювом же затыкает пищевые заначки по углам.

Пьет, наклоняя клюв. Лед пробивает в поилке зимой. Летом Яша у нас зарывает по уголочкам в вольере камешки.

А Варина страсть — это подловить нас и мощным ударом клюва продырявить галошу или вытянуть шнурок из ботинка, вцепиться в край голенища сапога, стянуть из кармана куртки зимой варежку. И в этот момент она не летает, а подпрыгивает. Она скачет, как мячик во время чеканки. Прыжки длинные и при этом очень легкие. Боевой и пружинистый танец из прыжков.

Раззадорить и запутать прыжками. И с этого угла попробовать на нас наскочить и вон с того. Мы крутимся вместе с нею, защищаясь и обороняясь. И это она не серьезно еще с нами дерется, а играет. Но зазеваешься, и мертвой хваткой может клювом вцепиться в сандаль. Вырвать и отодрать несчастную лямку от сандалика.

После «боя» она любит у нас охладиться, искупаться. Мы наливаем ей огромный таз воды, она наклоняется и погружается в воду то одним боком, то другим, подергивает и подрыгивает крыльями. Топчется ногами в воде и царапает коготками дно. Отряхнется, намокнет, отряхнется. В тазу после такого активного купания от ведра воды останется одна взбаламученная лужица с обрывками вылинявших перьев.

Мокрые перья, и Варя вся взъерошенная. Она подставит крылья под солнце. И их ветерок продувает (а черное, оно ведь к тому же быстрее нагревается!).

Варя распахнет крылья черные, а лебеди, гуси в вольерах — крылья белые. Накупавшиеся птицы замрут по всему зоопарку с расставленными для просушки крыльями.

Крылья у белых лебедей как огромные белые спутниковые тарелки на лужайке.

Варя высохнет, и поест, и почистит о жердочку клюв резкими порывистыми движениями крест-накрест.

Силуэт рыси на фоне огромного окна

Рыси очень любят лежать на подоконнике. Развалиться и спать. Они греются, нежатся на солнце. Или прячутся в тень спадающих снаружи окна разросшихся лиан винограда. Подоконник нагрет от их постоянного лежания.

Они лежат и нализывают свою когтистую пятерню. Оставляют линии и бороздки от когтей (рыси точат о подоконник свои когти). Виден путь вонзившегося в дерево когтя, проведенная когтем линия. Посетители с улицы рысей увидят — и фото, фото, фото.

Взгляд рыси со снисходительным любопытством из окна. На дождь, на снег. И на летящие (а у нас ведь большие панорамные окна!) листья осенью. Силуэт рыси на фоне огромного окна и ее профиль.

Барабанит дождь в окно, виден в окно сад. Рыси спрыгивают, отталкиваясь от подоконника, на пол, через минуту запрыгивают обратно. Запрыгнут и снова потом спрыгнут.

На самых кончиках лап пойдут с нами на кухню. На кухне гуляют по столу. Обходят с дегустационной проверкой стол у нас за завтраком.

Завтрак с гуляющими по столу и инспектирующими рысями^[1]. С перешагивающими через чашки с кофе рысями. Равнодушно, если невкусно или неинтересно, они спрыгнут.

Лапы рыси ставят на стол, импровизируя, затейливо. Ничего во время разворота, маневра не заденут. Ну разве что чайная ложка звякнет. Лапы кряжистые у них, толстоватые. Поднимут немного презрительно губу — это они так принюхиваются.

Подойдут, поздороваются лбом. Все рыси здороваются лбом. При встрече им лбами обязательно нужно приветственно столкнуться. Между собой поздороваются (одно время у нас в доме жили сразу две рыси), а потом с тобой. И рысь боднет тебя так — не поздоровится! А не подставишь для приветствия лоб, и она ведь расстроится, обидится. Обязательно нужно поздороваться. И удар от этого рысиного «здрасте» ощутимый.

Серый жако Жакоб и игуана Монтесума

Попугаи у нас тоже любят и ценят подоконник. Они любят вгрызаться и обтачивать его виртуозно (на полу видна горстка из накромсанных кусочков). Подоконник щербатый, исцарапанный.

Серый жако наш, зовут его Жакоб, гуляет сейчас на подоконнике. Попугай, когда идет, косолапит.

Он зажмурится и тихонечко подремлет. Проснется и пожует на уголочках страницы у книги, позабытой кем-то как раз на подоконнике. Поест, держа в лапе, оранжевую дольку апельсина. И эту дольку, конечно, не доест, а оставит ее в луже сока на подоконнике. Там, где лежат и от яблока огрызки.

Под подоконником все усыпано пудретками (пудретки — это «пыль» такая от попугаев во время линьки).

Жакоб умеет произносить свое имя: «Жакоб, Жакоб, Жакоб…» Наклонит голову и попросит, чтобы его почесали.

«Жакоб, — скажет и глазом серьезным и одновременно лукавым посмотрит, — Жакобушка!»

За одну из зим, когда мы вместе стояли у окна и любовались падающим снегом (а снег падал), Жакоб изжевал у меня на плече подряд три черных свитера. Я подставляла ему свое плечо, он прогрызал мне на свитере дыру. Мне кажется, он все это делал от задумчивости.

На подоконнике у нас зимовала игуана. Ее грела специальная лампа для террариумов.

И игуана, и попугаи, и рыси, гуляя или лежа на наших подоконниках (а у нас ведь в доме несколько деревянных подоконников, как и, разумеется, несколько окон), не встречались!

Игуана смотрела на снег и на протоптанные дорожки в саду. Мешок у нее на шее во время дыхания раздуется и сдуется. Снег облеплял, а иногда в метель залеплял окна.

С подоконника она летом перебиралась на яблоню в саду (которую еще зимой присмотрела из окна) и прижималась к корявому стволу, обхватывала ствол, кора под ее коготками осыпалась.

Она замирала на яблоне. Поворачивалась к солнцу то одним своим боком, то другим, и жмурила, и закрывала глаза от наслаждения.

Спускалась с деревьев и ела у нас в саду перед домом одуванчик. Игуану мы звали Монтесума.

Ыся-Ыся-Ыся

Чак, Чак — это не восточное лакомство. Чак, Чак — это наш белохохлый какаду. Он сам орет и сам спрашивает себя удивленно: «Что такое?»

Чтобы разобраться, проверить, в чем дело, еще раз заорет. Он орет и прислушивается к себе, орет и вслушивается.

«Чего орешь, Чак?! Чего орешь, Чак?! Чего орешь!!!» — это мы уже Чака научили.

У Вероники он научился звать рысь. Вероника одну из наших девочек-рысей немудрено назвала просто — Рыся.

Зовет ее у нас в комнате: «Рыся, Рыся, Рыся…» А Чак букву «р» не выговаривает, и у него получается тогда: «Ыся, Ыся!»

Он позовет рысь, и та к нему подходит. Она урчит и бодается о клетку. У Чака огромная железная клетка, и к тому же еще и на колесиках, и иногда его любимая рысь, то есть Ысь, эту клетку по комнате катает. Лбом толкает и катает. Пол кафельный, и колесики едут хорошо.

Мартын и интернет

Попугай может скинуть телефонную трубку с телефона и внимательно слушать короткие, длинные гудки.

Рысь может ногой наступить на мобильный телефон. Раздается звонок, айфон на нажатие среагирует, и слышишь, как рысь принюхивается к твоему голосу из трубки, как ушами, а то и усами шевелит. Все кнопки на телевизионных пультах у нас съедены.

Мартын, одна из наших обезьянок-верветок, он жил у нас тоже в детстве дома, любил, когда мы вечером собирались у планшетов (а мы вечером собирались у планшетов).

Мартын на экран смотрел. Его завораживал планшет. Картинки перед ним на экране планшета менялись и мелькали.

«Бдью-бдью-бдью» и чувство юмора Чака

Чак сорвет с большущего окна занавеску и, как чайка на занавесе знаменитого МХАТа, пролетит.

Он танцует, а какаду вообще очень многие танцуют. И смеется. У него есть, как Чак это сам себе представляет, наверно, чувство юмора. И иногда оно совпадает даже с нашим. И тогда мы смеемся вместе. Но чаще Чак хохочет один (а нам и не смешно).

Еще один наш серый жако просидел много лет на птичьем рынке и наслушался там всего. И теперь он пронзительно кричит и еще свистит, как дети изображают «бдью-бдью-бдью» полет снаряда. И мы живем под звуки артподготовки.

Метель за окном, а у нас по дому гуляют, летают попугаи.

Как на белых полотнищах кино

Свет вечером падает летом на траву. Окно посреди подступившей темноты как огромный сгусток света.

Звери и птицы из дальних и из близлежащих вольеров наблюдают за свечением от наших планшетов, за нашим мельтешением.

Как в парках было раньше кино на деревянных летних эстрадах, на растянутых белых полотнищах. Освещенные окна обычно ведь всех всегда притягивают.

А распахнешь окна наружу, услышишь крик совы. Или просто услышишь тишину, прерываемую осенью очень часто назойливым жужжанием (да еще и с навязчивым постукиванием!).

Шершни осенью к освещенным и наполненным жизнью вечерним окнам так и льнут.

Открыл форточку, сплюнул в ладонь косточку

Дом увит у нас диким и также плодовым виноградом, обвешан старинными керосиновыми лампами.

В переплетениях виноградных лиан с весны гнездятся птицы. Когда ветрено, виноградные листья шевелятся. Виноград разрастется, и Андрей стрижет ему «челку».

Осенью листва опадает, и весь дом опоясан канатами лиан. Канатами, сухожилиями лиан.

В непогоду ветер качает корабельную оснастку лиан по периметру всего нашего дома.

Виноград или вишня поспели возле дома — открыл форточку, дотянулся до ветки, сорвал. Съел ягоду, сплюнул в ладонь косточку.

Из окон тянутся наружу за ягодкой нетерпеливые руки, раздвигая заросшие зеленые шторы из лиан.

«Это яблоки у вас растут на деревьях или куры?»

Из-за рысей, лежащих на наших подоконниках, границы между домом и основной территорией зоопарка условны или стерты.

Сколько раз заходили домой к нам посетители! А мы сидим тут и косточки выплевываем.

Куры забираются на деревья возле нашего дома ночевать. Освещенные солнцем закатным, они светятся.

— Это яблоки у вас растут на деревьях или куры?

И мы отвечаем, одной рукой срывая холодное вечернее яблоко, а другой раздвигая расположившихся на яблоне на ночевку кур:

— И то, и то…

Про витамины сквозь прищур

Когда тепло устоится и окрепнет, мы попугаев выносим на прогулку. Развешиваем попугайные клетки у стены. Чтобы не было сквозняка. Чтобы попадала тень от лиан ожившего уже весной винограда.

Один глаз у попугаев сощурен в наслаждении, а другой наблюдает за источником долгожданного витамина D — за солнцем.

Горшки с перезимовавшими у нас в коридоре цветами выносятся на улицу и ставятся на разогретые солнцем скамейки и подставки.

К стенам дома, как к освободившимся лежанкам и шезлонгам на пляже, жмутся весной бабочки.

Зоопарковские звери и птицы, кто еще в утепленных помещениях, принюхиваются к бодрящему весеннему воздуху. Помещения уже с ранней весны у нас везде проветриваются.

Поначалу двери мы совсем ненадолго открываем, но с каждым днем подольше и пошире.

Звери смотрят на лучи, пока еще осторожно ощупывающие пол.

Солнечные лучи из-за приоткрытой двери в вольере смелеют, проникают, просовываются, разбегаются по стенам. И ищут: кого бы осветить?

Снег отступает, и лед отбиваем на тенистых тропинках вдоль вольеров. Замерзшие лужи под ногами раскалываются ледяной узорной паутиной.

Пластами съезжает с крыш вольеров снег. Лопатой сбиваем его, скатываются с крыши тяжелые лавины.

И именно перезимовав, и именно в деревне перезимовав, можно по-настоящему почувствовать наступившую оттепель, таяние надоевшего уже снега и весну.

По снегу, искрящемуся на весеннем раннем солнце, несешь гусиное теплое яйцо. Яйцо шероховатое, белое, снег на улице тоже еще белый.

И это не просто гусиное яйцо, а яйцо нильского гуся — с берегов Нила, где рождается солнце.

Шел, шел по расчищенной дорожке, снег съехал, и перед тобой гора снега. И кажется, что пахнет сейчас только снегом, одним снегом, ноздреватым и с кусками подтаявшей земли.

Лебеди плюхаются на воду. Их лапы движутся, как будто колеса в катамаране, истосковались за зиму по глубине и по плотности воды, отталкиваются с наслаждением под водой.

После купания обтирание гуттаперчевой шеей всего тела, пропускание перьев через клюв. Изгибы шеи у взрослого черного или у белого лебедя, извивы.

Лебеденок у черного лебедя рождается серый, темнеет постепенно. С каждым днем набирается этой угольной густоты и черноты. С переливами, отсветом на солнце. С завитками перьев на черных крыльях.

Постепенно у лебеденка вытянется шея. И клюв покраснеет постепенно. Постепенно на краснеющем клюве пробьется белое пятнышко. (У взрослого черного лебедя клюв красный, но с белым крохотным пятнышком на кончике.)

Куры черные, но несут обычные, ну то есть белые яйца. Черные несушки, белые яйца. (И все-таки ждешь, ждешь, ждешь: а вдруг черное пятнышко окажется?!)

Черный гребешок у черного-черного петуха и черный клюв и глаз.

Недовольный и вспыльчивый петух косится на тебя своим сверкающим антрацитом — черным гневным глазом.

Увеличится громкость или стихнет

Гусаки хватают друг друга за шеи и дерутся. Слышен крик проигравших и крик победивших гусаков.

Выпускаем весной на улицу птиц, истосковавшихся в теплых, но все-таки тесных зимних вольерах. И как они сразу оживают, и как они расправляют сразу крылья!

Узнают свои летние вольеры, не до конца еще, правда, подсохшие после оттаявшего снега.

Страус падает перед страусихой на колени. Он почти всегда весной падает перед избранницей-страусихой на колени.

Когда бежит, он разгонится и может даже немного проехать на коленях, притормозив перед страусихой. Если лужа, то он падает в лужу. Тормозит и въезжает прямо в лужу. Крыльями машет. Кончики перьев постоянно обмакиваются в лужу. И грязь летит с крыльев, когда он ими перед страусихой размахивает.

Из досок мы сколотили мостки и разложили их по дорожкам там, где грязно. Когда идешь, обязательно одна из дощечек покачнется.

Любой ручеек и запруда — и там утка. Поджарые утки-бегунки (или как мы их еще шутя называем — «марафонцы») бегут с плотно прижатыми крыльями. Ну раз они бегунки, то и бегут. И только в лужах временами мелькает отражение.

Цесарки тоже держатся вместе и бегут. Перелетают через заборы, перепрыгивают. Чтобы не потеряться, орут. По крику их можно отследить. Увеличится громкость или стихнет. Их крик на бегу доносится из-за забора.

Орут павлины. Басовито, протяжно и густо ухнет страус. Все страусы гудят басовито и протяжно. Когда гудят, раздувают сильно шею.

Звук этого страусиного гудка похож немного на то, как бывает при налаживании перед концертом аппаратуры. Кажется, что сейчас в микрофон постучит кто-то, скажет: «Раз-раз-раз».

Зарычат, и именно зарычат — не закричат, хрипло, обрывисто косули. Неожиданно резко для косули. Для такой изящной косули.

Косули раскроют «зеркала» (а это белые пятна под хвостом), разбегутся с распахнутыми «зеркалами» по участку.

Журавль наш услышит журавлей и отвечает пролетевшему клину. Журавли ему тоже отвечают. Они могут даже немного спуститься к нему и покружить. Но наш журавль только страстно подпрыгивает в небо (потому что не может улететь, его потрепали когда-то на поле охотничьи собаки). Он запрокидывает голову в небо и кричит. Крик журавля очень резкий, разрывающий.

Духовым оркестром трубят весной казарки. На голове у канадских казарок такие «щечки», как узлы от белого подвязанного платочка. И казарки трубят в жизнерадостных «платках».

Все птицы, вынесенные нами на улицу, влюбляются. Разобьются по парам или в кучки.

Индюки раздувают хоботки. У золотого фазана оперение как у древнеегипетского воина. Чешуйчатые золотые пластинки на шее — воротник. Шлем — золотые струящиеся кольца. И пятнышко румян на щеке, и поднятая удивленно, надменно бровь фазана.

Собираешь бруснику или чернику летом, в ладони цвет от пера фазана, натираешь морковку, морковный сок — фазан. Присмотришься и найдешь на оперении фазана все: и цвета апельсина, мандарина. И цвет горечавки синей, и бессмертника.

А фазаньи курочки неприметны и скорее цвета земли, травы, воды. Тише, как говорится, воды, ниже травы. Потому что они сидят весной на гнездах.

Хохлатые утки, у них небольшой хохолок на голове. У девочек — как после завивки из парикмахерской, у селезней — как выбивающийся из-под фуражки вздорный лихой чубчик.

Брамы, это крупные и мохноногие куры, гуляют по участку. На ногах у них очень густое оперение, и кажется, будто они фасонят в расклешенных штанах.

Петухи, и брамовские как раз, подерутся, разнимешь их — они встанут и, кажется, пыль со штанов сейчас стряхнут.

Ослица стоит на размякшей земле возле кучки навоза. Еноты подставляют ладошки под капель. Аисты запрокинули головы в небо и стучат. Цапли замерли на одной ноге, как йоги в парке во время занятий.

Белили мы яблони, водили по стволам щеткой, под деревьями, как будто бы тоже в побелке, гуляли в саду гуси.

Все подсвистывает кругом, и гогочет, и трубит, тенькает, кукарекает, кудахчет.

Белье, и такое бывает весною, подморозит. В пододеяльник прищепки даже вмерзнут. Рубашка из-за пыльцы станет желтой.

В лужах пыльца, и в пыльце усы зверей. Звери пьют и в пыльцу свои усы окунают. Пыльца с усов течет.

«Помогаешь» животным линять, снимаешь во время линьки с них вылинявшую шерсть. Все вольеры, как ни пройдешь весной по зоопарку, в комочках, клочках шерсти.

Тополиный пух, шерсть — все кругом летит. Вероника перед стиркой карманы в наших куртках проверит, а там шерсти!

Косуля-робинзон

Поля и убегающий луч. Поля, ненадолго освещенные закатным солнцем. Когда луч отодвинулся уже от тебя и бежит, бежит, бежит, и огромная тень накатила на поле очень быстро.

Поля с кротовьими бугорками и холмами. С дырками на земле от путей полевых мышей, с узорами от их зимних подземных переходов.

Ходили с Вероникой весной вдоль реки Великой, небо было огромное и синее. Замерев, верещали в небе жаворонки. Тропинка над речкой петляла, шла извилисто.

В полях молодая трава пробивалась. Многие поля были выжжены, но трава постепенно пробивалась.

Под ногами потрескивал лишайник. По нему приятно идти, чувствуя под подошвами потрескивание.

Блики солнца уносились водой, лучи солнца отражались в реке и разносились очень быстрым течением, но не прогревали тогда еще воду, не пробивались настолько в глубину.

Слышно было, как у рыбаков на спиннинге перематывается катушка. Лодки с рыбаками встречались бортами, разъезжались.

