Peter Ackroyd

THE HISTORY OF ENGLAND

Volume I. Foundation

Когда в круг Стоунхенджа был поставлен первый камень-валун, земля, которую мы называем Англией, уже была очень давно заселена. Неподалеку от деревни Хэпписбург в Норфолке недавно было найдено семьдесят восемь кремневых предметов, возраст которых оценивается приблизительно в 900 000 лет. Так началась долгая история этой земли.

Воспользовавшись преимуществами теплого межледникового периода, продолжавшегося много тысяч лет, из южной части Европы прибыли по крайней мере девять отдельных, непохожих друг на друга волн поселенцев. Они не оставили никакого следа в истории, только камни и кости как свидетельства своих успехов и поражений. У стены пещеры на полуострове Гауэр был обнаружен скелет человека, пролежавший там 29 000 лет. Его кости были покрыты тонким налетом красного цвета, предположительно либо их присыпали красной охрой, либо похоронные одеяния были очень густо прокрашены. На ногах у него были туфли. Вокруг него лежали различные похоронные подношения, в том числе костяные браслеты и раковины с пробитыми дырочками. Головы не было, а само тело было погребено с черепом мамонта.

Мужчина был молод, возможно не старше двадцати одного года, но в те далекие времена все мужчины и женщины не доживали до старости. Он явно был кем-то вроде главы клана или вождя племени. На заре человечества уже существовала социальная иерархия со своими обозначениями ранга или статуса. Пещеру, где был похоронен неизвестный мужчина, посещали многие последующие поколения, но мы так и не знаем, какие тайны она хранила. Народ, к которому принадлежал покойный, исчез с лица земли.

Выжила только последняя волна прибывших в Англию. Эти люди появились там примерно 15 000 лет назад и расселились на разных территориях, включая места, известные нам как Ноттингемшир, Норфолк и Девон. На известняковом потолке пещеры в Ноттингемшире 13 000 лет назад были вырезаны фигурки птиц и зверей; среди них были рогач и медведь, олень и бизон.

Поколения приходили и уходили, но в жизни людей, насколько мы можем судить, не менялось ничего или почти ничего. Они не сдавались. Они выживали. Мы не знаем, на каком языке они говорили. О том, как и кому они молились, мы тоже не имеем понятия. Но они не были безъязыкими. Их интеллектуальные возможности были так же велики — или так же малы, — как наши собственные. Они смеялись, плакали и молились. Кто же они? Прародители англичан, прямые предки многих из тех, кто и сейчас принадлежит к этому народу. Существует аутентичная и мощная генетическая структура, связывающая живущих с давно ушедшими. В 1995 году два палеонтолога доказали, что образец генетического материала, взятый из тела мужчины, захороненного в пещерах ущелья Чеддер 9000 лет назад, во многом совпадает с образцами, взятыми у нынешних жителей этой территории. У них всех был общий предок по материнской линии. Значит, есть преемственность. Те древние люди выстояли. Англичане изначально не были «англосаксами» или «кельтами»; они были доисторическим островным народом.

Изучение доисторической эпохи невозможно без изучения географии. Когда поселенцы прибыли в Англию 15 000 лет назад, Северное море было великой равниной с озерами и лесами. Теперь она находится под водой, вместе с невидимыми свидетельствами прошлого. И все же частично мы можем воссоздать утраченное. Дубовые леса, трясины, покрытые камышом, и просторные луга. Мир был теплым и влажным. Его населяли благородные олени и полевки, но им приходилось делить территорию со слонами и макаками. Там же в поисках добычи бродили группы людей, по двадцать пять или более человек каждая. Они убивали животных стрелами с кремневыми наконечниками и использовали обработанные оленьи рога как топоры; они носили деревянные копья. Мы не знаем, как именно была организована их жизнь, но обнаруженные в стороне от основных поселений «места разделки добычи», где производились инструменты и готовилась пища, предполагают некоторую степень социального управления.

Мы и сейчас можем увидеть, как эти люди словно проходят перед нами. На песчаных дюнах Формби, на северо-западном побережье Англии есть полоса длиной 9,75 метра, полная отпечатков человеческих следов. Среди них много детских отпечатков. Мужчины имели рост примерно 1,55 метра, женщины были сантиметров на двадцать ниже. Они искали креветок и острые ракушки. Такие же отпечатки находили и в других частях Англии, в частности на береговой полосе в устье реки Северн; они постепенно стирались там, где 7000 лет назад сухая земля становилась болотом. Теперь они исчезли, смытые приливом.

Это отпечатки ног так называемых людей мезолита. Термин «мезолит», как и смежные «палеолит» и «неолит», достаточно размыт, но удобен в использовании. Люди той эпохи выжигали леса, чтобы построить поселения или сделать охоту более эффективной. Выжигали и сосняки, чтобы освободить место для орешника, чьи созревающие по осени плоды были широко распространенным источником пищи. Люди знали, как распределить свои ресурсы. Первых англичан называют «охотниками-собирателями»: для охоты они использовали собак, но в целом жизнь их не была спонтанно кочевой: они действовали в четко определенных границах, передвигаясь по прилегающим друг к другу территориям. Особенно привлекали их местности, где земля встречалась с водой.

Примерно 11 000 лет назад территорию современной долины Пикеринга в Йоркшире занимало огромное озеро. На его берегу была построена платформа из березового дерева. Возможно, она использовалась и для того, чтобы было удобнее ловить рыбу, но скорее служила местом ритуальных церемоний: приходящие туда люди носили янтарные бусы и оставляли после себя кости свиней, оленей, журавлей и уток. Кроме того, исследователи нашли круглый дом 3,5 метра в диаметре, датируемый примерно 9000 годом до н. э.; он был построен с помощью восемнадцати вертикально укрепленных деревянных столбов, толстые слои мха и камыша служили спальным местом.

Обитатели этого дома использовали стрелы с заостренными наконечниками из оленьих рогов, кремневые ножи и скребки; они разжигали огонь с помощью пирита (железного колчедана). В самом доме, вероятно, имелся очаг. Люди пользовались каноэ, чтобы плавать по озеру: было обнаружено одно весло, хотя самих плавучих средств найдено не было. Их разрушило время, но кое-что все-таки осталось. В месте под названием Стар-Карр обнаружили двадцать один фрагмент оленьих черепов, на некоторых из них сохранились рога. Служили ли они маскировкой для охоты? Впрочем, более вероятно, что оленьи черепа были частью костюма шамана и помогали ему призвать дух оленя. Возможно, они были связаны с какой-то ранней формой моррисданса[1]: то, что когда-то воспринималось как мистическое, теперь кажется просто причудливым.

Англичане эпохи мезолита жили в поселениях, подобных обнаруженному в городе Тэтчем в Беркшире; сегодняшний город на самом деле является наиболее современной версией общины, проживавшей там же в древности. Какие-то атавистические побуждения заставляют людей селиться на одном и том же месте. 10 000 лет назад они жили на берегу озера. Были обнаружены обугленные кости, обгорелые ветви орешника и куски угля, которые использовались для разведения костров; другими словами, здесь люди жили обычной повседневной жизнью. Расчищенные места служили полом для маленьких хижин. Первые английские дома строились из гибких молодых деревьев, которые связывались вместе и покрывались шкурами. Размеры жилища составляли приблизительно 6 метров на 4,8 метра.

Существовали сотни таких поселений, многие из них находились в прибрежном районе, который теперь лежит ниже уровня моря. Береговая линия тогда была на 20–30 метров выше, чем сейчас, так что близлежащие поселения затопило. Возможно, мы никогда не будем знать об Англии эпохи мезолита намного больше, чем сейчас, потому что ее останки погребены под волнами. Одна такая покрытая водой деревня нашлась, когда случайные ныряльщики заглянули в нору, вырытую лобстером неподалеку от острова Уайт: ракообразное выбрасывало наружу куски обработанного кремня. Тогда и было открыто это поселение ремесленников и мастеров, а также охотников и рыболовов. Из воды достали деревянный столб с кремневым ножом в нем. Было найдено вырезанное из бревна каноэ. Можно ясно разглядеть остатки конструкций, которые раньше были домами. Их жители строили как из дерева, так и из камня. Все это часть английского мира, ушедшего под воду.

Вода поднялась так высоко, что после таяния ледникового покрова, оставшегося от периода обледенения, она окружила архипелаг, на котором расположены современные Англия, Шотландия и Уэльс. 8000 лет назад луга и леса равнины, лежащей между Великобританией и континентальной Европой, были затоплены южной частью Северного моря. Вероятно, причиной стал не единовременный мощный прилив, хотя землетрясения могли вызвать огромную волну. Скорее всего, процесс происходил постепенно, на протяжении 2000 лет, когда земля медленно превращалась в болото, а затем — в озеро. В более раннюю эпоху два катастрофических наводнения уже образовали пролив между Англией и Францией. В результате был сформирован архипелаг (для простоты мы можем называть его островом), 60 % которого сегодня занимает Великобритания.

Здесь неизбежно возникают вопросы топографического характера. Например, где же точно находится центр Великобритании? Он отмечен каменным крестом в поселке Мериден в Уорвикшире; созвучие названия Мериден со словом «меридиан» или с выражением middle of the day (середина дня) не может не обращать на себя внимание, и, возможно, в самом деле имелась причина достаточно веская, чтобы поставить крест именно в этом месте. Но в действительности центр страны находится на ферме Линдли-Холл в Лестершире, которая с недавнего времени принадлежит супружеской чете по фамилии Фармер[2].

Изолированное положение Англии в какой-то момент начало влиять и на изготавливаемые там инструменты. Они стали меньше по сравнению со сделанными на континенте, а некоторые типы миниатюрных каменных орудий вообще не производились за пределами этой земли. Тем не менее остров по-прежнему оставался привлекательным для путешественников, которые приплывали в лодках, построенных из дерева или ивовой лозы и кожи. Они приплывали из Северо-Западной Европы, что доказывает: вторжения англосаксов и викингов были продолжением процессов, начавшихся в древности.

Приплывали люди и с Атлантического побережья Испании, и из Юго-Западной Франции, но эта волна миграции не была чем-то новым. Мореходы Атлантики колонизировали юго-западную часть Англии еще в мезолите, поэтому к тому времени, когда сформировался остров, в западных районах страны уже существовала обособленная процветающая цивилизация. Путешественники из Испании селились и в Ирландии, отсюда и родственность корней в названиях «Иберия» и «Гиберния»[3]. Племена силуров, поселившиеся в Южном Уэльсе в железном веке, всегда считали, что их предки прибыли из Испании в некоем отдаленном прошлом; Тацит отмечал, что у людей из этих племен темная кожа и курчавые волосы. Именно их позднее начали называть кельтами.

Итак, различия между регионами Англии существовали уже 8000 лет назад. Кремневые орудия, например, можно разделить на пять отдельных, самостоятельных категорий. Предметы, найденные на юго-западе, выглядели совершенно иначе по сравнению с обнаруженными на юго-востоке, что стимулировало торговлю между двумя территориями. Создавались самобытные культуры, использующие географические и геологические особенности того или иного региона. В любом случае не могло не быть разницы между культурами, основанными на известняке, и культурами, которые строились на граните.

Англия представляет собой две масштабные зоны. Низменность (Лоуленд), куда входят срединные земли (Мидленд), «ближние графства», окружающие Лондон, Восточная Англия, Хамберсайд и юг центральной равнины — мягкий известняк, мел и песчаник. Для здешних мест характерны низкие холмы, равнины и речные долины. Это земля централизованной власти и поселений, мягкая и податливая. Возвышенность (Хайленд) на севере и западе, куда входят Пеннинские горы, Камбрия, Северный Йоркшир, Скалистый край Дербишира, Девон и Корнуолл, в основном сформирована из гранита, сланца и известняка. Здесь земля гор, высоких холмов и болот — твердый, суровый и кристально-прозрачный край, населенный клановыми группами или независимыми друг от друга семьями. Эти два региона обращены не друг на друга, а наружу, к морям, по которым приплывали их обитатели. Мы можем увидеть, как меняется сама земля. В Уэссексе граница обнаруженных поселений прерывается в месте, где мягкий известняк встречается с кимериджскими глинами. Дальше на запад местные народности не продвигались. Так начали углубляться региональные различия.

Различия диалектов и произношения могли существовать и раньше. На юго-востоке бытовал праязык, следы которого можно проследить в современной речи: названия «Лондон», «Темза» и «Кент» не имеют германских или кельтских корней. Вполне возможно, что люди в Восточной Англии и на юго-востоке начали говорить на языке, который развился в германский, а люди на северо-западе использовали язык, который стал кельтским. Германское наречие превратилось в среднеанглийский, который позже трансформировался в стандартный английский; кельтский же разделился на валлийский, корнский и гэльский языки. Кстати, в Уэльсе и Корнуолле можно найти надписи на кельтском языке, вырезанные на камне в римскую эпоху, в то время как в Южной Англии таких надписей нет. Тацит писал, что во времена римской колонизации на юго-востоке Англии говорили на языке, не так уж сильно отличавшемся от наречий балтийских племен. Впрочем с уверенностью ничего по этому поводу утверждать нельзя. Все теряется в туманных сумерках прошлых веков.

Когда же туман рассеивается, мы видим необыкновенные вещи. Под похоронным холмом в Уилтшире неподалеку от Эйвбери археологи обнаружили то, что примерно в 3500 году до н. э. было верхним слоем почвы; он сохранился благодаря особой конструкции могильника. Значимость находки этой древней земли стала еще очевиднее после обнаружения на ней крошечных канавок, расположенных под прямым углом друг к другу, так, что они образовывали нечто вроде клеток. Канавки были проложены плугом, представлявшим собой раздвоенную ветку дерева, укрепленную каменным наконечником, которую тащил бык. Это первое доказательство существования полей в Англии. Оно говорит о начале сельского хозяйства. Мы попадаем в так называемую Англию эпохи неолита. Люди расчистили небольшой клочок земли от густого леса, обработали его плугом, запустили туда овец и крупный рогатый скот и возвели вокруг участка забор или изгородь. Сам могильный холм появился где-то на 1500 лет позже. Учитывая такую последовательность событий, мы видим, как медленно происходили изменения в доисторический период.

Переход от охоты к сельскому хозяйству также происходил постепенно; никакой серьезной сельскохозяйственной революции не случилось, в ходе дней, лет и веков привычный уклад менялся едва заметно. Жизнь покоилась на традиции. За этот долгий период кремневые орудия сменились серпами и блестящими топорами; в Англии появилось гончарное дело; выработались новые формы общинных ритуалов. Но на протяжении жизни отдельного поколения, которая, по нашим оценкам, составляла от двадцати до тридцати лет, должно было казаться, что ничего не меняется. Используя такие термины, как мезолит и неолит, мы должны помнить, что речь идет о глубинной преемственности, характеризующей и суть самой Англии.

Начало медленного распространения сельского хозяйства можно датировать 4000 годом до н. э. Начали расчищаться леса, сперва спорадически, а затем все более масштабно; болотистые низины Северной и Юго-Западной Англии и пустоши Восточной Англии были отчасти созданы рукой человека. На свежерасчищенных землях росли пшеница и ячмень, паслись одомашненные свиньи и коровы, овцы и козы. Впрочем, овцы не являются исконно английскими животными. Вообще все эти животные были завезены на кораблях, на острове они не водились: это дает представление о том, насколько важен был вклад морских путешественников в формирование знакомого нам сегодня пейзажа.

Это было время потепления, и под сверкающим солнцем людей становилось больше; за весь период неолита, примерно с 4700 до 2000 года до н. э., население утроилось и составило приблизительно 300 000 человек. Постоянный рост населения стимулировал интенсивность земледелия, и к 3000 году до н. э. все доступные земли были поделены на маленькие квадратики полей. Там, где есть поля, появляются ограды и канавы, возводятся каменные стены. Изгороди были обнаружены под доисторическими могильными холмами, что говорит об их древности.

Наличие курганов, где мертвые господствуют над окружающим пейзажем, — еще один признак оседлого общества с собственными ритуалами и культами. Можно обнаружить свидетельства постройки домов и рассредоточенных крестьянских поселений, общинных колодцев и огороженных площадок, где, возможно, пасли скот или устраивали ярмарки и собрания. Одно такое место, сооруженное в Корнуолле до 3000 года до н. э., было защищено огромной каменной стеной; там были найдены остатки домов, где могли жить примерно двести человек. Таким образом, английская деревня или маленький английский городок восходят к периоду неолита.

Дороги и тропинки прокладывали от поселения к поселению. Икнилдская дорога вела доисторического путешественника из Бакингемшира в Норфолк. Тропинки шли от одного крестьянского двора к другому. Путь Пилигрима соединял крупные религиозные центры Кентербери и Винчестер. Эрмин-стрит сейчас, помимо всего прочего, известна как Старая Северная дорога. Джурасик-Уэй тянулся от Оксфордшира до Линкольншира. Уотлинг-стрит пролегала между Кентербери и Сент-Олбансом, проходя через местность, где мог находиться доисторический Лондон. Длинные гати через болотистые низменности Сомерсета строились из бревен, которые были срублены примерно в 3800-х годах до н. э. Для строительства использовалась самая разная древесина, от ясеня и липы до орешника и остролиста; есть предположения, что деревья специально выращивали для этой цели. Качество и состав древесины, используемой в Англии периода неолита, нам неизвестны. Технология ее обработки утрачена.

Многие дороги, условно считающиеся римскими, гораздо более древние: римляне просто использовали доисторические тропы. Современные дороги были построены вдоль этих древних линий, так что мы по-прежнему идем по стопам наших предков. Они создали сеть коммуникаций, охватившую всю Англии. Это была многолюдная и деятельная цивилизация, куда более развитая, чем считалось раньше. По дорогам перевозили орудия для фермеров и строителей домов, разного рода гончарные изделия и товары из кожи. Кремень добывался в подземных галереях, куда вели сотни шахт, достигавших глубины в 15,2 метра; затем его развозили по всей стране.

Тем временем разделение между регионами становилось все более явным. На побережье Атлантики вырастали мегалитические гробницы с дверями и пещерные могилы, которые были неизвестны в Восточной Англии, во внутренней части острова и на юго-востоке. Эти огромные каменные сооружения, воспевающие мертвых, строившиеся в течение 600 лет с 3800 года до н. э., — порождения уникальной культуры, пришедшей из Юго-Западной Европы. Такие же могилы были обнаружены в Португалии и Бретани, Шотландии и на Оркнейских островах, что позволяет предположить существование фактически общей европейской религии, о которой свидетельствует определенное расположение камней.

Мощеные огороженные участки того же периода встречаются по преимуществу в Южной и Восточной Британии; они представляют собой овальное или круглое пространство, окруженное рвом и поделенное на сегменты. Участки использовались для ритуальных целей, но местная система верований и религиозных практик отличалась от той, что существовала на юго-западе. Здесь не ставили огромных ворот смерти вроде тех, что были обнаружены при раскопках портальных гробниц, — открытое пространство предполагает более демократичную или, по крайней мере, коллективную веру.

От той же эпохи сохранились длинные параллельные линии рвов, которые стали известны как курсус: они пересекают то, что должно было быть открытым сельским ландшафтом, и в длину могут достигать почти 10 километров. Эти борозды являлись частью некоей обрядовой культуры, значение которой утрачено. Тем не менее мы вполне уверены, что в ту эпоху земля в Англии была святыней: и камни, и почва считались священными. Англичане раннего неолита непосредственно общались со своей землей и с существами, которые жили на ней; такое общение недоступно воображению современного человека.

Все дороги ведут в Стоунхендж, одно из величайших священных мест. Оно началось с круга из пятидесяти шести бревен, поставленных примерно в 2800 году до н. э. посреди ритуального пространства, которое к тому времени существовало уже 500 лет. Курсус протяженностью в 2,4 километра тянется на север. Также были обнаружены осколки каменных кристаллов, которые, должно быть, были привезены из Альпийского региона. Солсбери-Плейн тогда была культовым центром острова. Отсюда расходились известняковые и меловые хребты низменности Британии. Здесь сходилась паутина тянущихся вдоль гребней холмов дорог и торговых маршрутов. Это была самая большая пригодная для жизни территория. Там был доступ к рекам. Это был великий котел, в котором кипели человеческие сила и воля.

Около 2200 года до н. э. был создан первый каменный круг. Переход от дерева к камню был связан со значительными культурными изменениями, в результате которых монументальные сооружения стали возводиться на новых местах — по мере того как слабел культ предков и продолжались столкновения между враждующими группами. В Питерборо в одной могиле были обнаружены тела мужчины, женщины и двух детей; мужчина был убит стрелой в спину. В Дорсете несколько тел лежали в яме, над которой был насыпан вал; один из них был убит стрелой.

Строительство Стоунхенджа было самым масштабным и длительным общественным проектом в истории Англии. Вначале, в 2200 году до н. э., были поставлены голубые камни; они имели вулканическое происхождение и наделялись магическими и лечебными свойствами. Примерно через сто лет голубые камни убрали и заменили тридцатью валунами песчаника; они сформировали круг вокруг пяти пар трилитов[4], расположенных в форме подковы. Примерно в то же время был построен деревянный хендж, или круглый монумент, состоящий из двадцати четырех обелисков, на расстоянии примерно в 0,8 километра от своего каменного компаньона; возможно, это было место погребений или какой-то другой обрядовой деятельности.

Еще один хендж, или каменный круг, известный как Блустоунхендж, был сооружен примерно в полутора километрах на юго-восток по берегу реки Эйвон. Где-то в трех километрах была построена большая деревня, которую считают местом остановки для паломников, обрядовым центром, местом лечения или домом для рабочих, строивших сооружения из песчаника. Так или иначе, Солсбери-Плейн была общественным и религиозным центром очень крупного масштаба. Когда-то считалось, что на этом месте было в основном пустое поле, но теперь мы знаем, что там кипела жизнь.

К этому периоду относится найденное тело мужчины, которого называют Лучником из Эймсбери или «королем Стоунхенджа»; в его могиле обнаружили более ста предметов, в том числе золотые украшения для волос, ножи из меди, горшки и клыки кабанов. Вокруг его тела, скрюченного в позе эмбриона, были разбросаны кремневые наконечники стрел. Здесь обрел свое последнее пристанище вождь какого-то племени. Изотопный анализ показал, что он вырос в более холодных районах Северной Европы. Что иностранный король делал на Солсбери-Плейн? Прибыл ли он как паломник? Исследователи обнаружили, что при жизни несчастный страдал гнойным воспалением и болезненной инфекцией костей. Может быть, он пересек море, чтобы излечиться от своих недугов? Или же он правил в этих землях как один из вождей, ведь в ту эпоху, когда еще не было ни стран, ни наций, племенам было не обязательно жить на одном месте.

На последнем этапе строительства, примерно в 1600 году до н. э., были вырыты ямы, или лунки, для двух кругов вертикально стоящих камней, но они так и остались пустыми. Таким образом, форма и, возможно вследствие этого, сама концепция Стоунхенджа менялись на протяжении 1200 лет. Было бы странно, будь это иначе. Такой же период времени отделяет нас от англосаксонской эпохи. Идут споры о том, были ли эти камни местом захоронения, центром паломничеств и обрядового лечения, великой обсерваторией и небесными часами или местом общественных церемоний и ритуалов. Нет никаких причин, по которым Стоунхендж не мог выполнять все эти функции — и какие-то другие — в различные эпохи своего существования. Когда воздвигались эти огромные камни, они казались величественными и непоколебимыми, сейчас, спустя 4000 лет, они танцуют перед нами, выстраиваясь в сложные узоры.

Впрочем, о какой бы эпохе ни шла речь, эти камни говорят о том, что в то время существовала правящая сила, способная организовать большое число людей для работы в общем проекте. Это было иерархическое общество с элитой, племенной или жреческой, которая могла заставить многие тысячи людей — силой или убеждением — выполнять ее волю. Обитатели Солсбери-Плейн (не будем брать более обширные территории) жили под руководством и защитой лидеров, богатых землей и скотом; чем больше мы находим артефактов этой культуры неолита, тем сильнее впечатляет размах ее власти. Для сооружения ритуального холма Силбери-Хилл недалеко от Стоунхенджа потребовался ежедневный труд тысячи человек на протяжении пяти лет. Само строительство Стоунхенджа подразумевало миллионы часов труда. Голубые камни доставлялись с гор Пресели на юго-западе Уэльса, а это расстояние примерно в 320 километров. Таким образом, бо́льшая часть территории Англии уже существовала под организованным управлением задолго до того, как там появились римляне и англосаксы; земля, труд и материальные ресурсы находились в ведении некоего органа централизованного контроля.

Есть предположение, что в процессе создания Стоунхенджа коллективные погребения сменились индивидуальными. «Король Стоунхенджа» — лишь один тому пример. В некоторых могилах тело вождя обложено оружием, в других еще какими-то ценными предметами. Есть могилы вождей и жрецов, которых часто хоронили вместе с их близкими родственниками. В Англии сложилось скорее аристократическое, чем племенное общество.

«Вторжение» Юлия Цезаря в 55 году до н. э. было скорее разведкой: он говорил, что хочет познакомиться с «положением этой земли». Римлянам не нравилось море, но притяжению острова они не могли противостоять. Британия уже была их торговым партнером, и ходили слухи, что она богата металлом и пшеницей. Некоторые из британских племен состояли в союзе с северными галлами, с которыми воевал Цезарь. То есть были все причины нанести визит.

Несколько вождей племен, которые заранее узнали о приготовлениях Цезаря, послали к нему своих эмиссаров, а он, в свою очередь, послал доверенных лиц, которые должны были подтолкнуть местных к сотрудничеству с предполагаемым завоевателем. Затем Цезарь отправился в плавание с двумя легионами, каждый из которых состоял примерно из пяти тысяч человек. Они поплыли на восьми кораблях, и англичане наблюдали за их высадкой неподалеку от Дила. Прямо на берегу произошло столкновение, из которого римляне вышли победителями, и вожди племен снова взмолились о мире. Но мир продолжался недолго. Начался шторм, особенно сильный из-за высокого прилива в полнолуние. Римляне не знали о таком явлении. Все корабли были повреждены.

Тогда английские племена нарушили мир, и в непосредственной близости от Дила произошло несколько стычек, в результате которых войска Цезаря оказались в стесненном положении. Его единственной мыслью было безопасное отступление по морю. Получив от галлов помощь в виде материалов, он сумел починить корабли и, захватив множество английских пленников, отбыл восвояси, пригрозив вернуться.

В следующем году Цезарь сдержал свое обещание. На этот раз он был более решителен и лучше подготовлен. Цезарь привел 800 кораблей, 25 000 пехотинцев и 2000 кавалеристов. Это было настоящее вторжение. Перед лицом угрозы, давшей им общую цель, воюющие племена объединились и выбрали Кассивеллауна, короля земель к северу от Темзы, своим лидером. Англичане сражались с римлянами так же, как друг с другом: пешие воины, конные воины и воины на колесницах, каждый из них нападал и отступал в удобный момент. У Кассивеллауна была армия из 4000 колесниц; тот, кто управлял ею, выводил колесницу на переднюю линию, воин выпрыгивал из нее, а возничий отдыхал и ждал его возвращения. Цезарь писал, что, благодаря постоянной практике, они достигли такого мастерства, что «даже на дороге с крутым уклоном могли управлять лошадьми, мчащимися в галопе, и мгновенно их поворачивать и останавливать». Это была значительная и труднопреодолимая сила, которую вели вперед отчаянная смелость и мастерство.

Тем не менее стойкая и дисциплинированная римская армия выстояла. После ряда битв англичане отступили в леса. Цезарь последовал за ними и разорил цитадель Кассивеллауна. Вожди многих племен поспешили заключить мир, и в конце концов сдался и сам Кассивеллаун. Захватив пленных и затребовав дань, Цезарь вернулся в Рим.

Больше вторжений не было в течение девяноста лет, но прибытие и победа римских войск оставили свой след. Их успех, как это ни иронично, можно увидеть в постепенной романизации Южной Британии, куда вожди племен начали ввозить из Римской империи вина и предметы роскоши. Когда старый образ жизни потерпел поражение, он начал терять свою силу. Жилища элиты стали строить не круглыми, а с углами — это очевидное доказательство культурного перерождения. По крайней мере, вожди племен юга хотели подражать победителям.

Некоторые из них присягнули врагам на верность и стали править от имени Рима. Согласно греческому историку Страбону, они обеспечивали дружбу первого властителя Римской империи Августа, «посылая посольства и выплачивая ему дань». Они экспортировали зерно, железо и рабов, а в обмен получали стеклянные сосуды, изделия из янтаря и другие товары, за которые им было предписано платить пошлину Риму. Едва ли можно было найти лучший способ приобщиться к материковой европейской культуре.

Теперь римляне точно знали, какие богатства они обнаружат на острове. Они просто выжидали подходящего момента, чтобы напасть. Возможность представилась, когда вожди племени (или королевства) атребатов обратились к Риму за помощью против одного из своих враждебных соседей. Совершенно ясно, что некоторые племена приветствовали римское вторжение. Новому императору Клавдию, был нужен шанс проявить себя на поле битвы. У него была посредственная военная репутация, а, по словам Цицерона, «слава на войне превосходит все остальные успехи». Славу должна была принести английская земля.

В 43 году четыре легиона — примерно 20 000 человек — под командованием Авла Плавтия высадились в двух разных местах, чем сорвали попытки англичан контратаковать. Племена бросились перед ними врассыпную, но собрались на крупную битву на Медуэе; бой продолжался двое суток, но в конце концов местная армия под командованием Каратака потерпела поражение. Эта битва была одной из самых значительных в английской истории, но точное ее место неизвестно. Плавтий послал за Клавдием, чтобы нанести последний сокрушительный удар, который принес бы ему триумф. Два месяца спустя прибыл император, при нем было двадцать восемь слонов; он штурмом взял местную столицу Камулодун, и Каратак отступил к западу. Когда Клавдий вернулся в Рим, он прославил себя тем, что принял капитуляцию одиннадцати британских королей. Завоевание страны началось. Оно заняло почти сорок лет.

Камулодун, или Колчестер, стал первой римской столицей. На месте земляных укреплений аборигенов была построена огромная крепость, ставшая знаком власти. Оттуда римская армия распространилась повсюду; они продвигались в трех направлениях: на север, на запад и на северо-запад. Командир западной армии Веспасиан по пути до Уэльса и Юго-Западной Англии сражался тридцать четыре раза. На насыпи около крепости на холме Мэйден-Касл в Дорсете было обнаружено тело мужчины с римским арбалетным болтом в позвоночнике. К 49 году римские солдаты управляли добычей полезных ископаемых в Сомерсете.

На север и на северо-запад армии медленно продвигались по уже существующим дорогам, таким как Эрмин-стрит, пытаясь по пути умиротворить или подавить различные племена. На захваченных землях они строили крепости так, чтобы на территории каждого племени стояло хотя бы одно военное поселение. К 51 году королева великого северного племени бригантов Картимандуя получала римское вино в римских сосудах, а также строительную плитку. Она стала править от имени Рима. Историки Рима описывают плавный прогресс в колонизации Британии, но не похоже, что местные жители были настроены сдаваться без боя; процесс завоевания постепенно продвигался вперед, останавливаясь из-за восстаний племен и иногда случавшихся в армии бунтов. Засады, налеты и битвы были обычным делом. Все земли южнее Фосс-Уэй, от Эксетера до Линкольна, были под управлением римлян; с землями к северу было сложнее. Некоторые племена присягнули римлянам на верность, другие сражались друг против друга.

В 47 году произошло восстание племени иценов, которые жили в глубине захваченной территории Восточной Англии. Оно было показателем растущей напряженности. Бунт, связанный с правом носить оружие, подавили достаточно легко, но он был только предвестником более серьезного восстания, случившегося тринадцать лет спустя. Имя Боудикки, или Боадицеи, стало частью английского фольклора. Она была женой короля иценов Прасутага, чья смерть спровоцировала римское провинциальное правительство попытаться наложить руку на все богатства иценов. Боудикку публично выпороли, а ее двух дочерей изнасиловали. Это стало отправным моментом начала имперских зверств.

И Боудикка восстала и вступила в бой. Она создала союз английских племен и напала на римскую столицу в Колчестере. Объект нападения был тщательно выбран, поскольку в городе находились сотни римских ветеранов, которые контролировали прилегающие земли. Армия племен подошла с юга, разоряя и сжигая все, что как-то было связано с романизацией. Виллы разрушали, их обитателей предавали огню и мечу. Когда воины добрались до самого Колчестера, они были безжалостны. Город был сожжен, все лавки разграблены. Ветераны укрылись в храме в центре города, но через два дня он был захвачен, а их разорвали на куски. Огромная статуя Клавдия была обезглавлена и брошена в реку. Сам храм разрушили. Боудикка начала продвигаться дальше на юг, в направлении Лондона; Челмсфорд и Сент-Олбанс были отданы на разграбление, а целый легион зверски убит.

Римский военный губернатор Гай Светоний Паулин осознавал тяжесть угрозы, нависшей над его режимом. Он немедленно отступил из Уэльса, где вел военную кампанию, но его прибытие в Лондон не спасло город. Он не мог уступить просьбам и мольбам горожан; его долгом было спасти всю имперскую провинцию, сразившись в том месте и в то время, которые выбрал бы он сам. Многие лондонцы спешно покинули город, отправившись дальше на юг, чтобы найти пристанище в преданных римлянам племенах; те, кто остался, были уничтожены. Тацит писал о том, что во время нападения погибло 70 000 человек. Сам город был предан огню, и его останки все еще существуют под улицами лондонского Сити в виде красного слоя окисленного железа. К концу XX века в подземной реке Уолбрук было обнаружено 48 человеческих черепов.

Далее Боудикка отправилась вслед за Светонием Паулином, очевидно, предполагая, что настало время нанести последний удар римским оккупантам. Место последовавшей битвы точно не известно; возможно, она произошла около деревни Мансеттер в Уорвикшире или в Мессинге, в Эссексе. Где бы все ни случилось, это место было утоплено в крови. У Светония Паулина было 10 000 человек, но им противостояла сила в сотню тысяч. Позади легионеров был лес, перед ними — равнина; туземные воины мчались на них через пустошь, многие падали, сраженные градом копий. Потом римляне двинулись вперед со своими щитами и короткими мечами. Военная дисциплина заставляла их стоять на месте, и постепенно люди Боудикки повернули назад. Последовала кровавая бойня, к концу которой погибло 80 000 ее людей. Со стороны римлян было убито около 400 человек. Это была одна из самых кровавых битв на английской земле. По некоторым источникам, Боудикка приняла яд, чтобы не быть захваченной врагом, по другим — она умерла от болезни. Памятник ей сейчас стоит на Вестминстерском мосту как символ борьбы страны за свою независимость.

Римляне хотели истребить другого, особого врага. Друиды, защитники старой веры, должны были замолчать, и лишь после этого работу по умиротворению захваченной страны можно было бы считать завершенной. Во время постепенного продвижения римлян на запад друидов разоряли и преследовали; последняя их стоянка была на острове Англси в 61 году. Римский историк Тацит писал, что войска, которые приплыли с Большой земли, были встречены «плотным строем вооруженных воинов вдоль береговой полосы, а женщины метались между рядов, облаченные в черное, как фурии, с горящими факелами в руках». Рядом стояли друиды, принося жертвы, воздевая руки к небу и выкрикивая страшные проклятия. Тем не менее их боги не снизошли, чтобы спасти их; все они были перерезаны, а их святыни преданы огню.

После умиротворения востока и юга следующий римский губернатор Гней Юлий Агрикола обратил свое внимание на западные и северные регионы. В 78 году он завоевал Уэльс. На следующий год Агрикола послал свои легионы на северо-восток, через Корбридж, и на северо-запад, через Карлайл. Он раздробил вражеские силы и построил ряд крепостей, чтобы наблюдать за теми племенами, которые ему сдались. Эти племена были более враждебными и агрессивными, чем на юге, и, по словам Тацита, последовало «много битв, и некоторые не были бескровными». Конечной целью было создание северной границы и контроль над ней, и в результате войска были посланы покорять ту часть страны, которая сейчас называется Южной Шотландией.

Так сложились очертания милитаризованной Англии; в Йорке и Честере были построены постоянные крепости, в каждой из которых размещался легион. Манчестер и Ньюкасл также появились на местах римских укреплений. Первоначально Манчестер назывался Мамукиум. Это название происходит от латинского слова, обозначающего холм, по форме напоминающий грудь; потом это слово было ошибочно прочитано как Манкуниум, что и дало название современному городу. Были построены практически прямые дороги, ведущие от крепости к крепости. В Линкольне и Глостере создали гарнизонные города, населенные отставными легионерами. Нарастающее колониальное присутствие усиливалось системой укреплений, крепостей, смотровых башен и защитных стен. На основных дорогах появились почтовые станции, которые в конце концов превратились в деревни. Таким образом, страна была организована военной властью, наложенной на сельский пейзаж из крестьянских дворов и вилл, полей и поселков, дворов и оград. Это не было похоже на вид, открывавшийся здесь в железном веке, картина была более упорядоченной.

Процесс вовсе не проходил гладко. Согласно Тациту, один из племенных вождей жаловался, что «наши товары и деньги облагаются пошлинами; урожай с нашей земли отбирают, чтобы наполнить их амбары; наши руки и ноги калечат под плетями угнетателей, чтобы проложить дороги через леса и болота». Находящаяся под военным управлением территория, в том числе Уэльс и Северная Англия, требовала постоянного присутствия 125 000 солдат. Неправильно было бы представлять себе всех легионеров как римлян; в первое столетие оккупации набрали 40 000 солдат из Галлии, Испании и Германии. К оккупационной армии присоединялись и англичане. Войска смешивались и сливались с местным населением, так что через два или три поколения в самом деле превратились в местную армию.

К этому процессу имело отношение и еще одно значительное сооружение. По приказу императора Адриана была построена огромная стена — вал Адриана, отделяющий романизированную Англию от шотландских племен. Через двадцать лет была возведена еще одна стена, фактически разделившая Северную и Южную Шотландию. Римляне не намеревались вторгаться в Хайленд, точно так же они оставили и планы по завоеванию Ирландии. Римская империя прекратила расширяться, возникла необходимость защищать границы, так что можно было наслаждаться преимуществами мира. Земли к югу от стены активно обрабатывались. Огромные пахотные угодья появились на Камберлендской равнине. Англия больше не была провинцией, которую сотрясали восстания племен. Она снова стала процветающей, такой же богатой и плодовитой, как в железном веке.

Процесс романизации был постепенным и в разных местах шел по-своему. В деревнях, где люди придерживались старых традиций и привычного уклада жизни, все еще оставались такие же условия жизни, как в железном веке. Изменения шли из городов, от осуществляющей управление верхушки английских лидеров, которые там работали. Это были люди, которые приветствовали господство римских чиновников в стране или, по крайней мере, использовали его в своих целях. По указаниям римлян начали создавать храмы, городские площади и общественные здания; они учили латинский язык и начали носить тоги, обозначая свою новую природу. Они сложили оружие и взяли в руки абаки. Дети из семей английской элиты изучали «цивилизованные искусства», а некоторых даже посылали в Рим. Строились термы и залы для собраний, и, согласно Тациту, местные жители начали устраивать «щеголеватые званые обеды». Появилось больше тарелок, блюд, сосудов для питья и чашек, чем в железном веке. Ввозились амфоры или сосуды для хранения; в них наливали вино и оливковое масло, хранили оливки и рыбный соус. Тацит достаточно едко написал, что «они называли это цивилизацией, когда на самом деле это было частью их рабства».

Старая иерархия по-прежнему существовала, но теперь элита носила римские броши и кольца. У владельца земли были арендаторы, так называемые колоны, которые были привязаны к своим участкам. На вершине иерархии были племенные вожди, которые владели обширными землями и собственностью, внизу — огромное количество рабов. Слово для их обозначения servus в конце концов превратилось в «серв»[8]. Таким образом, старые связи прошли через столетия. Социальные механизмы бронзового и железного веков укрепились и углубились под управлением сильной центральной власти.

В ходе организации страны римляне превратили старые племенные владения в государственные районы, или цивитаты. В каждом из них был собственный центральный город, или оппид, которым чаще всего оставалась старая племенная столица, переодетая из дерева в камень. Центр города представлял собой «форумный комплекс» общественных зданий, откуда шло управление всеми делами. Колониальная власть подразумевала собственные формы архитектуры с монументальными арками, скульптурами, алтарями и купальнями, что привносило упорядоченность в некогда хаотические поселения. Многие из этих зданий были частью государственной инициативы, которая продолжалась и во II веке. Форум и базилика, храм и амфитеатр вырастали среди теснящихся друг к другу лавок, домов и мастерских, которые все еще строились из дерева и глины и имели земляные полы. Многие из этих домов состояли фактически из одной комнаты, в других в передней части была лавка, позади нее — мастерская, а еще дальше — жилая комната. Все поселение было изрыто колодцами и ямами под костры. Там, где кончались улицы, располагались кладбища, печи для обжига, каменоломни и загоны для скота.

Город управлялся советом, или курией, из крупных собственников земли, при них был штат секретарей и других чиновников. Все элементы социальной дифференциации и специализации, которые можно здесь обнаружить, такие как родственная близость и племенные связи, медленно уступали место групповым отношениям на экономической основе. Более крупные города были независимыми и имели самоуправление, в них были магистраты и советники, заботящиеся о канализации, санитарном состоянии и ремонте дорог. Самая распространенная археологическая находка периода римской Британии — это табличка для письма.

Вскоре в сельской местности выросли виллы в римском стиле. Самые первые из них, такие, как те, которые обнаружили в Фишборне, в Суссексе, свидетельствовали об очень высоком положении их хозяев в обществе и предположительно были построены для перешедших на сторону Рима племенных вождей и крупных чиновников империи. Мода на роскошь распространилась и среди других местных вождей, и на юго-востоке стали строить более скромные виллы, которые годились для процветающих землевладельцев или семей, занимающих ведущее положение в сельском хозяйстве. Виллы, по существу, были фермерскими хозяйствами, демонстрирующими избыток богатства, который проявлялся во внешнем виде и украшениях; они копировали римский стиль с каменными стенами и дорогой мозаикой. У таких вилл могла быть черепичная крыша, которая очень сильно отличала их от английских круглых домов с соломенными крышами. Мозаики, подогрев пола и оконные стекла — все это несло на себе печать имперской цивилизации. Даже более маленькие дома могли быть оштукатурены и украшены настенной росписью; чистая или покрашенная штукатурка также использовалась как дополнительная защита от стихий. Но глупо было бы переоценивать присутствие вилл в английском пейзаже. Крепости на холмах, например, по-прежнему строились, особенно для английской знати, которая все еще была связана с родными социальными и культурными традициями.

Так, в начале II века в Кестоне, в Кенте, все еще использовалась ферма эпохи железного века. К середине II века здесь появился новый деревянный фермерский дом с покрашенными стенами. В начале III века на его месте вырос каменный дом с баней в римском стиле. Часть двора занимали деревянные амбары, один из которых позже был перестроен из камня. Печи использовались для пивоварения или подсушивания зерна, и похоже на то, что владельцы вилл также нанимали горшечников, кузнецов и мастеров по бронзе. Также был обнаружен раннеримский колумбарий. Круглые мавзолеи появились позже. Таким образом, постепенно создавалась маленькая романизированная община.

В самой обработке земли по-прежнему применялись методы бронзового и железного веков. В некоторых регионах, например на юго-западе, уклад местных жителей не претерпел вообще никаких изменений. Только на юго-востоке есть признаки появления новых пристрастий, пусть даже и касающихся только верхушки общества. Римляне привезли с собой вишню, шелковицу и фиги, ранее неизвестные в Британии. Репа, капуста и горох впервые появились во время римского правления. Остался только один камень преткновения: местные жители на римских территориях все еще предпочитали говядину свинине.

С определенной долей уверенности можно сказать, что большинство людей все еще жило в железном веке, и это продолжалось еще несколько сотен лет. Тем не менее в результате прямого имперского приказа в сельском хозяйстве возникло одно новшество. Болота Восточной Англии были осушены, окультуренная почва стала плодородной, и на ней возникли сотни деревень и ферм, где хозяйство велось в определенной манере. Вся эта территория стала собственностью империи, и подати с нее взимались в пользу центрального правительства. Процветающая Солсбери-Плейн стала еще одним имперским владением.

Налогообложение, включающее в себя налог на землю и подушный налог, было ключевым в римском использовании Британии в своих интересах. Поскольку стоимость содержания армии перед лицом опасности вторжения с севера становилась все выше, росли и подати. Римская оккупация подстегнула процесс, в результате которого племенное хозяйство перешло к денежной экономике. Племенные металлические деньги, что особенно важно, были замещены имперскими. Конечно же, римляне взимали пошлину с предметов торговли. Промышленные центры, такие как центр горшечного дела в деревне Кастор в Кембриджшире, местами изменяли пейзаж. Кузницы и металлургические мастерские появлялись во всех частях страны, от побережья Кента до берегов реки Уай. В римский период продолжали использоваться свинцовые шахты. С двойным стимулом требований и нововведений английское производство развивалось как никогда. Уголь использовался для выплавки металла и подогрева воды в банях; также он питал священный огонь в храме Минервы в Бате.

В империи пользовались спросом два местных шерстяных изделия. Одно было известно как birrus Britannicus — непромокаемый плащ с капюшоном. Другое, tapete Britannicum, представляло собой шерстяной ковер. Еще одним предметом торговли были медведи и бульдоги для римской арены. Мужчины носили куртки из шкур домашнего скота и кожаные штаны. Поговаривали еще, что Цезарь захватил Англию, чтобы получать отсюда великолепных устриц.

В начале III века страна была разделена на две провинции: Britannia Superior (Верхняя Британия) со столицей в Лондоне и Britannia Inferior (Нижняя Британия) с центром в Йорке. Обозначения «Верхняя» и «Нижняя» относились исключительно к географическому положению и ни в коей мере не определяли качества территорий. Позже эти две провинции были разделены на четыре, а потом — и на пять частей, что подчеркивает тот факт, что страна отлично управлялась и ее ресурсы активно использовались.

После того как страна окончательно стала частью империи, ее роль изменилась. Оккупационная армия превратилась в оборонительную; ее воины ассимилировались, стали связывать себя с местным населением. Десятая часть имперской армии была размещена в колонии, и это означало, что английские войска имели огромное влияние на то, что происходило в далеком Риме. Нередко случались бунты и восстания. В 268 году один из губернаторов Англии Караузий объявил себя императором. Он повел свои войска на континент, оставив города и деревни самостоятельно защищаться от возможной расправы со стороны Рима. Сто лет спустя другой римский военачальник захватил провинцию и объявил ее независимость. Из заблуждения по этому поводу его вывел бой где-то в Центральной Англии, и это подчеркивает значимость роли страны в имперских расчетах.

За Англию стоило сражаться. Ее порты, ее металлы, ее налоги помогали поддерживать существование огромной машины римской торговли. При этом Британия оставалась богатой и производительной благодаря своему сельскому хозяйству. В 359 году император Юлиан собрал флот из 600 кораблей, чтобы перевезти зерно из Англии в район боевых действий на Рейне. Страна превратилась в одну из житниц Европы, и к IV веку процветала как никогда. Виллы влиятельных лиц стали больше и роскошнее, и не может быть никаких сомнений в том, что социальное расслоение в стране под покровительством имперской власти обострилось. Римские англичане управляли англичанами железного века.

Северные границы всегда были источником конфликта, поскольку на них все время давили скотты и пикты, но и границы провинции в целом вскоре оказались в опасности. В Южной Англии существовал так называемый Саксонский берег — своеобразно размещенная группа крепостей. Цель именно такого их расположения не совсем ясна. Были ли они нужны, чтобы защищать побережье от незваных гостей с северо-запада Европы, или, возможно, их построили в качестве гаваней для боевых и торговых саксонских кораблей? Может быть, они были необходимы, чтобы защищать морские пути между Англией и Европой от пиратов и прочих бандитов.

Но, как и в случае с прочими аспектами существования Англии, которых касался контроль империи, все свидетельства об этом фрагментарны и неоднозначны; нам приходится полагаться на случайные записи, данные археологов и редкие комментарии римских историков. Римское управление Англией продолжалось 350 лет — тот же срок, который отделяет современного писателя от Великого лондонского пожара, — и в то же время это наименее изученная часть истории страны.

В частности, мы почти ничего не знаем о людях: романизированных вождях на своих модных и роскошных виллах, более мелких землевладельцах в своих усадьбах, построенных из камня или бревен, о горожанах, обитающих в одно- или двухкомнатных домах, стоящих вдоль узких убогих улочек, чиновниках, работающих в конторах и носящих официальные тоги и военные поясные ремни, безземельных работягах, живущих в поселках подальше от вилл, — все это волнующееся и вздымающееся море населения, равнодушное к переворотам и контрпереворотам, которые оставили след на страницах римской истории.

Также практически ничего не известно о появлении христианства. Эта вера появилась в Англии во II веке, но в силу сложившихся обстоятельств была религией меньшинства. Романизированные англичане примирились с римскими богами, тогда как англичане железного века, без сомнений, все еще поклонялись древним божествам холмов и лесов. Христианство не было местной верой. Тем не менее христианские сосуды и настенные барельефы III века были найдены в Хантингдоншире, неподалеку от реки Нин, и являются явными доказательствами существования местного храма. Это самые ранние подобные сосуды из обнаруженных во всей империи. В Паундбери, в Дорсете нашли христианское кладбище примерно того же времени. К IV веку христианство продвинулось на север до Карлайла.

Христианство стало основной религией империи только после того, как в 312 году веру принял Константин Великий; собственно говоря, он был признан и провозглашен императором в Йорке в 306 году, и в последующие годы казалось, что император рассматривал Англию как один из духовных центров своего правления. Йорк был перестроен в честь возвышения Константина, и он еще трижды посещал эту провинцию. Константин называл себя Британским Величайшим (Britannicus Maximus), и, кажется, даже Лондон был на какое-то время переименован в Августу в его честь. Таким образом, христианство в Англии стало важным элементом ее дальнейшего развития.

Ведь это была монотеистическая религия во времена, когда сам император стремился к единоличной власти; христианство предполагало единый набор ценностей и верований, которые можно было распространить по всей империи. Оно помогало поддерживать центральную законодательную и бюрократическую власть. Вовсе не удивительно, что его приверженцами стали представители правящих классов. Можно было не сомневаться, что в Англии, к примеру, романизированное население быстро научится пользоваться выгодами законодательно закрепленного вероисповедания. Именно поэтому христианство стало связываться с культурой вилл. Также это была религия административной элиты больших и малых городов, где в обязанности епископа входила забота о его городской пастве.

В 314 году три английских епископа совместно со священником и дьяконом посетили церковный собор в Арле на юге Франции. Епископы были из Йорка, Лондона и Линкольна, дьякон и священник прибыли из Киренчестера. Во время раскопок у Тауэр-Хилл были обнаружены признаки, указывающие на то, что там мог располагаться христианский храм, украшенный мрамором и настенными росписями. В центре нефа находился чудотворный источник. Это мог быть епархиальный храм Реститута, архиепископа Лондонского. Существует довольно мало доказательств того, что в III и IV веках были другие церкви (хотя одну нашли в Силчестере), но на это есть веские причины. На месте первых церквей стоят новые храмы. Мы обнаружим святилища эпохи раннего английского христианства, только если сроем соборы и церкви современного мира.

Ни одна империя не существует вечно, ни одно государство не стоит на месте непоколебимо. Границам римских колоний постоянно грозила опасность, и во многих местах враги одерживали верх. Давление северных племен незаметно нарастало. Франки вошли в Северную Галлию. Вестготы собирались поселиться в Аквитании. Англии угрожали пикты и скотты на севере вместе со своими союзниками из племен франков и саксов. В 367 году их войско преодолело вал Адриана и, разделившись на отряды, отправилось на юг, чтобы разорить страну; командир крепостей Саксонского берега был убит, а главу провинции, занимающего должность британского дукса (Dux Britanniarum), захватили в плен. Для англичан это было ощутимое поражение. Римское вмешательство и восстановление разрушенного, в том числе возведение новых крепостей в ключевых точках, помогли восстановить мир и процветание на следующие сорок лет, но затем северные племена вернулись.

Ряд посягательств различных претендентов на власть императора привел к тому, что к началу V века Англия практически освободилась от римской армии. Она ушла в поисках славы. Гражданская война между различными претендентами на императорский трон ослабила самодисциплину и подчинение правилам, которые всегда были характерным признаком римского правления. Административная машина начала распадаться на части. В 408 году северные племена снова попытались напасть, и римским англичанам не оставалось ничего, кроме как защищать себя. Историк того времени Зосим пишет, что они «взяли в руки оружие и, презирая опасность ради своей независимости, освободили города от угрожающих им варваров». Также он сообщает, что после этого англичане свергли римских губернаторов и установили собственное правительство.

В этом простом рассказе скрыты интриги самых разных уровней. Среди романизированных англичан были те, кто хотел бы сохранить власть Рима, от которой они получали огромные выгоды; были другие — те, кто желал избавиться от тягот налогов и насилия, связанного с центральным правительством. Два года спустя, в 410 году, часть англичан обратилась к императору с просьбой прислать оружие и людей; точно не известно, требовалось ли им вооружиться против внешней угрозы саксов или против врага внутри Англии. В любом случае император Гонорий ответил, что теперь англичане должны сами заботиться о себе. По сути это был конец римского периода истории Англии.

Другой историк, Прокопий Кесарийский, в дальнейшем отмечал, что после исчезновения римских чиновников различные города и районы были захвачены «тиранами» или «узурпаторами». С точки зрения Рима они действительно могли казаться узурпаторами, но на самом деле это, по всей видимости, были всем знакомые английские лидеры, происходящие из семей племенных вождей или крупных землевладельцев. На исчезновение руки Рима английские племена и политические единицы отреагировали по-разному, но весьма показательно. Романизированные англичане в больших и маленьких городах, вокруг которых располагались зависимые от них земли, по-видимому, сформировали собственные органы самоуправления; лидеры этих маленьких государств по-прежнему назывались магистратами. В невоенизированной части страны — на востоке и юго-востоке — выросли маленькие королевства, их защищали наемные войска. Королевства Восточной Англии, к примеру, были вынуждены использовать германских солдат, и в последующие годы это вызвало проблемы. В более отдаленных районах страны племена, которые так и не были полностью романизированы, вернулись к доримским формам социальной организации. Оставшиеся подразделения армий на севере были объединены командиром, который стал их вождем. Один из первых римских лидеров севера Коэлий, или Коэль Хен, стал героем английской детской песенки «Старый король Коль» (Old King Cole)[9].

Таким образом, после ухода римлян образ жизни англичан зависел от места их обитания и мог значительно различаться. Тем не менее можно обнаружить признаки более общих изменений. Система налогообложения Рима была упразднена, и теперь деревню контролировала аристократия из числа землевладельцев. После отмены податей хождение металлических денег быстро сократилось. К 410 году крупные центры гончарного производства прекратили свою работу: спроса на их товары больше не было. Снова изготавливать кирпич в Англии стали только в XV веке. Виллы были уничтожены или заброшены, не найдя употребления у более поздних жителей страны.

Дни публичной, монументальной помпезности в городах канули в Лету. Но это вовсе не означает, что города пришли в упадок или захирели: они просто изменили свою функцию. Города оставались административными центрами окружавшей их территории, в них жили местный епископ и местный лидер, но они больше не нуждались в имперских фасадах III века и не хотели их. Базилика в Силчестере, к примеру, превратилась в центр металлообработки. Городское население сохранилось, и есть доказательства того, что Йорк и Глостер были перестроены в V веке. Новый водопровод с деревянными трубами появился в Веруламии во второй половине этого века. Таким образом, организация гражданского общества по-прежнему действовала. Римский город Роксетер был обнаружен в полях Шропшира. После ухода римлян он не исчез. Базилика была снесена, и на ее месте выросло большое деревянное сооружение, которое стало центром комплекса деревянных зданий, отстроенных по римскому образцу. Деятельная процветающая жизнь продолжалась до Средневековья.

Археологи обнаружили в напластованиях V века вкрапление, распространенное вокруг многих больших и малых городов; его назвали «темной землей». Когда-то оно считалось свидетельством запустения и опустошения, но сейчас более правильно интерпретируется как остатки мазанок. Похоже, города и городки V века были густонаселенны, и торговая жизнь в них так и кипела.

Самообеспеченность достигалась с помощью бартера и местной торговли. Есть доказательства существования вылепленных вручную глиняных изделий, а какое-то количество необожженной глины использовалось для строительства стен. Жизнь фермеров и тружеников в стране совсем не изменялась из-за смены властителей.

«Исповедь» (Confessio) святого Патрика, которого саксы захватили в плен и сделали рабом в конце IV века, показывает, что роскошная жизнь владельцев вилл продолжалась и в первые десятилетия V века. После возвращения Патрика в Англию через шесть лет рабства отец заставлял его пойти на общественную работу: к примеру, власти нанимали местных риторов, чтобы руководить простым народом. Существовала некая форма действующего государственного устройства, основанная на римском оригинале. Когда епископ Герман в 429 году прибыл в Англию из Галлии, лидеры Веруламия приветствовали его в манере гражданского единства. Это, по всей видимости, были члены диоцеза или совета провинции, осуществляющие управление городом. В жизнеописании Германа сообщается, что они «привлекали внимание своим богатством, носили модное платье и были окружены большим числом почитающих их людей». Англия не относилась к странам, лишившимся своего авторитета или богатства.

Отчасти Герман прибыл, чтобы помочь англичанам в их борьбе против пиктов и саксов. Это добавляет веса предположению о том, что произошло некое неожиданное и сокрушительное «вторжение» саксов. Но на самом деле саксы уже были здесь. Они жили в Англии с III века. Они давно стали частью полотна английской жизни. Городской и племенной элите были нужны воины саксов, чтобы защищать ее собственность. Многие из этих солдат женились на местных женщинах и поселялись здесь вместе с семьями. Германские силы оставались среди римской армии на севере. Торговцы-саксы жили в больших и малых городах. Рабочие-саксы обрабатывали земли Кента в обмен на редкие военные услуги.

Здесь мы должны разрешить вопросы с названиями. С общего согласия местные жители Англии от железного века и далее называются бриттами. Но на самом деле этот термин имеет отношение только к англичанам, жившим на берегу Атлантики, на западном побережье; они и были бриттами, которые мигрировали в Галлию и основали провинцию Бретань. Они говорили на кельтском и гэльском. Также бритты были сильны на севере, как постоянное напоминание о старых племенных отношениях. В центре, на юге и на севере также были коренные англичане, но они населяли регионы, где возвысились пришельцы-саксы, причем иногда это происходило мирно, а иногда — насильственным путем. Именно от названия одной из групп таких пришельцев, англов, и произошло само слово «Англия». Engla land — название, которое дали этой земле викинги. Одной из характерных черт страны является то, что с I по XIII век она практически постоянно находилась под иностранной оккупацией. Некогда «имперская» раса была колонизирована и подверглась эксплуатации.

В целом климат Англии обычно характеризуют как влажный, с относительно малым количеством солнечных дней, но, как знает каждый местный житель, погода очень отличается в зависимости от того, в какой части страны вы находитесь. На юго-востоке лето теплое, а зима холодная, тогда как на северо-западе зима мягкая, а лето прохладное. На северо-западе на один июльский день в среднем приходится четыре с половиной часа солнечного света, а на южном побережье можно ожидать до шести с половиной солнечных часов; на западном побережье выпадает на 40 % больше дождей, чем на восточном. Осенью и зимой ветры дуют в основном с юго-запада, а весной — с востока. Такой климат создал страну влажных дубовых и ясеневых лесов и теряющихся в тумане болот и топей. На севере и на западе лежат холмы и горы, где слой плодородной почвы очень тонок. Это земля под пастбища, а не под зерновые, и местные фермеры выращивали столько зерна, сколько было необходимо, чтобы прокормиться самим. На юге и востоке низины, где плодородный слой постепенно становится все толще, — земля, подходящая как для зерна, так и для скота. Это была территория смешанного земледелия.

В истории Англии такие климатические закономерности имеют первостепенное значение; если происходит падение среднегодовой температуры на два градуса, как в период с 500-х до 300-х годов до н. э., то перспектива хорошего урожая на севере значительно ухудшается. Разница в один градус делает гибель урожая в семь раз более вероятной. Таким образом, в этот период мы видим запустение на фермах и в поселениях высокогорной части страны. На юге было теплее, и сельское хозяйство оставалось стабильным. Эта земля давала обильные урожаи, и общая влажность позволяла зерновым культурам расти и на более бедных почвах, где преобладают песчаники и известняки. Вследствие этого на юго-восточных землях, как правило, сеют пшеницу, а на севере — овес. Но до сих пор можно обнаружить и другие региональные отличия. В Оксфордшире и Северо-Восточном Суффолке выращивают пшеницу, тогда как в Норфолке растят больше риса. Овес — это основная культура в Ланкашире, а рис — в Йоркшире. Пшеница и ячмень лидируют в Уилтшире, тогда как в более дождливой местности на западе графства растет в основном овес.

Люди на юге были если не здоровее, то богаче своих соотечественников с севера. Таким образом, климат играет не последнюю роль в истории человечества. Вполне могло случиться так, что на более сухом востоке создавались человеческие общины, отличающиеся от сообществ на более дождливом западе; ярко выраженные контрасты социальных систем в первом тысячелетии до н. э. действительно заметны: на западе существовали маленькие центры власти землевладельцев, а на востоке — более рассеянные поселения. Изолированные фермерские хозяйства и маленькие деревушки были характерны для севера и запада, более крупные деревни и поместная система обработки земли — более обыкновенны для юга и востока.

