Первые сколько-то пространные письменные тексты японская культура начинает порождать в начале VIII в. Большинство из них были созданы при непосредственном участии государства – сотрудников его аппарата. Это своды законов, хроники, поэтические антологии. Появлялись и тексты, созданные по частной инициативе (поэтические, исторические, буддийские). По этим текстам мы и можем судить о том, что происходило в стране и в сознании ее обитателей.

Разумеется, следует отдавать себе отчет в том, что носителями письменной культуры являлся весьма ограниченный круг людей, связанных с государством чиновничьей службой. Это были сами чиновники (их количество составляло приблизительно 10 тыс. человек) и буддийские монахи, которые в то время расценивались как сотрудники государственного аппарата (высших иерархов назначал император, монахи имели специальные ранги, совершали ритуалы, направленные на обеспечение порядка в государстве и природе). Это был тот круг людей, который оказывал повышенное влияние и на весь строй японской жизни, и на его интерпретацию.

VIII–X века – это время создания и расцвета централизованного государства, когда китайские управленческие и мировоззренческие идеи прорастают на японской почве. Государственная жизнь строилась в соответствии с детально разработанным и скроенным на китайский лад законодательством, целью которого было создание формализованной и полностью предсказуемой социальной среды обитания. Поэтому это государство нынешние историки часто именуют государством законов (рицурё кокка).

Под китайскими идеями следует понимать малорасчлененный на отдельные учения комплекс идей, которые пришли непосредственно из Китая. Это была амальгама из конфуцианских, даосских и буддийских представлений, обрядов, церемоний, практик. С помощью языка, выработанного этими системами, описывалась среда обитания древних японцев. Следует иметь в виду, что влияние буддизма было поначалу в этом отношении наименьшим. Получивший распространение в Японии с середины VI в., буддизм в VIII в. вошел значимой частью в состав официальной идеологии, но его комплексные представления о пространстве долгое время оставались не слишком востребованными в государственной жизни.

В то время, о котором идет речь, указанные идеологические системы редко воспринимались как противоречащие друг другу. Буддийский монах Кукай (774–835) в 797 г. описал спор трех воображаемых оппонентов, представляющих буддизм, конфуцианство и даосизм в своем трактате «Три учения указывают и направляют» («Санго сиики»)[3]. Разумеется, победителем в споре выходит буддист, однако в действительности мы наблюдаем более сложную и неоднозначную картину, когда для достижения своих целей государство и человек прибегали к средствам, которые имеют различное происхождение. Древние японцы стремились не столько к чистоте учения, сколько к его эффективности.

Строительство хорошо отлаженного административного аппарата, увеличивающийся контроль над населением, его обыкновениями и привычками сопровождались разрастанием территории, реально подведомственной центру – столице Нара с располагавшимся там императорским дворцом. Земля находилась в собственности государства, которое наделяло ею подданных (требуя взамен службы и выплаты налогов), контроль над провинциями был достаточно прочным, хаято (племена на Кюсю) были замирены в начале VIII в., эмиси (протоайнов) удавалось теснить к северу. Управленческие и мобилизационные возможности государства демонстрировали положительную динамику, в стране осуществлялись крупномасштабные проекты, требовавшие высокой степени подчинения, мобилизации и кооперации (строительство столиц, возведение крупнейшего буддийского храма Тодайдзи, прокладка сети крупных дорог, связывавших центр и периферию, и т. д.). Обмен посольствами с материковыми государствами (Китай, Силла и Бохай) имел регулярный характер.

Источники содержат множество свидетельств, указывающих на активное вмешательство государства во все области жизни всех слоев населения. Государство присваивает время подданных (заставляет чиновников являться на службу); собирает налоги; внедряет отработочные повинности; оказывает помощь пострадавшим от стихийных бедствий и эпидемий; регулирует социальные, семейные и земельные отношения; обучает крестьян передовой агротехнике; внедряет грамотность; приказывает, каким божествам молиться; предписывает правила поведения и соблюдение тех или иных ритуалов и церемоний и т. д. Это «вмешательство» расценивалось как проявление руководящей воспитательно-образовательной роли государства (государя) по отношению к подданным, которые часто именуются глупыми или неразумными «детьми», нуждающимися в воспитании, наставлении и присмотре. Государь при этом исполняет роль отца и матери одновременно.

Подведомственные государю чиновники берут с него пример. В сообщении хроники «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.)[4] содержится некролог (жизнеописание)[5] образцового чиновника, радеющего о благе «глупого» народа. Управитель провинции Тикуго по имени Мити-но Кими Обитона «для поощрения хозяйственных занятий народа составил руководство, учил землепашеству. В его руководстве содержатся подробные рекомендации, как в межах [рисовых полей. – A.M.] выращивать фруктовые деревья и овощи, а также о том, как выращивать кур и свиней. Время от времени он объезжал [подведомственные ему земли], и если обнаруживался человек, который не следовал его указаниям, он немедленно наказывал его. Вначале старики и молодые невзлюбили его и тайно злословили на его счет. Однако после того как они собрали урожай, не было ни одного, кто бы не испытывал радости»[6].

Возрастание государственной мощи и уверенности (самоуверенности) в своих силах прямо сказывалось на оптимистическом (или же достаточно сбалансированном) восприятии жизни, по крайней мере таком, каким мы можем наблюдать его по письменным текстам, порожденным государством. Несмотря на начавшееся распространение буддизма, жизнь не воспринималась как страдание и юдоль печали. Здесь было место радостям и горестям, встрече и прощанию. Люди молились о продлении жизни, смерть воспринималась не как избавление от горестей мира, а как утеря радостей жизни. Неурожайный год сменялся урожайным. После засухи благодаря усердным молитвам непременно проливался дождь. Все процессы в обществе и природе мыслились как познаваемые и принципиально подверженные контролю. Когда гадание показывает, что должна случиться засуха, император Дзюнна (786–840, на троне 823–833), опираясь на прецеденты в китайской истории, уверенно заявляет: «Добродетельность непременно побеждает проклятие, добро уничтожает бедствие». Поэтому, для того чтобы избежать засухи, он объявляет о ряде благотворительных мер, которые призваны задобрить Небо и повлиять на природные силы[7]. Когда на морском побережье вдруг появляются камни необычной формы и никто не знает, как истолковать это явление, император Ниммё (810–850, на троне 833–850) простодушно распоряжается на всякий случай провести буддийские и синтоистские обряды, которые – он уверен! – заведомо «превратят [потенциальные] бедствия в счастье»[8].

Китайское влияние затрагивает прежде всего элиту. В связи с этим в придворной жизни господствует китайская картина мира. В самом общем виде она выглядит следующим образом. Основными компонентами мироздания являются Небо, Земля и Человек. Безличное Небо представляется высшей инстанцией, управляющей всеми делами и процессами, происходящими на Земле. Небо предъявляет человеку определенные морально-этические требования, которые он должен выполнять. Если эти требования соблюдаются, тогда Небо устраивает так, что Земля (обиталище людей) приходит в гармоничное состояние, удобное и благоприятное для проживания человека. В противном случае Небо выражает свое недовольство и Земля приходит в «возмущение». Его проявлениями являются засухи, проливные дожди, бури, землетрясения, неурожаи, пожары, болезни, мятежи и т. п. Задача состоит в том, чтобы правильно истолковать эти знаки, определить их причину и принять меры (как практические, так и ритуальные) по исправлению недостатков в своем поведении. Таким образом, триада Небо-Земля-Человек образует комплекс, в котором человеку отводится активная роль – ведь именно его поступки способны вызывать ту или иную реакцию природы. После длительной серии землетрясений император Дзюнна говорит о том, что подобные бедствия не происходят сами собой, их причина коренится в людях[9].

В этих условиях не возникает вопроса о возможности или даже необходимости «покорения природы». Однако можно влиять на нее через действия, которые «ублажают» высшие силы. Небо предстает как главная из этих сил. Если отвлечься от хозяйственного аспекта использования природы, то она – чуткий индикатор, по которому судят о том, насколько удовлетворены высшие силы поведением людей и насколько «правильно» устроена жизнь данного сообщества. Природа не имеет самостоятельной воли и независимого бытия, она сотворена божественными силами и управляется ими. Поэтому «поведение» природы – это в конечном счете поведение божественных сил.

В государстве и обществе выделяются группы населения, на которые возложена обязанность (или же которые присвоили эту обязанность) по осуществлению наблюдения за Землей и коммуникации человека с Небом, другими божественными силами, – это астрологи, гадатели, геоманты, синтоистские жрецы, буддийское духовенство. Но верховной инстанцией в этом отношении является император со своим двором. Именно он обладает наибольшими потенциями для того, чтобы умилостивить Небо и иные божественные инстанции. Эксперты делают свои предложения, но окончательное решение остается за императором.

В японской картине мира верховная власть (император) связана с природной средой обитания намного прочнее, чем на Западе. Генезис верховной власти имел в Японии религиозную основу, император – это не военный предводитель, а верховный жрец, его основная функция – обеспечение плодородия, что достигается установлением с помощью ритуальных методов контроля над поведением природы и природным временем (чередование времен года, дождей и вёдра, холода и тепла, предотвращение стихийных бедствий и т. д.). Подобный менталитет свойствен многим традиционным обществам и, вероятно, имел в Японии местное происхождение. Однако конкретное формулирование обязанностей (ответственности) правителя по обеспечению плодородия и минимизации последствий стихийных бедствий сформировалось в значительной степени под прямым интеллектуальным влиянием Китая, который в течение длительного времени выступал для Японии в качестве культурного донора[10].

Что думали древние японцы о той земле, на которой они живут? Для человека, перешедшего к оседлому образу жизни и занявшегося землепашеством, земля – это главный ресурс для пропитания. Поэтому главные параметры, по которым он оценивает землю, – это плодородие, размер, обширность. Предназначение земли – быть полем, объектом сельскохозяйственной деятельности. Считали ли древние японцы свою землю достаточно большой, обильной и плодородной, чтобы удовлетворялись их потребности?

Мифы синто, зафиксированные в сводах «Кодзики» (712 г.) и «Нихон сёки» (720 г.), повествуют о происхождении Японских островов. При этом космологическая часть повествования восходит к китайскому памятнику «Хуайнаньцзы» (середина II в. до н. э.). В самом начале «Нихон сёки» сообщается: «В древности, когда Небо-Земля были не разрезаны и Инь-Ян не были разделены, мешанина эта была подобна куриному яйцу, темна и содержала почку. И вот чистое-светлое истончилось-растянулось и стало Небом, а тяжелое-мутное удержалось-застряло и стало Землей… И тогда между Небом и Землей возникло нечто. По форме оно напоминало почку тростника. И оно превратилось в божество»[11].

Затем следует рассказ о рождении божеств и создании территории собственно Японии – речи о создании других земель и стран не идет (следует также иметь в виду, что остров Хоккайдо и архипелаг Рюкю не входили тогда в состав японского государства). Эти мифы имеют уже местное происхождение. Согласно этим мифам, боги Идзанаги и Идзанами создают в море страну Оясимакуни. Этот термин обычно переводится как «восемь больших островных стран» или «большая страна из восьми островов»[12]. В различных вариантах мифа перечень этих островов-стран несколько различается и под словом «остров» (сима) может пониматься не только собственно остров, но и определенная часть суши. В стихотворении знаменитого поэта Какиномото Хитомаро провинция Ямато (т. е. «сердце» японской государственности, там была расположена столица Нара) прямо именуется островом («Манъёсю», № 255; вариант этой песни см. в антологии «Синкокинсю», № 899)[13]. Мифы не выделяют Хонсю в качестве отдельного острова, на его территории располагаются несколько «островов», т. е. крупных территориальных единиц. Это свидетельствует о том, что наполнение термина «сима» в древности и в нынешнее время было разным. Показательно, что если в текстах, отсылающих к мифу (акту творения), Япония обозначается как «восемь островов», то в текстах, описывающих историческое время, «восемь островов» могут превращаться в «восемь (т. е. множество) провинций». Именно так именуют подданные подвластную императору Камму (737–806, на троне 781–806) территорию, на которую распространяется его светоносность[14]. В таком именовании отражена материковая, а не морская (островная) составляющая образа Японии.

Боги создают острова (части суши), из которых состоит Япония. Однако люди в лице чиновников проводят административные границы вовсе не обязательно по границам островов. Два из трех самых крупных островов (Хонсю и Сикоку) не представляли собой самостоятельных административных единиц. Нынешний остров Кюсю обычно называли Цукуси, он входил в состав административной единицы (округа), известной как Сайкайдо. Кюсю могли также именовать как «Девять провинций и два острова»[15], где под островами понимались Цусима и Ики. Таким образом, сам Кюсю (точно так же, как Хонсю и Сикоку) не воспринимался как остров. Эти острова предстают таковыми, лишь будучи нанесенными на географическую карту страны или мира, древние же японцы исходили из непосредственного визуального впечатления, а для него Хонсю, Сикоку и Кюсю были слишком велики, чтобы они воспринимались как кусок суши, окруженный морем.

Границы каждой провинции (их число временами менялось, но неизменно составляло несколько больше 60) находились внутри островов. Что до более крупной территориальной единицы – округов (до), то их границы могли не совпадать с географическими границами островов (Хонсю) и даже «переползали» через них (так, в округ Нанкайдо входили не только четыре провинции Сикоку, но и остров Авадзи, и провинция Кии, находившаяся на Хонсю). Принятое в Средневековье обозначение Японии как страны 66 провинций и (всего!) двух островов (Ики и Цусима) также показывает относительность понятия «островная страна» применительно к территории древней Японии.

Можно по-разному трактовать содержание понятия «оясима», но в любом случае остается фактом, что оно несет в себе энергию созидательного мифа и имеет исключительно положительные смыслы, связанные с большим размером и плодородием. Именование Японии «великой страной восьми островов» было закреплено в ритуалах поставления на престол, когда в интронизационных указах она называется именно таким образом, а ее свойством объявляется обильность. Так, государь Момму (683–707, на троне 697–707) ставит своей задачей «сию страну, обильную Поднебесную, обустраивать и умиротворять, народ Поднебесной ласкать и миловать» (перевод Л. М. Ермаковой). Обильной страной называет Японию и государыня Гэммэй (661–721, на троне 707–715)[16].

В древности Япония часто именовалась также как Тоёакицусима – Остров (острова) богатых урожаев, Тоёасихара мидзухо-но куни (Страна обильных тростниковых равнин и удивительных колосьев риса). Сельскохозяйственное плодородие японской земли вряд ли нуждается в дополнительных комментариях. Что до тростника (аси), то его значимость определяется, видимо, тем, что японский тростник отличается необычайно быстрой вегетацией и может поэтому служить метафорой обильности и порождающих сил земли. Роль тростника видна уже в упомянутом креационном мифе. В его поздней неканонической версии тростнику также отводится первостепенная роль. В 849 г., когда буддийские монахи поздравляли императора Ниммё (810–850, на троне 833–850) с сорокалетием, в их «адресе» упоминается о том, что божество Сукунахико при обустраивании японской земли первым делом сажает там тростник и осоку (сугэ) и с тех пор в Японию каждый год приходит весна[17].

Характеристики территории Японии неизменно имели в древности превосходные степени. Так, бог-демиург Идзанаги характеризует Японию (Ямато) как «страну спокойных заливов» (т. е. как страну замиренную), «страну тысяч узких копий» (т. е. страну мужественных воинов). Именно потому, что эта страна прекрасна, божество Ниниги примечает ее и спускается на нее с Неба[18].

Еще одно древнее именование Японии – Стрекозиные острова (Акицусима). Поскольку стрекоза уничтожает вредных для урожая и человека насекомых, она имела в японской культуре исключительно положительные коннотации. Так, согласно своду «Нихон сёки», первоимператор Дзимму, взобравшись на гору и обозревая страну, восклицает: «Ах, какую прекрасную страну я получил!» Он сравнивает ее очертания со стрекозой и нарекает Стрекозиными островами. В более позднее время такое именование получает дополнительное подкрепление: стрекоза проглатывает слепня, который вознамерился ужалить самого императора Юряку (традиция датирует его правление 456–479 гг.)[19]. Уподобление территории Японии стрекозе встречается и в поэзии «Манъёсю». Во втором стихотворении этой антологии государь Дзёмэй (593–641, на троне 629–641) оглядывает страну со священной горы Кагуяма и тоже находит ее прекрасной:

В этом стихотворении император восхищается зажиточностью своих подданных (всюду вьются дымки от очагов, на которых готовят сытную пищу) и обширностью подведомственной ему территории (он видит не только сушу, но и море). Остается добавить, что Кагуяма расположена в нынешней префектуре Нара, которая не имеет выхода на побережье, а высота горы составляет всего 152 м. Разумеется, никакого океана с ее вершины в действительности не видно, но от этого воображаемая страна не становится ни меньше, ни хуже.

Во всех вышеперечисленных случаях смотрящий на страну (божество, император) оглядывает ее сверху (с горы, с Неба). Впоследствии подобную операцию будут проделывать уже самые обычные люди с помощью географической карты.

Итак, синтоистский миф и связанная с ним поэзия характеризуют территорию Японии как большую, а ее землю как плодородную. Такое понимание находит подтверждение и в историческом времени. Исторические хроники, составители которых были хорошо начитаны в китайских исторических и натурфилософских сочинениях, свидетельствуют о частом обнаружении в VIII – начале X в. благоприятных знамений, которые служат указанием на добродетельность государя, его гуманность и правильное понимание тех задач, которые ставит перед ним Небо. Считалось, что счастливые знамения посылает само Небо, они могут появляться только при праведном государе. Если государь праведен, тогда и его земля хороша. Таким образом, характеристики земли не являются неизменными, они напрямую зависят от качеств государя. Поэтому его подданные кровно заинтересованы в том, чтобы их государь обладал свойствами, которые любезны Небу.

К благоприятным знамениям относили альбиносов – животных и птиц (черепахи, олени, кони, лисицы, мыши, ласточки, вороны, голуби, гуси, фазаны, воробьи), черную лисицу, красную ворону, лошадь с раздвоенными копытами, «чудесного коня» (вороной или голубой с белой гривой и хвостом), многоцветные «чудесные» облака, «чудесный (дарующий здоровье) источник», «сладкую росу», стебель риса с двумя колосьями, стебель проса с рисовым колосом, «удивительные» тыквы и лотосы, дарующий долголетие гриб «маннэнтакэ», «чудесный ветер» (ураган), посланный божествами на корабли мятежников. В начале нового года государю непременно демонстрировали такие природные объекты, которые считались счастливыми знамениями. Обнаружившему их полагались подарки, повышение в ранге. Поскольку «чудесные облака» имели свойство рассеиваться и непосредственно продемонстрировать их было невозможно, для большей наглядности и убедительности императору могли подносить их рисунок[20].

Считалось, что благоприятные знамения могут появляться только при благодетельном государе. В этом «счастливом» случае прежний девиз правления мог меняться на новый. Такое переименование отражает убеждение, что государь контролирует линейное, историческое, человеческое время, является его «хозяином». Провозглашение девизов считалось привилегией императора и его должностной обязанностью. Календари с указанием девиза составляли при дворе, потом их распространяли по учреждениям и провинциям.

Обличая мятежника Тайра-но Масакадо (?-940), который провозгласил себя новым императором, источник тем не менее оговаривает, что он все-таки не осмелился ввести при своем дворе должности летописца и составителя календарей. При отъезде же (скорее, бегстве) настоящего малолетнего государя Антоку (1178–1185, на троне 1180–1185) его опекуны решают взять с собой не только императорские регалии (меч, зеркало, печать), но и клепсидру, причем в суматохе они позабыли вовсе не часы, а меч[21]. Знание календаря – привилегия настоящего правителя, знающий календарь повелевает и миром. Поэтому во время интронизации среди символов императорской власти, которые придворные держат в руках, имеются не только печать, меч, ключи, почтовые колокольцы, но и детали от клепсидры[22].

Девиз правления представляет собой род заклинания, призванного обеспечить или же отразить благополучное событийное наполнение времени. Так, в указе императрицы Гэнсё (680–748, на троне 715–724) говорилось: «7-го дня 9-й луны этого года человек из левой части столицы по имени Ки-но Иэ преподнес белую черепаху». Далее эксперты сверились с китайскими книгами, согласно которым в случае, если «сын Неба обладает чувством сыновнего долга, с Неба спускается дракон, на земле появляется черепаха», а «если государь ко всем относится ровно и не присоединяется к кликам, если он уважает пожилых и не теряет старых друзей, если добродетель его разлита повсюду, тогда появляется чудесная черепаха». На этой основе государыня делает вывод: «А потому знаем, что [белая черепаха] – это чудесный дар Неба и Земли, для страны он – благоприятное знамение высшей степени. Искренне полагаем, что добродетели Нашей мало, чтобы заслужить такой чудесный знак. Принцам крови, принцам, министрам, сановникам, всем чиновникам надлежит также радоваться этому чудесному знамению»[23].

Девизы правления вводятся в начале VIII в. (три девиза VII в. были введены задним числом). В «благополучных» VIII–IX вв., когда возможности центра по контролю над страной были весьма значительными, не наблюдается ни одной смены девиза под влиянием неблагоприятных знамений. Впервые смена девиза правления под влиянием неблагоприятных знамений (наводнения и болезни) фиксируется в 923 г., затем мы наблюдаем весьма частую смену девизов по аналогичным причинам. «Зависимость» верховной власти от природных явлений и катаклизмов (понимаемых как знаки свыше) сохраняется на всем протяжении японской истории вплоть до начала вестернизации (модернизации). Эта зависимость выражается в том, что девизы правления достаточно часто изменяются под влиянием благоприятных или неблагоприятных природных знамений. С 697 до 1867 г. трон занимали 85 правителей. Количество же девизов составляет 240.

Смена девиза была обязательной в случае интронизации, но на протяжении одного правления девиз мог меняться несколько раз под влиянием природных (реже социально-антропогенных) факторов. Уговаривая императора Ниммё сменить девиз правления ввиду обнаружения чудесной черепахи, левый министр Минамото Токива напоминает ему о том, что долг императора – наблюдать за знамениями и реагировать на них с помощью изменения календаря (девиза правления)[24].

Общеоптимистический настрой элиты в период древности соотносится с представлением о богатстве японской земли полезными (подземными) ископаемыми. В VIII в. фиксируется три изменения девизов правления, связанных с обнаружением полезных ископаемых – золота (два случая) и меди. В указах, посвященных обнаружению полезных ископаемых, неизменно подчеркивалась изобильность японской земли. Так, по случаю обнаружения меди в указе государыни Гэммэй говорилось: «И вот донесли Нам, что в стране обильной, где Мы правим, в земле Мусаси, в стороне восточной, мягкий красный металл сам собой наружу явился. И мыслим Мы божественной сутью своей, что это сокровище, явленное изволением богов дарующих, на Небе пребывающих, на Земле пребывающих»[25].

В Китае обнаружение полезных ископаемых не считалось благоприятным знаком и не приводило к смене девиза. Однако в Японии дело обстояло по-другому. Общий настрой эпохи приводил к тому, что японцы того времени были склонны обнаруживать в природе преимущественно благоприятные знамения.

Таким образом, земля Японии считалась в то время (в отличие от сегодняшнего дня) весьма богатой и благодатной. На этой земле часто обнаруживаются благоприятные знамения, число которых значительно превышает количество знамений неблагоприятных. Это воспринималось как свидетельство того, что правящая династия пользуется покровительством высших существ, которые благоволят ей. Японцы не позиционировали свою островную страну как отличающуюся дурным климатом, подверженную стихийным бедствиям, как маленькую или ущербную. Все названия Японии и ее характеристики подчеркивали положительные свойства ее территории.

Уверенность в достоинствах своей земли коррелирует с представлениями о том, что в Японии процветает конфуцианство – основа «правильной» государственности. В записи официальной хроники «Сёку нихонги» за 704 г. сообщается, что китайские чиновники в разговоре с японским посланником Авата-но Асоми якобы так отзывались о Японии: «Нам часто доводилось слышать, что за Восточным морем лежит великая страна Ямато. Еще ее называют страной Конфуция, люди там богаты и веселы, там хорошо соблюдается церемониальность. Видим, что и ты хорош обликом и одеждой»[26]. Гордились японцы и тем, что синтоистские божества и будды оберегают территорию страны. Государственные ритуалы их почитания и благодарения были нормой времени.

Итак, древние японцы положительно оценивали качества территории, на которой они проживают. Однако на море, окружающее сушу, они смотрели совсем по-другому. Если оценивать ситуацию в целом, то японская элита решительно «отгораживается» от моря, в ее воображении море предстает как среда грозная, страшная и малодоступная для освоения. Море – это источник опасностей: штормов, бурь, цунами, тайфунов. Поэтому налоговые поступления для их лучшей сохранности власть предписывала доставлять не морем, а сушей[27]. При упоминании моря представители элиты рисовали в своем воображении не гладь, а бурные волны. Назначение в состав посольства в Китай зачастую воспринималось чиновником как настоящее бедствие. И это можно понять – ведь слишком часто дело кончалось кораблекрушением. Окруженные морем, японцы не сумели (или не захотели) создать надежные корабли, предназначенные для дальнего плавания в открытом море. В официальной, письменной культуре территория Японии – это «маленький материк», «остров» спокойствия посреди бушующей стихии. Несмотря на то что территория Японии состояла – как нам представляется из нынешнего дня – из островов, в общем и целом страна (ее правящая элита) позиционировала себя не как «морское» и рыболовецкое, а как «материковое» и земледельческое государство.

Стихия моря текуча, люди, с ним связанные, находятся в постоянном движении и хуже поддаются контролю (подсчету и налогообложению). Рыбная ловля – это разновидность охоты с ее ограниченно прогнозируемыми результатами, что противоречит основным установкам земледельческого государства на предсказуемость жизни. Кроме того, рыбаки имеют дело с убийством живых тварей, а это не вписывалось в буддийскую мораль. Когда в стране объявляли «дни очищения» (скажем, в случае болезни императора) и запрещалось убиение живых существ, такие распоряжения имели в виду в первую очередь рыбаков (правда, параллельно отдавался благоразумный приказ о снабжении их в эти дни продовольствием)[28].

Все, кто связан с морем, и всё, что с ним связано, обладали в государственной системе ценностей более низким статусом, чем имеющее отношение к земле и земледелию. «Просвещенное» государство активно регулирует земельные отношения и жизнь земледельцев, но море избегает этой участи. Рыбаки более свободны от хватки государства, и его чиновные представители считают жизнь рыбаков ущербной, обыкновения рыбаков грубыми и «некультурными», язык непонятным, морскую рыбу менее престижным продуктом потребления, чем рыба пресноводная. В «Повести о дупле» («Уцубо (Уцухо) моногатари», вторая половина X в.) описывается великолепный подарок, представлявший собой декоративный столик с морским пейзажем: по морю из серебра плывет золотая лодка, в которой находится вовсе не морская живность, а предназначенные для перекуса карпы и караси, т. е. рыбы пресноводные[29].

В изображении малой престижности всего «морского» играли свою роль и чисто религиозные представления. В устройстве буддийского рая есть суша и пресные водоемы (реки и пруды), но море там отсутствует. В буддийском дискурсе людские страдания привычно уподоблялись морю-океану. Все ритуалы очищения (как синтоистские, так и буддийские), практиковавшиеся элитой, имеют дело только с пресной водой. Пресная вода по определению чиста и потому смывает любое загрязнение. И она смывает это загрязнение в море, которое, таким образом, является резервуаром для «сточных вод». В одном из синтоистских молитвословий (норито) относительно ритуальной грязи и прегрешений говорится, что «унесет их с собой в Великого Моря равнину // богиня Сэорицухимэ, что пребывает // в стремнинах рек стремительных, // что падают, низвергаясь, // с гребней высоких гор, низких гор»[30].

В ответ на докладную записку, в которой ее податель жалуется на то, что в верховьях реки Камо люди охотятся на оленей и кабанов, а потом омывают туши, после чего вода протекает мимо святилища Камо и «оскверняет» его, император немедленно издает запрещающий охоту указ[31]. Что до воды морской, то распоряжения, регулирующие ее чистоту, нам неизвестны.

Разница между водой пресной и водой соленой актуальна и в нынешнее время. Показательно, что современные японцы, решившие утопиться, предпочитают море, а не пресноводный водоем – чтобы не загрязнять чистую воду.

Китайская модель пространства предполагала, что вверху находится круглое Небо, а внизу – квадратная Земля (Поднебесная). В центре Поднебесной располагается «срединная страна» – сам Китай, окруженный с четырех сторон варварскими племенами и странами. Японии в этой модели уделялась роль «восточных варваров», которые обязаны приносить дань ко двору «сына Неба» (китайского императора). В китайских династических хрониках Япония появляется именно в разделе, посвященном «восточным варварам».

По понятным причинам японская элита не захотела принять эту концепцию полностью и позиционировала Японию как независимую страну, а не как вассала Китая. В источниках (в основном в тексте мифов) можно обнаружить именования Ямато «срединной страной», но такое позиционирование относится скорее к центру Хонсю (району Кинай), т. е. к центру японской государственности, где располагались резиденции японских правителей. Что до исторического времени, то в записях древних хроник нам удалось обнаружить только одно прямое именование Японии «срединной страной». Когда ко двору прибывают посланцы с островов, которые ныне относятся к островам Нансэй, хроника отмечает: «Они привезли дары своей земли. Им были пожалованы соответствующие ранги, преподнесены подарки. Люди с острова Токаму приехали в Срединную страну в первый раз»[32]. Тем не менее японский император часто именует себя «сыном Неба». Поскольку «сын Неба» по определению может быть в Поднебесной только один, то он непременно должен соотноситься со «срединной страной». Таким образом, древние японцы все-таки считали себя «срединной страной» (или же ее аналогом), хотя и избегали употребления этого термина.