Старая железнодорожная насыпь-узкоколейка возвышается недалеко от нашего дома над полями и соединяет своим невидимым поездом деревни и сады. Там все шпалы и рельсы заросли. И мы часто по насыпи гуляем.

На насыпи быстрее всего тает весной снег. На насыпи быстрее всего весной расцветают верба, ольха, ива. Стволы тонкие, ты идешь и деревья раздвигаешь.

Если холм возле озера, на вершине всегда обязательно кострище. Постоишь и посмотришь на простор. С высокого холма очень часто виден полет ястреба.

В безветренных лесах мы садились у оснований нагретых солнцем сосен. И у нагретых берез.

Неожиданно почувствуешь: река где-то рядом, но ее пока не видно. Увидишь аиста и невольно потянешься к нему.

В зоопарке каждый занят уборкой, уборкой, а на прогулках мы вместе. И без этих прогулок, без наших общих прогулок с Вероникой и Андреем моя жизнь здесь была бы неполной.

Веронику укусила недавно гадюка за сапог. Капельку яда было видно. Вероника стерла капельку яда с сапога комочком сухого мха, и мы опять пошли бродить по холмам, подниматься на них и потом спускаться.

А во время огромных разливов, когда вода заливает участок, лебеди, гуси в воде плещутся, утки подбегают к воде и плещутся и воробьи подлетают к маленьким лужам и купаются, нерадостно только косуле Даниилу.

Его вольер весной сильно подтапливает, и, пока вода не спадет и не уйдет, он, окруженный подступившей водою, не сдается, живет на «островке». Жмется на пятачке своей суши. Лень мочить копыта. Вода понемногу отступает, и родные владения к косуле возвращаются.

Ляля, наша обезьяна-верветка, живет зимой на печке. Летом — на улице, а зимой — на печке (хотя у нас и калориферы современные, и лампы люминесцентные, и ультрафиолетовые, и согревающие — все есть).

Просто печка (а вы, наверно, не пробовали) — настоящее тепло. Потрескивающее, и иногда даже с искрами и тягой.

Любая печка — это всегда первым делом гудение и тяга, когда огонь уже разгорится, это дух смолистый.

Любая печка — это растопка. В растопку добавляешь газеты. Дрова везешь на санках.

Наши местные деревенские жители называют газету с незатейливыми окрестными новостями «брехунок».

И перед тем как закинуть его в печку, «брехунок» еще раз перечитаешь и ладонью разгладишь (если газетный лист мятый), хотя уж тысячу раз и разглаживал, читал.

Печки как разинутые пасти драконов с высунутыми языками огня. Тоже «постояльцы» зоопарка. Мы кормим их и топим (топим печки, а дровами кормим «драконов»).

На перерасход березовых или ольховых дров ворчит зимой Андрей. Когда исчезают дрова. Осенью дрова привезли, а к окончанию зимы или началу весны они уже исчезли.

Снег под ногами поскрипывает, во время снегопада кружится (и павлин белый в вольере зимой тоже кружится).

Зайдешь в помещение, и к растопленной печке захочется прижаться.

Мы заходим и прислоняем к кирпичной кладке на печке свои ладони и стоим с прислоненными ладонями. Сушим варежки. Ляля-верветка на нас смотрит. И свешивается с натопленной печки ее хвост.

Ляля смотрит в окно на белый снег и время от времени переворачивается на печке блаженно с боку на бок. Потягивается и нежится.

Ногу вытянет и перебирает сантиметр за сантиметром на ней шерсть тоненькими аккуратненькими пальцами. Переберет на одной ноге и на другой, потом возьмется за хвост. У Ляли красивый длинный хвост, и она перебирает его в руках, как телеграмму.

Сидя опять же на печи, как обезьяны и умеют сидеть, ну то есть «на попе ровно», она отдирает от головки ядреного и иногда даже пропеченного уже лука по листочку. Лук развешан у нас тоже над печкой, и иногда он от жара испечется, а печеный лук очень сладкий, очень мягкий. Как картошечку, его в руках вертишь (а иногда и подуешь на него).

Ляля и сырой, и печеный лук с одинаковым наслаждением жует. Сырой лук она жует еще с похрустыванием! И глазом не моргая от фитонцидов. Сама луковицу очищает от шелухи.

Зеленый лук мы для нее весной с грядки состригаем. Как в поезде, она разложит на полочке лучок, яичко вареное (а мы даем ей и вареные яйца), ломоть хлеба. И хрустит этим луком, и хрустит. Сочным, зеленым и толстым, с грядки, луком.

Перебирая в коробках виноград

Вот обезьяна и лук, ну кто мог такое ожидать? Тем более после того как в соседнем вольере посмотришь на нашу Василису.

Медведица Василиса у нас наоборот, в отличие от хлебосольной и опростившейся, что ли, в деревне у нас, да еще и лежащей зимою на печке, верветки Ляли, предпочитает любому родному продукту зарубежный.

Яблоки она ест сорта голден (а не полосатку или белый налив, которые мы приносим ей из сада). Она любит и ценит апельсины.

Василиса очищает от кожуры апельсины, наколов их поочередно на коготь. Сдирает, и тоже когтями, с шоколадных конфет фантики. Любит киви, бананы. И мандарины, конечно.

Недавно мы дали ей сушек — расплевала. Неголодная была, но взяла. И пришла ей в голову мысль, и довольно заурядная мысль, — плеваться просто ими. Василиса губы в трубочку сложит и подует, сушка с таким чмокающим звуком — пф! — как полетит.

И вообще, когда меня угощают чем-то изумительно сладким и изысканным, я всегда вспоминаю Василису. И заодно наши с Андреем и Вероникой поездки на базар.

В выходные мы ездим на рынок за продуктами. Закупаем мясо и рыбу для животных, загружаем в машину мешки с зерном для птиц.

А для Василисы, а все знают, что в зоопарке у нас есть привереда Василиса, хозяйки фруктовых ларьков и ларьков сладостей отдают за копейки некондицию: помятые или чуть подмороженные фрукты, переспелые, а значит и самые сочные и вкусные фрукты. Просроченные (ну только слегка!) шоколадные конфеты. Пряники, виноград и пастилу. И апельсины опять же, авокадо.

Один раз нам отдали авокадо. И целый ящик спелых зеленых лимонов — ящик лайма. И мы всю зиму пили чай с этим лаймом (Василиса-то лайм у нас пока не ест). Еноты до косточек обглодали авокадо.

Как хорошо, что у нас есть Василиса! И банку сгущеночки (для себя!) открыл, и ложечкой самые сливки, саму сладость!

Винограда у нас, благодаря Василисе, завались! И привозного в ящиках деревянных, и домашнего. И заготовок различных.

Перебираем в коробках привезенный виноград, хурму, завалы всего самого вкусного. «А может, Василиса это не будет? Помните, в прошлый раз она не ела?»

Но это не значит, что Василиса у нас сидит голодная. Голодный сушками с маком не плюется!

Василиса очень любит у нас сырые яйца. И Вероника всегда прибережет для своей любимой медведицы яйцо. Василиса вылизывает белок, потом попьет желток. Скорлупки когтем перебирает.

Пока Василиса была маленькая, Вероника варила ей каши. Каждый день. В огромной-преогромной кастрюле. Столько уходило на эту кастрюлю геркулеса! Каша варилась на молоке. Время от времени туда добавлялись и сахар, и варенье. Попозже еще и мясо. Вероника наливала Василисе половником эту кашу. Ждала, пока Василиса доест и долижет тарелку.

Осоедам (а это хищные птицы), помимо мяса, мы даем для подкормки много фруктов. Сливы и сочные (и сладкие!) груши. И разваливающуюся из-за спелости хурму. Осоеды хурму из сердцевины из самой выедают. Творог замешиваем им с медом (осоеды очень часто в природе едят личинок ос).

Глаза у осоедов ярчайшие и желтые. Осоеды из природы весной над одуванчиковыми полями пролетают.

Зимой капусту шинкуем и натираем морковку для фазанов. Кабачки и огурцы разрезаем вдоль и кладем половинками для птиц.

Разрезаем тыквы для нутрий. Оранжевые зубы у нутрий, под стать оранжевой тыкве и морковке. Нутрии выйдут на улицу зимой и встанут, как правило, все в круг и едят дружно вместе и тыкву, и капусту. Морковку держат в руках (у них перепончатые лапы), и в это время у них высовываются изо рта два верхних оранжевых резца.

Осенью мы разносим вдобавок арбузы по павлинам. Разрежем арбуз на две половинки и несем. Одну половину обыкновенным павлинам отдаем (павлинам «раскрашенным», цветным), другую — павлинам белым. Арбузы и те и другие павлины выклевывают до дна. Мы им положим арбузы сахарные с черными косточками на красном, а заберем обратно только белые «блюдца» из корок, все исклеванные.

Иногда мы разносим и торты. На рынке вместе с некондиционными сладостями и фруктами для медведицы Василисы нам нередко отдают и торты. Ну с чуть помятой, допустим, упаковкой. И мы их разносим по зоопарку. Правда, это, как правило, зимой. (Мы летом торты не раздаем, они в жару очень быстро портятся.)

Мы раздаем животным смородину, груши, виноград. Половину урожая из нашего сада. Крыжовник, облепиху.

Под тяжестью черноплодной рябины, облепихи ветки склонились до земли.

Наши руки, впитавшие в себя столько ягод, столько разноцветного сока!

Руки в саже (когда чистим печки, дымоходы), руки, облепленные рыбьей чешуей (чешуя налипает на ладони).

Руки, привычные к ведрам. Руки в зеленке или перебинтованные после укусов. Руки в лосином жире.

Летом слой жира на шерсти защищает лося от комаров. Погладишь лося, и руки становятся жирные, блестящие.

Мы вытираем лосиную защитную смазку о штаны. И вытираем о штаны руки после сажи. И мокрые руки вытираем.

С кабачками носимся, как канониры у Льва Толстого возле пушек. Как снаряды, их постоянно разносим, раздаем.

Нос-фонендоскоп

Носуху погладишь — ладони тоже тут же окрасятся в оранжевый. Носухи сами оранжевые, охристые.

С поднятым антенной хвостом, с прижатыми к голове и очень короткими ушами. Когти длинные у носухи, лицо вытянутое и по ходу продвижения к носу все сужается, превращая нос в чуткий подвижный хоботок. В нос-фонендоскоп, которым носуха тебя обязательно истычет.

Нос на прогулке она засунет в песок, вдыхает с шумом землю. Нос погружает в пыльцу, когда весной пыльца. Обмакнет в лужу, пузырьки в луже с пыльцой пустит.

Когда у нас появилась носуха Августина, мы выносили ее (специально!) в сад.

Не отцвели тогда еще розы и рудбекии, и августейшая аристократка с аристократическим носом Августина погружала в самую-самую сердцевину цветка свой чуткий длинный нос. Свой подвижный и очень восприимчивый нос с шевелящимися от переизбытка волнующих запахов ноздрями.

Августина росла у нас дома, и засовывала в носик чайника свой нос, и дышала наваристым ароматом из чайника, пыхтела.

Вдыхала пыль, когда находилась на полу. Засосет носом пыль, потом чихнет, вся пыль, только что сейчас ею собранная, летит опять наружу.

На прогулках она бороздила носом листья. Раскопает дохлого крота, например, и тычется в кого-нибудь из нас назойливо и настырно своим носом. Ее нос как липучка на кончике у игрушечной стрелы.

На прогулках по высокой траве у носухи виден всегда хвост (а совсем даже не нос). Хвост у здоровой и в хорошем настроении носухи всегда поднят. Ее хвост как штык-нож, который примкнут всегда к ружью.

Тысячелистник на лужайке шевелится, «штык-нож» разрезает густой и сплошной тысячелистник. Мы с Августиной очень любим гулять в тысячелистнике (с небольшим заходом в бессмертники). И потом возвращаемся в чабрец.

У лис в траве виден маячок белого кончика хвоста, а у носухи полоски на хвосте. Будто бы нанизанные кольца.

Августина заберется на прогулке на дерево и прижмется телом и носом к сосновой или березовой коре. Обхватит когтями и лапами кору. Кора шелушится, опадает. Кору носуха вдыхает прямо в ноздри. И ветер сосны в это время качает.

А потом Августина оттолкнется и обязательно спрыгнет ко мне в руки. Между стволами разросшегося орешника перелетает, как в фильмах про кунг-фу.

37 и 7 и «итальянская лепешка» на пенсии

Носуха Майка, когда жил у нас дома первое акклиматизационное время, стремительно бегал по гардинам (правда, к носу это прямого отношения не имеет).

Просто Май бегал по гардинам, а мы, задрав нос, неотрывно за ним следили. Мы водили за ним из стороны в сторону носами. И Май долго мог бегать по гардинам.

А спускался он вниз по батарее. Соскользнет вниз по трубе и опять наверх. Май спускался по батарее со свистом. Еще она скрежетала под когтями. И так же быстро, цепляясь за батарею, поднимался.

Как ртуть в разгоряченном температурою градуснике, метался. Спускаясь, поднимаясь. А когда оставался посередине, Андрей ему говорил: «37 и 7».

Носуха Чаба (его полное имя Чиабатта) очень старенький и отданный нам на заслуженную пенсию артист. Цирковой, разумеется, артист. До такой степени уже старенький, что мы даже толком не знаем, чем он занимался в своем цирке. Никаких номеров он в зоопарке не показывает. И от былой цирковой его славы осталось только имя. Данное ему, как мы полагаем, на гастролях (чиабатта — это название итальянского хлеба).

Августину мы взяли, чтобы повеселить Чиабатту. Мая — чтобы повеселить Августину.

А Чаба, видимо, до такой степени уже устал в своем цирке от компаний, что ни Августине, ни Маю нисколько не обрадовался.

Колечко, колечко, выйди на крылечкоО енотах

Первый наш енот-полоскун Барабанов — отказник. Он жил до нас не в зоопарке, не в цирке, а в квартире. А потом от него отказались. Подержали немного и отказались. Отдавали в переходе метро весной на окраине Москвы.

Барабанов сидел в решетчатой клетке-переноске, видел идущих пассажиров, тянул к ним руки, вырывал пассажиров из потока, прижимал и притягивал к себе. Не отпускал, если успевал прихватить.

Он держал людей за пальто и за куртки, ручки сумок. И когда мы впервые увидели Барабанова в метро, то запомнили прежде всего эти жадно протянутые руки.

Никто из животных до Барабанова так не тянул нам навстречу своих рук. Никто так не стремился постоянно жать их. С Барабановым мы постоянно пожимаем друг другу ладони, как футболисты перед матчем.

Мы протягиваем навстречу ладони, как жеманные и шушукающиеся барышни, передающие друг другу сокровенные сердечные тайны. Барабанов наши руки сожмет, не отпускает.

Андрей из-за любви Барабанова к ладоням придумал играть с ним в колечко («колечко, колечко, выйди на крылечко!»). Барабанов разожмет кулачок, а ладонь пустая. Отдельно играем с ним в камень, ножницы, бумага.

У Барабанова очень живые и очень пластичные руки, руки иллюзиониста.

Пока жил у нас дома (а мы всех новичков, чтобы они получше освоились, да и мы чтобы к ним всем получше присмотрелись, вначале держим дома), он руками цеплялся за штаны.

Какое-то время Барабанов у нас очень сильно цеплялся за штаны. Обхватит ногу, висит. Идешь, тоже висит. И пяточки у Барабанова шершавые (ладони, кстати, тоже).

Пишу сейчас про енотов, а их и не видно порой днем. Из домиков и из укрытий в вольере наружу только пятки. Ленивые и проветриваемые свежим ветерком, свесившиеся из домиков пятки.

Еноты могут одной своей свесившейся пяткой почесать другую, не вылезая и не высовываясь из домика.

Еноты спят. Еноты спят, как ковбои. Только ковбои — положив ноги расслабленно на стол, а еноты, соответственно, выставив наружу.

Еноты — и это их предводитель Барабанов придумал! — подставляют ладони под капель. Увидят тебя с бутербродом и лапы протянут сквозь сетку: поделиться!

И если не попрячутся в домиках, то могут разлечься на пеньках, расставленных по всему вольеру, лениво свесить ноги.

Игрушки у енотов в вольере — счеты с колесиками. Колесики нанизаны рядами на тонкие металлические спицы. И каждый день не надоедает енотам эти колесики крутить.

Деревянные колесики гладкие и крутятся, как молитвенные барабаны в буддийских храмах. Там они тоже почти никогда не останавливаются. Кто-то мимо идет, обязательно прокрутит.

И еноты в вольере у себя целый день крутят, крутят, крутят. Обеими передними лапами. Прокручивают, сдвигают по спицам колесики вправо или влево.

Такие деревянные счеты были когда-то в магазинах. Посвященные в тайны вычисления суммы на деревянных колечках, у прилавков стояли продавцы. Щелк, щелк — и все каким-то таинственным способом посчитано. Встряхнул счеты, и можно по новой посчитать.

И еноты «считают». Они постоянно считают и считают. Отстраненно.

Передние лапы у енотов подвижные, чувствительные. Они перебирают передними лапами все-все, что попадется им под руку. Лягушку, по глупости заскочившую в вольер.

К нашим енотам в вольер часто запрыгивают (вот о чем они думают?!) лягушки. И тогда начинается! Лягушку искрутят всю, извертят. Ее переворачивают с боку на бок и растягивают (все еноты профессиональные массажисты). Лягушке наминают бока, прощупывают ее до каждого ребрышка, поднимают и держат на весу (как будто оценивают, взвешивают). Опустят в воду, поднимут, прополощут. Хорошо, если из любопытства не съедят! (Лягушка в природе — это нормальная пища для енотов.) Наигравшись, отпустят. И лягушка ковыляет устало по дорожке.

А перебирание листьев! Сколько листьев, опавших, осенних, енотными лапами посчитано и сложено. Сколько подобрано гербариев. Скольким осеням проведен строгий бухгалтерский учет (недаром, недаром в вольере у наших енотов лежат счеты!).

Они тасуют листья, как карты. Они лапами помнят строение каждого листа. С закрытыми глазами енот отличит лист кленовый от дубового. Прощупает каждый листик до прожилок.

А прыжки енотов со вздыбленной и поднятой шерстью! Прыжки устрашающие и игривые. Попытка в прыжке развернуться вокруг своей оси.

Перед дракой еноты поднимут дыбом шерсть и раскачиваются друг перед другом, будто на площадке сумоисты.

Их лазанье по сетке вольера, скалолазная ловкость и находчивость (при запасах предзимнего жирка). Опять же зазывное просовывание своих вертких ладоней через сетку.

Ну и конечно, вода. Весной оттаявшая, летом — вся взбаламученная ливнями, во всклокоченных долгоиграющих пузырьках в затяжной дождь. Все-все, что найдется в вольере, еноты тащат в воду.

В природе они часто охотятся у рек, проверяя, ощупывая дно в поисках тех же лягушек, мелких рыбок. Ощупывая, енот и «полощет».

Поэтому еще одна излюбленная игрушка у наших енотов — это старая, ребристая, в деревянной рамке стиральная доска.

Такие доски мы часто находим в заброшенных домах, они обычно висят на вбитом в бревенчатую стену ржавом старом гвозде. Мы их приносим для развлечения енотам. Чтобы не стерлась, наверно, память о тех днях, когда люди выходили в сады, и стирали в тазах, и взбаламучивали руками мыльную пену (в тазы весной еще опадали лепестки).