Во времена римской оккупации климат был теплее, чем в любой последующий период истории, но в конце IV века тепло сменилось более холодной и влажной погодой. В течение десяти лет с 536 года н. э. было очень мало солнечного света — это было время невиданной нехватки продуктов и голода. Также можно заметить, что Альфреду[10] ставили в заслугу изобретение часов, которые могли показывать время, когда постоянные туманы скрывали солнце.

Записи о погоде в 1009 и 1010 годах вел монах-бенедиктинец Биртферт, который жил в Восточной Англии: зима длилась с 7 ноября по 6 февраля, была холодной и влажной; весна — с 7 февраля по 8 мая, была влажной и жаркой; лето — с 9 мая по 6 августа, жаркое и сухое; осень — с 7 августа по 6 ноября, холодная и сухая. Биртферт был единственным летописцем, сделавшим подробную запись погодных условий.

XI и XII века действительно были теплее, чем те, что предшествовали им, но в XIII и XIV столетиях климат ухудшился; в исторических хрониках этого периода также упоминаются частые наводнения и засухи, из чего можно судить о большой нестабильности погоды. Суровые морозы продолжались и весной, а сильные ветры валили деревья в лесах. Зимой 1309/10 года Темза замерзла, а 1315 и 1316 годы были отмечены бесконечным дождем. Урожаи погибали, а мертвых хоронили в общих могилах. Это было время эпидемий. Уровень преступности рос пропорционально бедствиям.

Обилие дождей в XIV веке нашло отражение в конструкции дренажных канав и фундаментов домов; полы церквей были подняты, а некоторые поселения в низинах — заброшены. Плотник в «Рассказе Мельника» (The Miller’s Tale / The Canterbury Tales) Чосера выказывает навязчивый страх нового Великого потопа, который охватит всю землю. Необыкновенно сильный ветер 14 января 1362 года повсюду был принят за предвестие Судного дня. В Средневековье погода была властительницей всего. Погода снаружи создавала погоду внутри. Вполне возможно было бы написать историю Англии как историю изменений ее климата.

«Англосаксонская хроника» (The Anglo-Saxon Chronicle), написанная через несколько веков после описываемых в ней событий, сообщает, что в 449 году «Хенгист и Хорса, которых пригласил Виртгерн» прибыли в Англию; они пришли, чтобы защитить англичан от захватчиков, но остались только для того, чтобы сражаться со своими хозяевами. Имена Хенгист и Хорса буквально означают «конь» и «кобыла». Виртгерн, или Вортигерн, — это просто титул верховного владыки. В некоторых валлийских летописях он также известен как Вортигерн «с отвратительным ртом». Итак, как всегда, элементы мифологии переплетаются с историей. Датировка также неверна.

Данные говорят о том, что в 430 году Вортигерн, правитель союза маленьких королевств, на которые распалась страна, пригласил наемников-саксов для защиты Англии от пиктов из Шотландии и от банд мародеров из Ирландии. Это была старая и хорошо известная стратегия, которую романизированные англичане использовали в различные моменты своей истории.

Ирландцы высадились на западном побережье поблизости от Котсуолдса; центральная часть королевства Вортигерна лежала в холмистом районе, что, возможно, объясняет его лидирующую роль в борьбе. Есть данные, что пикты высадились в Норфолке. Моряки-пикты разрисовывали свои корабли и тела в цвета волн, чтобы их труднее было заметить. Таким образом, решение пригласить саксов родилось в страхе, из-за неотложной надобности. Согласно исторической легенде, они приплыли на трех кораблях, вмещавших в лучшем случае несколько сотен человек. По всей видимости, кораблей было больше, но в любом случае эти наемники были известны своей свирепостью так же, как и своей доблестью. Дружины воинов, в каждой из которых был свой вождь, поклонялись солнцу и луне. Они молились Одину, богу войны, и Тору, богу грома, и практиковали человеческие жертвы. Они пили из черепов своих врагов. Их лбы были выбриты, а длинные волосы спускались на спины, чтобы во время боя лица казались крупнее. «Сакс, — как писал римский хронист V века, — превосходит всех своей жестокостью. Он нападает невидимым и невидимым же ускользает. Если он за кем-то гонится, то настигает добычу; если он убегает, то его не догнать».

Самые значительные подразделения саксонских сил размещались в Кенте, а также им был отдан остров Танет в эстуарии[11] Темзы. Другие отряды солдат помещались в Норфолке и на побережье Линкольншира. Икнилдская дорога охранялась. Лондон и эстуарий Темзы были защищены. Остатки римской армии, все еще сохранявшиеся на севере, находились в хорошо укрепленном Йорке. Далее, по приглашению Вортигерна, в Англию снова прибыли отряды саксонских наемников. Демонстрация силы оказалась вполне достаточной. Пикты отказались от планов вторжения. Ирландцы, в свою очередь, были остановлены племенными армиями запада и Западного Мидленда; королевство корновиев со столицей в Роксетере играло важную роль в отражении атак захватчиков.

Тем не менее другая угроза незаметно подкрадывалась к Вортигерну. Его союзники, озабоченные стоимостью саксонского присутствия, не смогли или не захотели заплатить наемникам. Также они отказались дать земли взамен платы. После того как немедленная угроза была устранена, они не захотели оплачивать услуги своих защитников. Согласно кентским хроникам, союзники заявили: «Мы не можем кормить и одевать вас, потому что ваше число возросло. Уходите. Нам больше не нужна ваша помощь».

Реакция наемников была немедленной и резкой. Их выступления начались в Восточной Англии, а затем распространились по долине Темзы. Они захватили многие из тех городов и деревень, где размещались их отряды. Саксы прибрали к рукам большие поместья и освободили из рабства многих англичан. Они увидели процветание этой земли и захотели завладеть ею. Танет сам по себе как житница был великолепным призом. Затем саксы бросили клич своим соотечественникам: приходите и селитесь здесь, вместе мы сможем управлять местными.

Так германские переселенцы хлынули в Англию. Среди них было четыре основных племени: англы из Шлезвига, саксы с территорий вокруг реки Эльбы, фризы с северного побережья Нидерландов и юты с побережья Дании. Таких людей, как англосаксы, не существовало, пока летописцы не придумали их в VI веке. Маршруты переселенцев были предопределены системой рек. Они двигались по Темзе, Тренту и Хамберу.

Юты поселились в Кенте, Хемпшире и на острове Уайт; Нью-Форест когда-то был их землей. Саксы заняли долину Верхней Темзы. Фризы рассыпались по юго-востоку и имели влияние в Лондоне. Англы поселились в Восточной и Северо-Восточной Англии; к началу VI века люди в Восточном Йоркшире носили одежды англов. Это были маленькие племена, маленькие общины, которыми управлял вождь или семья вождя. Некоторые встречали на своем пути сопротивление, другим были рады. Третьих просто принимал трудовой люд, который не питал особой любви к своим прежним хозяевам из местных. Все приспособились к новым условиям, и, согласно данным генетики, составили до 5 % населения, которое мы теперь называем англичанами; в восточных регионах это число могло достигать 10 %, но никаких свидетельств в пользу явного геноцида и замещения коренного населения нет.

Германцы перебрались на новое место, потому что их теснили другие племена в процессе великой миграции на запад той эпохи, но еще они пришли, потому что существовала угроза затопления их исторических территорий поднимающимся морем. В этот период береговая линия Северной Европы, как показывают археологические находки в Германии и Нидерландах, оседала в море, поэтому существовала срочная необходимость найти землю где-то еще.

Восстание саксонских наемников было сокрушительным ударом по престижу и власти Вортигерна. Он был свергнут с трона другим романизированным английским лидером Амвросием Аврелианом, который повел контрнаступление против саксов и в течение десяти лет участвовал в ряде жестоких битв. В 490 году Англия одержала великую победу в местечке, которое следующие поколения называли Бадонским холмом, — считается, что оно находится неподалеку от современного Бата. Командующий английскими силами в этой битве неизвестен, но в тот период верховным властителем стали называть короля Артура. В исторических записях он остался только тенью: он известен всего лишь как dux bellorum, или военный вождь. Говорят, что он участвовал в двенадцати сражениях против саксов, но места этих битв определить невозможно. На страницах средневековых романов Артур был великим королем с великолепным двором в Камелоте, который также известен как Винчестер; на самом деле Артур мог быть военным командиром, чья штаб-квартира размещалась в крепости на холме Кэдбери. 7,2 гектара территории этой крепости были огорожены в период, когда предположительно жил Артур.

Англичане выжили, но из-за превратностей войны саксы сохранили контроль над Норфолком, Восточным Кентом и Восточным Суссексом. В стране возникло разделение, которое, возможно, было отмечено строительством укреплений Уэнсдайк, сооруженных, чтобы не дать германцам перебраться в центр Южной Англии. По одну сторону барьера находились маленькие английские королевства, по другую — германские племена со своими военными вождями. Та часть страны, которая была наиболее романизирована, теперь стала домом «варваров». Городская жизнь и жизнь на виллах в этом регионе, таким образом, оказалась в неопределенном состоянии. Как писал английский летописец начала VI века Гильда, «города нашей страны все еще не заселены так, как были заселены раньше, даже сегодня они представляют собой заброшенные пустынные руины». Так происходило саксонское «вторжение».

Тем не менее некоторые маленькие и большие города по-прежнему активно использовались как рынки и места для размещения властных структур. Хорошо известно, что саксы устроили собственный торговый район за пределами городских стен Лондона, в месте, которое сейчас называется Олдвич, но в старом городе, как и раньше, находились королевская резиденция и места общественных торжеств. Вряд ли какие-то изменения коснулись сельского хозяйства. У германских переселенцев была та же система полей; пришельцы уважали старые границы, и в Дареме, например, германская планировка повторяла местоположение маленьких полей и стен сухой кладки доисторического прошлого. Куда более удивительно, что германские объединения сохраняли границы старых племенных королевств. Они с уважением относились к существующему положению дел на земле. Священные места саксов, возникшие немного позже, находились на тех же местах, что и монументы эпохи неолита. Все вплеталось в кружево прошлого.

Два или три поколения англичане сдерживали немецких переселенцев внутри их границ. Нельзя забывать, что в те времена средняя продолжительность жизни составляла тридцать пять лет. Это была страна молодых женщин и мужчин, со всей энергией и безрассудностью юности. Лидеры государства были порывистыми, яркими и энергичными.

К середине VI века германцы пожелали продвинуться дальше на запад и завладеть плодородными землями, которые ранее им не принадлежали. Есть много причин этого неожиданного всплеска активности, но одна из самых убедительных связана с эпидемией чумы в 540-х годах. Бубонная и, возможно, легочная чума распространилась из Египта по всему ранее принадлежащему Риму миру. Кажется, она сильнее поражала коренных англичан, а не пришельцев, на местных она набрасывалась с такой силой и яростью, какая могла соперничать с великой чумой XIII и XVII веков. Некоторые специалисты по вероятностной оценке предполагают, что тогдашнее население в три или четыре миллиона сократилось до одного. Земли остались свободными, и их могло защищать меньшее число людей. Поэтому англы и саксы двинулись на запад. Англосаксонская цивилизация была создана чумной пандемией.

Один из вождей саксов Кевлин к 577 году добрался до Сайренсестера, Глостера и Бата; семь лет спустя его силы вторглись во внутреннюю часть страны. Местные короли вследствие этого были низложены. Так происходило по всей стране. Росло давление на дуротригов в Сомерсете и Дорсете, и в результате коренные жители Англии отправились в Арморику на Атлантическом побережье Северо-Западной Франции, где их вожди захватили большие участки земли. Возможно, им даже были рады. Может быть, они были из одного и того же племени. Так появился регион Бретань. Бретонцы на самом деле сохранили свои древние племенные корни и никогда по-настоящему не считали себя частью Французского государства. Некоторые из них вернулись назад. Бретонцы, бывшие в войсках Вильгельма Завоевателя, решили поселиться в Юго-Западной Англии. Они наконец вернулись домой.

В конечном счете коренное население так перемешалось и слилось с новыми переселенцами, что этнонимы «англы» или «саксы» потеряли какое-либо значение. Все стали англичанами. Тем не менее это происходило медленно. Бо́льшая часть Западной Англии оставалась под управлением местных королей еще 200 лет после того, как прибыли первые саксы; исконное королевство Элмет, на месте которого сейчас находится Уэст-Райдинг в Йоркшире, просуществовало до начала VII века, и «англосаксонское вторжение» закончилось только после захвата королевства Гвинед Эдуардом I в 1282 году. Людей, говорящих по-кельтски, можно было обнаружить в Корнуолле в начале XVI века, и язык перешел в разряд мертвых только в XVIII веке.

К началу IX века в Англии существовали три основных королевства: Уэссекс, Мерсия и Нортумбрия сражались за господство, а вокруг них вели борьбу более мелкие королевства: Восточная Англия, Кент, Суссекс и Эссекс. Нортумбрия доминировала в VII веке, Мерсия — в VIII, а Уэссекс — в IX. Это были мудро управляемые государства со сложной административной системой и налогообложением, способные на крупное общее строительство, такое как сооружение 158-километрового вала Оффы. В этом смысле они напоминали своих доисторических предшественников. Активно использовались деньги, в результате обширной торговли повсеместно было распространено серебряное пенни, или скеат.

В конце концов эти три королевства погибли вместе от огня и меча, и путь к Соединенному Королевству отчасти можно увидеть в отчаянной попытке дать отпор внешней угрозе. В 790 году три корабля норвежцев причалили к побережью Дорсета на острове Портленд; посланный в официальном порядке всадник из Дорчестера, решив, что это хорошо известные торговцы из Норвегии, собирался проводить их в город. Они повернулись и убили его. Это были воины, а не торговцы.

Три года спустя норвежцы напали на монастырь Святого Катберта на острове Линдисфарн. Атака была неожиданной настолько же, насколько «гости» были непрошеными. Монастырь был разорен, и многие монахи погибли от мечей разбойников. «Никогда раньше в Британии не поселялось такого ужаса, как сейчас, когда мы страдаем от набегов язычников, — писал летописец. — Никто и не думал, что такое нашествие может прийти из-за моря». Год спустя было совершено нападение на монастырь в Ярроу. Никто не ждал набега, поскольку ранее люди с севера приходили только как мирные торговцы. В этом деле они были великолепны, о чем могут свидетельствовать их более поздние поселения в Йорке и Дублине. Задолго до того, как начались нападения, в Восточной Англии уже были скандинавские поселенцы. Место действия поэмы VIII века «Беовульф» — где-то в Южной Скандинавии.

Норвежцы в те времена были больше известны как норманны или, в английских источниках, как викинги; это именование также использовалось по отношению к выходцам из Дании, но первоначально главной силой были норвежцы. Слово «викинги» означает «люди с фьордов». Они пришли, потому что в их землях было неспокойно после появления новых, централизованных королевств; эти королевства, в свою очередь, подталкивали к созданию отрядов воинов, готовых на убийство и грабеж. Также Дании угрожал Карл Великий, король империи франков, который еще больше подорвал власть правящей элиты. Страха оказалось достаточно для того, чтобы в путь отправилась сотня кораблей. И это было время, когда конструкция драккара стала просто идеальной. Ветер буквально надувал паруса норманнов.

Можно найти и другую причину этих кровавых экспедиций. Монастыри на Линдисфарне и в Ярроу были атакованы не случайно; они были выбраны для того, чтобы стать примерами отмщения. Избиения христианином Карлом Великим «язычников» привели к уничтожению их храмов и святилищ. Великий король срубил Йормунр (Jôrmunr), священное дерево людей Севера. Что может быть лучшим возмездием, чем уничтожение строений, посвященных христианскому богу? Христианские миссионеры, кстати говоря, прибыли в Норвегию именно с острова Линдисфарн. Поэтому разрушение тамошнего монастыря было тщательно спланировано. Это стало началом того, что можно назвать антихристианским крестовым походом. В тот год, когда был сожжен монастырь, в небе Англии видели предзнаменования. В «Англосаксонской хронике» написано, что в 793 году «над Нортумбрией появились ужасные знамения, которые чрезвычайно огорчили людей: там видели колоссальные вспышки света и огненных драконов, летящих в небе».

Тем не менее эти первые набеги были только предупреждениями, легкой подземной дрожью перед тем, как начнется землетрясение. Англичане начали нервничать, и по археологическим находкам можно предположить, что все больше людей выбирало безопасность обнесенных стенами городов. В это время писались самые первые монастырские хроники, которые позже были включены в первую версию «Англосаксонской хроники». Руку монаха могло направлять ощущение того, что мир меняется к худшему.

В 830 году снова начались набеги. Силы «язычников» прибыли за землей, рабами и женщинами. В 833 году они высадились на острове Шеппи[15] у побережья Северного Кента. Как подразумевает название этого острова, на нем было много овец и хороших пастбищ. Это был желанный военный трофей. Норманны славились своими навыками в разведении скота. За следующие тридцать лет произошел еще ряд нападений, в том числе со стороны датчан. Кент и Восточная Англия были весьма привлекательной целью; первое морское сражение в истории Англии состоялось около Сануиджа в Кенте, где захватчикам дали отпор. Но они разорили порт Саутгемптон. Были нападения на Лондон и Рочестер. Армия Нортумберленда потерпела поражение в битве. Угроза надвигалась со всех сторон.

Некоторых воинов называли «волчьими шкурами» из-за их одежды и манеры выть во время битвы. Они носили длинные, похожие на воздушных змеев щиты и размахивали над головами своих жертв ужасными боевыми топорами. Другие были известны как берсерки, потому что они не носили никаких доспехов и кидались на врага в агонии кровавого безумия. В сагах говорится об одном воине, которого прозвали «детолюбцем»: в отличие от своих товарищей он отказывался протыкать детей острием своего копья. Эти люди стали ужасом для Англии.

Но нападения были только прелюдией к настоящему вторжению. В 865 году огромные орды данов обрушились на Восточную Англию. Этот регион лучше других был известен их предкам, многие из которых там уже жили. Эти люди пришли не для того, чтобы напасть; они прибыли, чтобы остаться. Не случайно в то время отмечалось перенаселение Скандинавии, где земли на всех уже не хватало.

Они прибывали тысячами, кораблей были сотни; каждый корабль мог нести не больше тридцати человек. Они задержались в Восточной Англии на год, прибирая к рукам местные ресурсы и, в особенности, — множество хороших лошадей. Даны строили крепости или защитные укрепления, из которых правили прилегающими территориями. В 866 году они двинулись на Йорк и взяли город. Они правили там почти сто лет. Из Йорка захватчики добрались до Нортумберленда и добились господства над ним. Затем двинулись на юг и захватили Ноттингем. Король Мерсии бросился к королю Уэссекса за помощью, но в конце концов ему пришлось откупиться от врагов.

К тому моменту даны овладели двумя королевствами: Нортумбрией и Восточной Англией. Короли этих земель были казнены посредством ритуала под названием «кровавый орел», когда легкие человека вырывали наружу через разрезы на спине и вешали на плечи так, что они напоминали сложенные крылья орла. Все грамоты, богато изукрашенные книги и приходские записи двух королевств исчезли. Собственников земли постигло разорение.

В 870 году даны разбили огромный лагерь в Рединге и начали подготовку к вторжению в Уэссекс. На этом этапе истории Англии в ней появляется Альфред. Ранее он уже сталкивался с данами, когда со своим старшим братом пришел на помощь Мерсии. Теперь Альфред стал королем. Тем не менее нельзя сказать, что первые же его действия были целиком и полностью героическими. После ряда поражений он откупился от данов деньгами и сокровищами. Король навлек на себя гнев и ярость монахов в Абингдоне за то, что при этом присвоил их богатства; в своих записях они называют его Иудой. Даны отправились на отдых в Лондон, который теперь тоже был под их контролем. На какое-то время Альфреда «понизили в должности» до выплачивающего дань короля, он был обязан покупать у данов серебро, чтобы чеканить свою монету.

Захватчики продолжали свои вторжения и набеги; они по-прежнему намеревались полностью взять власть над Уэссексом — самым большим английским королевством, все еще сохраняющим свободу и поэтому являющимся ключом к могуществу. По большей части армия Альфреда защищалась от сил данов, которые устраивали набеги или захватывали отдельные территории, и после особенно кровавого поражения под Чиппенхэмом Альфреду пришлось искать убежища в болотах Сомерсета. Там, в Ателни он построил крепость; с его временным пребыванием на болотах связана история о сгоревшем хлебе[16], когда-то известная многим поколениям английских детей. Она была выдумана в XI веке, чтобы подчеркнуть плачевное состояние короля перед окончательной победой. И победа пришла.

Весной 878 года Альфред собрал силы Сомерсета, Уилтшира и — частично — Хемпшира в месте, которое было известно как Камень Эгберта. В Эдингтоне, в Уилтшире, состоялось грандиозное сражение с вождем данов Гутрумом, и даны были побеждены. Гутрум признал свое поражение, и вместе с несколькими своими командирами был крещен в христианской общине. Альфред был его крестным отцом в этом знаковом обряде обращения, после которого Гутрум принял уэссекское имя Этельстан. В битве между варварами и христианами победило христианство. Это была война за веру в той же мере, как и война за земли.

Каким же образом Альфред и Гутрум смогли вступить в такой священный (или нечестивый?) союз? Они оба были одной крови — Гутрум и сакс Альфред, они были великими королями в одной священной традиции. Альфред мог быть христианским лидером, но считал, что его королевский дом ведет свое происхождение от Одина. Германские и скандинавские народы имели глубокие родственные связи. У них было больше общего между собой, чем с людьми из Корнуолла или Девона. В каком-то смысле они были родственниками. Поэтому они пришли к соглашению поделить Англию между собой.

Альфред был не в том положении, чтобы диктовать условия. Их обсуждение проходило в тени датских войск, которые все еще занимали Уэссекс. Гутрум уже был королем земель на востоке, от Темзы до Хамбера, и не имел намерений покидать Англию. Поэтому он сохранил то, что завоевал силой оружия. Нет никаких сомнений в том, что Альфред заплатил ему дань. В соглашении есть фраза: «Все мы равно ценим англичан и данов». Другими словами, между ними установилось равенство.

Таким образом, появился район страны, который к XI веку стал известен как Данелаг. Туда входила бо́льшая часть Северной и Восточной Англии, а также норвежская колония на северо-западе. Процесс заселения этой территории шел очень активно благодаря последующим волнам иммигрантов из прибрежных районов Северо-Западной Европы, организованным вождями датской армии в Англии. В хрониках, когда речь идет о землях, говорится, что они «были разделены», то есть подразумевается наличие какой-то высшей власти. Более поздним переселенцам доставались более бедные земли по сравнению с угодьями их предшественников, но земли в Англии все еще хватало. Датские фермеры жили в укрепленных городах, или «бургах», где стояла датская армия, отсюда и произошел термин «боро». Эти крепости могли использоваться и для защиты, и для общественных собраний.

Наиболее значимым территориальным делением Данелага было разделение на пять боро: Ноттингем, Лестер, Дерби, Стамфорд и Линкольн. Эти боро, разумеется, просуществовали до наших дней, и все, кроме Стамфорда, стали главными городами графств. Тем не менее наличие в топонимике скандинавских заимствований позволяет предположить, что весь север и восток страны были ассимилированы новыми поселенцами. Есть сотни мест, названия которых имеют датское и шведское происхождение, самые известные из них те, которые заканчиваются на — би или — торп. Стреонешалч был переименован в Уитби, а Нортуортиг стал Дерби. Изобилие Кирби или Киркби на территории Данелага предполагает, что захватчики признавали «поселения с церквями». Впрочем, то, что английские названия мест сохранились и иногда тесно соседствовали с новыми наименованиями, позволяет сделать вывод, что местных жителей из незнатных родов не тронули.

Даны принесли торговлю и процветание на земли, находящиеся под их управлением. Неудивительно, что в XI веке тремя самыми богатыми ширами были Норфолк, Суффолк и Линкольншир, которые все относились к Данелагу. Йорк сам по себе был одним из самых богатых и процветающих городов в королевстве. Его защищали крепкие стены, и в результате раскопок обнаружили узкие улочки, тесно застроенные деревянными домами, где находились мастерские и лавки с различными товарами. Ювелиры и мастера по металлу жили рядом с мастерами по дереву и ткачами. И повсюду были торговцы, ведущие дела с Ирландией, Францией и, конечно же, Скандинавией. Они торговали перцем и уксусом, рыбой и вином, солью и рабами.

В начале XII века, во время правления Генриха I было объявлено, что ярд (0,9 метра) должен составлять «расстояние от кончика носа короля до большого пальца его вытянутой руки». Но что же придавало королям Англии такую значимость, что давало такую власть? Они представляли свою страну как физически, так и духовно. Они были ее воплощением в деньгах и в судебных процессах, в землевладении и в религиозной жизни. Историю Англии невозможно написать, не дав подробного отчета о ее владыках. В течение многих веков было невозможно представить себе страну без короля. Считалось, что здоровье сюзерена оказывает влияние на здоровье всего королевства в целом и что скрытые пороки величества могут вызвать национальное бедствие. Образ Англии можно представить в виде многократно увеличенной фигуры короля.

Когда возникла королевская власть, неизвестно. Опираясь на материальные свидетельства памятников эпохи неолита, мы можем заключить, что властители были на этой земле уже в четвертом тысячелетии до н. э. Кто когда-то лежал в великолепных погребениях Саттон-Ху или Эйвбери? Короли мертвых тоже ушли в землю.

Затем появляются проблески царственного превосходства. Первые саксонские короли заявляли, что они ведут свое происхождение от богов, а именно — от Одина. Считалось, что они обладают магической силой. Даже считающийся святым Эдуард Исповедник ведет свой род от языческого Одина. В более отдаленные времена король мог быть главным жрецом своего племени. Похоже на то, что его настоящей женой считалась богиня, и ему дозволялось обладать любой женщиной, какую бы он ни выбрал. Это, возможно, помогает объяснить промискуитет более поздних английских королей: практически до настоящего времени им всегда позволялось иметь любовниц. Более того, от них этого даже ждали.

Саксонские короли были жестокими людьми, воинами по своей сути, но они обрядили себя в доспехи божественной власти. Королевские флаги несли перед ними, куда бы они ни шли. С X века короли брали классические имперские титулы, такие как цезарь, император, басилевс и Август. В их великолепии мы можем увидеть следы древних британских королей, сочетающих злобность и мстительность с заклинаниями и ритуалами. В сущности, владыками того же типа были Генрих VIII и Елизавета I.

Здесь существует преемственность. Обещания, которые король Эдгар давал на своей коронации в 973 году, были повторены в хартии Генриха I во время его коронации, начиная со слов «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Я обещаю три вещи всем моим христианским подданным! Первое: церковь Господа нашего и все христиане в моих владениях должны хранить мир!» Церемония, проведенная архиепископом Дунстаном во время коронации Эдгара в Бате, стала основой всех последующих коронаций. Большая часть этого ритуала, например, была использована во время коронации Елизаветы II в 1953 году. В своих записях, в особенности в предисловии к переводу «Монологов» Блаженного Августина, Альфред размышлял о божественной власти короля, который ближе к Богу, чем любой другой человек в его королевстве; в самом деле, самого Господа можно рассматривать как «наиболее могущественного короля». Проклятые души в Судный день сравнивались с людьми, которые «осуждены пред лицом какого-либо короля».

От поколения к поколению передавалась одна и та же мысль. Монарх должен быть помазан освященным елеем и получить божественную власть; он (или она) избран Богом, а не людьми, и освящен Святым Духом. Именно поэтому с X века короли организовывали и контролировали монастыри и епископства; сила и единство нации вещественно подкреплялись союзом светской и духовной власти. Верхушка духовенства служила королю, помогая ему в войне и мире. Он был воплощением самого Христа.

Главной задачей короля было, бесспорно, вести своих людей в бой. С помощью распределения земель и богатств он делал страну более сильной и более достойной милости Господа. Все земли принадлежали ему. Он владел всеми дорогами и мостами, всеми монастырями и церквями, всеми городами и реками, всеми рынками и ярмарками. Именно поэтому с самых давних времен Англия контролировалась с помощью скрупулезной и сложной системы налогообложения. Даже монета чеканилась от королевского имени. Голос короля был гласом закона; он мог сказать, что хранит законы земли в своей груди. Так через много веков после своих саксонских предков заявил Ричард II.

Таким образом, Вильгельму Завоевателю не нужно было заново создавать особую роль сильного, централизованного короля; он просто должен был разыграть ту партию, которая уже была готова для него. Он короновался три раза в один и тот же год на церемонии, известной как праздничная коронация; мы можем представить себе картину, на которой король в своем молчаливом величии принимает клятву верности у своих великих лордов. Такие же торжественные коронации были в VIII веке, но, возможно, происхождение этого ритуала можно проследить еще дальше. Три дня в году — Рождество, Пасха и День Святой Троицы — языческие короли Севера приносили ритуальные жертвы во имя своих людей. Таким образом, королевский сан имеет очень древние корни. Принято считать, что Вильгельм Завоеватель следовал традициям франкской, римской или византийской цивилизации; тем не менее вполне возможно, что его настоящих предшественников можно найти среди тех, кто приказал построить Стоунхендж.

Анжуйские короли — линия Генриха II, Ричарда I и Иоанна I — инстинктивно поддерживали и даже усиливали ощущение божественности королевского сана. Все они были своенравными и безжалостными правителями, которые регулярно использовали ресурсы своей страны для поддержания собственной значительности. Ричард был первым королем, который использовал местоимение во множественном числе «мы» при составлении королевской хартии. Иоанн был первым, кто назвал себя королем земли, а не королем народа. Конечно, во время царствования Иоанна абсолютной королевской власти был брошен вызов его баронами, но эта власть не исчезла с его смертью. Она лежала в основе запутанной системы престолонаследия и династической борьбы следующих поколений; королевская власть по-прежнему была вопросом того, что возможно, а не вопросом того, что правильно или справедливо. В XIII веке впервые был применен принцип первородства, то есть наследования престола старшим сыном. Власть короны была закреплена во времена правления Генриха IV, Генриха V и Эдуарда IV. Ричард II был монархом, который больше других стремился подчеркнуть божественные права короля.

Не было никакого движения к более либеральному или благожелательному монарху, действующему в союзе с великими магнатами страны. Когда в начале периода, который стал известен как правление династии Тюдоров, для этого появились подходящие условия, король снова держал в своих руках всю власть и силу так же крепко, как любой нормандский монарх.

Верование в то, что своим прикосновением король может исцелять золотуху, возникло в какой-то момент в XII веке, хотя Эдуард Исповедник был наделен чудесными способностями гораздо раньше. Возможно, что Генрих II был первым королем, который проводил ритуальные излечения пораженных этой болезнью, и один из его придворных написал, что «королевское благословение» проявилось «уменьшением сыпи в паху и исцелением от золотухи». Традиция поддерживалась как минимум до 1712 года, когда королева Анна коснулась трехлетнего Сэмюэла Джонсона, страдающего эти заболеванием. Джонсон оставался роялистом до конца своей жизни.

К концу X века Англия была богатой и процветающей страной. Поэтому обитатели Дании по-прежнему приходили сюда в поисках сокровищ и рабов; они в равной степени сражались как против англичан, так и против ассимилировавшихся данов. Набеги время от времени повторялись в 980-х годах, и во время одного из таких нападений был сожжен Лондон. Это был один из многочисленных великих лондонских пожаров. В 991 году армия данов разбила силы Эссекса, что нашло отражение в горестном стенании в великой английской поэме, озаглавленной «Битва при Мэлдоне»[21]:

В этой поэме отражается весь стоицизм и все мужество воина X века. Он приезжал на поле битвы верхом на лошади, а потом спешивался, чтобы сражаться; он убивал врага вместо того, чтобы брать его в плен. После знаменательного поражения под Молдоном король Англии Этельред был вынужден просить о мире. Викинги хотели денег, и Этельред согласился выплатить им 22 000 фунтов золотом и серебром. Переговорам очень способствовало то, что английский король понимал древнескандинавский язык. Система налогообложения зарождающегося государства была приведена в действие, чтобы собрать дань, которая стала известна как данегельд, или «датские деньги».

Это был в точности тот же метод, которым воспользовался Альфред, когда потерпел поражение, но Этельред не был столь удачлив или, может быть, столь проницателен, как его предок. Его прозвали Неготовым или, если быть более точным, Неразумным, и, возможно, на самом деле он был виноват только в том, что следовал плохим советам. Лидеры королевства, эрлы или графы, которые управляли ширами, были слишком разобщены, чтобы противостоять датской угрозе. Тем не менее в правовых и административных делах Этельреду служили лучше, и его царствование знаменито своими сводами законов и хартиями. Также у него помимо двора воинов был двор поэтов и музыкантов. Мы могли бы назвать его Этельредом Неудачливым, с той лишь оговоркой, что короли должны создавать свою удачу сами.

Король Дании был именно таким творцом своей удачи. Когда он осадил Лондон в 994 году, Этельред снова вынужден был раскошелиться. Это уже становилось обычаем. И даны теперь знали, что Англия настолько же труслива, насколько богата. Именно поэтому все их атаки теперь были нацелены именно против нее. В последующие годы нападения продолжались, пока датский король не добился трона. Этельред фактически направил историю Англии по другому пути, когда в 1002 году женился на дочери герцога Нормандии Ричарда I. Он сделал это, чтобы обезопасить юго-восточное побережье, но благодаря этому союзу судьба Англии стала неотделима от судьбы Нормандии.

В начале XI века Англию заливали потоки крови. Авторы хроник писали только о жестокости и свирепости захватчиков-викингов, о разоренных монастырях и сожженных городах. В год своей женитьбы Этельред приказал в качестве мести за эти нападения устроить массовую резню данов, живущих в Англии; во время этой бойни говорилось, что «каждый церковный приход может избавиться от собственных блох». Десять лет спустя архиепископ Кентерберийский[23] был убит датскими войсками и стал одним из первых мучеников английской церкви.

В 1013 году король Дании Свен Вилобородый счел, что Англия повергнута в хаос и разруху. В ширах царил беспорядок, а их лидеры не были способны прийти к соглашению по поводу стратегии. Сам Этельред, казалось, колебался между тем, чтобы заплатить врагам, и тем, чтобы убить их. Английский епископ Вульфстан, который называл себя Люпус, то есть Волк, произнес проповедь, в которой заявлял, что «солдаты, голод, огонь и потоки крови — со всех сторон. Воровство и убийство, чума, болезни, наветы, ненависть и грабежи приводят нас всех в отчаяние». Это было наказание Господне, павшее на грешных людей. Благородные попусту тратили свои силы в погоне за роскошью.

Итак, Свен Вилобородый приплыл вместе с огромным флотом и своим сыном Кнудом. Они прибыли во всем своем великолепии, на кораблях, богато изукрашенных золотом и серебром, с ярко сияющими щитами; когда на прибывших падали лучи солнца, слепило глаза. Датчан сопровождали восхищение и ужас. Свену Вилобородому присягнули все жители Данелага, и Этельреду пришлось искать защиту за стенами Лондона, а потом бежать в Нормандию. После смерти Свена он вернулся в Англию, но молодой Кнуд доказал свою силу ему и его сыновьям. По их телам датчанин в 1016 году добрался до трона. После смерти Этельреда и его сына Эдмунда Железнобокого, который ему наследовал, длинная родословная ранних английских королей подходит к концу. Потомки Альфреда, сыновья Одина правили страной в течение 145 лет. Ни одного из них не объявляли тираном.

Первые дела короля Кнуда были в самом деле кровавыми. Он перерезал самых влиятельных благородных людей Англии вместе с детьми, чтобы раздать их владения своим сыновьям. Захватывая заложников, он часто калечил их, прежде чем освободить. Он был настолько же хитер, насколько и жесток; власть часто использует веру в своих целях, и после своего обращения в христианство Кнуд неустанно жертвовал на церкви. Когда он переступал порог огромных монастырей, согласно хроникам, он опускал глаза к земле, и из них начинали течь «целые реки слез». Слезы эти лились не просто так. Кнуду была нужна английская церковь, чтобы утвердить свою духовную власть как законного короля. Также он укрепил свое и без того сильное положение, женившись на вдове Этельреда Эмме Нормандской. Но ему досталась страна, которая в течение тридцати лет страдала от постоянной войны и набегов и жаждала мира любой ценой. Цена эта оказалась огромной. Кнуд затребовал у широв более 82 000 фунтов, чтобы оплатить содержание своей армии.

Затем он начал приводить королевство в порядок. Он разделил страну на четыре военных района и поставил выбранных им самим людей — своих телохранителей — управлять ширами вместо английских тэнов. Англичане снова оказались в подчинении. Кнуд теперь был полноправным великим императором. Он объявил себя повелителем Шотландии, Ирландии и Уэльса. Одним из шотландских вельмож, платившим Кнуду дань, был Мэлбит, более известный следующим поколениям как Макбет. Также Кнуд был властителем Дании и Норвегии; таким образом, была сформирована Скандинавская империя, частью которой была Англия. Он выдал свою дочь замуж за германского императора[24] и побывал на его коронации в Риме. Он был известен как Кнуд Великий, но прекрасно знал, где проходят границы его величия. История короля, которому не удалось повелевать волнами[25], завершилась на берегу Темзы, где стоял его замок. Он умер зимой 1035 года, и считается, что его кости покоятся в Винчестерском соборе.

Правление двух сыновей Кнуда Гарольда Заячья Лапа и Хардекнуда было коротким и бесславным, подтверждая распространенное мнение о том, что сыновья властных отцов часто бывают слабыми и неуверенными в себе. Хардекнуд был только половиной Кнуда. Их с братом царствование стало всего лишь прелюдией к более долгому правлению Эдуарда, получившего прозвище Исповедник. Новый сюзерен был сыном Этельреда и Эммы; таким образом, он наполовину принадлежал Англии, а наполовину — Нормандии. Он был связан кровными узами с королем Уэссекса Эгбертом, дедом Альфреда, но также был и викингом, поскольку норманны когда-то были викингами-переселенцами.

В любом случае его симпатии были на стороне герцогства Нормандия, где он прожил двадцать восемь лет. Он прибыл в Лондон в сопровождении нормандцев, ознаменовав таким образом начало Нормандского завоевания. В течение нескольких лет после его коронации на Пасху в 1043 году три нормандских священнослужителя получили епископства в Англии, а также несколько иностранных магнатов стали владельцами английских земель; они следовали своим традициям и строили замки, а не дома. Новый король подарил порты Суссекса аббатству Фекан в Нормандии и дал торговцам из Руана собственный лондонский порт в Доугейте. Первый акт драмы, разыгравшейся в XI веке, начался. Вторжение 1066 года стало завершением длительного процесса.

Тем не менее эрлы Англии — великие магнаты, которые контролировали ширы, — по своей природе противились нормандским чужакам. В их числе были Годвин, эрл Уэссекса, и Леофрик, эрл Мерсии. Годвин был женат на благородной датской даме, а Леофрик был связан через брак с женой Кнуда. Даны и англичане были близки к тому, чтобы стать единым народом. Это подтверждается тем, что в битве при Гастингсе даны сражались бок о бок с англичанами.

Два эрла давно исчезли из памяти потомков, но достаточно любопытно, что память о жене Леофрика сохранилась в легендах. Леди Годгифу, более известная как леди Годива, проскакавшая через рыночную площадь Ковентри, прикрывшись только своими длинными волосами, стала одним из самых любимых персонажей английских историй. Она сделала это, чтобы заставить мужа снизить налоги, которыми облагались граждане. Также говорилось, что Годива приказала закрыть и занавесить все окна, чтобы, слыша ее приближение, никто не смотрел на нее; один человек нарушил это требование и впоследствии стал известен как «подглядывающий Том». Таким образом в словарь вошло новое выражение. Конечно, в этой легенде нет правды, за исключением того, что Годива действительно была «леди Ковентри» в XI веке. Почти тысячу лет спустя «черный орел» Леофрика все еще является частью герба города.

Если эрлы Англии в глубине души были настроены враждебно по отношению к нормандским пришельцам, то одновременно они не хотели и войны, и беспорядков. Когда Годвин из Уэссекса начал мятеж против Эдуарда, другие магнаты присоединили свои войска к королю и заставили Годвина бежать в Брюгге. Лидеры страны боялись открытой гражданской войны, а также боялись еще одного вторжения викингов. Именно поэтому они не сражались друг с другом. Эти узы общей верности помогли стабилизировать королевство и обеспечить выживание Эдуарда. Когда Годвин умер, графство Уэссекс унаследовал его сын Гарольд; его правление как короля Англии стало одним из самых коротких в истории страны.

Как монарх Эдуард Исповедник произвел достаточно слабое впечатление на английских хронистов. При жизни он едва ли вообще оставил какой-то след в стране. О его характере и натуре известно очень мало. Тот факт, что он выжил в таком грубом и жестоком обществе, предполагает, что он обладал изворотливостью и способностью приспосабливаться. Его назвали Исповедником, потому что считалось, что он рожден, чтобы стать свидетелем силы воздействия христианской веры, но в жизни Эдуард был не слишком набожным королем. В одной хвалебной поэме его описывают как «чистого и мягкого»: чистого — потому что он не был развратным и не имел детей, а мягкого — потому что он был милосерден. Но он не был религиозен. Он делал пожертвования аббатствам и монастырям только в той мере, какая от него ожидалась. Эдуард не проявил особого таланта в дипломатии или управлении. У него не было никакого великого плана; он действовал из-за опасности, по необходимости, осмысленно реагируя на любой кризис. У него не было никаких принципов, помимо собственных интересов и выживания. Его наставниками были шанс и удача. В этом он не похож ни на одного из английских королей. Возможно, это был самый важный урок в истории страны.

После смерти Эдуарда жизнь в Англии перешла на новый этап. В период с VIII по XI век было сформировано самосознание нации. Эдуард Исповедник был rex Anglorum, «королем Англии», а его люди были anglica gens (англичанами); он контролировал Anglorum exercitus (армию Англии) и anglicanum regnum (Английское королевство). В этот период также полностью оформились фундаментальные компоненты Английского государства — шир, сотня и десятина. Англия была уникальна и имела отличительные черты сильного государства. Английские законы были вынесены на обсуждение и зафиксированы в тщательно разработанных кодексах, которые содержали и законы о собственности и наследовании, остававшиеся практически неизменными в течение многих сотен лет. Искусство и литература этого времени, в том числе «Беовульф» (датируемый примерно VIII веком) и Линдисфарнское Евангелие (начало VIII века), стали частью культурного наследия Англии. Что куда важнее, в стране сложились свои традиции, которые бережно сохранялись. Неотъемлемая преемственность английского народа продолжалась.

Британский круглый дом, римская вилла и англосаксонский помещичий дом — многие из этих строений возводились на одном и том же месте в сменяющие друг друга века, и все они ушли под землю. В качестве свидетельств существования древней цивилизации осталось только несколько разрушенных вилл, но большинство этих зданий теперь стали землей, на которой когда-то стояли.

В XI и XII веках обычный дом состоял из одной квадратной комнаты на первом этаже, на втором — еще одна квадратная комната, войти в которую обычно можно было по внешней лестнице. Мебель была простой и едва ли отличалась от предметов обихода в англосаксонскую эпоху. Доска, положенная на козлы, исполняла роль обеденного стола, а деревянная лавка использовалась для сидения. В каменных домах для той же цели могли служить альковы или уступы в стене. Стулья или табуретки попадались очень редко, за исключением почетного стула в домах благородных людей. У некоторых более богатых семей могли быть сундуки, лари или шкафы; кровать, в сущности, представляла собой мешок соломы, положенный на каркас.

Только у богатых людей были каменные дома с «холлом» на первом этаже. Большинству семей принадлежали деревянные дома, крытые соломой, тростником или вереском; в окнах не было стекла, на ночь для тепла и безопасности закрывались деревянные ставни. Как бы то ни было, деревянные дома всегда были продуваемыми насквозь и закопченными. Как и в каменных, в них было два этажа. Внизу размещались гостиная и кухня, наверху была спальня хозяина дома и всей семьи. Обитатели более бедных жилищ спали на полу, постелью им служили охапки камыша или соломы. Перед домом могла стоять деревянная лавка, где продавались товары и продукты; за домом — мастерская или маленькая мануфактура, где производились эти товары.

У самых бедных не было таких ресурсов, большинство из них жили в глинобитных хижинах, мало чем отличавшихся от хижин первых бриттов. Перед лицом нужды особенно выбирать не приходится. У крестьянских жилищ в деревнях срок существования был очень ограничен: они либо обрушивались, либо заваливались в течение жизни двух поколений. Они вырастали из земли и поглощались ею. В Хемпшире существовало право собственности, носившее название «право ключа»: если человек успевал построить за ночь хижину или дом и до утра зажечь в нем огонь, тогда его право на жительство в этом месте считалось подтвержденным.

Стиль и способ сооружения крестьянского дома просуществовали много сотен, если не тысяч, лет. Например, еще в начале XX века Томас Харди вспоминал, как строили в его детстве. «То, что называли глинобитной стеной, — писал он, — на самом деле представляло собой смесь извести, глины и соломы, в сущности, это были необожженные кирпичи. Все это смешивалось в нечто вроде тугого теста неподалеку от места, где собирались строить дом. Замешивали как ногами, так и лопатами, месить иногда звали и женщин. Солома добавлялась, чтобы скрепить полученную массу… Потом ее набрасывали вилами на стену, где… ее оставляли застывать на день или два». Когда строение высыхало и затвердевало на солнце, над ним сооружали соломенную крышу. Этот способ использовали бритты еще до прихода римлян. Им же пользовались и англичане времен королевы Виктории.

Размеры скромного дома XIII века по постановлению Вустерского суда от 1281 года составляли 9 метров в длину и 4,25 метра в ширину, один этаж, три двери и два окна. Окна находились с каждой из сторон дома, чтобы их можно было открывать настежь навстречу прохладному бризу и затыкать соломой или папоротником в непогоду. Все члены семьи ели и спали в одной и той же комнате. В тот период нельзя было говорить о существовании какого-либо личного пространства. Дом XIII века, обнаруженный во время раскопок в Беркшире, состоял из одной комнаты 3 на 3,6 метра, а другой дом в Йоркшире имел размеры 3 на 6 метров. Крыша располагалась непосредственно над комнатой, в середине был очаг. В длинных домах того же периода в комнатах размещались не только люди, но и скот, а также хранилось зерно. Их обитатели жили и спали бок о бок с домашними животными.

Дома перестраивались или расширялись, когда для этого находилось время или выпадал подходящий случай. Были возможны определенные усовершенствования, связанные с развитием промыслов и мастерства. Дома XI века строились из глины без использования сруба из бревен; к XIII веку большинство домов сооружались на бревенчатых каркасах, а менее чем век спустя стены возводили на каменном фундаменте, чтобы уменьшить разрушение и подгнивание. Земляные полы обычно покрывали камышом, который становился таким грязным и влажным, что его называли топью. Первое свидетельство о дымовых трубах пришло к нам с улицы Уайтфриарс, к югу от Флит-стрит в Лондоне; в 1278 году Ральф де Крокерлейн продавал в этом квартале глиняные дымовые трубы.

Тем не менее в основном структура жилища оставалась практически одинаковой в течение многих сотен лет. Мебели было мало, предметы домашнего обихода — несовершенны, ложки и миски обычно делали из дерева сами члены семьи. В доме могло быть несколько медных горшков и чаш. В дневное время кровать использовалась как сиденье. Это было бедное жилье для простой жизни. Возможно, кажется удивительным, что и богатые, и бедные сельхозработники в Англии жили примерно в одинаковых жилищах; каким бы ни было их экономическое положение, они возвращались к древним моделям. Это еще один показатель силы традиций в деревне. В более крупных домах можно было обнаружить ту же приверженность целесообразности: центральный холл, ведущий в более маленькие комнаты. Постепенно произошло одно изменение: к концу XIII века, по крайней мере в больших городах, стали прилагать больше усилий, чтобы проложить дренажные системы и выкопать помойные ямы.

Дома XIV века сохранились в гораздо больших количествах, чем жилища более ранних периодов. Они в большинстве своем были более прочными и основательными по сравнению со своими предшественниками, в Лондоне дома часто бывали о трех этажах и достигали высоты от 9 до 12 метров. Деревенский житель мог бы быть потрясен этими городскими «небоскребами», которые не так давно появились в Англии. С середины XIV века в Лондоне также выросли постройки из маленьких желтых кирпичей. Городской дом богатого торговца этого столетия был украшен, а внутри сиял красками и роскошью; гобелены, занавеси и шторы закрывали стены. На полу лежали плитки, а не тростник: поливная керамика наконец была завезена из Испании и Франции, хрусталь — из Венеции, а шелка — из Персии. Все это очень контрастировало с грубой мебелью обычных английских домов, но вкус к роскоши и ярким цветам все больше распространялся среди зажиточных семей. В XV веке в богатых домах появились такие нововведения, как подушки и гобелены, окрашенная материя и ковры, тазы и ширмы, обшивка стен панелями и обивка для скамеек и стульев. Их цвета по современным стандартам вкуса считались бы не подходящими друг к другу, поскольку ярко-желтый, пурпурный и зеленый уживались рядом. От этого ожидали эффекта яркости и жизнерадостности. Именно поэтому на гобеленах, материях и частях одежды иногда вышивали изображение солнца. В том же духе мужчины часто носили туфли разных цветов. Кирпичи и стекло становились все более распространенными. Открытые очаги сменялись каминами.

Предметы из средневековой жизни все еще можно обнаружить в земле. Следы деревянных табуреток и другой мебели, никуда не пропавшие за сотни лет, были найдены в Винчестере и Беверли. Два замка́ были расплющены топором, прежде чем их выбросили; другой замок починил его владелец. При раскопках находят большое количество средневековых замков и запоров, что говорит о жизни в страхе или, по крайней мере, о подозрениях и предосторожностях. Средневековой жизнью правили ключи.

Команды археологов извлекали из земли подсвечники из свинца или медного сплава. К XV веку такие подсвечники стали крупнее, значит, свечи стали толще. Это, в свою очередь, указывает на рост благосостояния. Таким образом, по предметам материальной культуры мы можем делать далеко идущие выводы. К концу XIII века подвесные светильники из стекла начали занимать место каменных и керамических ламп; в начале XIV века масляные лампы, где фитиль плавал в небольшой лужице масла, стали замещаться свечами. Деревянные сосуды (в основном из ясеня) можно найти повсюду, но стекло стало популярным в более богатых семьях только к XIV веку. Появились стеклянные бутыли, кувшины и, конечно, стаканы. Стеклянные емкости для мочи, в которых ее можно было рассмотреть на предмет нездоровья, также были в достаточной степени распространены.

Есть и другие археологические свидетельства жизни давно умерших людей. Весы для взвешивания монет использовались для того, чтобы обнаружить фальшивку, но позднее были преднамеренно испорчены; возможно, после этого их хозяина выставили к позорному столбу. Сосуды из медного сплава или керамики часто чинили, из чего можно предположить, насколько в домашнем хозяйстве ценились даже самые дешевые вещи; трещины в керамике заливали свинцом. Железный шлем перевернули, снабдили ручкой и превратили в кастрюлю. Повсюду можно найти веретена, а также иголки и наперстки, оставшиеся от той эпохи, когда и мужчины, и женщины умели шить ткани и кожу. Это было повсюду распространенное и необходимое занятие. Сохранилось множество ложек и черенков ложек, некоторые с узорами или какими-то отметинами, обозначающими их владельца; это дает нам картину общих обедов. На некоторых найденных сосудах написано: CUM SIS IN MEMSA PRIMO DI PAVRERE PENSA — «Когда садишься обедать, прежде всего подумай о бедных». На броши XIII века имеется надпись: «Я брошь, которая охраняет грудь, чтобы ни один негодяй не протянул к ней руку». На кольце XIV века написано: «Тот, кто тратит больше, чем ему принадлежит, убивает себя без единого удара». Свистки, застежки для книг, письменные принадлежности, крючки, петли, сундуки, шкатулки, кожаные туфли — все это молчаливые свидетельства забытой жизни.

Очень часто подобные находки обнаруживаются в подполах или подвалах. Многие из них выложены кремневой галькой или известью, а в некоторых пол до сих пор выстелен камышом. Есть доказательства существования ступеней, которые вели в такой подвал с улицы, и маленьких окошечек, находящихся на уровне земли. Жизнь ушедших поколений оставляет и другие следы на земле. На потертом полу остались следы от двери, которую кто-то когда-то открывал и закрывал. Давайте войдем.

Получив свою военную добычу как победитель, Вильгельм приступил к управлению новым королевством. Он конфисковал поместья своих английских противников, в частности тех, кто сражался с ним под Гастингсом. Некоторые из английских тэнов бежали, а других отправили в изгнание. Как это сделал до него Кнуд, Вильгельм собрал большую сумму денег с помощью неожиданно введенного налога. Он был жаден и имел аппетит захватчика. И другие признаки власти вырастали над новыми землями Вильгельма. Куда бы он ни направился, там появлялся замок. Один из таких замков вскоре был построен в самом Лондоне, на берегу сегодняшней Темзы.

Вильгельма поддерживали в его предприятиях многие, кто остался в живых после старого режима. Новоиспеченный король, как и любой иностранный завоеватель до него, понимал, что ему нужны знания и опыт английских администраторов. В первые годы своего правления он нанял английских шерифов. Монастыри по-прежнему управлялись английскими аббатами, несмотря на то что двое из них сражались при Гастингсе. Регенбальд, глава писарей короля Эдуарда Исповедника, стал канцлером Вильгельма.

Среди англичан нашлись и те, кто хотел сражаться. На юго-востоке страны власть Вильгельма не была преобладающей, а на юго-западе, в Эксетере, нашли себе убежище близкие родственники Гарольда. В 1068 году они воспользовались отсутствием Вильгельма, чтобы поднять знамя мятежа. Главным вдохновителем этой идеи была мать Гарольда Гита, которой помогали ирландцы и, возможно, даже даны. Гита была тетей короля Дании. Вильгельм понимал опасность восстания, которое могло охватить всю Северную и Западную Англию, и сразу же по возвращении привел свою армию к стенам Эксетера. Восемнадцать дней он держал город в осаде, и в конце концов Гита бежала вниз по реке Экс, после чего жители сдались.

Но это было только прелюдией к более значительному восстанию северных графств, когда в 1069 году англичане из этого региона заручились помощью данов, чтобы взять Йорк. Память о Данелаге еще была сильна. Вильгельм маршировал по стране, возводя замки везде, где только останавливался. Он не стал сразу атаковать Йорк, но применил тактику, которую использовал против Лондона тремя годами ранее: он прошел разрушительным походом по прилегающим землям. Это назвали «опустошением севера», и состояло оно в том, что на своем пути Вильгельм полностью уничтожал и людей, и то, что стояло на земле. Он налетал на них как грозовой шторм. Людей и животных убивали, посевы уничтожали, города и деревни стирали с лица земли. Все запасы продуктов предавали огню, из-за чего голод распространился повсюду; сообщалось о гибели 100 000 человек. Между Йорком и Даремом не осталось возделанной земли, и еще век спустя там стояли руины. Деревни этого региона в Книге Страшного суда описываются как «опустошенные». Как бы то ни было, север больше никогда не поднимался против Вильгельма. Он превратил землю в пустыню и назвал ее миром. Считается, что, лежа на смертном одре, Вильгельм сказал в своей исповеди: «Я накинулся на англичан из северных широв как разъяренный лев».

В опустошении севера Вильгельм вел себя не как король Англии. Он вел себя как тиран. Именно поэтому возникли и другие очаги непокорности, и многие англичане вступили в отряды, которые сейчас бы назвали партизанскими, чтобы бороться с захватчиками. 10 000 нормандцев пытались контролировать страну с тремя или четырьмя миллионами местных жителей, и все, что было у них в распоряжении, — это жестокая власть и террор. Шпионы и коллаборационисты, показательные избиения и тайные убийства — здесь применялось все разнообразие средств как со стороны оккупантов, так и со стороны мятежников. Английский хронист XI и XII веков Ордерик Виталий писал, что англичане «стонали под нормандским ярмом и страдали от угнетения гордых лордов, которые не подчинялись королевским предписаниям». Нормандские лорды, другими словами, доводили свою власть до крайности. Таким образом, первые четыре или пять лет нормандского правления повсюду шли разговоры о восстании. Англичане бунтовали против Вильгельма каждый год с 1067-го по 1070-й.

Одна волна восстаний получила печальную известность в связи с именем Хереварда. Он устроил себе убежище в болотистой местности около Или, откуда совершал нерегулярные, но кровавые рейды против нормандцев, которых посылали его поймать. Он присоединился к датчанам, высадившимся на побережье, чтобы напасть на аббатство Питерборо под предлогом спасения его богатств от нормандцев. Хереварда и его банду называли «сильватиками», или лесными людьми. В Или к нему присоединились и другие лидеры английского мятежа, представлявшие собой реальную и заметную угрозу режиму Вильгельма. Более года нормандцы безуспешно пытались выкурить Хереварда из его крепости. Говорят, что он пал жертвой предательства монахов из Или, которые указали нормандцам тайный путь. Разумеется, на самом деле только после продолжительного штурма по земле и по воде крепость была взята, а Херевард отправился в изгнание. С этого времени Вильгельм назначал только нормандских лордов и аббатов.

Конфискация земель, ранее принадлежавших англичанам, ускорилась. Согласно общепринятому представлению, король владел всей землей в Англии. Это было его королевство. Вильгельм применил этот принцип на практике. К 1086 году оставались всего лишь два английских барона: Коулсуэйн из Линкольна и Таркилл из Ардена; они сумели сохранить свое положение только благодаря тому, что с энтузиазмом сотрудничали с новым режимом. Остальные огромные поместья перешли к небольшой кучке нормандских магнатов, которые в обмен пообещали предоставить рыцарей для королевской службы. Англия стала милитаризированным государством, обеспечивающим армию оккупантов.

У более мелких английских землевладельцев был шанс сохранить свои поместья, но очень дорогой ценой. Многие из них становились арендаторами земли, которой раньше владели. К некоторым из них и относились соответственно. Элрик был свободным землевладельцем в Марш-Гиббон в Бакингемшире, но к 1086 году он «внезапно и жестоко» начал платить арендную плату новому нормандскому лорду. Хронистом начала XII века Симеоном Даремским было сказано, что «многие люди продают себя в вечную зависимость, благодаря которой могут влачить жалкую жизнь». Все новые нормандские семьи прибывали на открывшуюся для них землю возможностей, и такая политика колонизации продолжилась в XII веке.

Можно отметить и другие изменения. В английском пейзаже появились здания новой формы, а именно замки и церкви. К 1100 году все английские соборы были либо перестроены, либо отстроены заново. Они стали больше и массивнее своих предшественников, неф был длиннее, и боковые приделы увеличились. Нормандцы строили хорошо, их строения славились крепостью и мощью камня. Огромные, по-римски роскошные круглые арки были символом их торжества. Об этом же говорили массивные стены, ряды колонн, галереи. Беспредельность Даремского собора подавляет вошедшего огромной массой уходящего ввысь камня.

Нормандские замки — это квадратные каменные сооружения с чрезвычайно толстыми стенами и крошечными окнами. Они продавливают под собой землю. Они неодолимы. Они распространяют вокруг себя уныние и даже отчаяние; по словам английской хроники 1137 года, они «были наполнены дьяволами и нечестивцами». Они одновременно являлись тюрьмами и крепостями, судами и казармами. Англичане ненавидели их как твердыни своих захватчиков. Тем не менее это по-своему великолепные строения, появившиеся благодаря желанию властвовать и править, которое было присуще нормандцам в полной мере. В «Англосаксонской хронике» говорится, что Вильгельм обеспечил в стране такую безопасность, что «любой честный человек мог путешествовать по его королевству без увечий, с кошелем, полным золота, и ни один человек не решался убить другого…».

В английском пейзаже возникли и другие изменения. В стране появились сотни монастырей. Были созданы оленьи парки и садки для кроликов. Огромные участки земли попали под действие придуманного нормандцами «лесного закона», согласно которому все плоды этой земли и животные на ней становились собственностью короля. Любой, кто охотился на оленя или лань, должен был быть ослеплен, нельзя было охотиться на диких кабанов и даже на зайцев, было запрещено рубить деревья и собирать хворост. Закон относился не только к лесам, и в конце концов примерно треть страны стала принадлежать монарху; например, весь Эссекс стал заповедным. К королевским землям относились и Нью-Форест, Эппинг-Форест, Виндзорский парк и «леса» Дартмура и Эксмура.

Короли всегда любили охотиться. Это составная часть их власти. Альфред охотился на диких зверей так же, как он охотился и на датчан. Охота была способом тренировки необходимых на войне навыков в мирной обстановке. Она создавала поле битвы в миниатюре, где проверялись каждый нерв и каждый мускул. Для Вильгельма охота также была коммерческим предприятием: дичь была дорогим мясом и получить добычу с его угодий хотелось многим. Охота была — да и сейчас, в XXI веке, остается — королевской обязанностью и развлечением. Тем не менее «лесной закон» для англичан был еще одним всеми ненавидимым обложением: они привыкли воспринимать все, что находится в лесах и полях, как свое. Как всегда, от потворства принцев своим желаниям страдали бедные.

С точки зрения языка в стране появилось значительное разделение. Языком правящей элиты был нормандский французский, а их подданные, конечно же, по-прежнему говорили по-английски. Когда-то считалось, что для использования в официальных целях французский полностью заменил английский, но на самом деле английский широко применялся для административных записей наряду с латынью. Но использование лидерами страны одного из диалектов французского имело и другие последствия. Из-за разницы в произношении некоторых английских слов Сноттингем превратился в Ноттингем, Данхолм — в Дарем, Шиптон стал Скиптоном, а Ярроу — Джарроу.