Концепт «срединной страны» предполагал «недвижимость» порядков и может быть охарактеризован как «географический детерминизм»: центр, где пребывает священный и добродетельный правитель, отличается несравненными природными характеристиками – благоприятным географическим положением, наилучшим климатом. Эти природные условия самым непосредственным образом влияют на обитающих там людей – Центр изначально и вечно «культурен», периферия же не имеет никаких шансов на то, чтобы превратиться в центр, в первую очередь потому, что периферия по определению обладает дурными природными условиями (климат, рельеф, географическое положение). Осознание этого доставляло глубокое удовлетворение обитателям Центра, которые не ставили своей целью широкомасштабное окультуривание варварских окраин. Именно этим объясняется наблюдаемая в японской истории пассивность по отношению к расширению своей территории. Считалось, что периферия мало пригодна для проживания там «культурного» человека. На севере слишком холодно и не растет рис – основа пищевого рациона «настоящего» японца. На юге слишком жарко, там ходят раздетыми. Правильная же одежда (та одежда, которая исполняет роль социального маркера) – это основа государственного и общественного порядка, поскольку является показателем строгой иерархии[33].

На всем протяжении японской истории, несмотря на любые изменения в культуре, связь между территорией с определенными природными условиями и «качеством» обитающих там людей была выявлена с большой определенностью. Авторы воинского эпоса «Хэйкэ моногатари» (первая половина XIII в.) описывают остров, предназначенный для ссылки, и приводят достаточно полный список климатических особенностей, которые оказывают непосредственное влияние на «качество» проживающих там людей: «Людей на острове мало. Цвет кожи у них черный, точно у буйволов, тело обросло шерстью, и речи их непонятны. Мужчины не носят шапки, женщины не убирают волосы в прическу. Неведома им одежда, оттого и на людей они не похожи. Главный их промысел – убийство всяческих живых тварей, ибо на острове нет растений, годных для пропитания. Они не возделывают поля, оттого и нет у них риса, в садах не сажают деревьев тута, оттого и нет у них шелка и других тканей. Посреди острова высятся горы, вечно пылает там неугасимое пламя… Среди горных вершин непрерывно грохочут раскаты грома, в низины потоками низвергаются ливни. Кажется, ни единого дня, ни краткого мига невозможно здесь прожить человеку!»[34]

Концепция «срединной страны» предполагала, что Япония должна быть окружена варварами. На их роль были «назначены» племена хаято (обитатели юга Кюсю и прилегающих островов – «южные варвары»), к «восточным варварам» относили племена эмиси (или эдзо, т. е. предшественников айнов), населявшие север острова Хонсю со стороны побережья Тихого океана. Племена эмиси на севере Хонсю (со стороны Японского моря) считались «северными варварами», обитатели Силла и Бохай относились к категории «дальних соседей», и их можно с некоторыми оговорками квалифицировать как «западных варваров»[35].

В идеальной для Японии картине мира иноземцы (в данном случае заброшенные в Японию моряки из Силла) именуют Японию «священной страной»[36]. Во время приемов иностранных посольств японский император ведет себя по отношению к ним как сюзерен по отношению к вассалам. В случае же когда те претендуют на равные отношения, они удостаиваются жестокой выволочки. Отказ Силла от принесения дани едва не приводит к войне[37].

Таким образом, представления о местоположении (реальном или домысленном) страны в мире играли огромную роль в ее идентификации. Такая картина мира исключала возможность переживания «малости» Японии, скорее, наоборот – японская элита считала свою страну культурной и достаточно большой – настолько большой, что на ее периферии находилось место и для варваров. Варварское государство по определению «маленькое». Однако эта характеристика не имеет непосредственного отношения к реальным размерам территории. Так, государство Бохай было по площади намного больше Японии, но японцы все равно считали его «маленьким». Когда бохайцы прислали очередное посольство в обход договоренностей не через двенадцать, а через восемь лет, им было сказано, что «маленькое» не имеет права навязывать свои условия «большому». Правда, самооправдания бохайцев японцам, похоже, понравились: наши дружеские чувства настолько сильны, что мы не вытерпели разлуки и не смогли дождаться положенного срока. О некоторой притворности негодования японской стороны по поводу несвоевременного прибытия посольства свидетельствует тот факт, что послу государства Бохай пожаловали более высокий ранг, чем было принято ранее (не 3-й старший ранг, а 2-й младший), а подарки вручал непосредственно император Ниммё, чего раньше никогда не случалось[38].

Японцы считали свою страну «срединной» для окружающих Японию варваров. Китаю же не находилось места в этой геополитической модели, осознание Китая как культурного лидера не оставляло японскую элиту, никому не приходило в голову считать Китай варварским государством. Мысль о том, что Япония находится на востоке (т. е. к востоку от Китая), прочно вошла в сознание. Вместе с тем Китаю отводилось место не в центре, а на западе. Китайская династическая хроника «Суй-шу» сообщает, что в послании японской правительницы Суйко (554–628, на троне 592–628) китайскому императору она именует себя правительницей страны на востоке, где «восходит солнце», а Китай – страной, где солнце заходит (в японской хронике сказано чуть мягче: «Государыня Востока почтительно обращается к императору Запада»)[39]. Другие известные японцам страны (Индия, страны Корейского полуострова, Бохай) тоже в их представлении располагались на западе. Получается, что Япония была единственной страной, расположенной на востоке, что давало возможность считать ее уникальной. В этой геополитической конструкции центр отсутствовал.

Таким образом, уже в VII в. восточное расположение страны имело явно положительные смыслы. Это, безусловно, входило в противоречие с исконно китайской моделью, где характеристика любой страны с привлечением стороны света по умолчанию предполагает ее бескультурье, вечное отставание от центра. Однако сами японцы не увидели в восточном расположении страны чего-то унизительного. В начале VIII в. Япония отказывается от прежнего названия страны (Ямато) и начинает именовать себя Нихон («Присолнечная страна»). В хронике «Новой династии Тан» отмечалось: «Нихон – другое название Ямато. Эта страна находится на окраине, там, где восходит солнце, и потому ей дали название Нихон». Такое именование выглядело для японцев тем более естественным, что японский правящий род вел свое происхождение от богини солнца Аматэрасу. Когда во время визита в Китай на новогодней церемонии поздравления китайского императора японского посла усадили на западной стороне, он выказал свое неудовольствие отклонением от обычая и добился перевода в восточный ряд[40]. При установлении административных границ внутри Японии ось восток-запад (а не юг -север) считалась приоритетной, а восточное направление являлось более приоритетным по отношению к западному[41]. Таким образом, для пространственных представлений древних японцев была характерна солярная ориентация.

Нам известен только один случай позиционирования Японии не как восточной, а как южной – по отношению к государству Бохай – страны (встречается в послании императора Сага – 786–842, на троне 809–823 – бохайскому вану)[42], но такая географическая конфигурация не закрепилась. В другом, более позднем послании, привезенном послами государства Бохай от имени своего вана, сама страна Бохай позиционируется как западная – она там, где солнце заходит, а положение Японии определяется как восточное – там, где солнце восходит. Причем положение Японии явно имеет более благоприятные коннотации. В послании говорится, что, хотя две страны разделяет бурное море, найти Японию необыкновенно легко – следует только плыть в направлении утреннего солнца[43].

Соотнесение Японии с солнцем (главным образом утренним солнцем) делается общепринятым и является характеристикой ее уникального географического положения – согласно тогдашним представлениям к востоку от Японии отсутствовала суша. Покидая Японию, человек отправлялся в западном направлении. Напутствуя своего сына-монаха, отправляющегося в Китай, мать слагает стихотворение («Синкокинсю», № 871), в котором призывает его не забывать про родину – страну-основу солнца («тэрухи-но мото»).

Восточное положение Японии закрепляется и в достаточно частом ее именовании страной Фусо. Страна Фусо (кит. Фусан) впервые упоминается в китайском памятнике «Шань хай цзин», в разделе «Каталог Заморья Востока». Эти земли населены диковинными созданиями (великанами, чудищами, черными и волосатыми людьми и т. п.). Таким образом, эти земли описываются как дикие и варварские. Страна Фусо получила такое наименование, потому что на этом острове произрастает огромное чудесное дерево фусо (может пониматься и как шелковица), на ветвях которого расположено солнце. «В долине Кипящих ключей растет шелковица Фу. Там купаются десять солнц. [Это место] находится к северу от [царства] Чернозубых. [Солнца] живут в воде, [где] растет огромное дерево. Девять солнц живут на его нижних ветвях, одно – на верхней ветке»[44].

Получается, что в китайской традиции страна Фусо соотносится с окраинностью и варварством, поэтому китайские источники записывали название древней Японии – Ямато – иероглифом, который обозначает горбатого карлика. Однако японцы «не заметили», что «восток» имеет в предлагаемой им геополитической модели отрицательное значение, и сочли возможным и нужным приписать востоку положительные смыслы.

Синтоистские молитвословия «Норито» (зафиксированы в X в.) упоминают Фусо как отдаленную восточную границу Поднебесной (ойкумены), в центре которой расположена Япония: «В руках держа изображения для подношений, просим от бедствий избавить. В руках держа мечи железные для подношений, просим благоденствие государя продлить. В заклинании говорим: на восток – до самого дерева Фусо, на запад – до места, где [солнце] в пучину погружается, на юг – до Пламенного света, на север – до места, где Слабые воды, на тысячу крепостей, на сто земель, пусть правит он бодро десять тысяч лет, десять тысяч лет»[45]. В этом тексте сама Япония (императорский двор) занимает позицию центра, что еще раз свидетельствует о том, что Япония могла мыслиться и не как восточная, а как центральная страна, однако в подавляющем большинстве случаев восточное положение Японии не вызывает сомнений.

Одно из первых (первое?) употреблений термина «страна Фусо» в японских источниках содержится в хронике «Нихон сандай дзицуроку» (Гангё, 8-3-26, 884 г.), где во время путешествия японского монаха по Китаю его идентифицируют как человека, приехавшего из Фусо. С течением времени понятия «Фусо» и «Япония» оказываются прочно связанными. В конце X в. составляется антология стихов на китайском языке «Фусосю» («Собрание [страны] Фусо»). Крупнейший свод сведений о древнем японском буддизме носит название «Фусо рякки» («Сокращенные записи о стране Фусо», 1094 г.). В японской традиции восток стойко соотносится с рождением, жизнью, светом и процветанием, а запад – с тьмой и смертью (загробным миром).

Наличие центра и периферии характерно не только для модели устройства мира, но и для внутреннего устройства страны. Территория Японии членилась на округа, провинции и уезды. Провинции являлись основным управленческим органом на местах. Они ранжировались по размеру и продуктивности (что имело значение для налогообложения) и по степени удаленности от столицы (исходя из этого определялся срок доставки налогов в столицу).

Поскольку государь считался хозяином контролируемого им пространства, он обладал правом давать имена его составным частям. Именно император осуществляет территориально-административное деление страны, дает имена провинциям и уездам, ранжирует их. В отдельных случаях император даже присуждает ранг природным объектам, которые сослужили ему хорошую службу. Так происходит с государем Ниммё, который присвоил ранг холму, на который он взобрался во время охоты, чтобы лучше видеть окрестности[46]. Император имеет право переименовывать пространственные объекты, отдавать распоряжения относительно того, какими иероглифами обозначить тот или иной топоним. В указе о составлении описаний провинций страны «Фудоки» говорится о необходимости дать благоприятные названия (присвоить «хорошие иероглифы»[47]) деревням и уездам, предоставить сведения об имеющихся в уездах полезных ископаемых, флоре и фауне, о качестве почв и происхождении топонимов, сообщить о древних преданиях и необычайных происшествиях давних времен. Таким образом, ставилась задача по инвентаризации пространства, находящегося под властью государей Японии[48].

Высшие силы вверили императору землю, которую он обязан содержать в порядке. Ему вменялось в обязанность поддерживать сложный баланс между этими высшими силами и своими подданными. В частности, человеческая деятельность не должна была ущемлять синтоистских божеств. Большинство синтоистских святилищ располагалось в горах. Считалось, что божествам надлежит пребывать в природной среде, максимально избавленной от вмешательства человека. Поэтому государственные строительные проекты сопровождаются обрядами, призванными задобрить местных синтоистских божеств, чтобы они не гневались за вторжение человека в пределы их обитания. Так случается, например, при строительстве столицы. Такие же требования предъявлялись и к захоронениям, особенно императорским. Покоящиеся там предки без колебаний насылают свои проклятия, если люди тревожат их покой или же «загрязняют» территорию, на которой они обитают.

Особое внимание уделяется деревьям, которые произрастают в сакральных точках пространства. К ним относятся прежде всего синтоистские святилища и императорские захоронения. Несанкционированная вырубка деревьев там воспринимается как нарушение среды обитания божеств и предков, что чревато катастрофическими последствиями. Так, посчитали, что срубленное дерево возле захоронения регентши Дзингу Кого (трэд. 201–269) привело к засухе. В другой раз обнаружили, что там срубили 77 деревьев, и от захоронения стали доноситься грозные звуки, напоминавшие раскаты грома. Дело закончилось наказанием могилоблюстителя и совершением приношений (правда, через несколько дней выяснилось, что приношения были ошибочно принесены соседнему захоронению императора Сэйму, так что процедуру пришлось повторить)[49]. Болезнь императора Дзюнна объясняется проклятием божества святилища Инари – там были срублены деревья, пошедшие на строительство буддийского храма. В качестве компенсации божеству приносят извинения и присваивают ранг. При этом о посадке новых деревьев речи не идет – видимо, новые посадки не могли заменить старых деревьев, к которым «привыкло» божество[50]. Считалось, что на могиле человека, отмеченного особыми достоинствами, или же в том месте, где возводят посвященное ему святилище, деревья вырастают сами собой. Так происходит, например, на месте святилища, посвященного крупному государственному деятелю Сугавара Митидзанэ (845–903), где сами собой вырастают сосны. Это свидетельствует о том, что место выбрано правильно[51].

Срубленное дерево возле усыпальницы императора Камму грозит смертью действующему императору Ниммё[52]. В другом сообщении хроники говорится: гадание по панцирю черепахи показало, что следует ожидать беды, поскольку в окрестностях императорского захоронения были срублены деревья. Поэтому, когда возникает необходимость срубить дерево в районе императорского захоронения, действующий император предварительно отправляет туда посланца, который уведомляет об этом душу покойного[53]. В районе захоронения одного из представителей могущественного рода Фудзивара (предполагается, что речь идет о Фудзивара Фусасаки, 681–737) запрещается вырубка на территории, простирающейся на 4 тё (1 тё = 109,09 м) в направлении с востока на запад и на 2 тё с юга на север[54]. Рубка деревьев возле государственных учреждений (в данном случае речь идет о здании управления уезда) также могла вызывать проклятие божества. Так произошло, когда перед зданием управления уезда срубили дзелькву («железное дерево»), из которой сделали барабан[55]. В местах нахождения знатных персон вырубка деревьев также возбранялась. Когда обладательница 3-го младшего ранга Фудзивара-но Убуко удалилась для житья в буддийский храм Хаяси, воспоследовал указ, запрещающий рубку деревьев и выпас скота в окрестностях храма[56].

В то же самое время рубка деревьев в обычных местах не квалифицировалась как нарушение порядка в пространстве. Когда ведомство, занимавшееся литьем монеты, вырубило все деревья в окрестностях своего расположения и обратилось с просьбой о переводе его в другое лесистое место, такое разрешение было ему выдано без колебаний и промедления[57].

Начиная с правления Тэмму (?-686, на троне 672–686), для обозначения государя используется астрологический даосский термин «тяньхуан» (яп. тэнно), обозначавший небесного императора или же Полярную звезду. Полярная звезда и император занимают неподвижное положение, звезды Большой Медведицы «защищают» Полярную звезду, точно так же охрана дворца защищает императора[58]. Остальные звезды и подданные вращаются вокруг неподвижного центра и тоже несут преданную службу. Этот образ имел вполне видимые последствия в земной жизни: двигательная активность японского императора выявлена намного слабее, чем у западных государей. Его выезды за пределы дворца и столицы имеют тенденцию к сокращению, если отлучки все-таки происходят, то они занимают непродолжительное время (как правило, ограничиваются одним днем), император путешествует в паланкине на небольшие расстояния, ограничивающиеся столицей и ее ближайшими окрестностями. Даже правоверные государи-буддисты зачастую не посещают храмы сами, а предпочитают вызывать монахов во дворец (эта закономерность особенно хорошо видна с начала IX в.).

Тяньхуан (тэнно), являющийся верховным божеством даосского пантеона, пребывает в небесном «фиолетовом дворце» (Сисиндэн). Именно так именовался дворец государя, в котором он проводил большинство церемониальных мероприятий. Тронный зал правителя назывался «дворцом великого предела» (Дайгокудэн). В этом дворце происходил заключительный этап интронизации, проводилась важнейшая церемония поздравления государя с Новым годом, осуществлялся прием иностранных послов и т. д. Понятие «великий предел» (кит. Тай цзи) выражало идею предельного состояния бытия, из которого путем последовательного удвоения рождаются Инь и Ян, а затем и все сущее. Другие постройки дворцового комплекса и их названия также вызывали ассоциации с даосизмом. Известно также, что на стене Сэйрёдэн (одно из зданий дворцового комплекса в столице Хэйан, использовалось для ритуалов и церемоний) был изображен пребывающий в горах даос, которому государь Сага посвятил свое стихотворение на китайском языке.

Из своего дворца небесный государь управляет даосскими мудрецами (чжэньжэнь, яп. махито). Понятие «мудрец» входит в употребление во второй половине VII в. Так, в посмертное японское имя государя Тэмму входит сочетание Оки-но Махито – «мудрец из Оки», где Оки (кит. Инчжоу) – одна из священных даосских гор-островов, где обитали бессмертные. В 684 г. Тэмму провел реформу кабанэ (титулов знатности). В новой системе кабанэ (их насчитывалось восемь) первым по значимости считался титул махито (жаловался почти исключительно представителям правящей династии), а пятый именовался мити-но си («даосский учитель»). Таким образом, японский двор представал как зеркальное отражение идеального даосского миропорядка. Это накладывало отпечаток на самосознание элиты, на весь стиль ее жизни и отношение к природе, на восприятие географического положения страны, окружающей среды в целом. Император и его окружение должны были пребывать в наиболее благоприятной среде обитания.

Территория страны мыслилась как центр с окружавшей его периферией. В центре (столице) находился император со своим двором. Центр размещался в наиболее благоприятном с «географической» (геомантической) точки зрения месте, что сразу же ставило его в совершенно особое положение по сравнению со всей остальной территорией. В указе 708 г. о строительстве столицы Нара («Сёку нихонги», Вадо, 1-2-15) говорилось: «С почтением приняли Мы волю Неба и стали править страной. Хотя добродетельности Нашей мало, почтительно пребываем в Фиолетовом дворце. Постоянно размышляем так: "Построить [новую столицу] трудно, жить в ней хорошо". Перенос столицы – дело трудное. Однако принцы, сановники и министры твердят в один голос: "Со времен давних до дней нынешних обиталище государево строилось так: наблюдали за солнцем, смотрели за звездами и так решали, где заложить дворец; смотрели за делами, следили за землей и так решали, где расположить государеву столицу. Основания столицы должны быть крепкими и прочными, ибо бессмертные дела [государевы] будут здесь вершиться". Трудно не прислушаться к этому гласу, эти слова и чувства западают глубоко. Столица – место для ста управ, сюда собираются люди из-за четырех морей. Хорошо ли Нам одним там развлекаться-радоваться? Но если уж [от переноса столицы] польза будет, как Нам от того отстраняться? В давние времена Иньские ваны переносили столицу пять раз и их называли обновленцами. Чжоуские правители переносили столицу трижды, и их называют великими успокоителями. Так что давайте и мы со спокойной душой перенесем наши мирные жилища. Место Хэйдзё [Нара] любезно охранителям четырех направлений, силам Инь-Ян, три горы защищают его. Гадание по панцирю черепахи и гадательные палочки указывают на него. Следует возвести столицу именно там».

Действительно, столица Нара отвечала представлениям об идеальном месте поселения – с северной, восточной и западной сторон она была окружена горами, к югу простиралась равнина. С восточной стороны в город втекала река Сахо, которая предотвращала застой ки-энергии (невидимая глазу энергия ки (кит. ци), пульсация которой управляет всеми природными процессами), река уносила на юго-запад не только антропогенную, но и ритуальную грязь. Такое устройство пространства воспринималось как безопасное и защищенное не только от вторжения людей (в отличие от китайских столиц столица японская не была окружена крепостными стенами), но и от проникновения вредоносных флюидов, которые постоянно генерирует земля. Показательно, что эта японская столица, известная ныне как Нара, в VIII в. обычно именовалась Хэйдзё, т. е. спокойный замок (или спокойная крепость). Гарантами этого выступали упомянутые в указе защитники сторон света: сине-зеленый дракон (сэйрё) соотносится с востоком, белый тигр (бякко) – с западом, феникс (красный сокол, судзаку) – с югом, гибрид черной черепахи со змеей (гэмпу) – с севером. Государь возносил им (а также другим важнейшим божествам духам предков) молитвы в первый день нового года во время обряда умиротворения повелителей четырех сторон света.

Божества-защитники четырех направлений

Государев дворец располагался на севере столицы, поскольку император считался земной проекцией Полярной звезды. Его «драконий лик» был обращен к югу, где лежала подведомственная ему страна и откуда солнце освещало его. Таким образом, приоритетность оси восток-запад, характерная для пространственного позиционирования страны Японии на условной «карте мира», далеко не всегда «работала» в условиях антропогенного пространства, организованного в соответствии с китайскими геомантическими принципами. Там определяющей являлась ось север-юг. В усадьбах аристократов, моделировавших «большое пространство» столицы, главное строение также возводилось на севере земельного участка.

Власть не только выбирала наиболее благоприятное место для поселения, она еще и «укрепляла» его с помощью дополнительных ритуальных мер. Китайская геомантия особое внимание уделяет северо-восточному направлению, которое, как считалось, является наиболее опасным с точки зрения проникновения вредоносных флюидов (вредоносной ки-энергии). Поэтому северо-восточное направление обычно именовалось кимон – «ворота вредоносных духов». В связи с этим в северо-восточном углу города Нара, имевшего форму квадрата, был возведен дополнительной квартал, где разместились масштабные культовые сооружения, самыми крупными из которых были храмы Тодайдзи и Кофукудзи, святилище Касуга. Они были призваны поставить заслон вредоносным силам.

После того как двор покинул Нара в 784 г., выбор следующей столицы (Хэйан) также осуществлялся в соответствии с геомантическими принципами, согласно которым окруженность с трех сторон горами и равниной на юге со струящимися по ней реками (в Хэйане роль главной реки играла Камогава, вытекающая из города в юго-западном направлении) считалась идеальным местом для обитания в силу его защищенности. Провинция, в которой была основана новая столица Хэйан, называлась Ямасиро и писалась иероглифами «гора» и «спина». Однако государь Камму распорядился записывать это название иероглифами «гора» и «крепость» по следующим основаниям: «В этой провинции горы и реки – это ворот и пояс, сами собой они образуют замок. А потому в соответствии с прекрасным устроением этой земли следует дать ей новое название», – ведь люди превозносят это место и называют его «столицей мира и спокойствия»[59]. В столице Хэйан крепостные стены тоже отсутствовали – настолько была велика вера в защиту, обеспечиваемую самими природными условиями. Северо-восток столицы прикрывала гора Хиэй с огромным храмовым комплексом Энрякудзи (назван так по девизу правления Энряку, 782–806).

Пространство столицы и в особенности дворца должно было отвечать требованию полной предсказуемости, поэтому его оберегали от вторжения таких элементов, которые эту предсказуемость нарушали. Дворцовый комплекс был окружен высокой глухой глинобитной стеной. Ее фортификационная ценность ничтожна, однако через нее невозможно заглянуть внутрь стороннему человеку. Но также невозможно было через нее и увидеть, что творится снаружи, ее предназначение – максимально возможная изоляция императора от окружающей среды, защита от сглаза, проникновения злых духов.

Учитывались и практические соображения. Когда во время отправления одного из ритуалов годового цикла попробовали проводить конную стрельбу из лука вне пределов дворца, выяснилось, что это связано с ужасными неприятностями: разразился ливень, землю развезло и – подумать только! – императору пришлось возвращаться обратно во дворец в дождь. Поэтому немедленно приняли решение: вернуться к прежнему порядку, когда стрельбы проводились на территории дворца[60]. Конечно, и там мог пойти дождь, но зато и возвращаться императору никуда не было нужно.

Однако и стена дворцового комплекса, и многочисленная охрана не могли послужить окончательным препятствием для животных и в особенности для птиц, которые рассматриваются как нарушители обороняемого пространства государя. Если в «запретный город» проникает лисица – ее убивают или затравливают собаками, если вдруг прилетают зимородки – их немедленно ловят сетями[61].

О несанкционированном проникновении на территорию дворца неизменно сообщают официальные хроники. И почти каждый раз такое проникновение сопровождается неприятностями, которые возможно истолковать как дурное знамение. Мыши, попортившие обувь сразу у восьми служащих императорской кухни и погрызшие подставку для государевой печати, предвещают скорую смерть государю Ниммё. Когда перед государевым Фиолетовым дворцом собираются скопы с наловленными ими рыбами, очевидцы называют это явление странным, т. е. пугающим. Появляются и неопознанные птицы – охранники напряженно вглядываются в небо, но темнота не позволяет проявить им свои орнитологические познания[62]. Среди непрошеных гостей находится место и псам – один нагадил на табличку, указывающую порядок мест для чиновников во время церемоний на открытом воздухе, а другой вообще пробрался в дворцовое помещение, наблевал и помочился там. В отличие от белой вороны (предвестницы удачи) ворона обычная (черная) доставляет немало отрицательных эмоций (одна попортила сиденье дайнагона – главного государственного советника, другая расклевала клепсидру и улетела с какой-то деталью, которую она, правда, вскорости обронила)[63]. Появляются сообщения и о других птицах (цаплях, фазанах, случаются и неопознанные), они не наносят видимого ущерба, но их все равно ловят, если у охранников, конечно, хватает расторопности (фазана, забежавшего в караульное помещение, ловили шесть бравых гвардейцев)[64]. При этом пойманных тварей обычно отпускают на волю, убийство в пределах «стерильного» дворцового пространства считалось делом грязным и скверным. Однако поймать и наказать нарушителей оказывается возможным далеко не всегда. Собака, забравшаяся на дворцовую башню, оглашает окрестности лаем, несколько сот ворон кружатся над ней[65], летописцу же остается только неусыпно наблюдать за нарушителями мира и покоя.

Территория императорского дворца была действительно «запретным городом» – как для посторонних людей, так и для представителей дикой фауны. Так что неудивительно, что официальные хроники считают необходимым известить потомков об этих неприятных и пугающих фактах. Дворец – это идеальное пространство, и вход в него позволен лишь тем, кто отвечает условиям этого идеала и не нарушает его. При этом значительная часть внешней по отношению к дворцовому пространству среды такими характеристиками не обладает.

Идеи об опасности, которую может представлять вторжение природного мира в обитаемое пространство, транслируются и на более низкий уровень. Когда пара уток залетает на территорию храма Кофукудзи (родовой храм Фудзивара), оттуда немедленно посылают докладную записку во дворец, где специалисты проводят гадание – что бы это могло значить (о результатах гадания ничего не сообщается – видимо, оно не предвещало особых неприятностей)[66]. В то же самое время нахождение на территории дворца или усадьбы «домашних» животных и птиц (собак, павлинов) обычно не вызывает реакции отторжения.

Император и его приближенные селились в указанном прорицателями наиболее благодатном месте, напитывались его энергетикой, становились еще лучше и совершеннее. Считалось, что император первым напитывается солнечным светом и преобразует его в добрые для страны дела[67]. Его кончина воспринимается как утеря солнечного света. Что до императора живого, то он делится своим светом с подданными. Так происходит при присвоении рангов, которые не только являются социальным маркером, но и указывают на степень приближенности к императору, его свету – нахождение при дворе разрешалось только чиновникам 5-го ранга и выше (любимому соколу государь Камму присвоил 5-й ранг, но для провинциальной аристократии возможности получить такой ранг практически не существовало)[68]. Сокол частенько имел счастливую возможность лицезреть государя, низкоранговые чиновники такой возможности не имели. Присваивая посмертный ранг придворной даме Фудзивара-но Асоми Ёсико (присвоение посмертных рангов было общепринятой практикой), император Ниммё мотивирует это тем, что она теперь сможет освещать себе пространство в загробном мире. Присвоение посмертного ранга видному царедворцу Фудзиварано Оцугу объясняется похожим образом – для освещения пути на тот свет[69].

По степени приближенности к императору вся страна делилась на три больших региона – сама столица, «внутренний регион» (Кинай – пять окружавших столицу провинций) и «внешний регион» (Кигай или Кигэ – все остальные провинции)[70]. Население этих регионов значительно различалось по статусу, правам и обязанностям, т. е. по своему «качеству». В Кинай и Кигай действовали разные системы ранжирования чиновников. Деление на «внутреннюю» и «внешнюю» Японию было настолько резким, что император не выезжал за пределы Кинай, а высшим чиновникам (с 5-го по 1-й ранг) запрещалось без особого разрешения покидать «внутренние провинции»[71], как если бы речь шла о путешествии за границу. Территория «внешнего региона» воспринималась как ритуально нечистая и пугающая, поэтому в случае проведения в столице значимых ритуальных мероприятий следовало указание закрыть заставы, перекрывающие дорогу к столице. И дело здесь не столько в боязни беспорядков, как это часто считают, сколько в опасении ритуального загрязнения.