Жмых-жмых по стиральной доске, жмых-жмых, прокатывая одежду через каждое волнистое «ребрышко» на доске, отбивая и прокручивая колесики на деревянных счетах.

Сахар растворился

Енот запихивает виноградинки в рот, и сок течет. Ягоды лопаются, и енот запрокидывает голову, чтобы сок по усам не проливался. Рот набит, а лапы шарят вслепую по земле в поисках уже следующей горсти винограда.

Енот жмурится от удовольствия, покачивается (он вытянулся в момент поедания винограда, как по струнке).

Сахар в воде моет. Пока моет, весь сахар растворится. Енот проверяет удивленно свои пустые ладони.

Но ведь есть еще и бананы, абрикос. И любимая, ее у нас тоже очень любят и ценят еноты, кукуруза (кукуруза в початках).

И енотов мы выгуливали в лесу. И они забирались на сосну. Золотистая стройная сосна, и дозорный енот висит, обняв ствол-мачту.

Генетта Кирилл, завернувшийся в хвост

Генетту нам отдали из передвижного зверинца. И когда отдавали, то сказали напоследок одно — что зовут его Кирилл.

И мы спросили: а почему неожиданно Кирилл? Нам объяснили: а кто за генеттой убирался, по имени того и назвали. А убирался у генетты Кирилл. И поэтому генетта Кирилл.

Он завернулся задумчиво в свой хвост. И смотрит на нас большими глазами, наблюдает.

А вечером начинает шевелиться. Бегает по расставленным и развешанным по вольеру веткам. Прижимаясь к ним так, что проступают лопатки на тонком теле.

Увидит, что за ним наблюдают, в клубок опять свернется.

Кролик Рафаэлло

Нам отдают также очень много кроликов. Нам отдавали их и, наверно, будут отдавать. Хотя кролики у нас, разумеется, есть. И многие из них даже бегают свободно. Крольчата бросятся иногда врассыпную, не догонишь.

Кролики-мальчики дерутся и наскакивают во время драк друг на друга. Им в прыжке нужно заехать ногою в бок сопернику. Идешь, и кролики из-под ног, как будто каратисты.

Еще множество кроликов развалилось в послеобеденной неге по участку. Перешагиваешь осторожно через них.

Кроликов рыси увидят и охотятся (но поймать их не могут, потому что находятся в вольере). Надоест им впустую охотиться, смотреть (а кому не надоест?!), и тогда они просто отвернутся.

Когда нервничают, кролики задними лапами стучат. Аисты на улице клювами стучат. Там, где новые вольеры достраиваются, молотки стучат. Вороны Яша и Варя по дереву стучат. В дверь нам постучат, если звонок у нас вдруг на входе не работает.

А одного из отданных кроликов мы даже запомнили особенно. Его нам отдали одни респектабельные дачники. Этот кролик у них прожил на даче все лето, а потом надо было им в город уезжать, и накануне отъезда они привезли нам этого уже ненужного кролика. Но в такой заграничной упаковке! С витаминами и биодобавками для корма. С наполнителями специально для кроличьего туалета. И еще какой-то шампунь нам для кроликов отдали.

Ну и самое главное — сено привезли. Не так, конечно, как нам в зоопарк сено обычно привозят, а нам привозят тоннами сено, рулонами и кипами, а привезли нам пакетик. Но какой пакетик! Пакетик с надписью на этикетке: с высокогорных и экологически чистых лугов Италии.

И на память об этом чудном приданом мы назвали кролика легким и итальянским, конечно же, словом — Рафаэлло.

Кенгуру к нам спускается по трапу

Тайсон — наш большой австралийский кенгуру. Его нам отдали из цирка, как и Чабу (пожилого циркового пенсионера — носуху Чабу).

Но Тайсон молод. Просто он в цирке сломал ногу. Сложный перелом, кость срослась, но выступать он уже не мог. И тогда его привезли к нам — «на пенсию». Хотя нам не хочется называть пребывание Тайсона у нас заунывным и блеклым словом «пенсия». Мы считаем, что Тайсон заслуженный артист, и зовем его просто и гордо ветераном сцены.

Провожали Тасю в зоопарк всем цирком. К нам приехала цирковая перевозка. С гастрольными афишами на бортах с иностранными яркими буквами.

И Тайсон сошел к нам по трапу (трап скинули, чтобы ему было полегче спускаться). Он спустился и немного прищурился на солнце. Там ведь в городе, в цирке, ангары всё, шатры. А у нас тут поле раскинулось и небо такое синее-синее, ромашки.

Когда спускался, Тайсон опирался на подставленное плечо дрессировщика. Ведь Тасю провожал дрессировщик.

Дрессировщик помог ему спуститься из перевозки, дрессировщик отвел его в вольер. И все не хотел уходить потом, сидел рядом с Тайсоном, сидел. Уходя, еще долго оглядывался.

Вместе с Тайсоном нам оставили его персональное ведро с бросающейся в глаза очень пышной и яркой маркировкой. С кусочками и фрагментами афиш. С витиеватыми на иностранном языке штемпелями. И даже с запахом цирка (он еще не выветрился). И это теперь только Тасино ведро. Только в нем мы готовим ему корм. Хотя остальные и обычные ведра у нас часто по всем вольерам перепутаются.

У нас в зоопарке все ведра, конечно, простые, алюминиевые. Без маркировок, как в цирке. Но блестящие. Звенят, когда их опускаешь в колодец. Вынимаешь, и вода через край чуть перельется.

Алюминиевые ведра у нас часто расплющивают своими копытами животные. Алюминиевые ведра со льдом вместо воды (вода зимою в мороз до дна в ведре промерзнет) ставим возле печек отогреваться. Глыбы ледяные из ведер вынимаем, когда лед оттает. Растаявшую воду выносим.

В заброшенную деревню зайдешь, в коридоре повсюду стоят пустые ведра. Ведра на пороге у нашего дома. Ведра, ведра, ведра.

Дрессировщик так волновался, чтобы его списанный к нам по профнепригодности любимец чувствовал себя покомфортней на новом месте, поспокойней, что пресловутое Тасино ведро, знаменитое Тасино ведро, персональное Тасино ведро было наполнено питательным вкусным комбикормом, любимым Тасей и привычным ему со времен цирка. (Это очень важно, когда, оказавшись на новом месте, ты можешь сохранить для себя хотя бы крупиночку привычного.)

И мы переводили его на новый для него зоопарковский корм постепенно, день за днем добавляя его в цирковое ведро, и он, если честно, подмены не заметил.

Вдобавок дрессировщик сказал нам, что Тася любит крекеры. Он несколько раз повторил нам, что Тайсон любит крекеры. И причем там не первые попавшиеся, а именно солененькие крекеры «рыбки». И мы до сих пор покупаем Тасе эти «рыбки».

Бананы ему аккуратно порежем кружочками и дольками. Он любит яблоки (и тоже, разумеется, в дольках). Любит есть траву.

До поздней осени мы носим ему чуть подвявшую уже из-за холода траву. Мокрую от росы и от заморозков. И Тася тщательно, и я бы даже сказала, смакуя, пережевывает.

Он все тщательно и все очень смакуя пережевывает. Одуванчики он разжевывает размеренно. Подбирает осенью пожухлые опавшие листья и жует.

Представляете: подбирает пожухлые осенние листья и жует! Наклоняется, когда бродит в вольере, подбирает.

Нам неудобно, что он жует эти осенние листья. Елки-палки! Мы осенью жжем их, он жует. Сидит, ну или лежит на боку у костерка, а мы к нему эти листья (ну что с ним упрямым поделать!) подгребаем.

Пожует траву, травяную жвачку отрыгнет. Кинешь ветки ему, листочки сощипывает с веток.

Лежит, облокотившись и выставив напоказ бицепс (как это умеют кенгуру). Плечи литые у него и ключицы вразлет тоже литые. И лежит, я замечу, невозмутимо, нога на ногу.

Перед тем как выйти на улицу, принюхивается. Стоит на пороге у двери и принюхивается.

Возьмет тебя передней лапой за воротник. Подтянет к себе и посмотрит тебе в лицо. Принюхается тоже, конечно. А потом отпустит.

На прогулку выходит и перемещается по вольеру точно вслед за солнцем. Солнце сместилось немного по стенке, и Тайсон за ним сдвинулся. Солнце пригрело настил возле стенки — Тайсон на настиле.

Рано утром на деревянном настиле, если Тайсон уже гуляет, остаются мокрые следы (после росы). И протяженная линия хвоста. Широкая линия волочащегося следом за Тайсоном хвоста. След от хвоста Тайсон оставляет и в своем зимнем вольере на опилках.

Наши сандалии, и особенно в августе, в росе. Следы на деревянных настилах или на выложенных камнями дорожках высыхают. Только что были, высыхают.

Трава белая, когда в вольер поздней осенью идешь. Вольер Тасин немного в низинке, все в тумане.

Тайсон пробует траву утром осенним, будто воду. Прощупывает ее потихонечку с порога. Принюхивается к утреннему или вечернему туману.

Он вдыхает прохладный туман. Туман, это видно, щекочет ему ноздри. У кенгуру очень широкие ноздри.

Держа за хвост, подталкиваешь Тайсона вперед, как лодку толкают с песчаного берега на воду. Держа за хвост, поворачиваешь его, куда тебе надо, вправо или влево.

Держа Тасю за хвост и подталкивая немного вперед, провел его, когда только привез, по закоулкам и по дорожкам зоопарка дрессировщик. Тайсон шел тогда по зоопарку, озирался. На него все внимательно смотрели.

На новичка первым делом смотрят, провожают его глазами и прикидывают: а он будет спокойным соседом или нет? Или: а на фига мне вообще этот сосед? Ну и самое главное, конечно: а стоит ли ввязываться в драку?

Кто-то нервничает, когда подселяют соседа, а кто-то равнодушен.

Даже после зимы, когда выносим животных или птиц после зимних утепленных вольеров в их же прогулочные летние, давно ими обжитые, знакомые, им нужно время, чтобы освоиться, все вспомнить.

Но Тайсон быстро освоился. Вытянув передние и задние особенно лапы, он, разомлевший на солнышке, потянется. Редко кто видит, как кенгуру, разомлевший на солнышке, потянется.

Первое время его после, в общем-то, безкомариного города у нас порой донимали комары. И Тася пусть недовольно, но царственно чесался. Несуетливо, подробно, обстоятельно. Развернется вполоборота и наклонится к правому или левому боку, где комар, переберет коготками шерсть, поскребет коготками бок. Лапы у него с жесткими коготками-«гребешками».

Зимой перебирает ладонями кирпичи на печной стене. Когда печка истоплена, он к ней прижимается всем телом.

Обойдет во время прогулки (но зимой он, конечно, не гуляет) механическими движениями участок. Прыгать ему из-за травмированной задней лапы тяжело. Перед закатом солнце высветит какой-нибудь клочок на земле, и Тася там. Когда вольер уже накрывает одна большая тень, он уходит.

И есть еще один удивительный момент: когда погладишь его, то ладони окрасятся Австралией. Они станут красноватого цвета, цвета почвы буша.

Но Тася родную Австралию не видел (он родился в цирке). Только железы на его груди и под мышками сохранили этот цвет. Но он делится с нами этой Австралией невиданной.

Только и успеваем ходить руки мыть. После носух, когда погладишь носух, и после килограммов тертой морковки, после Тайсона.

И впитывая разноцветные краски в ладони, «путешествовать».

Верветка-«декабристка»

Верветка Ляля у нас отказная обезьяна. Ее привезли на встречу с нами по снегу в переноске, завернутой в шерстяное одеяло. На одеяле нарисованы были бегущие олени. По белому снежному полю бегущие синие олени. Как говорится, к нам Ляля примчалась на оленях.

Ляля у нас «декабристка». Мы часто вспоминаем эту зимнюю поездку за Лялей. Нам Лялю отдали из Москвы.

Верветка Сережа у нас отказная обезьяна. Его тоже подержали, подержали в квартире, отказались. Сережа приехал к нам из Питера.

Его нам отдали за характер. За неприятный и очень склочный характер. И, надо признать, он и здесь не изменился. И перед каждой уборкой, из-за того что дерется, мы загоняем Сережу в перегонку. Каждая уборка в обезьяньем вольере начинается у нас с бескомпромиссной команды для Сергея: «Иди на свое место!» Сережи-люди рядом с обезьяньим вольером начинают тревожно озираться. (Не мы назвали обезьяну Сергеем, а прежние хозяева.)

А Ляля Сережу защищает. И, защищая, как говорится, былинно срывается с печи.

Конечно, это не придает нашему зоопарку солидности и статуса, что верветки у нас зимой на печке. Но мы это сделали специально.

Чтобы Ляля (а заодно и Сережа) сохранили печной дух. Чтобы огонь не утих и не погас. Чтобы Ляля, как олимпиец олимпийский огонь, печной огонь подхватила.

Потому что в пустых и заброшенных домах мы видели много старых печек. И ведь лежали на них люди когда-то и чувствовали жар от кирпичей. А теперь у нас Ляля с Сережей его чувствуют.

При Ляле о Сереже нельзя сказать вообще ничего плохого, нельзя косо на самодовольного и избалованного всеобщим вниманием Сережу посмотреть. На самом-то деле на Сережу, по Лялиному разумению, вообще нельзя смотреть. Ни одобрительно, что вызывает Лялину жгучую ревность, ни осуждая. Потому что иначе Ляля, как разъяренная рысь, кидается на сетку, тянет драчливо руки, скалит зубы, гримасничает и делает такое скандальное, провоцирующее масштабную ссору выражение лица и глаз: «Что ты сказала? Что ты сказала о Сереже?!»

С того момента, как мы забрали у нее после переезда вещи на карантин, у нее образовалась привычка прижимать все, что дорого, к себе. Ну Сережу Ляля, конечно, к себе не прижимает, но игрушки и миску прижимает. Щепочки сосновые к себе прижимает или фантики.

На карантинный период, я помню, мы у Ляли игрушки отобрали, но потом, разумеется, вернули. Когда вернули, их Ляля придирчиво все-все перебрала. И одеяло с оленями вернули.

Игрушки связывали ее с прежним, в Москве, домом (как цирковое ведро и солененькие крекеры «рыбки» напоминали Тасе о цирке).

«Ты вырастила щипача, а не гуся!»

Сотрудник, ухаживающий за животными в зоопарке, называется легким словом «кипер» (от английского глагола «to keep» — заботиться).

«Ту кип де волк» или «ту кип де лось». Работа необходима и престижна.

Потому что если животное спит или его не видно в вольере, то к киперу, «своему» человеку, кормильцу, оно выйдет точно. И посетители ходят обычно за кипером гурьбой: «Сейчас, сейчас кормить будут! Сейчас увидим!»

Кипер идет по зоопарку, нагруженный судками и увешанный разносолами и кормом, как торговец сушками из книги Гиляровского о Москве начала девятнадцатого века (вспомним, как плюнула сушкой в лицо нам Василиса!)

И если честно, то мне слово «кипер» очень нравится. Оно неуловимо напоминает мне «клипер». Маневренное парусное судно. А кипер — он как раз должен быть как клипер: вертким, и четким, и маневренным.

И я решила, конечно же, тоже, что я кипер (ну и клипер). Не просто, как говорится, и с чего еще старина Даррелл начинал, «человек с совком и метлой» (потому что любой ухаживатель за животными почти всегда совмещает эти две достойные и полезные функции — уборщика по вольерам и кормильца), а именно кипер. Да, я кипер!

А Андрей посмеялся надо мной: «Какой ты, к елкам и соснам, кипер (ну и клипер)?! Вспомни, как Ляля тебе подзатыльники дает!»

И это правда так. Я опоздаю с обедом, и, недовольная моим опозданием, Ляля налетит и как даст мне по шее. Не укусит, а именно хлопнет раздраженно. Да еще и посмотрит свысока, вытянув передо мной свою ногу и перебирая на ней шерстинки: «Ты? Пришла?» После гнева и срыва это снисходительное уже ко мне, что ли, отношение.

Перед тем как вытянуть ногу, оглянется. Немой вопрос или даже приказ в мою сторону: немедленно сейчас оглянуться и проверить, нет туристов?

Ляля любуется своей вытянутой ногой, перебирает на ней внимательно шерсть. Устанет — почешется, зевнет (ведь никого из посетителей нет), а я стою и сметаю со стен паутину.

Мне в совок, если Ляля захочет, она скинет огрызок или мелочь.

Обезьянам часто просовывают сквозь ограждение у нас мелочь, и Ляля смахнет мне ее с полки небрежно. Это я называю «чаевые».

Ляля щедрая. А вот гуси у нас, наоборот, периодически как раз вынимают и тащат бумажные деньги из кармана. Тихонечко, пока ты отвлекся, подойдут и из заднего кармана купюру клювом вытянут. Щупаешь, щупаешь карман, а он уже пустой. Был гусь, который доставал из карманов пятисотки.

Признаюсь, что им как раз оказался мой любимец Хиддинк. Он вырос очень ручной и за нами постоянно ходил.

Допустим, ты с базара приехал и сдачу не выложил еще, он подойдет и вытянет ее из кармана незаметно.

«Ты вырастила щипача, а не гуся!» — ворчал на меня в таких ситуациях Андрей. И похлопывал себя по пустым уже карманам.

Бумажные деньги у нас часто зажевывали в доме попугаи. Бумажные деньги зажевывала, когда жила у нас в доме, косуля наша Луша. Аисты вынимают на улице из кармана на джинсах телефон.

Козлята гуляют свободно по участку и подворовывают еду из сумок у посетителей. Ставят передние копытца на сумки и зажевывают уголки на сумках, смотрят своими раскосыми глазами.

Козлята любят вдобавок, и в этом надо тоже признаться, качаться на качелях.

На сиденье запрыгнут (на доску), копытца расставят для равновесия, качаются.

Верветка Чича и крышка от объектива

Верветка Чича (о ней разговор, и особый, будет чуть попозже) живет у нас дома. И летом гуляет перед домом. Никуда во время прогулки не уходит. Перепрыгивает с ветки на ветку на яблоне, и все. Или качается на лианах винограда.

Объедает груши и вишни. Причем вишни очень часто неспелые, зеленые. Ей не хватает терпенья дождаться, пока они созреют. Она сидит на ветке в зелени листьев и обмусоливает вишневые зеленые ягодки, грызет. Вся шелуха с этих вишен, а мы тоже сидим с ней под вишней, к нам летит за шиворот. И попробуй скажи ей, что вишня не поспела. Чича сделает такую же сулящую нам, видимо, крупные неприятности гримасу, как делает нам это обычно ее мама (а мама у нее наша Ляля).

На шорох разворачивающейся конфетки мгновенно отзовется. На любое шуршание пакета. Как летучая мышь, все услышит и взметнется.

Принюхивается внимательно к нам — к уголкам наших (сомкнутых в этот момент) ртов. Вдруг без нее что-то лакомое съели! Она попытается нам иногда даже губы оттянуть, но рот у нас будет на замке. И все равно мы не выдержим и откроем — рассмеемся.

Чича любуется всегда Вероникиным лицом. Ох как Чича любуется Вероникиным лицом! Она подойдет и похлопает Веронику по лицу. Ей нравятся очень глаза и ресницы Вероники. Она похлопает Веронику по щекам. Она закрывает Веронике своими ладонями глаза и открывает.