К 1100 году число исконных названий в Винчестере сократилось с 70 до 40 %; возможно, какую-то роль в этом сыграло присутствие иностранных торговцев, привлеченных процветающей английской экономикой. Вильгельм даже попытался выучить английский, чтобы вершить правосудие, но язык оказался для него слишком трудным. На самом деле в течение веков юридический язык постоянно пополнялся словами, пришедшими из французского, среди которых contract (контракт), agreement (соглашение) и covenant (обязательство). Жаргон, который стал использоваться в судах, получил название «низкого французского». Слова master (хозяин) и servant (слуга) происходят от французских слов. Французскими являются и crime (преступление), treason (государственная измена) и felony (тяжкое преступление), а также money (деньги) и payment (выплата). Язык царедворцев был языком бизнеса и исполнения наказаний. Захватчики и местные жители также отличались и своим внешним видом: англичане носили длинные волосы, тогда как нормандские завоеватели коротко стриглись. Но в этом, как и во многом другом, английская традиция в конце концов взяла верх.

Именно поэтому, несмотря на происходящее, в течение XI века очень многое продолжало последовательно развиваться, не затронутое событиями на поверхности времени. Английские законы и система управления оставались неизменными. Вильгельм провозгласил, что к законам Эдуарда Исповедника следует относиться с уважением, хотя пересмотрел законы Кнуда. У нормандцев едва ли вообще были записанные законы. Им пришлось всему учиться у англичан.

Тэнов теперь называли рыцарями, но изначальный смысл их существования как хозяев земли и судей остался прежним. Имена менялись, но институты власти оставались прежними. Сохранились сотни, ширы, десятины. Остались и шерифы, хотя занимающие эти должности нормандцы могли быть чересчур требовательными к своим ширам. Суды графств действовали привычным образом. Сохранились различные привилегии и традиции больших и малых городов. Налоги, или «гельды», росли, как и раньше. Система военной службы по призыву была прежней. Чеканщики монет в королевстве остались теми же: нормандцы не имели в этом никаких навыков и опыта. Судебные документы и предписания составлялись в знакомой манере. Витенагемот, или парламент основных землевладельцев, сохранил свою древнюю форму. Куда ни взгляни, везде заметны признаки преемственности, которая является характерной чертой Англии. Основные структуры страны оставались неизменными. Вильгельм, без сомнения, был сильным королем, который насаждал в стране свою власть, но такими же правителями были Кнуд и Этельстан.

Многие достижения, которые обычно приписываются нормандцам, на самом деле являются развитием английских традиций. Много писалось о нормандском феодализме, при котором страна объединяется с военной целью, но большинство особенностей этой системы существовали в Англии еще до нашествия Вильгельма. Основным принципом феодализма был оммаж, когда вассал преклонял колени перед лордом, воздев руки и вложив их своему повелителю в ладони. Коленопреклонение со склоненной головой и воздетыми руками напоминало раскаяние во время молитвы. Вассал обещал стать «вашим человеком за земли, которые я принимаю от вас» и «хранить верность до конца жизни, быть последователем и почитать как своего владыку на земле больше других людей», помимо самого короля. Но в Англии земля всегда давалась в обмен на воинскую службу; клятва могла измениться, но социальные обязательства оставались прежними. Из английской поэзии VIII века мы знаем, что лорд и его люди всегда были неразделимы. Одно значительное изменение все же произошло. Ранее существовала традиция — унаследовать собственность после смерти владельца могли несколько родственников, к XII веку ее всю получал один наследник мужского пола. Все это работало на создание социальной структуры страны.

Основной частью этой структуры была английская церковь. Вильгельм провел ряд нормандских реформ, а также поставил во главе ее нормандских священников, чтобы держать религиозные общины страны в строгости и порядке. К 1087 году только трое из двадцати одного аббата были англичанами. Не все из новых аббатов симпатизировали своей английской пастве. Аббат Аббингтона отказался праздновать дни некоторых английских святых, сославшись на неотесанность англичан. В Гластонбери новый аббат использовал нормандских лучников из своей охраны, чтобы укротить своих монахов, протестовавших против новой литургии. Другие охотнее шли на соглашения. Аббат Селби помог построить первую каменную церковь для своей общины. Он одевался в рабочую одежду и таскал на своих плечах камни и известь для строительства; в конце недели он, как и другие рабочие, получал свою плату и раздавал ее беднякам.

Вильгельм также назначил итальянца Ланфранка архиепископом Кентерберийским. Резиденцией Ланфранка было нормандское аббатство Бек, и он уже хорошо был известен королю. Он был одним из тех образованных и благочестивых людей, какими были Ансельм и Бекет, пришедшие после него, и оказал глубокое и продолжительное влияние на английскую жизнь. Ланфранк сформулировал первые принципы канонического права, и Вильгельм уступил ему в вопросе о том, что все духовные дела должны решаться в церковных судах. Под руководством Ланфранка строились большие соборы. Также он добился успехов во внедрении монастырской дисциплины в жизнь зачастую непокорных английских монахов. В 1076 году он запретил английскому духовенству вступать в брак.

Папа благословил вторжение Вильгельма, но новый король не действовал в угоду понтифику. Он считал себя хозяином всего. Не было ли его звание также священным? При проведении выборов папы ни один победитель не признавался в Англии без разрешения короля. Ни одно папское послание не могло быть направлено королевским вассалам без ведома сюзерена. Ни один папский легат не мог въехать в страну без королевского одобрения. Именно король утверждал назначение епископов и аббатов. Трения между королем и папой или между королем и архиепископом продолжались веками, и результаты их нельзя было предсказать; перелом произошел только в эпоху Реформации.

Древние дороги, свидетели доисторической жизни и путешествий, все еще оставались частью пейзажа средневековой Англии. Но в этот исторический период к ним присоединились и другие тракты. В XII веке было построено множество извилистых узких дорог между фермами, множество заглубленных дорог, ведущих к дремлющим в летний полдень деревням, лежащим в низинах. Этот век был эпохой строительства каменных мостов, к которым на обоих берегах реки должны были подходить дороги, а также роста городов, что требовало более активного использования телег и вьючных лошадей, необходимых для торговли и транспорта. На карте Гофа, датируемой приблизительно 1360 годом, просматривается сеть крупных дорог, связывающих Лондон с другими регионами страны. Более мелкие дороги и тропы можно было обнаружить скорее в XIII веке, чем в XXI.

Ширина королевской дороги была определена в начале XII века, и она должна была позволять разъехаться двум повозкам или ехать в ряд шестнадцати всадникам. Мы могли бы определить эту ширину примерно в девять метров. Дороги не обязательно должны были содержаться в хорошем состоянии, и существуют признаки того, что на них были канавы, рытвины и даже выкопанные ямы с водой. Священным долгом каждого человека было выделить средства на починку «плохих дорог»; путешествующие жители городов и землевладельцы были обязаны поддерживать в хорошем состоянии дороги, находящиеся неподалеку от них.

Путешественники пользовались постоялыми дворами, которые выстроились вдоль крупных дорог еще в саксонские времена; слово inn (гостиница) само по себе имеет саксонское происхождение и означает нечто среднее между gest-hus (гостевой дом) и cumena-hus (странноприимный дом) как приют для усталых путников, покрытых пылью. Пивные узнавали по длинному шесту, стоящему около двери; он был увит плющом. Традиция сохранилась до XXI века в виде корзин с цветами, которые обычно вывешивают на фасадах питейных заведений.

Чаще всего путешествовали на лошадях, хотя местные породы считались не такими выносливыми, как завезенные с материка; самыми дорогими были белые лошади, за ними шли серые в яблоках и гнедые. На дорогах было небезопасно из-за воров и разбойников, поэтому для самозащиты путешественники собирались в группы или караваны. В грабеже на большой дороге могли участвовать даже рыцари или живущие неподалеку землевладельцы, и у путешественников часто собирали плату за проезд по мосту или переправу. Члены караванов брали с собой кремень и кресало, чтобы развести огонь, и что-то, из чего можно устроить постель, если не удастся найти ночлег, также у них была и пища: хлеб, мясо и пиво.

Давние традиции гостеприимства запрещали закрывать двери перед путниками. Было принято селить путешественника в доме на два дня и делить с ним постель и кров до его отъезда. После двух дней хозяин становился ответственным за поведение путешественника. Также существовала традиция омовения ног и рук путника, когда тот в первый раз приезжал в дом. Но у хозяина были и свои преимущества от гостя в доме. Он мог спросить: «Откуда вы? Что нового? Что вы видели?» В стране, где новости доходили медленно или не доходили вообще, прибытие незнакомца было делом большой важности.

Иногда путешественники продвигались очень медленно. Пилигримам, направлявшимся в Кентербери, было нужно три или четыре дня, чтобы проехать 88 километров от Лондона. Но были и особые «дороги пилигримов». Один такой маршрут из Винчестера в Кентербери даже получил известность как Путь пилигрима, который Хилэр Беллок называл Старой дорогой. Пилигримы были самой многочисленной и узнаваемой категорией среди всех путешественников. Они шли или ехали верхом в Дарем, чтобы посетить могилу святого Катберта; они приходили в усыпальницу Эдуарда Исповедника в Вестминстере; они ездили в Гластонбери, чтобы подивиться терновнику[27], который чудесным образом вырастил здесь Иосиф Аримафейский; они приходили помолиться склянке со святой кровью, частице распятия в аббатстве Хейлс в Глостершире; они посещали Винчестер, чтобы помолиться на могиле святого Свитина. Леса за Сент-Олбансом пришлось расчистить, чтобы пропустить толпы паломников, держащих свой путь к усыпальнице преданного мученической смерти святого.

Двумя самыми известными местами паломничества были Дева Мария в Уолсингеме и могила Томаса Бекета в Кентербери. Дорога из Ньюмаркета в Уолсингем все еще называется Путем паломников. Ее часто заполняли молящиеся, а на ее обочинах стояли церкви и постоялые дворы; сам город был переполнен путниками. В Кентербери было отмечено много случаев исцеления от болезней. Поврежденная конечность страдальца измерялась обрывком нити, затем делалась ее восковая копия; все это относилось на могилу святого. Многих инвалидов привозили на тележках, чтобы они помолились у мощей Бекета. Также святой был известен тем, что исцелял соколов и лошадей. Шум в соборе стоял просто оглушительный.

Английские пилигримы давно исчезли, но кое-что от того мира осталось. Вода из Бакстона по-прежнему разливается по бутылкам и продается в огромных количествах; те, кто ее пьет, продолжают ту самую традицию, которую в Средние века начали паломники, купавшиеся в священном колодце Святой Анны в Бакстоне. Считалось, что этот источник исцеляет все болезни.

Со смертью короля закон умер. Когда король мертв, с ним гибнет и весь мир. Только приход нового владыки возвращает закон. Рыцари разбежались по своим замкам, боясь потерять их. Им нужно было сохранить то, что они могли спасти, пока не восстановится порядок. Получив вести о смерти короля Генриха, его племянник Стефан, граф Блуа, быстро покинул Францию и отправился в Англию. В сопровождении своих рыцарей он добрался до Лондона, и, по древней традиции, жители приветствовали его как своего короля. Сразу после этого Стефан поскакал в Винчестер и заявил права на казну.

Как сын сестры Генриха, Стефан долгое время был связан с королевским двором. В конце концов он был внуком Вильгельма Завоевателя. Очевидно, он считал себя ставленником Генриха и, при отсутствии законных королевских сыновей, естественным наследником трона. Стефан убедил в этом многих высокопоставленных людей в королевстве. Один человек ни в каких убеждениях не нуждался. Брат Стефана Генрих был епископом Винчестерским. Возможно, это именно он подтолкнул Стефана к решению требовать трон. Он доверил брату ключи от казны, и через три недели после смерти короля Генриха, 22 декабря 1135 года, Стефан был коронован в Вестминстерском аббатстве.

Магнаты присягнули на верность дочери короля Матильде, но на самом деле многие из них не имели никакого желания жить под управлением женщины. Ни одна королева никогда не правила Англией, и в любом случае Матильда была известна своим деспотичным характером. Рассказывали (причем с большим облегчением), что на смертном одре Генрих изменил свое решение о престолонаследии в пользу племянника. Возможно, правды в этих рассказах не было, но они были чрезвычайно удобны.

Таким образом, начал Стефан вполне законно. С ним обращались не как с узурпатором, а как с помазанником Божьим. Также он получил огромное преимущество в виде переполненной казны, которая была собрана за годы мирного правления Генриха I. Деньги позволили Стефану привлечь множество иностранных наемников для защиты его земель во Франции и северной границы Англии с Шотландией. Король Шотландии Давид I объявил графства Нортумберленд, Камберленд и Уэстморленд своей территорией; он наглядно продемонстрировал этот факт, выступив с войсками на юг. В Битве штандартов, получившей свое название из-за того, что на поле боя были вынесены флаги с изображениями трех английских святых, армия Стефана под предводительством северных лордов разбила шотландцев. Хронист Иоанн Вустерский ликовал из-за того, что «мы победили». Использование местоимения первого лица множественного числа здесь имеет огромное значение. Англичане сплотились.

Но деньги подходили к концу. Стефан был слишком щедр во имя своего блага. Бедному королю удача не благоприятствует. Он истратил большие деньги, чтобы заплатить войскам, но в результате этого цены на товары выросли как никогда. Затем, осенью 1139 года Матильда заявила свои права на страну. На ее стороне был сводный брат-бастард Роберт, которого покойный король сделал графом Глостера. Эта война между кузенами превратилась в гражданскую. Матильда была сильна на западе, особенно в районе Глостера и Бристоля, а Стефан господствовал на юго-востоке. В центральных графствах и на севере ни одна из партий не имела преимущества. В этих регионах правили местные магнаты.

Битва была в крови англо-нормандских лордов; как саламандра, они жили в огне. Вильгельм I понимал это и правил ими как тиран. Он говорил, что его лорды «жаждут восстаний, готовы к мятежу и способны на любые преступления». Их нужно осаживать и сдерживать. Чтобы выжить, нормандские короли должны были быть сильными. Но Стефан сильным не был. По всем источникам, он был вежливым и обходительным, с ним легко было сблизиться, его было несложно убедить. Куда хуже то, что он проявлял снисходительность к своим врагам. Не могло быть человека, более противоположного по своим качествам предшествующим ему правителям. Стефан отдал папе право назначать аббатов и епископов, он согласился с тем, что епископы должны обладать властью «над духовными лицами». В одно мгновение исключительное право королей было уничтожено. Стефан заключал сделки со своими лордами, что делало короля всего лишь первым среди равных.

Бароны прекрасно знали, что появление Матильды отрицательно скажется на преданности и дисциплине. Возникла прекрасная возможность расширить свою власть. Бароны все больше укрепляли свои замки, и они стали центрами скопления мародерствующих солдат. Следующие шестнадцать лет в стране не было ни мира, ни справедливости. Под предлогом преданности Стефану или Матильде магнаты вели свои частные войны. Стычки и осады, нападения и засады совершались армиями обоих соперников. Церкви разоряли, фермы грабили. Имели место как битвы между городами, так и битвы между баронами. Поддерживающие Матильду жители Глостера выходили на Вустер и пытались сжечь город дотла. Они также захватили пленников, связав их вместе, как собак, в то время как большинство жителей Вустера со своими пожитками прятались в соборе.

Можно кратко проследить хронологию этого противостояния. Прибытие Матильды в Англию не вызвало огромного энтузиазма; бароны запада ее поддерживали, но главным союзником по-прежнему оставался брат-бастард. Роберт Глостерский стал во главе ее армии наемников. Второй муж Матильды Жоффруа Анжуйский был поглощен своими войнами.

После высадки в Арунделе в 1139 году начались многочисленные стычки в западных графствах, таких как Сомерсет и Корнуолл, замки захватывались и переходили из рук в руки. Периодически сражения продолжались и в следующем году, в том числе инциденты произошли и в таких разных регионах, как Бристоль и Айл-оф-Или, но нельзя было сказать, чтобы одна из сторон одержала победу или потерпела поражение. Великие лорды Англии столкнулись с затяжной гражданской войной, прецедентов которой в английской истории не было; некоторые воспользовались возникшим хаосом как преимуществом, другие же, без сомнений, беспокоились и тревожились. Стефан многими признавался как помазанный король, между тем титул Матильды, кажется, был не слишком популярен; даже ее сторонников проинструктировали обращаться к ней, используя, в сущности, ее феодальный титул domina (с латинского — «госпожа»), а не называя королевой. Сам Стефан обладал значительной стойкостью, постоянно перемещаясь по стране, но его успехи резко прекратились, когда в начале февраля 1141 года он был захвачен в Линкольне.

Его взяли под стражу и заточили в темницу в Бристоле; несколько недель спустя Матильда была провозглашена «леди Англии». Коронована она так никогда и не была. Тем не менее это был тревожный момент для тех, кто верил в святость королевского титула. Ни один из английских королей никогда не был заключен в тюрьму в своей стране. Матильда, став еще более властной и деспотичной от своего триумфа, потребовала денег и подношений от тех, кто, как она считала, относился к ее поверженным противникам. Ее неохотно впустили в Лондон, чьи жители активно поддерживали Стефана, но Матильда только еще больше оттолкнула от себя лондонцев, злобно потребовав у них денег. Через несколько дней после ее приезда в город колокола церквей зазвонили и толпа ворвалась в обеденный зал Вестминстера, где Матильда только собиралась отобедать. Она взяла лошадь и стремительно поскакала в Оксфорд. Это был один из ее удачных побегов. Однажды Матильда бежала из замка в Девизесе под видом трупа: ее завернули в льняной саван и привязали веревками к похоронным дрогам. Она появилась в замке в Оксфорде зимней ночью; из-за белой одежды Матильду трудно было заметить на снегу, когда она пробиралась по замерзшей Темзе в Уоллингфорд.

Несмотря на пленение Стефана, его армия под номинальным командованием его жены выступила в поход. Матильда отступала все дальше и дальше на запад. Многие из ее сторонников бежали, чтобы спасти свою жизнь. Но Роберт Глостерский был захвачен в тот же год, что и Стефан. Он был неофициальным лидером сил Матильды, и казалось вполне естественным, что его должны освободить в обмен на короля. Так Стефан был освобожден и воссоединился со своим королевством. Возобновилась смертельная шахматная партия, где рыцари и замки терялись или переходили из рук в руки. Война продолжалась еще двенадцать лет.

Некоторые части страны пострадали сильнее других. Монах из Винчестера описывает голод, из-за которого крестьяне ели собак и лошадей. Другой монах, из аббатства Питерборо, в подробностях рассказывает о набегах лордов из замков: они до такой степени обложили податями крестьян в своих владениях, что те бежали, оставив свои поля и дома. Случаи насилия происходили не повсеместно.

Этот короткий период, когда Христос и его святые спали, назвали «анархией», но в этом названии недооценивается или полностью отвергается сила, положенная в основу страны. Административный порядок, появившийся сотни лет назад, остался практически нетронутым. В этот период стены многих городов укрепляли, но городская жизнь текла, как и прежде. Возможно, еще более удивительно, что за время правления Стефана было построено больше аббатств, чем в любой другой период английской истории. Цистерцианцы продолжали процветать. В годы гражданской войны были достроены башня аббатства Тьюксбери и хоры собора в Питерборо.

Сама война тоже не была непрерывной. Все противники приостанавливали военные действия во время Великого и Рождественского постов. Пока наемники Матильды и англо-нормандские бароны сражались друг с другом, англичане по большей части занимались своими делами. Конечно, были несчастные случаи и жертвы гражданской войны, что отмечают монахи из Питерборо и Винчестера, но нет нужды рисовать картину всеобщего горя и опустошения. Зато, пожалуй, стоит упомянуть, что за годы «анархии» в Англии был введен в обращение зонтик. Он пережил соборы и дворцы.

За годы этой прерывистой войны произошло одно необыкновенное изменение. Король, который больше не доверял централизованной бюрократической власти, установленной Генрихом I, арестовал самых важных ее лидеров, в том числе епископов Солсбери, Или и Линкольна. Возможно, он считал, что они тайно встали на сторону Матильды и Роберта Глостерского. Также он захватил их замки — в том мире у епископов были замки. Потом, в трудных и необыкновенных обстоятельствах, руководствуясь природным чутьем или замыслом, Стефан дал обратный ход политике предыдущего короля и передал другим бо́льшую часть его власти. Он возродил графов как лидеров большинства графств; на них были наложены обязанности по политическому и военному управлению вверенными им территориями. Фактически они являлись представителями короля. Другими словами, в развитии Английского государства не было ничего неизменного: что могло быть провозглашено, могло быть и отозвано. Именно поэтому, в свою очередь, Генрих II заявил, что он возвращается к принципам своего деда. Он был сильным королем, следовательно, являлся сторонником централизованной власти.

В 1147 году он прибыл в Англию как Генрих Анжуйский. Он командовал маленькой армией наемников, готовой сразиться под знаменами Матильды, но решительной поддержки матери не оказал. Генрих потерпел поражение под Криклейдом, на Темзе, и в характерном для него акте великодушия Стефан помог ему вернуться в Нормандию. В последние годы конфликта всем было очевидно, что Стефан выходит из него победителем, но также все были согласны и с тем, что Генрих Анжуйский является его естественным и неизменным наследником. Магнаты страны теперь полностью поддерживали его притязания.

Таким образом, при помощи известных деятелей церкви и их молитвами в 1153 году в Винчестере было заключено соглашение, по которому Стефан оставался у власти, но при этом признавал своим наследником Генриха. Генрих принес Стефану клятву верности, а Стефан поклялся поддерживать Генриха как своего сына и наследника. Было закреплено попечение над главными замками королевства — Уоллингфордом, Оксфордом, Виндзором, Винчестером и Тауэром, договор был засвидетельствован ведущими баронами с обеих сторон. Матильда удалилась на покой в Руан, где посвятила оставшиеся ей годы благотворительности. Шестнадцать лет бесполезной борьбы подошли к концу. Она была более чем тщетной. Она ничего не решила и ничего не доказала. В этом смысле она — символ большинства средневековых столкновений. Трудно избежать предположения о том, что короли и принцы ввязывались в войну ради себя самих. Предполагалось, что так они и должны действовать.

Стефан поклялся, что никогда не будет сброшен с трона, и действительно, эта судьба его минула. Впрочем, наслаждался он единоличным правлением не слишком долго. Он начал восстанавливать социальный порядок, но меньше чем через год после подписания соглашения в Винчестере король заразился какой-то кишечной инфекцией; он умер в августинской обители в Дувре 25 октября 1154 года. Возможно, его отравили. Было много желающих его смерти и правления молодого короля, не исключая и самого́ юного Генриха. Жизнь и смерть монархов может быть жестокой и опасной.

Изменения коснулись и имен англичан. До вторжения Вильгельма I самыми обыкновенными именами считались Леофвин, Элфвин, Сивард и Моркар. После прибытия нормандцев эти имена постепенно были вытеснены такими, как Роберт, Уолтер, Генрих и, конечно, Вильгельм. В 1171 году был устроен пир во славу 110 рыцарей, которых звали Вильгельмами; никого с другим именем на этот пир не допускали.

Когда Генрих I женился на Эдите Шотландской, ее назвали «Годгива» — это была шутка ее соотечественников, пародия на английские имена, странные и архаичные. В начале XII века мальчик из Уитби сменил имя Тостиг на Вильгельма, потому что его дразнили в школе. Сервы и вилланы дольше хранили верность древним именам, и перепись 1114 года показывает, что в государстве были работники с такими именами, как Соэн, Рэйнальд, Эилвин, Лемар, Годвин, Ордрик, Элрик, Сарой, Ульвиет и Ульфак; поместье принадлежало Орму. Вскоре все эти имена исчезли. К первой четверти XIII века у большинства людей в Англии были новые имена, многие из которых давались в честь христианских святых из Европы, чьи культы распространялись по стране. Таким образом мы получили Томаса и Стефана, Элизабет и Агнес.

Нормандские завоеватели также дали англичанам понятие наследуемой фамилии, которая определяет границы семьи и ее собственность. Она обычно связана с местом, где обитала семья, или с той частью территории, которая ей принадлежала. До XIV века, впрочем, прочной традиции наследуемых фамилий не было. Их носили только очень знатные семьи. Обычные люди добавляли к имени уточняющий элемент: Роджер Повар; Роджер из Дерби; Роджер, сын Вильгельма. Дополнения к именам также могли подчеркивать особенности личности, например Роджер Большой Нос или Роджер Слабак.

Даже связанные с занятиями имена могли изменяться. В 1455 году освобожденный от крепостной зависимости Мэттью Окс («бык») сменил имя на Мэттью Грум («конюх»). Тем не менее некоторые древние фамилии сохранились, поэтому повсюду можно встретить Куков, Барберов, Сойеров, Миллеров, Смитов, Брюеров и Карпентеров[28].

Так сын Матильды Генрих Анжуйский был коронован как Генрих II 19 декабря 1154 года. Он был первым королем Англии из Анжуйской династии. Его отец Жоффруа Анжуйский также был известен как Жоффруа Плантагенет, так как, выезжая верхом, носил желтую веточку дрока — planta genesta. От этой маленькой веточки произошло название великой династии, которая правила Англией более 300 лет; все короли Англии от Генриха II до Ричарда III были Плантагенетами (затем их сменили Тюдоры). Говорили, что эта семья ведет свой род от самого Сатаны, и одна из первых графинь Анжуйских была дочерью дьявола, который с пронзительным визгом бежал при виде освященного тела Христова. Когда святой Бернард Клервоский впервые увидел молодого Генриха, он ощутил, что душа его наполнилась смятением, и ему подумалось: «От дьявола они пришли, к дьяволу и вернутся». Многое в английской истории может подтвердить это подозрение.

Генрих II был коронован в двадцать один год. Юность его была наполнена битвами и властью. В шестнадцать лет он стал герцогом Нормандии, через два года, после смерти своего отца, — графом Анжуйским. Затем он женился на Элеаноре, герцогине Аквитанской, и, таким образом, стал герцогом и этой провинции. Ему принадлежала значительная часть Франции, хотя технически он оставался подданным короля. Взойдя на английский престол, Генрих хвалился, что теперь владеет империей больше, чем у Карла Великого три века назад (хотя в этом юный король ошибался).

Генриху досталась неспокойная страна, восстанавливающая свое политическое равновесие после гражданской войны, которая с перерывами продолжалась шестнадцать лет. Он был только на четверть нормандцем, но понимание власти имел нормандское. Генрих желал изъявлять свою волю с помощью навязанного порядка. Он требовал повиновения. Он заставил многих великих магнатов отказаться от замков и поместий, которые объявил своей собственностью; сровнял с землей все замки, которые принадлежали брату Стефана епископу Винчестерскому. Сокращая или устраняя власть отдельных баронов, он сместил страну в сторону сильной централизованной монархии. Генрих приказал выдворить из страны наемников, которых нанимали обе партии во время гражданской войны, поставив условие, что если они не покинут страну к определенной дате, то будут арестованы и казнены. Наемники исчезли быстро и тихо.

В 1157 году король Шотландии Малькольм IV пришел к соглашению с набирающимся сил Генрихом; он принес клятву верности за свои южные земли, граничащие с Англией, и отказался от Нортумберленда, Уэстморленда и Камберленда, которыми владел во время неустойчивого правления Стефана. Малькольму было шестнадцать, а Стефану — двадцать один год. Это был мир молодых мужчин. Затем Генрих выступил против Уэльса, и принцы Уэльские принесли ему клятву верности. Также молодой король лелеял великие планы завоевания Ирландии. Все это ему удалось сделать без единого сражения в формально объявленной битве. В чем он был гениален, так это в осаде и захвате замков.

По характеру Генрих был непоседлив и нетерпелив к любым ограничениям; он никогда не мог сидеть спокойно — и даже во время мессы ерзал и переговаривался со своими придворными. Он всегда был в движении, что-то делал, хотя бы играл в азартные игры или спорил. Генрих часто ел стоя, чтобы побыстрее покончить с трапезой. Он был рослым и сильным, выглядел как охотник или солдат. У него было красное лицо, багровеющее еще сильнее, когда он злился. Он охотно шел навстречу предложениям, и существуют свидетельства его скромности и милосердия, когда он оказывался окруженным толпами своих молящих подданных. Некоторые хватали его за рукава, надеясь поговорить с ним, впрочем, король никогда не терял чувства юмора. Его шута звали Роланд Пердун, и «каждое Рождество он прыгал, свистел и пердел перед королем».

В одной истории видны светлые стороны характера Генриха. Епископ Хью из Линкольна был призван к королю, чтобы дать объяснения, почему он отлучил от церкви королевского лесничего. Генрих был так разозлен, что велел придворным не замечать епископа, когда тот появится, и не приветствовать его. Таким образом, Хью из Линкольна был встречен молчанием и безразличием. Он приблизился к королю. Хью смотрел, как его повелитель вынимает иглу и нитку, чтобы зашить кожаную повязку на пальце, который тот повредил: Генрих всегда был неосторожен. Потом Хью неожиданно заметил по-французски:

— Как вы похожи на ваших кузенов из Фалеза!

Услышав это, король упал от смеха и начал кататься по полу. «Кузены из Фалеза» были родственниками по линии матери Вильгельма Завоевателя — а он был незаконнорожденным; в этом нормандском городе они были известны как скорняки. Король оценил шутку о своем прадеде-бастарде.

В делах государственных Генрих был осторожен и осмотрителен; современники вспоминали, что он имел очень хорошие деловые качества и великолепную память на факты и лица. Все это — необходимые качества для правителя. Его основной целью было организовать и поддерживать свою империю, а для этого надо было уметь считать и рассчитывать. Именно поэтому Генрих всегда держал при себе свои чувства, доверяя их только тем, кто был ему очень близок; ему нужно было оставаться скрытным, чтобы добиться своих целей. В делах же большой политики он часто нарушал слово.

Через год после того, как он привел магнатов к подчинению, Генрих отплыл в Нормандию, где подобным же образом установил контроль над своими владениями. С собой он взял своего юного советника. Томас Бекет был компаньоном короля, как близким другом, так и канцлером. Один из секретарей короля Пьер де Блуа писал, что «если у короля когда-либо появлялась привязанность к человеку, он редко бросал его»; прославленная верность дала сбой в случае с Бекетом. Для того чтобы правильно описать их отношения, понадобилась бы муза огня.

Бекет был из Лондона, в жилах его текла нормандская кровь, его быстро выделили для королевской службы. Он был остроумным и разговорчивым, серьезным, хотя и необразованным. Возможно, куда интереснее то, что у него было очень четкое ощущение своей значительности и важности. Он привлек внимание короля благодаря посредничеству архиепископа Кентерберийского Теобальда, который восхищался потрясающими способностями архидьякона в качестве секретаря и советника. Вскоре Бекет обнаружил себя объятым солнечными лучами королевской милости и как канцлер стал незаменимым. Как и Уолси после него, Бекет был одним из тех людей, кто разделял заботы своего повелителя, не посягая на его величие. Генриху не нравилась формальная и ритуальная сторона королевской власти, он предпочитал быстрые суждения и неожиданные действия, поэтому Бекет стал оратором и послом, с радостью приняв на себя все обязанности по управлению государством, которые королю были не по душе.

Когда Бекет путешествовал, из этого получалась целая процессия. Во время дипломатического визита в Париж в 1158 году перед ним шествовали 250 пехотинцев, а окружал его эскорт из 200 рыцарей и сквайров. Его личный гардероб состоял из двадцати четырех смен шелковых одеяний. Когда через три года Генрих отправился в военный поход, чтобы захватить город Тулузу и прилегающие к нему районы, расположенные неподалеку от его земель в Гаскони и Аквитании, Бекет возглавил собственное войско из 700 рыцарей.

Вскоре после этого король предложил Бекету сменить Теобальда на посту архиепископа Кентерберийского. Сам король был не слишком благочестив. Он хотел видеть в Кентербери сговорчивого священнослужителя, поддерживающего его власть, и рассудил, что Бекет по-прежнему останется королевским слугой и советником. В этом Генрих ошибался.

Характер Томаса Бекета всегда вызывал расхождения во мнениях. Его репутация святого великомученика затмевала все остальные его черты. Он был человеком, который всегда хотел играть значительную роль. Как и более поздний английский святой великомученик Томас Мор, Бекет всегда был на сцене. Он лишился своих двадцати четырех смен шелковых одежд и надел грубую рясу из мешковины, под которой копошились вши. Он жил на хлебе и воде и зарастал грязью. Внутри одного человека яростно боролись противоположности, и в этом отношении можно сказать, что он полностью отвечал средневековому духу. Бекет был горд и глуп, а также полностью уверен в своей правоте.

Едва став архиепископом в 1162 году, Бекет тут же начал противостоять королю. Он отказался давать шерифам Кентербери разрешение на отправку денег в королевскую казну, потом начал оспаривать решение короля о том, что священнослужителей, которых церковные суды признали виновными, следует передавать для наказания в руки светских властей. «У вас нет власти командовать епископами», — заявил Бекет. Но именно это король и хотел делать. Он собирался восстановить королевскую власть над английской церковью в стиле нормандских королей. Они не допускали вмешательства папы в дела Англии, а папские легаты могли въезжать в страну только по приглашению короля. Поведение Бекета как агента престола Святого Петра привело короля в ярость. Генрих не оспаривал священную власть церкви, он просто требовал, чтобы она не вмешивалась в права и обязанности трона.

Если король начинал гневаться, то гнев его был устрашающим. Злость была особенностью Анжуйской династии, черной и яростной силой, которая сметала все на их пути. Один придворный записал случай, когда «король, охваченный своим обычным гневом, сорвал с головы шляпу, порвал пояс, разорвал свой плащ и одежды, содрал шелковое покрывало с кушетки и сидел во всем этом, как будто в какой-то навозной куче, жуя соломину». Таков был человек, который стал смертельным врагом Томаса Бекета. Король вознамерился уничтожить епископа.

В начале 1164 года Генрих и его советники выпустили состоящие из шестнадцати пунктов так называемые Кларендонские постановления, в которых королевская власть противопоставлялась интересам и требованиям папы. Вначале Бекет согласился на эти предложения, явно покривив душой, но потом дал обратный ход, отказавшись подписать документ. Осенью того же года король созвал в Нортгемптоне совет, где присутствовали епископы и великие лорды королевства. На этот раз Бекет был обвинен в неуважении к двору и приговорен к штрафу, но король готовил дальнейшие меры. Бекету было приказано отчитаться за все средства, которые прошли через его руки как королевского канцлера, а также за те суммы, за которые он считался ответственным. Генрих не дал ему никакого пространства для маневра. Тогда Бекет решил эффектно обставить свое появление. Он въехал во двор зала заседаний Нортггемптона в своем официальном костюме, сжимая в руках большой крест.

Эта история стала широко известна и, возможно, при многочисленных пересказах обросла различными подробностями. Когда Бекет спешился, к нему подошли несколько епископов, которые попытались забрать у него крест.

— Если король будет размахивать своим мечом, — сказал один из них, — так, как ты сейчас размахиваешь своим крестом, то как можно надеяться на примирение между вами?

— Я знаю, что делаю, — ответил Бекет. — Я взял этот крест для защиты моей персоны и английской церкви именем Божьим.

Затем он вошел в зал, где запретил епископам выдвигать против него какие-либо обвинения. Король потребовал, чтобы только лорды объявили приговор архиепископу. Бекет отказался его выслушать.

— Каким бы я ни был, — заявил он, — я ваш пастырь, а вы владельцы имений, носители власти, светские люди. Я не буду слушать ваших суждений.

Он вышел из зала с крестом в руке, провожаемый криками «Предатель!». Вскоре после этого Бекет тайно покинул страну.

Он отправился в Санс, где папа Александр III находился вместе со своим двором в изгнании, и припал к ногам понтифика. В длинном выступлении Бекет разоблачил высокомерие и отсутствие благочестия у короля, пытающегося разрушить власть церкви, и упомянул о своей роли как архиепископа: «Хотя я, сам не желая того, принял на себя эту ношу, именно человеческая воля, а не повеление Божье заставило меня так действовать». Он во всем обвинял Генриха: «Что же удивительного тогда в том, что я оказался в затруднительном положении?» Рыдая, Бекет сорвал епископское кольцо со своего пальца: «Передаю в твои руки, Отец наш, архиепископство Кентерберийское». Некоторые из присутствующих кардиналов надеялись, что папа положит кольцо в свой карман, поскольку вовсе не хотели конфликтовать с королем Англии. Но Александр III вернул кольцо. «Получи еще раз из наших рук, — сказал он Бекету, — символ своей епископской власти».

Генрих, лишившись своей жертвы, впал во вполне предсказуемую ярость. Поскольку он не мог добраться до самого Бекета, король дотянулся до его людей в Кентербери. Их земли были конфискованы, а их родственников обязали поручиться за них; они были изгнаны из своих домов и стали заложниками королевской воли. Первый акт драмы был завершен.

Заброшенная деревня Уаррам-Перси находится на склоне долины, на краю Йоркширской пустоши. Церковь Святого Мартина в ней лежит в руинах; земляные валы обозначают места, где находилось жилье. Они представляют собой прямоугольные насыпи, где когда-то стояли дома. Песок виднеется сквозь траву там, где когда-то были тропинки и дороги. Остатки дома помещика и длинного дома до сих пор стоят рядом с остовами более маленьких домов из известняка. Бо́льшая часть каменных сооружений ушла под землю и оказалась покрыта травой и сорняками. Жизнь деревни прервалась, но остались следы ее существования, которые пережили сотни лет.

В Англии более 3000 заброшенных деревень — молчаливое доказательство общественной жизни в прошлом. Старый крест с рыночной площади стоит среди деревьев в парке Степлфорд в Лестершире, сам рынок и деревня давно исчезли. Ряд лютиков, пробивающихся из влажной почвы около стены, указывает на забытую межу. Обитатели этих деревень покидали свои дома по многим причинам. Огонь, голод и болезни в течение многих веков делали свою работу; постепенное уменьшение населения сказалось на деревнях. Некоторые из них исчезли, чтобы освободить место для пастбищ, и лорд насильно выселил их жителей с земли. Так, в деревне Торпа в Норфолке 100 человек «покинули свои дома рыдая, стали бездомными и безработными и в конце концов умерли в бедности, так закончив свои дни». Цистерцианские монахи много знали о таких методах выселения.

Раскопки Уаррам-Перси, продолжавшиеся больше пятидесяти лет, открыли доказательства того, что стены и части стен постепенно перестраивались. Схема поселка, по всей видимости, была закреплена еще в X веке: отдельные дома выстраивались в ряды вдоль двух главных улиц. Дом помещика был построен в то же время, а второй помещичий дом появился тремя веками позже. В этом втором доме были большой зал, голубятня и амбар. В течение всего периода прилегающие земли засеивались пшеницей и ячменем, на них пасли овец и коров, а также выращивали лен и коноплю.

Некоторые из самых первых домов были длинными, их размеры составляли примерно 4,5 на 15 метров, в одном конце обитали животные, а в другом — люди. В этих длинных домах жили в тот же период, что и в простых двухкомнатных коттеджах; возможный размер зависел от состоятельности каждого владельца. Вначале коттеджи строили из бревен, но в конце XIII века дерево заменил камень. Постоянно что-то строилось и перестраивалось, поэтому казалось, что деревня дышит и двигается. У коттеджей были «задние садики», которые выходили на «заднюю тропу», отделяющую ферму от обрабатываемой земли. В деревне были две мельничные запруды и треугольный пустырь, заросший травой. На нем находились два загона для скота. Один из этих круглых загонов мог использоваться как арена для петушиных состязаний или боя быков.

Этот полностью средневековый пейзаж насквозь обманчив. Поскольку расположение деревни обуславливалось наличием в непосредственной близости шести родников, понятно, что эта территория манила к себе и более ранних английских поселенцев. С помощью полевой археологии в двух шагах от деревни было найдено место мезолитического поселения, а также доказательства расчистки лесов в эпоху неолита и в бронзовом веке. Наличие каменных топоров и кремней позволяет предположить, что люди постоянно обитали на этой территории. В лощине к югу от церкви был обнаружен постепенно повышающийся уровень земли или маленькая насыпь, которая делалась с неолита до позднего Средневековья. Около церкви Святого Мартина на естественном возвышении нашли остатки крупного захоронения железного века. Это место всегда было священным. Под первым домом помещика обнаружили признаки существования строения римской эпохи. В деревне под более поздними культурными слоями остались заметные следы трех римско-британских ферм, которые соединяли дороги. Также сохранились остатки трех зданий в саксонском стиле VI века.

Таким образом, преемственность обитания людей в Уаррам-Перси можно проследить на протяжении многих тысяч лет, с того времени, когда первые кочевники вставали в этом месте лагерем. В самом деле, похоже на то, что даже сама форма деревни определяется расположением полей доисторической эпохи. Жизнь деревни продолжалась, пока не возникла нужда в новых пастбищах или не вмешалась болезнь. Население Уаррам-Перси начало уменьшаться в XV веке, полностью она опустела в начале XVI века.

Уаррам-Перси — это не единичный пример. Просто так случилось, что это единственная деревня в Англии, которая была так тщательно исследована. Можно предполагать — хотя это и не доказано, — что многие английские деревни имеют доисторическое происхождение. Никто не проводит раскопки, чтобы найти их корни, поскольку на этой земле по-прежнему живут. История самых старых поселений в стране похоронена в безмолвной земле.

О короле Ричарде I говорили, что он заботился только о той славе, которую мог добыть своим мечом, и был счастлив только тогда, когда королевский меч был обагрен кровью врагов. У него была львиная ярость, а не львиное сердце. Еще в юности на его долю выпало достаточно сражений; как мы увидим, часто его противниками становились члены собственной семьи.

Хотя Ричард родился осенью 1157 года в Оксфорде, он во многом был связан с Францией. Как герцог Аквитанский, он управлял большой территорией, которую по богатству и престижу можно было сравнить с Англией; он владел не каким-то придатком Анжуйской империи, а буквально ее центром. Тем не менее во Франции он был всего лишь герцогом, а в Англии — королем. Это все меняло. У него не было никакого интереса к самой стране, она его нимало не беспокоила; он просто хотел быть сувереном по божественному праву. На своей коронации осенью 1189 года Ричард стоял в одних штанах с голой грудью, и архиепископ Кентерберийский помазал освященным елеем его грудь, голову и ладони. Это был знак священного королевского сана. Потом Ричард надел церемониальные одежды и был коронован. Обычно архиепископ брал корону и возлагал ее на голову короля. Ричард опередил его движение и сам протянул корону священнику. Это был очень характерный для него самонадеянный жест. Конечно, Ричард выглядел соответственно своему положению. Он был высокий — около 190 сантиметров ростом, в XII веке такой рост делал его практически гигантом, у него были сильные руки и ноги и пронзительные синие глаза.

Порицания Ричарда за страсть к войне можно было бы в лучшем случае считать давно устаревшими. Короли должны были сражаться, воинственный правитель считался хорошим правителем. Если Господь был милостив к монарху, он посылал ему успех в битве. Война была одной из главных привилегий или обязанностей владыки, поскольку этим временам она свойственна. Двое наименее воинственных королей средневековой Англии — Ричард II и Генрих VI — очень часто считаются неудачниками; оба они были свергнуты с престола и убиты. Поэтому военная доблесть была чрезвычайно важна.

Один из ключей к пониманию не слишком сложного характера Ричарда лежит в рыцарском кодексе чести и прилагающемся к нему понятии куртуазной любви. На определенном уровне рыцарство можно понять как установленный порядок, при котором законы чести ставятся выше законов справедливости и правосудия. Так, в бою рыцари щадили жизни других рыцарей и относились к ним с уважением, но без всякой задней мысли убивали и насиловали детей и женщин из простого народа. Хитроумные законы войны управляли и осадами городов. Культ рыцарства был столь же мало связан с настоящей войной, как и схоластическая теология была слабо связана с ежедневной службой в приходской церкви.

Ричарду нравилось участвовать в турнирах. Турниры тогда еще не были тщательно отрежиссированными представлениями, как в XV веке; это были настоящие бои, происходившие на большом участке земли между тренированными отрядами рыцарей. Они были очень близки к настоящей битве, если не считать одного условия: упавший с лошади рыцарь удалялся с поля и должен был отдать свое оружие и коня противнику. Турниры были так опасны и пагубны (рыцари часто получали серьезные увечья, некоторые гибли), что Генрих II даже запретил их в Англии. Но в Аквитании они оставались очень популярными.

В этом французском регионе также процветал культ куртуазной любви — влечения, которое прославляли трубадуры Прованса и Аквитании, в песнях и балладах воспевавшие любовь женщины как источник силы и наслаждения. Рыцарь сражался за свою даму; любовь к ней делала его сильнее и храбрее. Любовь была скорее поклонением, а не жаждой обладания. Как и платонические чувства, которые обычно испытывал мужчина к мужчине в более древних культурах, эта любовь была тенью или отзвуком небесной гармонии. Теоретически рыцарь считался целомудренным и благочестивым, его образцом стал сэр Галахад. Два принципа рыцарства и куртуазной любви в жизни часто оказывались достаточно далеки от реального опыта, но оба они представляли собой благочестивую попытку вписать войну и супружескую измену в контекст божественного мира. Все это прямо повлияло на самоощущение Ричарда I и его королевское величие. В то время считалось, что он владеет мечом короля Артура Экскалибуром. И нельзя забывать, что «Смерть Артура» (Le Morte d’Arthur) Томаса Мэлори была переводом французских рыцарских романов.

Едва только корона была возложена на голову молодого короля, как он начал готовиться к Крестовому походу против Саладина и взятию Иерусалима. Крестовые походы очень соответствовали духу рыцарства, поскольку преследовали религиозные цели. От рыцарей-крестоносцев ожидалось, что они будут готовиться к походу с помощью ночных бдений, постов и молитв. Члены Армии Христовой считались паломниками в той же степени, как и солдатами. Вырос культ воинственных святых, таких как Георгий Победоносец и святой Мартин, члены рыцарских орденов — тамплиеры и госпитальеры — совмещали функции монаха и рыцаря. Для Ричарда Третий крестовый поход состоялся в самое удобное время. Святой город пал за два года до его коронации, и Ричард немедленно «принял крест». Теперь ему оставалось только отправиться вместе с этим крестом в бой. Ричард был единственным английским королем, который когда-либо становился крестоносцем.

Для Крестового похода были нужны деньги. После коронации Ричард провел в Англии три месяца, и за этот короткий период попытался распродать все, чем владел: земли, дворянство, епископства, замки, города и должности при дворе. Он говорил, что продал бы даже Лондон, если бы нашел на него покупателя. Страна для него была всего лишь машиной для производства денег. Ричард опустошил отцовскую сокровищницу, он выколотил кредиты, он повысил налоги. Дань, которой новый король обложил свое королевство, сыграла не последнюю роль в восстании, закончившемся появлением Великой хартии вольностей. Английская знать возражала не просто против правления короля Иоанна, она восстала против самой идеи иметь на троне Анжуйскую династию, при которой, с ростом сильного центрального управления, их дела шли все хуже.

Крестовый поход Ричарда I напрямую не отразился на истории Англии, если только не считать того, как от этого похода пострадали финансы страны. В непростом путешествии по Святой земле Ричард показал себя прекрасным солдатом и компетентным управленцем. Он сумел доставить свой флот и армию на восточное побережье Средиземного моря, при этом захватив ценную добычу — остров Кипр; он пообещал лидеру Кипра, что не закует его в железо. И, как это подобает рыцарю, король свое слово сдержал: для того чтобы заковать этого неудачника, Ричард приказал сделать серебряные цепи. Куда важнее то, что он сумел выстоять против Саладина — самого изобретательного и способного военного лидера своей эпохи. О его злой воле говорит тот факт, что он приказал обезглавить все 3000 пленных, захваченных в Акре. Среди своих людей король поддерживал дисциплину, если не сказать — восхищение собой. Усама ибн Мункыз, сирийский аристократ и воин XII века, описывал европейских крестоносцев как животных, обладающих только смелостью и умением сражаться, но больше ничем. Возможно, это описание подходило и английскому королю.

Один из хронистов этого похода отмечает, что Ричарда стали называть львом, потому что он никогда не прощал оскорблений. Он быстро гневался и мог быть свирепым, как зверь. Если судить монархов только по их военным успехам, Ричарда можно назвать одним из величайших королей Англии. Он не смог взять Иерусалим, но легенды о походе Ричарда в Святую землю жили еще очень долго после его смерти. Говорили, что еще сотни лет турецкие матери утихомиривали своих расшалившихся детишек, грозя, что придет «малик Рик» или «король Ричард».

Когда Ричард не шел во главе своего войска, он был не так удачлив. Возвращаясь в начале зимы из Крестового похода, он обнаружил, что морские пути заблокированы. Тогда он решил двигаться по суше, через территории соперников и врагов, притворившись паломником. Понятно, что его появления ждали с нетерпением или его выследили. В конце 1192 года Ричард был арестован людьми австрийского герцога Леопольда V.

Английский король был желанным трофеем. Его заточили в замке на скалистом берегу Дуная; Ричард томился там, пока правители Европы решали его судьбу. Герцог Австрии продал короля своему господину Генриху VI, германскому королю, в то время как французский король Филипп II Август старался извлечь для себя как можно больше выгоды из сложившейся ситуации. Он призвал брата Ричарда Иоанна к французскому двору. Они пришли к соглашению. Иоанн принес клятву верности французскому королю, а в обмен Филипп пообещал поддержать узурпацию трона Иоанном. Иоанн вернулся в Англию и объявил, что его брат мертв. Никто ему не поверил.

Иоанну пришлось защищаться. Священники, которых Ричард оставил у власти, в особенности епископ Солсберийский, подняли армию и заперли его на территории между двух его самых больших замков. Епископы прекрасно понимали, каким влиянием обладают. Потом пришла новость о том, что германский император готов освободить английского короля за 70 000 марок. Позже эта сумма выросла до 150 000. Король не был мертв, он явился, чтобы потребовать со своих подданных огромные деньги. Чтобы выплатить за него выкуп, власти подняли налоги с любого дохода и любой собственности до 25 %, из церквей изымали золото и драгоценности, а также был конфискован годовой доход цистерцианцев от продажи шерсти. Страну и вправду ободрали как липку.

Филипп Август и Иоанн предложили Генриху VI бо́льшую сумму только за то, чтобы он и дальше держал Ричарда в заключении, но после долгих торгов предложение было отклонено. Это не остановило Иоанна, который искал, как бы продлить пребывание своего брата в тюрьме. В феврале 1194 года, после того как выкуп германскому императору был уплачен, Ричарда освободили. Король Франции послал Иоанну сообщение: «Будь осторожен. Дьявол на свободе». Через месяц после своего освобождения дьявол прибыл в Сануидж. Говорили, что местный лорд, завладевший замком в пользу Иоанна, умер от ужаса, услышав эту новость. Для того времени было характерно, что горстка людей, большинство из которых состояло друг с другом в родстве, управляла судьбами многих стран. Семейный феодализм мог стоить тысячи жизней.

Ричард не слишком тревожился из-за восстания своего брата. Говорили, что, когда король, еще будучи в заточении, узнал эту новость, он сказал: «Иоанн — не тот человек, который может завоевать страну, если в ней есть кто-то, способный сопротивляться его попытке». В этом Ричард оказался прав. И после своего возвращения он показал себя потрясающе великодушным по отношению к своему брату. Иоанн оставался в Нормандии, боясь возвращаться в Англию, а когда король сам переплыл Ла-Манш, Иоанн со слезами на глазах выразил ему свое почтение. «Ты еще ребенок, — сказал Ричард. — Ты попал в плохую компанию». Он прекрасно знал, что Иоанн может и сам в один прекрасный день узурпировать трон, и не хотел отдалять его от себя. В любом случае король принял меры предосторожности и объявил своим наследником племянника Артура Бретонского (сына его брата Джеффри, убитого на парижском турнире), но кто, как не он сам, мог знать, куда заводят превратности судьбы? Отправляясь на Святую землю, Ричард женился, но детей у него не было. Многие предполагают, правда без всяких на то оснований, что, как и многие мужественные герои, король Англии был гомосексуалом.

После своего возвращения из тюрьмы Ричард провел торжественный ритуал возложения короны в соборе Винчестера. Это был способ продемонстрировать подданным неувядающее величие его власти. В Англии Ричард надолго не задержался. Менее чем через два месяца он пересек Ла-Манш, чтобы потребовать у короля Франции те территории Нормандии, которые тот завоевал, и чтобы сбить спесь с некоторых воинственных сеньоров Аквитании. Его пребывание в тюрьме, откуда он мог и не выйти живым, вызвало бунты. Следующие пять лет Ричард оставался во Франции, сжигая города и захватывая замки, подчиняя себе земли огнем и мечом. От английских подданных ему требовались только деньги и люди, и эти требования были непомерны; по словам современника, вся страна, от моря до моря, была повергнута в нищету.

В последнее лето его жизни к королю приехал Хью, епископ Линкольнский, который прибыл в великолепный замок Шато-Гайар в Нормандии и испросил аудиенции. Он хотел вымолить возвращение конфискованных поместий на территории своей епархии. Хью обнаружил Ричарда в церкви, слушающим мессу, сидя на королевском троне, с каждой стороны которого стояли епископы Дарема и Или. Хью поприветствовал короля, но Ричард отвернулся.

— Ваше величество, поцелуйте меня, — сказал Хью.

Ричард по-прежнему смотрел в сторону. Тогда епископ схватил его за край одежды.

— Вы должны мне поцелуй, — сказал он, — потому что я проделал долгий путь, чтобы увидеть вас.

— Вы не заслуживаете моего поцелуя, — ответил король.

Епископ потянул короля за плащ:

— У меня есть все права на один поцелуй. Так целуйте же меня!

Тогда Ричард с улыбкой сдался. Позже он сказал: «Если бы другие епископы были как он, то никакой король или другой правитель не решился бы выступить против них».

Из-за чрезмерных поборов со стороны короля произошли и другие события, свидетельствующие о нетерпении и потрясении народа. Жители Лондона считали, что с ними обходятся несправедливо и просто губят их налогами, и обратились с жалобой к Вильяму Фиц-Осберту (Длиннобородому). Он носил длинные волосы и бороду по моде своих саксонских предков. Он выступил «защитником народа» и у креста святого Павла заявил, что богатые должны нести бремя военных расходов на своих плечах. Говорят, что его поддержали 52 000 лондонцев, но власти города начали за ним охоту. Вильям убил офицера, которого послали его арестовать, и нашел убежище в церкви Сент-Мэри-ле-Боу, откуда его заставило выйти через четыре дня ниспосланное свыше пламя. Ему нанес удар сын офицера, которого убил Фиц-Осберт, Вильям был ранен, и его арестовали, привязали к хвосту лошади и притащили на виселицу в Тайберне. Сторонники объявили Фиц-Осберта мучеником, а цепь, которой его сковали перед повешением, стала источником чудесных исцелений. Сама виселица была священной, и так много было людей, которые хотели набрать залитой кровью земли, что на месте, где умер Вильям Длиннобородый, возникла большая яма.

Ричард I никогда больше не вернулся на землю, которую не любил, но которой правил. Он умер от опасных ран, полученных в сражении при Лиможе, и на смертном одре потребовал, чтобы его сердце хранилось в соборе Руана, а тело было положено в могилу его отца в церкви аббатства Фонтевро. Так что Англии ничего не досталось.

«Скотейл», то есть вечеринка со спиртными напитками, состоялась в Эшли, около Сайренсестера, 7 сентября 1208 года в честь дня рождения королевы. По этому поводу местный лесничий продавал напитки в своей пивной. Это было что-то вроде налога, потому что местные жители чувствовали себя обязанными посетить это мероприятие, опасаясь вызвать неудовольствие лесничего. Возвращаясь из пивной, Джон Скот пригласил Ричарда из Крадуэлла сесть сзади него на лошадь. Ричард решил, что Джон хочет его подвезти, но Джон вытащил нож и ударил его в плечо, рана была около десяти сантиметров глубиной. Ричард упал с лошади, и Джон прыгнул вслед за ним. Он нанес Ричарду еще один удар и украл кошелек с сорока тремя шиллингами. Каким-то образом Ричард дополз до дома на четвереньках и на следующий день сообщил о случившемся королевскому сержанту. Это как-то стало известно Джону Скоту, который пять дней спустя вломился в дом матери Ричарда и избил ее так, что она, казалось, не дышит.

В 1160-е годы в монастыре около Уаттона в Ист-Райдинге в Йоркшире одна монахиня потеряла невинность с молодым священником; когда ее положение стало очевидным, монахини заставили грешницу назвать виновного в нем мужчину. После того как она открыла его личность, монахини схватили нарушителя. Они привели его в келью беременной монахини. Ей дали нож и заставили кастрировать своего любовника, а потом монахини засунули его гениталии ей в рот. После этого виновную в грехопадении монахиню выпороли и приковали цепями в тюремной келье. В ту эпоху, когда глас небесный был прямым и недвусмысленным и когда духовный мир преобладал над телесным, поддерживалось всеобщее безразличие к страданиям физического тела. Когда одного английского короля спросили, не сожалеет ли он о тысячах солдат, которых послал на смерть, он ответил, что, оказавшись на небесах, они поблагодарят его. Хронист, рассказавший историю о свирепых монахинях, воскликнул: «Какая ревность ко Господу горит в сердцах этих поборниц целомудрия, этих преследовательниц нечистоты, которые любят Христа больше всего на свете!»

Эти жестокие истории показались бы знакомыми всем жителям Англии в тот период, когда к насилию относились на удивление терпимо. Деревенское правосудие могло быть варварским, жестоким и часто свершалось так, что об этом никто не знал. Жестокость лорда к его вилланам не часто появляется в исторических записях. В этом обществе мужчины и женщины носили оружие, даже у маленьких детей были ножи. Неподалеку от деревни Уиттлсфорд в Кембриджшире одиннадцатилетний Уильям Полфри избил и убил девятилетнего Уильяма Гейзера. Сейчас эту культуру можно было бы смело назвать культурой насилия. Детей воспитывали в строгой физической дисциплине. Телесные наказания были распространены во всех слоях общества. Публичная порка за множество провинностей от супружеской измены до клеветы была совершенно обычной.

Истинное наслаждение люди также получали от резких споров, осуждения и поношения. Это была культура риторики и разговорного жанра. Использовалось много выражений, связанных с туалетом и экскрементами, а о сексуальных преступлениях сообщали громко и повсеместно. В обществе со строгой иерархией можно ожидать озабоченности своим добрым именем и репутацией. Споры иногда разрешались кровавыми побоищами на церковном дворе. Неуважение и оскорбления приводили к кровавым сварам. Самое мелкое происшествие могло вызвать жестокую месть. Один мужчина зашел в трактир, где пили незнакомые ему люди. «Кто эти люди?» — спросил он, и за это его забили до смерти. Примером подобной изощренной жестокости может служить и случай с мужчиной, которого приволокли в местную таверну, а потом заставили выпить коктейль из пива и собственной крови.

Таким образом, преступлений происходило множество. Судьи, которые приехали в Линкольн в 1202 году, столкнулись с 114 убийствами и 49 изнасилованиями, не считая таких мелких инцидентов, как кражи и угрозы. Когда находили мертвое тело, созывали людей со всей округи, а тело клали на деревянный помост и выставляли на семь дней. Вокруг горели факелы, чтобы человека можно было узнать и ночью. Все мужчины старше двенадцати лет из четырех ближайших деревень должны были побывать на опознании.

Существовало популярное выражение, описывающее смертника, — «стать волчьей головой, которую любой может отрезать». Он мог быть убит на виду у всех любым человеком, который его заметит. Настоящие волки все еще водились в Англии XIII века. Уничтожены они были только к 1290 году. В тот год было отмечено, что Ричард де Ловераз владеет землей в Хемпшире, где можно охотиться на волков, «если таковые будут обнаружены». Волк считался вредителем и не заслуживал ничего, кроме смерти. Такая же судьба ждала и неудачливого преступника.

Поскольку жизнь страны была столь сурова, суровой была и система наказаний и смертной казни. Плахи и виселицы были обычной частью английской жизни. «Приведите к нему священника», — такими были последние слова судьи, обращенные к приговоренному к повешению. Если тебя подозревают в Уэйкфилде, тебя повесят; если тебя нашли виновным в Галифаксе, тебе отрубят голову. Воров, пойманных в Дувре, бросали с утесов. В Сануидже их хоронили живьем в месте, которое называлось Тифдаун в Сэндауне. В Уинчелси их вешали на солончаках. В Галифаксе топор поднимали на блоке, а потом соединяли со штырем сбоку от эшафота. Если кого-то ловили на краже лошади или быка, животное приводили вместе с ним на место казни. Скотину привязывали к веревке, которая крепилась к штырю, в момент казни животное стегали, и штырь вылетал. Процедура сопровождалась игрой на волынке. Этот вид казни был очень древним, возможно, он применялся еще саксами. Сохранялась и древняя привилегия иметь свои виселицы; по старому закону под названием infangtheof лорд имел право вздернуть вора, пойманного в его владениях. В начале XIII века только в Девоне насчитывалось 65 частных виселиц.

Но воров не всегда приговаривали к смерти. Молодых правонарушителей часто ослепляли или кастрировали. Когда в 1221 году Томас из Элдерсфилда в Вустере был обвинен в нанесении смертельных ран, его приговорили к такому наказанию; судьи постановили, что кастрацию и ослепление могут провести родственники жертвы. Они бросили глазные яблоки на землю, а тестикулы использовали как маленькие футбольные мячи. Очевидная жестокость наказаний была необходима в обществе насилия, где ловили лишь малую часть преступников. При отсутствии полиции или регулярной армии жестокие наказания были одним из немногих способов добиться выполнения требований социума. Именно поэтому местных жителей обычно собирали, чтобы те понаблюдали за исполнением приговора. Целью было поддержание порядка.