Физическое расстояние до императора являлось важнейшим показателем статуса как для самой земли (провинции), так и для подданного – благодетельность императора, понимаемая как свет, имела пределы своего распространения. Недаром императоры, живописуя свою малую добродетельность, столь часто говорят о том, что она не достигает границ страны (подданные регулярно разуверяют его в этом). Именно в самые отдаленные от императора места и ссылали преступников – туда, куда не достигал (плохо достигал) благодетельный государев свет. В столицах Нара и Хэйан место проживания прямо зависело от статуса – чем выше он был, тем ближе к дворцу располагалась усадьба.

Поэтому ссылка, понижение в должности или обычная командировка, т. е. увеличение физического расстояния между государем и подданным, грозят человеку и меньшей освещенностью. В песне Мибу-но Тадаминэ упоминается факт перевода его с должности телохранителя государя, который лично освещал Тадаминэ, на должность охранника правых врат дворца. Автор сетует, что сильно потерял в освещенности как ввиду удаления от императора, так и потому, что правая часть дворца и столицы находилась на западе, откуда, как считалось, приходит мрачная осень[72]. Многие государственные учреждения делились на левое и правое подразделения, причем служба в левом считалась более престижной, ибо соотносилась с востоком, весной и солнечным светом.

Несмотря на частые ритуалы буддийского толка, проводимые по инициативе государя, сами императоры были весьма далеки от образа идеального буддийского правителя. Японские государи неоднократно заявляют: учение Будды – превосходное средство для регулирования природных сил, и потому монахи по повелению императора возносят свои молитвы, призванные обуздать природную стихию. Однако сам император таких молебнов не совершает, предпочитая вызывать во дворец монахов. Не соблюдает он и буддийские заповеди, подтверждением этого служат хотя бы его частые занятия охотой и рыбалкой. Император постоянно устраивает застолья и спаивает своих царедворцев. Император регулярно молится божествам синто о достижении гармонии в природе, но основные свойства государя по контролю над природными стихиями описываются преимущественно в терминах китайских представлений о верховном правителе. В первую очередь это категории «добродетельность» (яп. току, кит. дэ)[73] и «гуманность» (яп. нин, кит. жэнь).

Согласно китайским представлениям, правящая династия обладает изначально данным ей запасом энергии-добродетельности, которая, однако, стремится к неизбежному убыванию. Таким образом, речь идет о растрачивании «коллективного» (династического) дэ, что рано или поздно приводит к полной утрате добродетельности, и тогда «мандат Неба» (буквально «приказ (воля) Неба») переходил к основателю новой династии. Таким образом, смена династии была «вмонтирована» в китайскую политическую философию. В Японии эта идея оказалась отвергнута, считалось, что каждый император обладал запасом личного дэ и мог быть с легкостью заменен на другого, однако концепция дэ не распространялась на весь правящий род, что создавало важные предпосылки для несменяемости династии[74].

Каждый человек (во всяком случае высокопоставленный) обладал определенным запасом дэ. Императорский запас самый значительный, и правитель имеет возможности для его пополнения, что он и делает с помощью доступных ему ритуальных средств. Обладающий дэ государь обладает светоносностью и культурностью, которые он транслирует на своих подданных. Таким образом, они напрямую зависят и от потенций государя, и от приближенности к нему.

Когда подданные Камму возносят ему хвалы, они прямо и честно заявляют, что его добродетельность достигает Неба, Земли и Человека, его свет равен солнечному, он наполняет всю страну вплоть до самых до окраин, благодаря чему погоды в стране стоят самые благоприятные и земля исправно родит[75]. Ближе к концу правления Камму в глазах его подданных ситуация не изменилась. Появление на небе звезды Старика (альфа из созвездия Южного Креста), которая, как считалось в китайской астрологии, сулит долголетие и обещает спокойствие в стране, они приписывают добродетельности государя. Он же в ответ говорит о своей недостаточной добродетельности, которую, однако, можно увеличить. В связи с этим объявляется амнистия, повышение в рангах, раздача зерна престарелым[76]. При обнаружении «чудесных облаков» сразу в трех местах (над дворцом, в провинциях Кии и Тикудзэн) царедворцы умоляют императора Дзюнна признать эти облака за знак государевой добродетельности, но он упорно отнекивается, уподобляя свое жалкое правление ходьбе по тонкому льду, управлению конем с помощью истлевших поводьев. Наконец, после третьего обращения Дзюнна соглашается принять поздравления и отметить появление облаков амнистией и другими гуманными актами, однако он все равно полагает, что чудо случилось благодаря вовсе не ему, а помощи предков[77]. Император Ниммё тоже в конце концов дает уговорить себя и сменить девиз правления ввиду обнаружения чудесной черепахи, но утверждает, что чудо случилось не только благодаря ему лично, без помощи предков и добродетельных царедворцев это было бы невозможно. При этом специально отмечается, что указ должен быть не только вывешен на стенах учреждений, но и доведен до сведения народа (видимо, имеется в виду сообщение в устной форме)[78].

Подданные осыпают императора похвалами, однако сам он почти неизменно аттестует себя самым уничижительным образом. В этом состоит идеал конфуцианского «скромного» правителя. Эта скромность обусловлена тем, что конечным адресатом речей императора является Небо. А перед ним государь – засохшее весной дерево, голос же его – бормотание насекомого на фоне весенних раскатов грома[79]. Самовосхваление государя фиксируется, как правило, только в случае общения с иноземцами. Послы из Силла и Бохай обращаются к государыне Сётоку (718–770, на троне 764–770) как к «императрице, освещающей Японию». И в этом случае она избегает самоуничижительных формул, не отнекивается, милостиво соглашается с этим утверждением и в свою очередь аттестует себя как «освещающую восемь пределов»[80]. Однако при общении со своим двором император предпочитает совсем другие, более скромные фигуры речи.

Помимо существовавшего идеала скромности, видимо, играла роль и реальная политическая ситуация. Уже в это время видно, что хотя государь и выглядит (обязан выглядеть) перед народом как всемогущий монарх, но реальный порядок принятия решений имеет коллективный характер. Поэтому в указах, адресованных политической элите, император столь часто утверждает, что без помощи царедворцев он не смог бы управлять страной должным образом. Тем не менее для нерадивых подданных он – страшная сила, и невыполнение государева указа является тягчайшим преступлением. В то же самое время повелений, которые можно было бы квалифицировать как самодурство, японская ситуация порождает намного меньше, чем европейская.

В указах, посвященных различным природным бедствиям, император часто принимал на себя ответственность за расстройство баланса природных сил. Это объясняется недостатком императорского дэ.

Когда полили затяжные дожди, император Хэйдзэй (774–824, на троне 806–809) подчеркивает, что несет за это персональную ответственность[81]. При введении нового девиза правления государыня Сётоку заявляет: «Мы, недостойные, заняли драгоценный трон. Нет у нас добродетельности, чтобы приобщать [народ] к культурности, плохое случается часто. Часто случаются болезни, из года в год не вызревает урожай. Имуществу людей наносится ущерб, жить людям негде – сердце Наше болит»[82]. Столь же критично настроен по отношению к себе и государь Конин (709–781, на троне 770–781): «Ноша на Нас тяжелая, ступаем по тонкому льду, смотрим в пучину. Наверху – не умеем сообразоваться со временем, угадав желания Неба; внизу – не умеем вскормить народ, как это делают с детьми. Постоянно стыдимся малости своей добродетельности, в сердце Нашем нет цветения. День каждый желаем скромности – отказываемся от еды, носим одеяния тонкие. Хоть и провозгласили Мы в стране закон о запрете убийства живого, хоть и отдали двору повеление о помиловании преступников, болезни продолжают терзать людей, природные бедствия продолжают грозить. Не можем найти себе места – так долго терзается Наше сердце. Но если заповеданное нам учение Будды откликнется на Наши желания, тогда страданиям непременно настанет предел и бедствия прекратятся немедленно. А потому желаем почтить просветленного [Будду] и так избавиться от напастей»[83].

Примеры такого рода, когда император возлагал на себя ответственность за расстройство баланса природных сил, можно множить и множить. В указах он постоянно говорит о том, что его тело дрожит, а сам он испытывает стыд – ведь у него явный дефицит добродетельности и потому он испытывает ужас – ведь это грозит новыми и новыми природными бедствиями. В то же самое время государь – единственный, кто в состоянии восстановить природный баланс. Но для этого ему нужно постоянно держать себя «в ритуальной форме». Признание ответственности государя за «нормальное» течение природных и социальных процессов приводило к детальнейшей регламентации его поведения. Этих регламентаций намного больше, чем у любого из его подданных. Помимо многочисленных ритуальных обязанностей он должен был соблюдать строгие запреты в отношении речевого и телесного поведения, одежды, пищи, передвижения (в случае выезда за пределы дворца гадатели разрабатывали «безопасный» маршрут, позволяющий избегнуть воздействия неблагоприятных сил) и т. д. Император соблюдает множество табуаций, чтобы избежать ритуального «загрязнения», регулярно проводит ритуал очищения (мисоги).

Боязнь осквернения была огромна. Когда воры забрались в продовольственный склад дворца, государевы гвардейцы обнаружили и окружили их, но, поскольку близилась церемония интронизации, ворам дали возможность скрыться, так как побоялись, что они от отчаяния наложат на себя руки, что может сказаться на незапятнанности государя[84]. Обнаружение головы мертвеца в окрестностях дворца привело к полному параличу церемониальной активности двора и отмене множества ритуалов – за исключением ритуалов очищения. После этого на территории дворца случились собачьи роды, что еще более усугубило ситуацию (роды как у людей, так и у животных считались источником ритуального загрязнения). В другой раз, когда на территории дворца снова нашли голову покойника, пришлось отменять отправку приношений в святилище Исэ[85].

Наиболее частым случаем ритуального «загрязнения» двора, которое фиксируется в источниках, являлась смерть. Это и кончина людей (и тогда объявляется траур), но самым частым случаем являлась собачья смерть, которая не являлась, похоже, препятствием для дальнейшего разведения этого домашнего животного. О кошачьих же смертях почему-то ничего не сообщается.

Считалось, что загрязнение передается от человека к человеку. Поэтому на контакт с оскверненным накладывались ограничения, сам он немедленно оповещал о загрязнении и на определенный гадателем срок затворялся в доме. Однако бывали случаи, когда человек узнавал о своем загрязнении задним числом (например, он не знал о смерти собаки в своей усадьбе). И тогда он успевал «заразить» огромное количество людей, которые выбывали из активной жизни. Правда, в крайних случаях запрет на общение приходилось игнорировать. Когда выяснилось, что все высшие аристократы оказались в данный момент загрязненными, император Итидзё (980-1011, на троне 986-1011) вынужден был предложить им не соблюдать затворничество, мотивируя это тем, что сейчас, в конце года, следует непременно рассмотреть докладные записки управителей провинций, а синтоистские ритуалы (на которых категорически нельзя появляться «нечистому») уже проведены[86].

«Загрязнение» императора транслируется на всю страну. Именно поэтому он должен быть всегда здоров (т. е. ритуально чист), а его болезнь (или даже кратковременное недомогание) служит причиной для отмены ритуалов и немедленных молений о выздоровлении. В то время, когда проводились состязания конников, пришло известие, что у государя Итидзё заболел зуб. Состязания останавливают и дожидаются результатов гадания, чтобы узнать – является ли государева хворь следствием чьего-то проклятия или нет. Лишь после того как убедились, что зуб болит сам по себе, придворные успокаиваются[87]. В случае болезни император не общается с подданными напрямую, он находится за особой занавеской, поскольку из-за своих огромных потенций может распространить скверну на всю страну. Еще не прошедший ритуалы интронизации наследный принц Атэ (будущий император Хэйдзэй) заявляет, что неожиданно почувствовал себя плохо, его снедает жар, подобный кипятку или пламени, в стране же часто случаются бедствия, вина за которые лежит на нем одном[88]. В этом заявлении связь между болезнью государя и стихийными бедствиями выявлена предельно четко.

Болезнь императора сопровождалась многочисленными лечебными ритуалами и могла заканчиваться отречением. Смерть при исполнении императорских обязанностей означает ритуальное загрязнение всей страны, поэтому в практику все больше входит досрочное (прижизненное) отречение от трона (в связи с этим столь часто высказываемое мнение, что причиной отречений являются политические соображения и интриги, является недостаточным). Стихи и славословия, в которых содержатся пожелания императору долголетия (а значит, и здоровья), есть одновременно и благопожелания, адресованные его подданным, ведь император и его здоровье являются гарантией процветания страны в целом. Неблагоприятное для государя плохо и для страны. Государь Сага констатирует, что в данном году неблагоприятным для него направлением является восток, а потому и его войско не должно в этом году предпринимать крупномасштабных действий против эмиси в провинциях Муцу и Дэва (считалось, что они расположены на востоке Японии). В связи с этим война переносится на шестую луну следующего года[89]. Когда заболевает государь Сандзё (976-1017, на троне 1011–1016), он высказывает желание провести амнистию. Фудзивара Митинага (966-1027), главный царедворец того времени, говорит, что вообще-то амнистия всегда проводилась в случае массовых эпидемий, но тем не менее он не имеет принципиальных возражений. И амнистия действительно была объявлена (правда, в обосновывающую часть указа все-таки пришлось внести пункт не только о болезни государя, но и о распространении эпидемических заболеваний)[90].

Благоприятные знамения свидетельствовали о том, что государь обладает значительным запасом добродетельности. Ответственность за обнаружение благоприятных знамений лежала на подданных, сам государь этим не занимался – инициатива по признанию его дэ-способным должна была исходить снизу. Обнаружившему счастливое знамение полагались дары и продвижение по службе. Счастливые знамения считались не только признаком праведного государя, но и необходимым инструментом управления. Сообщая только что прошедшему ритуалы интронизации государю Ниммё об обнаружении «чудесных облаков», свидетельствующих о его добродетельности, царедворцы осыпают императора исключительно пышными и даже неумеренными похвалами и буквально умоляют его принять их поздравления, напоминая ему: если не возносить хвалы счастливым знамениям, то государь рискует оказаться без преданных подданных[91]. Таким образом, утверждается, что без появления чудесных облаков могут возникнуть сомнения в легитимности государя – Небо должно было высказать свое одобрение. Поэтому на пиру, посвященном интронизации Ниммё, был предъявлен целый набор «макетов» таких чудесных знамений (все они имеют китайское происхождение). На двух помостах, обозначающих две провинции (определялись гаданием, в данном случае это Оми и Биттю), которые преподносили (поставляли) рис, необходимый для интронизационных ритуалов, была представлена идеальная страна – идеальная потому, что она управляется идеальным образом. На одном помосте была выстроена такая композиция: гора (разумеется, мировая), на ней дерево аогири (фирмиана или стеркулия) с двумя чудесными «фениксами» (хоо – голова птицы, шея змеи, спина черепахи, хвост рыбы, пятицветный узор на крыльях), от дерева поднималось пятицветное облако, еще выше располагались иероглифы, обозначающие провинцию Оми, еще выше – солнце, а над ним – луна (солнце и луна – символы императорской власти – вкупе с Полярной звездой были вышиты на государевой одежде). Перед горой располагались фигуры идеального подданного Тяньлао (приближенный китайского императора Хуанди) и мифологического животного кирин (кит. цилинь, «единорог»: тело оленя, хвост быка, на лбу, напоминающем волчий, – один рог), а позади горы – чудесный бамбук (два корня, побеги от которых соединяются в один ствол). На другом помосте на горе было установлено ароматическое дерево косюндзю, выше располагались пятицветные облака и «дымка» с иероглифами Биттю. На горе были установлены фигуры небесной девы с картой, которую она подносит императору Шуню, мальчишек, похитивших у девы священные персики, чудесной птицы рамбо, единорога. Ниже имелась фигура журавля – намек на долголетие государя[92].

Как мы видим, концентрация чудесных символов на единицу дворцовой площади была огромной. Пирующих не смутило и то обстоятельство, что налетевший ветер попортил одну из композиций (она была быстро восстановлена). Царедворцы желали видеть на троне легитимного, здорового и дэ-способного государя. Видимо, поэтому, когда император чрезмерно убивался по поводу своей недобродетельности, царедворцы могут искренне разуверять его в этом. Когда после длительной серии землетрясений император Дзюнна оглашает покаянный указ о своем служебном несоответствии, царедворцы убеждают его в том, что государь не всегда ответствен за происходящие природные аномалии. Они утверждают: когда появляется ненасытная саранча, вины государя в том нет, а землетрясения были вызваны нерадивостью царедворцев, их недостаточной помощью государю. В качестве же доказательства добродетельности самого Дзюнна они приводят весомый и поистине неотразимый аргумент – ведь недавно на территории дворца вырос чудесный гриб[93].

Император – высшая земная инстанция, которая корректирует природные явления во всей стране (Поднебесной). Японский император – прежде всего жрец, поэтому он должен обладать соответствующей квалификацией. В Японии отсутствовал фиксированный порядок наследования. В связи с этим после смерти государя часто возникали династические раздоры. Так случилось после смерти Камму, когда на пост следующего императора обнаружилось два кандидата. В результате интриг и споров императором стал принц Атэ (император Хэйдзэй). Показательна аргументация составителей официальной хроники, свидетельствовавшая о правильности выбора. Они утверждают, что после смерти Камму в горах вспыхнули пожары, солнце покраснело, воздух помутнел. И тогда принц Атэ определил, что причина кроется в некачественной работе Астрологического отдела: при определении места захоронения его отца Камму гадания на бамбуковых палочках и по панцирю черепахи принесли разные данные. Гадатели же выбрали неверный результат (по палочкам) и похоронили императора в «неправильном» месте, что и вызвало проклятие духов гор и пожары. Тогда сам принц Атэ совершил моления, и огонь сам собою утих[94], т. е. принц блестяще доказал, что именно он обладает магическими возможностями по контролю над стихиями и потому достоин императорского поста.

В западной и российской традиции, где государь – главным образом военачальник, мотив «испытания героя» (кандидата в правители) связан прежде всего с воинской доблестью. Поэтому так часто русские государи начинали свое правление с войны[95]. В японской же традиции кандидат в государи доказывает свою жреческую способность устанавливать контакт с высшими силами.

Глобальная ответственность императора за ход природных дел не означает, что назначенные им чиновники не несут свою долю ответственности. Это касается как центрального, так и местного административного аппарата.

Обязанность высших придворных – вовремя сообщать государю о недостатках в управлении, для того чтобы избежать дурных природных знамений и наказания высших небесных сил. В указе государыни Гэнсё (680–748, на троне 715–724) без обиняков говорилось, что в прошлом году «дурные предзнаменования были явлены одно за другим: случились наводнение и засуха, народ бежал, урожай не вызрел, страну одолевали мятежи, все от этого мучились. И наконец, нежданно-негаданно скончался министр Фудзивара [Фухито], бывший для всех образцом. Сердце Наше потрясено и наполнилось скорбью. И вот в новом году бедствия прошлого года все еще продолжаются, ветер и облака не таковы, как обычно. Сердце Наше наполнено страхом, не знаем отдыха ни днем, ни ночью. Говорится в старых книгах: "Если правление нехорошо, Небо и Земля посылают предупредительные дурные знамения". Если есть [в управлении] дурное, приходит беспорядок». Далее государыня обрушивается на своих царедворцев и обвиняет их: «Ваши ранги высоки, должности ответственны. Отчего же вам не хватает преданности? Если есть в управлении дурное, должно говорить о том без стеснения. Докладывать честно, ничего не скрывая. А Мы сами те доклады благосклонно изучим». Выслушав повеление, сановники удалились и велели своим ведомствам подать докладные записки»[96].

Государь Сёму (701–756, на троне 724–749), правление которого отмечено большой политической нестабильностью, также утверждает, что в природных бедствиях виноват не он, а негодный чиновничий аппарат: «В последнее время небесные наказания не знают конца, природные бедствия случаются одно за другим. Слышим Мы: «Управление идет вразрез с годовым циклом, сердца людей полны печали. Небо и Земля посылают предостережения, появляются грозные предзнаменования». Разве Мы не распространяем добродетель? Разве есть в Нас небрежение? Или же, может быть, чиновники не проявляют в делах рвения? Мы живем за девятью вратами, многого не ведаем. Повелеваем главам ведомств составить списки подведомственных им чиновников… которые сердцем своим делам преданны и служат чисто-беспорочно, а также списки тех, сердца которых наполнены грязной ложью, а списки эти подать Нам. Тот, кто хорош, будет в ранге повышен, тот, кто плох, будет согласно его провинностям в ранге понижен. Слушаться Нашего повеления, ничего не скрывая»[97].

Что касается локального уровня, то ответственность за расстройство природного организма может возлагаться на управителей провинций. Так, император Сага констатирует, что в провинциях района Кинай, в Оми и Тамба в последнее время часто случаются засухи при полном ритуальном попустительстве управителей этих провинций. В связи с этим им предписывается, чтобы в случае возникновения засухи в будущем они непременно проводили церемонию очищения и затем молились о выпадении дождя. Если же дождь все-таки не прольется, тогда они обязаны подать докладную записку о неэффективности своих ритуальных действий[98]. Вероятно, предполагалось, что только после этого следует принимать меры на более высоком ритуальном уровне. Видимо, управители провинций послушались государева приказа и стали молиться о прекращении засух, но мысль вознести молитвы о прекращении ливней без дополнительных напоминаний, похоже, не приходила им самостоятельно в голову. Поэтому через два года Сага пришлось издать новый указ – теперь уже о необходимости молений о прекращении дождей. Этот указ был снова адресован управителям провинций[99]. В другом случае для вызывания дождя государь Ниммё отправляет своих посланцев в святилища провинций Ямасиро и Ямато (т. е. туда, где находились «императорские» города Хэйан и Нара), но в остальных провинциях моления предписывается провести местным властям[100].

Кроме того, ответственность за аномальные природные явления, наблюдаемые на местном уровне, могла возлагаться и на конкретных людей, нарушивших сложившиеся запреты и прогневивших божеств. Страшная гроза с ураганным ветром в двух селах провинции Ямасиро объясняется тем, что некий человек убил огромную змею, заползшую к нему в дом[101].

Таким образом, происходило распределение (дробление) ритуальных полномочий и ответственности, их частичная передача на нижний уровень управления. Однако действия отдельных подданных могли иметь лишь локальные последствия. Всю страну ожидала природная беда (или счастье) только в случае соответствующих действий или качеств самого императора.

Император – коммуникатор между делами небесными и делами земными. Для самого императора Небо представало в качестве образца, которому он был обязан следовать. В указе государя Сага, приуроченном к дню зимнего солнцестояния, говорилось: милость божественных сил беспредельна, именно она регулирует соотношение между Инь и Ян, дает жизнь и радость десяти тысячам существ. Сейчас наступил день, когда происходит перелом от холода к теплу, и возможно ли мне одному вкушать радость по этому поводу? А потому в Поднебесной объявляется амнистия. После того как государыне Кокэн (718–770, на троне 749–758) преподнесли белого фазана, она облегчает налоги и раздает ранги, мотивируя это тем, что, «когда появляется счастливое знамение, следует непременно совершить благодеяние»[102].

Таким образом, император действует подобно Небу: он проявляет гуманность по отношению к своим подданным точно так же, как Небо оказывает милость всем существам на Земле, включая человека. Эта милость государя – проявление «гуманности», без наличия которой невозможно говорить о праведном государе.

Небо посылает как неблагоприятные, так и счастливые знамения. В случае обнаружения последних придворные возносят хвалы императору. Небо откликается на государевы дела, государь откликается на эти знаки, посылаемые Небом. Когда Небо довольно императором, тот благодарит его и проводит соответствующие социальные мероприятия. Так происходит их диалог. Когда обнаружились «чудесные облака», император Ниммё в ответ проводит масштабное повышение в рангах, оказывает материальную помощь малоимущим и старикам[103]. В данном случае император преобразует сигнал, посланный ему Небом, в «гуманность», направленную на его подданных. Когда после приношений синтоистским божествам с целью ниспослания дождя ночью вдруг раздается раскат грома, дающий надежду на долгожданный дождь, подарками в срочном порядке наделяются охранники дворца[104]. Видимо, потому, что других подданных ввиду позднего часа во дворце уже не находилось, а милость императора следовало явить незамедлительно – чтобы Небо не разочаровалось в государе и его гуманности.

Император – земное подобие Неба, которое выступает для государя в качестве эталона. Император Дзюнна возносит хвалы Небу и Земле, которые в положенное время даруют дожди. Поэтому и он, император, следуя этому образцу, тоже оказывает милости подданным. Сейчас, в разгар лета, когда все сущее напитывается солнечной энергетикой Ян, Дзюнна, в свою очередь, объявляет о мерах, приличествующих времени года: жалует рис монахам и престарелым, присваивает ранги определенным категориям чиновников, распоряжается о том, чтобы похвальные таблички были установлены перед домами родителелюбивых детей, детолюбивых родителей, образцовых мужей и жен. Эти таблички служат одновременно и удостоверением пожизненного освобождения от повинностей[105].

Государь внимательно следит за малейшими погодными изменениями и реагирует на них. Когда в столице идет снег, он жалует своим подданным (придворным) теплую одежду. В случае особенно сильных холодов он издает специальное распоряжение о выдаче сакэ[106]. Вряд ли окружающие государя придворные испытывали недостаток в одежде и алкоголе, их, безусловно, больше «грела» забота государя, реализовывавшего на всех уровнях свою функцию защиты подданных от экстремальных проявлений окружающей среды. В этот же разряд небоугодных дел попадали и добровольное сокращение императором и знатью личных расходов и отказ от части довольствия (эти меры принимались в случае вспышки голода в стране). Таким образом, все «практические» меры заботы о подданных (включая оказание материальной помощи, послабление в налогах и т. п.) в значительной степени следует признать ритуальными, поскольку они считались проявлением «гуманности» правителя, к которой Небо относится положительно.

Земная активность государя призвана обеспечить благорасположение Неба. Именно Небо выступало конечным адресатом в деятельности государя. Это объясняет определенную «нелогичность» его поступков. Так, государь Сёму дважды сетует, что в последнее время развелось много преступников, но, вместо того чтобы ужесточить наказания, он объявляет амнистию[107], ибо надеется на то, что Небо по достоинству оценит его гуманность, само воздействует на преступников, перевоспитает их и предотвратит будущие преступления. Дочь Сёму императрица Кокэн поступает точно так же, как и ее отец[108].

Небо – это не только эталон, оно одновременно является и «зеркалом», в котором видна земная ситуация, которая с земли не видна. Посылая знаки и знамения, Небо подает знаки, адресованные правителю. Он же должен дать им верную интерпретацию. Понимание мироустройства, при котором людское поведение является отражением настроения небесных сил, диктовало потребность в тщательном мониторинге небесной и земной сфер. Чтобы вовремя почувствовать настрой Неба, следовало тщательнейшим образом следить за природными явлениями.

Государь Камму проявляет беспокойство по следующему ничтожному, казалось бы, поводу. В отдаленной провинции Хиго (остров Кюсю) пересох пруд, находящийся на вершине горы. Раньше уровень воды не менялся независимо от того, лили дожди или стояла засуха. Гадание показало, что пересохший пруд является указанием на близящуюся засуху и болезни, в связи с чем Камму распоряжается в качестве превентивной меры оказать материальную помощь «социально не защищенным» категориям населения (пожилым бездетным вдовцам и вдовам, малолетним сиротам) и в течение трех дней читать сутры. Он выражает также надежду на то, что Небо откликнется на его добродетельные поступки и, таким образом, беды не случится. При этом император именует себя «ничтожеством» (буквально «обладателем маленького тела»), а в качестве положительной самоаттестации говорит о том, что встает с постели рано, из-за обилия дел у него нет даже времени поесть, он постоянно страшится того, что пять первоэлементов (дерево, огонь, земля, металл и вода) придут в беспорядок[109]. Извержение горы Фудзи также грозит в будущем засухой и болезнями, поэтому в двух соседних с вулканом провинциях император в качестве упреждающей меры повелевает читать сутры[110].

Ни одна природная аномалия не должна была остаться незамеченной, поскольку свидетельствовала о «настроении» Неба, требовала принятия мер по исправлению недостатков в управлении. И здесь на помощь императору приходили его подданные. Поэтому в указе государыни Гэнсё говорилось: «Желаем, чтобы чиновники гражданские и военные сообщали бы честно и преданно о замеченных ими отклонениях в выпадении дождя, о грозах и землетрясениях»[111]. Так они и поступали – включая самых высокопоставленных особ. Через шесть дней после того как Фудзивара Митинага насчитал «пять-шесть» раскатов грома, принимается решение о совершении приношений главным синтоистским святилищам[112]. Каждый чиновник старался как мог, однако бюрократические процедуры не поспевали за природой. После затяжных дождей уже разъяснилось, но только сейчас государственная машина провернула свои колеса и государевы посланцы отправились в святилища для совершения молений, хотя на дворе уже стояли погожие деньки[113].