Посетители Чичу на прогулке увидят и фотоаппараты расчехляют.

Чича понюхает крышку объектива. Может стащить эту крышку и унести ее в сад и потом выбросить в траву. Мы ходим и посетителям крышки возвращаем.

Мартын-инопланетянин

У Чичи есть старший брат Мартын. Когда его Ляля родила (а для нее это было первый раз, Мартын — первенец Ляли), она еще не понимала тогда, а что же с новорожденной мартышкой надо делать дальше? Опытных мам-обезьян, у которых бы она могла поучиться, рядом не было. Был рядом только ее любимый Сережа, но и его мы накануне родов от Ляли отсадили.

И, родив, Ляля, одна-одинешенька, задумалась. Нахмурив брови, что для нее означало глубокий мыслительный процесс, она стала пристально и даже в чем-то придирчиво изучать своего младенца.

Она разложила его на полке. Она ощупывала его и обнюхивала. Укладывала, как это делают с игрушками дети.

Прижимала к груди и хорошо уже поняла, что это «ее! ее! ее!». И победоносно смотрела на Сережу, потому что он заперт и не отнимет. Ее «игрушку».

Именно так восприняла она малыша. Игрушка — это ей было понятно и знакомо.

И она не понимала тогда, ох да, она не понимала тогда и не догадывалась, что пора бы малыша покормить. А может, у нее не было тогда молока (у молодых и неопытных мам иногда это случается). И малыша мы в этой безвыходной ситуации забрали.

Рассвирепевшая Ляля буквально металась по вольеру. Наполовину из честно не скрываемой жадности, наполовину из-за все-таки пробудившегося материнского инстинкта.

А у нас появился Мартын. С чуть-чуть выдвигающимся лбом, на котором зарождались будущие надбровные дуги. С тоненьким и почти прозрачным телом с синеватыми такими вкраплениями. Акварельные оттенки просвечивали.

Мы называли Мартына еще — «инопланетянин».

Лесной клоп

Помимо Тайсона, большого австралийского кенгуру, у нас есть и карликовые небольшие кенгуру — кенгуру валлаби беннета.

Они не такие рыжие, как Тайсон, а рыжевато-серые (и даже больше серые). У них не такая жесткая шерсть, как опять же у нашего Тайсона. У них шерсть мягкая и немного шелковистая. Ее трогать приятно. Ладони, когда наших валлаби погладишь, не окрасятся (что важно!). Потому что, погладив, например, Тайсона, мы руки о штаны вытираем. Целый день руки мыть ты не набегаешься.

Вероника сделала мне сейчас замечание, что мы на протяжении книги только и делаем, что вытираем и вытираем грязные руки о штаны. И после сажи от печек, и после поглаживания Тайсона.

Ну как не зайти в вольер и Таси ладонью не коснуться, не потрепать его так по-братски по плечу, он сам свои лапы поставит нам на плечи.

Погладишь его, тут же вытрешь ладони о коленки. Штаны на коленках в разводах.

Малины наешься, руки вытрешь. И после черники тоже вытрешь.

Смородину красную найдешь, в лесу у нас много кустов дикой красной смородины (правда, она мелкая).

Ешь, ешь, и в ладонь попадется лесной клоп.

Кенгуренок Дора

Кенгуру валлаби беннета живут у нас в одном огромном вольере вместе с Тайсоном.

Тайсон лежит на своем коронном настиле, а валлаби вокруг него скачут по траве. Или лежат на боку, развалившись на травке, как и Тайсон (только выставленный бицепс у них не так заметен). Так же объедают ивовые или осиновые ветки.

Вольер Тайсона и валлаби на участке небольшого березового леса, и мы все березы, конечно, сохранили, чтобы тень… вообще для красоты.

Огородили только деревья, чтоб кенгуру на них кору не обгрызли. До коры они дотянуться не могут, а до веток могут. Они тянутся к веткам раскидистых берез. Подпрыгивают, чтобы достать до листочка.

Зимой все усядутся в рядок у теплой печки. Тайсон с одного боку печки, а они с другого. Спинами к печке прижмутся. Задние ноги вытянули, между ними лениво разбросаны хвосты.

Сумка (а посетители спрашивают у нас постоянно: где же, где же сумка?) спрятана у кенгуру в шерсти. Просто так вы ее не увидите. Заметите только, когда кенгуренок в ней начнет шевелиться. Сумка задвигается, будто бы кто-то ищет в ней ключи.

Сумка провиснет — это значит, кенгуренок прибавил уже в весе. Участятся, и достаточно уже с большой амплитудой, «подземные» толчки, как мы называем шевеление кенгуренка в сумке.

Шевеление достигнет критической активности (а мы как сейсмологическая станция отслеживаем), и вы увидите, как кенгуренок высунет ненадолго пятку.

«Он высунул из „спального мешка“ свою пятку!» — писали мы в своем дневнике, когда у нас появился впервые кенгуренок. Наш первый в зоопарке кенгуренок. Пятка свесилась, и мы тогда просто ликовали. Потом появилась и вторая! (И ликованию нашему не было предела.) И кенгуренок то одну пятку из сумки постепенно высовывал, то другую.

Показался хвост. И кенгуренок не торопился его прятать. Он готовил нас к своему появлению — фрагментами. Намекая, приоткрывая страницу за страницей.

Настал день, когда наконец показалась голова. Кенгуренок на нас посмотрел очень буднично и просто. И занырнул опять в сумку.

Время от времени вылезал. Он освоился и высовывался все чаще.

Если маме было по какой-то причине тревожно, а малышу, наоборот, интересно, кенгуру-мама одним рывком закрывала на сумке как бы молнию и давала кенгуренку команду сидеть тихо.

Вылезать он начинал потихоньку, вначале касаясь земли только пяткой, как Тайсон проверяет температуру травы перед выходом на улицу.

Кенгуренок делал пару шагов и оглядывался на мать, опрометью, если что-то пошло не так, забирался опять в сумку. Не заныривал, а втискивался в нее и едва запихивался. Он рос, ну а сумка не росла! И он с трудом в нее уже помещался.

Отяжелевшая сумка провисала, и кенгуру-мама поправляла ее. Кенгурята взрослеют, когда перестают помещаться в сумку.

И первого родившегося у нас кенгуренка мы назвали Дора. И она тоже гуляла перед домом. Мы ее приносили погулять.

Она стояла и немного качалась (из-за ветра). Ветер был теплый, очень теплый. «Что стоишь, качаясь…» — напевал для Доры, для Дорочки Андрей.

Дора смотрела и впитывала глазами, ноздрями солнце, небо.

Благодарное слово одуванчику

Ляля принесенные ивовые веточки общиплет. Срывает с ветки листок за листком, жует. Одуванчики любит. Одуванчики Ляле приносим молодые.

Одуванчики везде собираем. Одуванчик еще только пробился — собираем. Как увидим, так тут же собираем. Набиваем пакеты, корзины и ведра одуванчиком.

Первый одуванчик в зоопарке всегда праздник. Одуванчик пробился весною, значит, будем жить! Фазаны и гуси всю зиму провели на капусте и на тертой морковке, на диете, а кинешь им пучок витаминных одуванчиков с корневищем белесым (ножичком одуванчик молоденький поддел), и его до крупиночки склюют. Одуванчик — весенний эликсир. Руки пахнут землей, когда одуванчик собираешь.

Для варенья тоже собираешь, цветки без стебельков. Для варенья нужно как минимум два пакета одуванчиков.

Сваришь варенье (ну варенье мы варим для себя) и зачерпываешь его из кастрюли вместе с мякотью. Колени и руки все желтые, в пыльце. И у кастрюли, в которой варили варенье, стенки пожелтеют.

Разносишь одуванчики весной по зоопарку, и все ждут. Медведица Василиса, кенгуру. И косули (они тоже любят одуванчик). И гуси все любят одуванчик. Как можно не любить, непонятно нам даже, одуванчик!

Куда бы ни шли, мы невольно заметим одуванчик. Мы обязательно обратим нежное и благодарное внимание на одуванчик: «Ого, ух какой здесь одуванчик!»

Поля одуванчиков с каждым днем желтее. Лопух так уж лопух, одуванчик так уж одуванчик, толстый, звонкий, сочный. Одуванчики-самураи в рогатых и островерхих шлемах выступают крадучись из тумана.

В полях мелькают лужайки смолянки луговой (или же смолки, потому что стебель у нее липкий), поляны дикой клубники и кусты красной дикой смородины (сладчайшей!).

Ветер сдувает комаров, полевые цветы бегут синими, белыми волнами.

Желтые трясогузки на верхушках трав

Одуванчик закончится, начинаем косить тогда траву. Куда ни посмотришь, и особенно летом, триммер все жужжит.

Все ходят и косят в специальных особенных очках, похожих немного на те, что были у первых авиаторов.

Отложив триммер, по старинке с косою выскочил на лужайку, накосил. Трава под косою ложится полосами.

Привозят сено в зоопарк, рулоны, кипы сена, закатанный, упакованный простор, километры полей и трав, по которым мы летом гуляли и ходили.

Сено сушится, пока его не закатают в рулоны, у реки. У нас часто сушится сено у реки и лежит широкими и длинными полосами, как шла косилка.

Ряды из сена, амфитеатры из сена на полях. Спускаешься по склону к реке, переступая ряд пятый, ряд четвертый.

Сено скользкое, до такой степени оно уже просушилось. В сандалиях по раскиданному в поле сену идешь и поскользнешься.

Потом сено закатают в рулоны. На рулоны, пока их не увезут еще с поля, слетятся тут же аисты.

На вершине спрессованного, затянутого в веревки рулона стоит аист, а внизу копошатся галки. Вспугнешь их, поднимется в небо огромная черная толпа.

Сено могут запаковать и в парусину, рулоны похожи на таблетки.

Чтобы охапку набрать, срезаем тугие шнуровки на рулоне ножницами. Сено носим всю зиму лошадям (якам, овцам, лосям). Несешь, из охапки торчит тысячелистник. Труха, уж как ты ни старайся, обязательно скатится и упадет за воротник.

А пока поля еще не скосили, они все заросшие овсяницей (это такая трава). Ветер подует, и трава вся по полю волнами и волнами.

Трясогузки, и именно желтые трясогузки, с желтым ярким пузом, перелетают по верхушкам травы. Верхушки трав под ними чуть-чуть опускаются, качаются.

Из каждого колоска по зернышку

Попугаям мы дадим одуванчик — искромсают. Попугаи, когда едят, то обычно все кромсают. Фрукты, зелень, ветки.

Мякоть виноградную разбросают. Морковку и яблоко искрошат. Смородину летом надкусят, и сок брызнет. И из облепихи осенью брызнет. И из черноплодной рябины тоже брызнет. На подоконнике, ну вы помните, брызнет из дольки апельсина.

Гроздья черноплодной рябины и облепихи осенью с веток свисают. Ветки к земле гнутся.

Флоксы, рудбекии в росе. На перилах крыльца выжатое, приготовленное для сушки белье (мы сейчас его развесим в саду). День после утреннего тумана будет теплым.

Летом нарезаем для попугаев в полях верхушки трав с семенами, которые можно расшелушить.

Ляля у нас любит пшеницу и вынимает из каждого колоска по зернышку.

Географическая карта Чемоданчика

И всем кажется, что раз перед тобой обезьяна, то самое вкусное и самое лучшее для нее угощение — банан.

И все несут и несут обезьянам целый день бананы. Ляля смотрит устало и равнодушно на бананы.

А если перед тобою мангуст, то он обязательно для всех посетителей будет — Рикки-Тикки-Тави. Вот я готова поспорить, он будет именно Рикки-Тикки-Тави: «Ведь мы читали с тобой! Это который змей ест!»

Хотя мангуста нашего зовут очень просто — Чемоданчик. И он африканский мангуст, а не индийский (как у Киплинга).

А Чемоданчиком мы назвали мангуста, потому что его нам отдали в чемодане, старом, где углы еще обиты железом. Такие чемоданы в командировки раньше брали.

Чемодан из фанеры, и внутри там под крышкой наклеена географическая карта (она наклеена прежним владельцем чемодана). А кто-то наклеивал на крышки таких же старинных чемоданов почтовые марки разных стран со штемпелем.

Мы чемодан сохранили и сделали в нем как раз домик Чемоданчику.

Чемоданчик наш живет в чемодане. Он спит и ночует в чемодане (мы просверлили в крышке входной люк).

Он спит и видит перед глазами — всегда! — географическую карту.

«То Ляля у нас репчатый лук ест, а то одну кору!»

Опилки нам часто привозят с лесопилки. Сгружают (как и до этого дрова), и сразу же по всему зоопарку пьяняще пахнет соснами.

Попадется среди опилок кора, ее первым делом, когда поменяешь опилки в вольере, находят обезьяны. Они спускаются на пол и ищут ладонями кору. Молодая сосновая кора бывает с зеленоватыми вкраплениями. Кора, разумеется, сырая. Обезьяны выберут кору из опилок и жуют. Ляля в руках деловито кору держит.

(«То Ляля у нас один репчатый лук ест, а то одну кору! Подумают, что обезьяну толком не кормим!» — Андрей заволновался.)

Но Ляля у нас ест хорошо. Из хурмы мякоть волокнистым комочком вынимает. Йогурт вылижет и пустую коробочку отбросит.

Все вкусное воспринимает как должное. Придирчиво все из предложенных блюд на обед переберет. Попытается заглянуть в не для нее предназначенные миски.

Она ждет, когда я приду ее кормить (а я кормлю ее не только корой). Выглядывает меня по всему зоопарку, пританцовывает.

Подсохшую и недоеденную кору мы кладем в печки. И она вспыхивает там с треском мгновенно и сгорает.

Как помыть лошадиный хвост

Лошадям поменяем опилки, потом каждую лошадь намываем. Купаем лошадь и растираем ее полотенцем, трем бока. Лошадь, намытая, лоснится.

Переступает ногами от наслаждения, нетерпенья. Начнет сама, уже от радости жизни, кататься по траве. В жару она изваляется в песке. Поперекатывается по снегу зимой, оставляя огромные и распаренные вмятины.

У нас маленькие такие лошадки — мини-хорсы (не надо путать с пони!).

Время от времени мы наших лошадок выпускаем. И они, разметав гривы и челки по ветру, носятся и носятся.

И молодые ячата с ними носятся. Только хвосты, лошадиные и ячиные, мелькают.

А как мыть лошадиный хвост? Опускаешь его в ведро, добавляешь мыло хозяйственное, или ножичком нарезанное и накрошенное, или натертое на терке, моешь и полощешь.

— Учись! — Андрей говорил мне. — Да, всегда учись! Как подрезать попугаям кончики клювов и когтей, если не стачиваются сами, как обработать птицу от пухоедов. И как чистить копыта лошадям. Специальным копытным ножом ты срезаешь с копыта лишний слой. Необходимо проверить на каждом копыте также «стрелку». На копытах у лошади есть «стрелка» (ну это такая как бы галочка). Похоже на то, как на карте указывают путь. И когда чистят копыта, обязательно нужно расчистить эту «стрелку».

С молодыми лосями гуляем, чтобы они разминали копыта. Чтобы стачивали во время прогулок. Чтобы копыта пружинили.

Все эти вдавленные в землю следы, в которые наберется вода после дождей. Чмоканье, когда копыто засасывает в грязи.

Нам часто предлагают лосят, потерявших матерей. Лосята мыкаются очень часто по лесу в одиночестве. Если повезет, выйдут к людям. А про лосят, оказавшихся недалеко от зоопарка, звонят нам.

У нас есть ящик для транспортировки животных, набитый сеном, с просверленными специально отверстиями для воздуха.

Несколько раз мы перевозили лосенка на руках. На заднем сиденье машины, на коленях. Мы упирались подбородком в лосенка, вдыхали его шерсть. И нам в рот набивалась его шерсть. И с каждого лосенка на нас катастрофическими рядами переползали плоские лосиные мухи (для человека нестрашные, но, конечно, неприятные).

Лосиные мухи были на каждом лосенке из природы. Мы обрабатывали лосят от паразитов (как обрабатывали и всех попавших к нам из природы диких птиц).

Выпаивать лосенка легко. Он быстро ручнеет, привыкает. Выпаиваем, как правило, козьим молоком (оно больше подходит им по жирности).

Когда идешь доить, берешь с собой ивовые ветки или подсоленный хлеб, чтобы отвлечь наиболее капризную козу. Коза жует ивовые ветки с удовольствием. И хлеб из кармана на куртке тоже тянет. Прямоугольнички в ее зрачках расширяются, сужаются.

Над козой и над тобой летом рой мошки, рой жгучей и неприятно кусающей мошки. Стираешь ладонью пот со лба и убираешь надоедливых комаров со лба козы.

Банку с молоком ставишь в холодильник. Потом достаешь, отмеряешь необходимую порцию и греешь. Проверяешь температуру, капнув молоко на запястье (так лучше почувствуешь, если горячее). Переливаешь в бутылку, надеваешь соску.

У нас коллекция дома самых разных сосок. Каждый звериный малыш обязательно начинается с нее. И каждый приучается к соске. К своей соске.

Сколько жеваных сосок у нас было! Сколько выплюнутых! С таким, знаете ли, недовольным выпячиванием губ.

Когда мы выпаивали Мартына (а вы помните про нашего верветку Мартына, мы его забрали от Ляли), он закатывал, и при этом всегда дико страдальчески, глаза. Вдувал в себя щеки и делал их жутко-жутко впалыми. Сжимал зубы, чтобы молоко не попало. Отодвигал бутылку с таким выражением лица: «Ну что вы опять мне подсовываете!»

Но искренне любил виноград. Смотрел на нас всегда очень пристально, серьезно (и играя на щеках желваками).

Нажимал на клавиши на ноутбуке. Играл с пультом. Ложку любил за столом иногда стянуть у нас из сахарницы.

Чтобы не мерз, мы скроили ему на скорую руку жилетку из носка. Из черного хлопчатобумажного носка. Мартын, пока мы его молоком выпаивали, износил три таких жилетки.

Лосенок, возвращаясь обратно к лосенку, очень быстро запоминает свою бутылку (пластиковую обычно, из-под минералки, лимонада). Ему достаточно ее просто показать, нажав на пластмассовые стенки, он услышит щелчки от нажима, прибежит (лосенок гуляет на временно огороженном нами участке перед домом). Молоко пьет всегда очень шумно и с причмокиванием. Бутылку держишь почти у него над головой. И молоко течет по губам. И взбивается пузырящаяся молочная пена от напора.

Бутылка от нажима сожмется, быстро очень сплющится, и молоко перестанет вдруг идти. Лосенок не понимает, что случилось. Отнимаешь бутылку, чтобы воздух вернулся (лосенок высасывает с молоком из бутылки весь воздух). Бутылка обретает свою прежнюю форму, лосенок снова пьет.

Перебирает от нетерпенья ногами, то и дело взбрыкивает и иногда выбивает в азарте бутылку головой. Может поддать головой в подбородок стоящему рядом человеку. Копытом на ногу наступить. Пьет, пьет, и глаза сумасшедшие от счастья.

Андрей чаще нас и выпаивал, и выпаивает лосят. Он выйдет на лужайку перед домом с молочной бутылкой и пощелкает. Он держит наготове бутылку. Лосенок подбежит.