Суд водой и суд испытанием также считались допустимым наказанием в случае правонарушений. Суд испытанием проводился служителями церкви. Обвиняемый три дня постился и молился. На третий день в отдельной части церкви кипятили на огне котел с водой, потом в нее клали камень или кусок железа. Обвинитель и обвиняемый, каждый в сопровождении двенадцати друзей, вставали друг против друга, котел был посередине. Священник кропил участников святой водой. Читали молитвы, потом проверяли, кипит ли вода; затем обвиняемый опускал в воду руку и вытаскивал груз. Обваренная кожа слезала клочьями, если она заживала на третий день, обвиняемый объявлялся невиновным. Если плоть была обожжена или гноилась, обвиняемому выносили приговор за его преступление.

Практиковалась и еще одна форма суда — водой. Мужчину или женщину связывали, а потом опускали в яму с холодной водой, которая имела 6 метров в ширину и 3,5 метра в глубину. Священник освящал воду, а потом призывал Господа «рассудить, что праведно, по всей справедливости». Если человек начинал тонуть, то его признавали невиновным, если плавал на поверхности, то был виновен, поэтому святая вода отвергала его.

Суд огнем был несколько более затейливым. Церемония происходила в церкви. В начале мессы зажигался огонь, и в него клали металлический брусок. В конце мессы докрасна раскаленный металл клали на маленькую каменную подставку. Обвиняемый должен был взять этот металл и сделать с ним три шага, прежде чем выпустить его из рук. Далее процедура проходила так же, как в испытании кипящей водой.

Странный способ наказания, известный как испытание лакомством, применялся для священников. Кусочек сыра весом в тридцать граммов помещался на освященную облатку, затем ее давали провинившемуся священнослужителю, полагая, что, если он виновен, эта пища застрянет у него в глотке. Считалось, что явится архангел Гавриил и заставит его горло сжаться. Как это работало на практике, не очень ясно.

Понятие убежища было понятнее. Преступник, который прятался в одной из многочисленных церквей, мог оставаться на свободе сорок дней; никто не мог запретить давать ему еду и питье. В это время за церковью тщательно следили на случай, если преступник решится на тайный побег. После сорока дней вор или убийца должен был быть официально изгнан архидьяконом, но ему могли и разрешить остаться. Он мог выбрать изгнание из королевства, тогда его выводили на церковное крыльцо и назначали порт, из которого он мог отплыть. Он должен был двигаться по королевской дороге, не сворачивая ни направо, ни налево и держа в руке крест. В порту изгнанник должен был найти себе корабль за один прилив и отлив, если этого не получалось сделать, то ему каждый день приходилось по колено заходить в море до тех пор, пока транспорт не найдется.

Жестокие преступления были, конечно, связаны со склонностью к выпивке. По всей Европе англичане славились своим пристрастием к элю, вину и сидру. Французы были гордецами, немцы — пошляками, а англичане — пьяницами. В английских монастырях каждый день употребляли по 4,5 литра крепкого эля и по 4,5 литра слабого. В каждой деревне была своя пивная. Хронист XII века Вильгельм Фицстефен отметил, что в Лондоне «неумеренно напиваются дураки». Существовали как частные, так и публичные питейные заведения. Самой процветающей торговкой среди всех женщин в английской деревне была та, которая продавала крепкие напитки. Это одна из тех сущностей английской жизни, которая переходит из поколения в поколение. «Вся страна, — писал Роджер Ховеденский, — полна выпивки и пьяниц».

В судебных бумагах много историй о людях, которые, напившись, падали из окон, поскальзывались и летели прямо в котлы, валились с лошадей или попадали в реку. В 1250 году Бенедикт Литер напился в таверне в Хенстеде, в Суффолке, так, что «не мог ни ехать верхом, ни идти, ни даже стоять». Его брат Роджер забросил Бенедикта на лошадь, тот упал. Роджер закинул его снова, и тот снова рухнул на землю. Тогда Роджер решился на более крутые меры. Он снова посадил брата на лошадь и привязал его к спине животного. Бенедикт начал соскальзывать, снова свалился и убился при падении.

Джон де Маркби, золотых дел мастер, «напился до положения риз» в доме своего друга и смертельно ранил себя своим ножом. Алиса Квернбетер, будучи чрезвычайно пьяной, обругала двух работяг «паршивыми тупицами», за что они ее убили. Ричард ле Брюер, когда пьяным нес домой мешок солода, споткнулся и получил перелом. Уильям Бонфонт, кожевник, напившись, «вышел голым на лестницу по естественной нужде, случайно упал вниз головой и сломал себе шею».

Записи о сумасшедших отражают некоторые основные качества средневекового сознания. Роберт де Брамвик засунул свою сестру, горбатую от рождения, в котел с горячей водой. Потом он вытащил ее и начал тянуть ей конечности, пытаясь их расправить. Когда Агнесса Фуллер отказалась заниматься сексом с Джеффри Ричем, он отрубил ей голову мечом; затем объявил своим соседям, что он свинья, и спрятался под корыто. Наконец, Рич вернулся домой, нашел иголку и нитку и попытался пришить голову Агнессы обратно.

После смерти короля Иоанна гражданская война прекратилась. Принц Людовик все еще был в Англии, требуя для себя трона, но на пути к успеху его ждали препятствия. Девятилетний сын Иоанна Генрих был на юго-западе. Сторонники мальчика быстро объявили его королем, и он был коронован как Генрих III осенью 1216 года в Глостерском аббатстве; до Вестминстера было никак не добраться, потому что Людовик контролировал Лондон. Было и еще одно неприятное обстоятельство. Поскольку королевская корона была «потеряна» в Уоше, молодому королю надели золотой обруч его матери. Генрих поклялся в верности папскому престолу, и папа немедленно дал ему благословение. Принц Людовик и восставшие бароны более не противостояли грубому и жестокому королю, теперь их врагом стал мальчик, находящийся под защитой Святого престола. Они отныне были не освободителями, а узурпаторами-безбожниками. Даже отец принца посоветовал ему отступиться. Какое-то время Людовик еще сражался, поскольку очень стремился к власти. Он удерживал Лондон и бо́льшую часть юго-востока страны, но симпатии королевства были не на его стороне. К тому же Людовику не везло: его сторонников победили в Линкольне, а французский флот с подкреплениями разбили в Сануидже. Наконец он согласился на сделку и получил 7000 фунтов стерлингов за то, что покинул Англию.

Бароны попросили юного короля подтвердить «свободы и традиции», перечисленные в Великой хартии вольностей, чтобы даже те, кто оставался верен королю Иоанну, поняли ценность этого документа, ограничивающего власть монарха. В нем содержались основные принципы, которые могли объединить враждующих баронов. В соборе Святого Павла состоялся совет, после которого Великая хартия вышла в несколько иной форме. Она легла в основу королевской хартии, появившейся в день коронации. Царствование Генриха III фактически началось. Оно продолжалось пятьдесят шесть лет. В нем был трудный момент, когда Генрих мог перестать быть королем. Возможно, из-за этого у него появилась некая слабость или потребность в осторожности. Ему никогда не приходилось воевать ни за свой титул, ни за земли.

Со времен царствования Этельреда Неразумного в Англии не было короля-мальчика. Поэтому в создавшейся сложной ситуации самые видные сторонники Генриха образовали регентский совет. Юный король поступил на попечение трех людей: епископа Кентерберийского, папского легата и графа Пембрука как главного графа страны. Как регенты они фактически контролировали управление Англией. Действовал совет быстро и эффективно; в течение нескольких месяцев было открыто казначейство, а судьи отправились в свои юридические странствия.

Но последствия гражданской войны все еще были неясны. Будет ли преданным Иоанну баронам дозволено оставить замки и земли, которые они захватили у восставших? Будут ли различные фракции баронов снова противостоять друг другу? Смерть предводителя графов в 1219 году показала нестабильность королевства при короле-мальчике. Некоторые сильные лорды отказались отдавать королевские замки. Также они отказывались платить налоги. Из-за спорных территорий вспыхивали военные конфликты.

Под руководством папского легата Пандульфа был организован новый регентский совет. Главой судебной системы, главным юстициарием стал Хьюберт де Бург. Наставником и телохранителем короля был епископ Винчестерский Пьер де Рош. Эти три человека сыграли главную роль в неурядицах начального этапа царствования Генриха III. Они сражались между собой за главенство и, конечно, вызвали враждебность во всех частях страны. Нельзя сказать, чтобы у регентского совета было какое-то представление о процветании государства; все они, возможно за исключением Пандульфа, были озабочены только своими интересами и интересами своих семей. Именно этому и было подчинено правление. Например, де Бург и де Рош были вовлечены в жестокую свару. На одном совещании они выдвигали друг против друга одно обвинение за другим. Де Бург обвинил де Роша во всех бедах королевства, тогда как де Рош пообещал поставить своего противника «на колени». Затем он бросился вон из комнаты. Такие люди должны были наставлять короля в управлении государством.

Было вполне очевидно, что за период несовершеннолетия короля власть перешла к самой сильной партии или партиям; угрозами или насилием Хьюберт де Бург, к примеру, наконец захватил контроль над администрацией и начал разбираться с упорствующими в неподчинении баронами и другими слишком сильными подданными. Установилось некое подобие порядка, но на условиях де Бурга. Генрих, казалось, не был особенно своенравен или обеспокоен господством де Бурга, но пришло время, когда он заявил о своих правах. В начале 1227 года, в девятнадцать лет Генрих объявил, что достиг возраста, в котором способен возложить на себя обязанности по управлению государством.

Это подходящий случай взглянуть на юного короля поближе. Он был среднего роста и не имел каких-либо физических особенностей, за исключением, может быть, левого века, которое было полуопущено. Он был любезным, но не слишком податливым. Генрих пытался изгнать своего младшего брата Ричарда Корнуоллского с некоторых принадлежащих тому земель, но из-за того, что все остальные бароны пришли в ярость, не смог этого сделать. Это был один из первых уроков ограничения королевской власти.

Его личность описывают по-разному, потому что она, без сомнения, была достаточно разнообразной. Некоторые люди считали его простаком, тогда как другие думали, что он дурак. Его описывали как vir simplex, а это выражение может означать как бесхитростного человека, так и глупца. Генриха критиковали за то, что он был слабым и легковерным, послушным и импульсивным. Он был очень впечатлительным и часто склонялся к мнению того человека, с которым говорил последним. Его обиды и привязанности продолжались недолго. Таким образом, можно смело утверждать, что Генрих не был сильным и жестоким королем, как его отец и дед. В отличие от них он не прошел школу невзгод. У него был характер, и он мог быть острым на язык, но не был бессмысленно жестоким.

Генрих был набожным, возможно, даже чересчур для короля, который иногда должен ставить свои интересы выше интересов церкви. Каждый день он слушал три мессы. Во время поездки в Париж он никак не мог пропустить ни одной церкви, где служили мессу, не приняв участия в божественной церемонии. Когда священник в торжественный момент поднимал Святые Дары, Генрих ловил его руку и целовал ее. Французский король Людовик однажды сказал Генриху, что предпочитает слушать проповеди, а не ходить на мессу. Генрих ответил, что он лучше встретится со своим другом, чем будет слушать, как кто-то рассказывает о нем.

Господь был его непосредственным господином. Никто на всей земле не был к нему ближе, чем король. Генрих восстановил культ Эдуарда Исповедника и почитал древнего короля как своего духовного заступника. В память Эдуарда он перестроил Вестминстерское аббатство, где теперь покоится рядом с могилой святого. В некотором смысле он был англичанином. Он родился в Англии, и его прозвали Генрихом Винчестерским; он дал своим сыновьям имена англосаксонских святых.

Когда патриарх Иерусалима и магистр ордена тамплиеров прислал ему священную реликвию — кровь Христову, король держал ее в тщательно охраняемом тайнике в церкви Гроба Господня в Лондоне. Молодой король носил фиал со святыней во время священных процессий из собора Святого Павла в Вестминстерское аббатство, и всю дорогу его взгляд не отрывался от реликвии. В знак смирения он надевал простые одежды, но сама церемония отчасти была создана для того, чтобы подчеркнуть теорию священности королевского сана. Надев после службы в Вестминстере корону и золотые одежды, король становился живой святыней, чей перст указывает в небеса. Понятие королевского сана для Генриха было связано с ритуалами и зрелищами. Он крестился в манере духовных лиц и следил, чтобы в дни церковных праздников перед ним пели «Christus vincit»[34]. Его отец проводил свои дни в дороге, а Генрих, которого меньше одолевали страсти, предпочитал жить на одном месте, с комфортом и роскошью.

Кроме всего прочего, Генрих желал, чтобы его царствование запомнилось как мирное. Он не любил войн. В одной декларации он отметил свое царствование за отсутствие «вражды и крупных войн» и заявил, что никогда не перестанет трудиться «ради мира и спокойствия всех и каждого». Его можно было даже считать «хорошим» человеком, но хорошие люди редко бывают хорошими королями. В Генрихе совершенно не было величия. Еще две его черты могут пролить свет на характер короля. Он любил свежий воздух и настаивал, чтобы окно напротив его кровати было всегда открыто. И он любил изображения улыбающихся лиц. Генрих приказал, чтобы скульптурами улыбающихся ангелов были украшены обе стороны крестной перегородки в церкви Святого Мартина в Йорке.

Он действительно был самым щедрым покровителем религиозного искусства в истории Англии. Он строил часовни и церкви; он был покровителем монахов-историков и монахов-просветителей; за время длинного царствования Генриха, когда будто бы сами камни кричали «Свят! Свят! Свят!», произошел расцвет готического искусства. Под пристальным взором короля во всем величии вырос памятник высокой готики — Вестминстерское аббатство с его огромным восьмиугольным зданием капитула. Нерешительному в некоторых вещах Генриху мы обязаны созданием множества архитектурных шедевров Англии. За время его правления было построено 157 аббатств, приорств и других связанных с религией учреждений, это был расцвет часовен Божьей Матери.

Так случилось, что в начале царствования Генриха в 1221 году в Англию прибыли первые монахи доминиканского ордена, а тремя годами позже за ними последовали францисканцы. Они уже давно не имеют такого значения, но в момент своего появления в стране значительно повлияли на духовную и культурную жизнь ее обитателей. Монахи обосновались в крупных городах, где нашли покровительство у богатых купцов, которые давно не питали любви к приходским священникам; молились они буквально на рынках.

Доминиканцы и францисканцы не жили обособленно, как монахи бенедиктинского ордена; они обитали в миру. Они были нищенствующими монахами, неимущими, которые бродили по улицам в поисках одежды и пищи. Они не просили — по крайней мере, поначалу — денег. Некоторые из первых францисканцев в Лондоне поселились на улице под названием Стинкин-Лейн (Вонючий переулок). Они проповедовали от лица бедных людей, и в результате помогли изменить чувства и восприятие городских жителей. Монахи рассказывали истории и шутили, они описывали чудеса и сокровища. Они превратили английскую молитву в народное искусство. До их прибытия в Англии было очень мало проповедей, и для большинства слушателей это был совершенно новый опыт. Первые кафедры проповедников появились только в середине XIV века.

Конечно, монахи разделили участь всех смертных; они были успешны и популярны, они привлекли к себе покровителей, которые сделали их богатыми, они строили монастыри и приорства, которые по роскоши и комфортабельности соперничали с другими монастырями. Они стали исповедниками великих. Любой, кто читал «Кентерберийские рассказы», знает, что через 150 лет после своего прибытия в Англию они стали олицетворением суетности и даже распущенности. Их закат стал мерилом упадка всех человеческих институтов, как светских, так и духовных.

В Англии среди всех способов отмечать время календарь, отсчитывающий годы правления короля, был наименее значимым; церковный календарь и сезонный календарь были гораздо важнее. Они представляли собой привычную и неизменную природу мира и выражали глубокое ощущение принадлежности к земле и вечному, которые являлись настоящими горизонтами в средневековый период. Сезонное и церковное время переплетались.

Зима, продолжающаяся с Михайлова дня 29 сентября до Рождества, была сезоном пахоты; пшеница и рожь считались озимыми культурами. Часть крупного рогатого скота переводили с летних пастбищ в относительно теплые стойла, а остальных забивали; свиней загоняли в свинарники. Ноябрь считался кровавым месяцем. Мясо, которое не могли съесть, засаливали. Двенадцать дней рождественских празднований были единственными длинными выходными, которые были у фермеров и работяг; это было время пиров, выпивки и таинственных ритуалов рождественских пантомим.

Весной от Крещения 6 января до Страстной недели перед Пасхой люди сажали виноградники и рыли канавы; они рубили лес для изгородей и высаживали огород. Круговорот работ начинался заново. Первый понедельник после Крещения для женщин был понедельником прялки, а для мужчин — понедельником плуга, эти названия точно описывают два занятия, которым были посвящены эти дни. Женщины пряли, а мужчины пахали.

В день плуга молодые пахари таскали по деревне «плуг дураков», или «белый плуг», украшенный ленточками и разрисованный яркими цветами; у каждой двери они просили пенни и, если им отказывали, вспахивали землю перед домом. Предводителем юношей («упряжных быков») был молодой человек, переодетый в пожилую женщину, которого называли Бесси. Другой участник надевал на голову шкуру лисы, а сзади прицеплял лисий хвост. Древняя церемония просуществовала до XIX века и даже до начала XX, доказывая традиционность деревенской жизни в Англии. Она до сих пор практикуется в некоторых областях Восточной Англии, где ее происхождение иногда связывают с Данелагом. Праздник Сретения 2 февраля в память об очищении Девы Марии был днем, к которому завершали подготовку почвы к посевам; наступало время сеять «летнее зерно»: овес, ячмень, бобовые. Также в это время обрезали деревья.

Лето продолжалось от второго понедельника и вторника после Пасхи (понедельник и вторник выкупа) до 1 августа (Ламмаса, дня квартальных платежей). Именно поэтому персонификация праздника — королева мая, Флора, — считалась королевой лета, а не весны. Во второй понедельник после Пасхи все женщины деревни ловили и связывали столько мужчин, сколько могли, и держали их до тех пор, пока те не платили выкуп. На следующий день этим же занимались мужчины. Перед наступлением серьезной сельскохозяйственной работы всегда были праздничные дни. В сезон земледелец должен был унавоживать поля, колоть дрова, стричь овец, полоть сорняки, чинить изгороди, делать запруды для ловли рыбы и мельниц. Вспахивали поля под паром. Середина лета отмечалась праздником в день рождества святого Иоанна Крестителя. По наблюдениям одного монаха XIII века из Уинчкомба, в канун этого дня 23 июня «мальчики собирали кости и другой мусор и сжигали все это, так что в воздухе висел дым. Также они зажигали факелы и шли с ними в поля. В-третьих, они пускали колесо». Имеется в виду огненное колесо, которое поджигали и скатывали с холмов. Таким образом, языческие ритуалы и христианский календарь соединились в одном праздновании. В сам день святого Иоанна был сенокос. После того как все сено было собрано, в поля выпускали овцу, которая доставалась тому косарю, который сможет ее поймать. Только после дня святого Иоанна в полях срезали чертополох; считалось, что если его убрать ранее, то чертополоха вырастет в три раза больше.

От Ламмаса до Михайлова дня в конце сентября длилось время сбора урожая зерновых, известное как autumpnus (от autumn — осень). Название Ламмас происходит от англосаксонского hlaf-Mass, или «хлебная месса», в хороший год это было время плодородия. Когда торжественно связывали последний сноп, наступало время пира в честь урожая. В XVI веке Томас Тассер писал:

Смехом и танцами люди отмечали смену сезонов и одновременно праздновали неразрывность земного круговорота; они были частью того вселенского ритма, который ощущали, но не обязательно понимали.

После того как собирали урожай, скот выпускали пастись на жнивье. В это же время на стоявших под паром полях, которые нужно было перед этим вспахать и пробороновать, сеяли пшеницу и рожь. После окончания сева по традиции устраивали пир с пирогом с тмином, пирожками и сладкой пшеничной кашей на молоке с изюмом и специями. Потом наступало время вязания снопов, при этом колосья отделяли от соломы, затем зерно веяли, отделяя его от мякины. В этот период работники должны были подготовить загоны для овец и стойла для свиней.

Так сельскохозяйственный год был тесно связан с ритуальным годом. Именно поэтому капители и колонны церквей и соборов в Англии украшались картинками с месяцами; июль символизировали резные изображения косарей, а сентябрь — земледелец с серпом. В монастырской церкви в Саутвелле свиньи хрюкали среди огромных каменных дубовых листьев, олицетворяя ноябрь. Мир природы был хорошо знаком и неизменен. Летняя свобода и зимние заботы были частью вечного порядка, в котором самый скромный труженик занимал свое место; в средневековой поэзии пахарь часто считался святым. В праздничные дни молящиеся в приходской церкви и труженики в полях принимали участие в дополняющих друг друга ритуалах. В три молебственных дня перед днем Вознесения Господня прихожане ходили по границам земель своего прихода и благословляли поля.

Считалось, что ящур, инфекционное заболевание, которое губило овец и коров, может быть излечен с помощью молитвы. Служили мессу во имя Святого Духа, каждый прихожанин жертвовал пенни. Затем овец собирали в поле и читали над ними отрывки из Евангелия и пели гимны, при этом кропя животных святой водой. После этого читали «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Тем не менее падеж скота оставался высоким.

Сущность сельского хозяйства, когда из месяца в месяц нужно выполнять определенную работу, не менялась многие сотни лет. Система неогороженных участков была распространена в центральных графствах, где обширные поля были поделены на полосы земли, принадлежащие отдельным семьям; маленькие огороженные поля были характерны для Кента и Эссекса; на севере и западе прямоугольные поля выстраивались в линию одно за другим. С XIII века здесь появились элементы огораживания: отдельные фермеры менялись своими участками, и, таким образом, мог получиться большой надел, который обносили изгородью.

Деревушки и маленькие поля были типичны для севера Англии, а более крупные селения и большие поля были распространены в центральных графствах. Впрочем, внутри графств встречались самые разные вариации. В Восточном Сомерсете были открытые поля, тогда как на западе графства — огороженные. Участки Восточного Суффолка были огорожены, а западного — нет. Стандартный участок арендуемой земли на юге называли «ярд», а на севере — «оксганг»; в документах положение участка описывалось по положению солнца. Участки на юге и востоке считались более светлыми. Характер местности, свойства почвы, преобладающий климат — все это играло свою роль в формировании фермерства на такой маленькой территории. В некоторых частях Уилшира почвы были глинистые, в других — меловые, а в Хемпшире — каменистые.

По всей стране существовало бесконечное разнообразие сельскохозяйственных методов, установленных принудительно или обусловленных традициями или обычаями. В каждом селе и в каждой деревне семьи могли обрабатывать один и тот же участок земли в течение нескольких столетий. У людей складывались с ним близкие отношения, они становились буквально его частью. В одном из первых сводов законов мы находим определение деревни — это поселение, имеющее «девять домов, один плуг, один горн, одну маслобойку, одну кошку, одного петуха, одного быка и одного пастуха». Различные виды полей и пастбищ также могли постоянно влиять на племенные традиции, появление которых нельзя привязать к определенной дате. Общественная история, которая позволила разделить землю на маленькие поля и полоски, теперь исчезла безвозвратно, она простирается в прошлое так далеко, насколько хватает взгляда. За многие века для каждого участка земли сложился особый способ его использования, определенный набор прав и обязанностей; надел — это нечто, живущее своей жизнью, создающее привычки и традиции.

С помощью земли человек приобретал честь и престиж, а также богатство; размеры владений определяли объем его военных обязанностей. Было общепринято, что, если у тебя нет участка земли, ты не сможешь жениться и поднять семью. Безземельный человек в деревне был пустым местом. Закон, в сущности, отражал волю тех, кто владел землей. Над всей социальной жизнью довлели покупка и продажа земли, в которых так или иначе были задействованы 90 % населения. С XI века в центре военных кампаний оказались замки, потому что они доминировали над прилегающими территориями. Самой суровой формой наказания была конфискация земель. Именно такой образец землевладения, а не какое-то другое административное деление, определял сущность и принципы каждого района и каждого шира.

Споры о владении землей были одной из самых важных причин актов насилия и социальных разногласий. Когда один рыцарь, о котором известно только то, что его звали Эдуардом, отказался служить приорату Святой Фридесвиды в обмен на участок земли в Хедингтоне, дело было решено поединком. «После многих ударов со стороны каждого из противников и, несмотря на то, что защитник Эдуарда был ослеплен в бою, они оба сели и, поскольку ни один не решался снова нападать, между соперниками был установлен мир…» Чтобы добиться правосудия, могли применять и менее крутые средства. Фермер из Эвшама потребовал надел у тамошнего аббатства; он заранее наполнил сапоги почвой со своего участка, так что мог поклясться перед монахами, что стоит на своей земле.

Время вспашки и косьбы в некоторых частях страны наступало раньше, чем в других. Тем не менее награда за труд была одинаковой. Коса и серп, цеп, веялка и плуг находились в общей собственности. Средневековая народная песня прославляла появление «овса, гороха, бобов и ячменя», которые в «Буре» Шекспира превратились в «пшеницу, рожь, ячмень, вику, овес и горох». На огромных полях мы бы увидели пятьдесят или шестьдесят работающих на земле мужчин, разбросанных вдоль борозд, согнутых тяжелым трудом. В календарях и часовниках можно найти множество изображений земледельцев, одетых в узкие бриджи с холщовой или суконной блузой, подпоясанной в талии ремнем; в холодную погоду они надевали шерстяные накидки с капюшонами, прикрывающие верхнюю часть тела. Иногда они носили шерстяные шапки.

«Первое, что я делаю с утра, — рассказывает крестьянин в трактате X века, — это выгоняю овец на пастбище и караулю их в жару и холод вместе с собаками, чтобы волки не задрали овец. Потом я привожу их обратно в овчарню, и дою дважды в день, и при этом убираю в загонах и делаю сыр и масло…» На общинных землях деревни за скотом мог присматривать мальчик-пастух.

В Средние века домашний скот был меньше и слабее, чем их современные потомки, плодородность земли также была намного ниже. Фермерам и труженикам, которые часто жили в нищете, приходилось постоянно прилагать усилия, чтобы выжить. Мир не двигался по пути прогресса; считалось, что он медленно деградирует от золотого века к железному. Нарисованные выше картины смены сельскохозяйственных сезонов не следует принимать за рекламу «счастливой Англии». Даже развлечения, те занятия спортом, игры и обряды, которые были частью ритуального календаря, часто были жестоки и связаны с насилием. Это была жизнь, состоящая из пота и грязи, пролетающая слишком быстро.

Когда Генрих умер, лорд Эдуард был на Сицилии и приходил в себя после покушения на него. Он побывал в Святой земле, где не добился ничего. В Акре на Эдуарда напал мужчина с отравленным кинжалом, и принц чуть не умер от раны. Почерневшую от яда плоть пришлось удалить с помощью операции, которая была не менее опасна, чем сама рана. Но Эдуард выжил и добрался до безопасной гавани Сицилии. Здесь он и узнал о смерти отца.

На коронацию Эдуард не торопился. Он уже был объявлен королем в свое отсутствие, но прибыл в Лондон только спустя восемнадцать месяцев. До лета 1274 года он пробыл во Франции. Эдуард родился в Вестминстере, но по происхождению, в сущности, был французом, можно даже сказать, что он был членом европейской королевской семьи. Одной из причин, по которой он тянул с коронацией, было желание привести в порядок дела в Гаскони, которая для него была не менее важна, чем Англия.

В отсутствие короля собрался парламент, из чего можно сделать вывод о преемственности в управлении страной. Но случились и беспорядки, а также некоторые разногласия между магнатами, которые должен был уладить новый король. Он был человеком, который действительно требовал подчинения; в отличие от своего отца сын был хорошим солдатом. Эдуард вернулся со своими рыцарями-крестоносцами, которые по большей части и составили его двор; по сути, они были личной охраной короля, ведущей свое происхождение от отрядов воинов более раннего периода. О военной природе его царствования свидетельствует то, что во время коронации Эдуарда в новом аббатстве (еще не полностью достроенном) его приближенные проехали по трансепту верхом на лошадях. Новое царствование началось с цоканья копыт по камню.

Эдуард I производил впечатление. По словам Николая Тривета, ученого доминиканца, который хорошо знал короля, он имел «великолепное телосложение». Из-за длинных ног его прозвали Эдуардом Длинноногим; на охоте он с обнаженным мечом в руке галопом скакал за оленем. Король считался «олицетворением красоты и мужества», а это означало: он воплощает в себе все рыцарские достоинства гордости и чести. Он быстро впадал в гнев и быстро прощал. Тривет заявлял, что короля вела animo magnifico, или то, что можно описать как «благородство души», но, возможно, это был просто трюизм, приложимый к королю-воину. Эдуард немного шепелявил или заикался, а его левое веко было полуопущено так же, как и у отца. Он мог быть просто свирепым. Когда настоятель собора Святого Павла подошел к нему, чтобы пожаловаться на налогообложение духовенства, несчастный священник испустил дух прямо на месте. После того как Эдуард сделал выговор архиепископу Йоркскому, тот умер от огорчения. У короля была очень мощная аура.

Как только великолепная золотая корона Англии была возложена на чело Эдуарда во время коронации, он снял ее с себя драматическим жестом. Король сделал заявление, которое отклонялось от заведенного хода церемонии. «Я больше никогда не надену эту корону, — объявил он, — пока не верну земли, которые мой отец отдал графам, баронам и рыцарям Англии, а также чужакам». Он сдержал свое слово. В течение следующих двадцати лет Эдуард учредил комиссии, которые рассматривали предполагаемые права и притязания землевладельцев страны. Его любимым выражением было «quo warranto?», то есть «по какому праву или титулу ты владеешь этой землей?», что подразумевало: «А не принадлежит ли она мне?» В результате этого процесса появился целый сонм юристов. В стихотворении современника Эдуарда говорится:

Один старый аристократ, когда его спросили, по какому праву он владеет землей, просто выхватил меч. Это был древний ответ, который уже стал частью природы дворян: приходи и сразись со мной, если тебе нужно то, что у меня есть. Но никто не в силах был сразиться с Эдуардом. Он усвоил уроки долгого правления своего отца и усложнил правила.

Собрав первый парламент своего царствования в Вестминстере весной 1275 года, Эдуард еще сильнее усилил хватку на горле королевства. Всего в ассамблее принимало участие около 800 представителей, и это был самый большой парламент из всех, когда-либо созванных. Эдуарда на самом деле можно считать первым королем, который использовал этот орган правления в конструктивном ключе. Он предложил членам парламента представить на рассмотрение жалобы о злоупотреблении положением или плохом управлении, причем некоторые из этих жалоб, без сомнения, были использованы для того, чтобы урезать власть слишком сильных лордов. Эти жалобы, известные как «петиции» и с этого времени направляемые в парламент, должны были использоваться на судебном трибунале. Вскоре петиции стали поступать со всего королевства. Их было слишком много, и они затруднили работу парламента, но была у них одна ценная функция: они позволили королю увидеть, что происходит в разных частях его королевства.

В то же самое время требование короля собирать больше налогов выделило рыцарей и горожан в отдельную группу: в конце концов они были теми, кому предстояло собирать деньги со своих городов и широв. Поэтому они начали проводить свои совещания в здании капитула Вестминстерского аббатства и отделились от прелатов и баронов. Они еще не были палатой общин, но у них были общие интересы. В сущности, они представляли собой парламентский комитет, в надлежащем порядке подчиненный парламенту как высшему органу. Король не всегда призывал их, но постепенно их значимость росла. Епископы и магнаты все еще решали великие дела государства, но рыцари и горожане были голосами тех, с кого собирали налоги (не заставило себя ждать время, когда их разрешение и надзор стали жизненно важными). Следует подчеркнуть, что города и ширы сами не направляли в парламент своих представителей. Именно король призывал рыцарей и горожан; он налагал на своих подданных обязанность появляться в парламенте, где мог командовать ими и облагать их налогами. Когда они послушно выполняли королевскую волю, он их распускал.

Созвав парламент 1275 года, Эдуард потребовал от лордов, рыцарей и горожан введения налога на экспорт шерсти; с того времени король получал по шесть шиллингов и восемь пенсов с каждого тюка, вывозимого из страны. В один миг его финансовое положение улучшилось. Он отдал долги банкирам Риккарди из Лукки. В другом законодательном акте король обложил данью евреев, но об этом мы поговорим в главе 20. На том же самом парламенте был принят длинный и сложный акт, известный как Первый Вестминстерский статут, по которому король намеревался «восстановить забытые законы, которые не использовались из-за слабости его предшественников»; этими забытыми законами были, разумеется, те, которые подразумевали строгий королевский контроль или требовали его. В том же стремлении к королевскому господству Эдуард заменил большинство шерифов графств людьми, которых он знал и которым доверял.

Эдуард I, в отличие от своих предшественников, не имел великой империи. Вместо нее у него было королевство, которое он стремился сплотить и укрепить. В первую очередь он отправился в Уэльс, где выстроил ряд замков, которые все еще стоят. Замки Эдуарда были чудесными творениями, отчасти задуманными как воплощения рыцарской романтики. Король чувствовал сильную тягу к мистической истории Артура и рыцарей Круглого стола; претендуя на родство со своим знаменитым предшественником, он также претендовал на власть над всем островом. Артур был известен как «последний император Британии». Тем не менее многие считали, что он был уэльским или британским королем, сражавшимся с саксонскими завоевателями. Ходили слухи, что он не умер, а просто ушел на покой и что вернется снова, чтобы уничтожить врагов Уэльса. Такая новость не обрадовала бы английских солдат Эдуарда.

Поэтому то, что Артур умер и навсегда ушел с поля битвы, должно было каким-то образом быть подтверждено. К счастью, тела Артура и Гвиневры чудом были обнаружены в подвалах аббатства Гластонбери во время царствования Генриха II. Теперь Эдуард постановил, что тела должны быть извлечены из земли и помещены в великолепные саркофаги. Эдуард и его жена завернули тела Артура и Гвиневры — если это действительно были их тела — в шелка, а потом поместили в усыпальницу черного мрамора. Их черепа были выставлены на всеобщее обозрение. Они были определенно мертвы. Вера в силу прошлого была так сильна, что потребовалось прибегнуть к тщательно разработанным ритуалам.

Уэльские замки Эдуарда I, как и каменные строения Римской империи и нормандской Англии, являются символами грубой силы. Стены замка в Конуэе были толщиной три метра. Полторы тысячи рабочих и мастеровых трудились над его сооружением четыре года. Башни и каменные стены замка в Карнарвоне были скопированы с двойной линии стен, построенной вокруг Константинополя императором Феодосием в V веке; легенды гласили, что отец императора Константина был похоронен в Карнарвоне, поэтому историческая аллюзия вполне понятна. Новое здание также сохраняло оборонительную систему нормандского замка, который ранее был построен на этом месте как символ предыдущих английских правителей. Руководитель работ в Карнарвоне, Конуэе, Крикиете, Харлехе и Бомарисе мастер Джеймс из Сент-Джорджа был одним из великих творцов той эпохи, которая прославляла гений военной аристократии.

Эдуард считал, что в завоевании Уэльса он реализует свои королевские права в том же духе, в каком поддерживал расследования «quo warranto?». Это была его земля. Или, по крайней мере, он так заявлял. Люди с Атлантики, жившие на этой территории многие тысячи лет, могли бы с ним не согласиться. С отрядом кавалерии численностью примерно в 1000 человек он гонял уэльсцев от горы к горе, от холма к холму, пока местные князья наконец не подчинились его власти. Тогда на их земле установился английский закон и система английских широв. В безопасной тени стен замков выросли английские поселения. Вокруг рынков возникли города. Жизнь страны ускорилась. Мир нарушали возникшие в результате завоевания бунты и восстания, но сами поселения с тех пор так и оставались нетронутыми. Когда все закончилось, Эдуард провел турнир в честь короля Артура в Нефине, маленьком городе на побережье, где, как считается, были произнесены пророчества Мерлина.

Стоимость этого завоевания была огромна. Именно поэтому в самом начале своего царствования Эдуарду пришлось собрать такой большой парламент: чем больше сеть, тем крупнее добыча. Вся страна вскоре была охвачена всеобщей системой налогообложения, что ознаменовало собой появление налогово-бюджетного государства. Практически по воле случая необходимость войны стала главным элементом управления Англией.

Налог на шерсть, также проведенный через парламент, значительно пополнил королевскую сокровищницу, но привел и к дальнейшим последствиям. Эдуард установил таможенную систему, которая с тех пор, к лучшему или худшему, стала одной из основных черт экономической жизни Англии. Впервые за всю историю король действовал заодно с торговцами, обещая им свою защиту. Иностранные торговцы получили свои привилегии. Им было позволено беспрепятственно въезжать в страну и выезжать из нее, они были полностью освобождены от вмешательства местных властей, и на них не распространялись местные налоги. Торговцы из Гаскони и других земель получали статус граждан в любых сделках с жителями Лондона.

Связь короля с банкирами из Лукки означала, что он имеет отношение к международным финансам; именно поэтому он так заботился о том, чтобы сохранить стандарт денежной массы. Чеканка монет с уменьшенным содержанием благородного металла не поддерживала его престиж у европейских финансистов. В Англию была привнесена более изысканная система кредита, заимствованная у банкиров из Венеции и Генуи. Необходимость войны снова создала почву для изменений.

Также Эдуард нашел гениальный способ делать деньги. Закон гласил, что каждый, кто имеет собственность или доход в 20 фунтов стерлингов в год, обязан получить статус рыцаря, но рыцарство было дорогим удовольствием: одна только экипировка стоила очень дорого, и многие землевладельцы были готовы заплатить достаточно большую сумму, чтобы избежать этой чести. По указу Эдуарда, известному как «арест на рыцарское имущество», все удовлетворяющие поставленным требованиям мужчины должны были носить оружие, с тех же, кто хотел быть освобожден от этого, собирали деньги. Это можно назвать законной формой вымогательства.

Эдуард I был известен как «молот шотландцев», но даже с бо́льшими основаниями его можно было бы назвать «молотом евреев». Он их использовал и изводил, в итоге изгнав из страны. Их преступление состояло в том, что они не подходили под его требования. История евреев в средневековой Англии была несчастливой и даже кровавой. Они прибыли туда из Руана в последние десятилетия XI века; вначале они селились только в Лондоне в девяти приходах, но в течение следующих нескольких десятилетий перебрались в Йорк, Винчестер, Бристоль и другие рыночные города. Предыдущие правители Англии в IX и X веках не принимали их: еврейские торговцы составляли слишком большую конкуренцию англосаксонским.

Вильгельм Завоеватель пустил евреев в Англию, потому что считал, что в Нормандии они хорошо преуспевают в делах; в частности, они обеспечивали доступ к серебру Рейнской земли. Также, возможно, евреи из Руана помогли ему финансировать вторжение в Англию в обмен на шанс начать работать в стране, которая ранее была для них под запретом. Могла быть и другая причина того благоволения, которое питал к ним король. Поскольку христианам не разрешалось одалживать деньги под проценты, должны были возникнуть другие группы купцов. Евреев считали ростовщиками, и в результате их презирали и оскорбляли в равной мере. Но они не только занимали деньги, они также их меняли и были золотых дел мастерами. Они не давали иссякнуть ресурсу, которого никогда не бывает достаточно.

Таким образом, нормандские короли Англии находили евреев очень полезными. Они всегда могли занять у них денег и, что куда выгоднее, всегда могли обложить их налогом. Евреи должны были платить так называемый «таллаж», и последующие короли могли забрать от четверти до трети их состояния в любое время. В результате евреи в XII веке пользовались королевской защитой. Они не могли стать гражданами или владеть землей, но районы, где проживали евреи, как и королевские леса, были выведены из действия общего права; евреи были просто королевскими рабами, чья жизнь и собственность полностью принадлежали верховному властелину страны. Они пользовались покровительством королевского двора, а их долговые расписки хранились в специальной комнате в королевском дворце в Вестминстере. Там было учреждено отдельное еврейское казначейство, со своими клерками и судьями.

В обмен на королевскую милость евреи принесли энергию и процветание в дела королевства; их ссуды сделали возможными великие памятники нормандской архитектуры. Уникальные каменные дома в Линкольне и Бери-Сент-Эдмундсе были профинансированы ими. У Якова ле Торука был огромный каменный дом на Кэннон-стрит в лондонском приходе Сент-Николас Акон. Также евреи владели более развитыми медицинскими знаниями и могли выступать в роли врачей даже для местного населения. Сам Роджер Бэкон учился у раввинов в Оксфорде.

Постепенно появлялись все более подозрительные юридические тактики. Вильгельм Руфус, например, постановил, что евреи не могут быть обращены в христианство: он не хотел, чтобы их число сокращалось. Возможно, это было не слишком по-христиански, но Вильгельм Руфус никогда не был хорошим христианином. Он поддерживал евреев отчасти потому, что это оскорбляло епископов; ему нравилось бросать вызов своим церковникам.

Эта королевская защита не обязательно простиралась очень далеко. Во время коронации Ричарда I в 1189 году некоторых евреев выталкивали из первого ряда зрителей; толпа ополчилась против них, и в еврейских кварталах Лондона произошли погромы. Этот инцидент стал причиной новых вспышек насилия, когда новость о нападениях распространилась; это подстегнуло природную враждебность и дало оправдание последующей жестокости. 500 евреев вместе со своими семьями нашли убежище в замке в Йорке, где их осадили горожане; в отчаянии мужчины убили своих жен и детей, а потом покончили с собой. Ричард тогда был занят приготовлениями к своему Крестовому походу в Святую землю; ненависть и религиозная нетерпимость витали в воздухе. Его преемник Иоанн возобновил покровительство евреям в обмен на большие суммы денег. В 1201 году была выпущена официальная хартия, дающая евреям свои суды. Им было позволено «с честью и свободно» жить в Англии, что означало: они могут оставаться здесь и продолжать делать деньги для короля. Девять лет спустя Иоанн собрал все долги евреям, живым или мертвым, и попытался получить деньги с должников к своей выгоде. Это стало еще одной причиной восстания баронов, которое привело к подписанию Великой хартии вольностей.

Антисемитизм был частью христианского мироощущения во всей Европе. Евреи преследовались как «убийцы Христа», причем преследователи удобно забывали, что сам Христос был евреем. Но и другие, более материальные причины вызывали расовую ненависть. К середине XII века несколько известных еврейских ростовщиков дали очень большие займы нескольким аристократам королевства; только ресурсы таких людей, как знаменитый Аарон из Линкольна, были достаточно богатыми, чтобы удовлетворить требованиям магнатов. Если бы на ростовщиков кто-то напал, они были убиты и их долговые расписки уничтожены, то аристократы получили бы выгоду. Миф о том, что евреи замешаны в «ритуальных убийствах» христианских младенцев, стал распространяться во времена финансовых кризисов, чтобы подхлестнуть население к осуществлению кровавой мести. В исторических хрониках отмечено, что Англия лидировала в ненависти к евреям. Первые слухи о ритуальном распятии появились в 1144 году в истории о смерти Уильяма из Норвича, и после этого россказни о ритуальных убийствах распространились по всей Европе. Также Англия была первой страной, где всех евреев объявили преступниками-фальшивомонетчиками, и иконография антисемитизма даже отражена на западном фасаде собора Линкольна.

В 1239 году, во время правления Генриха III, была проведена великая перепись евреев и их долгов. Тогда представителей всех евреев Англии вынудили собраться в Вустере, и они согласились внести 20 000 марок в королевскую казну. Эта мера практически сделала банкротами некоторых из них, и это означало, что пользы от евреев больше не будет. Четырнадцать лет спустя Генрих III выпустил Статут о евреях, в котором вводил ряд дисциплинарных мер, в том числе принудительное ношение отличительного знака. Этот знак назывался «табула» и представлял собой кусок желтого фетра размером 7,5 на 15 сантиметров, который пришивался на верхнее платье; его должен был носить каждый еврей в возрасте от семи лет. Два года спустя Генрих расследовал смерть мальчика по имени Хью в Линкольне; он поверил — или сделал вид, что поверил, — что это преступление было ритуальным убийством, и в результате 19 евреев из города были казнены, а 100 — заключены в тюрьму в замке.

Эдуард I был еще свирепее. Он приказал, чтобы любой еврей, оправданный по обвинению в ритуальном убийстве, снова был вызван в суд. В ноябре 1278 года 600 евреев были заключены в лондонский Тауэр по обвинению в фальшивомонетничестве; 269 из них были повешены полгода спустя. В 1290 году он изгнал всех оставшихся евреев из королевства; к тому времени их оставалось около 2000 человек. Король сделал это не из ложного религиозного пыла; этой меры требовал парламент, прежде чем согласиться на введение новых налогов. Многие хронисты воспринимали это изгнание как самое важное и славное деяние его царствования. Антисемитизм людей в средневековой Англии вполне очевиден. Некоторые могут даже заявить, что в более мягкой форме он существует и по сей день.

Новый король Эдуард II родился в 1284 году в месте, где в будущем вырос новый замок его отца Карнарвон; Элеонора разродилась во временном строении около замка, строительство которого началось только в предыдущем году. Возможно, она оказалась там преднамеренно, по воле короля, который стремился заявить свои права на эту часть острова. В дальнейшей жизни новый король был известен как Эдуард Карнарвонский, и в 1301 году он стал принцем Уэльским, первым наследником престола, носящим этот титул.

Эдуарду не слишком нравилось его владение. В 1305 году он послал письмо своему двоюродному брату Людовику, графу д’Эврё, в котором обещал прислать «кое-каких уродливых грейхаундов из Уэльса, которые хорошо ловят зайца, если находят его спящим, и гончих, которые могут бежать иноходью. И, мой дорогой кузен, если вам нужно еще что-нибудь из нашей земли Уэльс, то, если вы хотите, мы пришлем вам диких людей, которые хорошо знают, как дать образование юным отпрыскам благородных семейств». Если ничего другого у Эдуарда и не было, то он хотя бы обладал чувством юмора.

Он был воспитан в окружении военных и принимал участие в последних из шотландских войн своего отца. После поражения английской армии, которое Роберт Брюс нанес ей в Лаудоне, Эдуард дал обет, что не проведет более двух ночей в одном месте, пока не отомстит. Свое обещание он так и не сдержал. В любом случае он никогда не был таким воинственным или таким властным, как его отец. Эдуард не любил принимать участие в турнирах. Современный королю хронист Ранульф Хигден отмечал, что «его не устраивала компания лордов, он предпочитал проводить время с распутниками, певцами и гаерами». Также Эдуард был на короткой ноге с «возчиками и землекопами, с докерами и лодочниками и другими мастеровыми». Трудно интерпретировать последнее замечание иначе, как общее указание на то, что молодой принц не особенно интересовался королевскими занятиями. Это был упрек, который он слышал все последующие годы. Эдуард не вел себя как король.

Коронация в 1307 году прошла не совсем по плану. После большого скандала со знатными лордами корону возложил близкий друг короля по имени Пьер, или Пирс, Гавестон. Народу на церемонии было так много, что гипсовая стена обвалилась, свалив алтарь и королевские подмостки, построенные для службы. Один рыцарь погиб. Поэтому служба прошла быстро и без лишних церемоний. Это было показателем того, что новому королю не совсем доверяют. Новая строка была добавлена к королевской присяге. Король заявил, что он будет «поддерживать и защищать законы и справедливые традиции, которые выберет община королевства». Под общиной королевства тогда имелись в виду магнаты и прелаты. Это было начало, которое не предвещало ничего хорошего.

Королевский банкет после церемонии также был плохо организован. Пьер Гавестон, кажется, намеревался затмить даже короля своим костюмом королевского пурпурного цвета, украшенным жемчугом. Когда Эдуард стал предпочитать делить постель с Гавестоном, а не с королевой, Изабеллой Французской, ее родственники, возмущенные, вернулись во Францию. Так король двигался к катастрофе.

Гавестон был одного возраста с Эдуардом. Старый король поместил его ко двору молодого принца, чтобы показать пример доблестного воина, но, возможно, у принца и рыцаря возникли другие общие интересы. Молодые люди быстро почувствовали притяжение друг к другу; некоторые считали эту связь сексуальной, другие же воспринимали ее как просто братство. Гавестона описывали как «миньона» Эдуарда II, но при дворе и в рыцарстве этот термин не означал гомосексуальность; у Генриха VIII были миньоны. Считалось правильным, что при дворе король опирается на своих миньонов. Это было вполне приемлемым положением. Современные сексуальные термины не имели такого значения в Англии XIV века, где в любом случае они не были бы поняты. У Эдуарда был незаконнорожденный сын Адам еще до того, как он стал королем. Изабелла родила от него двух сыновей и двух дочерей.

Точно можно сказать только то, что король предпочитал компанию Гавестона обществу своей невесты. Он женился на Изабелле, дочери короля Франции, которой было двенадцать лет, по приказу своего отца, намеревающегося создать великий и процветающий территориальный альянс. Свадьба прошла во Франции за месяц до коронации, и в свое отсутствие Эдуард назначил Гавестона хранителем королевства. Этого самого по себе было достаточно, чтобы вызвать ярость и зависть великих английских магнатов. Одним из первых действий Эдуарда в качестве короля было пожалование Гавестону титула графа Корнуоллского, который обычно дается только членам королевской семьи. Это было серьезным нарушением придворного протокола, а не просто проблемой этикета. Кроме того, стоял вопрос не только о титуле, но и о землях, и о деньгах; если король распределяет их неправильно, то может ли кто-нибудь чувствовать себя в безопасности? Даже считалось, что Гавестон сам заправляет двором, раздавая привилегии и награды и не советуясь с баронами. При королевском дворе XIV века не было более высокого положения, и это немедленно вызвало мысли о том, справедлив ли король.

Гавестон только усугубил ситуацию своим воинственным нравом и сильным ощущением собственной важности. Говорили, что он «высокомерен и заносчив» и обладает гордостью, которая «невыносима для баронов». Главным магнатам он придумывал прозвища, такие как Черная Собака графу Уорику и Лопни брюхо графу Линкольну. Он наслаждался королевской милостью.

Весной 1308 года собрался парламент, на котором граф Линкольн обратился к новой поправке в клятве во время коронации и потребовал, чтобы Гавестона удалили от двора. Эдуард отказался, но два месяца спустя под давлением магнатов и их вооруженных рыцарей он согласился изгнать своего фаворита в Ирландию. Король писал папе, признавая, что «волнения и разногласия» имели место и что «полного единства не удалось добиться». В тот же период двоюродный брат короля Томас Ланкастер внезапно покинул двор. Он также приходился внуком Генриху III и, возможно, был самым богатым и влиятельным аристократом страны. Ланкастер был недоволен сложившейся ситуацией, что имело фатальные последствия для Пьера Гавестона.

После года изгнания в Ирландии фаворит вернулся. Король призвал его на помощь в кампании против Роберта Брюса. Шотландцы отказались принимать бой, и, поскольку король был ослаблен рядом стычек и схваток, северная часть его страны осталась незащищенной перед нападениями врагов. В отличие от своего отца Эдуард не хранил мира.

А также он не держал своих обещаний. То, как будет проходить его царствование, уже было понятно. Магнаты считали короля слабым и неэффективным. Он бездействовал. Он увиливал от прямых ответов. Ничто из вышеперечисленного не привело бы к краху современного монарха, но в Англии XIV века такому поведению не было оправданий. Предполагалось, что король должен укреплять доблесть и мощь страны. Поражение в шотландской кампании стало особым знаком общей неспособности короля к правлению. Позже заявили, что он так плохо управлял своими ресурсами, что все его хозяйство было в упадке, в результате он несправедливо распределял деньги. Многочисленные жалобы также заставили задуматься об особых нарушениях Великой хартии вольностей, таких как неправомерное изъятие земель и злоупотребление распоряжениями суда.

Парламент 1311 года выпустил двадцать четыре ордонанса[39], в соответствии с которыми король должен был править. Было заявлено, что страна находится на грани открытого бунта «из-за угнетения, реквизиции имущества и разрушений»; под «реквизицией» имелись в виду конфискации, произведенные королевскими чиновниками. Один хронист того времени писал, что Эдуарду угрожали свержением, если он не уступит; если это верно, то силы, направленные против короля, могли посоперничать с теми, которые собрались против короля Иоанна столетие назад. Мятежные лорды называли себя общиной королевства, но у них не было абстрактной или бескорыстной цели, они не являлись конституционной «партией». Это был мир, в котором сила отдельной личности была причиной и мотивом действия; личное соперничество и страсти создавали политику этого периода.

Сами по себе ордонансы появились для того, чтобы создать то, что можно было бы назвать правлением баронов. Без совещания с баронами королю не было позволено начинать войну или оставлять королевство; королевское правосудие и королевская казна должны были находиться под их управлением. Парламент, который, естественно, контролировали бароны, должен был собираться раз в год. Было и еще одно условие. Гавестон снова должен был отправиться в изгнание. Он обязан был исчезнуть из королевства до Дня Всех Святых, 1 ноября.

Король отказался выполнить эти требования и приготовился к гражданской войне. Гавестон отплыл из Дувра через два дня после назначенной даты, но вернулся месяц спустя. Затем Эдуард и его фаворит двинулись на север и начали собирать армию. Именно в этот момент двоюродный брат короля Томас Ланкастер стал его самым именитым противником; Ланкастер написал королеве, обещая избавить двор от Пьера Гавестона навсегда. И именно это он и сделал. Гавестона схватили в Скарборо, где силы баронов осадили замок, в котором он скрывался, и через месяц фаворит был обезглавлен в присутствии Ланкастера. От этого периода остались два выражения, метко иллюстрирующие эти события. «Никто меня больше не пожалеет, — как считалось, жаловался король. — Никто не будет сражаться за мои права против баронов». Другое заявление носит более общий характер: «Любовь магнатов — как игра в кости, а желания богачей — как перо на ветру».

Казнь Гавестона, согласно прецеденту, была незаконной, поскольку как графа Корнуоллского его должны были судить равные, но она покончила с угрозой гражданской войны. Безнаказанность этого деяния, казалось, поразила всех. Некоторые из восставших баронов вернулись к королю. Если бы случилась гражданская война, в выигрыше остались бы только шотландцы. Перспектива дальнейшей вражды и угроза стоящего на границе врага маячили в сознании лордов. Переговоры внутри парламента и вне его продолжались по меньшей мере два года. В октябре 1313 года восставшие лорды принесли публичные извинения в Вестминстер-Холле, а король вернул себе власть, на которую очень мало повлияли ордонансы 1311 года. Он одержал временную победу на грани поражения, которую подкрепило рождение сына, означающее продолжение династии. Но против убийц своего «миньона» Эдуард затаил ненависть.

Однако его власть вскоре снова пришла в упадок. Эдуард повел армию на север, добрался до места, где располагалось войско Роберта Брюса, но при Бэннокбёрне потерпел сокрушительное поражение. Битва происходила на местности, которую называли «злобной, глубокой и топкой трясиной» и которая совершенно не подходила для английской кавалерии, но была более пригодной для шотландской пехоты; граф Глостер повел атаку на шотландцев, но был заколот пиками. Тогда шотландская армия бросилась на всадников с криками «На них! На них! На них! Они падут!» Англичан просто смяли, их тела лежали в болоте или в реке Бэннок. Король бежал, спасая свою жизнь, и вместе с несколькими своими последователями отплыл в Берик, где надеялся найти безопасное убежище. Он потерял Шотландию. Битва при Бэннокбёрне стала решающей для независимости страны и, возможно, была самым сокрушительным военным поражением всех средневековых английских королей.

Правителю трудно пережить стыд поражения. Оно предполагает, что король не смог выполнить свою самую важную обязанность — защитить свое королевство. Эдуард I был известен как «самый победоносный король», как «завоеватель земель» и «украшение рыцарства». Его сына такими титулами не награждали. Когда Эдуард наконец прибыл в Йорк, он был встречен с позором. Томас Ланкастер снова настаивал, что король должен подчиниться ордонансам 1311 года. Хронист того времени отметил, что «король посулил исполнить все требования и не дал графам ничего».

Во время этого кризиса Ланкастер взял на себя управление государством, но показал себя не более эффективным и приобрел не больше популярности, чем его двоюродный брат; его считали самонадеянным и чванливым. Он оставался в своих поместьях и с неохотой посещал различные государственные собрания. Он не следовал ничьим советам. Также ходили слухи, что он имел тайные контакты с Робертом Брюсом, основываясь на том принципе, что враги короля могут стать его друзьями. Король очнулся от своей слабости и бездеятельности и начал собирать сторонников. Для последователей короля и графа, соперничающих за власть, существовали два центра силы и преданности. Но в небе не может быть двух солнц.

Слабый король, кажется, всегда является предвестником или показателем слабости страны. В Средневековье существовала какая-то странная связь между состоянием государства и состоянием монарха. Урожаи трех последующих за 1314 годом лет погибли из-за длительных проливных дождей, и, согласно одному хронисту, это привело к нищете, «какую наше поколение никогда не видело». Этот период стал известен как «Великий голод», и именно с него началось постепенное снижение численности населения в Англии, продолжавшееся в XIV и XV веках. Летом 1315 года архиепископ Кентерберийский приказал, чтобы в каждом приходе провели крестные ходы; священники должны были идти босиком под звон колоколов и пение гимнов, чтобы вымолить милость Господа.

Но Господь их не услышал. Цена пшеницы подскочила с 5 шиллингов до 40 за четверть (12,7 килограмма). Часто хлеба вообще нельзя было купить. Цена на основные товары взлетела так высоко, как никогда ранее. Скот и овцы гибли из-за вспышек ящура. Население, которое и так проредил голод, страдало от различных форм кишечных инфекций, которые часто оказывались смертельными. Ходили слухи о каннибализме, но они едва ли были правдоподобными. В английских казармах в Берике, если начинался падеж лошадей, кавалеристы варили трупы животных, чтобы съесть мясо, а кости доставались пехоте.

В Северной Англии ситуацию ухудшал растущий ужас перед бесконечными набегами шотландцев. Количество тяжких преступлений также возросло, поскольку люди пытались во что бы то ни стало спастись от голода и нищеты. Сохранились записи о бандах так называемых босяков, которые грабили и убивали. Сообщения о «гнилом воздухе» или странных знаках в небе появлялись достаточно часто. Человеческие существа, как и всегда, оказались бессильны перед лицом великих природных катаклизмов. Трупы лежали на улицах. Согласно хронике «Брут» (Brut), «народ умирал так много и так быстро, что оставшиеся в живых [перепуганные] люди не успевали их хоронить». Жизнь большинства англичан была отвратительной, жестокой и короткой.

Тем не менее именно в этот период на два года ввели прямые налоги с населения, чтобы оплатить шотландские войны и содержание королевского двора. 12 000 четвертей (152 480 килограммов) зерна и солода было нужно, чтобы прокормить армию, при этом народ все более лишался необходимых продуктов. Король и благородные лорды не интересовались страданиями англичан; невзирая на их заявления о том, что они представляют общину королевства, они были озабочены только собственным богатством и властью. Жители Бристоля в отчаянии взбунтовались и осадили замок. Как было записано, «я продал свое зерно, чтобы найти серебро для короля».

К 1318 году самое худшее было позади, призрак голода отступил благодаря обильному урожаю. Рост цен остановился, а потом они упали. Но признаки всеобщего упадка все еще были заметны, налицо было распространение болезней среди скота и сокращение общего количества сельскохозяйственной продукции. Полностью страна смогла исцелиться только через сто лет.

Уровень младенческой смертности в Средневековье был очень высок: одна треть мальчиков и одна четверть девочек умирали во время родов или вскоре после них. Именно поэтому крещение было особенно важно для семьи ребенка: если новорожденного не окрестить, он навечно попадет в туманный мир чистилища и никогда не получит блаженства небес. Когда смерть была неминуемой, повитухе разрешалось побрызгать водой на ребенка и произнести следующее: «Крещаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа». Если мать умирала в родах, то повитуха была обязана извлечь ребенка из ее чрева, чтобы спасти его душу. В крайних случаях ребенка могли окрестить даже до рождения, дав ему такие имена, как Виталис («относящийся к жизни»), Созданье или Дитя Божье.

Комната для родов должна была быть теплой и темной, в ней должно было пахнуть лепестками роз, но, разумеется, не все роды проходили в идеальных условиях. Это приводило к большому количеству смертей. Мужчины на роды не допускались. Мужу в этот момент разрешалось только сымитировать символический акт освобождения, выпустив стрелу в воздух или открыв коробку.

Выжившие младенцы приходили в мир, который для некоторых из них был полон боли и страдания. Существуют многочисленные свидетельства широкого распространения анемии, синусита, проказы и туберкулеза; остеоартрит и диабет встречались часто, но не настолько, как в XXI веке. Глазные воспаления, покраснения, слезотечение и раздражения встречались повсюду.

Можно было пригласить доктора или лекаря за весьма ощутимую сумму. Их навыки в области медицины были довольно незначительными. Один из наиболее знаменитых врачей XIV века Джон Ардерн писал в своих медицинских трактатах, что молодой доктор должен выучить «хорошие поговорки, которые помогут ему в искусстве успокоить пациента. Дело идет быстрее, если лекарь может рассказать утешительные честные истории, которые заставят пациента смеяться, а также истории из Библии и другие трагедии».