Соотнесение добродетельности императора и состояния природных сил имело характер аксиомы. Подданным вменялось в обязанность доносить до государя сведения о природных аномалиях, но это были доклады «для служебного (императорского) пользования». Открытое же указание на неблагополучное состояние природных сил приравнивалось к критике режима и подлежало преследованию. Так, мелкий чиновник по имени Оотомо-но Сукунэ Камитари был признан виновным в распространении сочинения, где он записал о десяти случаях стихийных бедствий. За это он был немедленно понижен в должности и отправлен служить на отдаленный остров Танэ. Что до доносчика, младшего брата Камитари, то он, естественно, получил повышение[114]. Таким образом, докладывать императору о стихийных бедствиях было возможно и должно, но других адресатов власть не признавала.

Все чиновники вели наблюдение за природой, что находило отражение в их дневниках, которые они были обязаны вести. В этих дневниках не было (почти не было) ничего личного – только должностные дела и состояние природы. Однако основная миссия по фиксации и толкованию небесных и земных природные явлений (положение и состояние солнца, луны, звезд и комет, метеориты, град, гроза, снегопад, дождь, ураган, землетрясения и т. п.) была возложена на Астрологический отдел (букв. «отдел Инь и Ян», Оммёрё), который секретно докладывал об аномалиях императору. Особый статус этого отдела (фактически спецслужбы по наблюдению за природой) виден уже по тому, что его работники имели право непосредственного доклада императору (руководители других отделов такого права не имели). Таким образом, Астрологическому отделу принадлежала ведущая роль в определении «природной политики». В то же самое время следует помнить, что отдел Оммёрё не принимал решений, каким образом отреагировать на природные аномалии. Решение всегда принимал сам император. Эксперты из Оммёрё лишь «читали» природные знаки, т. е. были реципиентами знаков текста, порождаемого природой. Право же адресоваться высшим силам имел только верховный жрец, т. е. император. Так, если гадание, проведенное сотрудниками Оммёрё, указывает на то, что в данном году случится наводнение или разразятся болезни, то именно император распоряжается о проведении превентивных молений.

За верную погодную службу чиновников Оммёрё ждало поощрение. За точное предсказание срока окончания проливных дождей его сотруднику выписывают премию – шелк и полотно. Что до других работников этого отдела, то они отправляются на следующий день к двум горам (там из-за ливней случились оползни, были разрушены дома), чтобы вознести молитвы и успокоить местные божества (неизвестно, получили ли эти работники премию). Велика была роль Астрологического отдела и в политической жизни: для поддержания авторитета власти (или же претендента на власть) они умели весьма «вовремя» обнаружить счастливое знамение. Провинившегося же чиновника прощают только потому, что были обнаружены аномалии в поведении Неба и Земли (какие – остается загадкой). Это сочли за знак недовольства принятым решением о наказании, и императору приходится простить чиновника[115].

Вслед за Китаем японский император считался гарантом того, что дела в стране идут должным образом. Это касается не только социума, но и природы. Стихийные бедствия случались регулярно и требовали ответных мер. Способы гармонизации и обуздания природной стихии, а также методы преодоления последствий природных бедствий имели как практический, так и ритуальный характер. В первом случае оглашался императорский указ об оказании материальной помощи со стороны государства, о послаблении в налогах, предоставлении ссуд, об усовершенствовании агротехнических сооружений, перераспределении воды в интересах бедняков и т. п. Указы о такой помощи являются весьма частыми. Эта помощь свидетельствовала о «гуманности» государя, – гуманности, которая была любезна Небу. Не обходилось без воровства и курьезов. Так, на следующий день после указа о помощи голодающим в провинции Мимасака издается распоряжение о даровании высокопоставленному чиновнику Фудзивара-но Манацу одной тысячи коку (1 коку = 180,391 л) риса из запасов той же самой провинции Мимасака[116]. Тем не менее мы должны признать, что желание государя заслужить одобрение Неба делало древнеяпонское государство в значительной степени социально ориентированным.

С конца VII в. двор позиционировал себя как пантеон бессмертных даосских мудрецов. В конфуцианстве долголетие также является высоким идеалом. В связи с этим обеспечение долголетия входило составной частью в стратегию правителя. Старики являлись постоянным объектом материальной поддержки со стороны государя. Государь Сага в своем указе отмечал: он находится во дворце, но заботится обо всем народе, а потому в стране не случается наводнений и засух, урожай последнего года выдался отменным, что позволяет говорить о гуманности его правления, при котором люди живут долго. Император Дзюнна говорит о том, что обязанность правителя – заботиться о земледелии, жалеть преступников, делать так, чтобы люди жили в достатке и долго[117].

Размеры материальной помощи, оказанной в связи со стихийными бедствиями, источники, как правило, обходят молчанием. Запись хроники «Нихон сандай дзицуроку» от 8-й луны 871 г. является исключением. В ней указано, что по случаю наводнения в столице помощь зерном и солью получили 3995 человек. Столь восхищавший геомантов рельеф Хэйана способствовал тому, что в сезон дождей там часто случались разливы рек. Верховья рек располагались в горах, потоки устремлялись в котловину и вызывали наводнения. Это побуждало правительство к активному строительству защитных дамб и водоотводных каналов.

Ритуальные меры по упорядочиванию природного хаоса принимались еще чаще, чем меры практические. Адресатами ритуалов, направленных на обуздание природной стихии, выступали божества синто, буддийского пантеона, безличное конфуцианское Небо. Понятие «эклектика» было неизвестно. Во многих случаях синтоистские, конфуцианские и буддийские меры, направленные на обуздание природных (небесных) сил, принимаются одновременно. От этих ритуалов требовалась действенность, а не сохранение догматической чистоты.

Управление природными силами осуществлялось, в частности, через «магическую сеть» синтоистских святилищ и буддийских храмов. При этом синтоистским святилищам поначалу здесь принадлежала большая роль. В «Энгисики» («Внутриведомственные инструкции годов Энги», составлены в 927 г., введены в действие в 967 г.) содержится список святилищ (более 3000), которым оказывали государственную поддержку и двор жаловал регулярные подношения. В обмен на это святилищам вменялось в обязанность проведение ритуалов годового цикла, а также экстраординарных молений по распоряжению центральных властей. Список святилищ явился плодом длительного процесса по определению тех богов, деятельность которых была признана эффективной и полезной с точки зрения обеспечения «природной безопасности» государства. Хроники содержат большое количество сообщений о присвоении божествам рангов. Это были те же самые ранги, что и у чиновников. Таким образом, считалось, что боги и их жрецы состоят на государственной службе и получают положенное по рангу довольствие (включая земельный надел).

Государственные святилища существовали во всех провинциях страны без исключения. Примером присвоения святилищу ранга в качестве признания его эффективности может послужить святилище Каваруминэ в уезде Тагава провинции Будзэн на Кюсю. Согласно докладной записке, это святилище расположено на вершине безлесной горы. Однако после того как знаменитый проповедник буддизма Сайтё (767–822) поднялся на нее, помолился о благополучном путешествии японского посольства в Китай и построил у подножия горы буддийский храм, гора обросла травой и лесом, а местное синтоистское божество стало безотказно откликаться на молитвы о дожде и прекращении болезней. Поэтому в отличие от соседних уездов в Тагава всегда собирали богатый урожай, люди там стали жить долго. В связи с этим местные власти попросили включить святилище в список государственных святилищ, на что было отвечено благосклонным согласием.

История присвоения ранга другому святилищу такова. Когда неподалеку от управления провинции Инаба вспыхнул пожар и ветер перекинул огонь на правительственный комплекс, местные чиновники стали молиться местному безранговому божеству Убэ – ветер немедленно прекратился, и пожар утих. В связи с этим божеству была присвоена нижняя степень 5-го младшего ранга[118].

В случае же неприсвоения ранга божество могло выразить свое неудовольствие в самых разрушительных формах. Так произошло с безранговым божеством Ава, наславшим на остров, где оно обитало, ужасный пожар. И такой ранг (нижняя степень 5-го младшего ранга) в самом спешном (можно сказать, пожарном) порядке был пожалован – ведь божество сулило, что в случае удовлетворения его требования провинции, уезду и всей Поднебесной будут обеспечены спокойствие и богатые урожаи[119]. Похожим образом действуют и два божества из провинции Идзу: проведенное во дворце гадание указывает, что это именно они наслали засуху. И тогда руководство провинции немедленно подает прошение о присвоении этим божествам статуса «знаменитых», мотивируя это тем, что божества уже продемонстрировали в прошлом свои потенции: они разрушили скалу, блокировавшую проход в долину, благодаря чему стало возможным хозяйственное освоение этой долины[120].

Поскольку влиятельность и «сфера действия» синтоистских божеств ограничена в пространстве (всемогущее божество монотеистического типа отсутствует), возникла потребность в том, чтобы сеть государственных святилищ покрывала собой всю страну, только в таком случае могли быть обеспечены благоприятные погодные условия и богатый урожай во всей стране. Это гарантировалось отправлением обрядов как годового цикла, так и экстренных.

Точно такая же логика действовала и в отношении буддийских храмов. Государственные буддийские монастыри (мужской и женский, кокубундзи), наделенные аналогичными функциями, также имелись в каждой провинции. Они стали создаваться еще по указу 741 г. По мере того как влияние буддизма на строй жизни увеличивалось, список государственных буддийских храмов (дзёгакудзи), которым оказывалась государственная поддержка, постоянно пополнялся. Таких храмов могло быть в провинции несколько. Помощь храмам обставлялась определенными условиями, которые были прекрасно известны заявителям. В прошении на высочайшее имя признать храм Дзингандзи государственным содержалось обещание привести этот запущенный храм в порядок и организовать там чтение сутр, обеспечивающих защиту государства, умиротворение стихий дождя и ветра, получение богатого урожая. Император Дзюнна ответил на прошение согласием и незамедлительно пожаловал храму 20 тё (1 тё = 0,9918 га) заливных полей сроком на два поколения. В случае же если все обещания, содержащиеся в прошении, будут исполнены, пользование этими полями разрешалось продлить еще на два поколения[121].

Буддийские монахи почитались за экспертов во многих жизненно важных областях (врачевание, строительство). Велика была их роль и в той магической системе, которая была направлена на регулирование природы. Так, знаменитый монах Кукай (774–835) первоначально прославился вовсе не своими многочисленными догматическими сочинениями, а способностью вызывать дождь. В самый разгар засухи государь Дзюнна призвал его во дворец, куда Кукай доставил мощи Будды и стал молиться о дожде. Через непродолжительное время небо покрылось тучами, хлынул дождь, который промочил землю на три суна (9,09 см). Энко, другой буддийский монах, получает повышение в ранге за то, что он своими молитвами прекратил засуху[122].

Среди мер буддийского толка, которые осуществлялись в монастырях и храмах и были направлены на приведение среды обитания в благоприятное и гармоничное состояние, мы наблюдаем моления, чтение и переписывание сутр, строительство и ремонт храмов, пост, прием в монахи, отпущение на волю живых существ, временный запрет на их убийство. Показательно, однако, что в хрониках мы почти не встречаемся со случаями, когда источником природных бедствий считаются сам «разгневанный» Будда или божества буддийского пантеона. В государственном сознании японцев того времени они связывались только с положительными для страны деяниями – как инструмент воздействия на Небо и разгневанных синтоистских божеств. Все синтоистские божества, включая таких почитаемых, как Аматэрасу и Хатиман, имели двойственную природу, любое из них могло обрушить свой гнев на людей. При этом причина их недовольства далеко не всегда остается понятной. В таком случае им просто молятся и совершают приношения, чтобы унять их ярость[123].

Среди всех видов стихийных бедствий в древней Японии наибольшее практическое беспокойство населению доставляли летние засухи и проливные дожди (система ирригационных сооружений, смягчающая их последствия, была развита еще недостаточно). Хроники полны сообщениями о различных магических средствах, призванных повлиять на дождевой баланс. Причем меры против засухи и против ливней может разделять очень небольшой срок. Когда после упорных молитв наконец пролился благодатный дождь, он тут же перешел в свою противоположность, и уже через четыре дня государственная машина дает обратный ход – теперь пришлось проводить массированные моления о прекращении ливня[124]. Чтобы избежать подобных накладок, император в одном и том же указе повелевает молиться знаменитым горам о ниспослании дождя и одновременно отдает распоряжение о молитвах в «знаменитых» синтоистских святилищах о том, чтобы грядущие дожди не были чересчур затяжными и не нанесли ущерба урожаю[125]. В другом указе император сетует на засуху, повелевает молиться в святилищах о дожде и одновременно об избавлении от бедствий, вызываемых ветром, который – по умолчанию – будет сопровождать эти дожди[126]. Полная форма руководства (указа), предназначенного на все «дождевые случаи», выглядит так: «В пяти провинциях Кинай и в семи округах повелеваем совершить приношения знаменитым божествам, а во всех святилищах молиться о добром дожде. Если же дожди окажутся чересчур сильными и станут наносить вред, то тогда следует молиться о прекращении дождя таким же порядком, как и в первом случае»[127].

В молениях о дожде можно было легко переусердствовать. Но бывали и обратные случаи. Чтение сутр вызывает сильный, но кратковременный ливень, и тогда принимается решение продолжить чтение еще в течение двух дней[128].

Среди природных неурядиц засухи и дожди – наиболее частый и рутинный объект ритуального воздействия. В отличие от континентального климата муссонный климат Японии характеризуется гораздо меньшей вариативностью в зависимости от конкретного года, что существенно облегчало «прогнозы» погоды. Видимо, это давало веские основания считать, что ритуальные меры воздействия на погоду приносят желаемый эффект, и осознание того, что погода (водный и температурный режимы) находится под контролем. Возможно, в хрониках так много сообщений о дождях и засухах не только потому, что они действительно случались, но еще и потому, что они были идеальным (легкопрогнозируемым) объектом воздействия и давали возможность императору в полной мере проявить свою функцию повелителя природных стихий.

Среди других природных явлений императорский двор был больше всего обеспокоен землетрясениями. Но не столько потому, что они причиняли большой ущерб (в условиях малой урбанизации ущерб обычно оказывался незначительным), сколько потому, что землетрясения считались знаком, указующим на серьезнейшие изъяны в правлении и грядущие бедствия, грозящие непосредственно императорскому дому[129]. Все японские чиновники знали этот закон, сформулированный китайской политической философией. Знаменитому государственному деятелю и знатоку словесности Сугавара Митидзанэ[130] при сдаче экзамена на должность даже досталась тема «землетрясения». В положительно оцененном экзаменационном сочинении он прямо писал, что Небо – это чистейшее зерцало, которое посылает землетрясения для уведомления правителя о своем недовольстве его недобродетельностью[131].

Данные хроник показывают, что землетрясения могут указывать на следующие «аномалии» в делах управления: естественная смерть бывшего императора; насильственная смерть (наведение порчи на) члена императорского дома; болезнь действующего императора; политическая напряженность и нестабильность. Землетрясения выступают в качестве дурного знамения и предуведомления о том, что в ближайшее время случится нечто крайне нежелательное для императорского дома. Подданные, похоже, пользовались страхом императора перед землетрясениями в качестве весомого аргумента для достижения своих локальных целей. В докладной записке из провинции Муцу сообщалось о неблагополучном состоянии дел в этой провинции. Акцент делается на неблагоприятном положении звезд и частых землетрясениях, которые случались в последнее время. В связи с этим авторы записки просят увеличить воинский контингент в Муцу, ибо в противном случае они не смогут усмирить местные племена эмиси. Прошение было удовлетворено[132].

Несмотря на любые политические перипетии, император всегда оставался «хозяином» времени. Время подданных также принадлежало ему. Несколько раз в год в начале месяца проводилась церемония, во время которой император инспектировал чиновничьи табели выхода на службу за предыдущий период. При аттестации чиновников главным показателем их деятельности была не эффективность работы, а количество проведенных на службе у государя дней. Фудзивара-но Цугумунэ, «невзирая на жару и холод, день и ночь проводил на службе, и государь приметил его преданное рвение и удостоил особой любви». Как-то раз, находясь в паланкине, он увидел Цугумунэ возле дворца и, недолго думая, подписал указ о присвоении очередного ранга, в связи с чем растроганный Цугумунэ немедленно пролил слезу[133]. Хроника сообщает и о присвоении ранга мастеровому, который, получив приказ государя, долгое время провел за изготовлением клепсидры и преподнес ее государю. За это ему и был пожалован ранг, хотя прибор оказался изготовлен с ошибками и в качестве измерителя времени в реальности не использовался[134]. В данном случае показателен также сам приказ об изготовлении часов – ведь источники не фиксируют, чтобы государь отдавал распоряжения мастеровым изготовить какие-нибудь другие предметы. Однако на часы этот порядок не распространялся – слишком большое символическое значение они имели.

Чем выше был статус чиновника, тем большее время проводил он на государственной службе. Именно этим объясняется, что прошения об отставке, мотивируемой возрастом и болезнями, оставались в подавляющем большинстве случаев неудовлетворенными. Находясь в преклонных летах и неважном здравии, знаток китайских текстов Сугавара-но Киётомо был уже не в состоянии появляться при дворе – и тогда император Ниммё в виде особой милости разрешил ему не являться во дворец, а доезжать на воловьей упряжке до грушевого дерева, росшего у дворцовых ворот[135]. Таким образом, только смерть освобождала от государевой службы и от времени, ход которого контролировался императором. Большинство чиновников (по крайней мере высокопоставленных) встречали смерть, занимая какую-либо ответственную должность. Хроники непременно сообщают об этом в последней, результирующей фразе некролога. По всей вероятности, именно такая кончина «при исполнении обязанностей» воспринималась как наиболее достойная чиновничья смерть.

Одним из немногих, чье заявление об отставке было удовлетворено, стал принц Мотосада. Заявив о своем страстном желании принять монашество, в конце своего прошения он прибег к открытому шантажу и предупредил о том, что в случае неудовлетворения прошения он превратится после смерти в разгневанного и мстительного духа, а это уже грозило самыми серьезными последствиями как для самого императора, так и для его потомков. Император Ниммё, похоже, испугался такой перспективы и подписал прошение принца[136].

Государь владел временем своих подданных. Они служили ему днем и ночью. Во время пиров, когда объявляли тему для сочинения стихов на китайском языке, придворные были обязаны представить свои сочинения на следующий день. Таким образом, вместо протрезвления им предлагалось употребить ночь для более значимых целей. Ночь давалась им не для отдыха, а для служения.

Государь владел не только персональным временем подданных, но и временем общим. Это время имело два основных аспекта: циклический и линейный. Иными словами, и время годового цикла (время природное), и время историческое «подчинялось» его воле. Владение историческим временем реализовывалось в девизах правления. Владение временем циклическим находило отражение в религиозных ритуалах и поэзии.

Циклический аспект времени понимался как правильное чередование четырех сезонов и обслуживался как обрядами годового цикла, так и экстренными ритуалами. В этих ритуалах главными действующими лицами были или сам император, или же назначенные им чиновники, которым он делегировал свои полномочия. Основные сезонные обряды называли «четыре времени», они имели синтоистско-даосское происхождение и были направлены на обеспечение правильного хода времени, не нарушаемого природными катаклизмами[137].

В случае появления отклонений от идеального порядка их причину искали в социальной сфере, неправильном поведении людей. В качестве теоретического обоснования взаимозависимости между социальными и природными процессами использовалось конфуцианское убеждение в существовании такой корреляции. Третья статья «Уложения в семнадцати статьях» (604 г.) знаменитого принца Сётоку-тайси (574–622) формулирует это положение следующим образом: «Получив повеление государя, непременно последуй ему. Господин – это Небо, слуга – это Земля. Небо покрывает, Земля поддерживает. [Когда это так], четыре времени года сменяют друг друга, а десять тысяч сил природы находятся в согласии. Если Земля вознамерится покрыть Небо, наступит крушение»[138].

Связка государь-природа образовывала в сознании древних японцев нерасторжимую пару. Описание природных аномалий – это порицание власти, похвала природе – это похвала государю. Образ государя должен был ассоциироваться в сознании подданных с положительными и радостными природными явлениями. В пространном поэтическом (песенном) поздравлении на японском языке, поднесенном государю Ниммё по случаю сорокалетия, его правление напрямую связывается с весной, когда радуются небесные и земные боги, когда обновляются (буквально «обновляют цвет») моря и горы, с новой силой зацветают слива и ива, когда подает голос камышовка (лучшая, по мнению японцев, певчая птица). Все они (а также сосна с обвитой вокруг нее глицинией и журавли) поздравляют императора и желают ему долгих лет правления и жизни. Разумеется, и буддийские монахи, сочинившие эту песню, также покорно («как подогнувший ноги олень») присоединяются к природному хору[139].

Воспевание природы происходило по преимуществу в поэтической форме. Вслед за Китаем в Японии полагали, что стихи являются магическим средством, приводящим космос – природу (Небо и Землю) и человека – в гармоничное состояние. Такое понимание роли поэзии (песенного действа) имело и местные основания. Об этом говорит, в частности, название архаического ритуала брачных игрищ утагаки – «песенная изгородь», т. е. исполнение этих песен создавало сакральную территорию, отгороженную песней от профанного мира.

Хваля природу, поэт хвалил и правителя. За особенно удачное стихотворение император мог немедленно повысить в ранге. Так случилось с Хэгури-но Асоми Кадзэмаро. Он сложил: «Что за ветер переплел метелки мисканта, что растет на большом острове [в пруду государева сада Синсэнъэн]?» В этом стихотворении всемогущий император уподобляется ветру, а сам стихотворец – послушной ему траве[140]. Порядок природный и порядок социальный мыслились как явления, между собой связанные.

Когда государь Сага во второй луне 823 г. прибыл в столичное святилище Камо на «цветочный пир», он велел складывать китайские стихи на тему «Горное обиталище весной». Ни у кого не получалось сложить в рифму, и только местная жрица принцесса крови Утико сочинила:

Казалось бы, в невинной теме, предложенной Сага, нет ничего «государственного». Тем не менее сообразительная принцесса, которая, как свидетельствует хроника, была начитана (величайшая редкость для женщины!) в «Исторических записках» Сыма Цяня и в «Истории династии Хань», верно понимает задание и приравнивает визит императора к приходу весны. Складывать такие стихи – род беспорочной службы. Императору и вправду стихи очень понравились, он присвоил принцессе ранг и пожаловал ей кормовые дворы[141].

Сочинение стихов регулярно происходило во время пиров, устраиваемых государем. Во всяком обществе (и традиционное общество не является здесь исключением) пир (застолье) имеет огромное значение. Вряд ли подлежит сомнению, что традиция пира была представлена в Японии еще до того, как влияние китайской культуры стало столь видимым. Однако в VIII в. японские пиры уже, безусловно, находились под сильным китайским влиянием – японцы того времени были, несомненно, знакомы с той главой «Лицзи», которая посвящена пирам, устраиваемым императором.

В пирах, проводившихся при японском дворе, как правило, участвовали только мужчины (исключение составляют танцовщицы, но они не были полноправными участниками пира). Такие пиры проводили очень часто, они свидетельствовали о щедрости и гуманности государя, который воспринимался как «кормитель». Во время пиров каждый царедворец непременно благодарил государя за приглашение, т. е. устанавливались (подтверждались) отношения хозяин/ гость, государь/подданный. На одном из пиров, посвященных Новому году, подданные играли на кото (струнный инструмент) и пели: «Будем служить государю вот так же, как мы служим сейчас, в начале нового года!» На другом пиру была предложена тема для сочинения стихов «Прислуживая государю во время пира»[142]. На пирах могли объявляться указы о присвоении рангов. В конце пира государь обязательно оделял придворных подарками в соответствии с их рангами. Пиры с их непременными возлияниями, служившими эффектным и эффективным средством для «склеивания» элиты, занимали настолько большое место в системе ценностей, что в официальных некрологах придворных весьма часто упоминается, какое воздействие на них производил алкоголь.

В предисловии к китаеязычной антологии «Кайфусо» (751 г.) восхваляется правление императора Тэнти (626–671, на троне 668–771): «Дворец его был пышен и наполнен светом, страна пребывала в мире и процветала, в правлении господствовало недеяние, у придворных появилось праздное время. Государь приглашал к себе знатоков литературы, и они предавались развлечениям на пирах. Государь и сам слагал стихи, а его мудрые подданные преподносили ему восхваляющие его стихи. И таких великолепных стихов было великое множество». В антологии действительно содержится несколько стихотворений, напрямую восхваляющих императоров. Однако стихов, воспевающих природу, там намного больше (из 116 стихотворений «Кайфусо» по меньшей мере 80 имеют четкую сезонно-природную привязку)[143]. Когда же правителя превозносят, то обычно при этом задействовано и описание природы. Приведем стихотворение Косэ-но Асоми Таясу, сложенное им по приказу императора в государевом («запретном») саду во время пира («Кайфусо», № 19).

Нетрудно увидеть, что в этом стихотворении отражена не конкретная природная ситуация и не конкретный пейзаж. Горы и воды имеют здесь обобщенный смысл, они – проявление космических начал Ян и Инь, влиянию которых подвержено все сущее. Соотнесение воды с мудростью, а гор с человеколюбием восходит к «Луньюй» (VI-23). Там сказано: «Мудрый наслаждается водой, человеколюбивый наслаждается горами. Мудрый [пребывает] в движении, человеколюбивый [пребывает] в покое. Мудрый – счастливый, а человеколюбивый – долгожитель»[145]. В данном поэтическом случае мудрость и человеколюбие приписываются императору.

В предисловии к «Кайфусо» государь описывается с помощью категории «добродетельность» (току, кит. дэ). В контексте антологии добродетельность связана с «недеянием» – важнейшим понятием, которое характеризует идеальное правление. Государь покойно пребывает на троне, а сила его добродетельности такова, что ее влияние достигает государственных границ, благодаря чему хорошие дела в стране творятся сами собой. Это касается дел не только людских, но и природных. Их мерный ход является доказательством, что дела на подведомственной императору территории обстоят должным образом.

Если оценивать в целом модус описания природы в стихотворениях на китайском языке, то следует сказать, что эта природа не является природой Японии, в ней почти не содержится японских реалий. Даже если в стихотворении и имеется топонимическая привязка, то все равно это природа, описанная с помощью реалий, имеющих китайское происхождение. В «Кайфусо» содержится 16 стихотворений, посвященных Ёсино (горная местность, расположенная несколько южнее Нара), они воспевают это место, поскольку нахождение там восполняет недостаток энергетики и жизненной силы, необходимой для даосского святого. Японские аристократы уподобляли себя этим даосским мудрецам. Стихотворения «Кайфусо» насыщены китайской образностью и топонимикой, они уподобляют природную среду Японии Китаю. Вот, например, стихотворение Такамуко-но Моротари «Следуя за императором во дворец Ёсино» (№ 102):

Если бы не название стихотворения, указывающее на японский топоним, было бы довольно трудно догадаться, что речь идет о Японии. Цинь – китайский музыкальный инструмент, Сяэн – китайская фея-небожительница, Мяогусе – китайская обитель бессмертных, Вансянь – дворец китайского императора У-ди (140–86 гг. до н. э.).

Тем не менее произведения «Кайфусо» свидетельствуют о достоинствах земли Японии. Одна из целей составителей этой антологии состояла в обосновании тезиса, что земля Японии ничуть не хуже земли китайской. Иными словами, Япония – это настоящий клон Китая. В то же время следует помнить, что при таком подходе японские пейзажи всего лишь клон.

Достоинство японской земли состоит в том, что она похожа на первообраз. Это касается не только Китая, но и Индии. При основании буддийской молельни Дзёсинъин, расположенной на горе Хиэй (возле Киото), государь Ниммё обнаруживает подходящее для строительства место. Его притягательность состоит не столько в нем самом, сколько в том, что оно вызывает ассоциации с Индией: высокий пик на востоке – это Орлиная гора, где проповедовал Будда, к западу – отлогий спуск, где расположена столица Хэйан и царство Магадха, где процветало учение Будды[147]. Сама столица Хэйан в синхронных текстах часто уподобляется китайской столице Лоян и даже прямо называется этим именем.

Огата Гэкко (1859–1920). Горы Ёсино

«Кайфусо» – антология, созданная по частной инициативе. Что же мы видим в более поздних китаеязычных антологиях, которые составлялись по императорскому указу? Все они представляют собой воспевание праведного правления японских императоров – в первую очередь через воспевание абстрактной природной среды, находящейся в идеальном (гармоничном) состоянии. Таких антологий было три: «Рёунсю» (Собрание поверх облаков», 814 г.), «Бунка сюрэйсю» («Собрание шедевров из литературных цветов», 818 г.) и «Кэйкокусю» (827 г.). Название последней антологии, составленной по приказанию императора Дзюнна по случаю дня рождения экс-императора Сага[148], говорит само за себя – «Собрание, [помогающее] управлению страной». В предисловии к этой обширной антологии, которая содержит огромное количество аллюзий на китайские сочинения, прямо говорится о государственной важности собирания стихов, ибо древние китайские императоры узнавали по ним, что думают подданные об успехах и неудачах государя[149].

Однако японские реалии (реалии аристократического сообщества) оказались в результате довольно далеки от литературно-управленческих идеалов Китая. «Кэйкокусю» становится последней императорской антологией на китайском языке. Вместо этого начинают составляться антологии на японском языке. Это знаменует собой важнейший рубеж в сознании элиты. Китайский язык, абсолютно доминировавший до этого в документах официальной идеологии, до определенной степени был потеснен языком японским. В первую очередь это касается поэзии (государственную документацию продолжали вести на китайском, на китайском же составляли большинство философско-религиозных сочинений). Это был вполне «естественный» процесс обратного перехода с иностранного языка на родной, который, разумеется, естественным образом был более привычен и подходящ для выражения эмоций и смыслов местных жителей.