Иногда в ожидании кормления лосята гуляют вокруг дома по саду и заходят, постукивая копытами по ступенькам, на крыльцо, увитое, как вы помните, разросшимся диким виноградом.

Лосенок ждет, когда Андрей спустится с крыльца. Увидит и бежит сразу за ним. На бегу выкидывает немного в стороны свои неуклюжие пока еще, длинные передние ноги.

Был год, когда мы выпаивали в одно время нескольких лосят и выходили с бутылками наперевес, спускались с крыльца в сад. Нажимали на стенки бутылок и пощелкивали. В ожидании прихода лосят стояли в саду перед домом.

Если некогда смотреть за лосенком, мы закрываем его в просторный прогулочный вольер. Лосенок набивает тропинку вдоль ограды.

Почти в каждом вольере набиты такие тропинки вдоль ограды. Многие звери и птицы выглядывают тебя по зоопарку, бегают по этим тропинкам, тебя ждут.

«Kissing a moose», «поцелуй лося» (и «поцелуй» здесь в глагольной форме) — такой придуман развлекательный аттракцион для туристов на одной из лосиных ферм в Швеции.

Туристы подходят, и лось их целует всех (по списку). У лосей губы очень мягкие. В разгар туристического сезона поцелуи расписаны все до одного.

А наш Фагот целует Веронику без записи, бесплатно. Увидит ее у ограды вольера, подбежит. Рога его похожи немного на лопасти весла. Фагот плывет к Веронике любимой, как будто на каноэ.

Вероника гуляла с лосями Фаиной и Фаготом. Андрей, ну это на следующий год уже было, гулял с лосихой Ладой. Молодые лосята ручные, они никуда не уйдут, не убегут.

Вероника по лесу идет, и лосята рядом с нею. Лада во время прогулки по зимнему лесу с Андреем пробиралась по занесенной метелью колее. Вынимала свои длинные ноги из сугроба, немного увязала.

Эта Лада у меня проглотила как-то соску. Андрей попросил его заменить и лосенка попоить, Лада присосалась к бутылке и соску проглотила (на самом деле это часто бывает). И Андрей меня успокоил, рассказал, что у него друг в детстве проглотил металлический игрушечный шарик, все нормально. И Лада, разумеется, «выдала» соску нам обратно.

Подросших лосят можно понемногу подкармливать яблоками, хлебом, ну уж никак не резиновыми сосками, конечно.

Следы природных, а не только зоопарковских лосей мы часто находим на поле возле леса.

Мы заходим в довольно дремучие леса, где сумрачно, тихо и влажно (даже летом). И можно встретить огромные и глубокие ручьи, черные от настоявшихся в них листьев.

Ручьи извиваются по лесу и часто преграждают дорогу. Тогда ходишь и ищешь переход: поваленные деревья или торчащие корни возле берега. Осторожно на корни наступаешь. Оступишься, и можешь окунуться по пояс. В черноте-то не видно глубину.

Пахнет илом и корнями сырыми, пахнет черным торфом. Мох под ногами пружинит. Папоротники растут хороводом. Они похожи на зеленые вспышки. Как павлины в зоопарке распускают свои хвосты, так папоротники в лесу вспыхивают зелеными ветками и листьями.

Под ногами моховая перина. У мха корни из-за влаги седые, если их поддернешь немного. Наступаешь, и твой вдавленный след постепенно поднимается из мха.

Сосны поднимаются в небо, со свисающими седыми обрывками, с длинными локонами, прядями лишайников.

Мы любим болотистые мхи. Места с потаенными протоками, подтопленными и укромными пространствами. В которых может закричать выпь. И глухари могут взлететь, раз, два, неожиданно из зарослей. Тропинку перебежать лиса, удивленная присутствием человека.

На возвышении среди невысоких елок и бурелома увидишь уходящую вглубь нору (возможно, барсука). И песок рядом с ней, недавно выкопанный. Песок речной и тяжелый (потому что сырой). А на открытых местах, на сухих полях, в чабреце песок струится.

Помимо ручьев, через лес устремляются в разные стороны противопожарные просеки и рвы.

У елок мы часто находим помет рябчика. Летом находишь помет, а зимой место, откуда рябчик взлетел (на снегу хорошо видны отпечатки его крыльев).

Найдешь и вдавленный в мох лосиный след. Следы зубов лося на коре. Обгрызенные стволы у осин. У рухнувших от снега осин. Художественная лосиная резьба по дереву. Следы бобров — подточенные, заостренные осины.

А ходить по замерзшему болоту! Не по болоту, конечно, по болотцу. По заводи, образовавшейся осенью от дождей.

Лед встал, и мы его щупаем ногой. Подо льдом видны корни деревьев, болотные кочки и опавшие листья.

Мы гуляли и по берегам небольших лесных озер, тоже зимою замерзших, с пушистыми высокими тростниками и рогозами.

Идешь по льду, ну недалеко, конечно, от берега, и раздвигаешь эти высокие травы. С рогоза пух летит.

Находили в таких лесах капы — тяжелые и спрессованные из слоев древесины наросты на деревьях, похожие на поднимающихся к верхушкам улиток, черепах. Они прильнули и обхватили своей тягучей и медленной тяжестью стволы.

А некоторые капы еще похожи на лица. На многих капах можно увидеть будто бы застывшие лица. Мы идем и на «лица» озираемся.

Мы часто забываем взять воду в такие большие переходы, и Вероника тогда говорит мне: «Ничего, если что, мы попьем и из копытичка». И вот мы «из копытичка» пили.

У опушки на одной из наших прогулок мы нашли ручей, дно песчаное у него, трава стелется и стелется, бурлящий поток перебегает через коряги, омывает корни старых пней.

И мы воды взяли, зачерпнули. А где я пила, в ручье оказался след лося. Его не смыло еще водой.

Лось бежал и наступил случайно в ручей. Так что я в прямом смысле этого слова выпила воды из копытца, «из копытичка».

Зеленые охапки

И лоси — это ведь ветки, ветки, ветки! Это бесконечные ветки. (Если лоси живут в зоопарке.)

Осиновые почки покрываются льдом во время заморозков, превращаются в ледяные такие конфеты, леденцы.

В помещении, конечно, оттаивают, и их первым делом (а они ароматные!) съедают. И Ляля съедает, и Василиса съедает, и наш Тайсон.

Листочки проклюнутся, ветки с тонкой и скользкой даже немного от сока кожурой.

И ветки нам надо выбрать повкуснее. Андрей к первому же попавшемуся возле дороги кусту не подойдет! Веточки должны быть без пыли, без «плевков». (Есть такие вредители на иве, их называют ивовые пенницы, если поселятся на дереве, все листики и все дерево в «плевках».) А нам нужны «неоплеванные» ивы.

— Не забыть секатор для веток! Не забыть секатор для веток! Не забыть! Секатор мы взяли с собою, не забыли? — каждый раз, когда едем за ветками, встрепенется, спохватится Андрей.

Наберем зеленые охапки из веток, человека не видно из-за веток. Взвалив эту кипу на плечи, идешь потом по зоопарку и раздаешь.

Гора из веток постепенно редеет. Из нее вычленяются постепенно охапки и снопы. Дикобразам, косулям и лосям. Обезьянам и медведице Василисе (она смотрит, чтоб про нее не забыли!). Овцам, лошадям, козам. Якам, кенгуру. Все первым делом объедают листочки, пережевывают.

Сосновые ветки зимой падают под тяжестью снега, подбираем. По снегу к ограждению вольеров волочем.

Запариваем веники зимой, собранные и заготовленные летом, чтобы лист разошелся и раскрылся. Веники березовые или дубовые. Зимою косули и лоси все у нас съедят. В помещениях, где топятся печки, стоит несколько ведер с запаренными в потемневшей из-за настоя воде вениками.

Перетирая сушеные летние цветки

В дождик осенний заглянула в вольер к енотам, а они сидят у себя в домике напротив друг друга, сеном у них пахнет, сидят и перетирают в руках сушеные летние цветки.

Еноты слушают дождь и смотрят из вольера на дождь, ты с ними на пенечке сидишь и тоже смотришь, смотришь.

Посетители во время дождя разбегаются и прячутся. Сбиваются в кучки и жмутся по двое, по трое под зонтами.

Мы выдаем посетителям зонты. Зонты, как и старые керосиновые лампы и овечьи старые кованые ножницы, висят у нас на входе.

Посетители разойдутся и оставят у нас на лужайке раскрытые зонтики сушиться.

Дождь хлещет с барабанным и волнующим грохотом по шиферу.

В сильный дождь вода быстро сбивается в ручьи, ручьи заполняют желоба. Вода гонит мелкий песок, желоба и канавы забиваются. Освобождаешь и чистишь их лопатой. (Андрей в плаще идет чистить их лопатой.)

Лебеди, воодушевленные дождем, кружатся, свои огромные крылья распахнули.

Стаканы, и не простые, а граненые, собранные по заброшенным домам, отмываем от пыли, паутины.

Стаканы расставлены на лавке. Их дождь наполняет равномерно. А иногда и неравномерно. Кому сколько нальет. Стоят полные и неполные стаканы.

«Дождь разливает», — в такой момент всегда Вероника говорит. Вода в стакане блестит, если солнце выглянет после прошедшей уже тучи.

Пенопластом мы утепляем зимние домики енотам, еноты дырки в домике, в стенках прогрызут и пенопласт весь раскрошат. И град как эта рассыпанная крошка.

Земля мокрая, и трава полегла из-за дождей. Мокрая даже паутина на сетках.

Мокрые листья на земле. Капли дождя везде: на соснах и на елях. Подосиновики стоят под водой за забором в канавах — затопило.

Подтопленные корни в лесу у осин и у ольхи. Все под ногами укрыто листьями намокшими.

И бывает, что настолько промок, что тебе уже просто все равно. Все спрятались от дождя, а ты обратно на улицу выходишь.

А кроме ручьев, из которых обычно пьем воду «из копытичка», можно увидеть еще набитые в лесных торфяных низинах узкие тропы кабанов.

Вы попадали на тропы кабанов? Черные из-за жижи и из-за перетоптанного торфа.

Шеи — золотые шары

Страусиные головы в окне. Страусы стучат по окну клювами в зимнем отделении вольера и мух ловят.

Если дождь, они могут выскочить под дождь. Если снег, под снег. Снежинки крупные у них оседают на ресницах.

Снег страусы утрамбовывают, бегут. А летом песок весь в вольере перетопчут.

Головы серые у них и на очень длинных шеях. Шестами торчат из-за забора. По-прежнему, как и в начале книги, торчат и торчат из-за забора. Переплетаются морскими узлами.

А осенью они как отцветшие шары. Да, да, шеи и головы страусов немного похожи на шары.

В деревне у нас золотые шары часто свешиваются через калитки из-за забора.

Кадриль и кренделя

Переводили из старого в новый вольер страусов (африканских, потому что у нас есть еще и австралийские), и Андрей выдал для страусов носки. Чтобы надеть им на головы носки. Страусы хоть и большие, но пугливы. А не видишь через носок ничего и не боишься. Носок на голову страусу надеваешь аккуратно.

Страус с надетым на голову носком расставит для равновесия крылья и немного потопчется на месте.

Под крылья его как раз берешь и куда надо уверенно ведешь. (Андрей называет такие переходы со страусом кадрилью.)

И кто-то из страусов шел и вслепую спотыкался, кто-то выписывал непослушными от страха ногами кренделя. А один кружился и кружился на месте.

— Вот, — объясняли мы встречным прохожим, посетителям, поддерживая под локотки одного уж слишком выкаблучивающегося перед открытой калиткой в вольере страуса, — ведем!

Пыль столбом и носок на голове, следы страуса на рассыпчатом песке. Все так и было.

Страусы и классический балет

На прогулку страусы теперь уже в новом вольере выбегают. Перышки у них развеваются от ветра. Кружево перьев как балетная юбка (или пачка). Вместо пуантов пальцы (и огромные!).

Девочки в сером, мальчики в черном оперении. И эти так по-балетному распахнутые, с удивленно порхающими ресницами глаза.

Картину из классического балета сбивают (дополняют?) извивающиеся, как в индийском танце, шеи.

Телега страусиных яиц

Страусиные яйца мы сложили в саду перед домом на телегу. Вероника хранит в высушенном и очищенном, без желтка и белка, страусином яйце соль.

Посетители фотографируют яйца: страусиное и для сравнения рядом, допустим, гусиное яйцо.

Яйцо у африканского страуса белое, у австралийского страуса эму изумрудное.

Быстро-быстро передвигающийся стожок

Один из страусов эму у нас бегал когда-то по зоопарку. Он был абсолютно ручной.

Он бегал, конечно, не всегда. Он бежал, когда на него находило вдохновение. И тогда он бежал очень быстро, очень быстро, огибая туристов и меняя мгновенно траекторию. Он лавировал, огибал и обгонял.

Оперение у страуса эму немного похоже на стожок, на быстро уже в такой ситуации передвигающийся стожок.

И только промелькнувшее шуршание перьев, порыв ветра.

Страус на улице Ермолаева

Этот же страус сбежал у нас однажды. И пронесся не по лужайкам и дорожкам зоопарка, а по улицам. Его увидели на улице Ермолаева, например.

Вначале все услышали дикий-дикий топот, а потом под одиноко светящим фонарем он промелькнул. (Мы его поймали, вернули.)

Заметили, что на пороге нашего дома или у входа в зоопарк собираются отрядами и семейными кланами ежи. Открываешь калитку вечером — ежи. Снуют среди принесенных коробок с воронами и чайками, в общей очереди из желающих получить вид на жительство в зоопарке.

А не дождутся, пока им откроют дверь, пролезут в щели и углубления под забором на участок и подворовывают из расфасованных упаковок во дворе мясо или рыбу.

Груши подъедают из сада. Когда груши поспеют, опадут, ежи придут и пережевывают каждую упавшую грушу по кусочку, перемалывают плотную мякоть груши в сочное и зернистое пюре. Из уголков рта у ежей течет грушевый сок.

Груши до струящегося сока по рту, до липких от сахарной мякоти лап едят, и всегда с большим удовольствием, еноты. Груши едят попугаи. И соболя едят груши. Лисы едят груши.

Когда идем к медведице Василисе, мы набираем с собой, чтобы перекидать ей через ограждение вольера, ведро груш. Василиса их ловит и нанизывает с удовольствием на коготь. По несколько груш иногда попадает ей на коготь.

Она любит купаться. У нее в вольере есть огромная ванна. Василиса любит лежать в своей ванне и барахтаться, натянув на себя черный «спасательный круг» — огромную автомобильную покрышку.

Она снимает покрышку, колотит ею по воде. Окунется, встряхнется, и с шерсти летят брызги. И они далеко очень летят. Немало посетителей фонтанами расплескавшейся воды обдавала купальщица наша Василиса.

Она проденет в покрышку голову, и посетителям кажется, что у Василисы застряла голова. Но она не застряла. Василисе сейчас лень ее снимать.

Она походит с покрышкой, надетой на мохнатую шею (покрышка как жабо). Приспустит потом ее до пояса.

Как юбочку, она носит покрышку от старой «Нивы» Андрея, а по воде колотит покрышкой от трактора «К-700» (он же «Кировец», а 700, подсказал Андрей, это его мощь, то есть 700 лошадиных сил).

Помнет в руках и подкинет покрышки (обе сразу). Як в соседнем вольере на рогах поднимает, раскидывает бревна, а Василиса подбрасывает в небо покрышки.

И не любит, когда над ней смеются. Василиса хорошо понимает, когда над ней смеются.

Увидит, что над нею смеются, моментально к ограждению вольера подлетит и сурово, рассерженно фырчит.

Еще она у нас до самозабвения любит пепел. Он летит, когда мы отогреваем на калитках вольеров зимою замерзшие замки.

Зимой в мороз замки очень сильно промерзают, так что даже не вставить порой ключ. Мы поджигаем газету и отогреваем замерзшие замки. Мы дышим и дуем на замки (у нас дыхание теплое). Бывают зимы, когда специальный размораживатель для замков не помогает. Мы поджигаем бумагу и держим у замка. Замок оттаивает, и кусочки от прогоревшей бумаги залетают в вольер к Василисе, она их ловит. Ложится на землю, втирает в себя пепел.

Тачки, полные листьев

Осенью листва опадет, и лебеди плавают по воде в осенних желтых листьях.

Андрей просит листья, нападавшие в водоемы, собирать (чтобы не оседали на дне). Мы стоим и вычерпываем их. Вычерпываем и вычерпываем. И мы можем их долго вычерпывать.

Потом сгружаем эти листья на тачки. Колеса тачек скрипят, и на дорожках от тачек колея. Мы катим эти тачки и катим. А что еще делать нам в зоопарке?

Мы носим ведра и катим вперед тачки. Тачки навоза и тачки, полные мокрых, тяжелых сейчас листьев.

Набирается в тачки, оставленные нами на улице, вода после дождей.

Мы катили тачку еще по земле, вдруг осенью выпал первый снег. След тачки на первом белом снегу. Движение, когда тачку толкаешь вперед через канаву.

Ежи, болтающиеся по зоопарку свободно, пьют иногда вечером у краешков водоемов. Могут попить и из луж, но иногда подползают прямо к кромке водоемов, вырытых для водоплавающих птиц. И несколько раз это заканчивалось для ежей очень печально. Они падали в воду и тонули. Хотя ежи могут плавать! Но они тонули.

Не исключено, что их могли забить крыльями и клювами очень воинственные лебеди.

Лебеди никого на территорию в своем водоеме не пускают, налетят и отлупят чужаков боевой и напористой флотилией.

Гуси забегут искупаться к ним — побьют. Довольные, лебеди гордо уплывают.

Выдры в бочках

Ежи бегут по песчаным зоопарковским дорожкам. Свернутся, если к ним близко подойдешь.

И на дорожках тогда вместо ежей будто выброшенные приливом на берег колючие «кораллы». С растопыренными иголками, настороженно фырчащие «кораллы». Из-под колючего шара-коралла виден черный нос, принюхивающийся потихоньку к ситуации. Оценив и прикинув, ежик бежит дальше.

Выдры купаются вечером в бассейне в своем вольере, разыгрались, слышен плеск воды. Видны их скоростные и как будто торпедные движения.

Они ныряют и уходят надолго в глубину, оставляя следы из пузырьков, виражи и зигзаги пузырьков. Движения выдр под водой всегда можно отследить по дорожкам от выпускаемого воздуха.

Проплывут, а потом обязательно нырнут. Вынырнут, прошлепают вдоль кромки бассейна, нырнут снова. В воду обычно гладко заходят, как соскальзывают. По земле бегут на коротких и сильных лапах, выгнув дугой спину.

У выдр выпуклые и немного навыкате глаза. Приплюснутый и вжатый немножечко в морду мякиш носа. Торчащие, жесткие усы. И выдры очень холят и лелеют всегда свои усы. Умываются, никогда не забудут про усы. Чистят их перепончатой лапой, раздвигают.

Накупаются, начинают кататься по земле, отжимая мех. Припадают к земле и елозят, распластавшись.

А иногда ни малейшего всплеска на воде. Выдр не видно. И видно только бочки. Бочки — это уютные их домики, набитые сеном и подпоясанные железными обручами. Свернувшись на дне этих бочек клубками, выдры сладко спят.