Смех, возможно, был лучшим лекарством в любых обстоятельствах. От зубной боли рекомендовалось поджечь кусочек бараньего жира под больным зубом, чтобы «черви» выпали. Лекарством от мочекаменной болезни считалась кашица, изготовленная из жуков и кузнечиков, которую прикладывали к больной части тела. Рецепт приготовления средства от тонзиллита просто воодушевляет. «Возьмите толстую кошку, обдерите с нее кожу, выпотрошите ее, затем возьмите сало ежа и медвежий жир… Все это разотрите вместе, начините кошку, запеките ее целиком, соберите жир и немедленно намажьте им пациента». Вши домашних свиней были лучшим средством от чахотки. Если пользоваться расческой из слоновой кости, то улучшится память. Для излечения состояния, известного как птеригий, или складка на глазу, требовалось костный мозг крупной кости из гусиного крыла перемешать с соком цветов красной жимолости, причем цветки следовало срывать, «произнося девять „Отче наш“, девять „Аве, Мария!“ и Символ веры».

Так и хочется посмеяться над рецептами, которые выглядят абсурдными, но они принадлежат традиции, которая рассматривала мир человека и мир природы как единое целое. Именно поэтому доктора предписывали питаться мясом домашних животных, а не диких; карп из пруда был предпочтительнее креветки с морского побережья. Он успокаивал, а не возбуждал пациента. Меланхоличные люди должны были избегать есть оленину: олень — это зверь, который живет в страхе, а страх только усиливает меланхолию. Если кто заболеет желтухой и увидит желтого дрозда, то человек выздоровеет, а птица умрет. Если судить по количеству чудесных исцелений на могилах святых, то сила внушения была очень велика. Большинство людей никогда в жизни в глаза не видели «лекаря»: они полагались на травы и зелья местных знахарок.

Существовали так называемые больницы, но, в сущности, они представляли собой огромные церкви, где размещали больных; молитва была здесь порой лучшим лекарством, чем медицина. В больницах не было никакого медицинского персонала, только монахи и капелланы. Если болезнь считалась наказанием, посланным Господом, то, возможно, неблагочестиво было пытаться ее исцелить. Здоровье души было куда важнее, чем здоровье тела, но больницы играли определенную роль. Возможно, время, когда человек мог отдохнуть и о нем заботились, лечило куда лучше большинства доступных лекарств.

В этот период медицинское лечение — там, где оно было доступно, — основывалось на фольклоре или на инструкциях Галена, древнеримского врача II века н. э., который поддерживал учение о четырех «телесных жидкостях», или гуморах. Так же, как Вселенная состоит из четырех элементов — земли, воды, воздуха и огня, — так и человеческое тело вмещает в себя четыре телесные жидкости — флегму, кровь, черную и желтую желчь — в различных пропорциях. Вместилище черной желчи, например, находится в селезенке. У здорового человека все четыре жидкости находятся в равновесии. После кровопускания, которое в те времена считалось необходимым, врач пробовал кровь пациента на вкус. Здоровая кровь должна была быть слегка сладковатой.

Изучение мочи, собранной в специальные стеклянные сосуды, или уриналы, также было важной частью медицинского протокола; все это имеет сходство с современными анализами мочи и крови. Анализ мочи по-прежнему является частью общего обследования состояния здоровья. Выделялось двадцать типов мочи, причем разделение основывалось на телесных жидкостях. Если, например, моча была светлой и прозрачной, то это означало черножелчие; черная желчь считалась холодной и сухой. Доктор рассматривал мочу, нюхал ее и пробовал на вкус, чтобы определить состояние пациента и узнать, какая часть тела находится в наибольшей опасности. Хороший врач также должен был быть астрологом. Когда Луна находилась в знаке Овна — огненный и умеренно сухой знак, — считалось правильным производить операции на голове и шее. Листья черной белены, полезные при подагре, следовало собирать только в день летнего солнцестояния.

Также всегда оставалась возможность обратиться к святым. Святой Власий исцелял от болезней горла, святой Губерт — от водобоязни, а святой Мартин — от чесотки. Первый сустав второго пальца на правой руке был посвящен святому Симону Клеопе, а второй сустав третьего пальца на левой руке находился под защитой святого Варфоломея. Посредством как религиозных, так и светских методов хороший врач умел подобрать такую диету и образ жизни, которые подходили бы к особенностям темперамента каждого пациента; если тело находилось в равновесии со звездами и элементами, то оно не страдало.

Ванны были роскошью, доступной для высших классов и тех, кто стремился им подражать; в крупных городах были мыльни, а у магнатов — собственные деревянные ванны, по форме напоминающие лохани, скрепленные ободами. Мыло было вполне доступно, так же как и инструменты для чистки зубов и ушей. Вода в ванне должна была быть чуть теплой, примерно той же температуры, как та, которая бежала из Христова бока на кресте[40]. В молитве Anima Christi («Душа Христова») было воззвание «Вода из бока Христова, омой меня».

Только четверо английских королей средневековой эпохи достигли шестидесятилетнего возраста, который можно считать близким к преклонному. Когда-то предполагалось, что в те времена мужчин и женщин, шагнувших за сорокалетний рубеж, считали пожилыми, но это было не так; эта характеристика использовалась только для описания людей старше шестидесяти. Полтора века спустя 30 % членов палаты лордов были в возрасте за шестьдесят, а 10 % — за семьдесят. В наши дни такое соотношение возрастов по-прежнему считается приемлемым в этой палате парламента. Продолжительность жизни — это, разумеется, совсем другое дело; в описываемое время, по разным оценкам, она составляла от сорока до пятидесяти лет. В некоторых районах она могла быть даже ниже — тридцать лет.

Когда приходила смерть, тело заворачивали в саван, завязанный на голове и шее. Для простых смертных гробы не использовались. Лучшей частью церковного кладбища была южная, северная считалась сырой и болотистой. Священник встречал покойников у главных ворот кладбища, а затем вел процессию скорбящих на могилу, где служил заупокойную службу. Только богатые покойники удостаивались каменного монумента, который находился внутри церкви. Поэтому на самом кладбище могильных плит не было, если не считать нескольких деревянных памятников и маленьких резных камней, лежащих на могилах. Церковный двор и кладбище считались частью общих земель прихода, которые использовали для спортивных состязаний и торговли; там также могло быть пастбище для свиней или другого скота. Чем больше становилось мертвых, тем дальше расширялась территория церковного кладбища.

Нового короля Эдуарда III сравнивали с израильтянами, освободившимися от уз рабства; наконец он был свободен от махинаций и уловок своей матери, которую иногда называли «французской волчицей». После того как Мортимер был схвачен в Ноттингеме, было выпущено публичное обращение, которое шерифы должны были зачитать на церковных дворах, на рынках и в судах. Помимо всего прочего, в нем заявлялось, что «дела короля и дела королевства велись так, чтобы обесчестить правителя и его государство и довести до обнищания его народ»; далее следовало обещание: новый король «будет отныне править своим народом в соответствии с правом и благоразумно, как это подобает его королевскому достоинству».

Эдуард был совершенно не похож на своего злосчастного отца. О нем всегда говорили как о человеке компанейском и общительном. Один из девизов, вышитый на его камзоле, гласил: «Как есть, так и есть». Другой, который также носили его придворные, сообщал: «Эгей, белый лебедь, Божией милостью я твой человек». Также он говорил по-английски гораздо лучше своего предшественника.

Он был храбрым и отождествлял себя со всеми рыцарскими достоинствами. Поэтому Эдуарду были преданы магнаты. Он вернул земли, которые конфисковал его отец, и активно способствовал увеличению аристократии; четверо из высокопоставленных представителей его двора, например, получили графства. Вначале ему приходилось полагаться на советников и придворных, которых он унаследовал от предыдущего правления, но через несколько лет новый король собрал вокруг себя группу рыцарей и аристократов, которые оставались с ним до конца его царствования.

Главным признаком хорошего правителя оставались военные успехи. Новый король понимал, что отсутствие военных способностей у его отца было главной причиной его падения, и он очень старался избавиться от этого образа слабости. Именно поэтому его первая война была против Шотландии. Он не забыл те слезы, которые пролил, когда шотландцы победили его в юности. Скоро появилась возможность действовать. После смерти Роберта Брюса в 1329 году на троне оказался его маленький сын, но Эдуард III поддержал требования его соперника Эдуарда Баллиоля; английский король стремился исправить неудачи предыдущей кампании, и в 1333 году он одержал значительную победу при Халидон-Хилл в двух милях от Берика. Тогда Баллиоль стал королем, принесшим Эдуарду оммаж; Берик и окружающие его территории были возвращены под власть Англии. Это было только началом дальнейших набегов и кампаний в приграничной области, но битва при Халидон-Хилл была единственной, где Эдуард сам сражался на английской земле. Поля его остальных сражений лежали по другую сторону Ла-Манша.

В то время короли Франции и Англии были двумя самыми сильными правителями Европы; бо́льшая часть континента была поделена на герцогства и княжества, которые сражались только друг с другом. Поэтому, возможно, столкновение Англии и Франции за господство было неизбежным — таков закон жизни.

Отдельным поводом для конфликта снова стало герцогство Гасконь, которое было последней частью империи Плантагенетов, все еще остававшейся в руках Англии. По Парижскому договору, подписанному более восьмидесяти трех лет назад, Генрих III уступил свои старинные французские владения в обмен на обладание этим герцогством. Гасконь все еще считалась частью Франции и, таким образом, новый король Англии, вступив на престол, должен был принести клятву верности (или оммаж, как ее тогда называли) как вассал короля Франции. Но как может правитель Англии клясться в верности иностранному правителю? Тогда он должен был бы поддерживать французского короля оружием и солдатами. Ему было бы запрещено вступать в союз с врагами Франции. Если бы он не выполнил условия присяги, Гасконь была бы конфискована.

Это было немыслимо. Это была ненормальность, нарушение структуры, которое могло кончиться только раздором. Эдуард III отказался признать, что является вассалом Филиппа VI Валуа, и вместо этого объявил себя королем как Англии, так и Франции. Он претендовал на то, что через свою мать Изабеллу является прямым потомком королевской династии Капетингов, если, конечно, не обращать внимания на тот факт, что по салическому закону, принятому во Франции, корона не могла наследоваться по женской линии. Это заявление было вызвано отчасти бравадой, а отчасти — гордостью. Эдуард объявил, что сражается, «чтобы восстановить свои права за морем, а также чтобы спасти и защитить Английское королевство». Он искал оправданий, чтобы напасть на врага.

Если смотреть шире, то можно сказать, что Эдуард помог разрушить старый европейский феодальный порядок и заменить его новым пониманием могущества национальных государств; в тот период Англия и Франция стали более централизованными и бюрократизированными. Сам Эдуард III, скорее всего, воспринимал это по-другому. Он просто хотел сохранить свою честь и, возможно, получить какую-то военную добычу: «битвы и мужа пою»[41]. Его воинственный настрой, как бы то ни было, имел печальные последствия: начатый Эдуардом конфликт стал известен как Столетняя война. Противостояние длилось гораздо дольше. Только в XIX веке английские короли прекратили претендовать на французскую корону.

Война, стоившая стольких жизней и таких денег, имела совсем небольшие долговременные последствия. Англичане получили Кале, но этот город стал для них скорее тяжким грузом и не принес славы. На самом деле в интересах Англии было не вступать в конфликт, за исключением, возможно, сохранения доступа к винам из Гаскони. Но аппетиты короля, желавшего власти и славы, взяли верх над требованиями нации.

Ради справедливости следует отметить, что, когда война впервые была объявлена в 1337 году, кампания против Франции имела некоторую популярность, по крайней мере среди магнатов. На место вялости и унижений предыдущего царствования пришла возможность добиться военного успеха. Можно сказать, что война развлекала правителей государств и собирала вместе их разрозненные, а иногда и враждующие части. У магнатов не было нужды сражаться друг с другом, если они могли пожинать плоды битв во вражеской стране.

Недавно обретенная общая цель прояснилась, когда в 1348 году Эдуард III учредил орден Подвязки. Его знаменитый девиз Honi soit qui mal y pense, или «Пусть стыдится подумавший плохо об этом», соотносится с притязаниями Эдуарда на французский трон. Практически все из двадцати шести рыцарей, ставшие первыми кавалерами этого ордена и разделенные на две группы для рыцарских турниров, приняли участие во французской кампании. Это был орден военного братства.

В любом случае король любил драматизировать и создавать сложные церемонии; он поддерживал пышность рыцарства и более чем за сто лет до того, как сэр Томас Мэлори написал «Смерть Артура», пытался восстановить артуровское понимание королевского сана. Вследствие этого король заработал популярность среди знати королевства. Они принимали участие в великом приключении, а Эдуард стал их королем-воином. Старший сын короля Эдуард, одетый как двоюродный брат Ланселота Лионель, принял участие в великолепном турнире. Хронист того времени Жан Фруассар писал, что «англичане никогда не будут любить и чествовать короля, который не побеждает в войнах и не любит воевать». Других европейских королей могли прославлять за их знания или их милосердие, но в Англии эти критерии никого не интересовали.

Щедрая поддержка королем строительства была частью рыцарской программы. Он родился в Виндзорском замке, но распорядился снести его и построить на этом месте еще более величественное здание. Таким образом он заявлял о своей славе и превосходстве над королем Франции. Именно здесь в 1344 году был воссоздан Круглый стол; король и королева, одетые в красное, провели процессию рыцарей и баронов в замковую часовню, где было благословлено их стремление к мужеству и доблести. В круглом здании, которое по размерам превосходило Пантеон в Риме, давали роскошные пиры и устраивали танцы, где все участники одевались как герои романов о короле Артуре. Фундамент этого первого театра, или центра ритуалов, был обнаружен летом 2006 года.

В царствование Эдуарда III в церкви произошло самое большое потрясение с тех времен, когда святой Августин установил превосходство римской церкви над англосаксонской в конце VI века. За следующие 800 лет церковь стала частью системы управления Англией, приняв на себя всю ответственность и все опасности, которые это предполагает. Церковь разбогатела. Она оставалась сильной, а высшее духовенство занимало ведущие посты в администрации короля. Епископы фактически были королевскими служителями, их отбирали и продвигали в сложной иерархии государственной службы; у них были свои армии рыцарей и вассалов, иногда они водили эти армии в битву.

Церковь к тому времени была самым крупным землевладельцем в стране и, таким образом, самым крупным работодателем. В ней все еще можно было обнаружить набожных и посвящающих свою жизнь Господу прелатов, но большинство священнослужителей нашли свой путь к мирской жизни. Епископы и аббаты по большей части жили в богатстве и роскоши. Монахи рангом пониже также жили в комфортабельных условиях, а их повседневные обязанности молиться и изучать науки сменились более привычными псовой или соколиной охотой. Они играли в азартные игры и пили; часто у них даже были женщины, если они не предпочитали им мальчиков.

Светское духовенство, более известное как приходские священники, часто было не слишком образованным. Они могли обрабатывать землю и собирать урожай вместе со своей паствой. Они жили на земле. Без сомнений, многие предлагали своей пастве духовное утешение и с полным тщанием совершали священные таинства, но иные не могли служить хорошим примером. Они открыто жили со своими служанками и пренебрегали своими обязанностями. Такие священники чаще появлялись на рынках и в пивных, чем в своей церкви. Жители Солтэша в Корнуолле, например, жаловались на своего приходского священника декану Виндзорского аббатства. «Он словно глухой, — писали они, — и не может выслушать исповедь, а только ругается с теми, кого исповедует; он раскрывает тайну исповеди, потому что напивается и рассказывает, что ему говорили прихожане… Он торгует таинствами и отказывает в последнем соборовании умирающим, когда его об этом просят».

Во времена голода и чумы религиозность людей, проявлявшаяся в личной молитве и умерщвлении плоти, конечно, становилась более печальной, но и более страстной. Немного позднее среди грамотных людей большую популярность приобрели руководства по чтению молитв. Они не ставили под сомнение авторитет церкви. Значение этого института считалось само собой разумеющимся, но благочестивым людям требовались новые пути к достижению блаженства. Некоторые задавались вопросом о происхождении богатства церкви; например, были рыцари и лондонские купцы, возражавшие против вмешательства священников во все сферы социальной и экономической жизни. На парламенте 1371 года они заявляли, что у духовенства следует отнять земли и передать их в общественное пользование.

Жизнь и карьера Джона Уиклифа хорошо вписываются в этот контекст. Прежде чем стать главой Баллиол-колледжа, он сам состоял в святом братстве Мертон-колледжа Оксфордского университета. Он был доктором теологии и в этой профессии заработал великолепную репутацию и как преподаватель, и как автор. Он стал известен как «украшение Оксфорда», и многие современники считали Уиклифа «величайшим священнослужителем из всех ныне живущих». Он получил две «бенефиции» — два сельских прихода, которые никогда не посещал, но с которых получал доходы. Также Уиклиф привлек внимание королевского двора, и за службу короне ему была пожалована рента.

Он был полезен некоторым придворным, среди которых был Джон Гонт, первый герцог Ланкастер и третий сын короля, открыто презиравший богатство и привилегии духовенства. Уиклиф демонстрировал истинное отвращение, которое разделяла часть аристократов и большинство джентри, к мирским владениям церкви. Но он был ученым, который высказывал свою точку зрения, легкомысленно не обращая внимания на то, что происходило в мире вокруг него; он следовал за светом — или блуждающим огоньком — мысли, куда бы она его ни заводила. Он писал на университетской латыни, и в книгах, названия которых можно перевести как «О евхаристии» (De Eucharistia) и «О власти папы» (De potestate papae), разоблачал притязания и развращенность церкви. Разумеется, тогда не было никаких печатных станков, чтобы распространить его книги, поэтому их старательно переписывали вручную.

В своих трактатах Уиклиф продвигал идею о важности Священного писания и предполагал, что Слово Божие гораздо важнее торжественной иерархии церкви. Он верил в предопределение, согласно которому выбор уже сделан самим Господом. Уиклиф не видел никакой нужды в сложной машине церковной власти, которая просто встает между отдельной душой и ее создателем. По его учению, источником благодати и милосердия на этой земле является король, а не папа и его епископы. В итоге Уиклиф объявил папу Антихристом, а монахов — отвратительными паразитами. Также он поносил почитание святых как идолопоклонничество.

Еще более значительным было то, что Уиклиф отрицал таинство преосвящения, благодаря которому хлеб и вино во время мессы чудесным образом превращаются в плоть и кровь Христову. Его враждебность по отношению к духовенству была достаточно типичной для того времени, но возражения против евхаристии навлекли на него обвинения в ереси. Его называли порочным червем, сеющим зерна схизмы.

Точно неизвестно, есть ли хоть одно слово в предполагаемой «Библии Уиклифа» — первом полном переводе Священного писания на английский язык, — которое действительно была написано им самим; скорее эта работа была проделана его последователями из Оксфорда, но они, несомненно, двигались в указанном им направлении. Уиклиф хотел, чтобы между людьми и Словом Господа не было посредников в виде священников. В особенности он желал познакомить с Библией тружеников полей. Пахарь должен был иметь возможность услышать Слово Божие. Также он должен был быть в состоянии истолковать это слово, исходя из своего опыта и необходимости. Именно здесь церковь проводила границу, за которую нельзя заходить. Сам святой Петр сказал: «Никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою». (2 Петр. 1:20).

Уиклифа никогда ни в чем не обвиняли и не пытались обвинить, ему было позволено удалиться на покой в дом приходского священника в Латтерворте, где он мирно продолжал свои научные изыскания. Но ему фактически заткнули рот. В следующем веке, по приказу папы, его останки были выкопаны и сожжены. Но в 1370-х годах не существовало никакого официального органа по борьбе с ересью. Также малоизвестно, что на самом деле в то время полагали: защита от нее не является необходимостью. Еретиками были странные одержимые, приплывшие откуда-то из-за моря, такие как катары из Лангедока или вальденсы из Лиона. Они не были и не могли быть англичанами.

Университетская доктрина, провозглашенная Уиклифом, вскоре была подхвачена популярными проповедниками и сектантами, которых радовали его нападки на папу и разрушение столпов святости. Это учение обсуждалось на маленьких собраниях, которые называли «ночными школами». Его последователи стали известны как лолларды — слово произошло от нижненемецкого слова lollen или lallen, означающего «петь». Неофициальная группа оксфордских ученых, собравшаяся вокруг Уиклифа, могла преподавать свои уроки очень восприимчивой аудитории, но эту связь между учениками и учителями теперь уже сложно проследить. «Они не представляют собой ничего, — писал один враждебно настроенный современник, — кроме воплощения принципа смирения: склоненная голова, старая одежда, притворный пост; они прикрываются простотой слов, утверждая, что сгорают от любви к Богу и ближнему своему».

Сгорали они от любви или нет, но движение лоллардов, которые использовали аргументы Уиклифа и даже добавили к ним свои, все ширилось. Святыни были просто мертвыми символами. Не было другого мучения, кроме самой земной жизни, поэтому месса по умершим не имела никакой ценности. Хлеб не мог стать святее от того, что над ним бормочет священник. Исповедь могла быть эффективной, только если священник преисполнен благодати, а такого было днем с огнем не сыскать. Молитвы могли помочь усопшим не больше, чем дыхание человека может надуть паруса корабля. Паломничества не служили никакой цели: ни небесной, ни земной. Что представляет собой епископ без богатства? Это Episcopus Nullatenus — «епископ ниоткуда». Святой Фома Кентерберийский[44] заслуживал ада уже за то, что наполнил церковь материальными ценностями. Папа — это старый кобель, который сидит на водах многих с чашей яда в руках[45]. Куда больше выгоды можно получить от кружки эля, чем от четырех евангелистов. Некоторые выдвигали и более эксцентричные утверждения. Например, некий лоллард Уильям Уэйкхем считал, что земля находится над небом.

По-видимому, лолларды процветали в городах и около торговых путей между городами. Их вера была верой купцов и ремесленников, а не фермеров или крестьян. Таким образом, они были сильны в Лондоне и Бристоле, в Ковентри и Лестере. Мы говорим о сотнях, а не о тысячах последователей. Как бы то ни было, они существовали и в последующие царствования навлекли на себя королевскую немилость.

Уильям Смит из Лестера был калекой, который стал одним из первых приверженцев новой секты и основал школу в часовне Святого Иоанна Крестителя неподалеку от лепрозория в Лестере. Он не ел ни мяса, ни рыбы, не пил ни пива, ни вина, ходил босиком. Он сам научился читать и писать. Однажды вечером он и несколько его учеников, сидя на местном постоялом дворе, ощутили голод. У них был запас овощей, собранных на полях, но не было огня, чтобы их приготовить. Тогда Уильям Смит вспомнил о деревянной иконе святой Екатерины, которая лежала в углу часовни. «Слушайте, друзья, — сказал он, — Господь обеспечил нас топливом, чтобы разжечь огонь; эта икона будет священным топливом. От топора и огня она претерпит еще одно мученичество и, возможно, из-за жестокой боли рано или поздно войдет в Царствие Небесное». Он взял в руку топорик и добавил: «Давайте посмотрим, настоящая ли это святая. Если она настоящая, то икона начнет кровоточить. Если нет, то мы вполне можем разжечь огонь и приготовить на нем еду». Это отражает настоящий дух лоллардизма, отвергающего изображения святых как бессмысленные идолы. Обычные люди, ставшие свидетелями этого происшествия, были шокированы и о словах Смита сообщили властям города. Ему было велено пройти босым и без головного убора крестным ходом от церкви Святой Марии в Лестере. В правой руке он должен был держать изображение святой Екатерины и преклонять колени в начале, в середине и в конце пути. Церемония должна была повторяться во время субботнего рынка в городе.

Впрочем, не все, кто принадлежал к новой вере, были бедны или невезучи. Сир Лоуренс из Сент-Мартина, мировой судья, шериф и депутат парламента от Уилшира, весной 1381 года побывал на пасхальной службе и получил причастие; он не проглотил облатку, а сжал ее в кулаке. Он принес ее домой и разделил на три части. Одну он съел с устрицами, другую — с грибами, а третий кусочек проглотил с вином. Его грех был замечен и получил огласку. Сира Лоуренса обязали приносить публичное покаяние каждую пятницу до конца его жизни; он должен был преклонять колени у каменного креста, на котором было вырезано изображение его греха. Также его освободили от должности шерифа. Конечно, всегда были неверующие, и уже в 1200 году приор аббатства Святой Троицы в Олдгейте предполагал, что «есть много людей, которые не верят в то, что Господь существует, и в то, что человеческая душа продолжает жить после смерти тела. Они считают, что вселенная всегда была такой, как сейчас, и управляется волей случая, а не Провидением».

Другие заходили в своей ереси не так далеко. Некоторые рыцари и аристократы признавали только отдельные элементы нового учения. Некоторые из них посещали проповеди лоллардов, вооружившись мечом и щитом, чтобы защищать проповедника от оскорблений собравшихся вокруг. Этих людей нельзя назвать еретиками в полном смысле слова; они куда больше интересовались нападками Уиклифа на духовенство и богатством церкви. Некоторые действительно искренне уверовали и приняли участие в широком движении мирян, известном как devotio moderna, которое сосредоточилось на внутренней жизни духа и любви отдельной личности к Богу.

В начале XV века собор духовенства, или генеральная ассамблея церкви, обратился к парламенту с просьбой принять меры против лоллардов. Они по-прежнему оставались маленькой сектой, но число последователей росло. Лолларды находили аудиторию среди недовольных, и духовная власть беспокоилась о возможных последствиях. Поэтому в 1401 году был выпущен акт против «некой новой секты, которая надругалась над Святыми Дарами и узурпирует кафедру проповедника». Лоллардов обвиняли в подстрекательстве к восстанию и мятежу. Епископам дали власть арестовывать и заключать в тюрьму любых нарушителей. Если они не отрекались от своих богомерзких верований, то могли кончить жизнь на костре, «на высоком месте» перед собравшимся народом. Впервые сожжение заживо стало высшей мерой наказания за ересь. В следующем веке оно станет одним из самых популярных смертных приговоров в Англии.

Первым был казнен лондонский капеллан Уильям Сотре, который заявил, что хлеб после святой мессы остается всего лишь хлебом. 26 февраля 1401 года в Смитфилде его засунули в деревянную бочку и бросили в огонь.

Когда Ричарда Бордоского короновали как Ричарда II, ему было десять лет. Он был сыном Черного принца и, таким образом, наиболее близок по крови покойному королю. Летом 1377 года его привезли в Вестминстерское аббатство, разодетого в голубой шелк, расшитый серебром, и он лежал навзничь перед алтарем, пока хор пел литанию. К концу длинной церемонии мальчик был утомлен, и его отвели в частные покои в Вестминстере, где он мог отдохнуть. На следующее утро прелаты и магнаты собрали великую ассамблею, чтобы избрать из своего числа двадцать четыре человека, которые должны были войти в совет управления государством. Можно было подумать, что старший из оставшихся в живых дядей юного короля Джон Гонт воспользуется случаем и возьмет верх, но, удостоверившись, что его сторонники вошли в совет, герцог Ланкастер вместе со своими последователями удалился в замок Кенилворт. Возможно, он ждал, как будут развиваться события.

Мальчик-король получил корону в то время, когда вокруг все недовольно роптали. Возникший после эпидемии чумы недостаток рабочей силы означал, что крупные землевладельцы попытаются заставить своих несвободных арендаторов работать так много, как только можно; закон, запрещающий какое-либо увеличение жалованья, хотя и был эффективен только отчасти, вызывал многочисленные жалобы. Всеобщее недовольство росло и из-за повышения налогов: нестабильные отношения с Францией требовали, чтобы в стране постоянно имелись военные ресурсы. Всего за несколько дней до коронации войска короля Карла V разграбили Рай и сожгли Гастингс.

Первая проверка юного короля на прочность произошла только четыре года спустя, когда он столкнулся с самым масштабным восстанием в истории Англии. На собрании парламента в ноябре и декабре 1380 года в Нортгемптоне по палате общин распространился «скандально известный» слух об «ужасной вещи», случившейся в Йорке: группа повстанцев, вооруженных мечами и топорами, вломилась в городскую ратушу и выгнала мэра. Они протестовали против размера налогов, наложенных на них королевским судом.

Как бы то ни было, собравшийся в Нортгемптоне парламент утвердил подушный налог, размер которого повысился втрое. Этот налог за четыре года собирали в третий раз. Подушный налог означает буквально налог с каждой «души» или головы, он являлся совершенно несправедливым видом налогообложения, потому что платить его должны были и богатые, и бедные, при этом у более состоятельных людей были средства и возможности от него уклониться, поэтому наибольшим грузом налог ложился на бедноту. Вслед за его введением последовало — что было вполне естественно — широко распространившееся недовольство, и в наиболее неспокойные районы послали судейских чиновников, чтобы они проследили за сбором налога. При этом те, кого откомандировали в Лондон, отказались выполнять эту неприятную обязанность, имея на то весьма веские причины: такая работа стала слишком опасной.

Первыми налог отказались платить жители Эссекса; 30 мая 1381 года в Брентвуде на королевского чиновника напали и выгнали его из города. Бунт быстро распространился на Кент, Суффолк, Норфолк и Хартфордшир, охватив 340 деревень. Уместно отметить, что эти графства сильнее других пострадали от чумы, то есть являлись территориями, которые с большей вероятностью ощущали на себе экономическую нестабильность и ненадежность как следствие высокой смертности. Изменения в средневековом обществе всегда выбивали из колеи. Также в Эссексе и Кенте законы о жалованье рабочих выполнялись особенно строго. Именно в этом и только в этом были причины восстания.

Бунтовщики в Кенте заняли Кентербери и освободили всех заключенных, которые содержались в тюрьме архиепископа. Среди них был и священник, получивший известность как Джон Болл. Далее восставшие сожгли свитки, где были зафиксированы ставки налогов. На следующий день толпа выломала ворота тюрьмы Мейдстоуна и освободила заключенных. У них уже был боевой клич: «Джон Болл приветствует вас всех и сообщает, что уже ударил в ваш колокол».

Движение опасно разрослось, когда 11 июня повстанцы из разных регионов сговорились отправиться в Лондон — город, из которого шли все их неприятности, дом для юристов и королевских чиновников. По различным оценкам, примерно 30 000 человек двинулись в путь. Жители Кента, самые ожесточенные, шли на север, в то время как жители Эссекса шли с востока, а повстанцы из Хартфордшира — с севера. Последние разбили лагерь в Хайбери, тогда как люди из Эссекса остановились и ждали в Майл-Энд. Именно в этот момент они узнали, что по всей Англии вспыхнули восстания. Бунтовали в Норвиче и Сент-Олбансе, в Винчестере и в Йорке, в Ипсвиче и Скарборо.

Люди из Кента под предводительством Уота Тайлера, или Уота-кровельщика, собрались 12 июня в Блекхите. Из соображений безопасности король укрылся в лондонском Тауэре, но 13 июня он и его самые доверенные советники согласились встретиться с предводителями бунтарей на пустоши. Королевская партия на четырех шлюпках поплыла по Темзе, чтобы пристать к берегу в Ротерхите, но на южном берегу реки собралось слишком много повстанцев, так что высаживаться было небезопасно. Теперь молодой король мог ясно слышать ужасные вопли и крики, эхо которых скоро докатится и до улиц Лондона. Хронист писал, что восставшие «производили так много шума, что казалось, сам дьявол присоединился к их компании». Шлюпки вернулись в Тауэр.

Королевское отступление вдохновило бунтарей. Тайлер повел своих людей на город. Они штурмовали тюрьму Маршалси в Саутуарке и выпустили всех заключенных. Другая группа сожгла налоговые записи в Ламбетском дворце. Затем повстанцы двинулись по Лондонскому мосту. Жители города отказались закрывать перед ними ворота; они относились к делу бунтарей с симпатией. Они тоже страдали от королевских податей, взимаемых ради непопулярной войны. Толпа заполонила Флит-стрит, открыла ворота Флитской тюрьмы и разорила квартал юристов Нью-Темпл. Вдохновленные этим примером лондонцы сожгли резиденцию Джона Гонта (Савойский дворец) и убили множество его людей. Гонта особенно ненавидели как одного из самых влиятельных людей в Англии при несовершеннолетнем короле.

Молодой король наблюдал за грабежами и поджогами из окна Тауэра и спросил, что теперь следует делать. Никто не знал. Но в свои четырнадцать Ричард был достаточно взрослым, чтобы думать самому: он поехал в Майл-Энд и обратился к бунтовщикам. Он надеялся выдавить их из города в восточные пригороды и таким образом позволить двору и слугам выбраться из Тауэра. Он добился лишь частичного успеха.

В пятницу 14 июня король совершил короткое путешествие в Майл-Энд верхом. Его сопровождали мэр Лондона Уильям Уолуорт и несколько придворных рыцарей. Ричард уже продемонстрировал личную храбрость, вполне достойную короля. Когда королевская партия приблизилась к бунтовщикам, те пали на колени и некоторые из них закричали: «Добро пожаловать, король Ричард! Мы не желаем никакого другого короля, кроме тебя!» Тогда Ричард спросил, чего еще они хотят. Они хотели наказания «предателям», под которыми имели в виду чиновников, душащих народ налогами и обирающих его без меры. Они хотели смещения правительства подлецов. Король ответил, что отдаст им любого человека, которого подозревают в измене согласно закону. Это был удобный ответ, позволяющий пойти на попятную. Еще повстанцы требовали освобождения всех сервов и сдачи земли в аренду по четыре пенса за акр (0,4 гектара). Ричард согласился на эти предложения. Некоторые «предатели», впрочем, уже понесли наказание. Группа бунтарей в отсутствие короля добралась до Тауэра и выволокла оттуда архиепископа Кентерберийского и других укрывающихся там чиновников. Все они были обезглавлены на Тауэр-Хилл, на месте публичной казни.

В этой двухнедельной буре пролилось еще больше крови. Жители Лондона и пригородов сталкивались с группами повстанцев. Те спрашивали: «Ты с кем?» Если встреченные не отвечали «С королем Ричардом и народом», их избивали или даже обезглавливали. Бунтари заявили, что не потерпят короля по имени Джон — явная отсылка к Джону Гонту. По всей Англии разоряли поместья лордов, убивая их обитателей. Юристов и судей хватали, а налоговые записи сжигали. В этом плане показательны протоколы одного манориального суда; в заголовке документа можно прочитать curia prima podt rumorem et combustionem rotulorum — «первый суд после бунта и сжигания свитков».

Война и чума сделали свое дело. Примерно в то же самое время в XIV веке народные восстания произошли и в соседних странах. Во Фландрии народ пошел против своего графа Людовика и вышвырнул его из страны; во Франции была Жакерия — волна бунтов и кровопролитий в Париже, Руане и прилегающих землях. Во Флоренции народное восстание чесальщиков шерсти и других рабочих, так называемых чомпи, разрушило политическую структуру города.

15 июня, наутро после приезда в Майл-Энд, Ричард встретился с восставшими в Смитфилде. Уот Тайлер ждал его во главе 20 000 бунтовщиков. Как только Тайлер увидел Ричарда, он подъехал к нему на коне и начал переговоры. В этот момент могло создаться впечатление, что Тайлер угрожает королю или, по крайней мере, ведет себя неуважительно. Он начал играть с кинжалом, а потом как бы невзначай положил руку на узду королевской лошади. Тут, испугавшись предательского удара, мэр Лондона вонзил короткий меч в горло Тайлера. Тяжело раненный Тайлер ускакал прочь, и его забрали в больницу Святого Варфоломея неподалеку от Смитфилда.

Повстанцы были шокированы и разозлены из-за случившегося; некоторые из них подняли свои луки. Молодой король галопом поскакал к передней линии лучников. «Что вы делаете?! — закричал он. — Тайлер был предателем. Идите за мной, я буду вашим лидером!» Он повел их за собой на север, в Айлингтон, где мэр собрал 1000 вооруженных людей. Было похоже, что восставшие угодили в тщательно расставленную ловушку. Лидеры упали на колени и молили о помиловании. Некоторые придворные хотели наказать их на месте, но король поступил мудро и не разрешил этого делать. Он приказал повстанцам вернуться в свои дома и запретил любым чужакам проводить ночь в городе. Вскоре после этого Тайлера привезли из больницы Святого Варфоломея и обезглавили в Смитфилде.

Несколько дней спустя Ричард отозвал хартию о свободах, которую пожаловал толпе в Майл-Энд, на основании того, что обещания вырвали у него силой. Он отправился в Эссекс, чтобы посмотреть на последствия теперь уже подавленного бунта. Группа крестьян обратилась к нему с просьбой оставаться верным клятвам, которые он дал им несколько дней назад. Его ответ, как писал один из современных Ричарду хронистов, стоит того, чтобы его увековечить, потому что в нем раскрывается характер короля. «Вы, жалкие твари, — сказал король, — отвратительны как на земле, так и на море. Вы хотите быть равными с лордами, но недостойны того, чтобы жить. Передайте своим приятелям следующее: смердами вы были, смердами всегда и будете. Вы останетесь в оковах, не таких, как раньше, но куда более суровых. Ибо пока живы, мы будем стремиться подавить вас, и ваши несчастья станут примером для следующих поколений». Позднее в том же году был созван парламент, на котором внесли предложение уничтожить крепостничество. И палата лордов, и палата общин единодушно проголосовали против любых подобных действий, поскольку на кону стояли их интересы как землевладельцев. Это событие окончательно подвело итог восстанию.

На некоторых территориях, таких как упорствующее в неподчинении графство Эссекс, наказания были суровыми. Лидеры восставших были обезглавлены. Джона Болла арестовали в Сент-Олбансе, где его подвесили, вспороли живот, вынули все внутренние органы, а затем четвертовали. Уота Тайлера казнили еще раньше. После своей гибели они оба вошли в память народа как герои. В других же регионах страны реакция властей была более умеренной, чем можно было ожидать. Ясно, что они не желали подливать масла в огонь, поскольку ситуация все еще оставалась опасной.

Неудачное восстание позднее назвали «крестьянским» бунтом, предполагая, что бунтари относились именно к этому слою общества. Но записи судов показывают, что участники в основном были лидерами деревень, в своих районах занимали посты бейлифов, констеблей и заседали в качестве присяжных. Можно утверждать, что эти люди участвовали в восстании не по воле случая и не из корысти, а действительно имели весомые поводы для недовольства. Разумеется, они протестовали против судейских комиссий, учрежденных для того, чтобы собрать подушный налог, но также они возражали против коррупции в судах местных магнатов. Ордонансы и статуты, касающиеся трудящихся и принятые после чумы, в существенной степени изменили роль закона. Он больше не был инструментом общественного правосудия, но вместо этого превратился в машину взысканий, созданную для того, чтобы контролировать и угнетать низшие классы. Бунтовщики также возражали против требующей все больших расходов войны, за которую их вынуждали платить. Они обвиняли алчных землевладельцев. Они жестоко противостояли классу аристократов, которые мало интересовались тем, в каких условиях живут люди в деревне.

И, когда их просьбы и требования соединились вместе, возникло более обобщенное чувство протеста против условий жизни в XIV веке. «Эх, добрые люди, — говорил Джон Болл в проповеди, обращенной к повстанцам в Блекхите, — в Англии дела не пойдут хорошо, пока все не будет общим и пока не станет ни вилланов, ни джентльменов. Эти джентльмены сидят в красивых домах, а нам достается только боль и труд, дождь и ветер в полях. Давайте пойдем к королю. Он молод. Давайте покажем ему, в каком убожестве мы живем».

Другие странствующие проповедники также обращались к древней теме равенства и справедливости, странствуя от прихода к приходу и обращаясь к крестьянам сразу после того, как они выходили из церкви; их основной мыслью было положение о том, что все, находящееся под небом, должно быть «общим». 13 июня — в тот день, когда королевские шлюпки перед лицом восставших повернули обратно к Тауэру, — был праздник Тела Христова, когда вся община считалась символом священного тела. В этот день в деревнях проходили празднества и шествия, когда Святые Дары с ликованием проносили по улицам и лугам каждого селения. Таким образом, бунтари в каком-то смысле провозгласили себя священными, выйдя на дороги. Они заявляли о святости своего братства. Священный хлеб изготовлен из множества зерен, а Христос — мельник.

В то время было объявлено, что Болл был последователем Уиклифа и что сам лоллардизм является одной из причин мятежа. Поскольку это движение никак нельзя было назвать популярным, связь выглядит весьма и весьма натянутой. Но идеи изменений и преобразований витали в воздухе. Уиклиф учил, что право собственности опирается на милосердие и что ни один грешный человек не должен возвышаться над другими; эти теории ученого было несложно превратить в лозунги народа. Так, Болл в своей проповеди в Блекхите учил, что все люди созданы равными, а ранги и социальная иерархия являются изобретениями их угнетателей. Господь хотел, чтобы они вернули себе изначальную свободу.

Песни и острые выражения разлетелись после восстания, как искры от огня. «Джек Трумэн, знаешь ли ты, что ложь и вероломство правили слишком долго? Правду посадили под замок. Ложь правит любым стадом… Грех распространяется, как необузданный поток, настоящая любовь в изгнании, а духовенство повергло нас в горе ради своей наживы… Тот, кто делает плохо, в каком бы месте он ни находился, причиняет вред нам всем… По праву и по силе, с умением и с желанием, пусть сила поможет праву, а умение идет перед желанием, а право перед силой, только так наша мельница будет работать правильно… Народ — это самый лучший цветок, который Господь когда-либо помещал в земную корону».

Последствия бунта были непростыми и даже пугающими. Хронист, записавший беды, случившиеся через одиннадцать лет после происшедших событий, отмечал, что «люди по всей Англии был уверены: вскоре грядет еще одно восстание». Более чем две сотни лет власти пуще всего боялись мятежей. Народный бунт мог повергнуть страну в годину невзгод. После 1381 года отдельные восстания действительно случались, чаще всего они происходили в виде отказов вносить арендную плату жестоким землевладельцам. Тем не менее, когда напряжение становилось невыносимым, предпринимались попытки умиротворить крестьян и как-то приспособиться к их требованиям. Никогда более — по крайней мере, до конца средневекового периода — правительство не вводило подушный налог. Медленное уничтожение крепостничества и растущее процветание тех, кто занимался физическим трудом, создавали ощущение свободы, которое выражалось в бунте. Это способствовало все большим изменениям древних феодальных законов.

За одно поколение значительно повысился уровень жизни сельскохозяйственных работников. Фактически жалованья росли, несмотря на попытки запретить такой рост законодательно, и по таким стихотворениям, как «Как пахарь учил „Отче наш“» (How the Ploughman learned the Paternoster), можно судить, что на столе у крестьян появились мясо, рыба и молочные продукты:

Продолжительность жизни также выросла. Историки моды отмечают, что в последние годы XIV века одежда стала ярче и роскошней, а ювелирные украшения — более броскими.

Сам король прошел испытание огнем. Он столкнулся с первым и последним народным восстанием в истории Англии и сумел с ним справиться. По его дальнейшему поведению можно судить, что благодаря этому его вера в себя и в божественную сущность королевского сана увеличилась как минимум вдвое. В пятнадцать лет он был настоящим королем, одного только присутствия которого было достаточно, чтобы огромные толпы людей подчинялись его воле. Он был высоким молодым человеком — 1,8 метра ростом, со светлыми волосами и круглым, чем-то напоминающим женское лицом; у него были раздувающиеся ноздри, высокие скулы и тяжелые веки. В начале правления Ричарда Джон Гауэр описывал его как «самого красивого из королей» и «прекраснейшего из мальчиков». Возможно, подданные ему несколько льстили, но все хронисты того времени в один голос прославляли красоту Ричарда. Он выглядел соответственно занимаемому положению.

Тем не менее его манеру поведения считали очень грубой. Он начинал заикаться, когда был возбужден, и легко мог вспыхнуть от гнева. Ему будто не хватало уверенности в себе, и он всегда отстаивал свое королевское достоинство. Слова Ричарда, обращенные к повстанцам из Эссекса, независимо от того, действительно ли он произнес их или нет, характеризуют его в этом плане. Другие примеры его речей и поведения согласуются с ними. «Я король, — сказал Ричард одному графу, — и ваш господин. Я и дальше буду королем. Мое величие будет только расти, несмотря на происки всех моих врагов». Его гнев, как и у любого из Плантагенетов, был ужасен. Однажды Ричард бросился с мечом на архиепископа Кентерберийского и заколол бы его, если бы тот не отступил. Один хронист, известный только как «монах из Ившема», описывал короля как экстравагантного в одежде и деспотичного по нраву; он боялся войны и предпочитал проводить ночи, «пируя с друзьями» и доставляя себе удовольствие «немыслимыми» способами. Это высказывание очень часто принимают за намек на возможную гомосексуальность Ричарда, но монаху очень многое могло казаться «немыслимым».

Ричард подчеркивал свое королевское величие, что для него означало заботу о соблюдении церемониала и страсть к спектаклям. Он любил изысканно одеваться. По одному случаю король надел костюм из белого атласа, на котором висели раковины мидий и других двустворчатых моллюсков, оправленные в серебро; его камзол был украшен апельсиновыми деревьями, вышитыми золотой нитью. Он обожал красоваться на турнирах, но вовсе не испытывал такого энтузиазма по поводу настоящих сражений. Один из родственников короля, Томас Ланкастер, позднее заявлял, что «у него слишком тяжелый зад, он только все время хочет пить, есть, спать, танцевать и скакать». В средневековых текстах глагол «скакать» упоминается очень часто, причем нигде не объясняется, что же это означает. Согласно хронисту Фруассару, Томас Ланкастер также говорил, что «такая жизнь не годится для людей, носящих оружие, которые должны завоевывать славу своими деяниями и заставлять свои тела служить им».

В 1383 году молодой король заявил, что готов лично править страной. В начале предыдущего года он предусмотрительно вступил в брак с Анной, дочерью императора Священной Римской империи. И жениху, и невесте было по пятнадцать лет, и хронист описывал Анну как «крошечный образчик человечности». Теперь, полагаясь на поддержку родственников со стороны жены и на собственное могущество, Ричард почувствовал, что может выбирать себе советников за пределами узкого круга наследных лордов. Это пришлось не по вкусу его дядюшкам Джону Гонту и Томасу Вудстоку — герцогам Ланкастеру и Глостеру соответственно, — которые покинули двор в знак протеста против тех, кого они называли «дурными советниками». Ричард боялся Гонта и Вудстока как возможных претендентов на трон и наполнил свой дом фаворитами. Новый король был щедр, раздавая замки, земли и титулы; он столько задолжал, что был вынужден оставить в залог английскую корону. Старые лорды, лишенные милости и даров, становились все более беспокойными. Повторялась знакомая история зависти и подозрений, которая наложилась на скрытную и чувствительную натуру короля. Двор снова стал небезопасным местом.

Весной 1383 года была предпринята дерзкая кампания по освобождению Фландрии от французов; командующим был Генри ле Диспенсер, епископ Норвича, который показал себя не слишком хорошим командиром. Со всем воинским пылом епископ бросил свои войска против фламандских городов, но его жертвами стали обычные горожане. Согласно одному сообщению, «мужчины, женщины и дети были изрублены в одной огромной сече». Возможно, епископ считал, что таким образом спасает их души. Его армия в конце концов была окружена и сдалась, хотя Диспенсер так ни разу и не атаковал французов. Казалось, король сам планировал в тот год вторжение во Францию, но перспективы увеличения налогообложения и нового народного восстания отвратили его от этой мысли.

Еще одно военное поражение последовало через два года. Франция и Шотландия, старинные товарищи по оружию, страстно стремились провести совместную кампанию на севере Англии. Поэтому летом 1385 года Ричард II собрал армию, чтобы противостоять им. Он объявил феодальный призыв — последний такой призыв в английской истории, — и наиболее крупные магнаты были вынуждены на этот призыв откликнуться. Части английской армии встретились в Ньюкасле и двинулись на север, по пути к Эдинбургу сжигая монастыри, в том числе аббатство Мелроуз. Тем не менее, прибыв в столицу, король обнаружил, что шотландцев в ней нет: их армия отошла в горы. Некоторые из его командиров пытались заставить короля преследовать их, но он отказался. Зачем тащиться в пустынную сельскую местность, где невозможно найти ни еды, ни питья? Поэтому Ричард вернулся домой. Это было в высшей степени мудрое решение. Иногда не делать ничего — это самый лучший образ действий. Но такое возвращение не способствовало репутации короля как героя-воина. У него была возможность проявить себя повелителем войны, что, бесспорно, было королевским качеством, но удача его оставила.

Фиаско только усилило отвращение молодого короля к войне. За время своего царствования он больше никогда не водил армии ни против французов, ни против шотландцев. Не было ни знаменательных битв, ни осад, ни взятых городов и замков. В любом случае английская казна больше не могла себе позволить оплачивать разорительные военные приключения.

Слухи о войне шепотом передавали из уст в уста весной и летом 1386 года. На побережье Фландрии собралась французская армия в 30 000 человек, ее сравнивали с греческой армией, которая взяла древнюю Трою. Людям в Рае, Сануидже и Дувре было приказано оставаться внутри городских стен, а замки, находящиеся у южного побережья, были укреплены и перевооружены. Жителям Лондона было приказано запасти такое количество съестных припасов, чтобы хватило на три месяца. Сообщалось, что некоторые лондонцы покинули город. Ричард и сам планировал еще одну атаку на Францию, но палата общин отказалась наполнить его сундуки. Угроза вторжения исчезла к концу года. Французский двор, как и английский, не имел средств содержать такую огромную армию так долго. Осень сменилась зимой. Отвратительная погода стала еще одним препятствием. Англичане могли наслаждаться радостями мира.

Робин Гуд был уроженцем Англии. Он и его «славные парни» жили в лесу, добывая себе средства к существованию с помощью различных дерзких преступлений, таких как грабеж богачей и охота на королевских оленей. Им всегда удавалось обмануть закон, который представлял собой шериф Ноттингема; они скрывались в Шервудском лесу, находящемся под юрисдикцией шерифа.

Эта история произошла в XIII веке и, возможно, вошла в моду в течение первых десятилетий после официально зарегистрированных событий. В 1216 году Робин Гуд, слуга аббата из Киренчестера, был обвинен в убийстве, но, возможно, совпадение имен было всего лишь случайностью. В 1225 году шериф Йоркшира забрал имущество Роберта Гуда, или Года, который бежал из Йорка из-за того, что имел огромные долги перед церковным судом. В том же году того же шерифа попросили содействовать поимке пользующегося дурной славой лица, известного как Роберт из Уитерби; преступник в конце концов был закован в цепи. Были ли Роберт из Уитерби и Робин Гуд одним и тем же лицом? Имена Роберт и Робин более или менее похожи. Шериф Йоркшира ранее был шерифом Ноттингема. Таким образом, факты соединялись и видоизменялись, пока не возникла легенда о разбойнике и свободе.

Имя Робин Гуда впервые упомянуто как собирательное наименование лица, стоящего вне закона, в судебных свитках конца XIII века, где он появляется как Robehod или Robinhood. Сто лет спустя он был настолько известен, что ленивый священник Слот из «Видения о Петре-пахаре» признается, что не знает «Отче наш», но «может прочитать стишки о Робин Гуде». Среди этих песенок и стихов была одна, которую пели еще в начале XV столетия: «Робин Гуд в Шервудском лесу» (Robyn hode in scherewode stod). В тот же период он появляется и в английских хрониках. Один хронист утверждает, что этот преступник был соратником Симона де Монфора в борьбе против правления Генриха III в 1263 году; настоящий разбойник, находившийся вне закона и поддерживавший де Монфора, действительно жил в то время в Шервудском лесу. Но его звали Роджер Годберд. Впрочем, монахом оставлено примечание, датируемое 1460 годом, на полях копии «Универсальной хроники». В заметке говорится о «неком разбойнике по имени Робин Гуд», который совершил бесчисленное количество грабежей в Шервудском лесу. Эндрю Уинтонский несколькими годами ранее писал, что такой разбойник действовал в Инглвуде около Карлайла, а затем — в Барнсдейле.

Очень скоро Робин Гуд начинает появляться повсюду, олицетворяя собой храброго и независимого англичанина, который отвергает деспотическую власть; он возникает в песнях и балладах, в пьесах и пантомимах. В конце концов в этих произведениях к нему присоединяются его самые известные лесные товарищи — Маленький Джон, дева Мэриан и брат Тук, которые все вместе представляли собой воистину прекрасное зрелище. Эти герои стали обязательной частью майских празднеств в XV и XVI веках, породив слухи о том, что, по сути, они, возможно, имеют языческое происхождение. Тем не менее лесные разбойники гораздо более интересны как представители английского народа XIII и XIV веков.

В ранних балладах Робин появляется как отважный йомен — человек, занимающий среднее положение между мелким фермером и джентльменом; его врагами являются шерифы, епископы и архиепископы. Он не желает причинять вред другим йоменам или даже рыцарям и сквайрам; он «бьет и кусает» только представителей светской и духовной аристократии, которых можно отнести к жадным землевладельцам. Робин Гуд воплощает в себе мечту всех угнетенных. Разумеется, он не принадлежал к числу аристократов, переживающих трудные времена, как это пытались представить его более поздние и романтично настроенные жизнеописатели. Он всегда был представителем простого люда, работающего на земле, и поэтому баллады о нем могли исполняться как в местной таверне, так и в рыцарской зале. Грубоватая справедливость или нравственное чувство лежат за драками и грабежами, возникают темы тайны и мести; мотив беззакония и свободы в лесах также был аспектом английской мечты в стране, которая последовательно и тщательно управлялась, причем особенно сурово осуждался королевский «лесной закон».

Английские леса были символами древней жизни, поэтому их в равной степени боялись и защищали. Англосаксонские грамоты указывают на леса, которые все еще существуют. Уэстграф, упомянутый в 703 году как часть местности в Шоттери, в Уорикшире, — это сейчас лес Уэстгроув в приходе Хазелор. Ванелунд — название, которое использовали викинги, когда прибыли в Норфолк, — стал лесом Уэйленд немного южнее Уаттона. В грамоте 682 года описывается «знаменитый лес под названием Кантоквуду», который сейчас известен как лес Кванток в Сомерсете. Есть и много других образцов древних лесов.

Шир-вуд, ставший позднее известным как Шервуд, простирается от Ноттингема до центра Йоркшира. В современных березовых лесах можно обнаружить последние остатки средневекового дубового леса, который покрывал этот район страны; сейчас деревья искривились и высохли. Другой связанный с Робином лес Инглвуд тоже огромен и лежит между Пенритом и Карлайлом. Естественно, он стал убежищем для тех, кто прятался от королевского правосудия, для тех, на ком, как тогда говорилось, надета «волчья голова» и кого поэтому можно убить без суда и следствия. Как бы то ни было, англичане всегда делали героями воров и грабителей; так лесные разбойники стали представителями национальных борцов за свободу и равенство. В легендах предполагается, что Робин Гуд умер в Кирклисе в Йоркшире. Но на самом деле он не умер. Он стал частью английского мифотворчества.

Генрих Болингброк, с некоторых пор известный как король Генрих IV, получил трон с помощью насилия и, возможно, обмана. Корона на такой голове сидела не слишком хорошо и надежно. Генрих сам показал, что короля можно сместить по чьей-то воле, и придал законность всеобщему одобрению. Поэтому он искал расположения и палаты лордов, и палаты общин. Новый король обещал, что никогда не будет поднимать налоги, и отменил некоторые из самых жестоких законов предыдущего короля. Он поддержал образ воителя, дав торжественное обещание повести войска в Шотландию и Францию, и, таким образом, заимствовал стиль предыдущих воинственных королей. Также он попытался поставить на свою сторону Господа, пообещав епископам быть беспощадным к еретикам.

Тем не менее многие по-прежнему считали Генриха узурпатором. С самого начала его правления ходили слухи о том, что Ричард II жив, что он находится в Шотландии, что бежал в Уэльс, что может быть где угодно. Доминиканцы и францисканцы читали на рынках и в тавернах проповеди, где говорилось о том, что поверженный король выжил. Одного такого францисканского монаха привели к королю.

Мир находился в состоянии упадка и разрушения; не существовало никакого «прогресса», «эволюции» и «развития». Если вы хотите представить себе развитие средневековой мысли, то наилучшим образом будет медленное движение сужающейся спирали. Куда бы вы ни взглянули, повсюду царили страдание, насилие и продажность. Таким было состояние мира. Лучшее, на что можно было надеяться, — это на стабильность и устойчивость; благодаря им распад останавливался на какое-то время. Четыре телесные жидкости должны были пребывать в равновесии, сама Вселенная основывалась на гармоничном союзе четырех элементов, например, холодная земля имела сродство с холодной водой. Очевидная неопределенность жизни и вызываемая ею тревога усиливали желание стабильности.

Порядок был первым принципом, поддерживающим великую цепь бытия. Именно поэтому люди придавали такое значение иерархии и рангу, которые тщательно поддерживались во всех слоях общества. Ничто не должно было выходить из равновесия. Прошлое почиталось без меры. Исторические записи воспринимались как свод уроков или моральных наставлений. Великими считались те писатели, которые наиболее точно имитировали предшествующих им мастеров. Философы прошлого были более проницательными, архитекторы — более искусными, а правители — более красноречивыми. Средневековое восхищение ритуалами и церемониями само по себе являлось благоговением перед традицией.

Средневековым обществом правили привычки, точно так же, как средневековый закон был основан на прецеденте. Традиция была величайшим правилом жизни. Самые ранние письменные источники показывают ее важность. В VI веке Этельберт, король Кента, описал свои законы как те, которые давно приняты и установлены; на практике это значило, что люди Кента передавали из поколения в поколение большое количество устных традиций. Старейшина англосаксонской ассамблеи выбирался из самых мудрых людей, а именно из тех, кто «знал, как обстояли вещи на земле во времена их предков». Англосаксонские трактаты XI века подтверждают, что землевладелец должен «всегда знать древнюю традицию земли и обычаи людей, живущих на ней». Разумеется, «обычаи» восходили к доисторическим временам. Этот атавизм указывал на глубоко коллективное общество, где связи между людьми были практически нерушимыми.

В феодальном обществе нормандцев серв или виллан также назывался consuetudinarius или custumarius, что означало «человек традиций». Его права и обязанности были определены традиционным законом, который не позволял прямого угнетения или порабощения. Возможно, лучше было бы сказать, что люди в Англии жили согласно традициям, а не согласно закону. Права и обязанности были вечны. Ни один лорд, сколь велик бы он ни был, не нарушил бы по своей воле такую традицию. Это было нарушением естественного хода вещей. На значительном процессе в 1072 году епископа Чичестерского Этельрика посадили на телегу, чтобы он изложил и разъяснил «старые традиции законов». То есть преемственность поддерживалась даже после вторжения Вильгельма Завоевателя. Иначе быть не могло. В этом была сущность жизни страны. Неопровержимая жалоба работника или крестьянина — «а раньше мы никогда этого не делали!».

Можно упомянуть еще об одном аспекте благоговения перед историей. Любое институционное или административное изменение, которое вводили король или Королевский совет, должно было объясняться как возвращение к какой-то давно утраченной традиции. Таким образом, любое нововведение, просуществовавшее двадцать или тридцать лет, в свою очередь, становилось частью древнего обычая. Ничто новое не могло быть хорошим. Хорошим оно становилось, если было старым, тогда оно оказывалось ближе к золотому веку. Поэтому существующий порядок вещей следовало защищать любой ценой. Любой законодательный акт объявлялся «декларацией» существовавшего закона, открытием чего-то, что ранее было скрыто. В царствование Генриха III бароны королевства заявили: Nolumus leges Angliae mutari — «Мы не хотим, чтобы законы Англии менялись». Само правительство существовало в привычных формах и институтах. «Черная книга» (Liber Niger / Black Book) — королевский регламент по ведению хозяйства, написанный в 1478 году, в царствование Эдуарда IV, — поощряла казначея разыскивать «хорошие, старые, грустные [серьезные], досточтимые и выгодные правила двора, которые использовали ранее».

Таким образом, традиция была извечной. Как говорили в тот период, она шла «из тех забытых времен, от которых в человеческой памяти не осталось даже противоречивых воспоминаний». Ожидалось, что одни и те же методы и привычная деятельность будут продолжаться вечно, до конца света. Не было никаких причин предвидеть что-то другое. Этот последний день мог, по существу, быть тем днем, когда круг традиций износился бы и со скрипом остановился. Как знать?

Традиции могли нести в себе необъяснимую тайну. Если король проезжал через мост Шривенхем, в Уилшире, то местный землевладелец должен был поднести ему двух белых домашних петухов со словами: «Посмотрите, мой господин, на этих двух белых каплунов, которых вы получите в другой раз, но не сейчас». Если неподалеку от Чичестера выбрасывало на берег кита, то он принадлежал епископу весь целиком, кроме языка, который отдавался королю; если кита выбрасывало на берег в любом другом месте его епархии, епископ мог забрать только правый плавник. Традиции существовали как в городе, так и в деревне. В Киддерминстере, в Вустершире, в день избрания бейлифа город на час отдавался во власть населения; прежде чем закидать бейлифа и его свиту яблоками, горожане развлекались бросанием вилков капусты друг в друга. Грузчики из Биллингстгейта заявляли, что каждый чужак, заходящий на рынок, должен отдать честь установленному на нем столбу и заплатить шесть пенсов; после этого человека усыновляли двое «крестных» из числа грузчиков. Когда неженатого человека приговаривали к смерти в Лондоне, его могли помиловать, если найдется женщина, которая попросит о его освобождении при условии, что он на ней женится.

Сама страна представляла собой наслоение одной традиции на другую, и эти традиции задавали направление привычной деятельности. Возможно, это была и не слишком веселая философия истории, но она была важна, чтобы избежать тайных примет движения вперед, ниспосланных провидением или судьбой.