Первое известное автору этой книги свидетельство копившегося раздражения против засилья китайского языка содержится в уже упоминавшемся поздравлении императору Ниммё по случаю его сорокалетия. В конце поздравления, пропетого на японском языке, его авторы (буддийские монахи из храма Кофукудзи) отмечают: поздравление составлено из «исконных» слов «этой», а не китайской (буквально «Таиской») страны, авторы не нанимали для составления поздравления знатоков китайской словесности. Исконные слова – это слова, передававшиеся издревле, слова «присолнечной страны Ямато» (хи-но мото-но Ямато-куни), богатой «душою слова» (котодама). Эти слова, первоначально употреблявшиеся в «песнях», есть слова «божественные» и употреблявшиеся в «божественных действах» (синтоистских ритуалах) и «государевых действах» (видимо, имеются в виду императорские ритуалы и устные распоряжения правителя, адресованные царедворцам). В комментарии составителей хроники к поздравительному адресу говорится, что ныне «слова Ямато», свойством которых является способность «приводить в движение чувства», пришли в упадок, но монахи знают много «старых слов», чему у них и следует поучиться[150].

Эта установка на «вспоминание» старых (т. е. японских) слов и была реализована в императорских антологиях на японском языке. Поэтические антологии, составляемые по указу императора, выступают в качестве одного из главных атрибутов его власти. Право на составление «государственных» антологий оказалось неотчуждаемым – в более поздние времена сёгуны никогда не покушались на него и не издавали приказаний об их составлении.

Современные исследователи, являясь побочным продуктом нашего индивидуалистического времени, склонны подчеркивать «лирическую» составляющую японоязычных антологий, их роль в формировании личности. Особо подчеркивается «любовь» японцев к «временам года», их почти прирожденная «чувствительность» к малейшим сезонным переменам. Действительно, в конце периода Хэйан в «Поэтическом ведомстве» (Вакадокоро) при императорском дворе проводили ежемесячные поэтические сборища, на которых сочиняли стихи, посвященные данному месяцу. Проводили огромное количество поэтических турниров, главной темой которых становились те или иные природные (сезонные) явления. Такое пристальное внимание к сезонности охватывало поначалу непосредственное окружение государя, затем оно распространялось и вширь, охватывая самые разнообразные культурные проявления. Цвета одежды, пища (сезонные блюда и приборы), тематика литературного, изобразительного и театрального творчества, его образность и т. д. должны были соответствовать временам года и месяцам. Для выражения чувств сезонность также служила отправной точкой.

Такая «сезонность» мировосприятия превращалась в моду, формировала эстетический и поведенческий канон, который пронизывал все стороны жизни человека[151]. Придворная дама Сэй-сёнагон в своей знаменитой ныне книге «Записки у изголовья» («Макура-но соси», ок. 1000 г.) перечисляет то, что представляется ей отвратительным, неуместным и неоправданным с точки зрения несоответствия времени дня и года: собака, воющая посреди белого дня (ей положено выть ночью), верша для ловли рыбы – весной (такой вершей пользовались в зимний сезон), одежды цвета цветущей сливы – в третьей и четвертой луне («сливовые» одежды полагалось носить в первой или второй лунах, когда цветет слива)[152].

Не отрицая роли природной поэзии в воспитании «изящного вкуса», подчеркнем, однако, что составление императорских антологий являлось делом государственной важности и их следует считать настоящими гимнами праведному правлению. Как уже было показано, власть зависела от природы, страшилась ее, неослабно наблюдала за ней, регулярно принимала ритуальные меры для установления контроля. Одним из проявлений этого отнюдь не лирического начала и стала японоязычная поэзия, зафиксированная в императорских антологиях.

Первая японоязычная императорская антология «Кокинсю» была составлена по указу императора Дайго (885–930, на троне 897–930). Указ датируется 905 г., составление было закончено в 914 г. Правление Дайго было признано «образцовым» уже при его жизни. Ки-но Цураюки, главный составитель «Кокинсю», призвав на помощь весь Японский архипелаг, характеризовал Дайго следующим образом: «[Н] ескончаемые волны его милости покидают пределы восьми островов, обширная тень его добродетельности гуще тени, которую отбрасывает гора Цукуба». О счастливом правлении Дайго свидетельствует и его беспрецедентно долгое нахождение на троне, и то, что его основной девиз Энги («Вечная радость», 901–923) оказался одним из самых протяженных в японской истории.

Прижизненные похвалы государю были делом обычным, но и более поздние источники также описывают Дайго как императора, которому в полной мере подвластны природные силы. Он уподобляется легендарным государям древности, в правление которых при чтении императорского указа «увядшие деревья и травы вновь зеленели, покрывались цветами и плодами, а летящие в небе птицы повиновались августейшему слову». В качестве иллюстрации этого положения в более позднем источнике приводится следующий примечательный случай. Гуляя по саду «Божественного источника» (Синсэнъэн), Дайго приметил на берегу пруда цаплю и велел поймать ее. Придворный не знал, как это сделать, но тем не менее направился к цапле. «Птица стояла неподвижно, сложив крылья. "По велению государя!" – сказал придворный, и цапля распласталась в поклоне». Придворный принес цаплю государю, который в награду за послушание пожаловал птице 5-й ранг. «Государю вовсе не нужна была эта птица, он приказал ее поймать единственно для того, чтобы все убедились, как могущественно августейшее слово»[153]. Таким образом, инициатор создания «Кокинсю» выступает в качестве всемогущего повелителя природы.

Природная тематика является ведущим элементом как в «Кокинсю», так и во всех остальных императорских антологиях: все они открывались природным циклом. В размещении стихов соблюдалась сезонная очередность и очевидность: стихи разнесены по рубрикам времен года (весна – лето – осень – зима), а внутри рубрик видно поступательное движение времени от начала сезона к его концу. Примечательно, что природные изменения описываются в антологиях в соответствии с временами года, более дробный квантификатор – месяц – задействован в меньшей степени. В Японии был принят лунный, т. е. передвижной, календарь, при котором время той или иной луны (обычно обозначалась порядковым номером) может достаточно серьезно отличаться год от года. В связи с этим состояние того или иного растения (цветение, увядание) или представителя фауны (например, осенние крики оленя, находящегося в состоянии любовного гона) указывают на «реальное» (сезонное) время с гораздо большей точностью, чем порядковые номера лун. Именно поэтому наступление весны ассоциируется не столько с календарем (с первой луной), сколько с цветением сливы и сакуры, приход лета – с кукованием кукушки и т. д. Именно поэтому наиболее популярные в антологиях растения и животные (или птицы) выступают в качестве вестников наступления того или иного времени года.

Все, что связано с правильным чередованием времен года, имело в японской культуре повышенный статус. Божественная (белая) черепаха – благоприятный знак и священное животное, которому, в частности, приписывается свойство менять свой окрас в зависимости от времени года. Когда императрице Кокэн преподнесли очередную белую черепаху, астрологи представили свои соображения по этому поводу. Среди прочего со ссылкой на «Ши цзи», в них говорилось: «Божественная черепаха – небесное сокровище. Она меняется вместе со всеми вещами, она меняет цвет в соответствии с четырьмя временами года. Она скрывает место своего обитания, когда насиживает яйца – не ест. Весной она зеленая, летом – красная, осенью – белая, зимой – черная»[154].

Поэты были подобны такой черепахе: они следовали вслед за циклическим годовым временем и менялись вместе с ним точно так же, как менялась природа вокруг них. Их эмоции входили (обязаны были входить!) в резонанс с природными колебаниями, в результате чего и появлялось новое стихотворение. По сравнению с китаеязычными антологиями такая организация поэтического пространства была настоящим новшеством. В китайских императорских антологиях стихи часто располагаются сообразно рангам их авторов или же в соответствии с китайским жанровым делением, в котором отсутствуют времена года. В японоязычных же антологиях последовательность расположениях стихов определяется порядком не государственным, а природным. Разумеется, попасть в антологию имели возможность лица только социально избранные (как правило, там не могло быть авторов ниже пятого ранга), но все-таки это была другая иерархия.

Последовательность появления тех или иных сезонных маркеров имеет в японоязычной антологии фиксированный порядок. Весенний цикл будет непременно открываться цветением сливы, потом зацветет сакура, затем настанет лето и закукует кукушка, осенью подаст голос олень и зацветут хризантемы и т. д. вплоть до завершения года. Такой подход мог бы быть назван настоящим «природоведением», но следует иметь в виду, что набор сезонных признаков в поэзии весьма ограничен и конечен, ни флора, ни фауна особенного многообразия не демонстрируют, поэты не стремятся «высадить» в поэтическое поле новые растения, населить его иными представителями фауны[155]. Свои ограничения на этот набор накладывает и следующее обстоятельство. Поскольку авторы были столичными жителями и редко покидали ее пределы (а если и покидали, то всегда стремились возвратиться туда), а сама столица, как считалось, располагалась в наиболее совершенном с точки зрения природного окружения месте, именно околостоличный регион (центр острова Хонсю) стал восприниматься как эталонный, а впоследствии и как репрезентирующий природу всей Японии. Поэтому экзотические для центральной Японии растения не попадают в растительный реестр антологий. Когда в покоях дворца выросла диковинка – финиковая пальма, государь Сёму повелел по этому поводу слагать стихи[156], но это была разовая акция, попасть в антологию такие стихи не имели шансов.

Строгий и фиксированный порядок появления тех или иных природных мет подчеркивал «правильное» географическое положение страны, ее благоприятный климат, праведное правление императоров. По существу эти стихи играли ту же роль, что и другие виды сезонной обрядности. Когда обратили внимание на то, что цветы в начале года расцветают не вовремя, император считает это дурным знамением, приходит в ужас и приказывает проводить моления в синтоистских святилищах и буддийских храмах каждые восемь дней в течение восьми месяцев для того, чтобы восстановить природный порядок[157].

Это сообщение содержится в официальной хронике, обязанной честно фиксировать все природные аномалии. Что до антологии, то там никаких сезонных неожиданностей не происходит. Ее составители хотят сказать: императорская Япония – это страна, где четыре времени года находятся в равновесии и сменяют друг друга «правильным» образом. Японская придворная поэзия не фиксирует «аномальных» природных явлений – тайфунов, цунами, засух, наводнений, снегопадов, морозов, землетрясений, извержений вулканов и т. п. К природным явлениям, отображаемым японской поэзией, легко приделывается уменьшительный суффикс – дождик, снежок, холодок… Таким образом, поэтическая антология, воспринимаемая ныне в качестве доказательства «изящного вкуса» японцев, на самом деле в значительной степени являлась родом заклинания, направленного на обеспечение и доказательство правильного природного порядка и, соответственно, действий власти. В связи с этим и вся японская поэзия превращалась в похвалу природе. Это касается и поэзии на китайском языке. В душную летнюю ночь, проведенную в поэтическом бдении, участники сборища сочиняют вовсе не про жару – им предлагается тема «Прохладен ветерок на исходе ночи»[158].

Люди, которые находились у власти, должны были обладать особой чувствительностью по отношению к малейшим природным изменениям, но применительно к поэтическому дискурсу эти изменения понимались не как аномальные явления, а как проявления природной нормы, что и делало антологию своеобразным панегириком праведному правлению. Природа – это вверенный государю хронотоп, а поэты – летописцы идеального природного цикла.

О том, что поэзия не должна быть «пугающей», прямо говорили ее теоретики. Фудзивара-но Тэйка (1162–1241) в своем трактате «Ежемесячное собрание» («Майгэцусё») писал: «Поскольку [японская] песня является прежде всего принадлежностью стиля страны Ямато, то мудрецы прежних лет неоднократно указывали, что стихи должны быть сочиняемы с мягкостью и очарованием (моно-но аварэ). Какой бы пугающей ни была вещь, в песне она должна выглядеть мягко. Нет никакого смысла и в том, чтобы вещи мягкие по своей природе – цветы или луна – представали в пугающем виде»[159].

Поэтому одно из предназначений поэзии – переводить пугающие явления в нестрашный ряд. Так происходит в стихотворении Ки-но Цураюки, когда морская буря превращается в волны цветов сакуры, кружащие в воздухе («Кокинсю», № 89):

Остаточный ветер,СорвавшийЦветы сакуры,Поднимает волныВ небе безводном.Это даже не буря в стакане, это буря в стакане без воды.

Многочисленные стихотворения, которые уподобляют облетающие лепестки сакуры снегопаду, выполняют ту же самую функцию: снегопад предстает в таких стихах не как помеха в человеческих делах, а как безвредное кружение опадающих цветов.

В предисловии к «Кокинсю» утверждается: предназначение поэзии – «приводить в движение Небо и Землю», т. е. влиять на них с помощью поэтического слова, в истоке которого стояли божества. Это «влияние» направлено на то, чтобы предотвратить природные аномалии. Предназначение поэзии заключено и в том, чтобы умягчать человеческие сердца, о чем прямо говорит Ки-но Цураюки в предисловии[160]. Таким образом, предназначение поэзии – воспитывать идеального придворного, формировать такой тип личности, который избегает крайностей, отличается уживчивостью и верноподданничеством. Этому условию должна отвечать и изображаемая в поэзии природа – природа умиротворенная, спокойная и неопасная, сезонная поступь которой является полностью предсказуемой. Сразу за природным циклом в антологии помещен раздел благопожеланий, в которых поэты желают государю и его приближенным долгих лет жизни. Воспевание природы должно настроить поэта и читателя на воспевание лояльности и существующего положения вещей, эти темы – порядок в природе и порядок в социуме – попадают в один и тот же смысловой мировоззренческий ряд. При всей разнице в подходах и в образности между китайскими и японоязычными поэтическими собраниями последние также остаются важнейшим средством прославления императора как гаранта природного порядка.

По этой причине «дикая» и «неприрученная» природа – в отличие от текстов хроник – не находит отражения в стихах. Это касается не только грозных природных и атмосферных явлений. Мы не встречаемся в японских стихах ни со страшными кабанами, ни с проказливыми лисами, ни с ядовитыми змеями, ни с насекомыми-кровососами. Насекомые представлены разновидностями стрекочущих («поющих») цикад и немыми бабочками, а не назойливыми комарами, прожорливой саранчой или грозными слепнями. Хроника может сообщать о настоящем нашествии слепней, от укусов которых пухнут и дохнут лошади и коровы[161], но в стихотворный текст им вход запрещен. Согласно биологическим представлениям китайцев и японцев, в категорию «насекомое» попадали и лягушка, и змея, но если безвредная лягушка – частый объект поэтического изображения, то змей в японских стихах встретить невозможно.

В поэтических антологиях для возвеличивания правителя была избрана природа, находящаяся в благодатном и безвредном для человека состоянии. Поэтам и в голову не могло прийти продекламировать нечто вроде: остановись, мгновенье, ты ужасно! Вместо этого они останавливали мгновение «прекрасное». Прекрасное чем? Прежде всего имелось в виду правильное чередование четырех времен года и сопутствующих им маркеров – растительных и животных (в основном это были певчие птицы). Чиновников-литераторов регулярно призывали во дворец на пир или же на поэтический турнир. Весьма часто указывается, что литераторов призывали числом 6–7 человек, что, видимо, должно было напоминать о китайских «семи мудрецах из сосновой рощи» (о том, что с числом «шесть-семь» человек имеет именно такие ассоциации, говорится в предисловии к стихам Фудзивара-но Умакаи в «Кайфусо»). На пиру им от имени императора объявляли тему (почти всегда это было то или иное природное явление, связанное с тем или иным временем года) для сочинительства. Так, император Дзюнна любовался цветением сакуры во дворце и одновременно велел сочинять стихи, посвященные сакуре. При этом он щедро угощал литераторов вином, так что они, как отмечает летописец, «ужасно напились» (в данном контексте это не осуждение бытового пьянства, а, скорее, указание на щедрость государя, который в конце поэтического мероприятия привычно жалует подарки своим «тепленьким» подданным). Спустя почти пару месяцев император велит сочинять стихи теперь уже про сосну и бамбук в летний сезон, который только что наступил[162].

Таким образом, чиновникам-литераторам приказывали сочинять стихи. Для выполнения этого повеления они были обязаны владеть поэтическим языком и каноном, которому обучали как в государственных чиновничьих школах (китайские стихи), так и в процессе домашнего образования (японские стихи). Сочиняя по приказу и в соответствии с каноном, чиновники демонстрировали лояльность – стихотворчество было одним из его проявлений. Чиновники были освобождены от «вульгарных» налогов, вместо этого они облагались налогом поэтическим, они подносили стихи императору, демонстрируя таким образом свою лояльность и получая за нее немедленное вознаграждение (как неизменно отмечают хроники, «в соответствии с рангом»). Так происходил обмен услугами, конвертация слова в материю (обычным подарком были именно ткань или изделия из нее). Все вместе это служило ублажению природных сил в лице Неба, синтоистских божеств, будд.

Организуя поэтические сборища, император следовал за идеальным (по-своему утопическим) природным ритмом, утверждал его. Показательно, что хроника при всей ее чуткости к погодным проявлениям никогда не отмечает, какая стояла погода в день поэтических упражнений – само сочинение стихов создавало нужную атмосферу, которую с некоторой натяжкой можно охарактеризовать как «искусственный климат». В этот день никогда не идет дождь или снег, не случаются ураганы и землетрясения. В более позднее время стихи, сочиненные в присутствии императора, получают название «харэ-но ута», т. е. «песни, сочиненные в ясную погоду». Таким образом, предполагалось, что сочинение в присутствии императора способно прояснить н(Н)ебо. Практическим результатом такого хода мыслей стала тенденция, направленная на проведение действ с участием императора в закрытых помещениях[163]. Это был адекватный и асимметричный ответ на капризы реальной природы. При таком подходе император автоматически превращался в подателя вёдра, защиту, «крышующую» ближайших подданных от дождя, урагана, ветра.

Пики поэтических сборищ под эгидой императора приходились на весну и осень. Около 20-го дня первой луны полагалось слагать стихи, посвященные весне. Такое поэтическое собрание являлось одним из элементов многодневных обрядов, посвященных наступлению нового года, т. е. весны. В этот день государь приказывал сочинять на определенную тему. Так, император Ниммё повелевает слагать стихи на тему «ранневесенние цветы и луна», «наступление весны», «начало весны», «сто цветов и сакэ» (количество сакэ не указывается), «красная слива, расцветшая перед дворцом». Знаки весны буквально проявлялись (высыпались) на теле – во время весеннего пира государь повелевает его участникам украсить свои волосы ветками цветущей сливы[164].

Благодаря государеву пиру мы впервые встречаемся с упоминанием сакуры в качестве символа весны, цветы которой сделаются впоследствии «национальным цветком» Японии. Именно цветущую сакуру, росшую перед покоями императрицы, повелел воспевать весной 831 г. государь Дзюнна на устроенном им пиру[165]. Это повеление было частью процесса по признанию сакуры символом весны. До этого времени в качестве такого символа выступала слива – дерево китайского происхождения. Считается, что в правление Ниммё слива, росшая перед императорским дворцом Сисиндэн, засохла и вместо нее посадили сакуру. Вместе с вечнозеленым деревом татибана (разновидность мандарина) они образовывали пару, выражавшую идею перемен и вечности[166].

Как и всюду в мире, весна воспринималась как благодатное время года, когда растения и все жизненные силы природы идут в рост. Поэтому искусный в танце старик, которому минуло 110 лет, станцевав перед императором в 10-й день первой луны, слагает такое стихотворение: «Хотя я и старик, но нечего печалиться в то время, когда цветут травы и деревья, поэтому танцую и я»[167]. Весна считалась временем года не только благодатным, но и умиротворенно-спокойным. В связи с этим император, находясь в павильоне на берегу пруда, повелевает 23 литераторам сочинять стихи именно такого содержания – «спокойный (умиротворенный) пруд в весеннюю пору». И это несмотря на то, что только что на его глазах придворные наловили «бесчисленное количество» рыб, которые, надо полагать, активно плескались, трепыхались и брызгались[168]. Но они вряд ли могли сбить поэтов с их умиротворенного толка.

Осень также отмечена многочисленными поэтическими действами. В 8-й луне во дворце проводился праздник (пир), посвященный цветам кустарника хаги (леспедеца двуцветная)[169]. Однако основным осенним мероприятием был праздник долголетия (тёё). Он проводился 9-го дня 9-й луны. Поскольку его основным атрибутом являются хризантемы (символ стойкости и долголетия), то впоследствии он стал известен как «праздник хризантем». Это действо, призванное прославить и обеспечить долголетие, во время которого волосы украшают хризантемами и пьют «хризантемовое сакэ» (в чарке плавали лепестки – росой с хризантем питались, как известно, даосские бессмертные мудрецы). Сочинение стихов в этот день было неотъемлемой (а может быть, и основной) частью обрядности. Показательно, что, когда император Ниммё занемог, хроника сообщает об «отмене» праздника. При этом придворные все равно выпили «хризантемовое сакэ» и получили после этого причитающиеся им подарки[170]. Однако стихов на заданную императором тему в этот день не слагали, т. е. статус «настоящего» обряда этот праздник получал только в случае сочинительства.

Весьма часто день праздника долголетия приходился на сезон тайфунов, т. е. проливных дождей и ураганов, однако император приказывал придворным сочинять стихи о благодатной росе, прекрасных орхидеях, «осеннем ветерке» (акикадзэ), или же о летних цикадах[171]. Последнее сообщение выглядит особенно впечатляюще, поскольку в записях хроники ему предшествуют сведения об ужасных штормах, в которые угодило японское посольство, которое безуспешно пыталось добраться до Китая. А в 848 г. после достаточно разрушительного землетрясения в 8-й луне хлынули проливные дожди, вызвавшие катастрофическое наводнение – смывало мосты, сбивало с ног людей и животных. Вода на столичных улицах поднималась до уровня полтора метра, власти раздавали рис и соль тем людям, которые были отрезаны от источников продовольственного снабжения. Но это бедствие не повлияло на проведение «праздника хризантем», его направленность и атмосферу. На сей раз император приказал сочинять стихи про «дождь, который омыл белые хризантемы»[172]. Обычно в случае подобных бедствий проводили моления по синтоистскому и буддийскому образцу. Однако на сей раз хроника их не фиксирует. По всей вероятности, посчитали, что магии стихового действа с его направленностью на упорядочивание природной стихии окажется вполне достаточно.

Огата Гэкко. Хаги

Если в день коллективного сочинения стихов нужного по сезону природного (канонического) явления по какой-то причине недоставало, император реализовывал свое жреческо-поэтическое право вызывать это явление. Государь Камму на пиру, проходившем в дворцовом саду, сочиняет стихотворение-приказ такого содержания: хоть тебе и положено сегодня куковать, кукушка, но ты молчишь; и все-таки подай голос, чтобы люди, собравшиеся на пир, могли услышать тебя[173].

Показательно, что официальная историческая хроника считает нужным привести этот «проходной» эпизод. Но он был важен для самих носителей культуры, ибо свидетельствовал о программных потенциях и амбициях государя. Наблюдая за природой и «подправляя» ее до запрограммированного образца, государь тем самым демонстрировал свою лояльность Небу и его сезонным принципам. Это была разновидность молитвы, адресованной Небу, которое, бывало, откликалось на нее.

В другом эпизоде, приводимом в хронике, отправившийся на соколиную охоту император Камму сочиняет во время вечернего пира стихотворение, в котором выражает недоумение по поводу того, что не слышит голоса оленя (дело происходит осенью, во время оленьего гона) и отказывается вернуться во дворец, пока не услышит звука его голоса (на самом деле рёва, но японцы деликатно обозначали его тем же глаголом – «наку», что и пение птиц, и стрекот цикад). И действительно, после оглашения стихотворения олень немедленно подает голос, и обрадованный государь велит сопровождающим слагать соответствующие стихи, а потом со спокойной душой возвращается во дворец[174].

Такая система сочинительства (пир и сочинительство на заданную тему) клонировалась и на частном уровне – в домах влиятельных сановников. Идея подношения стихов хозяину гостями и пожалования подарков хозяином, т. е. установление (подтверждение) социальной иерархии, присутствует и там. Таким образом, сочинительство в частных домах также осуществлялось в соответствии с каноном, принятым при дворе. Идеальная природа служила в этом каноне точкой отсчета, мерилом, эталоном. Изображению идеальной природы способствовало и само место проведения коллективного поэтического сборища. Очень часто это был сад, который сам по себе является моделью идеальной природы. Тогдашние поэты обладали прекрасным воображением. Находясь в Ёсино, они с легкостью представляли себе китайские пейзажи, которые никогда не видели. Частное поэтическое сочинительство служило подготовительным этапом для создания императорской антологии.

Стихи «Кокинсю» маркируют важные изменения в восприятии среды личного обитания. Реальная жизнь аристократов приобретает все более интерьерный характер, она все больше ограничивается узким пространством дворца, усадьбы, сада. Символом таких изменений становится транспорт – если раньше конное путешествие было делом обычным, то теперь ему на смену все чаще приходит повозка, запряженная волом, или же паланкин. На смену глаголам движения («Манъёсю») в «Кокинсю» все чаще приходит глагол «мацу», обозначающий процесс неподвижного ожидания в некоем фиксированном месте. Поэты ждут наступления весны, цветения в своем саду, любви… Именно в это время начинает формироваться «близорукость» японской культуры – особенность культурно обусловленного зрения, которое фокусируется на ближних объектах, но игнорирует объекты, расположенные вдали.

В «Манъёсю» содержится огромное количество топонимов, разбросанных по всей стране. Пространство «Кайфусо» абстрактно и космично. Но поэты «Кокинсю» уже не демонстрируют интереса к таким типам пространства, гораздо больше их волновало пространство столицы и собственного сада. Они воспевали по преимуществу ту природную зону, которая окружала столицу. При этом определенные места прочно связывались с определенными растениями или природными явлениями. Горы Ёсино – это сакура, гора Тацута – кленовые листья, гора Аусака – весна и т. д. Такие известные своими «природными данными» места получили впоследствии название знаменитых (мэйсё). Их совокупность образовывала своеобразную поэтическую топографию. Она была напрямую связана с божественными силами.

О том, как складывалась эта топография, свидетельствует история восприятия залива (бухты) Вака (Вака-но Ура, совр. преф. Вакаяма). Этот залив полностью отвечает геомантическим требованиям: с трех сторон его обступают горы, а южное направление открыто взгляду, перед которым открывается водное пространство. Залив Вака прославляется в «Манъёсю». Император Сёму тоже не может обойти его вниманием. В его указе говорится: «Это место самое лучшее, чтобы подниматься в горы, смотреть на море. Можно не путешествовать далеко и любоваться здесь. Поэтому бухту Вака [записывается иероглифом "слабая"] переименовываем в бухту Ака ["Светлая"]. Учреждаем здесь дворы для охраны от нарушителей покоя и чистоты. Распоряжаемся отправлять сюда весной и осенью чиновников для вознесения молитв богу острова Тамацусима и духу бухты Ака»[175].

Таким образом, выстраивается следующая картина. Место, которое соответствует требованием геомантии и близости к столице, признается идеальным для обозревания открытого пространства, оно требует защиты от посторонних, а божествам этого места приносятся молитвы. Что это были за молитвы? Поскольку в тексте ясно обозначено, что молитвы должны возноситься весной и осенью, мы можем предполагать: это были ритуалы, изначально связанные с сельскохозяйственным годовым циклом. Огромное количество стихов, посвященных бухте Вака в японской поэтической традиции, – это тоже своеобразная молитва, благодарность местным божествам за то, что они оказывают на поэта такое воздействие, которое позволяет порождать поэтический текст, т. е. демонстрировать свою чувствительность по отношению к природе, имеющей статус «воспитательницы чувств». В дальнейшем название залива стало записываться иероглифами «песня Ямато» (Вака)[176]. Количество мэйсё было достаточно велико. В поэтологическом трактате знаменитого поэта и теоретика поэзии монаха Ноин (988-?) насчитывается 654 места, достойных поэтического упоминания[177]. Ноин обнаруживает эти места во всех без исключения провинциях Японии, но следует иметь в виду, что их территориальное распределение крайне неравномерно. Наибольшая концентрация обнаруживается в околостоличных провинциях: Ямасиро (86), Ямато (44), Сэццу (35), Кавати (14), Оми (26). Общая закономерность распределения состоит в том, что по мере удаления от столицы количество мэйсё уменьшается. Исключение составляет лишь провинция Митиноку (30), т. е. северо-восток Хонсю.

Ноин много путешествовал по стране, он составил «полный» список мэйсё, однако в реальном придворном обороте их насчитывалось намного меньше. Причем их количество имеет тенденцию к сокращению. В антологии «Манъёсю» содержится упоминание около 700 различных топонимов (в наших подсчетах повторное употребление топонимов не учитывалось), которые расположены практически во всех провинциях страны[178]. Поскольку в этой антологии собрано около 4500 стихотворений, то соотношение стихотворение/ топоним составляет приблизительно 6,4. Однако уже в «Кокинсю» разнообразие топонимов заметно сокращается. Мы насчитали их около 130 на 1140 стихотворений этой антологии, т. е. один топоним приходится на 8,8 стихотворения. При этом в антологии полностью отсутствуют топонимы, расположенные в провинциях к югу-западу («западу» в традиционной японской системе ориентации) от столицы. Именно за счет этого отсечения и уменьшается разнообразие тех мест, которые признаются подходящими для поэтического воспевания. Причины такого отсечения юго-запада страны (и в особенности имевшего большое стратегическое значение острова Кюсю) не совсем понятны и требуют специального изучения и объяснения. Возможно, здесь сыграло свою роль наблюдаемое в период Хэйан сокращение контактов с Китаем и Кореей (эти контакты осуществлялись через остров Кюсю, откуда отправлялись японские посольства и куда прибывали посольства иностранные). Один из возможных путей объяснения связан, возможно, с тем, что «восток» имеет в культуре более благоприятные значения, связанные со светом и весной. Можно также предположить, что популярность северо-восточной Японии в поэтической традиции связана с авторитетом в среде аристократов повести в стихах «Исэ моногатари», главный герой которой Аривара Нарихира совершил путешествие в эти места (в частности, он видел и гору Фудзи). Важно отметить, что в делах управления страной западный регион вовсе не теряет своего значения. Таким образом, мы наблюдаем чрезвычайно интересную картину отделения культурно-поэтической сферы от сферы управленческой, каждая из них продолжает существование по собственным законам.