Чтоб разбудить их, бросишь камешек в воду — и на всплеск моментально покажутся три головы. Повернутые в сторону упавшего в воду камешка три сосредоточенные головы. Короткая дистанция до воды и три быстрых нырка (у нас в зоопарке три выдры). Все дно перевернут, но брошенный камешек найдут. И от жадности из-за камешка возня. Верещат выдры всегда очень пронзительно, скандально.

Вода в жару у них летом зацветает. И мы воду у них тогда меняем. А пока не поменяем, движения выдр на зеленоватой поверхности воды (вода покрывается в жару мелкими-мелкими водорослями, ряской) очерчиваются взбаламученными линиями.

Выдры ночуют в бочках, зимуют также в бочках (утепленных зимою, конечно). Деревянные бочки мы привезли из заброшенных старых деревень.

Зимой набьем им бочки доверху сеном, выдры угнездятся. Выходят зимою из бочек на прогулку. Как танкисты из люка, иногда из них высовываются. Выбивают крышки из бочек головой.

А иногда они могут набиться в одну бочку. И угадай, какая бочка пустая, в какой выдры. Мы идем и простукиваем бочки.

Выдры спят в этих просмоленных бочках. Как будто бы они сейчас в трюме, в океане.

Обезьяна зимует у нас на печке, выдры живут в бочках. Мангуст Чемоданчик живет в старом фанерном чемоданчике.

Он живет, он сидит на чемодане («сидит на чемоданах» — так говорят о легком на подъем человеке).

Лунки, перископы

Зимой у выдр просверлены лунки в водоеме и выдры в эти лунки соскальзывают.

Края у лунок отглажены, и движения уже подо льдом не отследить. Ждешь только, откуда высунется сейчас возбужденно голова. Она высунется из какой-нибудь лунки, оглядится. Покрутит выпученными глазами, как перископом, снова исчезнет.

Валенок в воде

Угощения от посетителей выдры клянчат не меньше, чем еноты. Они встанут на задние лапы, передними держатся за сетку. Тянут лапы с перепонками сквозь сетку.

Дашь морковку, они сгрызут морковку. Кинешь рыбу, обхватят ее передними лапами, жуют.

С Андрея глаз не сводят. Он стоит за вольерной сеткой, выдры все тянутся к нему, переставляют лапы по сетке за Андреем. Он уйдет, на силуэт его смотрят. Он придет, и торпедами с места подплывут. Только имена сухопутные.

Ну что за имя для сильной и мускулистой выдры в воде — Валенок? Вот почему-то Андрей назвал одну нашу выдру Валенок.

И может спросить, когда мы вместе с ним идем по зоопарку: «Валенок в воде? Валенок ел? Ты сегодня Валенка видела? Как там настроение у Валенка?»

Сам идет к выдрам зимой и по снегу шагает тоже в валенках, слышен поскрипывающий и под валенками Андрея, и под лапами увальня Валенка снежок.

Но для солидности и при скоплении у вольера гостей и посетителей Андрей находчиво переименовывает Валенка в уже с некоторым достоинством звучащего Валю, Валентина.

Все равно сокращенно не поймешь. Он подзывает выдру на бортик бассейна: «Валя, Валя, Валечка…»

Фазан идет по березовому лесу

А однажды так мы вообще потеряли — Колбасу. Нашу выдру ручную Колбасу. Звучит, конечно, немного двусмысленно трагически. Но мы действительно потеряли Колбасу.

Как и нашего чуть мешковатого и застенчивого Валенка, пронырливого и шкодливого Колбасу Колбасой назвал Андрей. Колбасу мы искали и нашли.

Уходил ненадолго жениться лось Фагот. Выбил дверь в своем вольере рогами и ушел. Была осень, и у Фагота как раз наступило время гона. Мы искали его и кричали: «Фагот, Фагот, Фагот!» (Звучит получше, чем Колбаса, не правда ли?) А он вышел уже на трассу, на Новгородку — Псков, в золотое осеннее время и шагал по обочине, как хиппи. Он мотал головой, голосовал. Покачивал на ходу рогами-веслами. Бродяга с «серьгой» на шее (на шее у лосей вырост, и он называется «серьга»). Фагота вернули на печенье.

Уходила погулять наша Чуня, любимая наша кабаниха. Вышибла доски в заборе и ушла. Полежала в болоте, извалялась. Наелась корешков из болота, поспала. Потерлась щетиной о стволы. По следам мы ее нашли и привели обратно на торт (Вероника несла его по лесу).

В лесу, пока ждали, когда Чуня проснется, мы замерзли. Мы сидели, прислонившись к деревьям. Мы долго так сидели. Дождь моросил, потом снег мелкий пошел (была уже середина ноября).

Летом Чуня в вольере после дождей в лужах купается. Измажется, и грязь на солнце подсохнет. Она потрется боками о сетку, и грязь как порошок. Песок с молодой нашей красавицы Чуни осыпается.

Нутрии ходят на пруд (у нас за забором есть маленький-маленький пруд). Сделают под забором подкоп, особенно летом, когда жарко (хотя у них есть свой водоем), и стройными рядами, сверкая оранжевой улыбкой, спускаются потихонечку к пруду. Искупаются, возвращаются обратно.

Косули лесные к зоопарку подходят очень близко. И природные вороны летают. Лисы природные заходят.

— В редкий зоопарк, — говорит Андрей, открывая осенним ежам дверь, — животные дружно идут строем.

А иногда мы животных отпускаем. В это сложно поверить, но мы их в природу отпускаем.

Я помню, как отпускала однажды переживших у нас одну очень морозную и суровую зиму взрослых аистов. Они перезимовали у нас в теплом вольере и окрепли.

Я вынесла их из вольера на улицу под крылья, поставила ногами на землю, отошла. Они постояли какое-то время, посмотрели. Пара шагов для разбега, проверка взмахом крыльев. Они сделали несколько кругов над зоопарком, улетели.

Взрослых лис, принесенных нам, лечим и, если это тоже возможно, отпускаем.

Лисят, как подрастут и окрепнут, отпускаем. Для выпуска выбираем места, чтоб подальше от охотников.

Лис вначале свой хвост так взволнованно прижмет, к земле брюхом прильнет, а потом стрелою как ринется по полю.

Барсука, оправившегося после небольшой травмы, отпускали. Сов тоже отпускали. Но совы к нам часто возвращались. И ястреба к нам обратно возвращались.

Совы сидят на верхушках окрестных деревьев, не уходят. Ястреба прилетают (ну что тут поделать?) охотиться на кур.

Для выпуска сов на природу есть отдельные и, как правило, отдаленные вольеры. Открываешь леток, и сова может свободно улететь.

А однажды пошли и нашли в лесу фазана. Весной еще улетел от нас фазан. И все лето прожил один.

И вдруг в зарослях елок, когда пошли за грибами, мы его увидели (Вероника как раз срезала опята). Удивительно, что его не заметили в лесу остальные грибники.

Этот фазан далеко в своем странствии ушел. Так деловито шагал по березовому лесу.

Лис Вася

Вот многие говорят нам: свобода да свобода, а ну-ка всех отпустите быстрей из зоопарка на свободу!

А отпускали Васю, моего любимого лиса… Он был скрытный. И с незнакомыми людьми неконтактный, нелюдимый.

Назойливое внимание посетителей его больше пугало, напрягало. Он отсиживался всегда по углам и выходил побродить по вольеру обычно только вечером.

Был сильным, здоровым и добрым ручным лисом, но для зоопарка, наверно, слишком утонченным. И мы решили его на свободу отпустить. Мне тяжело его было отпустить. Я ведь вырастила его с малыша. Я помню, как его принесли: еще не рыжего, а коричневого, как и все лисята, с голубыми глазами, с чуть-чуть оголенным, по-детски, животом.

Многих щенков нам приносят с еще оголенным животом. Малыша отмываешь от блох (дегтярным, как правило, мылом), вытираешь и сушишь, глистогонишь.

Все наши старые полотенца идут на пеленки для животных, все наши рубашки и футболки, изношенные и протертые до дыр.

На выцветшей футболке с плеча Андрея вырос наш барсук, на футболке Вероники рысенок. На моей — лисенок.

Футболки пропитались вначале нашим, а потом лисьим (енотным, лосиным или косулячьим еще) запахом.

Вот вырастите кого-нибудь из животных с малыша, меняя и меняя футболки и пеленки, разрывая футболки и майки на пеленки, а потом говорите: отпустите!

Выбив дверь, нам выпускали из зоопарка лосей. Ручных наших лосей, выкормленных, как вы помните, с бутылки.

Мальчика мы быстро нашли, он ушел недалеко, а девочка испугалась машин, дорог, собак, убежала в лес.

В лесу потом она вышла к человеку. Она доверчиво вышла к человеку. А у того было с собою ружье. Вот и вся свобода.

…Я вынула лиса Васю из клетки-переноски и опустила на землю. Мы отошли от машины, чтобы он не боялся. Мы выбрали лес ему красивый. Специально ездили по округе, выбирали. Чтобы Васины любимые травы и цветы (мы с ним гуляли очень часто в лесу при зоопарке).

А он, любитель бежать и промчаться сквозь траву, вдруг не пошел. Прижался к моей ноге и не пошел. Я подталкиваю его, он стоит. Я подталкиваю его, он стоит. Я ухожу, он стоит. Я ухожу, оборачиваюсь, оглядываюсь.

Подойдя к машине, а вы говорите «свобода», уже не обернулась.

Сережа — верветка, Надежда — носуха, Антон — як

Ну и немного еще о Колбасе. Вот мы с Вероникой называем животных немудрено и ясно: родилась в марте — значит, будет Марта, принесли в мае, значит, будет Май. В августе — будет, понятное дело, Августина. И есть свободное место (пока) для Октябрин.

Харитой мы назвали хорька (харита по-гречески «радость»). Одного из лосей просто — Лосось.

Половину животных подзываем к себе: «Сынок!» (вне зависимости от пола, мальчик или девочка).

Канюк у нас — Каюк. Это посетители у нас перепутали однажды и вместо «канюк обыкновенный», а это хищная птица семейства ястребиных, прочитали на табличке «каюк»: «обыкновенный каюк».

А недавно у нас появился «ходанет»: «Не подскажете, а где у вас живет ходанет?» Задерганные и измотанные за день, мы даже не сразу и поняли вначале, что это тоже всего лишь табличка «хода нет».

У нас много зверей-отказников, и нам их часто приносят с именами. Ох и намаялись мы уже вдоволь с именами! С человеческими именами у животных!

У нас есть Катя, Катя — енотовидная собака, есть Варя, Варя у нас черно-бурая лиса (как однажды посетители прочитали табличку на ее вольере: «черно-бурная»). Есть хорь Антон, еж Аркадий. И кролик Рафаэлло. Верветка Сережа (его мы волшебной командой: «Место, Сергей, я сказала, место!» — каждый день загоняем в перегонку).

Есть песец Даша. Гуляла по зоопарку наша знакомая девушка (и зовут ее, так совпало, Даша), Вероника решила подзадорить Андрея, подбодрить и кричит ему:

— Вставай, у нас Даша по зоопарку гуляет!

— Какая?!! Песец Даша?! — без малейшей крупиночки радости в голосе, подскочив на диване спросонья, спросил нервно Андрей.

Наши помощники, простые деревенские жители, многим птицам, за которыми они в зоопарке ухаживают, любимчикам или, наоборот, не любимчикам, дали имена. И магелланов гусь у нас оказался вдруг Голуба (за мягкий и ласковый характер). Молодой лебедь-кликун, его первое время в вольере обижали, Ябедой (сейчас он уже подрос и его переименовали). Кто-то из фазанов — Вражиной (потому что налетает, когда заходишь в вольер, и норовит ударить в лицо).

Записная книжка у нас с телефонами такая: Надежда, два раза подчеркнуто, носуха; як — перезвонить обязательно! — Антон (не путать с Антоном-хорем!); Ольга — енот-полоскун; другая Ольга — Порховский район, страус, аист.

…Воду спускают в бассейне, когда меняют, и выдры, стуча перепончатыми лапами, носятся по обезвоженному дну, выгибая спины волною, по-кошачьи.

Для гусей, лебедей зимой во льду вырезаем, выпиливаем проруби. Мы их выпиливаем бензопилой. Огромные квадраты на льду. И лебеди сразу же в них опускаются, в воде зимой теплее.

Медведица Василиса весной или осенью купается или сидит в своей ванне (зацементированная воронка с водой), видна ее мохнатая голова и лапы с когтями, конечно вальяжно облокотившиеся о бортики.

Осенние листья опадают, и Василиса лежит в своей ванне-воронке, как японец в горячей, с паром, чаше-ванне фуро.

А недавно у нас была фотосессия с лосем. Пришел к нам лось. Наш маленький (но маленьким-то был он давно), наш лось Лососик. Мы вырастили его с малыша.

Он к нам пришел, потому что его приехали поснимать для какого-то модного журнала. На одной обложке Брэд Питт, на другой Лосось (ну то есть Андрей и Лосось).

Андрей с Лососем лежат аккуратно (для кадра) на диване. Андрей с Лососем смотрят в окно (Андрей отодвинул специально занавеску, изгрызенную попугаями, в дырках; вы помните, как Карлсон изображал привидение, просовывая пальцы сквозь дырки?). Андрей провожает Лосося (Лососик выходит из дверей).

Как мы вздохнули свободно, когда только на днях, на днях, на днях (!!!) он перестал наконец помещаться в проем двери.

Мы выпоили его молоком, перевели его в просторный вольер, но он возвращался, тянулся назад к дому. И то в одном окне голова его мелькнет, а то в другом. Нежданный лось на пороге. Это ужас, ужас!

Он объел, болтаясь и шатаясь перед домом, все розы. Кору с плодовых деревьев обглодал. Высовывал свою настырную голову с большими, между прочим, ушами из кустов бульденежа и гортензии. (Гортензия украшала его голову.)

Лососика привезли нам лосенком очень слабеньким. Мы попробовали его поселить в теплом вольере на улице, он бился. Потом ему что-то попало в глаз, начался конъюнктивит. И мы запустили его в дом.

Мы выпаивали его, как и многих лосят, тоже козьим молоком. Все по классической схеме, из бутылки.

Бутылочку заранее сполоснул, молоко на конфорке подогрел, оставшееся молоко прокипятил и в баночке, подписав «для Лосося», поставил в холодильник.

Лососик у нас целыми днями, когда ему стало получше, обычно валялся на диване. Он целиком помещался на диване. Он забирался на диван и лежал (он отдыхал). Поначалу свернувшись по-детски застенчивым комочком, но постепенно «комочек» разрастался. Как ни зайдешь, он лежит. Он лежит, лежит, лежит. Мы привыкли, что лось у нас на диване лежит.

Ноги у лосей снизу до половины светло-серые, даже почти белые, Лосось лежал как будто в светлых чулках.

Андрей лежал вместе с Лососем. Как ни зайдешь, они вдвоем развалились на диване.

До Лосося Андрей лежал на диване с свиньей Чуней, нашей дикой природной свиньей Чуней (когда она была еще поросенком).

А маленькие дикие свинки полосатые. И Чунечка жила у нас в доме вся еще в полосках. Постепенно полоски исчезали. Рост человека отмечается зарубками на косяке двери, у дерева годовыми кольцами, а рост поросенка этими исчезающими день за днем полосками.

Чунечка спала под бочком и под мышкой у Андрея, высунув во сне от блаженства кончик языка.

Андрей намешивал ей в миске еду. Чуня ела и всегда с большим аппетитом на нашей общей — уж ничего не поделать теперь! — кухне. Возила мордой миску по полу, и молоко с кусочками хлеба разливалось. Но лужи Чуня, как правило, вылизывала. Тянулась к невысокому нашему столу (обеденному, разумеется, столу, ей письменный стол был не так уж интересен), касалась столешницы передними миниатюрными и изящными копытцами. Наманикюренными как будто копытцами.

Чунечка жила у нас дома и правда очень маленькой. Когда ее только принесли, она вообще помещалась в сковородке. Они с гусенком ели из одной сковородки: гусенок, поросенок. Чуня засасывала со сковородки молоко, а гусенок хлеб. А сковородку мы ставили Чуне потому, что все остальное (а сковородку мы выбрали ей специально чугунную, тяжелую) в азарте она опрокидывала.

Андрей отлежал на диване с барсуком, Андрей отлежал на диване с тремя выдрами. С нашей обыкновенной неясытью — совой Феклой. Андрей лежал у телевизора на диване, а сова Фекла аксельбантом пушистым у него в это время сидела на плече.

Иногда малышей на диване накапливалось много (разномастных!), и Андрей лежал, весь обложенный животными, прильнувшими к нему и урчащими, сопящими. С подрагивающими как будто бы из-за бега во сне лапами. И с не знающими покоя усами! Все-все щекотали Андрея усами, своими шевелящимися усами. Как прозрачные крылья стрекоз зависают летом в осоке над рекой, так над нашим Андреем шевелились, витали усы-вибриссы.

Косуля Луша держит купюры во рту твердо

Лососик рос и занимал все больше и больше места на диване. А когда ему не хватало свободного места на диване, он спихивал лишнее — копытом.

Сколько раз нас спихивали ненароком с дивана копытом, сколько раз! На родном диване, на краешке этого дивана мы гостями себя чувствовали!

Домой Лосось приходил с грязными и немытыми копытами. Косуля Луша выросла на нашем диване и тоже приходила домой часто с грязными и немытыми копытами. Хотя мы старались ей на пороге влажной тряпочкой ноги вытирать. Но она торопилась на диван и вырывала копытца из наших рук, брыкалась.

Лушу принесли нам под осень косуленком. На улице, как и перед этим Лосося, ее мы оставить не могли. Ее надо было тоже выпаивать молоком, подкалывать ей для улучшения здоровья витамины. Она должна была постоянно быть под рукой. И поэтому она зимовала на диване.

Она забиралась, как и Лосось, всегда тоже с ногами на диван, упиралась копытцами. Ножки у нее были тонкие. Копытца заостренные.

Копытца вдавливались в обивку дивана (но легко). Косуля спрыгивала, и «ямочки», следы от ее копыт, на диване распрямлялись.

Луше нравилось лежать на нашем диване и стоять. Она могла дотянуться до окна. Тянула голову поближе к окну. Стояла и смотрела в окно, переминалась на диване с ноги на ногу. Соскакивала, копытца по полу стучали.

И Луша постоянно жевала. Косули долго и очень-очень размеренно жуют. Когда жуют, то челюсть у них немного вращается по кругу. Луша лежала на нашем диване, вращала своей челюстью.

Однажды она у нас зажевала и чуть не съела деньги. Она обгрызала у книги корешок, потянула книгу за этот корешок, и из страниц посыпались деньги.

Мы часто, ну это глупо конечно, в книгах храним деньги. Приходим за сдачей на билеты: «А где у нас пятисотки?» — «Недавно были в Бреме». — «А тысячные не видел?» — «Сходи и возьми вон там из Даррелла…»

Бумажные деньги разлетелись и упали как раз Луше под ноги. «Ха-ха-ха! Попирая копытами деньги, ха-ха-ха!» — нервно рассмеялся Андрей, когда увидел, что купюры лежат зажеванными комочками у ее ног. Косули челюстями кору с деревьев сгрызают, а тут банкнота!

Андрей вытягивал зажеванные деньги из Луши, пытался их спасти, но Луша держала купюры во рту твердо. Как купюроприемник в автомате.