Генрих Монмут взошел на трон как Генрих V, твердо намереваясь восстановить королевские финансы и разобраться со старым врагом — Францией. Он рассчитывал восстановить bone governaunce (хорошее правительство), особенно нацеливаясь на то, чтобы справиться с несправедливостью правосудия и коррупцией. Он был молод и силен. Гость, прибывший ко двору из Франции, отметил, что новый король скорее напоминает священника, а не солдата: он был худощавым, хрупкого телосложения, с овальным лицом и коротко подстриженными темными волосами. Разумеется, выглядел он аскетом. В ночь смерти отца Генрих обратился за советом к отшельнику в Вестминстерском аббатстве, которому исповедался во всех своих грехах.

Он был коронован в пятое воскресенье Великого поста 9 апреля 1413 года. В этот день шел град со снегом. Как говорили, такая погода предрекает царствование холодной суровости. Не было никаких сомнений, что Генрихом V движет как чувство долга, так и ощущение божественного права. Все изменилось. Он бросил привычки своей молодости и, по словам хронистов, буквально в одну ночь стал мрачным и серьезным королем. Он приобрел репутацию благочестивого короля, тщательно соблюдающего все церемонии; до своей женитьбы, которая состоялась семь лет спустя, Генрих хранил целомудрие. Он учредил несколько монастырей, в которых ежедневное вознесение молитв должно было поддерживать династию Ланкастеров. Также король ревностно относился к красоте. Летописец Джон Стоув писал, что «он восхищался песнями, стихами и музыкальными инструментами в такой мере, что в своей часовне среди прочих молитв любил читать „Отче наш“, некоторые из псалмов Давида, а также разнообразные гимны и акафисты». Отправляясь на войну во Францию, Генрих взял с собой органиста и певцов.

В отличие от своего отца он говорил на английском как на родном языке, и в этом отношении установил стандарт для языка документов в стране. Он был кем-то вроде ревнителя строгой дисциплины, властного и не допускающего возражений. Одно из королевских писем послу сэру Джону Типтофту начинается очень лаконично: «Типтофт, во имя веры я поручаю вам…» Здесь ключевым является краткое приветствие — «Типтофт». «Король, — писал Томас Хокклив, — воздерживался от длинных речей». Он говорил четко и точно. Он был эффективным управленцем, который вникал в детали проводимой им политики: он облагал королевство высокими налогами, но никогда не тратил деньги бездумно. Генрих поддерживал сердечные отношения с самыми значительными аристократами и хорошо управлялся с обеими палатами парламента. Он доказал, что при твердой руке средневековое правительство не обязательно должно быть шатким или бестолковым.

Проверка его религиозных убеждений произошла через несколько месяцев после коронации, когда Генриху пришлось противодействовать еретикам. Деятельность лоллардов, которую мы рассмотрели в предыдущих главах, достигла критической точки в первые месяцы 1413 года. Во время первого заседания парламента при новом короле на дверях лондонских церквей появились листовки, где говорилось, что если члены религиозного братства будут подвергаться преследованиям и гонениям, то на их защиту встанет 100 000 человек. Из-за этого возникло ощущение тревоги и незащищенности, и один из друзей короля, сэр Джон Олдкасл, был обвинен в укрывательстве еретиков и покровительстве им. Есть некая доля иронии в том, что первоначально Фальстафа в пьесе Шекспира «Генрих V», написанной почти через 200 лет после описываемых событий, звали Олдкасл. Шекспир описал его как веселого товарища Генриха в годы, проведенные в пивных и притонах.

Прослеживалась связь между листовками на церковных дверях и этим теперь разом посерьезневшим человеком. Один из его капелланов проповедовал лоллардизм, а у самого Олдкасла обнаружили несколько еретических трактатов. Король пытался спорить с ним и убедить его покаяться, но сэр Джон отказался. Осенью 1413 года его препроводили в Тауэр, и на последовавшем за арестом процессе Олдкасл повторил, что лолларды отвергают исповедь и учение о пресуществлении. Его признали еретиком и передали в руки светской власти для казни через сожжение на костре. Король вмешался еще раз и дал Олдкаслу сорок дней для покаяния, но за это время сэру Джону удалось бежать из своего узилища.

Два месяца он скрывался где-то в окрестностях Лондона и за это время задумал заговор с целью убить короля и его братьев, чтобы не допустить полного истребления лоллардов. Олдкасл тайно передавал послания членам братства, назначая им встречи в церкви Святого Жиля в Полях, расположенной за городской стеной. Но тайна стала известна кому-то, стоящему у власти. Вечером 9 января 1414 года король вывел солдат. Выходящих из города лоллардов хватали и отправляли в тюрьму Ньюгейт. Тридцать восемь из них вывезли на волокушах из Ньюгейта и повесили в полях на специально построенных для этого виселицах.

Нельзя сказать, что этот мятеж был особенно популярным: в нем участвовало не более нескольких сотен человек. Тем не менее он уничтожил любую симпатию к движению лоллардов, какую могло бы питать к ним население: теперь ересь сама по себе считалась чем-то вроде восстания.

Самому Олдкаслу удавалось скрываться почти четыре года; в конце концов его схватили в окрестностях Уэлшпула и доставили в Лондон, где сэра Джона повесили над пылающим огнем, который поглотил виселицу вместе с жертвой. Своими последними словами перед мучительной смертью он предрек, что воскреснет через три дня. На самом деле на это потребовалось несколько больше времени. В XVI веке Олдкасла стали прославлять как одного из первых мучеников протестантизма — это было одной из причин, по которой Шекспир изменил его имя на Фальстафа.

В некотором роде восстание сыграло отвлекающую роль. Царствование молодого короля в основном определялось войной. Он собрал вокруг себя группу молодых людей, которые воспринимали битвы и победы как способ добиться славы. Среди них главными были три брата Генриха, которые полностью посвятили себя успехам своей династии. Война считалась высочайшим долгом и величайшим достижением любого короля. Это рвение привело к возобновлению военных действий Столетней войны после перерыва, затянувшегося на два предыдущих царствования. Практически сразу после вступления на престол новый король выступил против Франции. В 1399 году он стал герцогом Аквитанским, унаследовав этот титул от своего отца; теперь Генрих желал заявить свои требования на земли Гаскони, Кале, Гиени, Пуату и Пуатье, которые отошли английской короне по соглашению 1360 года.

К лету 1415 года все было готово к вторжению во Францию. Парламент выделил необходимые средства без своих обычных отговорок; были затребованы войска и корабли, и казалось, вся страна поддерживает эту демонстрацию силы и решительности со стороны молодого короля. Впрочем, не все его подданные были готовы платить ему верностью. Некоторые все еще задавались вопросом о законности правления дома Ланкастеров, и в дни перед отправлением военной экспедиции некоторые аристократы попытались организовать восстание. Король предвосхитил их действия, и их быстро казнили. Больше никто и никогда не пытался угрожать царствованию Генриха V.

Он отплыл во Францию с армией в 8000 человек. Она состояла из лучников, как пеших, так и конных, и тяжеловооруженных всадников — рыцарей и эсквайров в полной броне с копьями, мечами и кинжалами. В войске были пехотинцы, мастера по изготовлению луков и стрел, плотники, священники, хирурги, артиллеристы и инженеры. Две последние категории солдат были необходимы для ведения осадной войны — метода, который Генрих опробовал в Уэльсе. Также на борту был королевский офицер, которого называли «большим сержантом», — его единственной обязанностью было держать голову короля, если государя будет тошнить. Было подсчитано, что во Францию отправили примерно 15 000 лошадей. Женщинам, которые обычно следовали за военными, не позволили отплыть с армией. В наказание у любой проститутки, обнаруженной среди солдат, отбирали все ее деньги и ломали одну из рук, прежде чем прогнать ее палками.

Экспедиция, которую сопровождала стая лебедей, покинула Саутгемптон 11 августа и отправилась к берегам Нормандии; герцогство принадлежало семье Генриха — по крайней мере, так он утверждал, — и высадиться на этой земле уже само по себе означало заявить о своем праве собственности. Генрих осадил город Арфлёр в устье Сены, но эта победа далась ему нелегко: город продержался пять недель, и все это время люди Генриха страдали от поноса из-за незрелых фруктов. Тем не менее он взял верх; лидеры города сдались, и Генрих немедленно начал строить планы превратить город в английскую колонию. Поскольку Арфлёр был связан рекой с Руаном и Парижем, он был желанной позицией.

Во время кампании король был несгибаемым и суровым ревнителем дисциплины; именно поэтому он добивался успеха. Он тщательно все планировал, одновременно поддерживая управление администрацией в Вестминстере. Кроме всего прочего, он обладал огромной энергией; на турнире, на охоте, на поле битвы он был быстрым и безжалостным. Как будто бы странным образом предчувствуя свою раннюю кончину, Генрих производил впечатление человека, который всегда торопится.

Из Арфлёра он повел своих людей на северо-восток к Кале; они прошли 75 километров, но тут король получил неприятные новости о том, что французская армия ждет его на правом берегу Соммы. Он был вынужден изменить маршрут, пройдя по левому берегу Соммы до того места, где можно было безопасно двигаться дальше. Путь до Кале предполагалось пройти за восемь дней, но английская армия перешла через реку только две недели спустя. Люди короля были утомлены и голодны, но, несмотря на присутствие французской армии, тенью следующей за ними, Генрих приказал им идти на Кале. Все понимали, что, прежде чем добраться до города, ему придется столкнуться с врагом.

24 октября Генрих увидел французов; согласно автору «Деяний Генриха V» (The Deeds of Henry V), они, как стая саранчи, собрались около деревни Азенкур. Один из английских командиров громко взмолился Богу о том, чтобы у него появилось еще 10 000 лучников, но король сказал ему, что они и без того находятся под защитой Господа. На эту ночь Генрих разместил своих людей на отдых и строго приказал соблюдать тишину; музыка и песни, доносившиеся из французского лагеря, были слышны очень хорошо. На рассвете король, прежде чем сесть на коня, прослушал три мессы; на шлем он надел золотую корону. Затем он приказал армии выдвигаться на позиции. У него было примерно 8000 человек против французского войска из 20 000. Была и еще одна очень значительная разница: среди англичан было 6000 лучников с длинными луками, в то время как среди французов их было очень мало. Они полагались на защиту своей брони. Итак, англичане выстроились в тонкую линию, тянущуюся вдоль поля битвы, выставив стену из щитов, как когда-то делали англосаксы, или «тонкую красную линию», как в битве при Балаклаве в 1854 году. Прошедший ночью сильный дождь превратил землю в жидкую грязь. В течение трех часов — с девяти утра до полудня — две армии, не двигаясь, стояли лицом друг к другу.

Затем Генрих взял на себя инициативу, опасаясь, что враг может ждать подкреплений. «Пришло время, вся Англия возносит за нас молитвы! — закричал он. — Так не падайте духом, и двинемся вперед! Во имя всемогущего Господа и святого Георгия! Знаменосец, вперед! Святой Георгий, помоги нам в этот день!» Его солдаты преклоняли колена, каждый из них клал в рот щепотку земли как напоминание о том, что все смертны и однажды всем предстоит обратиться в прах; это была альтернативная форма Святого причастия. Английские лучники выдвинулись вперед примерно на 600 метров, остановились и воткнули в мягкую землю заостренные колья для защиты от лошадей и вооруженных рыцарей. После этого они прицелились и обрушили град стрел на сбившихся в кучу французов, немедленно устроив в их рядах кровавую бойню. Французская кавалерия атаковала, но люди и лошади натыкались на колья.

Основные силы французской армии двинулись вперед, но из-за большого количества людей они были неповоротливы и действовали бестолково. Стрелы английских лучников делали свое дело, и лошади, оставшиеся без наездников, только вносили еще бо́льшую панику во французские ряды. Мертвые тела уже лежали грудами на грязной земле, и более проворные английские солдаты смогли прорваться внутрь огромной стенающей массы врагов. Две трети от оставшейся армии французов обратились в бегство. Генрих все еще не был полностью уверен в победе: треть вражеской армии оставалась на поле боя и было захвачено множество французских пленников, лишившихся оружия и находившихся в тылу. Опасаясь угрозы с их стороны, король приказал перебить этих людей. Это приказание шло вразрез с кодексом рыцарства, который запрещал казнить безоружных пленников, и было невыгодно для английских солдат, рассчитывавших получить значительный выкуп за тех, кого захватили в бою. Тем не менее Генрих приказал отряду из 200 лучников убить всех французов. Можно только сказать, что в крови и пылу битвы он объяснил себе свои действия какой-то насущной необходимостью. Что это было, мы не знаем. К счастью, королевское распоряжение было выполнено не полностью, и много сотен благородных пленников пережили резню во время битвы при Азенкуре.

После боя король беспрепятственно добрался до Кале, откуда после нескольких дней отдыха отплыл в Англию. Его прибытие в Лондон 23 ноября стало большим событием в государстве. 20 000 горожан встречали Генриха в Блекхите, приветствуя его как «властителя Англии, цвет всего мира, солдата Христова». На Лондонском мосту для встречи короля были воздвигнуты две огромные фигуры мужчины и женщины; на всем пути по городу его сопровождали королевские гербы с изображениями льва и антилопы и хор ангелов, поющих: «Благословен будь тот, кто приходит во имя Господа». Путь к собору Святого Павла украшали другие гигантские фигуры, телеги с живыми картинами и затейливые за́мки; короля, одетого в простую пурпурную мантию, приветствовали группы певцов, держащих венки. В тот же год Генрих начал носить куполообразную, или императорскую, корону, сделанную по образцу той, которую носил император Священной Римской империи; она представляла собой «имперскую диадему из золота и драгоценных камней» и указывала на то, что Генрих воссоздавал императорский сан.

Несущий выгоды мир не сразу последовал за успехом в бою. Ни одна победа, пожалуй, не приносила такого ничтожного результата. Мышцы, которые были напряжены, теперь снова расслабились, и кровопролитию было дозволено прекратиться. Правда, репутация короля значительно укрепилась; теперь он выглядел любимцем самого Господа, человеком, находящимся под его защитой. Право его династии на царствование было очевидным образом подкреплено. Единым духом он стал одной из ведущих фигур европейских королевских дворов. На практическом уровне это выразилось в том, что парламент даровал ему новые преимущества в налогообложении и гарантировал пожизненную пошлину на экспорт шерсти и кож.

Французы попытались отбить Арфлёр по земле и по морю, но судьбоносное морское сражение летом 1416 года доказало их бессилие. Генрих гордился своими морскими успехами: он был первым королем после Альфреда, который создал национальные морские силы. К концу 1416 года ему принадлежали шесть огромных кораблей, восемь баркасов и десять одномачтовых парусных судов, известных как балингеры.

Со всеми этими силами Генрих начал второе вторжение во Францию в феврале 1417 года. Он пришел, чтобы затребовать французский трон «де факто и в реальности»; он принадлежал ему по праву. Король провел ряд осад, начав с города Кан и медленно двигаясь на юг, пока не добрался до Фалеза, хорошо известного как место рождения Вильгельма Завоевателя. Он вернулся на землю своего теперь уже отдаленного многими поколениями предка и при этом фактически завоевал Нормандию. Потом Генрих двинулся на столицу герцогства Руан; осада продолжалась почти полгода, причинив ужасные страдания жителям города. Согласно популярному стихотворению того времени:

Руан сдался 19 января 1419 года. Путь на Париж теперь был свободен. Между сторонами состоялись некие переговоры, которые не привели ни к каким решениям. Генриху противостояли король Франции Карл VI вместе со своим сыном и наследником дофином. Их поддерживал герцог Бургундский, который заключил с дофином необычный союз в попытке остановить англичан. Но союз оказался непрочным: во время встречи на мосту один из сторонников дофина убил герцога. Возможно, это стало результатом заговора, а может быть, действительно несчастным случаем, как об этом объявили, но результат в любом случае был одним и тем же. Воспользовавшись замешательством своих врагов, Генрих подошел к воротам Парижа и потребовал французскую корону. Кто теперь мог отказать ему? Новый герцог Бургундский был неопытен, дофин был в опале, а король Франции время от времени страдал приступами безумия.

После множества споров весной 1420 года было заключено соглашение, в котором подтверждалось, что Карл VI лишает сына права наследования и объявляет своим преемником английского короля. Генрих V должен был жениться на дочери французского короля Екатерине Валуа, таким образом, любой их потомок мужского пола автоматически становился королем как Англии, так и Франции. При поверхностном взгляде можно было бы говорить о великой победе: Генрих добился большего, чем любой из его предшественников. Впрочем, последующие события доказали, что соглашение оказалось чрезвычайно непрочным. Почему французы должны были согласиться на то, что ими будет править какой-то король из Вестминстера? Да и в некоторых кругах английского парламента существовали серьезные сомнения в том, что захват Франции является для Англии мудрым решением: война обходилась слишком дорого. Цена армии, поддерживающей порядок в завоеванной стране, также должна была быть очень велика. Не было никакого резона драться из-за французских дел.

В начале 1417 года духовенство прекратило молиться за успехи короля в войне за морем; парламенты 1420 и 1421 годов вернулись к прежним методам и отказались давать деньги на это предприятие. Хронист этого периода Адам из Аска закончил свой рассказ восклицанием: «Но горе мне! Великие люди и сокровища королевства будут истощены этим делом!» Можно было рассчитывать на какую-то компенсацию, которая была особенно значима для выдающихся рыцарей и солдат удачи, которые возвращались домой с награбленным добром. Томас Монтегю, граф Солсбери, писал королю: «Мы привезли домой великолепную, никогда не виданную доселе добычу». Иначе говоря, он вернулся богачом. Но воодушевляло ли это английских священников и йоменов — совсем другой вопрос.

Были страхи и по поводу суверенности самой Англии. Что, если, к примеру, будет существовать один казначей, управляющий финансами обеих стран, переплетенными, как сложный кружевной узор? А что, если король или его преемник назначит на эту должность французского аристократа? Эти страхи могли быть совершенно беспочвенными, но, как бы то ни было, они существовали. Стало очевидно, что король уже проводит во Франции больше времени, чем в Англии, и ущемляет национальные интересы.

Основанием для таких мыслей был тот факт, что Генрих был вынужден совмещать свои цели во Франции с дальнейшими военными кампаниями. Он овладел — или завоевал — герцогством Нормандским вместе с территорией под названием Вексен — областью в Северо-Западной Франции на правом берегу Сены. Но все еще существовали провинции, которыми управлял герцог Бургундский, и провинции под управлением дофина. На земле, разделенной на части, мира быть не могло.

Генрих женился на Екатерине Французской — Екатерине Валуа — вскоре после заключения соглашения с ее отцом; они с помпой въехали в Париж и поселились в Лувре. Разумеется, король желал короновать свою жену в Вестминстере, и 23 февраля 1421 года она вошла под своды аббатства. Династии Валуа и Плантагенетов соединились.

Четыре месяца спустя Генрих снова был во Франции, чтобы противостоять сопротивлению и бунтам французов. Ему приходилось сражаться ради своих целей, но во время осады города Мо он заболел. Короля лихорадило, и он все сильнее слабел. Чувствуя, что смерть подступает, Генрих выразил свою последнюю волю. Теперь у него был сын восьми месяцев от роду, и ребенок был передан под защиту одного из братьев Генриха V. Герцог Глостер должен был воспитывать и поддерживать маленького Генриха VI. В последний день августа 1422 года король умер. Его тело перевезли в Лондон и с надлежащими почестями похоронили в Вестминстерском аббатстве.

Ни одного короля так не превозносили его современники, как Генриха V. Все сомнения по поводу войн во Франции были забыты ради его воинской славы. Он был благочестив и величествен, он был целомудренным и истовым. Он был так же щедр к своим друзьям, как беспощаден к врагам; он был предусмотрительным и великодушным, скромным и умеренным. Он был образцом средневекового короля, но существовали и другие мнения. Пьесу Шекспира «Генрих V» можно интерпретировать и несколько по-другому — как рассказ о военном тиране, который поставил все на хвастливое завоевание Франции. Чего же он достиг в конце концов? Когда все, захваченное во Франции, было отвоевано назад, мечта о двойной монархии рассеялась, и трофеев осталось очень мало. Все было сделано ради гордости принца.

Можно отметить еще одно трудноуловимое и неожиданное последствие возобновления Генрихом V Столетней войны. На английском языке теперь говорили все подданные короля. Все его письма написаны на английском, и автор «Деяний Генриха V» обращается к «Anglia nostra» — «нашей Англии». Первый документ королевской администрации, написанный по-английски, датирован 1410 годом. Лондонская гильдия пивоваров стала делать свои записи на английском языке с начала 1420-х годов, ссылаясь на тот факт, что «бо́льшая часть палаты лордов и заслуживающие доверия члены палаты общин начали вести свои дела на родном языке».

Теперь архиепископ Кентерберийский привычно говорил об «английской церкви» как о неотъемлемом элементе Вселенской церкви, и церковный собор 1414 года заявил, что «если понимать нацию как людей, отличающихся от других кровными связями и привычкой к единству или особенностями языка… то англичане — настоящая нация». Тот факт, что об этом заговорили, позволяет предположить, что в предыдущие периоды единство нации не казалось самоочевидным. В XV веке также постоянно предпринимались попытки противопоставить процветающую Англию и бедственное положение Франции. Это был способ отдалиться от наследия франкоговорящей королевской семьи и франкоговорящего двора, которые правили страной последние три столетия.

Первое дошедшее до нас письмо на английском датируется зимой 1392 года. Но больший интерес с точки зрения изучения повседневных забот людей представляет несколько более поздняя записка, тоже написанная по-английски. Она была «написана в Кале, на этой стороне моря, в первый день июня, когда все идут обедать и часы бьют полдень. Из всех домов кричат вслед за мной и зовут спускаться. Немедленно спускайся обедать! И ты давно знаешь, какой ответ я им дам». Так и слышится: «Спускайся! Спускайся!»

Другие народы часто обвиняли англичан в грехе гордыни; эта черта считается характерной для всей нации. Французский хронист XIV века Жан Фруассар описывал «великое высокомерие англичан, которые обходительны только с представителями своего народа и больше ни с кем». Немецкий рыцарь Николас фон Поппелау побывал в Британии в 1484 году и жаловался, что «англичане считают себя самыми умными людьми в мире», а также думают «что за пределами Англии мир не существует». Пятнадцать лет спустя путешественник из Венеции заявил, что «англичане очень любят самих себя и все, что им принадлежит». Стоит им только увидеть симпатичного иностранца, как они заявляют: «Он выглядит, как англичанин».

Жители других стран были уверены, что у англичан есть хвосты. Греки с Сицилии, которым пришлось пережить нашествие английских крестоносцев в 1190 году, отзывались о них как о «хвостатых англичанах». В конце XIII века шотландские солдаты, осажденные в замке Данбар, кричали с крепостных стен: «Вы, английские собаки с длинными хвостами! Мы убьем вас всех и отрежем ваши хвосты!» Возможно, первоначально подобные оскорбления были связаны с длинными волосами, которые завязывали сзади в хвост, и постепенно стали выражать негодование и возмущение в целом.

Французы обвиняли англичан в том, что последние много пьют и вероломно строят козни; понятие о «коварном Альбионе», актуальное в XVIII и XIX веках, имеет длинную предысторию. Англичане были холодными и флегматичными, они были нечувствительны к страданиям других и к своим несчастьям. Они не боялись смерти. Именно поэтому они сражались с такой яростью; они, практически не скрываясь, воровали друг у друга и убивали друг друга. Иногда они даже убивали своих королей. Так они стали известны своей жестокостью.

Сами англичане признают за собой многие из этих грехов. Автор «Жизнеописания Эдуарда II» (Vita Edwardi Secundi) в начале XIV века утверждал, что его соотечественники отличались «гордостью, ремеслами и вероломством». Ранульф Хигден из Честера в тот же период описывал своих сограждан как пьяных, заносчивых и нечистых на руку. Эта неумеренность в употреблении крепких напитков была частой причиной для жалоб, ее так часто описывали и проклинали, что она стала почти карикатурной. В 1473 году папский легат в Англии писал, что «по утрам они благочестивы, как ангелы, но после обеда больше похожи на дьяволов». Возможно, некоторые характерные черты нации не меняются никогда.

Если бы сын Генриха был объявлен королем сразу после смерти отца, его бы пришлось короновать прямо в пеленках, поэтому было решено, что разумным будет подождать с миропомазанием до того времени, пока мальчик не достигнет сознательного возраста. Ничто так не навлекает на страну несчастья, как малолетний король, окруженный магнатами, которых не волнует ничего, кроме их интересов. В самом деле, за время долгого правления Генриха VI, продолжавшегося почти сорок лет, судьба правящих домов Англии прошла через огромное количество ошеломляющих злоключений — так много было перестановок и сюрпризов, так много побед и поражений, что критик XIX века Уильям Хэзлитт описывал страну как «прекрасный пример медвежьего садка». Это была эпоха, когда состоялся ряд битв, ставших известными как Война Алой и Белой розы.

Три брата осуществляли управление страной за несовершеннолетнего короля. Их можно представить как драматических персонажей. Первым из них, самым младшим дядей, был герцог Глостер, тот, которому Генрих V доверил жизнь и безопасность своего сына. Старший дядюшка, герцог Бедфорд, был выбран умирающим королем, чтобы защищать и расширять завоеванные у Франции территории; война продолжалась, как и раньше. Генрих Бофорт, сын Джона Гонта и, таким образом, двоюродный дед короля, был епископом Винчестерским; он стал лорд-канцлером Англии и, таким образом, главным чиновником страны. Он был незаконнорожденным, но последующая женитьба Джона Гонта на матери Бофорта Екатерине Суинфорд придала его статусу законность.

Но братья, законные или незаконные, могут ссориться. Глостер пожелал получить титул регента, который фактически подразумевал под собой контроль над страной. Вместо этого, по требованию Бедфорда, его именовали только «лордом-протектором», обязанным уступать старшинство всякий раз, когда старший брат возвращался из Франции в Англию. Также Глостер ссорился с Бофортом по поводу того, в каком направлении должно следовать королевство, и их соперничество зашло так далеко, что в 1452 году они были практически в состоянии междоусобной войны. Бофорт собрал армию в Саутуарке, где находился его дворец, а Глостер приказал мэру Лондона не пускать это войско на Лондонский мост. Бедфорду пришлось приехать из Франции, чтобы добиться соглашения между ними. Они были словно собаки, дерущиеся за кости власти.

Новый король Генрих VI был официально коронован зимой 1429 года. Восьмилетнего мальчика на руках отнес в аббатство его наставник; можно было подумать, что ребенок слаб, но он сумел выдержать длинную церемонию и в конце ее без посторонней помощи пройти по нефу. Говорили, что Генрих всю свою жизнь оставался ребенком. В конце 1431 года его привезли во Францию, где по соглашению, заключенному его отцом, мальчик был коронован как король Франции в соборе Парижской Богоматери. В этом маленьком мальчике королевские династии Валуа и Плантагенетов сошлись вместе. Едва достигнув возраста десяти лет, он уже был единственным монархом мужского пола, который являлся королем и Англии, и Франции.

Следует отметить, что за год до его прибытия во Францию появилась Жанна д’Арк, вдохновившая французских воинов и вложившая в их душу надежду. Именно это было одной из причин, по которой так стремились продемонстрировать Генриха Парижу. В мае 1429 года в результате ряда великолепно проведенных вылазок Жанне д’Арк удалось снять осаду с Орлеана и приступить к возврату других французских городов, которые сдались врагу. Орлеан был ключевым городом для стратегии англичан, его падение означало, что полное поражение французской армии не заставит себя долго ждать. Теперь победу выхватили буквально из-под носа. В письме, которое Жанна написала в конце июня жителям Турне, она заявила: «Орлеанская дева дает вам знать, что за восемь дней выгнала англичан из тех мест, которые они захватили на Луаре, нападая на них или используя другие средства; теперь они мертвы, попали в плен или потерпели поражение в битве». Она начала процесс, давший обратный ход всем победам, которые англичане одержали за время предыдущего царствования. Жанна убедила дофина Карла прибыть на миропомазание в Реймсский собор, где он был коронован как Карл VII. Теперь на господство над Францией претендовали сразу два короля: Генрих VI и Карл VII. Потребовалось еще двадцать лет, чтобы победа окончательно перешла к одному из них.

После смерти Генриха V делами Франции никто особенно не интересовался. Без вызывающего вдохновение короля энтузиазм, связанный с завоеванием соседнего государства, кажется, понемногу сходил на нет. Споры между Бедфордом и Глостером не предвещали ничего хорошего; также Бедфорду отказывали в финансировании, которое ему было необходимо. В парламенте, да и повсюду говорили о том, что дела, связанные с Францией, должны финансироваться французскими налогоплательщиками. Сами англичане открыто сомневались в достоинствах и преимуществах царствования в двух королевствах. Какой смысл в присвоении территорий во Франции или владении ими, когда в Англии так много проблем? Король Англии должен оставаться в своей стране, а не сидеть в Париже или Нормандии.

Война продолжалась; ни у англичан, ни у французов не было ни желания, ни ресурсов, чтобы как-то разрешить эту проблему. Карл VII заключил союз с новым герцогом Бургундии, официально принес извинения за убийство предшественника герцога и пообещал наказать виновных. Таким образом, теперь те территории Франции, которые находились под влиянием Бургундии, стали поддерживать Валуа, и Карл мог действительно объявить себя королем если не всех французов, то по крайней мере большинства. При этом Бургундия бросила своих английских союзников, и этот шаг до глубины души потряс маленького короля; Генрих заплакал, прочтя письмо от герцога Бургундского, отменяющего свою клятву верности. Более чем двадцать лет спустя он все еще вспоминал об этом событии. «Он бросил меня, когда я еще был ребенком, — говорил король, — несмотря на все его клятвы, при том, что я ему не сделал ничего плохого». Здесь мы можем отметить характерную для Генриха простоту высказывания.

История Жанны д’Арк хорошо известна. Бедфорд повел против нее войну словами, объявив девушку ведьмой и колдуньей, служащей дьяволу. Она заявила, что ее миссия состоит в том, чтобы освободить Орлеан и организовать коронацию французского монарха; после того как цель была достигнута, Жанна, казалось, очутилась в тупике. Она была ранена во время военного столкновения в Париже, а потом захвачена солдатами Иоанна Люксембургского. Он продал ее Бедфорду, затребовав крупную сумму, и Орлеанскую деву судили по обвинениям в колдовстве. Французский король не сделал даже попытки спасти ее и, кажется, считал все, происшедшее с нею, всего лишь одной из превратностей войны. Весной 1431 года Жанну д’Арк сожгли на костре на рыночной площади в Руане.

Совет аристократов собрался, чтобы продлить несовершеннолетие молодого короля; все они служили Генриху V и сохранили память о короле, который был, по крайней мере, так же силен, как и их пристрастие к собственным интересам. Непростой триумвират трех братьев просуществовал до смерти Бедфорда в 1435 году. В 1437 году, когда Генриху исполнилось шестнадцать лет, он объявил, что стал совершеннолетним и теперь может управлять государством самостоятельно, но, похоже, это решение кто-то принял за него. Король полагался на суждения и советы других, и говорили, что он всегда соглашается с мнением человека, с которым разговаривал последним. В течение двух лет он изучал права и обязанности короля, а теперь пришло время выйти на сцену. Бофорт и Глостер, самые видные аристократы после смерти Бедфорда, теоретически были обязаны преклоняться перед желаниями короля. За одиннадцать лет до этого епископ Бофорт стал кардиналом, но даже это возвышение не давало ему того ранга и той власти, какие были у его суверена. Летом 1437 года Генрих VI отправился в большое путешествие по своему королевству.

Так что теперь мы можем описать молодого короля. На дошедших до нас портретах, которые, возможно, в чем-то его идеализируют, мы можем видеть мужчину с выдающейся челюстью и довольно благочестивым или невинным выражением лица. Что касается его характера и суждений, то здесь мнения расходятся. Он был честной и простой натурой, но добродетели обычного человека не слишком хорошо подходят монарху. Для некоторых хронистов Генрих стал образцом святого короля, «без какой-либо хитрости или неправды», «чистого и праведного», скромного в успехе и терпеливого в неудачах. Другим он казался простофилей, идиотом, недалеким, воистину «позором» своей семьи. Папа Пий II говорил об этом преданном сыне церкви, что он «трусливее любой женщины и полностью лишен разума или духа». Английские священнослужители распространяли о короле различные слухи. Настоящий король XV века должен был быть агрессивным и грубым, он должен был обладать присущей ему от рождения властью; он должен был быть хитроумным и храбрым. У Генриха VI, очевидно, не было ни одного из этих качеств. Те, кто называл его идиотом и дураком от природы, просто выражали свое разочарование. В любой другой сфере Генрих, без сомнения, мог бы проявить себя как вполне компетентный и добрый человек.

Только в его благочестии можно не сомневаться. Он никогда не вел дела и не менял местоположение своего двора по воскресеньям. Генрих делал замечание любому из своих лордов, кто богохульствовал или сквернословил, а самым крепким выражением в его устах было: «Воистину! Воистину!» Его выдающийся современник Уильям Кекстон писал, что король «ввел правило, что до любых других кушаний его олмонер[49] должен был ставить на стол особое блюдо, которое олицетворяло собой пять ран, нанесенных Христу, красных от крови. Его должны были принести, когда он желал подкрепиться. Созерцая эту картину с большой горячностью, он благодарил Господа с особым рвением».

После того как герцог Бургундский присоединился к французам, бесконечная война стала не слишком успешной для англичан. Они все еще удерживались в Нормандии, а также в некоторых частях Гаскони и Мэна, но их стремлениям к господству над всей Францией пришел конец. Оказалось, что Бедфорда, командующего английскими силами во Франции, просто невозможно заменить. Никто в Англии не испытывал никакого воодушевления по поводу французского мероприятия. Шаг за шагом Нормандия переходила к французам. К несчастью, сам Генрих VI не имел никакого военного опыта и не стремился к войне. Он посетил Францию единственный раз, когда его короновали, и ни разу не водил свои войска в битву. Он решительно был человеком мира, предпочитал сидеть дома, занимаясь своими научными изысканиями или благочестивыми делами; он больше интересовался основанным им колледжем в Итоне или строительными работами в Кембридже. В этом он добился определенных успехов. Итонский колледж и Королевский колледж в Кембридже остаются самыми долгоживущими материальными воплощениями его царствования.

Когда весной 1436 года Париж пал перед Карлом VII и в Нормандии начались беспорядки, Генрих еще сильнее озаботился миром, но переговоры между двумя сторонами не привели практически ни к чему. Французы медленно продвигались по захваченным территориям. У англичан не было ни людей, ни ресурсов, чтобы одновременно защищать и Гасконь, и Нормандию, тогда как главному рыночному городу Кале, где находился гарнизон, постоянно угрожали силы герцога Бургундского. Французский король предложил перемирие, по условиям которого Англия сохраняла контроль над Гасконью и Нормандией, но Генрих VI должен был отказаться от своих притязаний на французскую корону. Король и его совет увиливали от прямого ответа и отослали ряд уклончивых посланий. Совет Генриха в Нормандии заявил, что остался в смятении и тревоге, как «корабль, который швыряют по морю разные ветра и у которого нет капитана, нет лоцмана, нет руля и нет парусов». Под отсутствием капитана и лоцмана, руля и парусов подразумевали короля.

Многие заинтересованные в деле партии, разумеется, были готовы высказать свое мнение. Бофорт и Глостер присоединились к третьей из них. Ричард, герцог Йорк, занял место Бедфорда как командующий английскими войсками; он был племянником Бедфорда и продолжил фракционную борьбу, которая к тому времени уже стала характерной чертой английской политики. В сложном хитросплетении наследных прав Ричард теперь был одним из самых вероятных наследников трона, поскольку приходился прямым родственником пятому сыну Эдуарда III; сам же Генрих вел свое происхождение от четвертого сына Эдуарда. Современному читателю это может показаться до крайности запутанным, но в то время все действующие на политической арене лица твердо знали свое положение в иерархии власти и наследования; это было буквально в их крови и определяло их действия. Генрих никогда не доверял Йорку.

Возникла и еще одна сложность. Джон Бофорт, племянник кардинала Бофорта, ставший герцогом Сомерсетом, был отправлен во Францию, чтобы защищать Гасконь, что привело в ярость Йорка, который уже сталкивался с огромными трудностями в Нормандии и отчаянно нуждался в подкреплении. Легко увидеть, что английская политика была в полном беспорядке. Йорк и Глостер принадлежали к партии, которая предпочитала агрессию и решительное противодействие атакам французов; кардинал Бофорт предпочитал политику соглашений и переговоров. Король, который по своей природе больше склонялся к миру, колебался между двумя фракциями. Сомерсет отплыл во Францию летом 1443 года, но ничего не добился на поле битвы; в конце концов он попал в унизительное положение, поскольку был вынужден просить убежища у Йорка в Руане. Армия Сомерсета была распущена, и он вернулся в Англию. Он умер весной следующего года, и ходили слухи, что герцог покончил с собой. Последнее великое английское предприятие потерпело фиаско. Члены «партии мира» в Вестминстере чувствовали себя так, как будто доказали свою правоту.

В этих печальных обстоятельствах Генрих VI отправил посла на переговоры лично с Карлом VII, французским королем. Уильям де ла Поль, герцог Суффолк, уже проявил себя в войнах с Францией и стал одним из самых любимых советников короля. Весной 1444 года он отправился в Тур, к французскому двору, где обе стороны, утомленные войной и издержками, достаточно легко заключили перемирие на десять месяцев. Договор был скреплен поцелуем. Одним из условий соглашения была женитьба Генриха VI на дочери герцога Анжуйского — эта семья была одной из самых влиятельных при французском дворе, к тому же девушка приходилась племянницей французскому королю. Маргарита Анжуйская в сопровождении Суффолка приплыла в Англию на следующий год.

Так в Англии появилась одна из самых властных ее королев. Оставалось совсем немного времени до того момента, когда повсюду начали говорить, что она управляет своим мужем; лондонский хронист Джон Блокинг заявил, что Маргарита умнее Генриха и имеет более сильный характер. Он была «великой, сильной и активной женщиной, которой без усилий удавалось устраивать свои дела». Ее любовником стал Суффолк, который организовал ее брак, и вместе они контролировали политику, проводимую советом. Именно Маргарита, к примеру, играла ведущую роль в переговорах с французами; она пыталась примирить всех своих родичей. Так, ее муж тайно согласился передать провинцию Мэн французскому королю в обмен на гарантии мира. Мэн как часть анжуйского наследства был английским владением с тех пор, как в 1154 году отошел Генриху II, который родился в столице графства Ле-Мане. Новость об этой потере вызвала недовольство и разочарование Королевского совета, даже королевские посланники, отправлявшиеся во Францию, возражали против этой уступки, о которой они должны были вести переговоры, и настаивали на подписанной декларации, где говорилось о том, что они прибыли только ради более высокой цели — мира. Соглашение, после большой неразберихи и подозрений, возникших в результате нерешительности Генриха, наконец было подписано.

Глостер, лидер партии, которая когда-то желала войны с Францией, теперь не пользовался особой популярностью. Его власть и авторитет в значительной степени разрушились. Здесь сыграло свою роль и судебное преследование его жены за колдовство на основании того, что она якобы пыталась вызвать смерть короля с помощью темных искусств. Возможно, что он планировал выступить против Суффолка или каким-то другим путем захватить власть над королем. В 1447 году парламент был созван в Бери-Сент-Эдмундс, где обычно ассамблею никогда не собирали. Глостер прибыл в город, чтобы открыть собрание, но на следующий день после своего приезда был арестован по обвинению в измене. Несколько дней спустя его нашли мертвым в постели. Все считали, что он заболел сразу после ареста и был сражен тревогой и разочарованием. Возможно, он умер от естественных причин в этом самом странном из миров. Но, разумеется, это могло быть и «убийство по суду» — в те времена такие вещи были достаточно распространены.

Смерть Глостера не укрепила власть короля. Генрих никак не показал себя во время единоличного правления; он был настолько же беспечен в отношении английских дел, насколько нерешителен в ведении войны. Он отдал своим фаворитам больше королевских земель, чем любой из его предшественников; его долги становились все больше и больше, в то время как всем было известно, что королевские слуги и домочадцы воруют деньги из его бюджета. Все льготы и привилегии, даруемые королем, — в том числе должности, пенсии и попечительство — иссякли. Иной раз Генрих жаловал одну и ту же должность двум разным людям.

Кроме того, король щедро раздавал новые титулы: за восемь лет с 1441 по 1449 год он пожаловал десять баронских, пять графских, пять герцогских и два титула маркиза. Даже самый непредвзятый наблюдатель должен был прийти к выводу о том, что Генрих неумеренно распространяет свой патернализм. Старые бароны и герцоги могли подозревать, что их ранг, если уж на то пошло, не обязательно их возвышает. Генрих никогда не интересовался никаким положением, кроме положения монарха; он раздавал свое богатство и свою власть. Он не понимал ценность и важность того, что дарит. Он был всегда готов прощать и даже жаждал этого, следуя примеру Спасителя. Но великодушие короля не внушало любви тем, кто считал, что с ним поступают несправедливо.

Генрих был слишком слабым, чтобы выступать арбитром в спорах более могущественных аристократов королевства; это поощряло их к тому, чтобы брать дела в свои руки и решать силой или угрозами те споры, которые должен был разрешить более сильный король. В результате вооруженные конфликты между влиятельными семьями предвосхитили более масштабную гражданскую войну, известную как Война Алой и Белой розы. Предполагалось, что король должен руководить своими аристократами и направлять их; это было частью их договора с двором. Естественным образом они должны были поддерживать миропомазанного монарха. Дворяне не желали слабого короля, они чувствовали себя в большей безопасности, если король был силен. Но если хозяина не было, весь заведенный порядок рушился.

Последствия были очевидны всем. После смерти герцога Глостера герцог Йоркский стал прямым наследником престола, но Генрих все еще не доверял ему, и, чтобы ослабить его влияние при дворе, Йорка отправили в Ирландию как лорда-наместника. Два года герцог отказывался принять это назначение, но летом 1449 года он пересек Ирландское море. Тогда командование английскими войсками во Франции было передано новому герцогу Сомерсету Эдмунду Бофорту, брату предполагаемого самоубийцы. Суффолк и Сомерсет теперь состояли в союзе против Йорка. Достаточно скоро Йорк и Сомерсет станут соперниками, и это соперничество продлится почти до самой их смерти. Такими были плоды «единоличного правления» Генриха, которое закончилось самой кровавой династической войной за всю историю Англии.

Все больше распространялось мнение о том, что закон временно бездействует. «В эти дни закон больше ничему не служит, — заявляли люди Кента в декларации 1450 года, — но только действует во вред». Все это проделывалось с помощью «взяточничества, страха или покровительства». Дошедшие до нас письма этого периода, в особенности письма семьи Пастон, наполнены рассказами о нарушениях, которые оставались безнаказанными, и об аристократах, которые творили правосудие (если его вообще можно так назвать), руководствуясь собственными интересами. Рассказывали бесконечные истории о вооруженных бандах, угрожающих арендаторам, осаждающих имения и захватывающих суды.

Джон Пастон писал об одной банде наемников: «Ни один бедный человек не решается высказать свое неудовольствие, поскольку то, что они делают, благодаря их мечам становится законом». Он узнал о подобной жестокости на своем опыте. В петиции архиепископу Йоркскому Пастон писал об «огромном количестве мятежных людей числом до тысячи или больше», которые «разрушили, разорили и разграбили» дом в его поместье в Грэшеме; они «выгнали мою жену и слуг, которые там находились, и обыскали дом с целью грабежа, забирая и унося с собой все имущество». После этого банда укрепилась в имении и вышибла из него самого Пастона и королевского мирового судью.

Еще одна банда, под командованием Уильяма Тейлбойза, находилась под защитой Суффолка; следует вспомнить, что Суффолк вместе с королевой помогал контролировать Королевский совет. Тейлбойз и его «головорезы» обвинялись в трех убийствах, а также в посягательстве на чужое имущество и угрозах, но Суффолк помог им избежать правосудия. Как тогда говорилось, «от того, кто твой господин и твой друг, зависит закон и выгода». Дух анархии воцарился над всей страной, и король ничего не мог с этим поделать.

Когда поместье Пастона было разграблено и захвачено, его соперник добыл королевское письмо, где шерифа Норфолка просили сделать «одолжение». В таких обстоятельствах Пастон был бессилен, и ему посоветовали попросить о покровительстве герцога Йоркского. В 1454 году один из рыцарей Генриха сэр Джон Фастольф, хорошо показавший себя в войнах во Франции, отложил деньги на взятку шерифу; ему нужен был суд присяжных, которые были бы на его стороне в судебном деле. Вполне понятно, что присяжных того периода обыкновенно подкупали или запугивали.

Во вставке к своей версии «Игры в шахматы» (The Game and the Playe of the Chesse) Уильям Кекстон сурово осуждает «адвокатов, людей закона и прокуроров суда», описывая, «как они поворачивают законы и статуты к своей выгоде, как поедом едят людей, как разоряют общину». Для примера мы можем прочитать великолепный юридический текст этого периода «Похвалу законам Англии» (De laudibus legum Angliae) Джона Фортескью и даже восхититься развитием, или «эволюцией», юриспруденции, но на практике закон весь прогнил и был изъеден червями. То же самое мы можем сказать и о парламенте, и о дворе. Не следует ожидать, что любой созданный человеком институт будет всегда находиться в порядке и полностью исполнять свои обязанности; только в историях они без затруднений движутся к предопределенному им концу.

В отсутствие мужа Маргарет Пастон решила напасть на тех, кто выгнал ее из поместья в Грэшеме, — об этом преступлении было упомянуто в предыдущей главе. Она обратилась к мужу, чтобы он прислал пистолеты, арбалеты, луки и топоры; ее слуги надели доспехи. В том же письме она просит фунт (450 граммов) миндаля, фунт сахара и какой-нибудь материи, чтобы сшить накидки для детей. Обычная жизнь продолжалась, даже когда люди сталкивались с насилием. Или можно сказать, что насилие было таким же обычным и незначительным, как миндаль или сахар.

Иногда предполагают, что в XV веке эмоции выражали иначе по сравнению с тем, как это делают в наше время. Но где проходит граница, если она вообще существует? В письмах Пастонов мы можем обнаружить утонченную выразительность, которую не всегда можно обнаружить в записях современной речи. О слугах Пастонов мы узнаем, что «они грустные [серьезные] и благоразумные люди, правда, один из них, лысый по имени Уильям Пенни, настолько же хорош, насколько бывает любой человек, пришедший на землю, если не считать того, что он немного — как я понимаю, совсем немного — выпивает. Но он не дебошир и очень вежлив…». Очевидна также огромная практичность и проницательность. «Джон Осборн льстит мне, — писал Джон Пастон, — потому что занял у меня денег. Так что теперь при продаже леса трудно будет ему доверять. Он нуждается». В другом письме мы узнаем, что один человек «сказал всего несколько слов, но я почувствовал, что он злобно настроен по отношению к пастору и к вам, но следит за своим языком».

Во многих отношениях этот мир был жесток и полон угроз. «Я молюсь, чтобы вы были осторожны, когда выходите из дома, если он будет здесь, потому что он жестокосердечен». О значении последнего слова можно только гадать, оно навсегда вышло из употребления. Один муж был уверен, что у его жены ребенок не от него. «Я слышал, как он говорил, что, если она придет к нему просить прощения, он должен отрезать ей нос, чтобы она поняла, кто она такая, а если он увидит ее ребенка, то, как он сказал, убьет его». Разумеется, вполне возможно, что все эти слова были пустыми угрозами. В тот период можно обнаружить склонность к преувеличениям. Джон Пастон пишет о графе Арране, что «он самый храбрый, благородный, мудрый, добрый, дружелюбный, независимый, великодушный и щедрый рыцарь».

Также можно найти в этих письмах и юмор, и иронию. Когда один из сыновей Пастона подхватил простуду в сыром Норвиче, он писал: «Я никогда не был так хорошо вооружен для войны, как сейчас вооружился против своей простуды». Смирение и безропотность были знакомой темой. «Стало быть, если это продолжится, то я не погублен, как и мы все, а при ином обороте дела…» Все это означает только одно: если мы все погибнем, то пусть так и будет. Были в письмах и эффектные фразы, такие как «Я знаю, какое у тебя доброе сердце», и саркастические выражения, например: «Эта страна великолепно расположена», «И вот стою я перед тюремщиком, закованный в кандалы», «О, это просто тошнотворный мир!». О несдержанном человеке говорили, что «он может ужалить». Хвалить своего врага иногда было просто необходимо, потому что «человек должен порой ставить свечку дьяволу». Towards me писали как to me-wards.

Синтаксис часто был сложным и перегружен такими выражениями, как «сего ради», «настолько, что» и «в вышеуказанном»; предложения сплошь и рядом были длинными и витиеватыми, но в них чувствовалась энергия или искренность выражений, которая вела рассказ вперед. Замысловатые конструкции, снабженные на каждом шагу двойными отрицаниями, позволяют сделать предположение об очень формализованном мире, оживленном настоящей борьбой за выживание. Это придает переписке срочность и безотлагательность.

Сам статус семьи Пастон указывает на социальные изменения. Клемент Пастон был женат на крепостной женщине (хотя из-за некоего средневекового парадокса она стала наследницей своего брата, который был поверенным), ему принадлежала только маленькая ферма в Норфолке; благодаря своим сбережениям, а также займам Клемент сумел послать своего сына Уильяма в Итонский колледж. В свою очередь, Уильям Пастон стал юристом и был назначен судьей в суд общих тяжб. Хотя официально его мать была из вилланов, он женился на девушке из семьи джентри. Следующее поколение Пастонов само превратилось в джентри, а мужчины стали рыцарями шира. За три поколения семья изменилась. Это можно считать характерной чертой английского общества.

Собранные вместе подробности из переписки Пастонов открывают перед нами целый мир. «Я прошу тебя, чтобы Пит привез сундук, который я оставил в твоей комнате в Лондоне, мое темно-желтое верхнее платье, подбитое черным мехом, камзол из пурпурного атласа, камзол из черного атласа, мой кипарисовый ящик для письма и книгу о встрече герцога и императора…»

Можно даже услышать, как люди говорят.

— Воистину, когда я вошел в комнату, первым, что я услышал, было то, что вы сказали моему хозяину Джону Пастону: «О том, кто так скажет, я скажу, что в голове у него ложь».

— Да. Вам, должно быть, сказали, почему я так говорил.

— Я не могу сказать о том, чего не слышал.

— Вы должны были изучить дело.

— Сэр, я не должен изучать дело, поскольку я очень хорошо знаю, что не должен быть судьей по делу, ибо только судья изучает illam Sacre Scripture clausam[50], где святой Иов говорит: «Causam quam nesciebam diligentissime investigabam»[51].

Таким образом, мужчины были способны вставить в разговор латинское выражение и были склонны это делать.

Латынь также использовалась и в разговорах о более грубых материях. Про двух мужчин, состоящих в тесном союзе, писали: «Singuli caccant uno ano», что означает: «Они испражняются из одного зада». Очень много говорилось о worship (в современном английском — поклонение, почитание), причем имелись в виду личная честь и бесчестье (disworship). Предполагалось, что те, кто находится у власти, «покажут себя хорошими хозяевами» или поведут себя иным образом по отношению к своим просителям. Это был мир сплетен и слухов, когда по всему Лондону «летали» слова. Также это был мир заговоров и махинаций, удобных альянсов и случайных событий, бесконечных тяжб и просьб о покровительстве.

По деталям из частной жизни, отмеченным в переписке Пастонов, можно предположить, что природа человеческой жизни не слишком-то изменилась. Беременная Маргарет Пастон пишет мужу: «Молю тебя прислать мне фиников и корицы так быстро, как только сможешь… Твоя стонущая женушка». В предыдущем письме она написала: «Молю тебя отвечать мне побыстрее; я была бы так рада получать от тебя по письму каждый день». «Простите меня, — написал один мужчина, — я пишу, чтобы развеселить вас».

Письма часто начинались словами: «Шлю вам приветствие». Обычно последние фразы носили религиозный характер: «Да окажет вам покровительство Святая Троица» или «Пусть Господь хранит и оберегает вас!».

Согласно авторам английских хроник, в середине XV века признаки и предзнаменования, предвещающие гражданские беспорядки, все нарастали. В различных регионах прошел кровавый дождь, а священные воды целебных источников перелились через край. В водах около Уэймута наблюдали огромного петуха, который «приплыл из моря, с гигантским гребешком на голове, громадной красной бородой и ногами длиной в полметра». Многие люди слышали между Лестером и Банбери исходящие прямо из воздуха странные голоса, выкрикивающие: «Луки! Луки!» Женщина из графства Хантингдон «чувствовала, как зародыш в ее чреве рыдает и издает что-то вроде всхлипывающих звуков», как будто боится появиться на свет в дни бедствий.

Династии Йорков и Ланкастеров, в сущности, представляли собой две ветви одного и того же правящего дома. Ветвь Ланкастеров происходила от четвертого сына Эдуарда III Джона Гонта, герцога Ланкастера; ветвь Йорков происходила от пятого сына того же короля — Эдмунда, герцога Йоркского, чей младший сын женился на правнучке третьего сына Эдуарда. Иногда прародителей этих династий называют соответственно третьим и четвертым сыновьями Эдуарда, но так можно сказать, только если не учитывать еще одного ребенка мужского пола, который прожил всего полгода. Как бы то ни было, это близкое родство принесло с собой только вражду и злобу. Голубая кровь — зачастую дурная кровь. События развивались словно драка в маленьком собрании, которая медленно распространяется во все стороны и захватывает все больше и больше людей. Но всегда есть и большая толпа зрителей, стоящих около арены, которые молча и без всякого любопытства смотрят на драку или начинают заниматься своими делами.

После того как король оправился от помутнения рассудка и Сомерсет вернулся к власти, Йорк и его сторонники удалились в свои поместья, но весной 1455 года они собрались на большой совет в Лестере. Йорк боялся, что найдется повод для его ареста или привлечения к суду, поэтому он решил опередить события, собрав своих сторонников и двинувшись на Лондон. К нему присоединились представители одной из самых великих семей Северной Англии; шурином Ричарда Йорка был Ричард Невилл, граф Солсбери, сын графа, еще один Ричард Невилл был графом Уориком. Их заклятые враги на севере — семья Перси — приняли сторону Сомерсета. Таким образом, местная вражда обострила общий конфликт. Солсбери и Уорик, который стал известен как Делатель королей, заявили, что они берут в руки оружие, чтобы сразить «наших давних врагов, которые притворяются верными слугами и прячутся под крылышком Вашего королевского Величества».

Они любой ценой старались поддерживать вымысел о том, что выступают вовсе не против короля, но против королевских советников, иначе навлекли бы на себя обвинение в государственной измене. Тем не менее армия Йорка встретилась в открытом сражении с королевской армией около Сент-Олбанса. Была предпринята некая попытка предварительных переговоров, но Ричард боялся, что Генрих полностью находится под контролем Сомерсета и поэтому ему нельзя доверять. Итак, силы герцога вошли в город в десять часов утра 22 мая 1455 года, после чего произошел ряд коротких стычек на главной улице и в других общественных местах. Сторонники Йорка искали своих врагов. Сомерсет и Генри Перси, граф Нортумберленд, были обречены на смерть. Их выследили и убили на месте с выдающейся, но отнюдь не уникальной свирепостью. Сам король был ранен в шею, когда сидел под своим флагом на рыночной площади, но рана не была серьезной. В бою, который продолжался всего пару часов, погибло шестьдесят человек.

Когда в победе можно было не сомневаться, Йорк и двое Невиллов покорились королю. Сообщалось, что они «умоляли Его Величество принять их как его верных вассалов и говорили, что никогда не намеревались причинить боль ему лично». Тогда Генрих «даровал им свою милость и очень желал, чтобы они остановили своих людей и больше никому не причиняли вреда». Затем Йорк с эскортом препроводил короля в Лондон, если, конечно, можно назвать эскортом сопровождавшую его вооруженную охрану, и через четыре дня продемонстрировал Генриха в короне в соборе Святого Павла. С полным основанием можно было спросить, кто же теперь главный. В тот день друг написал Джону Пастону: «Я пока еще не знаю, кто же теперь будет нами править». Королевским силам открыто бросили вызов, сам король был ранен, мир перевернулся с ног на голову, правительство королевства находилось в крайней опасности. Кто же мог знать или хотя бы предположить, что битва при Сент-Олбансе была только прелюдией к гражданской войне, которая будет продолжаться еще тридцать лет, приведет к семи или восьми крупным сражениям на английской земле и гибели примерно восьмидесяти аристократов королевской крови? В ней уже были все составные части трагедии мести. «Будьте вы прокляты! — кричал один аристократ из партии Ланкастеров сыну Йорка на одном из полей следующих сражений. — Ваш отец убил моего, и я сделаю то же самое с вами и всем вашим родом!» Создается ощущение, что мы вернулись в дни англосаксов, а все годы, отделявшие от них Ланкастеров и Йорков, были просто сном.

Вскоре после битвы король снова заболел какой-то болезнью, природа которой так и остается неизвестной. Несложно прийти к выводу, что он впал в то же состояние замешательства, что и раньше. Возможно, он был травмирован своим поражением, но, кажется, все-таки не полностью отстранился от мира. Генрих даже сумел открыть заседание парламента летом 1455 года. После отсрочки в несколько месяцев Йорк возобновил протекторат, но король — или его жена, действующая от его имени, — дал знать своим советникам, что желает, чтобы его информировали «о всех делах, касающихся его чести, славы и безопасности». Теперь королевская семья была более осмотрительной и настроенной защищаться; они боялись, что Йорк хочет стать королем во всех отношениях, кроме титула.

Главной задачей герцога Йоркского было защитить южное побережье от французских набегов, а северную границу — от шотландцев; также ему приходилось оборонять последнее из оставшихся английских поселений в Кале. Поэтому он назначил своего союзника Уорика капитаном города. Для всех этих приготовлений Йорку нужны были деньги, которые он мог получить только с одобрения парламента. Это оказалось сложной и трудоемкой задачей, бесконечно усложнившейся, когда в феврале 1456 года лорды привезли короля в Вестминстер, чтобы отменить существующий порядок и фактически сместить лорда-протектора. В этот момент Йорк, возмущенный и раздосадованный, сложил с себя обязанности или, по крайней мере, был вынужден это сделать.

Теперь король снова номинально стоял во главе страны, но реальная власть принадлежала его жене. Маргарита Анжуйская была, по словам современника, «великой и самостоятельно мыслящей женщиной», которая все организовывала согласно «своим намерениям и умозаключениям». Разумеется, она была куда более властной, чем ее муж. Теперь ее главной целью стало защищать интересы своего малолетнего сына и удостовериться, что он станет наследником своего слабого здоровьем отца. В этом отношении главным врагом королевы по-прежнему был Йорк, ставший значительно более опасным после смерти Сомерсета.

Королева перевезла короля и двор в центр своих земель около Ковентри. Ее главной крепостью был замок Кенилворт, где она и сосредоточила свои силы в противовес Йорку, который оставался в Лондоне. Жители города приняли его сторону, и королева не чувствовала себя в безопасности среди них. Советники королевства были разобщены, и делами, кажется, вообще никто не занимался. Один современник отметил, что «великие принцы страны [прежде всего, Йорк и Уорик] не призывались на совет, а только отдалялись».

Следующие три или четыре года о короле мало что было известно; бо́льшую часть времени он проводил в путешествиях по центральным графствам, останавливаясь в столь любимых им различных аббатствах и приорствах. Говорили, что, помимо всего прочего, он много спал. Неизвестно, произносил ли король какие-то речи в это время. Он был «простым»: не вел хозяйство и не занимался войной. Не предпринималось практически никаких попыток управлять государством, за исключением рутинных дел, связанных с финансами и назначением на должности, и даже в этих сферах предпочтение отдавалось желаниям и решениям королевы. Ланкастерский двор и лорды из партии Йорков смотрели друг на друга нетерпеливо и подозрительно, сам воздух был пропитан угрозой.

Зимой 1457 года двор вернулся в Вестминстер в сопровождении армии в 13 000 лучников; все считали, что король и королева возвратились, чтобы свергнуть Йорка и вернуть себе город. Политическая жизнь всегда была некой формой войны банд, схватившихся за земли и богатства. Теперь она показала свое настоящее лицо. Улицы города были заполнены сторонниками Ланкастеров и Йорков; молодые родственники Ланкастеров, погибших при Сент-Олбансе, требовали мести.

Зимой появился еще один источник волнений. Летом того же года французский флот высадился в Сануидже и разорил город. Это свидетельствовало одновременно и о провале английской политики, и о слабости Англии. Лондонские купцы были в особенности испуганы и разъярены этой угрозой морской торговле. В такой обстановке никто не мог чувствовать себя в безопасности.

Столкнувшись с угрозой гражданской войны, раскалывающей столицу на два лагеря, главные политические фигуры достигли некоего компромисса, по которому родственники погибших должны были получить денежные компенсации за их утраты. В Англии деньги всегда были лучшим политическим средством. За этим соглашением последовал так называемый «день любви», когда заклятые враги буквально пожали друг другу руки и отправились слушать службу в соборе Святого Павла. Но любовь продолжалась недолго. Королевский двор не демонстрировал никакой приязни ни к Йорку, ни к Невиллам, и весной 1459 года Генрих приказал верным ему аристократам собраться в Лестере и привести с собой «так много людей, как только позволяет им чин». Другими словами, король велел своим вассалам вместе с вооруженным войском прибыть в его распоряжение. В июне в Ковентри состоялся большой совет, на который не пригласили Йорка и его сторонников. На этой ассамблее лорды-изменники были обвинены в предательстве.