Огата Гэкко. Аривара Нарихира

Парадоксально, но личный топонимический список Ноина намного полнее, чем аналогичный список императорской, т. е. государственной, антологии. Этот факт свидетельствует о том, что отдельные представители японской культуры могли осваивать намного более обширную природную среду, чем это делал тот круг аристократов, который считал себя воплощением страны и государства.

Весьма часто поэты черпали свое «вдохновение» не в реальной природе, а в ее заменителях (моделях). В частности, это касается пейзажей, изображенных на ширмах. Связь между реалиями природы, поэзии и живописи хорошо видна по поэтическому действу, устроенному в усадьбе Фудзивара Митинага. Его участникам была предложена тема «Горы, которые похожи на ширму»[179].

Пейзажи на ширмах считались полноценными заменителями природно-божественных реалий (поэтому и в настоящее время в синтоистских святилищах и буддийских храмах зачастую хранятся ширмы и живописные свитки с изображением самых обычных пейзажей)[180]. Эти ширмы, на которые были нанесены стихотворные тексты, хранили в дворцовых кладовых. Они были разборными, их створки привязывали друг к другу шнуром, во время ритуалов и церемоний использовали различные их наборы. В случае государевых ритуалов (в частности, интронизационных) ими обставляли государя с трех сторон, с четвертой (южной) находились его царедворцы. Такая организация интерьерного пространства копировала устройство столицы, которая, в свою очередь, воспроизводила идеальный природный порядок.

Сочинителям заказывали писать стихи на ширмах и те люди, которые отправлялись в провинцию по делам службы, – управители провинций, принцессы, назначенные жрицами в Исэ (Ки-но Цураюки написал множество таких стихотворений). В таком случае в ширменном стихотворении появлялись топонимы того места, которое служило целью путешественника[181]. И тогда пейзаж приобретал должную степень окультуренности, что служило гарантией безопасного пребывания вдали от столицы. Можно предположить, что такие «стихотворные» ширмы использовались командировочными для отправления ритуалов на местах, точно так же как это делал император в столице. Такие ширмо-стихи являлись подношением местным божествам и были предназначены для их задобрения. Отправляясь в путь, чиновник запасался не только государевой инвеститурой (указом о назначении и печатью), но и стихотворно-ширменными оберегами. Изображения на ширмах и подписи к ним часто являются отображением полного годового цикла, включая основные календарные праздники. На некоторых ширмах содержится полный перечень таких календарных (сезонных) действ, что превращает ширму (или же набор их) в законченный живописный календарный цикл, воспроизводящий сезонный цикл поэтической антологии. Зачастую на ширмах представлены и знаменитые пейзажи со стихотворными подписями, демонстрирующие все четыре времени года. Таким образом, изображения на ширмах и стихи являются проявлением одной и той же «природной» идеологии, преподнесенной в разных формах, которые дублируют друг друга, усиливая действенность каждой из них. Именно поэтому пейзажная ширма с нанесенными на нее стихами считалась достойным подарком ко дню рождения, такой подарок считался благопожелательным в силу того, что он символизировал полноту календарного бытия, которое не знает конца.

Стихи «Кокинсю» демонстрируют не только готовность соединиться с природой («внешним миром») и подчинить свои настроения ее сезонным проявлениям. Поэты были увлечены (отвлечены?) и своим «внутренним миром», который мог вступать в конфликтные отношения с природным движением. Если сравнивать поэзию «Кокинсю» с китайскими стихами и «Манъёсю», то мы должны констатировать: с созданием «Кокинсю» в значительной степени меняется общая тональность описания природного пространства – если раньше поэты радовались от встречи с красотой (природой, находящейся в идеальном состоянии), то теперь они часто горюют по поводу того, что миг встречи закончился так быстро. И в этом отношении они демонстрируют несовпадение природного и личного времени. Вместо чистого восхищения идеальной природой с ее календарным порядком их, бывает, гложет чувство обреченности, ибо поэт начинает ощущать трагический разрыв между личным (линейным) и природным (циклическим) временем. В настоящем поэты видели конец прошлого, а в будущем – конец настоящего.

Осенний кленЛисточка не обронит,Но мне не по себе.Багрянец гуще -А зима скорей.(«Кокинсю», № 264)Ах, в этом бренном миреИтог всегда один…Едва раскрылись сакуры бутоны -И вот уже цветыУстлали землю.(«Кокинсю», № 73)

Культивирование личных эмоций, испытываемых в связи с природными изменениями, не отменяет того факта, что сочинение стихов все равно считалось делом государственной важности. Японцы, с одной стороны, ставили своей задачей подчинить себя циклическому времени, с другой – пытались «улучшить» его, подогнать под свои представления о должном. И только естественно, что в качестве главного патрона поэзии выступал император – именно он был конечным гарантом природного порядка. Вместе с тем необходимо помнить, что стихи в антологиях наводили порядок в той части природы, которая не имела прямого отношения к жизненному обеспечению. Мы не встречаем там упоминаний о тех культурных или диких растениях, которые дают пропитание. То же касается и фауны. Возможно, отчасти потому, что аристократы не испытывали трудностей с личным потреблением. Если бы мы судили о жизни японцев того времени исключительно по стихам, мы бы никогда не узнали, что основой их пищевого рациона были рис и другие зерновые культуры, овощи, бобовые и рыба. Разрыв между «изящным» и «крестьянским» подходами хорошо продемонстрирован в одном из рассказов сборника начала XIII в. «Удзи сюи моногатари» (I-13). Буддийский священник увидел весной плачущего послушника и решил, что тот натура чувствительная: горюет по поводу того, что ветер сдувает цветы сакуры. Однако причина оказалась иной: послушник печалился о том, что ветер сорвет цветы с отцовских посевов ячменя и тот останется без урожая.

Стихи рассказывают нам о том, как меняется природный мир, предназначенный для «потребления взглядом». Вместе с этим миром меняются и чувства человека. В этом и состоит их гармония. Природа отправляет сезонные послания, задача поэта – откликнуться на них. Похожим образом поступал и император, когда откликался с помощью ритуальных мер на те знаки, которые ему посылало Небо. На уровне каждого отдельного поэта его отклик – проявление изящного вкуса и лирика, но на уровне антологии это уже исполнение государственного долга и эпос, когда эстетические задачи играют подчиненную роль. Однако это было уже не обширное государство, занимавшее всю территорию Японского архипелага, это было «государство в государстве». Аристократы проживали в крошечном государстве-столице и мало интересовались тем, что происходило за ее пределами. В конечном счете это и предопределило крах их власти.

Важно отметить, что поэтические антологии, составленные по императорскому указу, фактически вытесняют из сознания и информационного оборота исторические хроники, которые раньше тоже создавались в соответствии с государевыми распоряжениями – официальные хроники перестают составляться. Последняя из «настоящих» официальных хроник «Сёку нихон коки» («Продолжение поздних анналов Японии») заканчивает свое повествование 850 г. (две последние хроники, которые обычно относят к «шести национальным историям» – «Нихон монтоку тэнно дзицуроку», 879 г., и «Нихон сандай дзицуроку», 901 г., являются лишь подготовительными материалами к составлению официальных хроник). Таким образом, происходит смена дискурса власти, с помощью которого она общается со страной (вернее, с ее элитой; под государством – кокка – тогда понимался императорский двор). При этом статус антологий имел тенденцию к повышению. Показательно, что если составление «Кокинсю» было доверено мелким чиновникам – Ки-но Томонори и его брату Цураюки, то начиная с «Сюи вакасю» составление антологий доверялось только высокопоставленным чиновникам.

В докладной записке по поводу окончания работы над хроникой «Сёку нихонги» говорилось, что предназначением хроники является фиксация «хорошего» и неутаивание «дурного»[182]. Именно поэтому хроники «честно» фиксировали природные аномалии (засухи, тайфуны, наводнения, землетрясения). Кроме того, к таким «природным» аномалиям относили эпидемии и пожары (в особенности те, которые случались из-за удара молнии). Считалось, что все эти явления служат указанием на гнев Неба и иных божественных сил, указанием на то, что в правлении существуют изъяны. Это требовало принятия определенных практических и ритуальных мер. Хроника по определению фиксирует «приращиваемую» информацию, она редко сообщает о том, что стояла хорошая погода, потому что «хорошая погода» – это норма. Мы полагаем, что смена дискурса, осуществляемого от имени государя, свидетельствует не только о смене «вкусов» элиты, она могла иметь одной из причин нежелание «официально» фиксировать природные аномалии, служащие указанием на неблагополучное состояние дел в государстве и провоцирующие, таким образом, политические неурядицы и лишние хлопоты, тем более что в период Хэйан мы наблюдаем постепенную деградацию централизованного государства, потерю дееспособности власти, редукцию ее возможностей и амбиций.

«Дикая», не преобразованная человеком природа часто воспринималась в древней Японии как источник опасностей и страхов. Море и поросшие густым лесом горы находились в непосредственном ведении синтоистских божеств, которые обладают амбивалентной природой, сопротивляются проникновению и вмешательству в подведомственное им пространство и зачастую наказывают людей за такое вмешательство. В связи с этим подъем в горы и хозяйственная деятельность там всегда подвергались серьезным ограничениям (вплоть до полного запрета находиться там). Это традиция, которая «дожила» до XX в. Морские путешествия требовали не только практических умений, но и постоянных ритуалов по усмирению морской стихии.

Такое отношение к дикой природе давало о себе знать и в эстетическом восприятии: одомашненность природной среды стала восприниматься в целом как явление более высокого эстетического порядка, чем природа дикая. В «Уцубо моногатари» высказывается такое суждение: «Дикорастущие растения малопривлекательны, но если они растут недалеко от жилищ и люди все время ухаживают за ними, то растения становятся облагороженными»[183].

Модель природы, представленная в японской поэзии, формировала идеальное ментальное (текстовое) пространство, избавленное от неожиданностей и катаклизмов. В пространственном (трехмерном) измерении сходные функции выполнял сад. В начале существования садового «искусства» чисто эстетические соображения не играли почти никакой роли – столь широко распространенное в современном западном (да и японском) дискурсе представление о высокой «эстетичности» японского сада является мыслительным продуктом XX в. На самом деле древний сад выполнял совсем другие функции: в таком саду в концентрированном виде представлены принципы строения космоса – пространства, очищенного от конкретных и затемняющих сознание подробностей. Этот сад обладает определенной структурой, конечным набором «деталей» и отражает представления о мироздании, находящемся в умиротворенном и безопасном для человека состоянии. Такой сад призван обеспечить наиболее благоприятную среду обитания, избавленную от вредоносных сил и защищенную от них.

Садовое пространство прочно изолировало человека от дикой и грозной природы. Недаром ограда является непременным конструктивным элементом сада. Предполагается, что в этом полностью контролируемом пространстве не случается землетрясений, ливней, засух, бурь. Никакие вредоносные духи не могут проникнуть в него. Это пространство по определению «чисто», поэтому в императорском саду возможно проведение ритуала очищения. Так происходит с принцессой крови, которая отправляется в качестве жрицы в святилище Исэ. В другой записи летописи сообщается, что сам император Камму провел в саду обряд очищения[184].

Идея сада была первоначально заимствована из корейского царства Пэкче (яп. Кудара). В VI – первой половине VII в. именно это царство на Корейском полуострове являлось для Японии основным каналом трансляции материковых цивилизационных и культурных достижений. Выходцы из Пэкче сыграли большую роль и в создании в Японии первых садов. Термин «сад» не должен вводить нас в заблуждение. Это была площадка, предназначенная для проведения там определенных ритуальных действий. Источники не упоминают о растительной составляющей такого сада – растения занимали в нем явно подчиненное место. Главными «материалами», использовавшимися при создании раннего сада, были вода и камень.

Первые упоминания о садах содержатся в хронике «Нихон сёки». В записи, подводящей итог событиям 612 г., сообщается о переселенце из Пэкче. Он построил в саду к югу от дворца модель горы Сумеру (центр буддийского мироздания) и мост (по всей вероятности, соединявший берег пруда и остров в нем). В записи за 626 г., характеризующей скончавшегося влиятельнейшего царедворца Сога-но Умако (?–626), говорится: «Он был одарен в военном искусстве и обладал красноречием. С благоговением почитал он Три Сокровища [Будду, его учение и буддийскую общину]. Его дом стоял на берегу реки Асука. Во дворе его дома был выкопан пруд, а в пруду был сооружен маленький остров. Поэтому люди его времени называли его Сима-но Ооми [Островным Министром]»[185]. Таким образом, первые письменные данные о японских садах свидетельствуют об их связи с буддизмом (в его корейском варианте).

Археологические раскопки, проводившиеся в районе Асука, где располагались дворцы государей в VI–VII вв., показывают: садовое пространство имело своим центром водоем прямоугольной формы. Дно прудов засыпали галькой, берега укрепляли более крупными камнями. Возле таких прудов обнаруживаются каменные модели горы Сумеру. Одна из них являет собой род фонтана: внутри камня выдолблена полость, в нее закачивали воду, которая затем выливалась наружу сквозь небольшие отверстия, проделанные в тулове. По всей вероятности, в этой конструкции нашла отражение идея о том, что Сумеру является источником всех рек на земле. Из записей «Нихон сёки» известно, что возле модели Сумеру проводились государевы пиры по случаю прибытия посланцев эмиси, которые являлись ко двору для выражения своей покорности[186]. Они являлись с периферии страны в ее центр. Он обозначался с помощью мировой горы, возле которой пребывает государь со своим двором.

Такой же фонтан представляла собой и скульптурная группа, состоящая из старика со старухой, держащих в руках чарки. Несомненно, что такой «сад» представлял собой площадку для проведения определенных ритуалов. Необходимо, однако, отметить, что это время еще плохо документировано письменными свидетельствами (это касается как Японии, так и Кореи). В связи с этим мы мало представляем себе, что происходило на ритуальных площадках, именуемых в письменных источниках садами. Обнаруженная в 2000 г. каменная ванночка в виде черепахи без панциря (240 см в длину), наполнявшаяся проточной водой, расположена на засыпанной галькой площадке и явно служила для каких-то обрядов, связанных с водой, но что это были за ритуалы, остается неизвестным. Трудности в интерпретации усугубляются тем, что садовые традиции периода Асука не находят непосредственного продолжения. Для более поздних японских садов не характерен пруд прямоугольной формы. Изваяния и фонтаны в нем тоже отсутствуют.

С середины VII в. страной для подражания становится уже не Корея, а непосредственно Китай, и японские сады начинают выстраиваться в соответствии с китайскими образцами, которые поддаются интерпретации намного лучше. После падения в середине VII в. царств Пэкче и Когурё Корея была объединена царством Силла. Силла являлась данником Китая, и там тоже возрастает китайское влияние, которое транслируется и в Японию. Однако и в китайском изводе сада, так же как и в раннекорейском, садовое пространство все равно выстраивается вокруг воды (пруда), и в это пространство непременно включается камень. Растительность также является важным элементом устройства садового пространства.

Столица Нара отличалась масштабностью и возводилась в соответствии с китайскими градостроительными представлениями. Столица являлась местообитанием верховного правителя, которому полагался по статусу обширный сад («запретный», т. е. «императорский», сад). Действительно, хроника «Сёку нихонги» сообщает о наличии в Нара по крайней мере двух императорских садов. Это южный сад и сад Сёринъэн (Сосновый сад). В южном саду в присутствии императора проводились конная стрельба из лука, конные бега. Кроме того, там устраивалась церемония повышения в ранге, чтения буддийской сутры «Ниннокё» («Сутра о человеколюбивых государях»). Понятно, что южный сад должен был занимать достаточно большую территорию, однако его точное местоположение неизвестно, хотя все исследователи сходятся в том, что этот сад находился внутри дворцовой территории. Зато археологам удалось обнаружить Сосновый сад, располагавшийся к северу от дворцового комплекса. Его площадь составляла около одного квадратного километра. Сёринъэн был многофункциональной площадкой – там тоже проводили конные скачки, устраивали пиры. На территории сада было выкопано несколько прудов. Всего же на территории столицы удалось обнаружить более десятка садов. Не приходится сомневаться, что на самом деле их было намного больше – сад прочно вошел в быт японской элиты.

Согласно китайским натурфилософским идеям все сущее подвержено влиянию двух полярных и взаимосвязанных начал – Ян и Инь. Их сочетание характеризует все процессы, которые происходят на земле. Пара Ян и Инь имеет конкретное и видимое проявление: мужское и женское, твердое и мягкое, светлое и темное и т. д. На уровне природных явлений они образуют пару гора – вода. В связи с этим в любом «японском» саду непременно присутствуют камень (гора) и вода (пруд, ручей).

Посреди пруда обычно имеется гора-остров Хорай, на которой, как считалось, обитают даосские бессмертные. Концепция Хорай (кит. Пэнлай) впервые в развернутом виде фиксируется в «Исторических записках» Сыма Цяня (свиток 28). Там сказано, что три священные горы-острова – Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу – находятся в море Бохай, достичь их очень трудно, те же, кому это удавалось, передавали: «…Там находятся небожители и эликсир, дарующий бессмертие, и все предметы, все птицы и звери на островах белого цвета, а дворцы и башни сделаны из золота и серебра»[187]. В более раннем свидетельстве китайской хроники «Хань-шу» (около 82 г. н. э.) сообщается о том, что император У-ди (140–85 до н. э.) насыпал в своем пруду острова, символизирующие три острова бессмертных. Вера в существование островов бессмертных укоренилась и в Корее. Так, в записях хроники «Самгук саги» (свиток 27) от 634 г. сообщается, что в Пэкче к югу от государева дворца вырыли пруд, вокруг него посадили ивы, а посередине пруда насыпали остров, похожий на Фанчжан[188]. Считалось, что острова бессмертных покоятся на спине черепахи, которая ассоциировалась с мудростью и долгожительством. В древней Японии вера в острова бессмертных (преимущественно в Хорай) тоже получила широчайшее распространение и сохранялась в течение очень длительного времени (в качестве благопожелательно-сувенирного знака сохраняется и сейчас).

Огата Гэкко. Хорай

Поскольку гора-остров Хорай расположена посреди моря, то естественно, что пруд воспринимался как модель моря. Дно пруда устилала галька, он был неглубок, поэтому – смотря из нашего дня – мы можем назвать его «морем по колено». Жилище размещается на берегу пруда, что приближает его к острову бессмертных (в действительности японские аристократы на берегу моря никогда не селились). Территория усадебного участка с расположенным на ней садом окружена глинобитной изгородью и имеет, как правило, квадратную форму (т. е. является копией Земли).

Сад – модель идеального пространства, его действующий «макет», он репрезентирует это пространство. Он предназначен не столько для абстрактного и праздного любования, сколько для проведения там определенных ритуальных действий. Сад эпохи Нара соответствует китайским геомантическим представлениям, поэтому и проводимые там ритуалы имеют китайское происхождение, т. е. определенному типу пространства соответствует определенный тип ритуала. Таким образом, сад является капищем или своеобразным храмом под открытым небом.

Одним из государственных ритуалов, устраивавшихся в саду, был ритуал гокусуй («петляющая вода»), проводившийся в 3-й день 3-й луны. Человек, находившийся в «верховьях» S-образного мелкого (обычно 20–40 см) искусственного ручья с булыжно-галечными берегами и дном, пускал по воде чарку с сакэ (видимо, чарку помещали на своеобразный плотик[189]) и одновременно объявлял тему, на которую должен сочинить стихотворение другой человек, который находился ниже по течению. Если сочинитель успевал огласить стихотворение, тогда он выпивал чарку. В противном случае она проплывала мимо. Перепад высот по течению ручья был относительно небольшим (в одном из обнаруженных археологами в Нара ручье – 1 см на 3 м), так что чарка плыла весьма неспешно, предоставляя сочинителю вполне достаточно времени для создания стихотворения.

Ручей в саду (раскопки в г. Нара)

Данный ритуал имел очистительный смысл – избавление от ритуального загрязнения и защита от злых духов. Плывущая чарка очищает воду (на раннем этапе обряда в Китае алкоголь простодушно выливали в ручей), выпитое сакэ очищает человека. Оглашение стихов призвано привести пространство в упорядоченное и гармоничное состояние. Это были идеальные слова, оглашенные в идеальном пространстве. Очистительный смысл церемонии подчеркивается искривленной формой ручья: согласно китайским представлениям, дурные духи способны перемещаться только по прямой линии, поэтому всякая кривизна служит им помехой (отсюда загнутые коньки и изогнутая кровля крыши, выполнявшие роль своеобразных «духорезов»). Государственный смысл этой церемонии (впервые фиксируется в 726 г.) подчеркивается тем, что на ней присутствует император, он отдает повеление о сочинении (или декламировании) стихов, затем от его имени устраивают пир (т. е. кормление подданных, которые прошли очищение), присутствующим на пиру раздают подарки (одежда, отрезы на платье и т. п.). Полное описание такого действа содержится, в частности, в хронике «Нихон коки» от 793 г.: «Император [Камму] проследовал в южный сад дворца. Там был устроен пир-очищение с вкушением вина. Император приказал подданным сочинять стихи. В соответствии с рангами им была пожалована вата»[190].

Такое же действо устраивали и в частных садах. «Повесть о дупле» сохранила для нас описание пира, проводившегося в частном доме в день «петляющей воды». Это описание свидетельствует о том, что знаковые растения, произрастающие в садах и сигнализирующие о наступлении нового сезона, имеют тенденцию к воспроизведению в самых разных формах. Это может быть и стихотворение, и муляж, и рисунок. В определенных случаях они подлежат не только визуальному, но и пероральному потреблению.

«Перед тремя гостями поставили золотые столики и серебряные подносы, покрытые скатертями из шелковой ткани с цветочным узором или из тонкого плотного шелка и кисеи, а также два серебряных столика в форме лотоса. Удивительны были китайские сладости в форме цветов сливы, красной сливы, вишни, сережек ивы, другой – со сладостями в форме цветов глициний, азалий, горных роз, третий поднос – со сладостями в форме шишек сосны, пятиигольчатой сосны, сумихиро [непонятно, какое растение имеется в виду]. Сладости в форме цветов унохана казались живыми, только что распустившимися на ветках»[191].

Огата Гэкко. Унохана

Обращает на себя внимание, что все растения, которые представлены в описании угощений, произрастали и в садах. Их предназначение – быть потребленными. Если в реальном саду это только «потребление взглядом», то на пиру их потребляют и перорально, хотя поименованные растения (цветы) в пищу никогда не употреблялись. Однако в данном случае происходит их окончательная «интериоризация» – поглощение весенних символов, что должно привести к обновлению человеческого организма. В этом, собственно, и заключается «утонченность» культуры: человек имеет дело не с природным «сырьем», а с его рукотворными заменителями, которые, однако, не считались суррогатом. Показательно, что сам процесс поедания все-таки не описан – автор ограничивает действия пирующих их визуальным восприятием. Процесс поглощения пищи не описывается – видимо, это выглядело бы «вульгарным». Возможно, потому, что он сопровождается уничтожением символа, который больше никогда ни увидеть, ни описать уже нельзя. Однако люди, поглотившие символ, способны затем воспроизвести его – хотя бы и в стихотворной форме. Что, собственно говоря, и делают герои повести во время пира, сочиняя стихи о бабочках, соснах, птицах…

Описание пира обычно обходится без описания подаваемых блюд. Бывает (хотя и весьма редко), что автор перечисляет их, но вкусовые ощущения не описываются никогда. Намного большее значение имеют столовые приборы, которые долговечнее пищи. Фудзивара Митинага не сообщает нам, что (за исключением сакэ) вкушали участники пира по поводу 50-дневного юбилея принца крови Ацунага, но он фиксирует в своем дневнике, что подставка для императорских палочек была выполнена в форме феникса, что использовались утварь и скатерти с изображением сосны, павлонии, дуба, журавля. В описании другого пира Митинага также ничего не говорит о съеденном, зато мы знаем, что блюда были украшены цветами хризантемы[192]. Вся перечисленная символика имеет прямое отношение к долголетию. Оно обеспечивается как визуальными средствами, так и пероральными: пища «принимает» на себя символику посуды, пропитывается ею. Вкус же пищи не имеет, похоже, первостепенного значения. Если на этих пирах и случались споры, то это были споры не столько о кулинарных вкусах, сколько о чем-то более основательном.

Действо, производимое во время обряда (пусть даже под руководством самого императора), очищало, похоже, только его участников, поэтому требовало дублирования и на более низком уровне. Конечно, действенность императорского ритуала – наибольшая и в нем участвуют высшие придворные, но его результаты не транслируются на всю страну, а ограничиваются территорией сада, дворца и находящихся там царедворцев. В противном случае императорский ритуал не подлежал бы тиражированию в частных домах и садах. Однако роль двора все равно была огромной: именно отсюда исходили инициативы по проведению новых для Японии ритуалов, которые, как считалось, обладают большой эффективностью – большей, чем привычные средства (ритуалы синтоистские), которые далеко не всегда применимы в отношении антропогенного пространства, организованного и осмысленного в других категориях (во всяком случае так было на первых этапах существования в Японии ритуала гокусуй). Проведение ритуалов в одно и то же время, но в разных местах (это касается не только гокусуй, но и других ритуалов) создавало общую деятельностную основу, обеспечивающую культурное единство элиты.

Во время другого сезонного обряда китайского происхождения (танго-но сэкку, 5-й день 5-й луны) устраивали конную стрельбу из лука, исполняли танец с копьем. Таким образом, в этот день реализовывалась военная («мужская») составляющая государственной деятельности. Она сочеталась и с магической обороной как императорского двора, так и человека. Необходимым атрибутом праздника являлись ирисы (сёбу).

Считалось, что стреловидные листья ирисов отгоняют злых духов и служат оберегом. В сообщении хроники «Сёку нихонги» говорится: «Государь [Сёму] пребывал в южном саду и наблюдал за конной стрельбой из лука и скачками. Оглашен указ бывшей государыни [Гэнсё]: "В древние времена во время праздника 5-й луны волосы украшали венками, сплетенными из ирисов. В настоящее время этого обычая не придерживаются. Отныне запрещается пребывание во дворце тем, чьи волосы не украшены венками из ирисов"»[193]. Несколько позже, когда в среде придворных стал процветать вполне гедонистический культ любви, ирис (его корневище) был осмыслен в качестве фаллического символа, и тогда стали устраивать соревнования, в которых побеждал тот, кто сумел предъявить самый замечательный (или просто большой) корень.

7-го дня 7-й луны отмечался праздник Танабата. Согласно китайской легенде, в этот день встречаются Волопас и Ткачиха (Вега и Альтаир), которые в остальное время года разлучены Небесной рекой (Млечным путем). Седьмая луна – это, согласно лунному календарю, первый месяц осени, для которой свойственны обряды плодородия. Именно поэтому встреча возлюбленных приходится на осень. Китайская образность дополнилась в Японии местными реалиями – в программу празднования включали и состязания борцов сумо. Их отбирали по всем провинциям и доставляли в столицу. В Китае ничего подобного не зафиксировано. Однако согласно японским представлениям, чем сильнее ты топчешь землю, тем больший «урожайный эффект» это вызывает (это относится не только к сумо, но и к танцам, и к придворным церемониям, одной из составных частей которых было именно усиленное топанье). После окончания схваток борцов, уже вечером, государь Сёму «пребывал в южном саду, где он повелел литераторам складывать стихи, посвященные Танабата. Были пожалованы соответствующие рангам подарки»[194]. Действительно, в «Манъёсю» зафиксировано большое количество стихов о Танабата. Имеются они и в «Кайфусо».

С помощью соблюдения правил устроения территории и проведения там определенных манипуляций сад превращается в своеобразный оберег, инструмент для защиты от дурных духов и привлечения добрых. Поэтому ранние тексты не сообщают о любовании природой в саду. Сад выполнял совершенно другую функцию. «Природа» сада – это пространство, организованное в соответствии с принципами геомантии. Это пространство не столько вызывает эстетические переживания, сколько дает чувство безопасности, умиротворенности, спокойствия. Именно поэтому в садах часто устраивают и действа буддийского толка – читают и переписывают сутры, раздают милостыню, отпускают на волю живых существ (например, в садовый пруд, т. е. в место полностью безопасное, выпускают рыб). Во время пира, устроенного весной 758 г. в саду придворного Накатоми-но Киёмаро, гостям было предложено слагать стихи. В одном из них («Манъёсю», № 4505) говорилось об уточках-осидори. Осидори – это символ верной и спокойной супружеской жизни, которую ведут птицы в прибрежных водах пруда – замиренного океана.