Черные влажные маленькие ноздри

Лушу нам принесли из природы, но косулята рождаются и у наших зоопарковских косуль.

Косулята родятся, затаятся. И видишь одно только поле из травы и пасущуюся в этой траве спокойную и мирно жующую косулю.

Она знает, где находятся ее косулята, но не скажет. А нам нужно их обязательно найти: чтобы осмотреть, посчитать и разобрать, кто из родившихся косуль мальчик, а кто девочка.

Чтобы найти косулят, мы выстраиваемся в длинную и желательно ровную цепочку и начинаем идти от одной натянутой сетки вольера до другой.

Мы не сбиваемся с шага. Мы шагами просеиваем вольер. Мы заглядываем во все закоулки, под все кочки.

Мы бредем по колено в траве. (Отгораживая перед родами косуль, мы всегда выбираем сочную и хорошую траву, на которой никто до косуль еще не пасся.)

Со стороны всем покажется, что мы просто ходим, просто бродим. Мы идем и, как правило, молчим.

Вдруг кто-нибудь из нас закричит: «Я нашел, нашел, нашел!» И мы выуживаем «улов» и поднимаем победно над травой.

Косуленок рождается пятнистым. Белые пятнышки по темно-рыжему телу выстроены в ровные ряды. На голове, поближе ко лбу, выделяется темная «челочка» из шерсти. На мордочке влажный черный нос, расширяются от вдоха и выдоха черные маленькие ноздри.

Ладошки, прижатые от отчаяния к стеклу

В бельевом шкафу у нас в доме спал барсук. Сова Фекла любила вечером посидеть на плече у Андрея, а поспать на книжной полке.

В туалет холодной весной заносятся посушиться фазанята. Туалет — самое надежное и самое теплое место во всем доме. Там хорошая влажность (это важно). Туалет легко моется (это тоже важно, все-таки кафель, как нам всегда говорит Вероника, не ковер).

В туалете стиральная машинка. Заложили недавно белье в нее стирать, и в самый-самый последний момент, когда вода уже стала захлестывать «иллюминатор» стиральной машинки, показались, как на последних кадрах «Титаника», обезумевшие и отчаянные глаза шиншиллы нашей Шуши, его растопыренные ладошки, прижатые с мольбой о спасении к стеклу. (Спасли, спасли.)

Гости (не отошедшие еще от посещения туалета), перед тем как к нам в комнату войти, озираются.

Как башенный кран над строителями шея

В коридоре недалеко от туалета зимовал лебедь-кликун Федя. Его привезли в конце осени в коробке.

У Феди было сильно повреждено тогда крыло. Точнее, одного крыла у него просто, скажем, не было. То ли охотники ему его прострелили, раздробили, то ли вырвали ему это крыло лисы.

И Федя так был ослаблен и печален, что мы его взяли к себе в дом (все теплые и комфортные места по вольерам были уже заняты). Ночевал он в коробке, в коридоре, а днем приходил к нам на кухню пообщаться.

Шлепал по полу черными треугольничками-лапами. Шея у него, как и у всех кликунов, была несгибаемая, длинная. Над столом постоянно сновала эта шея и Федин наполовину черный, наполовину лимонный длинный гордый клюв.

Черная половина была на самом кончике клюва, а основание лимонное, как сияющее солнце. И Федя всю зиму дарил частичку солнца. Хотя иногда нам казалось по утрам во время размеренного завтрака, что у Феди просто сливочное масло немного растаяло на носу из-за любопытной и постоянно снующей над столом, как башенный кран над строителями, шеи.

Федя не кричал, не шумел, не докучал, но, как и все водоплавающие птицы, очень любил воду. И поэтому часто ходил в душ, шлепая по кафельным плиткам в коридоре.

И мы всегда ему место уступали: «А кто сейчас моется в душе? Федя? Подождем…»

После Феди всегда в душе очень долго пахло перьями.

В прыжке через ограждение на кухню

Колбаса, как все выдры, любил воду и постоянно включал ее везде. На счета ЖКХ, пока он рос, из нашего крана вылились, наверно, просто миллионы.

Он купался на кухне, лежал обычно в раковине. Напустит воды в раковину и лежит.

«Выключи воду, Колбаса! Ты слышишь, выключи воду, Колбаса!» — кричал ему Андрей. Колбаса накупается, встряхнется.

Холодильник животные взламывали, взламывали. Сильной лапой с могучими когтями подденут или носом. Мы не выдержали и повесили на створки на двери холодильника магнит.

Да, да, мы повесили магнит. И не сувенирный с картинкой магнитик, а магнитище! Неодимовый магнит. Он самый-самый сильный. Он всем магнитам магнит. И нас к нему постоянно примагничивало.

Особенно во время готовки Веронику. Она забудет, готовя обед нам на кухне, про магнит и, не успев дорезать салат, примагнитится намертво с ножом.

«К холодильнику теперь еще тянет как магнитом», — говорил в таких ситуациях Андрей, отдирая прижатую вместе с ножом к холодильнику Веронику. (Магнит часто вел себя как хищник!)

Дверной проем на кухню мы забили однажды до половины снизу досками. И, собираясь на завтрак, перешагивали заграждение.

А животные уже не могли попасть легко на кухню и только подпрыгивали, когда мы сидели за столом, подсматривали. Заглядывали в прыжке, подтягивались до верхней пограничной доски на лапах и когтях, и их головы мелькали, как куклы в балагане на ярмарке.

На работу рысью

Переселяем животных из дома в вольеры постепенно (чтобы они привыкали). Долго носим их из дома в вольер, туда-сюда, туда-сюда.

Идешь забирать их домой, они перед ограждением вольера все собрались. Кого-то первым возьмут, и он победоносно посмотрит на пока оставшихся.

Рысеночка Роню, вальяжного увальня с кисточками-«папильотками» в ушах, Вероника подростком носила на «работу».

— А куда вы его несете?

— На работу!

— А кем он у вас работает?

— Кем?! Рысью!

И Роня висит в это время на плече, навалившись на Веронику всей-всей рысиной тяжестью.

Перекличка сов по ночному зоопарку началась

После переезда совы Феклы в вольер Андрей вечером выходил обязательно на улицу, и разговаривал с ней, и подсвистывал ей, навещал ее, ухал очень тоненько. И Фекла ему всегда отзывалась, отвечала. Подключались к разговору другие зоопарковские совы. Начиналась перекличка сов по ночному зоопарку.

Уханье совы, свет луны. Песчаные обложенные камнями дорожки вдоль вольеров. Серебряные сетки вольеров (если луна их красиво осветила).

Все цветы, особенно в августе, в росе. С неба падают и падают звезды, как гостинцы.

Тучи по небу бегут и луну иногда перекрывают. Ежи по осенним дорожкам шуршат, фырчат, стучат. И природные, гуляющие по ночному зоопарку ежи, и наши все, зоопарковские.

У зоопарковских в вольере настил, и они стучат по нему, колотят быстро бегущими лапками.

В темноте услышишь удары и шум совиных крыльев. Совы перелетают с места на место в предвкушении вечернего кормления. Налетают на ограждение и держатся когтями за сетку, распластали крылья по сетке. И если снег зимой осел тонким слоем на вольерах, то от перелетов и совиных передвижений он стряхнется, и облепит лицо, и слетит за воротник.

На голову падает помет (обязательно кто-нибудь с жердочки пульнет). Увидишь погадки, переваренные до самых прожилок, до костей «сухие» остатки после корма.

Подсвечивая дорогу фонариком, идешь. Глаза у хищников, если случайно на них направляешь фонарик, тут же все засветятся. Не оставляющие тебя без внимания глаза. Звери движутся и внимательно следят за тобой из вольеров, их глаза мелькают.

Лошади колотят копытами в конюшне. Лебеди бьют крыльями по воде на водоемах.

Утка какая-нибудь обязательно ночью в вольере звонко-звонко крякнет.

На шее от прохладных ладоней холодок

А помните передачу «В мире животных» и ее заставку? Обезьяны там качаются на лианах (вспоминайте, вспоминайте!), грациозно танцуют журавли… А у нас с подоконника свесилась сонно, лениво лапа рыси.

И не выключил воду Колбаса. По коридору прошлепал (ну по дороге к душу, наверно) лебедь-кликун Федя.

Чича, вторая наша после Мартына молодая верветка, ждет, когда ее заберут гулять из клетки.

Чича висит в нетерпении на сетке. Прижалась. Вцепилась в надоевшую клетку, от обиды надулась и сжала ладони в кулачки. В полные тоски и отчаяния кулачки.

Ладони у нее с пятью тонкими пальчиками, с ногтями от природы ухоженными, ровными.

Она сядет на корточки и обхватит передними лапами колени. Уйдет в домик, спрячется и выглянет.

Она ждет, когда ее заберут гулять, вот-вот. Вот-вот, вот-вот. Она хорошо знает и помнит свое время.

Спустится, нагнется к поилке, полакает. Переберет виноград, все кожурки обмусоленные. Целиком виноград она не ест, а высасывает из виноградинки сок, кожурки ненужные выплевывает.

В тряпочку завернется с головой. А как только к ней кто-то подойдет, оживится и скинет одеяло.

Из клетки достанешь, она тут же сядет на шею, угнездится. На шее ее коронное место.

От ее ладоней (если у нее ладони холодные) на шее (на нашей, конечно) холодок.

Пеленки и клеенки

— Так, так, — Андрею снова стало тревожно, — так, так, так!!! Мало того что из нашей обезьяны верветки ты сделала какую-то скупую купчиху на печи, развесив повсюду гирлянды из этого дурацкого лука (сними все, исправь, добавь сейчас немедленно, что рацион у нашей верветки полноценный!), ты еще добралась и до дивана!

И, как вижу, хочешь сказать сейчас о том, что когда на нашем диване, исцарапанном вкривь и вкось диване, соберутся все вместе: свинья Чуня, домашний лось Лосось (вот любит Андрей называть всех животных какими-то пищевыми именами, то у него Колбаса, а то Лосось), сова Фекла, косуля Луша, мангуст Чемоданчик, Федя-кликун (лебедь), енот-полоскун Барабанов, верветка наша Чича, — то он станет похож моментально на лежбище и логово?

И что у нашей прекрасной Вероники, хозяйственной, доброй Вероники, есть все основания через океан пожать руку, к сожалению, чуть меньше своего мужа известной Джеки Даррелл, автору нашумевшей (и очень правдивой при этом!) книги «Звери в моей постели»?

Да-да-да! Потому что, пока Джеральд лежал, и возможно, что тоже с лосями на диване, Джеки, как и Вероника, убирала: оборванные шторы, обои… («Началось!» — еще пуще занервничал Андрей.) Но это правда так!

Диван наш — Ноев ковчег, живая иллюстрация к книгам Брема, истоптанный и исхоженный малышами-зверями, как леса темного юрского периода.

Диван — ясли. Диван — колыбель. Диван — причал (после тяжелого дня). И при этом на нем и пеленки, и клеенки.

Очарование от присутствия в доме животных остается, но уходит, как ведро в деревенском колодце, в глубину.

Мы редко вслух говорим о своей любви к животным, мы больше за ними убираем.

Пока косуля Луша росла, мы стелили клеенку на диван. Каждый день мы стелили клеенку на диван.

И вместе с Лушей обычно лежали на клеенке. И вымакивали Лушины лужи на клеенке.

И Андрей намекал, что когда мы искали имя нашей Луше, то упустили одну шипящую букву и надо бы поменять не оправдавшую себя «ш» на более проявившуюся «ж». Потому что не Луша она, наша Луша, а Лужа. Она — Лужа!

Нашинкованные куски поролона

Диван латан и перелатан, диван у нас трудяга. Не поднимается рука его вынести и выбросить.

Иногда малодушно выносятся лишь кресла, разодранные, и особенно рысями, в клочки. Но каждое кресло провожаем.

Не просто так вынес и забыл всех тех, кто, свернувшись калачиком, на нем вырос, болел, выздоравливал и терся о подлокотники головой, рвал, драл и натачивал когти об обивку.

И новое кресло стоит уже с мелко и крупно нашинкованными кусками поролона.

С пружинками, еще шевелящимися под игривой лапой.

Почетный наш сотрудник

Через диван прошла почти половина животных из зоопарка. Они все очень быстро мужали, и наступало время покинуть дом — диван…

Уходя во взрослую, вольерную теперь уже жизнь, спускались с крыльца лоси.

И мы могли бы уже купить новый диван, но не меняем его. Нет, нет, мы не меняем диван.

Хотя Веронике бывает неловко иногда за раскуроченный, с торчащими клочками обивки, истерзанный и покоцанный диван, который заботливо штопается ею по четыре раза в год, перетягивается. Вероника меняет и стирает чехлы на подушках, покрывало.

И Андрей возражает Веронике на намеки о капитальном ремонте дивана, что диван старожил наш и сотрудник (почетный, заслуженный сотрудник!).

Об него любовно и нежно трутся головой все звери. Об него ревниво бодаются. Упрямым лбом по обивке дивана проведут. Мимо пройдут и прижмутся к дивану, спины дугой выгнут.

Мы находили и оброненные усы на диване (пару раз), и выпавшие молочные звериные зубы (тоже, тоже пару).

Расселили по вольерам одних своих питомцев, новые уже подселились, подоспели.

Мы диван не забудем никогда и не выбросим (никогда!) из нашей жизни.

У Вероники с Андреем, когда я только-только появилась в зоопарке, весной родился гусь. И мне доверили его воспитать. Гусенок маленьким у меня помещался на ладони.

Мне предстояло кормить его, поить. Это был гусь из тяжелой и крупной гусиной породы — холмогоры. (Представляешь себе луга и горы, холмы, заросшие желтым одуванчиком.)

Ты был один и вдруг уже не один, уже теперь с гусем. И вы связаны одной путеводной нитью, и надолго. И ведешь, и распутываешь эту ниточку наступившей гусиной жизни — ты.

На скорлупе яйца, из которого гусенок минуту назад вылупился, еще видны кровеносные сосуды. Кого гусенок увидит после рождения первым, того и запомнит навсегда.

Я помню первый выход гусенка на луг и первый его шаг. Младенческий пух, ювенальное перо, все это было, было.

Перелинявшие перышки гуся я собирала в альбом, как мама мои детские фотографии когда-то.

Я гордилась и восхищалась своим первым гусенком: «Каков гусь!» И волновалась, чтобы не простудился, не обидели!

Гусенок впервые нырнул, и на поверхности воды показались только пятки, его яркие и красные пятки с перепонками, и они даже не шевелились, а качались, такие треугольнички красные, как кленовые листья осенью.

Я на берегу заметалась. Он, разумеется, вынырнул. И давай хлопать по воде крыльями, плескаться. И брызг!

В дождь он не уйдет прятаться, а начнет гулять с еще большим наслаждением. Он поднимет голову выше, вот и все (чтобы град не барабанил по телу, а катился).

Капли держатся на гусиной спине, а потом стекают. И окрас становится четче и насыщенней. Каждое перышко до дождя было как будто не очень, что ли, серым, а сейчас серый цвет напитался и загустился от влаги, заиграл.

Град соскальзывает по гладкому гусиному телу, а гусь ловит и пробует каждую градинку на вкус.

А что прикажете делать тому, кто с гусем всегда рядом, — человеку?

Но зато сколько ливней пройдено нами с гусями за время совместных прогулок, сколько бурь! У общего костра, котелка. Под днищем перевернутой лодки. Это уже братство!

Над нашим домом во время перелетных сезонов часто летят гуси. Не каждому повезет оказаться и жить на их перелетном пути, а мы вот тут живем. Гусиные клинья над нами проносятся, как фуры.

А кто из вас сталкивался с такой удивительной вещью — овоскопом? Ovo — «яйцо» по-латыни, skopeo — от греческого «глядеть». А сам овоскоп — это простой деревянный ящик с лампочкой, и нужен он для проверки яиц во время процесса инкубации: что там за скорлупой, есть жизнь?

Яйцо опускают в ящик, гасят свет, в самом овоскопе при этом включают эту лампочку, и вы, как алхимик или средневековый маг, на свет яйцо глядите.

Ведется особенный дневник: «Инкубатор бытовой „Золушка“, включен 18 марта…»

А вы знаете, что есть созвездие Гусь и в звездном атласе Яна Гевелия, изданного в 1690 году, это созвездие держит в зубах другое созвездие — Лисичка?

А что гуси признаны первой одомашненной птицей на земле? И при восшествии на трон фараонов: Аменхотепа, Рамзеса, да любого! — жрецы всегда выпускали с почетом гусей в небо.

Греческий философ Сократ любил поклясться гусем: «Клянусь, — говорил он, — гусем!»

Гуси Рим спасли! Завод по производству виски в одном из шотландских городков охраняют гуси.

Король Карл Великий в свое время издал такой указ, в котором его подданным вменялось в обязанность держать на своем дворе гусей, при каком-нибудь рыцарском замке и аббатстве. Гусям посвящали поэмы менестрели.

В Канаде есть памятник казарке. У нас есть городок Гусь-Хрустальный.

А «Сказки матушки Гусыни» Перро! А знаменитая книга Лагерлеф про путешествие Нильса на гусе!

Подушка на гусином пуху! Не замечали, что первая встреча с гусем у всех происходит в детстве? Обязательно!

Написала эти комплиментарные строчки и стою смотрю, как гуси, и в том числе Хиддинк (я назвала своего питомца гуся Хиддинк) — наша общая с Карлом Великим опора и надежда! — топчут и объедают взлелеянные Вероникой петунии и настурции.

Когда задул в его жизни первый сильный ветер, Хиддинк это сразу почувствовал и носился (хотя домашние гуси не летают). И я тоже руки с ним рядом, как крылья, расставлю и бегу. И меня узнавали по гусю: «А это вы там тренируетесь с гусем?»

Хиддинк бежал с воодушевляющим нас двоих смелым диким криком. И мы, как некогда Икар и Дедал, взмывали (почти) ввысь.

— Ну ты устроила здесь у нас Звездный городок! — пытался меня вразумить, охладить мой пыл Андрей, когда тренировки и испытания полетами прошли гусь Хиддинк и пятнадцать гусей моих Никит. Я заполонила гусями зоопарк и всех-всех поднимала на крыло.

Выводились гусята в инкубаторе. Я напевала им в окошечко инкубатора вдохновляющие песни (с вылупляющимися гусями как раз очень нужно разговаривать, «озвученные», как говорят орнитологи, птенцы вылупляются всегда хорошо и растут потом здоровыми).

Я напевала им знаменитую мурлыкающую песню Бобби Макферрина «Don’t worry…».

Никитой я назвала одного гуся, а вывелось их у меня в инкубаторе пятнадцать. Пришлось назвать Никитами всех.

И среди них, конечно, была гусыня, девочка. Ее, понятное дело, звали Никита.

Хиддинк гулял и летал перед нашим домом в саду, на ночь я его забирала в вольер. А он в темноте неразличим. Не гусь, к которому привыкла при свете дня, а пятно под деревьями мятущееся. Меня пугали силуэты деревьев, тянущих к нему руки.

Найду его наконец и несу домой, обняв. Гусь прохладный после морозного вечера, тяжелый (перья пахнут сладко!).

А когда гусь заинтересован чем-то или кем-то, он наклоняет голову набок. Глаза голубые и в оранжево-желтой окаемке.

То гусь в твоей жизни появится, то волк

Ирмушку нам принесли в начале мая. Еще волчонком. С лесным запахом. С сохранившимся запахом волчицы.