Тогда Йорк и Уорик собрали свои силы и отправились в Вустер, где держали свой совет. Ричард Невилл, граф Солсбери, намеревался присоединиться к ним и привести 5000 человек, но армия королевы перехватила его на дороге из Ньюкасла-андер-Лайм. Солсбери отбил атаку, убил командующего войсками королевы и обратил в бегство тех, кого теперь уже со всеми основаниями можно было назвать врагами. Битва продолжалась более четырех часов и унесла жизни 2000 человек; поле этого боя приобрело известность как «Приют мертвецов». Таким оно и стало. Англичане сражались с англичанами и убивали англичан; люди из Йоркшира шли против людей из Шропшира, люди из Уилтшира — против людей из Чешира.

Несмотря на победу Солсбери, теперь Йорку и его союзникам предстояло противостоять большой королевской армии, надвигающейся на них. Они отступили из Вустера в Ладлоу, где встали военным лагерем. Было ясно, что Йорка тревожит возможность столкновения с королем в открытом сражении, из-за чего его могут обвинить в государственной измене. Затем силы Уорика, набранные в Кале, дезертировали, и, сознавая свою уязвимость, Йорк и Невиллы бежали под покровом темноты; Йорк вернулся в свое старое владение — Ирландию, а Уорик и Солсбери отплыли в Кале. Их земли были конфискованы королем, а они сами объявлены предателями. Начатое ими дело, казалось бы, кончилось без всякой славы.

Береговую охрану страны усилили, поскольку были возможны атаки как со стороны Кале, так и со стороны Дублина; между тем весной 1460 года Уорик отплыл в Ирландию, чтобы обсудить с Йорком следующие шаги. Они приняли форму вторжения. В начале лета 1460 года Уорик и Солсбери высадились в Кенте и начали продвигаться к дружественным землям Лондона. Лидеры столицы встретили их с распростертыми объятиями и даже предложили денег. Невиллы сказали, что прибыли «спасти» короля от его дурных советников; сами они не желали Генриху ничего, кроме добра; они были не бунтовщиками, а политическими реформаторами; они желали облегчить бремя налогов и уменьшить королевские долги; они жаждали реформировать разработку законов и снизить непомерное давление на королевских подданных. Это были обычные речи того времени, но их с теплом встретили горожане и жители Юго-Восточной Англии. Представляется вероятным, что Йорк и Уорик вынашивали мысль об убийстве короля вместе с его женой и сыном. Не стоит забывать, что все они были жестокими и безжалостными людьми.

Уорик оставался в Лондоне только три дня, прежде чем отправиться на север в поисках королевской армии. Он нашел ее около Нортгемптона и, до того как послать свои силы в бой, приказал им выследить и уничтожить приближенных к королю лиц, будь это высшие аристократы или простые рыцари. Битва продолжалась менее часа и принесла Уорику победу после того, как вырезали самых близких к королю людей. Сам Генрих был взят в плен и снова препровожден в Лондон, где он только назывался королем. «Я следую за лордами, — говорил он в поэме того времени, — и даже не знаю зачем». Он был марионеткой в чужих руках. Королева и ее сын, юный принц Эдуард, все еще оставались на свободе.

Йорк возвратился из Ирландии через десять недель после битвы и присвоил себе все атрибуты королевской власти. Он больше не датировал свои письма в соответствии с годами правления Генриха, как это было принято, и поместил английские гербы на свои флаги. Герцог прибыл, когда парламент, созванный Уориком в Вестминстере, начал свои заседания; трубы протрубили, когда он подошел к входу, а перед ним несли обнаженный меч. Затем Йорк прошел к пустующему трону и положил на него руку, как будто заявляя свои требования на него; это неожиданное и незаконное действие собравшиеся лорды встретили с удивлением и разочарованием. Все выглядело так, как будто Йорк недооценил свою популярность и верность, сохранившуюся в отношении законного короля.

Герцог Йоркский покушался на место монарха. Когда его попросили нанести положенный по придворному этикету визит Генриху, он ответил: «Я не знаю ни одного человека в королевстве, которому менее следовало бы приходить ко мне, чем мне стоит идти к нему с визитом». Сам король слишком боялся столкновения с Йорком. Лорды не соглашались на требования герцога и передали их в суд; судьи, в свою очередь, отказались разбираться в «таких высоких материях» и вернули их лордам. Вопрос находился «вне действия закона и за пределами их знаний». В любом случае ни одному человеку не хотелось нарушать свою клятву верности миропомазанному государю. В своей немощи Генрих стал символом своей эпохи; самых влиятельных людей королевства поразило бедствие нерешительности. В сердце парламента воцарилась пустота.

В конце концов лорды, в английской манере, предложили компромисс. Генрих сохранит корону, но после его смерти или отречения, написанного по его воле, Йорк и его потомки наследуют престол. Поскольку герцог был на десять лет старше короля, лорды решили сыграть в игру «подождем и посмотрим, кто останется». Приняв это предложение, король фактически лишал престола своего сына и нарушал законный порядок наследования. Но он был не в том положении — а возможно, и не в том состоянии, — чтобы диктовать свои условия. Вполне понятно, что могла думать по этому поводу королева Маргарита, но в тот момент она была в бегах. Вместе с сыном она укрылась в Уэльсе, а затем бежала в Шотландию; командующим своей армией Маргарита оставила Джаспера Тюдора, графа Пембрука, сводного брата короля. Так Тюдоры должным образом вошли в историю Англии. Джаспер Тюдор появился на свет в результате неравного брака, когда Екатерина Валуа, вдова Генриха V, вышла замуж за одного из придворных Оуэна Тюдора. Таким образом сын Тюдора присоединился к королевской фамилии. Тем не менее никто не мог и ожидать, что в конце концов именно эту ветвь семьи ждет успех.

К концу 1460 года королева снова появилась на севере Англии, убедив великих лордов этого региона поддержать ее против лондонцев и жителей юго-востока. Она собрала 10 000 вооруженных человек, а Йорк и Солсбери двинулись навстречу им, на север. Битва произошла около Уэйкфилда, в ней погибли и Йорк, и Солсбери; можно сказать, ланкастерцы получили в некотором роде компенсацию за резню в Сент-Олбансе и Нортгемптоне. Голова Йорка была увенчана бумажной короной и выставлена на южных воротах города Йорка, известных под названием Миклгейт-Бар. На короне была надпись, гласящая: «Пусть Йорк следит за Йорком».

Итак, казалось, что Маргарита Анжуйская победила и все привилегии достанутся ее сыну, равно как и слабому и ничтожному королю, но сам Генрих оставался в Лондоне в полной зависимости от милости Уорика. Этот магнат не отправился вместе со своими союзниками в поход на север, но остался защищать то, что можно было назвать йоркской администрацией в Вестминстере. По соглашению, достигнутому с помощью лордов между королем и Йорком, наследником трона теперь стал сын герцога Эдуард Марч. Таким образом, за корону соперничали два молодых Эдуарда: принц Эдуард семи лет и Эдуард Марч восемнадцати лет.

Эдуард Марч уже побывал на поле битвы, защищая наследство Йорков. Он выступил во главе своей армии, чтобы предотвратить соединение уэльских сил под предводительством Джаспера Тюдора с основными войсками Ланкастеров на севере. В начале февраля 1461 года он столкнулся с Тюдорами в Херефордшире, в месте под названием Мортимерс-Кросс. Перед началом битвы можно было наблюдать необычайное явление паргелия, или ложного солнца, когда из-за мельчайших кристалликов льда в воздухе кажется, что в небе появляется второе солнце. Солдаты, разумеется, ничего не знали о ледяных кристаллах, но появление двух солнц предполагало серьезные изменения в мировом устройстве. Два сына ссорились между собой, и в Англии было, можно сказать, два короля.

Победу одержал Эдуард Марч; Джаспер Тюдор бежал, но его отца удача оставила. Оуэну Тюдору пришлось положить голову на плаху, где, как слышали, он прошептал: «На колоду должна лечь голова, которая имела обыкновение склоняться к коленям королевы Екатерины», — имея в виду вдову Генриха V, на которой Тюдор женился. Отрубленную голову достали из-под эшафота и выставили на рыночном кресте в соседнем городе. Там нашлась сумасшедшая женщина, которая причесала Тюдору волосы и вытерла кровь с его лица.

Маргарита уже направлялась к Лондону, окрыленная смертью Йорка; Тюдоры, конечно, не могли присоединиться к ее войску, неуклонно продвигавшемуся на юг. Тем временем королева разрешила грабить и разорять встречавшиеся по пути земли ее йоркских врагов. Уорик собрал свою армию в Лондоне, чтобы не дать Маргарите войти в столицу, где были сосредоточены почти все его ресурсы и силы; он взял с собой короля, который должен был послужить чем-то вроде страхового полиса. Также он надеялся, что Маргарита не будет атаковать армию, которая фактически держит ее мужа в заложниках.

Его надежды не оправдались. 17 февраля 1461 года Йорки и Ланкастеры еще раз встретились у Сент-Олбанса, но в этот раз успех был на стороне Ланкастеров. Король был спасен; для безопасности его отвезли на милю от поля боя, где, как говорили, он сидел под деревом, смеялся и пел. В бою погибли многие лидеры партии Йорков. Уорик бежал с поля битвы всего лишь с горсткой сторонников.

Рассказывали, что Генрих был так рад снова увидеть свою семью, что в возбуждении посвятил маленького сына в рыцари. Семилетний мальчик, в свою очередь, посвятил в рыцари тридцать своих последователей. Маргарита, которой теперь принадлежал король, стояла у ворот Лондона. В хрониках говорится, что «лавки были закрыты, и ни торговцы, ни купцы ничего не делали. Мужчины не задерживались на улицах и опасались уходить далеко от дома». До них дошли новости о разрушениях, которые совершили солдаты Маргариты на севере Англии. Джон Пастон писал своему отцу, что они «разорили всю эту страну, забирали у людей товары и средства к существованию, везли это все на юг и много бед этим натворили».

Услышав о приближении Маргариты, Эдуард Марч, который после смерти отца стал герцогом Йоркским, оставил место победной битвы у границы Уэльса и направил свои силы на перехват королевы; в Оксфордшире, неподалеку от Котсуолда он встретил Уорика, и вместе они отправились к Лондону. Теперь их целью было занять город и объявить Эдуарда законным королем. Горожане решились принять их, и ворота захлопнулись перед Маргаритой Анжуйской.

Лондонцы с восторгом встретили прибывшего в столицу Эдуарда; улицы были полны его сторонниками, и корону он получил под их радостное одобрение. Его право на королевский титул было провозглашено у креста Святого Павла и в других местах; Генрих VI был объявлен лишенным трона из-за нарушения соглашения, которое делало Йорка его наследником. 4 марта Эдуард вошел в собор Святого Павла, а затем с процессией прошел к Вестминстеру, где был коронован как Эдуард IV. Пока он держал в руках скипетр Эдуарда Исповедника, все присутствующие принесли ему клятву верности. Они хором декламировали:

То есть он был гласом истины и королем по праву. Ему было девятнадцать лет, он имел рост 190 сантиметров и прекрасную фигуру. До последнего дюйма Эдуард был настоящим королем. Бургундский посол сказал: «Я не могу припомнить, видел ли когда-нибудь более прекрасного человека».

Тем не менее Генрих VI по-прежнему оставался миропомазанным сувереном; он не умер и не отрекся от престола. Таким образом, Англией фактически правили два короля. На небе были видны два солнца. Историк XVII века Томас Фуллер особенно живо изложил это в своем сочинении «Государство священное и мирское» (The Holy State and The Profane State), где он заметил: «Они жили в беспокойном мире, где колода карт так перемешалась, что вдруг выпало два козырных короля, и люди недоумевали, как теперь играть в их игры».

Чтобы разрешить эту неприятную ситуацию, Эдуард принял меры, бросившись в погоню за Маргаритой и Генрихом. 29 мая обе армии встретились у Таутона в Йоркшире, королевская семья из осторожности вернулась в Йорк, чтобы подождать развития событий. И они поступили правильно. Эдуард одержал блестящую победу; в битве, которая происходила во время снежной бури, как считалось, принимало участие около 50 000 человек, из которых примерно четверть погибла. Многие преданные Ланкастерам аристократы были уничтожены. Генрих и Маргарита вместе с сыном бежали в Шотландию. Старый король, если мы можем его так назвать, был на свободе еще четыре года, оставаясь символом притязаний Ланкастеров на трон. Пока что завершилась только первая часть Войны Алой и Белой розы.

В местах, где стояли средневековые жилища, находят большое количество миниатюрных фигурок, которые принято считать детскими игрушками. У сына Эдуарда I была маленькая тележка, а также крохотная модель плуга. Во время раскопок в Лондоне была обнаружена игрушечная птичка, изготовленная из свинца и олова; в своем первоначальном состоянии она должна была крутиться на горизонтальном стержне, а ее язык — появляться и исчезать в открытом клюве. Из олова делали миниатюрные лица с большими ушами, глазами и торчащими волосами. Для самых маленьких делали погремушки. Были широко распространены перчаточные куклы. Куклы из дерева или ткани именовали poppets, «марионетками». Волчки назывались scopperils, «штучками, которые подпрыгивают». Были распространены маленькие деревянные лошадки. Итак, дети играли, как они всегда это делают. Но зов большого мира был не очень далеко. Мальчики тренировались в борьбе и в стрельбе из лука. Их учили подражать голосам птиц и определять время по теням, которые отбрасывали предметы в солнечный день. Девочки практиковались в вязании, шитье и стирке.

Детство продолжалось не слишком долго. Во времена саксов считалось, что человек становится взрослым в возрасте двенадцати лет. С этого времени девочку или мальчика могли нанимать на целый день на работу в деревенских полях или на рынках городов. В последующие времена мальчик нес ответственность за совершенные преступления с семи лет и мог выразить свою волю с четырнадцати.

Те, кому улыбалась удача, получали образование. Некоторых в очень раннем возрасте отдавали в монастыри, и им уже больше никогда не приходилось носить светскую одежду. Мальчику выбривали волосы по кругу, так что он сразу начинал напоминать монаха с тонзурой. Его одежду отбирали во время специального богослужения, при этом аббат произносил слова: «Пусть Господь избавит тебя от ветхого человека». После этого ребенку торжественно вручали монашескую рясу, говоря: «Пусть Господь оденет тебя как нового человека». Один пожилой монах вспоминал, как в 1080 году в возрасте пяти лет он начал учиться в городе Шрусбери, где «Сивард, прославленный священник, пять лет учил меня буквам, псалмам, гимнам и другим необходимым знаниям». К тому времени уже сложилась долгая традиция обучения священнослужителей.

С VII по XI век основными местами получения образования были школы при монастырях. Там обучали грамматике, риторике и естественным наукам, а также искусству пения. Эти школы так до конца и не исчезли. Монастырская школа в Сент-Олбансе, основанная в X веке, все еще существует в начале XXI столетия. Грамматическая школа в Или, сейчас известная как Королевская школа, также ведет свою историю с англосаксонской эпохи, одно из ее общежитий считается самым древним жилым зданием в Европе. Ныне существующая грамматическая школа в Норвиче появилась в XI веке. Можно привести и много других подобных примеров.

Было широко распространено мнение о том, что священники также должны быть и учителями, и церковное уложение 1200 года требовало, чтобы «священники держали школы в городах и бесплатно обучали маленьких мальчиков. Такие школы должны существовать в их домах… Священники не должны ничего ожидать от родителей учеников, кроме того, что те согласны им дать по доброй воле». Такие школы работали в течение всего периода, описанного в этой книге.

В XII веке в связи с тем, что обычно называют «ренессансом» гуманитарных наук, также появился ряд крупных школ. Они возникали при монастырях, при домах каноников или в городах, расположенных около крупных монастырей. Их влияние и репутация крепли, и в период между 1363 и 1400 годами были основаны двадцать четыре новые школы. Они стали называться «грамматическими», несмотря на то что грамматика была далеко не единственным изучаемым в них предметом. Помимо нее, изучалось искусство составления писем, а также ведение бухгалтерских книг и торговое счетоводство. Можно сказать, что обучение ведению бизнеса началось в средневековый период.

Удачливый ребенок мужского пола получал образование при дворе короля или какого-нибудь аристократа. Его учили снимать шляпу, если к нему обращался вышестоящий, стоять прямо и смотреть в лицо собеседнику, не двигая ни ногами, ни руками. Его учили прикрывать рот рукой, прежде чем зевнуть, и не чесать голову. Он был обязан заботиться о чистоте своих рук и ногтей.

Были доступны и другие формы образования. Юноша от четырнадцати до семнадцати лет мог пойти в ученики или подмастерья. Заключалось формальное соглашение о том, что он должен провести со своим хозяином от семи до десяти лет, чтобы узнать все секреты выбранной профессии. В те времена это было самым распространенным путем, которым подростки входили во взрослый мир, хотя и на нем были свои препятствия. Некоторые хозяева обращались со своими подмастерьями очень грубо, или подмастерья сбегали от них без разрешения. Также подмастерья имели репутацию весьма необузданных и даже жестоких молодых людей: когда они собирались группами, одним из самых любимых развлечний было разбежаться и разбить дверь головой.

Новый король Эдуард IV, согласно Томасу Мору, «был добрым человеком и держался очень царственно… Лицом он был красив, телом складен, крепок и силен»[57]. Современный Эдуарду хронист Доминик Манчини, который писал сразу после смерти короля, дал более неоднозначное описание: «Эдуард имел мягкую натуру и веселый характер, тем не менее если он злился, то мог казаться очевидцам просто ужасным». Конечно, одна из королевских обязанностей — это внушать ужас, особенно если этот король наследует Генриху VI: ведь предыдущий король был скорее агнцем, а не львом. Манчини сообщал, что «с ним легко было общаться друзьям и другим людям, даже менее родовитым. Часто король приглашал к себе совершенно неизвестных людей, если ему казалось, что они пришли с намерением обратиться к нему или узнать его ближе». «Входите, — возможно, говорил он. — Посмотрите на меня. Да, я ваш король». «Он желал показать себя тем, кто хотел на него смотреть, и не упускал ни одной возможности… продемонстрировать свою прекрасную фигуру заинтересованной аудитории». У Эдуарда был великолепный аппетит, и, как и многие гурманы, в процессе приема пищи он мог извергнуть уже съеденное, чтобы продолжить трапезу. Со временем это сказалось на объеме его талии; Мор отмечал, что в последние годы король стал «довольно тучным и жирным, но привлекательность свою тем не менее не утратил».

В молодости его гордость граничила с тщеславием, и, как и многих королей до него, Эдуарда увлекали театральные и зрелищные стороны королевского сана. В первый год его правления хранитель королевского гардероба потратил чуть больше 4784 фунтов стерлингов на меха и одежды для одного короля — огромная сумма, если учесть, что среднее годовое жалованье работника составляло примерно шесть фунтов. Эдуард одевался в расшитые золотом одежды и красный бархат, песочный шелк и зеленый атлас. Ему принадлежали сотни пар туфель и сапог, шляпы и береты; он в большом количестве носил аметисты, сапфиры и рубины. Они служили не только ювелирными украшениями, но и талисманами. Аметист давал твердость и мужество, сапфир сохранял в целости конечности, если яд оказывался неподалеку от рубина, камень становился влажным, на нем выступала испарина. Эдуарду принадлежала золотая зубочистка, украшенная бриллиантом, рубином и жемчужиной.

Эта роскошь была связана не только с личным стремлением к возвеличиванию, хотя, конечно, большое значение имело и приращение богатств. Стать королем означало стать самым богатым человеком в стране. Но тщеславие было и способом показать богатство и статус королевства, оно демонстрировало мощь нации. Поэтому самолюбие и стремление к величию можно рассматривать как выполнение королевских обязанностей.

Разумеется, королевство все еще оставалось раздробленным или, по крайней мере, нестабильным. То, что Генрих и его сын оставались в живых, было серьезным препятствием для нового монарха, особенно из-за того, что династия Ланкастеров имела верных последователей как на западе, так и в центральных районах страны. У Эдуарда не было вообще никакой власти на севере, где старый король скрывался за границей Шотландии. Бо́льшая часть Уэльса поддерживала Генриха, у которого также было больше сторонников среди магнатов страны. Тридцать семь семей аристократов сражались за него и рядом с ним, и только трое перешли на сторону Эдуарда.

Поэтому новому королю приходилось укреплять свою оборону настолько, насколько возможно, отчасти это делалось для того, чтобы не позволить французам воспользоваться преимуществом внутренней смуты. Молодой король привлек к себе многих прежних сторонников Ланкастеров, под личиной доброго господина раздавая им земли; он был вынужден доверять тем, кто выступал против него, и, более того, оказывать им милости. Там, где приверженцев Ланкастеров не удавалось перевербовать, их арестовывали или уничтожали. Граф Оксфорд и его сын, например, были обезглавлены на Тауэр-Хилл по обвинению в измене.

Комиссия судей проехала через двадцать пять широв и восемь крупных городов, чтобы выявить недовольных новой политикой. Не было крупных сражений, но за первые два года царствования Эдуарда, возможно, произошло больше стычек, чем за всю войну; в 1461 году он взял под свое управление поместья 113 врагов. Эти территории были дарованы сторонникам нового короля. В тот же год он пожаловал семь новых баронских титулов.

Далее король решил, что будет удобно создать кризис в международных отношениях; это помогло бы ему получить деньги для собственных целей и объединить подданных перед общим врагом. Весной 1462 года Эдуард объявил, что новый король Франции Людовик XI собирается уничтожить «народ, имя, язык и кровь Англии». Эдуарда можно считать первым английским королем, который полностью отказался от Франции, у него там не было владений, чтобы их защищать, если не считать гарнизона в Кале. Он действительно был королем только Англии.

На следующий год от казначейства потребовали обеспечить требуемые суммы, чтобы поднять армию и флот против множества врагов внутри страны и вне ее. Предполагалось, что король выступит против сторонников Ланкастеров в Нортумберленде или где-то еще или что он вторгнется в Шотландию; на деле ни того ни другого не произошло. Он так и не повел войска в бой. «Что за жалкий финал! — восклицал один хронист XV века. — Стыд и срам!» Впрочем, было бы неправильно считать Эдуарда неактивным королем. Он организовал перемирия и с Францией, и с Шотландией. Он перевез двор в Йорк и оттуда начал медленно устанавливать господство над северными ширами.

С самого начала Эдуард показал себя сильным королем; он был прекрасным администратором, вполне способным прийти к умозаключению о том, что удержание трона зависит от финансовой и политической стабильности. В эпоху единоличного правления монарху было необходимо нести очень тяжелую ношу: его присутствие требовалось повсюду, а власть осуществлялась напрямую. Он строго контролировал торговлю и таможенные сборы; он созывал членов лондонских гильдий, чтобы руководить ими или произносить перед ними речи. Каждый год к королю поступали тысячи прошений. Говорили, что он знал «имена и земли» практически всех людей, «рассеянных по ширам этого королевства», даже тех, кто были простыми джентльменами. Король, который завоевал трон силой, не мог быть равнодушным и держаться от всего в стороне; ему приходилось оставаться в курсе дел своих подданных. Ему нужно было проявлять добрую волю, равно как и покорность. Именно поэтому Доминик Манчини описывал Эдуарда как «легкодоступного». Считается, что Эдуард начал двигаться к «централизованной монархии», которая характеризует период Тюдоров, но на деле у него практически не было выбора в этом вопросе. Это решение не являлось бюрократическим или административным, оно было принято благодаря внутреннему, природному чутью короля.

Эдуард также интересовался отправлением правосудия и первые пятнадцать лет своего царствования путешествовал по всему королевству, чтобы проинспектировать его юридическую систему. Например, за пять месяцев от начала 1464 года он посетил суды в Ковентри и Вустере, в Глостере, Кембридже и Мейдстоуне. Для этой деятельности у него могло быть несколько причин. Главной среди них была попытка пресечь и наказать насилие между семьями дворян: у Эдуарда был личный интерес в том, чтобы предотвращать бунты или беспорядки, которые могли угрожать безопасности в различных графствах. Он, к примеру, вмешался в борьбу между Греями и Вернонами в Дербишире и тщательно допросил вассалов обеих сторон. Король часто использовал комиссии, которые назывались oyer et terminer («выслушать и решить»), созданные для того, чтобы заслушивать и разрешать дела, связанные с тяжкими преступлениями или другими правонарушениями, в манере выездных сессий. Эти комиссии состояли из людей короля, принадлежащих к его дому или двору, а также из местных магнатов, которых не так-то легко было к чему-нибудь принудить.

Члены этих комиссий не всегда добивались успеха в сборе свидетелей. Наиболее знатные рыцари Херефордшира заявили, что «они не решаются присутствовать на суде и говорить правду о проступках перед собравшимися из-за того, что боятся: их убьют или нанесут вред их домам, а это вполне может случиться, если учесть, сколько вышеупомянутых злодеев без всяких препятствий разгуливает на свободе…». В первые годы правления Эдуарда, когда были сомнения в окончательном исходе борьбы Йорков и Ланкастеров, насилие в стране никоим образом не умерилось.

Как бы то ни было, юридическая практика самого короля была далека от идеальной. Он регулярно вмешивался в судебные процессы, чтобы решения принимались в пользу наиболее сильных его сторонников. Он никогда не наказывал приверженцев тех людей, на чью верность полагался. Это, разумеется, обычное дело для любого короля, чье правление строится скорее на политических, а не на юридических принципах. У Эдуарда также был вполне обоснованный интерес к эффективному или, по крайней мере, быстрому правосудию, поскольку от доходов с судов во многом зависел его бюджет.

Среди голых полей и пустынных садов заброшенных римских вилл росли дикий чеснок и лук. «Я вырос прямо вверх, высок на грядке, — так говорит одна англосаксонская загадка о луке, — и заставляю течь слезу из глаз хозяйки. Что я такое?» Как бы то ни было, основным блюдом на бедных столах была вызывающая насмешки «чечевичная похлебка», за которую бедняки могли продать душу. Более богатые англосаксы ели пшеничные булки, но больше был распространен ржаной или ячменный хлеб. Также они употребляли в пищу множество свиней, откормленных желудями и буковыми орешками, которые в огромных количествах можно было найти в лесах страны. Мелкий фермер мог также держать несколько полосатых свиней на общинной земле. Оленина и домашняя птица были популярны среди более состоятельных англичан. Рыба, в том числе лосось и сельдь, была в изобилии. Иногда ели конину. Многие века эталоном сервировки считались большие ножи и грубые деревянные ложки, часто все ели из одной миски. Как писал один хронист, «после обеда они припадали к своим чашам, к которым англичане имеют большую привязанность». Слабый эль, приправленный различными специями, был повсеместно любимым напитком. Но англосаксы пили и так называемый «морат» — сок шелковицы, подслащенный медом.

Диета нормандцев не слишком отличалась от меню англосаксонской эпохи, поскольку земледелие после их вторжения практически не изменилось. Статус лорда давал возможность есть только пшеничный хлеб. Когда король даровал ему земли, они должны были быть годными для выращивания пшеницы; земля, где эта культура расти не могла, имела небольшую ценность. Именно поэтому очень мало нормандских поселений появилось в более высоких и холодных землях Пеннинских гор, Камбрии и других северных регионов. Нормандцы жили среди пшеницы. Они делали хлеб в форме булок или караваев, часто с крестом наверху. Особенно им нравился хлеб с добавлением имбиря, который стали называть «перченым хлебом».

Очевидным было одно различие: нормандцы предпочитали вино местному элю и меду, поэтому из Франции вино экспортировалось в большом количестве. Философ XII века Александр Некам заявил, что вино должно быть прозрачным, как слезы кающегося грешника. Также он говорил, что хорошее вино должно быть сладким, как миндаль, скрытным, как белка, пылким, как самец косули, крепким, как цистерцианский монастырь, сверкающим, как огненная искра, прочным, как логика ученых из Парижа, нежным, как тонкий шелк, и холодным, как кристалл. Язык ценителей вина не слишком-то изменился за прошедшие столетия.

В средневековый период был достаточно небольшой интерес к продуктам питания, которые тогда называли «белой пищей», — сыру, маслу и молоку. Они были в рационе простолюдинов, поэтому дворянам их следовало избегать, но молоко использовалось при изготовлении сладостей. Для приготовления пищи чаще употребляли оливковое, а не сливочное масло. Свежие фрукты считались вредными для здоровья, а самыми распространенными овощами пренебрегали все, кроме бедняков, которые считали их бесплатной пищей. Земля была так плодородна, что в сезон урожая бедняк или бродяга мог полностью прокормиться с чужих полей и садов. Горох и бобы, лук-порей и капусту можно было украсть и с небольших огородов, прилегающих к каждому коттеджу. «У меня нет денег, — жаловался Петр-пахарь в месяц перед урожаем. — У меня есть пара кусков свежего сыра, немного творога и сливок, овсяная лепешка и две буханки хлеба из гороха и отрубей, которые испекли для детей. У меня есть петрушка, лук-шалот и много капусты». Вполне возможно, что рацион бедного человека был куда здоровее, чем питание богачей.

К XIII–XIV векам мясо стали щедро приправлять специями, такими как анис и лакрица. Богатые семьи предпочитали сильный и даже грубый вкус блюд. Иначе трудно объяснить то, что мясо серых и бурых дельфинов подавали даже к королевскому столу. Морская корова, которую позже стали называть тюленем, также была деликатесом. Язык кита, еще одно королевское лакомство, отваривали с горохом или зажаривали. В меню входили и птицы с ярко выраженным вкусом мяса, такие как павлин, цапля или выпь. «Припудренной лососиной» называли лосося, посыпанного солью. Запах морского угря, по мнению одного из любителей, был так прекрасен, что мог заставить принюхиваться мертвого.

Первая поваренная книга в Англии «Способы приготовления еды» (The Forme of Cury) была написана в конце XIV века мастер-поварами Ричарда II. По их мнению, блюдо из очищенных устриц и мяса зайца должно было приправляться медом. Свинину следовало жарить и посыпать шафраном и изюмом. Фазанов можно было украсить корицей и имбирем. Специи нужны были не для того, чтобы замаскировать несвежее мясо, а ради них самих, для того, чтобы добиться сильного вкуса. Также они использовались, чтобы придать мясу и другим блюдам различные цвета: индиго делал еду синей, шафран — желтой, кровь и подпаленные сухари давали красный и черный.

Интересно, что в «Способах приготовления еды» и в других собраниях рецептов редко упоминается о том, какое количество продуктов необходимо взять. Средневековые единицы измерения действительно были достаточно расплывчатыми и неточными. Не было никакой нужды в точности и никакого стремления к ней. Эта эпоха не была «научной». Поэтому часто с размерами и количеством промахивались в ту или иную сторону, по крайней мере, если брать современные требования к точности. Например, монахи с Или считали, что их остров имеет величину 11,2 на 6,4 километра, тогда как в действительности его размеры 19,3 на 16 километров. Заявляли, что в царствование Эдуарда III в Англии было 40 000 приходов, тогда как на самом деле их было менее 9000 — огромная ошибка в одном из самых основных параметров страны. Когда мы читаем в источниках о том, что в местах паломничеств происходили «бесчисленные чудеса», или о том, что король стоял во главе армии в 50 000 человек, возможно, нам стоит усомниться в подобных заявлениях.

Пространство и время были расплывчатыми и, в сущности, неопределенными. Акр земли (0,4 гектара) можно было измерить тремя различными способами. Существовали различные системы измерения времени, например по годам царствования, по избранию папы, по церковным событиям (литургический год). Хартии и меморандумы до XIII века часто вообще не датировались, иногда на договорах указывался год относительно какого-то события: «после свадьбы сына короля Англии с королевской дочерью» или «после того, как Гилберт Фолио стал епископом Лондона», что, как мы знаем, было в 1163 году. Многие не были уверены в том, сколько им точно лет: один старый солдат Джон де Сюлли заявлял, что ему 105 лет и что он участвовал в битве при Нахере в 1367 году. Если это было правдой, то он взял в руки оружие в возрасте восьмидесяти семи лет. Об отце другого старого солдата, Джона де Тервилля, говорили, что он умер в возрасте 145 лет. Время дня измеряли по тому, как падали тени, отбрасываемые предметами, на которые светило солнце, часы появились только в XV веке, и они были тяжелыми, громоздкими и не обязательно точными. Звон церковного колокола отмерял канонический день от заутрени до вечерни. И все знали, что один ярд равен длине королевской руки. А чему же еще он мог быть равен?

Эдуард IV наконец стал королем, у которого не было соперников. Рождение сына в святилище в Вестминстере, а также последовавшее вскоре после этого появление на свет другого младенца мужского пола означали, что линия Йорков может продолжаться до бесконечности. Но у Эдуарда было два брата — Джордж, герцог Кларенс, и Ричард, герцог Глостер, — которые когда-нибудь могли заявить свои права на верховное владычество.

Младший брат, герцог Глостер, был вознагражден за свою верность во время волнений предыдущих лет. С осени 1469 года он был коннетаблем Англии и вел своих людей в сражения за короля против повстанцев; также он сопровождал Эдуарда в его плавании из Кингс-Линн в Голландию, а во время судьбоносной битвы в Тьюксбери командовал передовым отрядом. За оказанные королю услуги весной 1471 года он получил титул лорда — великого камергера, который ранее принадлежал Уорику. Также Глостер был вознагражден большой частью земель Уорика на севере Англии и с этого времени стал самым крупным землевладельцем и военно-феодальным правителем северных регионов, чьим главным замком был Миддлхэм в Северном Йоркшире. Он получил руку леди Анны Невилл, младшей дочери Уорика, которая была замужем за несчастным принцем Эдуардом. Пятнадцатилетняя девушка теперь вступила в союз с человеком, который помогал уничтожить ее семью, но, разумеется, куда более предусмотрительно было выйти замуж за одного из победителей. В королевской семье романтическая любовь встречалась довольно редко.

Старший из двух братьев короля Кларенс представлял собой более значительную угрозу, или, вернее, от него было больше неприятностей. Он уже показал свою неверность королю, вступив во временный союз с Уориком и Маргаритой, а теперь обратил свою злость на младшего брата. Он хотел быть лордом — великим камергером, он хотел земли Уорика на севере и земли самой леди Анны Невилл. Братья постоянно бросали друг другу вызов в спорах перед Королевским советом, и каждому аплодировали за его красноречие. Как бы то ни было, на время Кларенс стал победителем, получив поместья Уорика в центральных графствах и титул лорда — великого камергера. Глостер же сохранил свое господство над севером.

После победы Эдуард очень быстро покарал своих заклятых врагов. Он говорил, что богатые будут подвешены за свой кошелек, а бедные — за шею, но на деле был больше заинтересован в том, чтобы отнять деньги, а не жизни. Города, которые противостояли ему, такие как Гулль и Ковентри, были лишены своих свобод и заплатили большие деньги за их восстановление; на отдельных магнатов, поддерживавших Маргариту или Уорика, также наложили штрафы. Парламентские записи были наполнены сообщениями о налогах, актами о распоряжении имуществом, о конфискации и о насильственных контрибуциях в пользу королевской казны, которые без тени иронии называли «благотворительностью». Эдуард мог быть как суровым, так и великодушным: многие бывшие недруги получили «королевское прощение», и известные священнослужители из партии Ланкастеров, такие как Джон Мортон, поступили к королю на службу. Мортон позднее стал епископом Или и архиепископом Кентерберийским.

На континенте оставалась огромная проблема с Людовиком XI. Французский король помогал Уорику и поддерживал Маргариту Анжуйскую в их притязаниях на английский трон; он по-прежнему поощрял мятежных Ланкастеров, нашедших убежище в его королевстве. Людовик являлся угрозой, от которой следовало избавиться. Но если у Эдуарда и было желание это сделать, то никакими средствами он не располагал. Он начал переговоры о тройном вторжении с соседями Франции герцогами Бретани и Бургундии. Оба герцогства являлись феодальными подданными Франции, но на практике были независимыми. Эдуарду удалось добиться успеха по крайней мере в отношении Карла Смелого, герцога Бургундского.

4 июля 1475 года крупная английская армия отплыла в Кале из Дувра, готовясь к встрече с силами бургундцев. Эдуарда сопровождало большинство аристократов, в целом войско составляло 15 000 человек. Они везли 779 каменных ядер и более 10 000 связок стрел; также у короля были шитые золотом ткани для того, чтобы продемонстрировать свою роскошь, и он приказал построить из дерева маленький домик, покрытый кожей, который мог использовать на поле битвы. Это были его портативные королевские покои.

Карл Смелый не оправдал своего имени и прибыл в Кале всего с несколькими сторонниками. Большинство своих людей он оставил на осаде города во Фландрии. Эдуард, очевидно пришедший в большую ярость, немедленно начал переговоры с Людовиком XI, чтобы выторговать хоть какой-то мир. Французский король был готов пойти навстречу, не желая вторжения чужих солдат на свои земли, и месяц спустя оба короля встретились на мосту в Пикиньи неподалеку от Амьена.

Чтобы избежать любого нежданного нападения, посередине моста поставили деревянный барьер, с каждой стороны которого собрались солдаты обоих суверенов. Двойник, одетый в одежды французского короля, шел за спиной Людовика. Трое из подданных Эдуарда были одеты в те же золотые одежды, что и их господин. Это было мерой предосторожности. Эдуард подошел к барьеру, приподнял шляпу и низко склонился к земле; Людовик ответил столь же изысканным жестом.

— Мой господин, мой кузен, — сказал Людовик, — добро пожаловать! В мире нет ни одного человека, с которым я бы хотел встретиться больше, чем с вами.

Эдуард отвечал на очень хорошем французском.

Было подписано мирное соглашение, по которому Людовик согласился выплатить английскому королю огромную сумму в 75 000 крон, а также ежегодный пенсион в 50 000 золотых монет при условии, что английские войска покинут страну. Удовлетворенный этим выкупом, Эдуард вернулся в Англию. Также было решено, что его старшая дочь Елизавета Йоркская выйдет замуж за старшего сына французского короля. В обычной манере подобных заранее согласованных королевских браков эта договоренность ни к чему не привела.

В результате своей экспедиции Эдуард стал богаче, хотя славы и не приобрел. Перед вторжением он говорил, что хочет восстановить английские владения во Франции и даже претендовать на французский престол. Так было принято заявлять в то время, и всем этим словам не обязательно стоило верить. В любом случае амбиции не увенчались успехом. Но если Эдуард отправился в плавание, намереваясь получить крупную сумму от французского короля, то он полностью добился того, чего хотел. Подтверждение этому можно найти у французского историка, который в то время находился при дворе Людовика XI. Филипп де Коммин заявляет, что Эдуард начал переговоры с Людовиком еще до того, как отплыл из Дувра. Затем Коммин делает предположение о том, что Эдуард хотел присвоить себе все деньги, которые собрал в Англии для королевского похода.

В таком случае король совершил бы очень крупный обман; за те месяцы, пока шла подготовка к вторжению, по списку жалованных грамот и патентов можно отследить совместные усилия «плотников, столяров, резчиков по камню, кузнецов, слесарей, судостроителей, бондарей, пильщиков, мастеров по изготовлению луков и стрел, каретников, мастеров по изготовлению конской сбруи и других рабочих» по приготовлению к войне. Правда может состоять в том, что английский король был готов к различным вариантам развития событий. Он просто ждал, что произойдет, чтобы посмотреть, какие шансы ему даст судьба, полагаясь на принцип: кто не рискует, тот не пьет шампанского. Исторические записи состоят из неожиданных последствий и поворотов судьбы.

Эдуард не обнародовал все положения соглашения, заключенного в Пикиньи, но вскоре парламенту и народу Англии стало ясно, что в результате прерванной экспедиции во Францию король стал богаче, а они — беднее. Эдуард теперь был достаточно силен, чтобы справляться с трудностями.

Вскоре он продемонстрировал силу на своем брате. Кларенс фактически стал неуправляемым. Согласно «Хронике Кройланда», самому надежному источнику информации об этом периоде, он «теперь, казалось, сильнее и сильнее чурается присутствия короля, едва выдавливает из себя слово на совете, не ест и не пьет в королевской резиденции». У него были причины для недовольства. После смерти его жены, которая скончалась в родах, предполагалось, что Кларенс должен жениться на дочери Карла Бургундского, но Эдуард отказался одобрить этот союз, потому что при поддержке Бургундии его брат стал бы слишком силен. По тем же причинам Эдуард не позволил Кларенсу жениться на сестре короля Шотландии.

В апреле 1477 года Кларенс обвинил одну из служанок жены, Анкаретту Твинихо, в убийстве хозяйки с помощью «смертоносного напитка из эля, смешанного с ядом»; вооруженная банда его людей схватила несчастную женщину и доставила в город Кларенса Уорик, где ее и повесили. Это была форма узаконенного убийства. Три месяца спустя один из сквайров из дома Кларенса был обвинен в некромантии с целью вызвать смерть короля. Его объявили виновным и вздернули на виселице в Тайберне. На следующий день Кларенс пришел на Королевский совет и заставил зачитать заявление о невиновности этого человека; после этого Кларенс покинул зал заседаний. Он фактически бросал вызов королевской честности и королевскому правосудию. Тогда Эдуард потребовал, чтобы Кларенс явился к нему, и в присутствии мэра и олдерменов Лондона заявил, что тот действовал «неуважительно по отношению к закону страны и угрожал судьям и присяжным королевства».

В начале 1478 года была созвана сессия парламента, где перед всеми лордами король обвинил своего брата в различных преступлениях против трона; выступило несколько свидетелей, но было понятно, что их заранее проинструктировали, что следует говорить. Герцог защищался, как только мог, даже умолял разрешить дело с помощью поединка, но собравшиеся лорды признали его виновным в измене. В этом деле лорды парламента, без сомнений, были вынуждены встать на сторону короля, и их вердикт никого не обманул. Как бы то ни было, доказательства были слабыми и, возможно, выдуманными. Кларенса заключили в Тауэр, где его через несколько дней тайком убили. Часто заявляют, что герцога утопили в бочке с мальвазией. Эта любопытная деталь, как ни странно, может быть точной, но она может указывать на то, что его утопили в ванне: ванны в те времена часто делали из распиленных винных бочек.

Король убил старшего из двух своих братьев, преследуя сомнительные цели. Это жестокое действие устанавливало верховную власть короля. Некий прорицатель предсказал, что царствованию Эдуарда будет препятствовать человек, чье имя начинается с «G». Поэтому Джордж (George), герцог Кларенс, был устранен. Имя младшего брата Ричарда Глостера (Gloster), очевидно, не пришло королю на ум. В то время также говорили, что королева и ее родственники Вудвиллы также мечтали уничтожить Кларенса: в случае смерти Эдуарда его красноречие и приятный вид могли составить конкуренцию юным сыновьям короля. Один слух накладывался на другой; кровавый двор был наполнен призраками и подозрениями. Путь Эдуарда IV к славе проходил по трупам его врагов, теперь к ним добавилось и тело его брата. Согласно «Хронике Кройланда», король «правил своим государством такой тяжелой рукой, что, казалось, внушал смертельный страх всем своим придворным, тогда как он сам не боялся никого».

Помимо укрепления своего правления и обеспечения королевской выгоды, Эдуард тратил огромное количество времени, устраивая для своих ближайших родственников браки, выгодные настолько, насколько это было вообще возможно. Его купеческие вложения в шерсть и ткань были ничтожны по сравнению с вложениями в семью. Всего у него было три сына и семь дочерей; двое из них умерли в младенчестве, таким образом, у него осталось два сына и шесть дочерей. Началась карусель сватовства, в результате которой дочери были обручены с наследниками престолов Шотландии, Франции и Бургундии. Принц Уэльский Эдуард был разыгран как предмет торговли с Бретанью. Король хотел взамен звонкую монету, в частности, он не желал давать приданое за своими дочерьми и поэтому заводил длительные переговоры, чтобы избежать этой необходимости. На деле никто из детей не вступил в брак на момент его смерти, в основном по той причине, что все они были слишком молоды для этого. Все его планы, намерения и наметки пошли прахом. Тысячи слов, потраченных на речи и дипломатию, растворились в воздухе.

Младший брат короля был в большей безопасности, чем когда-либо. Ричард Глостер оставался самым сильным лордом Северной Англии. Семья Перси главенствовала в Нортумберленде и Ист-Райдинге в Йоркшире, но весь остальной север находился под прямым управлением Глостера. У Эдуарда не было причин сомневаться в его верности, и, казалось, на тот момент он сделал лучший выбор, назвав Ричарда лордом-протектором Англии и опекуном старшего сына короля.

Переломный момент наступил быстрее, чем этого ожидали. Весной 1483 года Эдуард IV таинственно и опасно заболел. Говорили, что он простудился на рыбалке. Коммин утверждает, что король умер от апоплексического удара. «Хроника Кройланда» заявляет, что он пал «сраженный не годами и не какой-либо из известных болезней». Есть предположения о смерти от яда. В действительности его единственной болезнью могло быть потакание своим желаниям: он ел и пил в немыслимых количествах, стал жирным и распущенным. Только очень благочестивые короли могут избежать такой судьбы. Эдуард IV скончался, когда ему было чуть за сорок.

Эдуард умер, не оставив после себя долгов, он был первым кредитоспособным королем за последние двести лет. Возможно, это и было его величайшим достижением. Он не совершил значительных законодательных или юридических реформ, но, по крайней мере, сумел укрепить королевское правление. Он смог заставить работать королевскую власть после слабого царствования Генриха VI. Подытоживая, можно сказать, что это все, что он сделал. Тот факт, что после царствования Эдуарда Англия стала более процветающей, чем ранее, полностью объясняется стоящей за этим силой и целеустремленностью растущей нации.

В Англии XV века по-прежнему преобладало сельское население: только одна пятая часть англичан проживала примерно в 800 городах. С городами на Европейском континенте мог сравниться лишь Лондон; остальные были, в сущности, не слишком большими поселениями, в которых проживало около 10 000 человек. Исключениями среди них были Йорк и Норвич, где проживало соответственно 30 000 и 25 000 человек. Самые важные города, такие как Йорк или Честер, были обнесены стенами; стены были и у портовых городов, например у Саутгемптона. На другом конце этой демографической статистики находилось большинство маленьких городов, обитатели которых исчислялись сотнями, а не тысячами человек. Вместо ограды у многих из этих городков были рвы.

В конце XV века путешественник из Венеции отметил, что страна «очень редко населена» и «в ней мало значительных городов». Мы можем представить себе землю, по которой неравномерно распределены достаточно маленькие поселения, что совершенно не походило на территории городов-государств в Северной Италии. Городки еще не достигли зрелости, они были частью великого бессознательного Англии.

Самые значительные общественные здания строили из камня, каменными были церкви, а также и мосты. Но только самые богатые купцы могли себе позволить дома из этого материала. Остальным, как и раньше, приходилось строить деревянные или глинобитные жилища. Улицы между этими строениями были очень узкими, грязными и зловонными, они сочетали самые худшие признаки фермерского жилища и продукты разложения городской жизни. По улицам и в домах бродили свиньи и цыплята; существует дело Гиртона из Кембриджшира, где в 1353 году курица вызвала пожар в доме, так как рылась в пепле от очага, и искры из него попали на детскую постель из соломы. В садах около некоторых городских домов держали скот, а задние дворы напоминали «полосы» общей фермерской земли, где выращивали овощи и фрукты. Фруктовые сады и ручейки создавали иллюзию сельской жизни. Во многих городках всегда был слышен шум бегущей воды.

Вокруг царил гам, достигая крещендо в рыночный день, но прогулка продолжительностью всего в несколько минут позволяла погрузиться в тишину полей и лесов. Город постепенно переходил в деревню, жилища и дворы попадались все реже и реже, пока их место полностью не занимали пастбище, поле или лес. Здесь воздух был более свежим, не пропитанным отвратительным смрадом и страхом заразы, а земля мягче ложилась под ноги. Впрочем, было бы опрометчиво создавать картину сельской благодати; в деревенских домишках размещалось множество предприятий, в том числе по изготовлению сукна и выделке кож. Очень немногие изготовители сукна предпочитали селиться в городе, а не в деревне, поскольку в сельской местности труд был дешевле и менее подчинен законам.

Города являлись центрами торговли и управления, а также местами собраний и публичных увеселений. Рыночный перекресток был местом, где делались объявления о делах внутри города и во всем королевстве; на этот перекресток королевские герольды выходили с новостями о битвах. Также здесь находились городская плаха и «тюрьма» или клетка для нарушителей закона. Некоторые города строились в тени замка или аббатства, в которых жители находили своих самых надежных и процветающих клиентов. Как бы то ни было, отношения между ними не всегда были ровными, например, монахи и горожане из Бери-Сент-Эдмундс участвовали в нескольких жестоких столкновениях, а аббаты не были хорошими землевладельцами.

Другие города строились в местах слияния рек, где расцветала торговля. Ряд городов совмещал в себе самые разные функции. Они росли естественным образом, без какого-либо плана или согласования, новые улицы появлялись, когда торговцев становилось больше, дома и лачуги вырастали за городскими стенами, когда в этом возникала необходимость. Они продолжали существовать и становились освященными временем. В таких разных городах, как Винчестер и Сафрон-Уолден, по-прежнему существуют отведенные под застройку участки, сохраняется прежняя ширина улиц, расположение рынка, и все это заметно до сих пор.

Как уже отмечалось, обитатели городов считались свободными, прожив в них год и один день, но сами города никак нельзя было счесть центрами вольного житья. Многие из них принадлежали лордам или епископам, которые собирали арендную плату и налоги. Внутреннее управление городов осуществлялось с помощью такой же жесткой и суровой властной структуры, какую можно было наблюдать и в официально считающихся феодальными деревенских районах; мэр и советники избирались из числа самых богатых купцов и фактически управляли всеми сферами городской жизни. Они руководили гильдиями, они организовывали суды, они регулировали правила торговли. Купцы, у которых была собственность, были «фрименами», или гражданами. Они жили в одной части города, часто бок о бок; для них привычным делом было вступать в брак друг с другом.

Если говорить более определенно, в большинстве случаев городские ремесла пользовались спросом. Гончар работал рядом с каменщиком и кровельщиком; перчаточника и торговца мануфактурой можно было найти на одной и той же улочке; кожевник и дубильщик тесно сотрудничали; плотник и бондарь делили один лесной склад. На рынке в Солсбери был овсяной ряд, ряд мясников и ряд быков. В Ньюкасле имелись Скиннергейт (ворота кожевников), Спарриергейт (ворота шпорников) и Сэддлергейт (ворота седельников). Эти люди создавали свои гильдии, отчасти для того, чтобы защититься от требований гильдий купцов, но статус мастеровых был куда более низким по сравнению с богатыми торговцами, которые распоряжались ими и в целом организовывали их трудовую деятельность. Между членами этих двух групп часто возникали неприязнь или даже открытое противостояние, но торговые связи гарантировали, что масштабного или продолжительного нарушения порядка не произойдет.

Ниже торговцев и мастеровых на иерархической лестнице находились подмастерья, рабочие и домашние слуги. Всегда имелись те, кто был силен, и те, кто им подчинялся. Ничто в средневековой Англии не существовало вне формальной социальной дисциплины, делящей людей на вышестоящих и нижестоящих. В этом была природа мира. В самом низу находились бедные и больные люди, которых привлекала в город возможность жить за счет попрошайничества или благотворительности. Конец XIV и начало XV века представляют собой эпоху расцвета богаделен и больниц. В более крупных городах к XIV веку были школы, а в следующем столетии несколько из них могли похвастаться даже библиотеками. В этом состояло значительное отличие между городом и деревней — в первом уровень грамотности был гораздо выше. Общественные здания сами по себе выражали городской патриотизм, также воплощающийся в возрастающем значении городских торжеств и шествий. Мэр становился «нашим лорд-мэром», за ним следовал церемониальный строй сержантов, несущих меч и жезл города. Зрелища и грязь обитали, как водится, на одних и тех же улицах.

Колокол, призывающий к чтению молитвы Angelus или Gabriel, звонил на рассвете, чтобы разбудить горожан. В каждом городе раздавался звон изрядного количества колоколов, их особые сигналы побуждали людей начинать или заканчивать различные дела. После Angelus сразу же начиналась деловая жизнь, разносчики воды собирались у колодцев, а мясники готовили мясо для своих первых покупателей, но никому из торговцев не разрешалось открывать магазины до шести часов утра, и до этого времени нельзя было продавать никакие товары. На улицах Лондона запрещалось продавать рыбу до того, как в нескольких определенных церквях отслужат мессу. В более крупных городах другие колокола звонили в девять или десять часов, чтобы обозначить время, когда «пришлые» или чужаки могут начать торговлю на рынках. Это был час первого за день приема пищи. Колокола звонили в полдень, чтобы дать разрешение на полуденную выпивку. В это время строителям и другим рабочим разрешалось часок вздремнуть.

День был менее оживленным периодом, чем утро; те, кто приезжал в город со своей деревенской продукцией, теперь отправлялись в обратный путь. Большинство лавок закрывалось в сумерки, но повара и мясники могли работать до девяти часов вечера. В это время раздавался вечерний звон, приказывающий жителям города вернуться в свои жилища. Полевые работники должны были поторопиться покинуть город, пока не закрыли ворота. Колокол звонил, пока ворота не оказывались на запоре. Город засыпал перед тем, как начать очередной круг своей обычной жизни.

Ричард III был официально коронован 6 июля 1483 года, после того как в сопровождении пышного кортежа добрался из Вестминстер-Холла до аббатства. На мгновение непредсказуемые события истории мира превратились в упорядоченный ритуал и спектакль. Под звуки труб вышли герольды, несущие королевские геральдические знаки отличия; за ними следовали епископы и аббаты, увенчанные митрами и с епископскими посохами в руках. Епископ Рочестера нес крест перед епископом Кентерберийским. За прелатами следовал граф Нортумберленд, который нес меч милосердия с обломанным острием; за ним шли лорд Стэнли с жезлом и лорд Суффолк со скипетром; граф Линкольн сопровождал их с крестом и державой, а графы Кент и Суррей несли другие церемониальные мечи. Граф-маршал Англии герцог Норфолк вышел на передний план, держа в руках корону. За ним следовал сам король, одетый в платье из пурпурного бархата с отделкой из меха горностая, покрытое сверху мантией из темно-красного атласа. Когда он шел к огромным западным дверям аббатства, четыре лорда несли над его головой балдахин. Это было то, чего желал Ричард. Анна Невилл, его жена, ставшая теперь королевой Англии, следовала за мужем со своей свитой благородных дворян.

Вскоре после коронации Ричард объехал королевство, чтобы одновременно продемонстрировать свое величие и примириться с теми подданными, которые, возможно, упорствовали в неподчинении. Он совершил путешествие от Оксфорда до Глостера и Вустера. В Йорке он решил, что следует короноваться второй раз по причине того, что будто бы во время церемонии в Лондоне он принял клятву верности только от половины своих подданных. Во многих отношениях Ричарда можно считать главным образом лордом северных земель.

Образ Ричарда III был обрисован огненными письменами Уильяма Шекспира, который, в свою очередь, многое почерпнул из истории Томаса Мора. Возможно, последний и был святым, но, кроме того, пускал в ход фантазию. У Мора были веские причины, имеющие отношение к его интересам, чтобы подвергнуть суровой критике память о последнем короле из Йорков перед воцарением династии Тюдоров. Таким образом, для Мора и для Шекспира Ричард стал улыбающимся коварным злодеем, горбуном, преследующим сомнительные цели, недоношенным младенцем, исторгнутым из лона матери. В этом изображении, возможно, есть доля истины, но от этого оно не перестает быть карикатурой.

Король, к примеру, не был горбуном. В результате напряженной военной подготовки одно плечо и рука у него были развиты слишком сильно, это привело к небольшой диспропорции, и ничего больше. Шекспир предполагал, что он «не создан… для нежного гляденья в зеркала»[61], но на двух ранних портретах можно увидеть лицо, не лишенное привлекательности. Ричард был относительно невысоким и хрупким, по крайней мере по сравнению со старшими братьями; он выглядел озабоченным, если не сказать беспокойным. Путешественник из Германии отметил, что у короля хрупкие руки и ноги, но в то же время «великое сердце» — под этим он имел в виду великодушие. По наблюдениям архиепископа Сент-Эндрюса, «природа никогда не помещала в такую крошечную оболочку столь великий ум и такие значительные силы».

Это «величие сердца» очень быстро пришлось поставить под сомнение. Вскоре после церемонии коронации распространились слухи о том, какая судьба постигла принцев в Тауэре. В начале года видели, как мальчики стреляют и играют в саду замка. Но затем они исчезли из виду. К тому времени, когда лето 1483 года превратилось в осень, сомнения высказывались все более настойчиво и громко. Полидор Вергилий, историк, который был настроен против Ричарда так же сильно, как и Томас Мор, сообщал, что король принял решение о смерти принцев еще во время своей поездки по северу Англии. По сведениям Вергилия, король написал констеблю Тауэра сэру Роберту Брэкенбери и потребовал, чтобы мальчиков убили. Когда Брэкенбери отказался это сделать, Ричард обратился к более покладистому слуге сэру Джеймсу Тиреллу, с помощью двух сообщников организовавшему убийство. Они «внезапно набросили на них [принцев] одежду и так закрутили и запутали их, зажав им рты периной и подушками, что в недолгий срок задушили их и прикончили. Дыхание их ослабело, и они отдали Богу свои невинные души…»[62]. В других рассказах о судьбе мальчиков говорилось, что их отравили или утопили.

Самый достоверный комментарий можно обнаружить у другого хрониста, Доминика Манчини, который сообщает, что мальчиков переводили все в более дальние помещения Тауэра, а их личные слуги постепенно исчезали. При упоминании имени Эдуарда V у многих людей на глазах появлялись слезы, но «как бы то ни было, мне пока что не удалось разузнать, расправился ли он с ними и какая именно смерть их настигла». Это было тайной того времени, и таковой она осталась до сих пор.

Не вызывает сомнений тот факт, что мальчиков больше никогда не видели за стенами лондонского Тауэра. Об их судьбе шло много разговоров, но единственное, что можно сказать определенно, — это то, что они были убиты, когда находились в заключении. То, как они умерли, точно не известно. Называли и других кандидатов на роль заказчика убийства, среди них были герцог Бекингем и Генрих Тюдор, который унаследовал престол после Ричарда. В более поздних источниках говорится, что Генрих приказал убить принцев после победы в битве при Босворте. Но это не что иное, как вымысел. Едва ли можно сомневаться в том, что мальчиков убили по явному или тайному приказу Ричарда III. Он мог убедить себя в том, что они действительно являются незаконнорожденными, и их зловещее присутствие являлось постоянной угрозой его правлению.

Дом Плантагенетов от Генриха II до самого Ричарда III был залит потоками крови. В своей жажде власти члены семьи ополчались друг на друга. Король Иоанн убил или распорядился о том, чтобы убили его племянника Артура; Ричард II разделался с дядюшкой Томасом Глостером и, в свою очередь, погиб по приказу двоюродного брата Генриха Болингброка; Генрих VI был убит в Тауэре по приказу кузена Эдуарда IV; Эдуард IV умертвил своего брата Кларенса, а его сыновья были уничтожены их дядей. Трудно представить себе семью, сильнее погрязшую в кровопролитии и жажде мести, в череде которых Война Алой и Белой розы была только одним эпизодом. Кажется, что на династию Плантагенетов было наложено какое-то проклятие, если только не принимать во внимание того, что в мире королей пальмовая ветвь победы всегда достается самому жестокому и безжалостному. Можно было бы сказать, что королевская семья была вдохновителем организованной преступности.

И раньше были узурпаторы, проложившие себе кровавый путь к трону, но Ричард III был первым, кто не проявил достаточной предусмотрительности и не одержал военной победы; он потребовал корону на основании тайного убийства двух мальчиков, а не благодаря своей доблести на поле битвы. И это отметили его современники. Бог войны был не на стороне Ричарда. Впервые на зыбкость его статуса указало восстание нескольких благородных аристократов на юге осенью 1483 года. Они были влиятельными магнатами из широв к югу от Темзы и Северна, многие из них служили при дворе Эдуарда IV. Возглавил восставших герцог Бекингем, который ранее был одним из самых верных и неутомимых сторонников Ричарда. Предполагали, что Бекингем, считая, что Эдуард V еще жив, решил, что лучшей стратегией будет поддержать дело молодого короля. Тем не менее он мог и желать заполучить корону для себя. Или, возможно, ужас, охвативший его после новостей о смерти принцев, заставил герцога решиться на опрометчивый поступок. Реакцией Ричарда была ярость на «его преступное намерение, которое лучше всего объяснить, — как писал король, — тем, что он является самым лживым из всех живых существ». В любом случае восстание не имело успеха. Ричард и его командующие настигли бунтовщиков, и Бекингем, захваченный в плен в Солсбери, был казнен.

В этом первом восстании участвовала еще одна фигура, достойная особого упоминания. Генрих Тюдор, граф Ричмонд, был потомком Эдуарда III через незаконную связь Джона Гонта, которая позднее была признана законной. Когда Генрих VI умер в Тауэре, Тюдор фактически стал главой ветви Ланкастеров. В результате он решил бежать во Францию, где мог избежать внимания Эдуарда IV и защитить себя, пока дом Йорков был на подъеме.