Именно на безопасной и упорядоченной территории сада император устраивает пиры (как для своих подданных, так и для иноземных посольств), которые непременно сопровождаются раздачей подарков. Во время пиров исполняют музыку, танцы, песни, сочиняют и декламируют стихи. Все эти действа направлены на обеспечение единства правящей элиты, всего аппарата управления при сохранении и упрочении существующей иерархии. Поэтому подарки в конце ритуала жалуют строго в соответствии с рангами. Когда устраивают стрельбу из лука, размер мишени зависит от ранга (чем выше ранг, тем больше мишень). И чем выше ранг, тем выше награда[195]. Такое неравноправие «стартовых возможностей» никого, похоже, не возмущало. Во всяком случае источники об этом не сообщают. Таким образом, в императорском саду осуществлялось распределение материальных и статусных ценностей внутри правящей элиты. Расходы на проведение ритуалов были достаточно большими, что могло приводить к временной отмене того или иного действа ввиду недостатка в казне средств[196].

Императорский сад должен был ассоциироваться с милостью государя и вызывать исключительно положительные коннотации. Так, именно в саду могут оглашать указы о помиловании (амнистии) преступников[197]. Во время пира, устроенного в императорском саду сразу после окончания строительства государева дворца в новой столице Хэйан, исполнялась песня, прославляющая этот дворец. В ней восхвалялось прекрасное местоположение столицы и дворца: возле столицы пролегает ровная дорога, из дворца можно видеть далеко-далеко, столица окружена с четырех сторон красивыми горами и реками (нас не должно смущать, что окруженность горами вряд ли способствует физическому обозрению страны – ведь речь идет об идеальном пространстве, к которому вульгарные логические понятия применимы далеко не всегда). Далее песня превозносит идеальный миропорядок с Полярной звездой (императором) в центре, утверждается, что повсюду разливается благодатный весенний свет, вместе с которым прекрасные девушки танцуют во дворце (надеемся, что хотя бы сведения о прекрасных девушках в полной мере соответствовали действительности). Рефреном звучало: «Новая столица – радость, Хэйан – земля радости, да пребудет весна – десять тысяч лет!» При этом выражалась надежда, что участники представления (вернее, ритуала) будут иметь возможность преподносить императору свои песни и пляски вечно[198]. Таким образом, императорский сад мыслился и как место, подтверждающее легитимность и магические потенции государя.

В другом эпизоде, зафиксированном хроникой «Нихон коки», император Сага использует свои магические способности для того, чтобы провозгласить здравицу правому министру Фудзивара-но Сонохито. Когда государь пребывал в саду принца крови Отомо, Сонохито слагает стихотворение такого содержания: слышали ли вы голос кукушки на берегу пруда, возвещающей, что столице Хэйан жить тысячу поколений? Государь откликается следующим стихотворением: да, я слышал голос кукушки, обещающей жизнь в тысячу поколений «хозяину песни», т. е. Сонохито. При этих словах Сонохито от радости пускается в пляс[199].

В этом эпизоде император выступает как толкователь знаков, которые посылает природа, он знает птичий язык и делится своим знанием с подданными. Он слышит то, чего не слышат другие.

Особое место в жизни двора и столицы занимал обширный (252 на 516 м) и многофункциональный императорский сад Синсэнъэн («сад божественного источника»), расположенный в столице Хэйан вне пределов императорского дворца. Начиная с Камму, в него часто наведывались императоры. На «бытовом», телесном уровне сад вызывал ассоциации с приятной прохладой, убежищем от жары. Хроника указывает, что император Сага летом 811 г. прибывал в Синсэнъэн каждые шесть дней с целью обрести отдохновение от жары[200]. Там имелся пруд (собственно, он и назывался «божественным источником»), по нему катались на лодках, государь там ловил рыбу[201]. Пойманную рыбу могли подносить самым высокопоставленным лицам, например отрекшимся императорам[202]. Использовался сад и в качестве охотничьего угодья – император Ниммё охотился там с соколами (хаябуса и хаситака) на водоплавающих птиц. Однажды ему удалось добыть 180 птиц[203]. Другой император, Дзюнна, решил проверить способности пса, преподнесенного посольством Бохай, и велел натравить его в саду на оленя, но собака на полпути почему-то оставила преследование (о реакции императора не сообщается)[204]. В этом саду император осматривал коней, которые использовались дворцовой охраной, а уже через три дня раздавал милостыню голодным[205]. По случаю праздника Танабата в Синсэнъэн устраивали схватки борцов сумо, а «литераторы» по приказу императора слагали стихи, посвященные празднику[206]. Император мог присутствовать в саду и с целью любования «цветами и деревьями», во второй луне там устраивали «пир цветов» (видимо, речь идет о цветущей сливе)[207].

Таким образом, сад Синсэнъэн использовался для самых разных целей. Поскольку он был расположен не в дворце (т. е. не в «запретном городе»), то мог служить и коммуникативной площадкой для укрепления связей государя с подданными и для осуществления тех видов деятельности, которые были связаны с убийством живых существ (охота и рыбная ловля) и могли бы вызвать во дворце неприятное во всех отношениях ритуальное загрязнение. Поскольку даже в самую ужасную засуху источник в саду никогда не пересыхал, время от времени его воду разрешалось использовать простолюдинам (как для питья, так и для орошения). Существовало поверье, что в случае такого разрешения проявленная властью милость угодит Небу и вскорости прольется дождь[208].

При визитах императора в Синсэнъэн он часто распоряжался слагать стихи на китайском или японском языке. Это была вполне «практическая» мера, призванная поддержать (восстановить) баланс природных сил, вознести им хвалу, умилостивить. Сам император выступал главным зачинщиком такого дискурса. Во время пира, посвященного опадающим цветам (сакуры или сливы), император Сага сочиняет длинное стихотворение на китайском языке, помещенное в антологии «Рёунсю» (№ 3). В этом стихотворении он восхищается красотой и ароматом сакуры в полном цвету, констатирует, что избежать опадания цветов невозможно, но не стоит страшиться этого. Сакура зацвела утром и опадет вечером, но все присутствующие успевают получить удовлетворение от наблюдения за этим процессом. Этот процесс естествен, а потому следует радоваться ему. В ответном стихотворении его царедворец соглашается с государем и утверждает, что пир проводится в подходящее время – теперь на деревьях появятся листья.

Там же, в саду Синсэнъэн, могли провозглашаться указы. Так, император Хэйдзэй отдает там распоряжение о возобновлении праздника хризантем, временно упраздненного ввиду того, что ранее 9-я луна была объявлена месяцем поминовения матери императора Конин. В этот же день стали устраивать и состязания лучников[209].

В отличие от более поздних средневековых садов, которые подверглись сильнейшему буддийскому влиянию и осмыслению, в древней Японии сад имел почти исключительно китайские натурфилософские коннотации. Показательно, что в саду Синсэнъэн проходят дискуссии вовсе не на буддийские темы. В качестве составной части ритуала почитания Конфуция там в присутствии императора обсуждают «Весны и осени» и книги, посвященные церемониальности в их конфуцианском понимании («Чжоу-ли», «Лицзи» и др.)[210]. Что до буддийских священников, которых приглашал к себе император, то их мероприятия проходили обычно в дворцовых помещениях, сад как бы «не принимал» их за своих.

Тем не менее сад Синсэнъэн все-таки оказался связан и с буддизмом. Речь, правда, идет не о теологических дискуссиях, а о ритуальном воздействии на природу. В записи буддийской хроники XIV в. «Гэнко сякусё» за 824 г. (1-й год Тэнтё) сообщается: в разгар страшной засухи в саду было устроено своеобразное состязание по вызыванию дождя между монахами Кукаем из Восточного храма (Тодзи) и Сюбином из Западного храма (Сайдзи). Моления Кукая оказались более успешными, пролился дождь. Сад располагался рядом с Восточным храмом, и после описанного случая моления о вызывании дождя стали часто проводить в Синсэнъэн. Стихи, сочиненные в саду, воспевали идеальную и упорядоченную природу. Поэтому и выбор сада как места для проведения молений о приведении природы в такое состояние не может считаться случайностью. В 863 г. в саду Синсэнъэн был впервые проведен буддийский ритуал избавления от болезней (горёэ), который затем проводился там с завидной регулярностью.

Имеется достаточно много свидетельств (как письменных, так и археологических) о существовании в Нара и Хэйан частных садов в усадьбах. Эти сады были необходимым элементом среды частного обитания. Разумеется, они были намного меньше по размеру, чем сады императорские, но тем не менее обладали похожими функциями: оберегали хозяина, продлевали жизнь, очищали, структурировали социум. Известно, что в таких садах содержали журавля – птицу, на спине которой путешествуют бессмертные даосы. На пирах пили вино и слушали игру на кото, т. е. предавались занятиям, которые те особенно любили. В усадьбе принца Нагая (684–728) имелся пруд, на территории усадьбы обнаружены мокканы (деревянные таблички, которые использовали для нанесения надписей), из которых явствует, что в усадьбе содержали журавлей, изготавливали кото[211].

Состязание между Кукаем и Сюбином по вызыванию дождя

Жизненное пространство аристократа моделировалось таким образом, чтобы оно как можно больше походило на условия жизни отшельника-даоса, который пребывает среди гор и вод, делящихся с ним своей энергетикой. Кроме того, в саду произрастали растения, дарующие долголетие (в первую очередь это сосна и хризантема). Придворные, как правило, были слишком заняты служебными и личными делами, чтобы в действительности уходить в горы. Однако идеал жизни на природе (хотя бы и в старости) все равно присутствовал в их сознании. Хроники неоднократно сообщают о прошениях об отставках, в которых чиновники высказывают пожелания провести остаток дней среди «гор и потоков», однако в реальности это удавалось далеко не всем. Поэтому они создавали сады, которые представляли собой модель тех природных условий, которые удовлетворили бы самого взыскательного даоса.

В стихотворении, сочиненном во время осеннего пира в усадьбе принца Нагая по случаю возвращения на родину послов из Силла, сад принца прямо уподобляется обиталищу бессмертных даосов («Кайфусо», № 90).

На исходе осень – облака над государевым градом,Горы-воды в принца усадьбе провожают осени свет.Прозрачная роса на орхидее не пахнет,Алый свет окружил хризантему, аромат источает.Коротки нити вьюнка на ограде из камня,Сосна высока – над вратами раскинулась.Пришли – и сравнялись местами с драконом и фениксом,К чему же искать обитель великих отшельников?

Таким образом, искусственно воссозданные в саду принца природные условия настолько хороши, что автор отрицает необходимость переселения куда-нибудь еще. В самом деле: в саду принца есть и очищающая роса, и продлевающие жизнь хризантемы с сосной. Их употребление с помощью взгляда позволяет приблизиться к дракону и фениксу. Это почетно и само по себе, но, кроме того, эти создания служат надежной защитой от любых вредоносных влияний.

Как это нам известно из других культурных традиций, жилище воспринималось как элемент, конституирующий личность. Показательно, что в Японии такую роль может играть сад. Он является неотъемлемой частью человека и его отражением, он запечатлевает хозяина и разделяет его судьбу. В стихотворениях «Манъёсю» (№ 167–193), оплакивающих наследного принца Кусакабэ (Хинамиси, 662–689), едва ли не главным объектом, который ассоциируется с покойным, является дворец и пруд с устроенным в нем островом (т. е. основная часть сада, именно поэтому для обозначения сада столь часто использовалось слово «сима» – остров). Сам дворец при этом называется Сима-но Мия (Островной дворец), он был основан еще Сога Умако. В одном стихотворении говорится: «Когда посмотришь на Ваш остров (сад), не остановить потоки слез» (№ 178). Другое гласит: «Взглянешь на камни на Вашем острове – заросли травою, которой раньше не было» (№ 181).

В отличие от «настоящей» природы, которая обладает независимой от человека полноценной жизнью, предоставленный самому себе сад деградирует, зарастает травой, что является свидетельством деградации самого хозяина. Крайним случаем деградации является смерть. Проходя мимо дома скончавшегося хозяина, близкий ему человек отмечает, что сад одичал (признаком этого являются разросшиеся метелочки мисканта), и слагает такое стихотворение:

Ты посадил лишьСтебелек мисканта,А он теперь разросся -В чистом полеСтрекочут цикады.(«Кокинсю», № 8S3)

Ранние письменные источники содержат лишь фрагментарные сведения об устройстве садов. Первое известное нам теоретическое осмысление садового искусства содержится в сочинении Татибана-но Тосицуна (1028–1094). Он принадлежал к высшей аристократии, был внуком Фудзивара Митинага и сыном влиятельнейшего политика Фудзивара Ёримити (992–1074), но его взяли в семью Татибана в качестве приемного сына. Тосицуна служил начальником отдела, занимавшегося строительством и ремонтом дворца (сюри-но дайбу). Свои соображения о разбивке садов Тосицуна изложил в середине XI в. В период Камакура трактат был известен как «Тайная книга садов» («Сэндзай хисё»). В XVII в. трактат назвали «Сакутэйки» («Записи об устройстве садов»). Под этим названием сочинение известно и сегодня. Оно дает нам достаточно полное представление не только об устройстве садов, но и об их «идеологии»[212]. В этом трактате нашли отражение и некоторые буддийские представления, но в своей основе его содержание определяется геомантическими идеями, восходящими к более раннему периоду и прочно вошедшими в традицию.

Ко времени написания трактата высшие аристократы проживали в одноэтажных усадьбах, имевших обобщенное название «спальные дворцы» (синдэн-дзукури). Участки имели квадратную форму (мерой площади служил 1 квадратный тё, т. е. квадрат 120 на 120 м), были окружены глинобитной стеной, покрытой двускатной крышей. На востоке, западе и севере имелись ворота. Парадными считались восточные или западные ворота. Главное жилое помещение (синдэн) возводилось в северной части усадьбы. Вход в главное помещение находился с южной стороны здания. От главного здания по направлению к югу отходили крытые галереи, которые соединяли главное здание с другими строениями. Сад с прудом (в пруду непременно имелся остров), ручьями и деревьями располагался в южной части усадьбы. Таким образом, усадьба в своих общих чертах строилась в соответствии с теми же самыми геомантическими принципами, что и столица, окруженная с трех сторон горами и реками, протекавшими к югу от нее. Для строительства столицы, однако, специально подыскивали подходящее природное место, усадьба же была делом целиком рукотворным.

И столица, и усадьба представляли собой в плане квадрат. Как уже говорилось, согласно китайским космологическим представлениям, Небо имеет форму круга, а Земля – квадрата. Таким образом, земельный участок, предназначенный для проживания, представлял собой «копию» земли. Божества могли защищать «малую землю» только в том случае, если копия была точной, если она была ориентирована таким же образом, как и «большая земля». Геомантические требования, предъявляемые к столице, распространялись и на усадьбу, микрокосм был как бы уменьшенным клоном макрокосма – дело было не столько в размере, сколько в принципе. Однако, как отмечает Тосицуна, для того чтобы суметь создать идеальный микрокосм, совершенно недостаточно простого наблюдения за естественной природой – необходимо знание определенных правил, без которых невозможно устроить «правильный» сад (с. 243), безопасный для жизни и продлевающий ее.

Автор «Сакутэйки» отмечает, что сведения о разбивке садов передаются устно (тайно). Это объясняет тот факт, что, несмотря на достаточно длительную историю садоустроительства в Японии, сочинение Тосицуна является первым из известных нам трактатов по устройству сада (при этом в нем все равно есть указания, что определенные сведения относятся к тайной традиции и потому автор утаивает их от читателя). Помимо устной традиции сведения о садах (конкретно речь идет о водопадах, с. 233) можно найти и во многих китайских сочинениях. Таким образом, Тосицуна прямо указывает, что работает в рамках богатой традиции, которой он и следует.

Тосицуна учит, как должен быть устроен сад в усадьбе аристократа. Из его сочинения следует, что создание сада не является делом произвольным и подчинено строгим правилам. Это связано с общей концепцией сада. Его главная функция заключена в том, чтобы защитить хозяина от вредоносных духов и обеспечить ему долгую и счастливую жизнь. Правила разбивки сада в изложении Тосицуна походят на руководство по строительству крепости (данное сравнение имеет право на жизнь еще и потому, что трактат уделяет особое внимание камням). Если же крепость будет построена без соблюдения правил садово-фортификационного искусства, хозяина ждет незавидная судьба. «На установку камней существует много запретов. Если нарушить хотя бы один из них, хозяин будет постоянно хворать и в конце концов распрощается с жизнью, а само место придет в запустение и станет обиталищем для демонов и духов». «Нельзя располагать плоские камни, обратив их [концом] на северо-запад. Если сделать так, амбары будут стоять пусты, слуги и скот не войдут в дом. Нельзя также, чтобы ручей тек в северо-западном направлении. Счастье и удача, что обретаются в доме, будут унесены потоком». «Ручей следует направить с востока в сторону дома, чтобы он вытекал на юго-западе и уносил вредоносную ки-энергию… В таком случае домашних не постигнет проклятие, они не заболеют кожными и заразными хворями» (с. 238–242).

В небольшом по объему тексте трактата (в современном научном издании – 23 страницы вместе с комментариями) содержится не менее 25 обещаний несчастья в случае несоблюдения правил устройства сада. И наоборот, соблюдение правил ведет к удаче (10 случаев). Таким образом, сад выступает в качестве как своеобразного оберега, так и подателя счастья. Композиция сада должна обеспечить выполнение этих задач. Сам трактат имеет адресатом людей, однако собственно сад является текстом (трехмерным заклинанием или посланием), адресованным природным духам – как вредоносным, так и добрым. При этом чрезвычайно важно, к какой системе идеологических координат принадлежит хозяин. Сказав, что ручей должен вытекать в юго-западном направлении, автор уточняет, что он может вытекать и на востоке участка, но в этом случае это будет обозначать распространение буддийского вероучения с запада на восток. Таким образом, устройство сада может обусловливаться не только «объективным» (однозначно толкуемым) устройством мира, но и верованиями хозяина, который по существу является основополагающим элементом сада.

Пространство за пределами сада, который описывает Тосицуна, является достаточно агрессивным по отношению к человеку. Чтобы избежать несчастий, следует всегда быть настороже, воспитывать в себе «оборонное сознание». Эта враждебность хорошо прослеживается и по стилю жизни как самого государя, так и аристократов. Если в период Нара они еще обладают определенной двигательной активностью, то в период Хэйан (особенно во вторую его половину) эта активность стремительно падает. Аристократы мало путешествовали и старались как можно реже покидать пределы своей усадьбы и столицы. И дело не только в их «пассивности» или же лени – всякое появление вне пределов хорошо защищенной от дурных влияний усадьбы означало риск подвергнуться «нападению» злобных божеств или духов. В связи с этим существовало множество «запретов на направления» (катаими) – детально разработанной системы правил, регулирующих поведение человека в пространстве и времени. Эти правила были зафиксированы в китайских сочинениях, их применение и трактовка находились в компетенции оммёдзи (онъёдзи) – профессиональных астрологов, календаристов и гадателей. Строгое соблюдение правил, касающихся расположения (перемещения) объектов (построек, предметов и людей) в пространстве и времени, было характернейшей чертой эпохи. На государственном уровне этими вопросами, как уже отмечалось, ведал астрологический отдел министерства двора. В приватной жизни элита прибегала также к услугам частных специалистов. Они толковали знамения, природные явления, давали рекомендации по поводу «счастливых» и «несчастливых» для какого-нибудь дела дней, определяли маршрут следования, советовали, как избежать ритуального загрязнения, болезней и порчи[213].

Не будет преувеличением сказать, что без гадателя образованный (знатный) человек не мог ступить и шага. Именно гадатели определяли поведенческую тактику человека – они указывали даты, подходящие для того или иного дела, запрещали нахождение в той или иной точке пространства. В такой ситуации лучше всего чувствовали себя люди состоятельные, которые могли проводить ночи не в основном месте проживания, а в другой усадьбе, которая в данный день не находилась в запретном (неблагоприятном) секторе пространства. По этой же причине достаточно часты были и ночевки в домах друзей и родственников.

Любое хоть сколько-то отклоняющееся от ежедневной нормы «поведение» природы вызывало тревогу и требовало немедленного истолкования. Когда в усадьбе Фудзивара Митинага увидели радугу, был вызван придворный гадатель Абэно Ёсихира. В результате гадания он вынес успокоительный вердикт: данная радуга – явление «естественное»[214].

Главная задача устроителя сада – точно такая же, какую ставили перед собой строители любых объектов (включая столицу): достичь состояния, когда божества четырех направлений находятся в состоянии бдительности, когда «активированы» их защитные функции. Четыре божества – это небесные охранители четырех сторон света. Напомним, что это сине-зеленый дракон (восток), белый тигр (запад), феникс (юг), черная черепаха-змея (север). В идеальном с точки зрения безопасности пейзаже водный поток дракона должен протекать к востоку от дома, дорога белого тигра находиться на западе, фениксовый пруд – располагаться на юге, черепаший холм – к северу. Поскольку в реальной природе такое расположение сыскать затруднительно, то, как указывает Тосицуна, можно заменить указанные объекты соответствующими растениями (например, ива, катальпа, багряник, кипарисовик), которые будут исполнять ту же самую защитную функцию и обеспечат не только здоровье и долголетие, но и получение достойного ранга и соответствующего жалованья. Расположение деревьев должно быть согласовано со сторонами света и временами года. «Деревья с цветами» (прежде всего имеются в виду, видимо, сакура и слива), т. е. деревья, ассоциирующиеся с весной, следует сажать на востоке, а клены (их багряные листья соотносятся с осенью) – на западе (с. 243–244).

Автор призывает к тому, чтобы устроитель сада брал пример со «знаменитых мест» (мэйсё), т. е. таких мест, которые получили широкую известность (прежде всего потому, что были воспеты в поэзии). Поскольку Тосицуна считает нужным воссоздавать эти «известные места» на приусадебном участке, который призван обеспечивать безопасность хозяина с помощью геомантии, это свидетельствует о его признании того, что «настоящие» мэйсё в полной мере соответствуют этим требованиям. О том, что такое копирование действительно происходило, свидетельствует, например, стихотворение «Кокинсю» (№ 852), в предисловии к которому сообщается: хозяин сада воссоздал в нем пейзаж отдаленной бухты Сиогама (совр. преф. Миядзаки).

Однако речь идет не о механическом копировании. «Перебирая в памяти мэйсё из разных провинций, следует остановиться на [наиболее] интересных, располагать камни [и устраивать сад], исходя из общего подобия, но при этом [сделать сад] более понятным» (с. 224). Переводя на современный язык, Тосицуна говорит, что в саду, этом антропогенном создании, природу следует освободить от ненужных подробностей, природные закономерности должны быть явлены здесь в наиболее концентрированном и «обнаженном» виде (еще более концентрированном, чем в случае с «природными» мэйсё), начала Инь (вода) и Ян (камень) должны находиться в максимально сбалансированном состоянии. Поскольку камень и вода являются основными элементами сада, Тосицуна обозначает сад именно таким образом – сансуй («горы и воды»).

Подражая «знаменитым местам», следует иметь в виду и следующее обстоятельство. Сад моделирует идеальную природную среду – идеальную с точки зрения защитной функции. Поэтому, «подражая знаменитым местам, откажитесь от имен тех, что пребывают ныне в запустении. Если скопировать такое заброшенное место перед домом, будет плохо» (с. 240).

Трактат начинается со слов: «Когда собираешься расставлять камни, прежде всего определись с общим замыслом» (с. 224), что свидетельствует о приоритетности камня по сравнению с другими садовыми элементами. Таким образом, понятия «расставлять камни» и «устраивать сад» являются синонимичными. Автор приводит классификацию камней (стоячие, лежачие, большие, малые, одиночные, групповые, убегающие и т. д.) В качестве особой разновидности «камня» упоминается и искусственная насыпная горка. Лежачих (горизонтальных) камней должно быть больше, чем камней вертикальных. Вертикальные камни часто группируются по три, по своей высоте они должны соответствовать скульптурному изображению буддийской Триады – высокий камень (Будда) в центре, более низкие (два бодхисаттвы) – по бокам. Триада имеет свойство защищать от злых духов.

Стихия воды представлена в трактате в трех проявлениях: пруд, ручей, водопад. По каждому из этих проявлений приводятся характеристики технического порядка. В пруду непременно должен находиться остров или острова. Они соединяются с берегом мостиком. На острове может быть устроена площадка для музыкантов. Перед заполнением пруда водой на его дне расставляют камни, верхушки которых должны высовываться из воды. В связи с этим пруд не следует копать глубоким. Ручей впадает в пруд и вытекает из него, уклон должен быть достаточным, чтобы слышалось журчание. По течению ручья устраивают водопады (приводится их подробная классификация, основанная на характере падения воды).

Сад должен воссоздавать определенный тип пейзажа. Поэтому в зависимости от создаваемого рельефа, постановки камней, их формы, растительности и т. д. Тосицуна выделяет несколько типов садов: морское побережье, речной, горный ручей, болото (стоячая вода), «тростниковое письмо» (скорописный стиль, оставляющий впечатление некоторой небрежности). Однако настоящий мастер комбинирует различные стили, чтобы создать впечатление «естественности». Естественность же состоит в многообразии. На островах тоже устраиваются разные ландшафты (горный, луговой, лесной и т. д.).

Сад, о котором говорит Тосицуна, – пространство не только приватное, но и публичное. В связи с этим подчеркивается, что от главного здания до берега пруда должно иметься известное расстояние, предназначенное для церемоний. Для усадьбы размером 1 тё это расстояние определяется 6–7 дзё, т. е. приблизительно 18–21 м. Однако в тех усадьбах, где может появиться император, это расстояние увеличивается до 8–9 дзё – предполагается, что императорские церемонии являются более масштабными. Для буддийских храмов и синтоистских святилищ расстояние до пруда может быть меньше – 12–15 м (с. 224). Это пространство должно быть свободно от камней и насаждений, чтобы с внутренней веранды дома (т. е. с севера) можно было без помех наблюдать за прудом (югом). Напомним, что та же самая идея представлена и в устройстве столицы, где находящийся на севере император обозревает столицу (страну).

В японской культуре концепт «взгляда», «смотрения» имеет чрезвычайно большое значение. Взгляд способен «присваивать» предмет, интериоризировать его. В случае с садом мы встречаемся с проявлением этого убеждения. Такой сад требует тщательного рассматривания, что становится эквивалентом медитации. Тосицуна приводит слова божества Фудо Мёо (санскр. Ачаланатха)[215] о том, что увидевший его тело достигнет просветления, а поскольку водопад – вместилище его тела, то лицезрение водопада приводит к просветлению (буддийские жития действительно фиксируют такие случаи). Поэтому следует постоянно смотреть на водопад (с. 233). Тосицуна советует придать пруду форму черепахи или журавля (считаются символами долголетия и мудрости). Тогда вода будет вбирать в себя их свойства (с. 241). В японских садовых прудах не купаются, на них смотрят, и этот взгляд, а вместе с ним и человек тоже напитываются долголетием.

Итак, собственно сад, который описывает Тосицуна, предназначен преимущественно для рассматривания. Главная точка смотрения фиксирована и располагается на веранде дома. В связи с этим устройство сада должно быть таково, чтобы он выглядел должным образом именно издали и с определенного возвышения. «Если положить много камней в излучине ручья, то это будет выглядеть неплохо для того, кто находится рядом. Однако если смотреть издали, камни будут выглядеть безвкусно. Смотрение вблизи неуместно. Нужно устанавливать камни так, чтобы они выглядели достойно при смотрении несколько издали» (с. 235).

Сад представляет собой текст, требующий правильного написания и адекватного считывания. Создать такой текст могут только люди избранные. Тосицуна сетует, что в его время таких знатоков не осталось. А потому при переделке жилой усадьбы в храм Бёдоин (1052 г.) не нашлось людей, которые могли бы удовлетворительным образом устроить сад, и тогда хозяин виллы и храма всемогущий регент Фудзивара Ёримити был вынужден взяться за дело сам (с. 243).

В данной истории обращает на себя внимание не только жалоба на отсутствие квалифицированных специалистов, но и то, что в качестве такого специалиста выступает управленец высшего ранга. Иными словами, знающий, как управлять государством, знает, как управлять садом, потому что оба этих вида деятельности являются однотипными, требуют одних и тех же знаний. Недаром Тосицуна ссылается на следующие слова «некоего человека»: «При создании сада следует расставлять камни с тщанием. Земля – это правитель, вода – это подданный. Поэтому вода бежит, когда дозволяет земля, вода останавливается, когда земля останавливает ее. Другой человек говорит, что гора – это государь, вода – это подданный, а камень – это помощник. Поэтому гора помогает воде, она струится, следуя [форме горы]. Когда гора слаба, вода разрушает ее. Это все равно как подданный, который восстает против государя. Гора слаба, если нет надежных камней. Государь слаб, когда у него нет помощников. Гора сильна камнями, государь держится на помощниках. Поэтому, создавая сад, следует непременно помещать там камни» (с. 234).

Растительность в саду или возле дома также требует правильной кодировки и дешифровки и может выступать в качестве социального маркера. Так, дерево софоры японской (эндзю) следует сажать у дома министра. Ива должна расти перед воротами – знак высокого положения владельца дома.

Эстетика имеет в предлагаемой Тосицуна концепции сада подчиненную роль. В некоторых случаях Тосицуна пишет о том, что тот или иной элемент сада хозяин может устроить по своему разумению, но это касается только частностей. Высказывая свое видение ситуации, он расставляет приоритеты следующим образом: «Нужно располагать камни, следуя за мастерами прошлого, учитывая желания хозяина дома и сообразуясь с собственным вкусом» (с. 224).