С запахом логова, глубокой норы и темноты, свисающих и сползающих по песку корней деревьев.

Волчица не тронет человека, ради жизни своих детей. Поэтому охотники забирают волчат очень спокойно. И это совсем не сложно. Волчица переживает за них, но в стороне. До того велик этот страх и разрыв, как пропасть, между ней и человеком.

И так к нам попала Ирмуша. Я надеюсь, что ее родителей охотники не убили, а просто забрали из логова щенят, пользуясь своей вседозволенностью и силой.

Егерь поднял Ирмушу из корзинки за шкирку и передал в руки нам. И все. И первое, что сделала Ирмушка на моих руках, это описалась.

Мы поселили Ирмушу за диваном. На диване и в безопасном местечке за диваном у нас выросло много малышей. Так почему бы не вырасти волчонку?

Как и рыси, она очень любила лежать на подоконнике. Передние лапы по подоконнику вытягивала, и чувствовалось, что они у нее еще вырастут большими.

На молоке мы ее продержали совсем недолго, так быстро она перешла уже на мясо. Кусочки мяса мы нарезали для нее поначалу очень-очень мелко. И в чем проявлялся тогда волк — в той жадности, с которой бросалась Ирма к мясу. Хотя никто это мясо у нее не отбирал. Но еда у волков почти всегда это процесс основательный и быстрый.

Детские волчьи зубы очень острые, и первое время мы дразнили Ирмушу Акулиной (как раз за ее острые зубы).

Опустишь ненароком руку с дивана, и вдруг — клац! (Играя, конечно, все играя.)

И кстати, первый молочный зуб Ирмы (как раз клык) выпал, расшатавшись, в мою ладонь. Вы держали когда-нибудь волчий, пусть и молочный, зуб в ладони?

Потом мы надели ошейник и начали потихонечку гулять. Между нами, как альпинистская связка, поводок.

Мы, как Арсеньев и Дерсу Узала, как Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей. Ирма ведет меня по лесу. Подчиняясь какому-то зову, мне неведомому. Упаду, и она постоит, подождет, пока я встану.

Из писем о прогулках с волчицей

Синее небо и солнце, солнце, солнце! Под ногами корочка снега лопается. Снег ветром надраен ровно-ровно, гладко-гладко.

Ирма голову в снег опускает и дышит. Вынюхивает, наверно, полевок из-под снега. Она обожает нюхать снег. Зарываться в него и дышать долго снегом. Ноздреватым, когда Ирма в него опустит нос.

Любимая игра — колобок. Это значит надо схватить себя за хвост и колесом (не выпуская хвоста!) скатиться с заснеженной горки. Она скатится и поднимется на горку.

Наверху снова хватает себя за хвост и снова летит с горы. Поскольку я, в отличие от Ирмы, не качусь, можете представить себе, сколько раз я нахаживаю вверх и вниз по склону.

Она наиграется и сделает лежку. Утрамбует и разровняет снег, свернется на нем уютным калачиком и на меня призывно посмотрит: ложись рядом!

Солнце пригрело, на снегу накрошена дятлами кора. Ирма бежит и парит почти над лесом. А я иду за ней и проваливаюсь в свои же вчерашние следы.

Сегодня уснула у меня на прогулке и только рухнувший с дерева снег ее спугнул.

Разомлевший и пригретый на солнцепеке волк, мокрый, ну это немного от снега, и счастливый.

И теплота ее шерсти. Запах, запах, запах! Прижимаюсь к ее бокам щекой, а она весной уже пахнет, и ожиданием первых проталин, и оттаявшими ветками.

Шерсть густая, и если холодно, тогда погрузите руки в волчью шерсть, особенно если нагреется на солнце. Погружаешь руки в такую густую теплоту! Запах волка, подшерстка, скорой линьки.

Снег по оврагам весной синий, очень синий, и Ирма, когда ныряет в овраг, то в эту как раз синь. Оглядывается на меня, чтобы я была рядом, проверяет. Солнечная дымка над шерстью.

Навещая Ирмушу перед сном (а она сейчас давно живет в вольере), я вижу, как она смотрит на окна нашего дома, на движения.

А потом воет басовито. Красавица Ирма всегда у нас воет басовито. Посреди ночи открою дверь, кричу: «Ирма, два часа ночи! Что за дело!!!»

А как слушает волк? Он наклоняет голову то в одну сторону, а то в другую, как будто бы сравнивает, что услышит сейчас одним ухом, что другим.

Чувствует — вода подо льдом, и скребет по льду лапами, прогрызает лед. Потом берет эти льдинки в зубы и уносит. Раскладывает их, как тонкие линзы, по земле.

Копает ямы в болотцах, докапывается до замерзшей земли и до травы, до корешков каких-то, пахнущих илом или гнилью. И с наслаждением их ест.

И потом эта весенняя привычка (зимой было холодно для этого): набегаться, нагуляться, залечь в снег, покрутившись волчком перед этим, умять лежку.

Дождь побеждает снег. В лесу повсюду дымка сейчас. Оттаявшие и оттого преувеличенные немного следы. Протаяли уже почти до земли все наши с Ирмой набитые тропы в лесу.

Она находит лежки косуль, а я фотографирую помет. Все ведь красиво на земле.

Видели вчера трех косуль. И не зоопарковских, а лесных. Они пробежали над нами над оврагом.

Пилили деревья в лесу, бензин из канистры чуть-чуть выплеснулся, впитался уже в землю. Ирма это место найдет и начнет по нему с удовольствием кататься. Ей нравится валяться в солярке и бензине. Она прижимается и вжимается всем телом, вываляется так, чтоб повсюду разошлось.

Искрутится вся и извертится на месте. И вроде бы уже встала, отряхнулась. Но нет, она передумала, еще!

Потрется боками о смолистые, все в капельках свежей смолы, спилы на дровах и припудрит еще еловой хвоей.

Если ветку кто-то задел, кто до нас уже прошел, Ирма всегда возле нее остановится, изучит. Все ей любопытно, но и страшно. Даже если ветка перегородила дорогу. Волк вначале отпрянет, отшатнется, он вообще остановится заранее. Обойдет осторожно, аккуратно. Хвост (ну это все от волнения) поджат. И с того и с другого фланга все осмотрит. А пометит, вот тогда уже и не страшно, тогда и перешагнуть через ветку уже можно.

Запоминает и аккуратно обходит какую-то пеструю ленточку, привязанную грибниками на ветке, и выброшенные грибниками пакеты (в них бутылки).

Носится с весны на прогулках и накручивает по лесу круги, дышит землей и корнями. (Я ее отпускала иногда с поводка.)

И нет ее и нет. Жду. Вслушиваюсь в тишину и в каждый лесной шорох. Как падают капли в туман и дождь, как снег зимой шуршит.

И когда совсем уже так заволнуюсь за нее, она незаметно, неслышно вдруг появится.

Ирма обычно что-то вынюхивает в лесу, идет по чьему-нибудь следу, слушает птиц, подняв внимательно голову к деревьям. Сегодня с Ирмой в лесу спугнули рябчика.

В болотце она нашла чье-то гнездо. Посередине болота было деревце, а внизу почти на кочке гнездо, и Ирма утащила яйцо, аккуратно, не раздавив зубами. Но выронила по дороге в воду, яйцо упало неглубоко, Ирма попыталась достать, но только пузыри из воды пускала носом.

Зарядили дожди, и каждый листик свежий такой — у березы, у клена и у дуба. Лужи полны пыльцы, и волк весной в пыльце, пыльца по усам течет. К ногам ее налипают смолистые сережки.

Кто знает, что у тебя в кармане сейчас шерсть лося, а пуговицу недавно оторвала на прогулке волчица!

Впитываю весну, как Ирма кончиками лап землю. Вдохнешь — и теплая, нагретая солнцем шерсть волка, с запахом земли и травы, смолы. И немного, разумеется, падали.

Один раз зазевалась, не заметила, и Ирма вывалялась у меня в лисьих какашках.

С веток, если ветер осенний подует, летят капли. И Ирма сквозь рыжие осенние папоротники летит.

Клин журавлей, отраженный в очень внимательных (но без хищной заинтересованности) глазах волчицы.

Поднимем головы осенью — верхушки сосен в тумане. И иногда под ногами мотыльки, не успевшие спрятаться на зиму. Один мотылек, и довольно крупный, сел на Ирмин хвост.

В такую дождливую погоду, я обратила на это внимание, все гуси сидят, засунув клюв под крыло, а волки — спрятав кончики хвостов к носу.

А тут недавно воздух был, что ли, влажный очень, все деревья обледенели и у Ирмы каждый волосок белый-белый, не только усы и ресницы в инее, но и вся пелеринка на спине. Глажу Ирму, снимаю с усов льдинки.

Видели, как цветет у обочин волчье лыко. Видели, как плывет по озеру лодка, раздвигая веслом остатки льда.

Ирма (лето!) перелиняла. Такая сейчас худенькая! На прогулке снимаю с ее сильных худых ног комаров.

Идем по траве, череда зелеными кнопками цепляется.

Посередине зимы бывают теплые и даже очень бесснежные недели, когда ежи, не рассчитав верно время, просыпаются. Вылезают из нор, а бесснежная зима бесприютна, некрасива. Ежи поеживаются на унылом просторе. И заторможенных, с трудом ориентирующихся в пустынных и белесых полях ежей приносят часто нам.

Мы помогаем этим ежам-шатунам (ну а как их, бедолаг, назовешь?) вернуться назад в спячку.

Своих ежей, и среди них ежа Аркадия, еще накануне осенних морозов упаковываем. Ежи соберутся у покрытого инеем крыльца. На крыльце видны их следы.

Андрей перед упаковкой ежей на зимнюю спячку им командует (чтобы не было неразберихи, суеты): «Ежи, в зимние коробки идут в первую очередь женщины и дети!»

Мы достаем тогда наши коробки и корзины, и набиваем их сеном, и начинаем укладывать ежей, заворачивать каждого в сено отдельно, осторожно. Запеленав и укрыв, мы уносим и опускаем ежей в погреб.

Они к весне начинают активно шевелиться. Коробки с ежами стоят у нас среди зимних заготовок. Среди банок с вареньями, соленьями. «А не пора ли откупорить ежа?» — говорит Андрей каждый раз, спускаясь в погреб.

Ежи просыпаются, и теперь уже окончательно и точно. И мы выносим коробки.

Есть у нас праздник весной — день начала березового сока, и есть день пробуждения ежей. У нас много берез (и ежей) на территории.

Мы березовый сок собираем. Сок холодный. Банка, полная прозрачного сока березы. Банки, прижатые и привязанные аккуратно веревочкой к стволам.

Иногда я уезжаю в Москву. Уезжаю, обратно возвращаюсь. И что такое зоопарк для меня, я понимаю, когда начинаю скучать по животным.

И накануне возвращения волнуюсь: а как встретят? а вдруг уже меня позабыли? а вдруг я к ним подойду, а они ко мне сейчас нет?

Уезжаешь ненадолго в Москву и скучаешь, скучаешь по зоопарку. Возвращаешься и бежишь всех быстрее проверить, посмотреть.

Енот Барабанов ко мне после города принюхивается. Изучает меня и потом вдруг внезапно отвернется. Понимая, что понюхал напрасно. Барабанову город давно неинтересен.

Все ждут твоего мимолетного внимания. Кого ты хоть раз в своей жизни погладил, рукой своей коснулся, все-все ждут.

Вернусь и первым делом бегу искать совок. Совок и свой шпатель для уборки. Шпатель поистерся уже за эти годы, он сточился почти до основания (после снега и льда, песка и рассыпанного гравия).

Вероника полюбила шампанское, вот полюбила почему-то шампанское, и все. Причем шампанское брют. И Чича (а это наша молодая верветка), как бутылку с шампанским увидит, с ума сходит.

Мы нальем ей в пластмассовый стаканчик ну буквально на донышко, чуть-чуть, чтобы на кончик языка. И она пьет этот брют и опускает свою морду в стакан, только задница с кожистыми накладками и с хвостом торчит наружу.

(«Так, так, — уже всерьез заворчал на меня сейчас Андрей, — теперь у нас вдобавок еще и пьющая обезьяна появилась?!»)

Черновики этой книги Чича, кстати, очень-очень внимательно читала. Она с интересом заглядывала в рукопись. Смотрела на мои только-только написанные буквы.

Ее забавляли очень буквы. Ей казалось, они сейчас зашевелятся. Она трогала их руками, проверяла. Поняв, что буквы, к сожалению, в книге несъедобные, она обрывала лепестки от тюльпанов и на голову мне аккуратно посыпала.

Хиддинк вырос, влюбился. Нога тридцать шестого размера (перепонки широкие на лапах). На носу «шишка» (породный признак у гусей-холмогоров). Под клювом на шее «кошелек». Крылья поднимает вразлет, и они как дельтапланы.

И у него очень долго, ну это между нами конечно, личная жизнь как-то не складывалась. Потому что он считал себя человеком. Он совершенно серьезно считал себя просто человеком. Он держался всегда рядом с людьми. Он ходил вместе с людьми.

Подкарауливал понравившихся ему симпатичненьких девушек на входе и отбивал их (легко!) у кавалеров. Но отбивал, как умеют только гуси. Здесь у Хидьки прорывалось его истинное и генетическое начало, включался поведенческий мощный механизм. Все то, что и свойственно гусям. Он неистово и задиристо щипался.

Уходил гулять потом по зоопарку со своей слегка ошарашенной избранницей. Погуляв, ее до калитки провожал. Проводив, подкарауливал уже новенькую посетительницу на входе.

И это еще хорошо, да, хорошо, что во время своих нескончаемых ухаживаний он хотя бы забыл об Угольке. О нашем кабане Угольке.

Уголек — вислобрюхая свинья. Вьетнамская черная свинья (потому и назвали Уголек). Он морщинистый, толстый и угрюмый.

Кожа в складках, и живот волочится по земле (потому и порода — вислобрюхий).

Но свиньей Уголек был у нас тихой и порядочной. Спокойно бродил по территории. Пока его не заметил как-то Хиддинк.

То ли Хидьку заворожил его цвет (Хидька белый, а Уголек у нас черный). То ли он посчитал Уголька белой вороной (потому что свиньи обычно все же не черные). То ли его привлекло, что Уголек был приземистый (и на него хорошо запрыгивать!). То ли Хидька хотел произвести впечатление на девушку.

Но каждое утро он, белоснежный, и гордый, и счастливый, запрыгивал на спину никому не мешающего, просто роющего себе в грязи ямку для сна Уголька, вцеплялся клювом в его изрядно уже поредевшую щетину и гнал несчастную свинью по участку, восседая сверху, как древнегреческий воин.

Уголек ревел от позора и от ужаса. А Хиддинк от нескрываемого восторга и азарта.

Так что, помимо разогнанных Хидькой по кустам кавалеров, сбежавших от своих возлюбленных девушек и потирающих после гусиных наскоков синяки, нам приходилось спасать еще свинью.

И вдруг наш буянистый и горлопанистый Хидька остепенился и влюбился.

И почувствовал себя впервые гусем. Гусем, гусем, гусем! Он полюбил «китаянку» (есть тут такая китайская гусыня). Они ходят вместе, и он всегда за нею. Она потеряется, он ищет.

Гусиное счастье — жизнь простая: попить из лужи, трава под ногами и небо одно над головой…

Поставила точку. Отправила по электронной почте Андрею почитать.

Андрей прочитал, позвонил и говорит: «Ну кто заканчивает книгу свиньей? Ты считаешь, что этот проезд твоего гуся на свинье, белого гуся верхом на черной свинье, будет выглядеть как-то триумфально?

Вероника тебя ждет на прогулку, а вы ведь давно уже вместе не гуляли. Дождь прошел, и все флоксы завалило. Флоксы склонились.

Над рекою, над зоопарком туман, подбирается осенний туман. Купаешься в реке, и туман. Из тумана к тебе белая цапля навстречу выйдет.

Идешь собирать в ведро груши, все жужжит. Груши падают на землю и лопаются. Осы и пчелы сок находят.

Сегодня в четыре часа утра опять звонок в зоопарк: „Борисыч, купи ежа!“

А первые скинутые рога у лося! Это ведь как первая сменная обувь у ребенка!

Что твой гусь! Две цесарки недавно отбились от отряда, от шумного и неугомонного, несущегося по всему зоопарку отряда, и полюбили нашего помощника Мишу. И теперь почти неотступно рядом с ним.

Миша приходит в зоопарк на работу, они у калитки его ждут. Миша уходит — провожают. Наперегонки бегут по участку вслед за Мишей. Сережки у них из-за постоянной погони разгорелись. Они и так у цесарок уже красные, а тут еще пуще разгорелись.

Потеряют своего любимого Мишу и орут. У них ревность есть даже какая-то друг к другу из-за Миши (хотя Миша благоволит к ним обеим).

Мишу всегда можно найти по этим двум орущим цесаркам на участке. И в отличие от них, бесконечно орущих и галдящих, наш Миша молчаливый.

Да мы и все тут, конечно, в зоопарке неболтливые. Но Миша молчаливей нас всех. И вот его полюбили две цесарки, две самые суетливые, две самые взбалмошные и самые беспокойные цесарки. Вот сюжет и хорошее окончание для книги!»

Ну не знаю… По мне, так уж лучше сурикаты. Не произносилось еще это слово ни разу — сурикаты. А у нас появились недавно сурикаты.

Девочка родом из Вологды, а папа у нее — вот, вот она, долгожданная финальная точка — из Кронштадта.

У нас классическая, кинематографическая осень. Если хотят показать настоящую осень в кино, то показывают так. Когда сеет и сеет дождь весь день, ветки хлещут из-за ветра в окно, по капюшону прорезиненного плаща стучат капли, будто разгорается березовая кора. Дым от печных труб перемешан с дождем и стелется, и стелется. И очки постоянно протираешь.

Желуди, шишки падают с высоты в черные пруды, катапультируются с верхушек деревьев. По реке и по прудам рябь дождя и чмоканье этих падающих шишек.

Печки у теплолюбивых подтапливаем, опять — после без печного лета — чувствуем ноздрями дымок сосновых дров.

Последние осенние листья догорают. Огонь тлеет в глубине кучи, все дымит. Идешь вечером — и туман, и дым, и огонь в сердцевине кучи листьев. Осенний дым, перемешанный с пением волков.

Сурики каждое утро встают на подоконник, выпятив животы, и смотрят на дым из печных труб. И столбы дыма тянутся, как они. Столбы дыма из труб, и сурикаты стоят на подоконнике столбиком.

Андрей сейчас «штопает» сову. Привезли длиннохвостую неясыть. «У тебя нет нитки с иголкой?» — меня спрашивает. Я приношу, а надо зашить сове крыло. И Андрей аккуратно зашивает. Сова терпеливо лежит, глаза закрыв. Телевизор перед Андреем работает. Лапы Андрей сове перевязал, стянул слегка резинкой (если сова воткнет в тебя когти, тяжело их потом освободить). Я зашла, сова на меня посмотрела, глаз приоткрыла. С зашитым крылом отнесли ее в клетку-передержку.

А помните, что дверь в заброшенной деревеньке Распрягаево подперта старым посохом?

Дома живут у нас обычно только подростки, малыши. Все подросшие животные распределяются позже по вольерам.

Вернуться