Когда власть перешла к Ричарду III, Генрих Тюдор стал самым значительным противником нового режима, таким образом приобретя еще больше влияния из-за неприятных обстоятельств, сопутствующих восхождению Ричарда на престол. Также Генриха поддерживала его мать. При посредничестве доктора из Уэльса, который пользовал обеих знатных дам, леди Маргарита Бофорт связалась с Елизаветой Вудвилл, все еще пребывавшей в убежище в Вестминстерском аббатстве. Они пришли к соглашению о том, что Генрих Тюдор должен жениться на дочери Елизаветы Вудвилл Елизавете Йоркской и, таким образом, соединить дома Йорков и Ланкастеров. Это соглашение явно указывало на то, что вдовствующая королева знала: ее сыновья умерли. По какой бы еще причине она стала поддерживать притязания другого человека на трон?

Получив эти гарантии, Генрих отплыл в Англию во время восстания Бекингема; только два из его пятнадцати кораблей не были сокрушены бурей во время плавания, и, когда он подошел к побережью Дорсета, выяснилось, что восстание закончилось с позором. Поэтому Генрих вернулся в Бретань, и за ним последовали бунтовщики, сумевшие избежать королевской расправы. Тюдор фактически учредил еще один двор во Франции.

Некоторое время Ричард был в безопасности. Он попытался укрепить свои позиции, выдвигая северян на те должности, которые ранее занимали магнаты с юга, хотя, конечно, среди южан он был непопулярен. Они не хотели «чужаков» в своих ширах, где управление обычно осуществлялось тесной группой родственников. Каждый шир, в сущности, был семейным бизнесом. Теперь король отнимал у них имущество и денежные средства — так сказать, активы их компаний.

Вполне возможно, что о сущности дальнейшего правления Ричарда судили несправедливо из-за не предвещающего ничего хорошего начала. У него были все задатки жесткого и даже безжалостного администратора. Король учредил «совет севера», чтобы сплотить свои силы в этом регионе, и этот совет показал себя настолько необходимым инструментом управления, что продолжал существовать в середине XVII века. О его рвении к общественным делам говорит то, что за два года через руки Ричарда прошло более 2000 официальных документов. Все привлекало его внимание — от приготовлений к битве до косьбы сена в Уорике. На синоде 1484 года видные деятели церкви обращались к его «благороднейшему и священному расположению». Возможно, таким был стандартный язык прошений, но он столь значительно отличается от привычных описаний Ричарда III, что достоин упоминания. Более доброжелательное восприятие короля подчеркивают и слова народной баллады «Шотландское поле» (Scottish Field), где говорится:

Также король приобрел репутацию хорошего законодателя. Когда позднее лондонский олдермен не согласился с кардиналом Уолси насчет предложенного тем насильственного взыскания, он напомнил прелату, что такие чрезмерные налоги запрещены статутом Ричарда III.

— Сэр, — сказал Уолси в своей обычной высокомерной манере, — я восхищаюсь тем, что вы ссылаетесь на Ричарда III, который был узурпатором и убил собственных племянников! Как же человек, который сделал столько зла, может издавать хорошие постановления?

Олдермен ответил: «Хотя он совершал зло, в его время вышло множество хороших постановлений, которые король создавал не единолично, но с согласия всего органа, управляющего королевством, то есть парламента». Таким образом, вопреки созданному Тюдорами мифу о злобном горбуне, воспоминания о добром царствовании Ричарда III жили в Лондоне в течение пятидесяти лет после его смерти. Фрэнсис Бэкон, лорд-канцлер другого короля, комментировал «политику и разумные законы», принятые первым и единственным парламентом Ричарда III.

Благочестие, граничащее со страстью к морализаторству, кажется, были самым устойчивым свойством его характера. В акте, заявляющем его притязания на трон, король объявил правление Эдуарда IV царствованием того, кто из-за «лести и подхалимства, сладострастия и излишеств следовал за советом людей высокомерных и порочных, а также неумеренных в своей алчности и презирал людей добродетельных и благоразумных…». Похоже на то, что он действительно считал Вудвиллов «похотливым» скотом и поэтому считал убийство двух принцев средством очищения правящей элиты.

Через два месяца после выхода в свет этой нападки на Вудвиллов король разослал английским епископам циркулярное письмо, где заявил, что горячо желает «увидеть, как растет добродетель и чистота жизни». Возможно, это было всего лишь актом публичного благочестия, но после смерти жены и единственного сына Ричард составил более личную молитву, в которой просил Господа: «Освободи Твоего слугу короля Ричарда от всего горя, страдания и муки, которые я несу с собой». Его сын Эдуард умер в возрасте одиннадцати лет, весной 1484 года; ненадежность линии Йорков была ясна всем. Жена Ричарда последовала за своим ребенком в могилу в начале следующего года. Король, по сути, остался один на свете, терзаемый «горем и страданием», на которые он горько жаловался в своей молитве.

Можно обнаружить и еще один интересный аспект его религиозности. Ричарду принадлежала копия Нового Завета в переводе Уиклифа, а также «Видение о Петре-пахаре» Уильяма Ленгленда; обе эти книги были запрещены церковным синодом 1408 года. Это отдавало лоллардизмом и более аскетической версией католицизма. Можно смело заключить, что Ричард интересовался неортодоксальным и более строгим вероисповеданием, что полностью согласуется с тем, что можно предположить о его жестком характере. Если он вершил дело Господа, то его не терзали угрызения совести.

Смерть жены освободила его и заставила искать другие брачные союзы. В то время появились нешуточные сообщения о том, что Ричард планирует жениться на Елизавете Йоркской, старшей дочери Елизаветы Вудвилл, таким образом разрушив ее помолвку с Генрихом Тюдором. Ходили даже слухи, что король отравил свою жену, чтобы вступить в новый брак, но не похоже, что он был способен жениться на девушке, чьих братьев убил. Даже по нормам той суровой и жестокой эпохи такой союз не мог считаться освященным Господом. В любом случае его презрение к Вудвиллам было хорошо известно.

Слухи не прекращались, и Ричард даже был вынужден созвать совет, на котором отрицал, что когда-либо собирался жениться на Елизавете Йоркской. Даже его самые близкие сторонники были в ужасе от подобной перспективы и, по словам одного из хронистов, заявили королю прямо в лицо, что народ «поднимет против него восстание и обвинит его в смерти королевы». Недоверие к Ричарду распространилось повсюду, в особенности этому способствовал его суровый и непреклонный нрав. Перед нами парадокс человека веры, который одновременно был неистовым убийцей. Но так ли уж парадоксален такой характер? Люди, придерживающиеся аскетичных религиозных убеждений, бывают особенно жестокими и нетерпимыми, если считают, что действуют богоугодно. Ричарда III часто обвиняли в двуличии, но, возможно, в действительности его пороком был фанатизм, уничтожающий все живое, а также вера в то, что он окружен врагами.

Елизавета Йоркская, разумеется, была помолвлена с другим человеком. В Рождество 1483 года в соборе Руана Генрих Тюдор принес клятву, что женится на ней, когда будет коронован как король Англии. Его сторонники, число которых постоянно возрастало, затем принесли клятву верности ему и его притязаниям на трон. Полидор Вергилий заявил, что из-за этого Ричард III теперь «постоянно гневался, дергался и терзался от страха». Он путешествовал по королевству, надолго не задерживаясь ни в одном замке или монастыре. Король собрал войско, чтобы изгнать Генриха Тюдора из герцогства Бретань, но Генрих, предупрежденный заранее, бежал через границу с Францией.

Именно из этой страны он начал вторжение в Англию летом 1485 года. Продолжавшееся двадцать два года изгнание вот-вот должно было окончиться. Ричард, разумеется, не мог предсказать место вторжения, несмотря на то что в свите Генриха были его шпионы. Поэтому он расположился в Ноттингеме — удобном городе для двора, который теперь, в сущности, представлял собой военный лагерь. Ноттингем находился в центре королевства и в любом случае был близко к северным землям, которые, без сомнения, должны были поддержать Ричарда. В начале лета того года король выпустил всеобщее воззвание, в котором объявил Генриха Тюдора бастардом обеих ветвей семьи и миньоном короля Франции; если он получит трон, то «совершит самые жестокие убийства, побоища, кражи и лишения наследства, какие когда-либо видели в христианском мире».

7 августа Генрих прибыл в Милфорд-Хейвен в Пембрукшире с семью кораблями и тысячью человек. Французы с радостью профинансировали его предприятие как способ отвлечь Ричарда от планов помочь их старым врагам в Бретани. Генрих двинулся на север через Хаверфордвест на Кардиган, где его силы присоединились к войскам союзников из Уэльса; Генрих был племянником Джаспера Тюдора, графа Пембрука, и поэтому жители Уэльса считали его своим. По долинам полетела песня бардов:

Чтобы подкрепить свои ненадежные притязания на трон, Генриху был нужен миф. В любом случае родственные связи с Уэльсом были для него жизненно важны. Когда его войска шли через Уэльс, над ними развевался красный дракон Кадваладара, потомком которого он себя объявил, нарисованный на бело-зеленых знаменах Тюдоров. Генрих вошел в Англию через Шрусбери, и в Ньюпорте, в Стаффордшире, его приветствовали первые английские приверженцы. Армия Тюдора все еще была уязвимой, в ней состояли как люди из Франции и Бретани, так и выходцы из Англии и Уэльса. Возможно, ее нельзя было считать достаточно мощной для того, чтобы противостоять королю Англии. Уже к тому времени, когда Генрих добрался до Шрусбери, королю было понятно, что армия бунтовщиков вторглась в страну, не встречая какого-либо серьезного сопротивления.

Сам Ричард не мог полагаться на преданную поддержку магнатов; он отдалил от себя владетельные семьи юга и центральных графств, навязывая их ширам северных аристократов. У него было скорее феодальное, а не национальное понимание королевства, и его действия в прошлом сделали невозможным объединение народа в единое целое. Из Ноттингема Ричард отправился в Лестер, где объявил призыв под свои знамена, побуждая подданных присоединиться к нему перед лицом величайшей угрозы. Он отказывался двинуться на Лестер до праздника Успения Богородицы, что еще раз говорит о его высокомерном благочестии. Своим вассалам король велел «явиться с тем количеством людей, какое вы обещали, с достаточным числом лошадей и упряжи».

Герцог Норфорлк и граф Нортумберленд были среди тех, кто откликнулся на этот призыв. Люди с севера тоже отреагировали быстро, в том числе и город Йорк, который послал восемьдесят человек «со всей поспешностью». Герцог Суффолк даже не пошевелился. Еще один крупный аристократ лорд Стэнли послал в ответ извинение или отговорку, заявив, что страдает потливой лихорадкой; тогда Ричард схватил его сына и сообщил Стэнли, что если он не прибудет со своим войском, то молодому человеку отрубят голову. В итоге лорд Стэнли и его брат прибыли с достаточным количеством людей, но их верность навсегда была поставлена под сомнение. Король не знал, пойдут ли они в бой как его друзья или как его враги.

Когда армии встретились на Босвортском поле 22 августа, преимущество было на стороне короля. В его армии насчитывалось 10 000 человек, тогда как у Генриха людей было в два раза меньше. Документально подтвержденных описаний этой битвы не существует, известно только, что она началась со звука выстрелов: у обеих сторон была артиллерия, в том числе пушки и недавно вошедшее в моду ручное огнестрельное оружие. Выстрелы ничего не решили, и последовала схватка врукопашную. В какой-то момент Ричард решил двинуться вперед и атаковать Генриха Тюдора самому. Это было обдуманное решение, позволяющее прекратить конфликт так быстро, насколько это было возможно. На войне, как правило, армия разбегалась или отступала, как только погибал ее командир. Возможно, король также считал, что некоторые из его людей вот-вот его покинут.

Взяв только своих самых преданных сторонников, Ричард галопом поскакал на людей, окружавших Генриха Тюдора, раня и убивая всех, до кого мог только добраться его меч. Говорили, что он кричал: «Измена! Измена! Измена!» Король сделал ошибку, отделившись от главных сил своей армии, но на какое-то время могло показаться, что его атака возымела эффект; затем в бой на стороне Генриха Тюдора вступил сэр Уильям Стэнли, который до этого стоял в стороне. В последовавшем за этим хаосом люди Генриха взяли короля в кольцо и напали на него; Ричард был окружен, и под ним убили лошадь. Кровь короля пролилась в маленький ручей, и еще в XIX веке рассказывали, что никто из местных жителей не пьет воду из этого источника. Позже в палатке на поле битвы нашли книгу молитв погибшего короля.

Часа сражения оказалось вполне достаточно. После боя корону, которую Ричард надел на свой шлем, нашли лежащей в поле. Ее подняли и надели на голову Генриха Тюдора. Тело Ричарда освободили от доспехов и на лошади доставили во францисканский монастырь в Лестере, где он был похоронен в каменном гробу без всяких церемоний. Позже гроб использовали как кормушку для лошадей, и кости Ричарда пропали[65]. Со времен Нормандского завоевания он был единственным английским королем, чьи останки так и не поместили в королевскую усыпальницу. Он правил чуть больше двух лет и все еще оставался тридцатидвухлетним молодым человеком. Великая династическая война закончилась. Белая роза и красная роза лежали в пыли.

Жизнь Генриха Тюдора, графа Ричмонда, прошла в бедности и скитаниях. После того как Эдуард IV одержал триумфальную победу, Генрих поспешил бежать из Уэльса в Бретань, подгоняемый своим дядюшкой Джаспером Тюдором. Для родни из Ланкастеров он оставался отвергнутым и презираемым потомком, отпрыском-бастардом (хотя и позже признанным) по линии Джона Гонта, пока ошибки Ричарда III не сделали Тюдора претендентом на английский трон. То, что короля перестали поддерживать, особенно после убийства двух принцев, дало Генриху возможность выдвинуться вперед. Настало его время.

После победы при Босворте Генрих VII медленно двинулся на юг. Согласно Полидору Вергилию, который его знал, Тюдор был «стройным, но хорошо сложенным и сильным», ростом выше среднего; его наружность — «в высшей степени привлекательной, а лицо — светлым, особенно когда он говорил»; глаза у него были «маленькими и голубыми». У Генриха были высокие скулы, глаза с нависшими веками, заостренный нос с высокой переносицей и тонкие губы. Искусство создания портрета короля во всем величии начало развиваться. Вергилий также отмечает, что в последние годы волосы Генриха поседели, зубы поредели и были тронуты разрушением, а кожа приобрела желтоватый цвет.

Коронацию назначили на 30 октября, а созыв парламента — на 7 ноября. Палатам лордов и общин объявили, что царствование Генриха началось 21 августа, за день до битвы при Босворте; с помощью этой уловки Ричарда, хотя он в тот момент и был законным королем, можно было обвинить в государственной измене, так как он противостоял своему суверену. В своде законов редко попадались более абсурдные ситуации. Также Генрих желал, чтобы коронация прошла до того, как соберется парламент, потому что не хотел, чтобы считалось: королевская власть дарована ему этим собранием; то, что парламент дал, он же может и отнять.

Но по какому праву Генрих потребовал корону и получил ее? Никак не по праву рождения. Он получил право наследования от своей матери, и, поскольку она еще была жива, трон должен был достаться ей. Его обещание жениться на Елизавете Йоркской и таким образом соединить две главных семьи королевства было никоим образом не достаточным и даже ни в какой мере не приемлемым; оно могло означать, что Генрих коронуется только из-за своей связи с домом Йорков. Если бы Елизавета Йоркская умерла раньше его, не оставив детей, то Тюдор теоретически обязан был оставить трон и передать его следующему по порядку наследования. Подобное не должно было никому прийти в голову. Именно по этой причине Генрих отложил свадьбу до того, как пройдет коронация. Он должен был стать королем раньше, чем мужем Елизаветы.

В сущности, единственным обоснованием того, что он присвоил корону, была победа в битве при Босворте; бог войны унес Ричарда. Торжество в бою всегда рассматривалось как знак божественного расположения, хотя ошеломляющее количество сюрпризов и поворотов в сражениях Войны Алой и Белой розы заставило некоторых усомниться в этом. За предыдущие тридцать лет корона переходила из рук в руки пять раз, и, таким образом, ее обретение теперь могло рассматриваться как каприз удачи, а не милость небес. Уход поверженного короля не оплакивали, но новый король был узурпатором, чье правление, возможно, придется терпеть стиснув зубы. Сила и значительность самой короны, возможно, несколько потускнели. Не было никакого ощущения славного расцвета нового царствования. В конце концов король почувствовал, что ему необходимо испросить у папы буллу, чтобы гарантировать свою власть.

Таким образом, в качестве короля Генрих не мог чувствовать себя в безопасности. Только в последние десять лет своего правления он достиг этого благополучного состояния. Он провел свою жизнь в изгнании и был слабо знаком с Англией и англичанами, если вообще имел о них хоть какое-то представление. Он никогда не был в составе правительства и никогда не владел большими участками английской земли. Он лучше говорил по-французски, чем по-английски. Семьи аристократов страны едва ли воспринимали Генриха как одного из своих и по большей части держались в стороне от его борьбы с Ричардом. На деле они были нейтральными наблюдателями за его победой. Только двое из аристократов сражались вместе с новым королем при Босворте, и оба, как и он сам, были изгнанниками. Так в возрасте двадцати восьми лет Генрих принял на себя королевскую ношу без всякой подготовки и обучения.

Ему пришлось шаг за шагом создавать для себя поддержку. Он был всегда осторожен и действовал продуманно, руководствуясь в равной степени сдержанностью и подозрительностью. Во время коронации он учредил королевскую стражу из 200 человек, которые стали известны как телохранители короля; они были одеты в бело-зеленые камзолы и носили оружие, отчасти напоминающее копье, а отчасти — боевой топор, под названием «алебарда». Эти люди стали прообразом постоянной армии следующих поколений. Генрих подражал французскому королю, у которого была своя личная гвардия; в этом и во многом другом он взял французский двор за образец для подражания. Именно его он знал лучше других. Также он защищал себя и другими средствами и послал гарнизоны в Плимут и Берик на случай возможного вторжения.

Генрих облачился в мантию роскоши и власти, чтобы лишить оружия любую оппозицию своему правлению. Он объявил, что ведет свое происхождение от Брута Троянского, основателя Лондона, и соотносил себя с Генрихом VI, который предположительно считался святым. Тюдор потратил много времени и сил, пытаясь канонизировать погибшего короля. Он стал первым правителем Англии, который поместил оттиск своего настоящего изображения на монетах страны; на серебряном шиллинге имелся его профиль, а золотой соверен украшало изображение короля, сидящего во всем величии на готическом троне с императорской короной на голове. Это был один из многих монументальных портретов короля, ставших популярными во время его царствования. Несмотря на якобы присущую ему бережливость, Генрих щедро тратил деньги на роскошь двора, что было заметно по церемониям и его хвастовству. Он обновил и королевский герб, использовав мотив орнамента в виде алой и белой роз, соединенных друг с другом в знак единения королевства. Красная роза никогда не была особо значимой эмблемой Ланкастеров, но Генрих использовал ее как символ. Так начался миф о возрождении при Тюдорах, прославляемый Холиншедом и Шекспиром.

У Генриха были все причины подтверждать и расширять свое королевское достоинство; узурпатор всегда находится в опасности, и йоркистская фракция почти сразу начала плести заговоры против нового короля. Некоторые из бывших сторонников восстали против короля в Вустере и Уэльсе, но их легко удалось остановить. Трон еще больше укрепился после того, как в 1486 году в Винчестере родился наследник престола; именно в этом городе должен был находиться знаменитый Круглый стол, и ребенка назвали Артуром. Генрих с готовностью использовал любые королевские связи, которые только мог найти, и даже злоупотреблял ими.

Еще одно покушение на его трон было предпринято йоркистами в конце того же года. Они заявили, что спасли из длительного заключения молодого графа Уорика, сына герцога Кларенса и, следовательно, законного наследника престола. Этого было достаточно, чтобы возродить все надежды потерпевших поражение. Тот факт, что настоящий граф Уорик в то время томился в лондонском Тауэре, никоим образом не уничтожил их энтузиазма. Мальчик появился в Дублине и в этом же городе 24 мая 1487 года был объявлен королем Эдуардом VI. Корону сняли со статуи Девы Марии и во время церемонии надели ему на голову.

По-настоящему предполагаемого короля звали Ламберт Симнел. О его раннем периоде жизни мало что известно. Кажется, он отличался приятным внешним видом и незаурядными манерами, что заставило некоторых смельчаков поверить, что он действительно сможет изображать графа. Также Ламберт привлек внимание сестры Эдуарда IV Маргариты Бургундской, которая в следующие годы делала все, что было в ее силах, чтобы восстановить династию Йорков. Другие сочувствующие Йоркам, среди которых были граф Линкольн и лорд Ловел, жаждали принять участие в заговоре. Как бы то ни было, наибольшее удивление должно вызывать то, что к ним примкнула теща Генриха. Елизавету Вудвилл, вдову Эдуарда IV, могли считать выше подозрений. Ее дочь Елизавета Йоркская была царствующей королевой. Какую цель преследовала мать, пытаясь свергнуть с престола своего зятя и лишить трона собственную дочь?

Похоже на то, что Елизавета Вудвилл чувствовала, что она сама и ее род унижены тем, что Генрих захватил корону. Ходили слухи, что Тюдор не обращается с женой с должным почтением или с добротой. Он долго тянул со свадьбой и все еще откладывал коронацию королевы. Его не прельщала связь с Йорками. Генрих женился на Елизавете ради короны, поэтому ее мать ополчилась на него и поддержала притязания Ламберта Симнела.

Генрих, встревоженный угрозой своему правлению, извлек настоящего графа Уорика из Тауэра и заставил его пройти с процессией по улицам Лондона. Молодой человек также посетил торжественную мессу в соборе Святого Павла, где ему было позволено поговорить с теми, кто знал его лично. Сторонники Симнела в Дублине, разумеется, объявили настоящего графа самозванцем. Маргарита Бургундская из своего дворца во Фландрии призвала 2000 немецких наемников под командованием графа Линкольна. Хронист Тюдоров Эдуард Холл называл ее «дьявольской герцогиней» и «собакой, возвращающейся к своей старой блевотине»; этот поток был направлен против Генриха Тюдора.

Немецкие наемники высадились в Дублине как армия провозглашенного королем Эдуарда VI, там им удалось набрать еще солдат и наемников. Они морем отправились в Англию вместе с самозванцем, и Генрих выступил против них со своей армией. Два войска встретились около Ист-Стоука 16 июня, и 12 000 солдат Генриха нанесли поражение армии из 8000 человек под командованием графа Линкольна. Сам Линкольн был убит в сражении, а Симнела захватили в плен. Ловел бежал с поля боя. Фрэнсис Бэкон в жизнеописании Генриха VII отмечает, что после этого Ловел жил еще долго «в подвале или погребе». Говорили, что в начале XVIII века во время строительных работ в Минстер-Ловелл-Холле в Оксфордшире была обнаружена подземная комната, где находился сидящий на стуле скелет человека, голова которого лежала на столе. Фортуна ему не благоволила.

Как бы то ни было, битва при Стоуке многое объективно продемонстрировала. Примечательно, что некоторые джентри уклонились от поддержки Генриха под тем или иным предлогом, а также распространялось множество слухов — и суматохи — по поводу судьбы короля. Исход битвы всегда непредсказуем, и хрупкость правления Генриха только подчеркивалась тем, что всего через два года после Босворта он был вынужден снова сражаться за свою корону. Битву при Стоуке можно считать последней в Войне Алой и Белой розы. Победитель был достаточно милостив. Король взял Ламберта Симнела поворачивать вертела на королевской кухне, а потом юный самозванец стал королевским сокольничим. Елизавету Вудвилл поместили в монастырь в Берсмондее, где она провела остаток жизни. На пиру с ирландскими лордами Генрих заметил: «Мои властелины Ирландии, в конце концов вы коронуете обезьяну».

Королю было важно упрочить и укрепить свою власть. Он предпочитал править с помощью закадычных друзей, а не посредством великих лордов королевства; он оставил аристократов в своем совете, но полностью им не доверял. Вместо этого Генрих окружил себя приближенными, которых возвысил он сам и которые были ему преданы всей душой. Он предпочитал юристов магнатам и охотнее слушал советы богатых купцов, чем великих лордов. Конечно, ему была нужна аристократия и лорды, чтобы контролировать графства, которые им принадлежали; в отсутствие полиции и регулярной армии он полагался на них. Но король был осторожен и не увеличивал их число: за все свое царствование он пожаловал титулы только трех графов и пяти пэров.

Также король действовал с помощью судов и трибуналов, которые полностью им контролировались. Главным среди них был особый орган под названием Звездная палата, использовавшийся для того, чтобы удерживать некоторых зарвавшихся высокопоставленных подданных в подчинении. Если они были виновны в том, что нарушали отправление правосудия, обзаводились небольшой армией сторонников или разжигали беспорядки, их быстро наказывали. Судья Шеллоу в «Виндзорских насмешницах» (The Merry Wives of Windsor) говорит: «Я подам жалобу в Звездную палату… Этим делом займется Королевский совет! Это больше чем оскорбление. Это мятеж!.. Рыцарь, вы побили моих слуг, подстрелили моего оленя и ворвались в дом моего лесничего»[66]. Члены палаты собирались в зале, потолок которого был расписан звездами. Там не было присяжных и не было апелляций. Camera stellata, или Звездная палата, впервые упоминается в царствование Эдуарда III, но Генрих VII расширил ее полномочия к своей выгоде.

Также Генрих включился в тщательное управление королевскими финансами, и на статьях расходов в счетных книгах стоят его инициалы; он изучал их строку за строкой. Во время царствования король стремился добиваться исполнения любого возможного своего притязания и получения всех прав, которыми он обладал; как бы то ни было, этим он не слишком отличался от своих предшественников. С помощью денег он укреплял свое личное влияние, переправляя поступления из государственной казны — официального органа — в свою сокровищницу. Доходы от земель короны, оплата за судебные распоряжения, штрафы, наложенные на заключенных, старинные феодальные выплаты — все это попадало прямо к нему в руки.

Иностранные авантюры Генриха никоим образом не закончились. Он постоянно поддерживал Бретань в ее борьбе против власти Франции: в конце концов именно Бретани он был обязан своей свободой в прошлом. Король разместил в герцогстве войска, полностью вооруженные и готовые к войне с королем Франции Карлом VIII. Генрих собрал флот и убедил парламент поднять налоги, чтобы профинансировать это предприятие. Он знал, что угроза или обещание войны всегда могут пополнить его сокровищницу. Карл VIII, разумеется, желал сбить с толку английского короля и нарушить его устойчивость, поэтому пошел на переговоры одновременно с шотландцами и ирландцами, чтобы спланировать совместную кампанию. Врагам Англии нужен был только повод.

Так, в конце осени 1491 года молодой человек семнадцати лет появился в Корке, назвавшись Ричардом, герцогом Йорка, — младшим из двух принцев, убитых в лондонском Тауэре. Как Ричард IV он был истинным йоркистским королем Англии. Юноша подробно и убедительно вспоминал жизнь при дворе отца, а также детали заключения в Тауэре. Он даже вспомнил, что сказал убийцам брата: «Почему вы убиваете моего брата? Убейте лучше меня и оставьте ему жизнь!» Он был привлекателен и хорошо одевался.

«Ричард» заявлял, что его забрали из Тауэра и доставили для казни к одному лорду, который, пожалев невинного и уважая королевскую кровь, отправил его за границу, взяв клятву, что мальчик не откроет никому тайну своей личности, пока не пройдет несколько лет. Но теперь пришло время выйти на сцену законному королю. Некоторые убеждались в том, что юноша — тот, за кого себя выдает, едва увидев его. В нем было естественное благородство и величие королевской крови. На самом деле его звали Перкин Уорбек, и он, как считалось, был сыном фламандского лодочника.

Представитель Ирландии граф Килдэр был не в восторге от присутствия в стране этого молодого человека; четыре года назад Килдэр поддерживал притязания на трон Ламберта Симнела и — что вполне понятно — не желал вновь впутываться в йоркистскую интригу. Но у великолепного претендента на престол друзья были повсюду. Уорбек с готовностью принял предложение отправиться ко двору Карла VIII, где был принят как единственный король Англии. Его называли Ричардом Плантагенетом, и количество его приближенных росло.

Генрих заболел, возможно от раздражения и страха. Счета от различных фармацевтов выросли в семь раз. Он заключил с Карлом VIII, который и сам хотел избежать войны из-за Бретани, соглашение, по которому король Франции не должен был давать убежище кому-либо из врагов Генриха. Уорбек безотлагательно пересек границу и отправился ко двору Маргариты Бургундской в Мехелен. «Я узнала его, — писала она, — так легко, как будто видела только вчера». Другие придворные старого двора Эдуарда IV практически в едином порыве также заявили, что узнаю́т его. Теперь Маргарита Бургундская называла Уорбека Белой Розой — чистым и восхитительным символом йоркистов.

Также герцогиня позаботилась, чтобы Уорбек обзавелся богатыми и влиятельными союзниками. Его отправили на похороны императора Священной Римской империи Фридриха III в Вену, где он встретился с сильными мира сего, среди которых был сын Фридриха Максимилиан, который теперь управлял всей империей Габсбургов. Максимилиан и Белая Роза быстро стали закадычными друзьями. Претендент на английский престол вскоре уже чеканил серебряные монеты от своего имени; у него была вооруженная охрана, одетая в красное и синее.

Но Генрих не зевал. Опасность была слишком велика, чтобы не обращать на нее внимания. Он ввел торговые санкции против бургундских территорий, где Уорбек нашел убежище. В свою очередь, было запрещено ввозить английские товары, и в частности английское сукно, как в Нидерланды, так и в другие государства. Финансовые последствия для купцов и работников с обеих сторон были чрезвычайно тяжелы, но династическая вражда взяла верх над экономическими соображениями. Также Генрих потратил много денег на то, чтобы собрать сведения о настоящем происхождении Перкина Уорбека, и королевские посланцы в Европе собирали информацию о предполагаемой семье самозванца, принадлежащей к низшим слоям общества.

Король боялся, что вторжение неизбежно; он послал патрулировать море вдоль побережья Суффолка столько кораблей, сколько смог отыскать, и приказал войскам охранять главные порты королевства. Он попросил своих сторонников снарядить тяжеловооруженных всадников, чтобы они были готовы сражаться в тот день, когда их известят о необходимости.

У Генриха в свите Уорбека были шпионы, прислушивающиеся к любому разговору. О короле говорили, что он в любых обстоятельствах поступает «осмотрительно и с соответствующим усердием вербует себе сторонников, но все еще не раскрыл суть дела своей партии… держит ее при себе и продолжает искать дальше». Выяснилось, что маленькие группы сторонников Йорков в Кале, Суффолке и других местах готовы восстать, поддержав требования «Ричарда Плантагенета». Некоторые из них все еще служили при дворе Генриха и у него в доме. Настал момент арестовать их и отправить в тюрьму.

Самым старшим из всех заговорщиков оказался лорд-канцлер Генриха сэр Уильям Стэнли — тот самый человек, который обеспечил королю победу при Босворте. На последовавшем за арестом процессе он, как предполагается, сказал, что «если бы он с уверенностью знал, что молодой человек — сын короля Эдуарда, то никогда не поднял против него оружие». При других обстоятельствах это посчитали бы безупречным выражением чувств, но в царствование Генриха такие слова означали смерть предателя.

3 июля 1495 года Белая Роза и его армия наемников высадились в Диле, в Кенте, но вторжение оказалось нежизнеспособным. Силы претендента на трон были разбиты, и Уорбек отступил в относительно безопасное море. Его солдаты, захваченные в плен, отправились прямиком в Ньюгейт или в Тауэр. Генрих мог успокоиться еще и из-за того факта, что англичане не встали под знамена Уорбека, они нисколько не были возбуждены его высадкой и не желали его поддерживать.

Уорбек получил резкий отпор, но отправился в старый приют всех йоркистов — Ирландию. К несчастью, он сделал неудачный выбор, высадившись в Уотерфорде, где горожане активно сопротивлялись любой попытке отправить их на войну. В течение нескольких месяцев самозванец бродил по Ирландии, мнимый король без королевства, живущий в тайне и страхе. Фортуна снова сменила свое настроение, когда его пригласили — или он пригласил сам себя — ко двору короля Якова IV в Эдинбурге. Молодой король Шотландии — приблизительно одного возраста с Уорбеком — был рад воспользоваться любой возможностью смутить и ослабить своего старого врага Англию. В лице лже-Ричарда ему представился подходящий случай. Уорбек прибыл зимой 1495 года, и шотландцы приветствовали его как героя-победителя. Он получил больше чем просто обещания поддержки, он получил невесту. С Уорбеком была помолвлена близкая родственница шотландского короля леди Кэтрин Гордон. Она была не совсем принцессой, но, безусловно, невестой высшего сорта.

Итак, Белая Роза и король Шотландии, породнившись благодаря этому браку, начали вторжение в Англию. Возможно, Якову IV оно виделось одной из тех пограничных войн, которые всегда вели англичане и шотландцы, может быть, он допускал, что после этого англичане поднимут восстание в поддержку молодого Ричарда IV. Сам Генрих не был так уверен в исходе. Он выставил против шотландцев армию в 20 000 человек и флот из семидесяти кораблей; к всеобщему яростному недовольству, он поднял налоги и насильно заставил давать ссуды, чтобы оплатить эту кампанию. На деле вторжение потерпело фиаско, и Белая Роза открыто признался, что был в ужасе от кровавых налетов шотландских войск до того, как они бежали к себе через границу. Вновь он показал себя как неудачливый принц.

Уорбек задержался в Шотландии еще на несколько месяцев, причем двор Якова IV встречал его с все меньшим радушием, а затем поставил все на попытку еще раз пригрозить Англии. Вместе с женой и несколькими сторонниками они отправились в Корнуолл через Ирландию. Самозванец получил информацию о том, что на юго-западе Англии его ждет армия корнуолльских повстанцев. Жители Корнуолла несколько месяцев назад пошли на Лондон, протестуя против того, что считали несправедливым налогообложением. К ним присоединились люди из других западных графств, которые тоже отказывались платить за войну с Шотландией. Почему они должны финансировать далекую борьбу, которая их никоим образом не касается? Тем не менее, как и многие другие повстанцы, они добрались только до Блекхита, где их лидеров сразили. Теперь представилась другая возможность. Они поверили, что нашли себе лидера королевской крови.

И снова Уорбек был потрясающе невезучим; к нему присоединилось некоторое количество людей из Девона и Сомерсета, но город Эксетер отказался открыть перед ним ворота. Его сторонники, уставшие и голодные, начали дезертировать из армии; король слал им послания, обещая прощение, если они сложат оружие. Уорбек, ощущая скорое поражение, попросил убежища в аббатстве Бьюли. Генрих окружил церковь, и претендента на трон убедили сдаться. Он вышел из убежища, одетый в золото, но вскоре гордость ему пришлось поумерить. Уорбека доставили в Лондон, перед ним скакал герольд, оглашая воздух насмешливыми фанфарами, и вскоре его саморазоблачение стало публично известно. Похоже, что оно было написано королевскими советниками и имело к истине такое же отношение, как и первоначальное требование Уорбека. Вскоре по Англии и Европе распространилось несколько версий того, как протекала его жизнь. Никто на самом деле ничего точно не знал о его происхождении и воспитании; возможно, его избрали на роль принца в раннем возрасте, а затем растили при дворе Маргариты Бургундской. В то время говорили, что на самом деле он был незаконным сыном Эдуарда IV. Генрих заявлял, что считает Уорбека незаконным ребенком Маргариты и местного епископа. Личность Перкина по-прежнему покрыта туманом.

С тем, как закончилась его жизнь, все ясно. Он бежал из-под стражи в Вестминстерском дворце, где, кажется, жил как лишенный свободы гость короля, но его снова поймали. Тогда Уорбека отправили в Тауэр, где он более года был королевским гостем в более суровом смысле. Страхи и подозрения не отпускали Генриха. Уорбек был обвинен в заговоре с целью измены с другим заключенным, не кем иным, как юным графом Уориком, личину которого надевал на себя Ламберт Симнел. Теперь король воспользовался удобной возможностью избавиться сразу от двух молодых людей, которые угрожали его трону. Уорбек был повешен, а Уорик обезглавлен.

Граф Уорик был заключен в тюрьму и казнен только за то, что являлся наследником престола со стороны Йорков. Он был ни в чем не виновен, и, после того как провел в заключении пятнадцать лет, про него говорили, что он «не отличит и гуся от каплуна». Но он все равно должен был умереть. Вдова Уорбека, Кэтрин Гордон, поселилась при английском дворе и впоследствии несколько раз выходила замуж.

Теперь Генрих считал, что прочно сидит на троне. «Теперешнее состояние, — писал миланский посол, — наиболее стабильно даже для королевских потомков, поскольку не осталось никого, кто претендовал бы на корону… Его Величество может стоять, как дозорный на вершине башни, взирая на то, что происходит на равнине». Вид с башни, разумеется, отличается от вида с равнины, где могут быть разногласия и недовольство. Двое испанских послов предположили именно это, когда пришли к выводу, что король «установил в Англии образцовый порядок и держит людей в таком подчинении, какого раньше никогда не было».

В следующем месяце после казни Генрих заболел; он выздоровел, но его здоровье существенно пошатнулось. Он стал настолько же набожным, насколько раньше был подозрительным. Каждый день он посещал мессу, но одновременно консультировался и с астрологами, и с предсказателями. Во времена, когда его одолевали личные несчастья, он жадно вслушивался в пророчества, касающиеся короны и его королевства. Весной 1502 года старший сын Генриха и наследник престола Артур умер от какой-то болезни. После его смерти наследником стал сильный и умный младший брат Артура Генрих. За шесть месяцев до этого Артур женился на Екатерине Арагонской, связав таким образом английский и испанский престолы, теперь молодой Генрих, в свою очередь, был с ней помолвлен. Король постоянно откладывал свадьбу, надеясь, что у сына появится лучшая брачная перспектива. Молодая испанская дама попала в ловушку международных отношений и страдала от отсутствия денег и любви.

Через год после смерти своего старшего сына королева Англии Елизавета Йоркская перенесла выкидыш и умерла от послеродовой инфекции. На Генриха очень подействовали обрушившиеся на него несчастья, говорили, что он «тайно удалился в уединенное место, и ни один человек не должен был его беспокоить». Тело Елизаветы торжественно выставили в Тауэре, а затем с надлежащими церемониями похоронили в Вестминстерском аббатстве. Два года спустя король начал подыскивать другую невесту. Он выбрал королеву Неаполя из-за ее приданого, а также предполагаемой привлекательности. Генрих послал в Италию послов со следующими вопросами: «Красится ли она? Толстая она или худая? Видны ли волосы около ее губ? Носит ли она высокие туфли, чтобы увеличить свой рост? Свежее ли у нее дыхание? Много ли она ест и пьет?» Затем он обратил свой взор на Иоанну Кастильскую, надеясь управлять ее страной как регент, хотя об этой даме было известно, что она сумасшедшая. Все это сватовство ни к чему не привело, и Генрих так и не женился.

Он добился определенных успехов, самым значительным из которых был брак его старшей дочери с королем Шотландии. Свадьба Якова IV и Маргариты Тюдор была бальзамом на рану, нанесенную во время защиты интересов Уорбека. Режиссированием династических браков Генриху действительно удалось укрепить положение Англии среди правящих семей Европы. Благодаря этому он отказался от агрессивной захватнической политики королей из династии Плантагенетов. Мы можем рассматривать династические союзы как победу его «внешней политики». В любом случае война стоила дорого и требовала налогов, которые не нравились народу.

Несмотря на короткий перерыв в торговле между Англией и Нидерландами, который произошел из-за покровительства Маргариты Бургундской Уорбеку, Генрих приложил все усилия, чтобы поощрять рынок необработанной шерсти и готовых тканей; теперь эти товары были главными предметами экспорта, и король желал устранить все препятствия торговле. Также он развивал английскую коммерцию на новых территориях, и едва ли в Европе была хоть одна страна, с которой Тюдор не установил торговых отношений; Исландия, Португалия и страны Балтии попали в сферу его деятельности.

Едва ли он был государственным человеком, который печется об общем благе; Генрих желал только наслаждаться плодами роста таможенных сборов, которые пополняли его сундуки. Он также торговал и от своего имени, и в один год заработал 15 000 фунтов стерлингов на импорте квасцов, которые использовались при производстве мыла. Теоретически эта торговля была монополией папы, но Генрих рассудил, что риск отлучения куда менее важен по сравнению с получением прибыли. Фигура короля, считающего свои деньги в конторе, из колыбельной «Песенки в шесть пенсов» (Sing a Song of Sixpence), скорее всего, навеяна образом Генриха VII.

Возможность получения выгоды заставила его финансировать экспедицию купцов из Бристоля за моря, на «остров Бразил», куда лучше известный как Ньюфаундленд, где они обнаружили колоссальные районы рыбного промысла. Также король дал Джону Кэботу и его трем сыновьям лицензию на путешествие и поиск новых земель в западных океанах, начав таким образом историю английских географических исследований. Кэбот добрался до побережья Северной Америки, считая, что достиг Азии, и поставил колониальный флаг. Хаклюйт[67] говорит, что бристольские купцы привезли из Ньюфаундленда ко двору Генриха трех индейцев; они были одеты «в звериные шкуры, ели сырое мясо и по поведению напоминали грубых животных». Генрих позаботился о том, чтобы им обеспечили подходящие помещения в Вестминстере, и через два года «они были одеты, как англичане, и стали неотличимы от англичан». Хаклюйт добавляет: «Что же касается речи, то я никогда не слышал ни от одного из них ни единого слова». К тому времени, когда в следующем путешествии Себастьян Кэбот (сын Джона Кэбота) добрался до залива Гудзон, король уже умер.

В последние годы жизни его подозрительность дошла до такой степени, что к тому времени, когда он умер, многие считали Генриха тираном Англии. Он удалился в свой собственный мир величия. Встревоженный осознанием того, что сеньоры его двора вступили в сговор с Перкином Уорбеком, пытаясь реставрировать династию Йорков, король решил отгородиться от тех, кто, согласно традициям, составлял его свиту. Он удалился в частные покои, куда допускали только самых близких ему людей. Он жил и работал в этих уединенных комнатах, отделенных от более открытых помещений Большого зала и приемной; теперь он действительно мог держаться на расстоянии и, разумеется, хранить свои секреты. Королевский двор средневекового периода, состоящий по большей части из свиты вооруженных людей, окружавших короля и разделявших его занятия, наконец сменился частным двором, управляемым слугами и королевскими чиновниками. За последние тринадцать лет своего царствования Генрих созвал только один парламент в 1504 году.

Впрочем, он поддерживал великолепие двора; как и полагается великому королю, Тюдор с размахом организовывал состязания, процессии и турниры. Перед ним представали акробаты и певцы, он покупал (или ему дарили) животных для королевского зверинца, он любил устраивать парады «уродов» для увеселения придворных. Король обожал азартные игры и играл в такие карточные игры, как «Мучения», «Проклятие» и «Победитель проиграл». Он любил соколиную охоту и охотился каждый день, в его свите состояли пять сокольничих. В особенности Генрих, кажется, наслаждался компанией «дураков», или шутов, — в любой момент при дворе было по крайней мере пятеро таких, в том числе Скот и Дик, «главные дураки», и Рингли, «аббат анархии».

Средневековый юмор теперь, возможно, мало кому понятен. В XIV веке расхожим выражением стала одна фраза. «Как говорит Хендинг» или «по словам Хендинга» — с этого следовало начать, чтобы кратко изложить шутку или мудрость. «Тот, у кого нет друзей, мертв, по словам Хендинга», «как сказал Хендинг, никогда не говори своему недругу, что у тебя болит нога» или «Хендинг говорит, что лучше отдать яблоко, чем его съесть» — эти фразы повторяли на улицах и в полях.

Существовало много шуток и загадок, а также игра в вопросы и ответы под названием «Озадаченный Балтазар». Какую самую широкую воду безопаснее всего переходить? Росу. Какой лист самый чистый среди всех листьев? Остролист, ибо никто не будет подтирать им задницу. Сколько бычьих хвостов понадобится, чтобы добраться с земли до неба? Хватит и одного, лишь бы был достаточно длинным. Что самое хорошее и самое плохое среди людей? Слово может быть и тем и другим. Что некоторые любят, а другие ненавидят? Правосудие.

В воздухе витали тысячи пословиц и поговорок.

Кто может добавить жара огню, радости небесам и боли в аду?

Кольцо у монахини — как кольцо в носу у свиньи.

Твой лучший друг все еще с тобой. Кто это? Ты сам.

Солнце не становится хуже оттого, что светит на навозную кучу.

Волей-неволей поплывешь, если тебя держат за подбородок.

Час холода высосет семь лет тепла.

Последнее предложение наводит на мысли обо всем средневековом периоде.

Оглядываясь на человеческие деяния в прошлом, мы склонны искать в них не только ошибки и неразбериху. Написание истории — это зачастую еще один способ упорядочить хаос. На самом деле, можно сказать, что история человечества, как она в целом описывается и понимается, — это общая сумма случайностей и неожиданных последствий.

Так, может показаться, что великие изменения в период, описанный в этом повествовании, происходили без всякой цели и не имеют никакого объяснения, кроме сиюминутной выгоды некоторых участников событий, а следовательно, якобы не обладают историческим значением. В ретроспективе создается ощущение, что самые великие и важные изменения прошли незамеченными в свое время. В качестве примера мы можем взять медленное развитие английского парламента. Правление короля вместе с этим органом не было организовано по какому-то образцу; различные части и силы национальной ассамблеи появились из случайных действий, значительности которых никто не понимал, или из решений, вызванных практическими соображениями или частными интересами. Вступление в парламент рыцарей и горожан, которые позже стали называться палатой общин, не вызвало никакого интереса или удивления. Оно было воспринято как незначительное дело.

Все вырастает из случайных обстоятельств. Действующей силой изменений становится удобство, а не традиционные убеждения о прогрессе или эволюции. Вследствие этого ошибка и неверное суждение играют большую роль в том, что мы любим называть «развитием». Использование и злоупотребление постепенно обрастают панцирем обычаев и становятся частью традиции. Следует отметить, что и исход большинства сражений в средневековой Англии определялся случаем — неожиданная атака или случайная буря решающим образом изменяли результат. Это не должно вызывать никакого удивления. Неразбериха, случайность и совпадение — это часть любой человеческой жизни. Они становятся и постоянными темами романов, поэзии и драмы.

Один из результатов исторических изысканий — это признание скоротечности; самые яростные убеждения в один прекрасный день подвергаются сомнению, а самые надежные доказательства — отвергаются. Мнения так же непостоянны и мимолетны, как ветер. Вслед за Джорджем Мередитом мы можем сказать: «О Изменение, самый сильный отпрыск жизни!»

История Англии — это история непрерывного движения и постоянных изменений. Томас Бабингтон Маколей однажды, исследуя ход английской истории, писал, что за семь столетий «никудышная, пришедшая в упадок раса стала самым великим и цивилизованным народом, который когда-либо видел мир»; в начале XXI века, возможно, трудно будет сделать англичанам такой комплимент. Мы вряд ли найдем то, что Маколей называет «прогрессом» в морали и культуре английской нации.

Тем не менее мы обнаруживаем нечто, вызывающее гораздо больший интерес и имеющее бо́льшую важность. С самого начала мы видим признаки глубокой преемственности, которая простирается в невообразимо далекое прошлое; кажется, здесь всегда существовало иерархическое общество с разделением труда и обязанностей. Как бы то ни было, есть и другой вид преемственности, который часто не замечают. Сам народ представляет собой связь традиции с традицией, все время находящийся в движении уклад повседневной деятельности. Возможно, это не слишком захватывающая философия истории, но нам важно избежать мифа о каком-то предопределенном судьбой или провидением движении вперед. Под кипящими на поверхности событиями лежит глубокое — почти геологическое — спокойствие.

В этом томе можно найти много подобных примеров. Например, политика Англии всегда была очень централизованной, политическая система всеобъемлющей, а юридические и административные системы единообразными. Мы уже видели, что по крайней мере с того времени, как был построен Стоунхендж, Англия была хорошо организована и четко управлялась. В отличие от провинций и подчиненных королевств Франции или Испании, распадающихся на части королевств и герцогств Северной Европы и городов-государств Италии Англия была единым целым.

Можно заметить и другие формы преемственности. Современные дороги проходят по местам старых тропинок и трактов. Границы многих современных приходов повторяют расположение прежних поселений, где все еще можно обнаружить древние захоронения. Наши далекие предки по-прежнему вокруг нас. Существует история священных мест, почти такая же древняя, как история самой страны. Церкви и монастырские общины размещались рядом с местами, где стояли мегалитические памятники, а также находились священные источники и ритуальные места начала бронзового века. Я уже отмечал, что на церковном дворе приходской церкви в Радстоне, в Восточном Йоркшире, имеется самый высокий в Англии менгир эпохи неолита. Маршруты пилигримов в средневековом Кенте проходят по тем же путям, которыми люди доисторического периода шли к священным водам и местам поклонения. Мы все еще живем глубоко в прошлом.

Мерилом истории страны является скорее преемственность, а не изменения. Предполагается, что в конце римской оккупации большие и малые города Англии пришли в упадок. Но это чистой воды домысел. Они могли просто изменить функции, но сохранить свою роль в качестве центров управления. Городское население сохранилось, таким образом продолжив традицию жизни в городах, которую можно проследить до поселения эпохи неолита в Корнуолле; в 3000 году до н. э. на огороженном месте, окруженном крепкой каменной стеной, проживало 200 человек. Можно ли считать это одним из первых английских городов? Деревня или маленький город Тэтчем в Беркшире простоял на одном месте 10 000 лет.

В деревне можно найти еще больше свидетельств преемственности. Англосаксонское вторжение, к примеру, когда-то считалось событием, которое, бесспорно, оторвало страну от прошлого. На деле в методах ведения сельского хозяйства каких-либо значительных изменений не было. С точки зрения истории никаких «разрывов» с прошлым не существует. Мы уже видели, что германские переселенцы использовали ту же систему полей, пришельцы сохранили прежние границы, и, скажем, в Дареме германская планировка повторяла местоположение маленьких полей и стен сухой кладки, созданных в доисторическом прошлом. Возможно, куда более удивительно, что германские переселенцы сформировали группы, которые соблюдали границы древних племенных королевств. Они с уважением относились к тому, как распределена земля. Джуты в Гемпшире и на острове Уайт заняли доисторические земли белгов; восточные саксы присвоили древние территории триновантов, а южные саксы учредили свое государство в доисторических границах регнов. Все они даже сохранили прежние столицы. Немного позже святыни саксов заняли места, где были расположены монументы неолита. Прошлое все принимает в свои объятия. По этой причине можно предположить, что корни страны уходят очень глубоко и сейчас они не менее прочны, чем прежде.

В этом томе читатели увидели бесконечные вариации на одну и ту же главную тему: неустойчивое равновесие между правителем и более сильной аристократией, желание воевать, противопоставленное непомерной цене конфликта, борьба за господство между церковью и сувереном, ненадежное единство государя и парламента — все это части одного рассказа. Также в ходе истории страны постоянно возникают неочевидные проблемы, влекущие за собой разногласия и трудности. Здесь мы можем упомянуть безуспешные попытки регулирования социальной жизни, медленный упадок феодального порядка, неприязнь центрального правительства к ширам, соперничество благородных семей в делах на местах, неумелые попытки регулировать внешнюю и внутреннюю торговлю. Сходные политические и конституционные проблемы возникали снова и снова; можно даже сказать, что изменение происходит только тогда, когда одни и те же факторы сочетаются иными путями.

В истории Англии можно увидеть и еще одну закономерность: все монархи со времен Нормандского завоевания по мужской линии были иностранцами по происхождению. Только последний из описанных в этом томе королей, Генрих VII, имел исторические корни на острове: его предки происходили из древней уэльской семьи аристократов. Это не очень хорошо сочетается с понятием об английской независимости. Нормандцев сменили анжуйцы, на смену которым, в свою очередь, пришли валлийцы, за валлийцами последовали шотландцы, которым наследовали ганноверцы. Англичане были колонизированным народом. Я уже писал о неоднородности английской культуры в книге «Альбион: происхождение английского воображения» (Albion: The Origins of the English Imagination), но, возможно, стоит вспомнить еще раз, что великие литературные произведения страны во многом имеют европейские корни.

Далее следует прояснить еще один вопрос. Я думал о том, чтобы включить в этот том историю Уэльса, Шотландии и Ирландии, но слишком велик был риск того, что они покажутся только продолжениями Англии в историческом процессе. Уэльс вступил в политический, имеющий законную силу союз с Англией в 1536 году, а Шотландия — в 1707 году, но, как и в случае с Ирландией, их культура и национальное самосознание слишком отличаются, чтобы оправдать включение в это исследование. Это может, в свою очередь, привести к так называемой «англоцентрической» версии прошлого, но в истории Англии такого смещения трудно избежать. С этой проблемой может справиться только мировая история.

Ни один философ — древний или современный — еще не сумел понять побудительные причины человеческого поведения или источники формирования характера, поэтому, в более общем масштабе, мы едва ли можем доверять историкам, которые с уверенностью описывают причины и последствия таких событий, как Столетняя война или подписание Великой хартии вольностей. В тщетных усилиях следовать за огнями святого Эльма или за призрачной надеждой на определенность их попытки в лучшем случае оказываются недостоверными, а в худшем — противоречивыми. Самые мудрые историки признают, что их размышления могут не заслуживать доверия, а их объяснения — быть неверными.

Суть истории заключается в страстном желании и обладании. Она связана с необходимостью постоянства и ощущением преемственности. Она касается атавистического желания найти глубинные источники самоопределения. Мы снова будто живем в XII или в XV веке, находя отголоски и отклики прошлого в нашем времени; мы можем понять, что некоторые понятия, такие как благочестие и страсть, всегда оставались неизменными. Еще мы можем прийти к выводу, что вечная драма человеческого духа никогда не устаревает и разыгрывается снова и снова. Именно поэтому некоторые великие писатели предпочитали воспринимать английскую историю как драму или эпическую поэзию, которые в не меньшей степени способны выразить силу и движение истории, чем прозаическое повествование; как что-то вроде баллады, которую пели, собравшись вокруг костра. Драма или стихотворение, разумеется, становятся объектами многочисленных переосмыслений в зависимости от суждений и воображения читателя, но в таком смысле они напоминают о событиях, описанных в этом томе. Мы можем повторить слова Джона Мильтона в «Потерянном рае»:

Теперь мы обратим свой взор в будущее, к царствованиям Генриха VIII, Эдуарда VI, Марии I и Елизаветы I, сопровождающим великую Реформацию церкви в XVI веке. При этом мы сможем бросить взгляд на поэзию истории и, возможно, восстановить ее.

Безусловно, перед вами очень разносторонний список, но он представляет собой те книги, которые я нашел особенно полезными при создании этого тома.

Моррисданс — народный театрализованный танец в Англии, исполняется во время майских празднеств в костюмах героев легенд о Робин Гуде. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Фамилия созвучна с англ. farmer — фермер.

Иберия и Гиберния — одно из названий Пиренейского полуострова и античное название Ирландии соответственно. — Прим. ред.

Трилит — один из видов неолитических памятников — мегалитов, представляющий собой три больших камня, установленные в виде ворот или врытые в землю параллельно друг другу.

Палимпсест — в древности рукопись, написанная на пергаменте, уже бывшем в употреблении. Позже это понятие было распространено и на наскальные росписи первобытного искусства, когда на стены с полустершимися от времени росписями наносили новые изображения.

Отбойник (фр. percuteur) — название, принятое в археологии для обозначения примитивного молотка, которым отбивались в каменном веке осколки кремня и обрабатывались каменные орудия.

Буквальный перевод англ. Weathercock — флюгер.

В Средние века так называли крестьян, бывших в личной и поземельной зависимости от феодала. — Прим. ред.

В России известно под названием «Веселый король» (пер. С. Я. Маршака). — Прим. ред.

По всей вероятности, автор имеет в виду короля Альфреда Великого — короля Уэссекса в 871–899/901 гг.

Эстуарий — речной залив, однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря. — Прим. ред.

Swift horses and stained armour with shields, / Spear shafts raised and spear points honed, / Sparkling chain mail and radiant swords.

Пер. В. Г. Тихомирова.

Манор — комплекс земель феодала, общинных угодий и крестьянских наделов. Основа такого хозяйства — отработочная повинность (барщина) крестьян.

Sheep — овца (англ.). — Прим. ред.

Легенда гласит, что в изгнании Альфред жил в хижине рыбака. Жена рыбака поручила Альфреду наблюдать за хлебом в печи, но король отвлекся, и хлеб сгорел. Женщина сурово отчитала его, и Альфред со смирением выслушал ее попреки. — Прим. ред.

This land and twig I give to thee, / As free as Athelstan gave it to me, / And I hope a loving brother you will be.

Имеется в виду Западно-Франкское королевство — государство на территории нынешней Франции, образовавшееся в результате раздела Франкской империи Карла Великого между его сыновьями.

Саксония — территориально-государственное образование на территории современной Германии, входившее в состав Священной Римской империи.

Огораживание — изъятие общинных земель лордами. Крестьяне, лишенные земли, вынуждены были идти в наймиты. — Прим. ред.

Сейчас принято написание Молдон. — Прим. ред.

Пер. В. Г. Тихомирова.

Речь идет о святом Альфедже (Элфидже) (954–1012). — Прим. ред.

Имеется в виду Генрих III Черный (1017–1056), император Священной Римской империи. — Прим. ред.

Согласно преданию, о Кнуде Великом говорили, что он мог бы повелевать даже морем. В ответ король продемонстрировал придворным, что волны его не слушаются, и упрекнул их в лести. — Прим. ред.

Хайд — мера земельной площади, равная 100 акрам. — Прим. пер.

Гластонберийский терновник — устоявшееся название этого дерева, однако на самом деле в Гластонбери растет боярышник. — Прим. ред.

Фамилии, произведенные от профессий: cook — повар, barber — цирюльник, sawyer — лесоруб, miller — мельник, smith — кузнец, brewer — пивовар, carpenter — плотник. — Прим. ред.

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство. — Прим. ред.

Цит. по: Душенко К. В. Всемирная история в изречениях и цитатах. М.: Эксмо, 2008.

Интердикт — временное запрещение всех церковных действий и треб, налагаемое папой или епископом. — Прим. ред.

Налоги не могут взиматься, если плательщики не имеют представителей в налогооблагающем органе.

Пер. Д. М. Петрушевского.

Трехстишие Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat («Христос побеждает, Христос царствует, Христос владычествует») — часть паралитургической службы Laudes regiae (Королевские хваления), которая исполнялась в честь монархов и высших чинов церковной иерархии. — Прим. ред.

Бейлиф — заместитель шерифа, судебный пристав. — Прим. ред.

In harvest time, harvest folk, servants and all / Should make altogether good cheer in the hall.

And the Quo Warranto / Will give us all enough to do.

Пер. Д. М. Петрушевского.

Ордонансы — указы менее важные, чем статуты, чаще всего временного характера. — Прим. ред.

Согласно Евангелию, один из воинов, обнаружив Христа мертвым, пронзил ему ребра копьем, «и тотчас истекла кровь и вода» (Ин. 19:34). — Прим. ред.

Цитата из «Энеиды» Вергилия (пер. С. А. Ошерова). — Прим. ред.

Мальтузианство — демографическая теория Томаса Мальтуса (1766–1834). Согласно этой теории, если население растет в геометрической прогрессии, а производство продуктов питания — в арифметической, то неминуемы голод и социальные потрясения. — Прим. ред.

The world is changed and overthrown / That it is well-nigh upside down / Compared with days of long ago.

Имеется в виду Томас Бекет. — Прим. ред.

Аллюзия на Откровение Иоанна Богослова, глава 17, стих 1–4, где говорится о вавилонской блуднице, «сидящей на водах многих» и держащей «золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее».

November: At Martinmas I kill my swine / December: And at Christmas I drink red wine.

Пер. А. Курошевой.

They ate dogs, they ate cats, / They ate mice, horses and rats / For thirty pence went a rat.

Олмонер — лицо, занимающееся раздачей милостыни при английском дворе.

Это Священное Писание кляуз (дословно: закрытое) (лат.). — Прим. ред.

«Тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно» (Иов. 29:16). — Прим. ред.

Hops and turkies, carps and beer, / Came into England all in a year.

Глас истины, король Эдуард, / Справедливый правитель, король Эдуард.

I would my master were an hare, / And all his books were hounds, / And I myself a jolly hunter: / To blow my horn I would not spare! / If he were dead, I wouldn’t care.

Лидгейт Джон — английский поэт, последователь Чосера.

Ran into gardens, apples there I stole, / To gather fruits I spared not hedge nor wall, / To pluck grapes from other men’s vines / I was more ready than to say my matins, / My lust was to scorn folk and jape, / To scoff and mock like a wanton ape.

Пер. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова.

Пс. 7:10.

Иер. 3:14.

Здесь и далее цитируется по книге Томаса Мора «Эпиграммы. История Ричарда III». Пер. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова. Сохраняем написание Эли при цитировании.

Пер. А. Радловой.

Пер. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова.

Richard that rich lord: in his bright armour. / He held himself no coward: for he was a noble king.

Jasper will breed for us a dragon — / Of the fortunate blood of Brutus is he / A Bull of Anglesey to achieve; / He is the hope of our race.

Утраченная могила Ричарда III была найдена только в 2012 г. Его останки перезахоронены в кафедральном соборе Лестера. — Прим. ред.

Пер. С. Маршака и М. Морозова.

Хаклюйт — британский писатель Елизаветинской эпохи.

Пер. В. Р. Рокитянского, Н. А. Федорова, А. Э. Яврумяна.

Пер. А. А. Штейнберг.