Таким образом, японский сад в своем первоначальном значении имеет к «чистой» эстетике весьма опосредованное отношение. Японский садовник, точно так же как и японский государь, боится природного пространства, дикой природы, которая наполнена вредными для человека флюидами. В реальной природе крайне мало мест, которые изначально соответствуют требованиям безопасности. Часть из них является мэйсё. В связи с этим, для того чтобы должным образом защитить себя, садовник вынужден выстраивать искусственное пространство из имеющихся природных элементов, располагать их в правильном порядке, строить из них крепость. Количество этих элементов крайне ограниченно, садовник стремится не к усложнению картины, а к ее решительному упрощению. Ни о какой «гармонии с природой» (приспособлении к ней) не идет и речи, садовник стремится к созданию целиком рукотворной среды обитания. Недаром Тосицуна энергично возражает против такого подхода, когда садовник «просто наблюдает за природой», не зная существующих в традиции «запретов» (правил), потому, что «наблюдение» способно порождать только копии природы, – той природы, которая несет в себе столько опасностей. И только соблюдение закрепленных в традиции «запретов» способно обеспечить человеку безопасность. Предоставленная самой себе, природа будет представлять угрозу. В связи с этим пруд должен быть неглубоким, в противном случае обитающие там рыбы вырастут чересчур большими и превратятся во вредоносных для человека существ. Благодаря своей вписанности в традицию настоящий садовник знает все опасности, которые таит неокультуренная среда обитания, поэтому он является покорителем и преобразователем природы, но не всей природы, а только того пространства, которое окружает дом. Модель идеальной природы, представленная в садах, очищена от «лишнего», это природа преображенная и «дистиллированная», отстиранная от грязи и очищенная (зачищенная) от вредоносных духов.

В описаниях садов, с которыми мы встречаемся в письменных свидетельствах, представлен, как правило, весьма короткий список растений, он намного короче, чем в реальной природе. В «Сакутэйки» упоминается 16 видов растений. Этот список практически полностью совпадает со списком растений, зафиксированных в придворной поэзии. Точно так же как и в поэзии, в саду отсутствуют плодоносящие растения и деревья. Это еще раз свидетельствует о том, что японский сад не имеет никакого отношения к «утилитарным» (пероральным) ценностям. Несмотря на то что реальная природа Японии обладает огромным растительным многообразием, поэты и садовники того времени стремились не к многообразию, а к его решительному сокращению, что соответствовало их представлениям об устройстве мира и «гармонии». Такое совпадение неудивительно – ведь каждый аристократ обладал домом и садом, каждый сочинял стихи. И садоводство, и поэтическое сочинительство были проекцией одних и тех же ценностей и установок. Недаром поэту пристало сочинять стихи, обратившись лицом к саду. Знаменитый поэт Сётэцу (1381–1459) с похвалой отзывался о своем предшественнике и непререкаемом авторитете Фудзивара Тэйка, который во время сочинительства, будучи тщательно одет, открывал южные раздвижные перегородки своего дома и смотрел в южную сторону (в сторону сада), т. е. вел себя так, как поступали придворные во время поэтических сборищ в государевом дворце[216]. Все действующие лица тогдашней культуры устремляли свой взор на юг. При этом император повелевал страной, садовник – земными флюидами, поэт – словами. Все они были озабочены долголетием и держали оборону от энтропии.

Ки-но Цураюки сделал такую подпись на ширме, подаренной супруге Фудзивара Токихира по случаю ее пятидесятилетнего юбилея в 915 г.:

В моем домеНа ветвях сосныРасселись журавли,НапоминающиеО тысячелетнем снеге[217].

В этом стихотворении мы наблюдаем нагромождение символов, выражающих пожелание долголетия: сосна, журавль, вечный снег. Показательно, что Цураюки ведет речь от первого лица. Поскольку ширма находится, естественно, в доме владельца, то эту речь, наблюдая за своим садом (его живописной копией), ведет именно супруга Токихира, Цураюки лишь «подсказывает» ей нужные слова. И именно ее сад, а не сад самого Цураюки является для хозяйки подателем долгих лет жизни.

Японский садовник стремился к полностью предсказуемому пространству. Растительный мир в нем представлен не «ненадежными» цветами, а деревьями, поскольку дерево занимает строго фиксированное положение в пространстве. При этом дерево в японском саду не выращивали (из семени или из саженца) – взрослое дерево выкапывали в каком-либо другом месте, доставляли в будущий сад, укореняли и ухаживали за ним (как правило, подрезая ветки, и не давая ему возможности вырасти дальше). Поэтому сад мало менялся с течением времени, он появлялся сразу в своем окончательном (запланированном) виде и не разрастался. Но камень отвечает требованию предсказуемости и прочности еще в большей степени, чем дерево. Он не только раз и навсегда занимает отведенное («положенное») ему место, но и остается почти неизменным независимо от времени года. Он не подвержен влиянию погоды, ее «капризам». Он «равнодушен» по отношению к перепадам температуры, холоду и жаре, ливням и бурям. Намоченный дождем, он высыхает. Снег на его поверхности неизбежно тает. Описанный Тосицуна сад выражает прежде всего идею стабильности, а не изменчивости. Эта идея была созвучна идеологии «государства законов», которая стремится к максимальной формализации отношений внутри государства. Если все законы безукоризненно выполняются, то невозможны и никакие случайности.

Период Хэйан отмечен упадком централизованного государства. Не слишком заметный в его начале, этот упадок становится общевидимым к концу XI в. Государева служба перестает восприниматься как единственно достойное занятие для родовитого и образованного человека. Неявка на каждодневную службу во дворец, опоздания, открытое «бойкотирование» государственных мероприятий, ритуалов и распоряжений со ссылками на недомогание, ритуальную нечистоту или же вообще без объяснения причин сделались привычным явлением, что приводило к переносу и даже отмене многих мероприятий – придворных церемоний, ритуалов, заседаний государственного совета. В связи с этим начальству приходилось прибегать к открытым угрозам, которые временами отдают бессилием и истерией. Фудзивара Митинага угрожал членам своего рода: если кто-то без уважительной причины не явится на буддийскую церемонию памяти родоначальника Каматари и на службу в родовое святилище Касуга, заявления этих людей о повышении ранга рассматриваться не будут. Угрозы, судя по всему, возымели действие, однако на службу в другое важнейшее святилище – Хирано – не явился даже сам распорядитель действа, так что прочесть молитву императора оказалось поначалу попросту некому[218]. Источники сообщают нам о почти анекдотических случаях потери управляемости. Так, государь пожелал насладиться танцами своих придворных танцоров, но мероприятие пришлось отменить, поскольку ни одного из них не оказалось на месте[219]. Когда дожди залили столицу, река Камо вышла из берегов и стала «как море», государю предлагают следующие меры: провести моления и наказать чиновника, ответственного за дамбу (государь уже велел ранее провести ее ремонт, но ничего сделано не было). Государь соглашается наказать нерадивого сотрудника. Что же до молений, то он отвечает так: я и сам об этом уже давно думаю, но, когда я вызвал к себе жреца Накатоми Нагаёри, тот не явился, сославшись на ритуальное загрязнение. Тогда вызвал еще одного жреца из того же рода, но тот сказался больным. Вот почему молитвы о прекращении дождя до сих пор не проводились[220].

Государь утрачивал контроль над персональным временем своих подданных. В период Нара и в первой половине эпохи Хэйан большинство высокопоставленных чиновников не получали отставки до самой кончины – их прошения не удовлетворялись. Однако во второй половине периода Хэйан сделалось обычной практикой, когда после пребывания в течение какого-то времени на службе «государевы люди» покидали ее и принимали монашество, предпочитая личное спасение государственным интересам. Это касается всей элиты, включая самих государей. Таким образом, служение исключительно государству перестает быть самодостаточной ценностью и дополняется (или даже заменяется) служением Будде, что воспринимается как полнота земной жизни в преддверии расставания с ней.

Государь утрачивал контроль и за пространством: директивы центра выполняются все хуже. В ответ на распоряжение поставить шелк, который предполагалось использовать во время синтоистских ритуальных мероприятий государственного масштаба, управитель провинции Тадзима подает рапорт, в котором осмеливается заявить, что эта провинция слишком бедна (буквально «заросла травой»), чтобы выполнить указание. Это приводит в бешенство «всесильного» канцлера Фудзивара Митинага: под страхом больше не допустить управителя во дворец, он продолжает требовать исполнения приказания[221].

Нарастание кризиса централизованного государства можно проследить по следующим направлениям: государь все больше теряет распорядительные полномочия (при сохранении жреческих и культурных функций); в высшем административном аппарате абсолютно доминируют представители рода Фудзивара, аристократическая элита не допускает новых людей в свой круг, и возможности для осуществления вертикальной мобильности сходят на нет; происходит распад государственной собственности на землю и рост не облагаемых налогом частных земель (сёэн), принадлежащих аристократам, буддийским храмам и синтоистским святилищам; государственные школы чиновников упраздняются; наблюдается ослабление контроля над периферией – уезды фактически превращаются в вотчины и утрачивают свое значение в качестве административной единицы; возможности по сбору налогов и мобилизации населения резко падают; крупные общегосударственные проекты остаются в прошлом; дорожная инфраструктура приходит в упадок; источники фиксируют гораздо меньше случаев оказания государственной помощи пострадавшим от стихийных бедствий[222]; выпуск собственной монеты прекращается; общегосударственная армия упраздняется; планы по расширению территории больше не строятся – колонизация севера Хонсю остается в прошлом. Прекращается и отправка посольств за границу. Япония отказывается и от приема иностранных посольств – даже из таких стран, которые желали стать вассалами Японии. Когда на Корейском полуострове в 918 г. было воссоздано государство Корё (Когурё), оно пожелало установить дипломатические контакты и приносить дань японскому императору, однако это, казалось бы, столь лестное предложение было отвергнуто. Несмотря на меняющиеся реалии жизни, аристократы плохо приспосабливались к ним, они считали идеалом неизменность, высшей похвалой, которой удостаивается та или иная государственная церемония, является констатация того, что всё «прошло, как обычно».

Раньше обозначение Японии термином «Поднебесная» (Тэнка), предполагающим обширность государственного пространства, было вполне привычным. Теперь оно употребляется все реже. Указания, адресованные «всем провинциям», становятся исключением из правила. Турниры борцов сумо продолжают проводиться, но если раньше силачей разыскивали по всей стране, то теперь в состязаниях принимают участие лишь столичные «силовики». Показательный пример «сжатия» государственного пространства представляет собой ритуал поставления государя на престол. Одним из его элементов являлась доставка ко двору риса со священных полей из двух провинций, располагавшихся в восточной и западной Японии. На ранних этапах эти провинции определялись гаданием, и тогда поставщиков ритуального риса насчитывалось много, каждая провинция могла попасть в их число, что символизировало обширность территории страны и ее единство. Однако уже с конца IX в. (с правления Дайго) в качестве поставщиков ритуального риса выступают только провинции, расположенные близ столицы. При этом восточная Япония представлена лишь провинцией Оми, а западная – Тамба (или Биттю).

Сам образ величественного, грозного и полномочного государя подвергается эрозии. Это хорошо заметно по деталям придворного быта. Так, во время церемонии присвоения рангов министра сажают лицом к югу и не находят в этом ничего особенного, хотя лицезрение юга всегда считалось исключительной привилегией императора. Перед выходом из помещения императора Итидзё вдруг обнаруживается, что государю не удосужились приготовить обувь, и Фудзивара Митинага вынужден одалживать ему свою. После того как тот же государь покидает свое место на пиру, правый министр хватает столовые приборы с его подноса. Это воспринимается участниками пира как вопиющее нарушение норм почтительности, но тем не менее такое нарушение все-таки происходит, что свидетельствует об общей атмосфере того придворного времени и утере почтительности по отношению к государю[223]. Источники также часто сообщают о воровстве во дворце – включая аксессуары, необходимые для проведения интронизации.

Ослабление центральной власти сопровождалось мятежами и усобицами. Самым крупным в начале серии таких мятежей стало восстание Тайра-но Масакадо в 939 г., который основал свой двор и даже успел провозгласить себя императором, за что и считался во все времена ужасным злодеем. Другой мятежник, Фудзивара-но Сумитомо (?–941) сумел установить контроль над побережьем Внутреннего японского моря (Сэто найкай) и добрался до реки Ёдо, откуда обозревал столицу. Регулярные междоусобные вооруженные конфликты, в которых принимали участие даже буддийские монахи, были чертой этого смутного для государства времени. Столица Хэйан (буквально «столица мира и спокойствия») уже не отвечает своему названию. Возможно, именно поэтому ее все чаще именуют «столичным градом» (Мияко).

Следует, однако, помнить, что упадок государственных структур вовсе не означал – в особенности поначалу – общей деградации жизни. Население успешно плодилось: в VIII в. оно составляло около 6 млн. человек, в X в. – 7 млн., в XI в. – 9, в XII в. – 10 млн. Улучшается агротехника, без всяких государственных школ расширяется круг грамотных людей. Впечатляющие достижения аристократической культуры не вызывают ныне сомнения. Это касается архитектуры, скульптуры, поэзии, художественной прозы. Однако не вызывает сомнений и утрата этой культурой бодрого и оптимистического настроя.

Результатом упадка всех структур и институтов прежнего централизованного государства становится создание второго центра власти – сёгуната Минамото (1185–1382), ставка которого располагалась в Камакура. Минамото не свергали императорскую династию, двор продолжал играть значительную политическую роль, его церемониальный авторитет оставался высоким, однако осознание кризиса не покидало политическую элиту. И недаром: дело дошло до раскола династии, когда в стране параллельно существовали два императорских дома («период южной и северной династий» – Нанбокутё, 1336–1392). Чувство кризиса особенно усилилось после свержения сёгунской династии Минамото и основания сёгуната Асикага (1392–1568). Окончание этого периода и время после распада сёгуната характеризовались огрублением нравов, нарастанием жестокости, чередой междоусобиц, войной всех против всех, фактическим распадом страны на княжества, когда ни одна коалиция не контролировала ситуацию в стране.

Если оценивать вторую половину периода Хэйан, время правления сёгунатов Минамото и Асикага с точки зрения общего восприятия жизни, то оно характеризуется катастрофизмом сознания. Это было вызвано неустойчивостью политической системы, на которую наложилась идея о конце закона Будды (маппо), который, как считалось, наступил в 1052 г.

В коротких и энергичных «Записках из кельи» («Ходзёки», 1212 г.) аристократа, монаха и литератора Камо-но Тёмэй (1155?–1216) приводятся описания пожара (1177 г.), урагана (1180 г.), попытки перенесения столицы (1180 г., попытка была обусловлена усобицами и грозными природными аномалиями), голода (1181 г.), вызванного неблагоприятными погодными условиями, землетрясения (1185 г.). Такая концентрация несчастий на единицу текстового времени отражает общетрагическое сознание эпохи. Важно помнить, что катастрофы, которые фиксирует Камо-но Тёмэй, случились при его жизни, но намного раньше, чем были написаны «Записки из кельи», т. е. эти записки являются плодом вполне отстоявшихся воспоминаний, суждений и осуждений.

Камо-но Тёмэй

Нищие (1181 г.)

Землетрясение в столице (1185 г.)

Пожар (1177 г.)

Камо-но Тёмэй приводит красочное описание землетрясения 1185 г.: «Вид его был необыкновенный: горы распадались и погребали под собой реки; море наклонилось в одну сторону и затопило собой сушу; земля разверзлась, и вода, бурля, поднималась оттуда; скалы рассекались и скатывались вниз, в долину; суда, плывущие вдоль побережья, носились по волнам; мулы, идущие по дорогам, не знали куда поставить ногу. Еще хуже было в столице: повсюду и везде – ни один храм, ни один дом, пагода иль мавзолей не остался целым. Когда они разваливались или рушились наземь, пыль подымалась, словно густой дым. Гул от сотрясения почвы, от разрушения домов был совсем как гром»[224].

Картина, нарисованная Камо-но Тёмэй, может привести в ужас. Однако, как свидетельствуют другие источники этого времени, землетрясение 1185 г. имело вполне «рутинный» характер, разрушения оказались не слишком велики, человеческих жертв, судя по всему, не было. Поэтому и описание Камо-но Тёмэй следует воспринимать не столько как отражающее реалии жизни, сколько как реалии восприятия. Камоно Тёмэй был далеко не одинок в своих трагических оценках происходящего. Так, аристократ из дома Кудзё (Фудзивара) Канэдзанэ, трезво отметив в своем дневнике, что землетрясение 1185 г. не разрушило домов, в конце записи все равно приходит к выводу, что такого сильного землетрясения никогда не наблюдалось, что, конечно, было сильной натяжкой[225].

Описанный в «Ходзёки» «ужасный» ураган тоже вызывает вопросы. Сопоставление с не столь эмоциональными историческими источниками свидетельствует, что изображение урагана в «Ходзёки» страдает сильными преувеличениями[226].

Описания природных катастроф являлись проекцией ценностных установок Камо-но Тёмэй, его трагического отношения к жизни. Для него было важным показать, что все стихии – вода, ветер, огонь и земля – пребывают в крайне неблагоприятном для человека состоянии и сулят новые беды. Камо-но Тёмэй вопрошал: «Тот вихрь был необыкновенен, так что у людей появилось подозрение: не предвестье ли это чего-нибудь, что должно случиться?» Иными словами, сам ураган не так страшен, гораздо страшнее ожидание еще чего-то более ужасного.

Природные катаклизмы являлись для людей того времени предвестниками самых страшных экзистенциальных и социальных неурядиц. Катастрофы служили подтверждением их эсхатологических ожиданий. Поэтому создатели воинского эпоса «Хэйкэ моногатари» (первая половина XIII в.) предпочитали верить не трезвым описаниям урагана 1180 г., а экзальтированному восприятию Камо-но Тёмэй: «Смерч опрокидывал ворота с тяжелыми навесами, без навесов, переносил их вдаль, за четыре, за пять, а то и за десять тё. Балки, перекладины, столбы вперемежку кружились в воздухе. Кипарисовая дранка и доски кровли носились в небе, как листья под порывами зимней бури. Адский вихрь, дующий в преисподней, казалось, воет не громче, чем гул и грохот, сотрясавшие в тот день воздух! Ураган повредил не только строения – погибло много людей. Волов же и лошадей пропало без счета». Гадание показало: «В течение ближайших ста дней высшим сановникам государства надлежит соблюдать пост и молиться. Стране угрожает опасность; захиреет святое учение Будды, придет в упадок власть государей, и наступит нескончаемая кровопролитная смута»[227]. Показательно, что Камо-но Тёмэй еще ничего не говорил о человеческих жертвах – он упоминал только о калеках. Что до «Хэйкэ моногатари», то тут жертвы появляются во множестве – по прошествии полутора веков…

Выражаясь шахматным языком, человек в этом месте (Япония) и в это время (конец Закона Будды) постоянно пребывал в состоянии цугцванга. «У кого имущество, тот и жаден; кто одинок – того презирают; у кого богатство, тот всего боится; кто беден – у того столько горя; на поддержке других – сам раб этих других; привяжешься к кому-нибудь – сердце будет полонено любовью; будешь поступать, как все, самому радости не будет; не будешь поступать, как все, будешь похож на безумца»[228].

Описание смерча в «Хэйкэ моногатари» является гиперболой. Но вот предчувствие его ужасных последствий весьма точно характеризует реальное состояние умов. Такое катастрофическое сознание представляло собой своеобразное «усилительное устройство», которое многократно увеличивало разрушительную мощь природных катаклизмов. Показательным примером могут послужить записи дневника Фудзивара Митинага «Мидо кампакуки» (Канко, 1-7-10-1-7-20, 1004 г.) об обстоятельствах принятия девиза Канко (1004–1012).

В течение длительного времени (около месяца) не выпадали дожди. Поэтому император Итидзё проводит в дворцовом саду моления о его выпадении. На следующий день император сообщает Митинага, что видел сон, в котором пьют сакэ (из текста непонятно, кто это делает). Митинага толкует сон в качестве знака близящегося дождя. Действительно, через какое-то время закапал дождик, раздались раскаты грома, и Митинага полагает, что Небо откликнулось на государеву молитву. В течение следующих трех дней дождь временами выпадает – то слабый, то сильный. Император надеется, что молитвы астролога Абэ-но Харуакира о дожде возымели действие, и распоряжается послать ему подарки в награду за его погодную службу. Однако в последующие два дня снова стоит вёдро, и потому в день, когда должны состояться состязания борцов сумо, не исполняется музыка – поскольку следует горевать, а не радоваться. В 20-й день 7-й луны с утра стоит ясная погода, но потом проливается дождь. Тем не менее государь отдает распоряжение призвать двести монахов из храма Тодайдзи, чтобы начиная с 25-го числа они возглашали сутры, вызывающие дождь. Далее высшие придворные обсуждают указ о перемене девиза правления. Митинага отмечает, что в проекте документа присутствует упоминание о землетрясении, но в той части, где сообщается о помиловании преступников, нет стандартного выражения «восемь видов преступлений». После внесения корректировки и перебелки документа переписчики вместо 20-го числа ошибочно указывают, что указ датируется 10-м днем 7-й луны, что вызывает гнев Митинага, называющего работу секретариата «верхом тупости». После изменения девиза ритуальные мероприятия по вызыванию дождя продолжаются еще достаточно длительное время.

Записи из дневника Митинага тщательнейшим образом фиксируют все сведения, относящиеся к природным и погодным явлениям. Однако о том, что случилось землетрясение, мы узнаем только из его ремарокпо отношению к тексту указа. А это означает, что упоминаемое там землетрясение не было хоть сколько-то заметным. Тем не менее кто-то все же ощутил его, а засуха и катастрофическое сознание «усилили» землетрясение до такой ужасной степени, что пришлось прибегнуть к изменению девиза.

В обстановке, когда возможности по контролю над страной значительно сократились, перестали составляться и официальные хроники. Одной из причин (или последствий?) этого стал недостаток информации, поступавшей с периферии. Центральная власть плохо контролировала социум, ее возможности по контролю над природой также сократились. В период Хэйан значительно увеличивается количество придворных церемоний и ритуалов годового цикла (их насчитывается по меньшей мере 270), но при этом сокращаются возможности реагировать на непредвиденные ситуации. Если раньше случавшиеся природные бедствия непременно вызывали ответную реакцию центральной власти (как практическую, так и ритуальную), то теперь это наблюдается в гораздо меньшей степени – уже со второй половины X в. видно, что помощь пострадавшим со стороны властей оказывается все реже и реже[229].

Сеть святилищ и храмов, списки которых были составлены в VIII–X вв., охватывала все провинции. Эта магическая сеть была призвана обеспечивать защиту всей страны, которая воспринималась как совокупность провинций. Но уже в X в. составляется новый, усеченный список из 21 «главного» святилища, которые пользовались наибольшим признанием и помощью государства, т. е. императорского двора (число 21, видимо, не случайно – считалось, что повторение молитвы или заклинания 21 раз сообщает им особую действенность). В 1081 г. к этому списку добавили еще одно святилище. Все эти святилища находились неподалеку от столицы, в так называемых внутренних провинциях (исключение составляет лишь святилище Исэ), образуя магический пояс («крепостную» или же «горную» стену) по защите «государства» от разного рода природных бедствий, напастей, мятежей, болезней и нечисти. Одним из показателей важности этих святилищ являлось то, что посвященные им (связанные с ними) стихи имели преимущественное право на попадание в императорские антологии[230]. Что до буддийских храмов, призванных оборонять страну, то их число составляло теперь всего семь (все они находились в Нара). Именно там, а вовсе не во всех провинциальных и государственных храмах (как это было прежде) и возносятся моления о прекращении дождей (в Тодайдзи и Кофукудзи этим занималось по 20 монахов, в остальных храмах – по 10)[231].

В понятие «страна Япония» теперь обычно включается отнюдь не вся страна, а лишь ее избранная часть. Эту страну теперь часто именуют «Этот двор» – Хонтё. Его-то теперь и обороняют. Государевы повеления о том, что святилища и храмы по всей стране должны вознести моления по случаю какой-нибудь социальной или природной аномалии, остаются в прошлом. В 8-й луне 1006 г. придворные астрологи зафиксировали появление кометы, что считалось дурным знаком. Для «нейтрализации» этого предвестника несчастья государевы посланцы вместе с подношениями были отправлены в 21 святилище, чтобы совершить там соответствующие оберегающие моления. После этого объявили и амнистию, под которую попали «целых» 18 человек (наверное, среди всех обитателей Японии только они радовались небесной аномалии). Судя по всему, эти преступники тоже находились (содержались) в столице[232]. Понятно, что комету можно было наблюдать со всей территории страны, а преступления совершались не только в Хэйане, но государь и его астрологи проживали в столице, она же и подлежала защите.

В это время стратегией власти по отношению к природным бедствиям становится не столько тотальное, сколько «точечное» воздействие. Когда разразился ужасный ливень (потоки воды были подобны «туче стрел»), вопрос о недостатке добродетельности государя не возникал – сразу приступили к поискам более конкретной причины такой аномалии. Гадание показало, что ливень является проявлением гнева божества Оомононуси из святилища Мива (расположено в окрестностях Нара), поскольку к юго-западу от него произошло нечто, вызвавшее «загрязнение». Государевы посыльные поначалу ничего необычного там не обнаружили, но во время второй командировки выяснилось, что в окрестностях святилища проводился похоронный обряд. Тогда участников похоронной церемонии вызвали «на ритуал» и подвергли очищению, после которого природный инцидент посчитали исчерпанным. Уже на следующий день распогодилось[233].

Тенденция к сжатию обороняемого пространства продолжалась и в дальнейшем. Со второй половины XV в. из 22 святилищ в качестве «государственных» в реальности функционировали уже только три (Исэ, Камо и Ивасимидзу). Что до «периферии», т. е. всей остальной страны, то ее магическая защита от природных бедствий осуществляется местными святилищами и храмами. О тамошних катаклизмах часто попросту не становилось известно в столице. Поэтому землетрясения, случавшиеся в далеких провинциях, в столице обычно не обсуждались – дневники столичных жителей (аристократов), даже занимавших самые высокие и ответственные должности при дворе, редко упоминают о них[234]. Общая партикуляризация государственной жизни находит отражение в том, что понятие всемогущего Неба отходит на второй план, его авторитет заменяется авторитетом божеств и будд. Люди стараются не гневить именно их, им же молятся, от них же ожидают и помощи в случае возникновения природных бедствий. Однако эти высшие существа имели в Японии характер локальных божеств, их «зона ответственности» была строго ограниченной.

Курс на сокращение защищаемой территории был продолжен и сёгунатом Минамото, взявшим на вооружение дзэн-буддизм: его ставку в Камакура обороняли пять дзэнских храмов (годзан). С образованием сёгуната Асикага, перенесшего свою резиденцию в район Муромати (Киото), к ним добавились пять храмов в Киото. Таким образом, общенациональная магическая сеть, функционировавшая в период Нара и в первой половине Хэйан, перестала существовать. Жалобы на плохое исполнение ритуалов часто встречаются в письменных памятниках этой эпохи.

Центральная власть перестает брать на себя ответственность за магическую оборону всей страны, но это не означает, что отдельные отличающиеся особыми магическими способностями личности не могли брать на себя функции по ритуальному контролю над природными бедствиями. Правда, их ритуальная компетенция была весьма ограничена в пространственном отношении. Так происходит, например, с монахом и знаменитым стихотворцем Ноином. Согласно одной из историй памятника середины XIII в. «Дзиккинсё» (Х-10) вместе с управителем провинции Иё по имени Фудзивара-но Санэцуна он отправляется на место службы управителя. Там они обнаруживают, что провинцию постигла страшная засуха. Вместо того чтобы самому принять какие-то практические или ритуальные меры, что входит в его прямые должностные обязанности, Санэцуна заявляет, что синтоистские божества «радуются», когда им преподносят стихи, и просит Ноина преподнести стихотворение божеству святилища Мисима. И тогда Ноин сочиняет (произносит) такое стихотворение-заклятие: «Раз ты божество, пролей небесную воду из Небесной реки [так обозначался Млечный путь] на поля». После этого он кладет стихотворение на бумагу и отдает ее священнослужителю. И тогда небо немедленно покрывается облаками и проливается благословенный дождь[235]. Подобные истории о вызывании (или же прекращении) дождя постоянно приводятся в средневековых памятниках, но их героями становятся, как правило, не управленцы высшего звена, а люди (чаще всего монахи, встречаются и поэты), не имеющие непосредственного отношения к государственной иерархии. Они обращаются к локальным божествам, поэтому их молитвы имеют лишь локальные результаты.

Императорские поэтические антологии, одним из главных предназначений которых было обеспечение (отражение) правильного функционирования природы, в конце концов перестают составляться – это еще одно свидетельство чувства бессилия, охватившего мир аристократов. Указ о составлении 21-й императорской антологии «Синсёку кокин вакасю» датируется 1433 г., работа заняла почти сорок (!) лет и была закончена лишь в 1472 г. После этого новых антологий уже не составляли. И дело не в обнищании двора, как иногда считают. Стихи продолжали сочинять в достаточном количестве, а составление антологии не требует сколько-то существенных расходов. Однако дела в стране (при дворе) шли настолько плохо, что сам двор перестал верить в то, что поэзия может привести страну в надлежащее состояние.

Это время воспринималось как череда бедствий как антропогенного (мятежи и усобицы), так и природного свойства. Разумеется, заговоры, землетрясения, наводнения, тайфуны, засухи, неурожаи и пожары в достаточном количестве случались и ранее, но в более оптимистическую прежнюю эпоху они не приводили к сменам девизов правления. С точки зрения аномальности поведения природы вряд ли нынешние времена были хуже других. Данные климатологов указывают на временное локальное потепление, наступившее еще в начале VIII в., что создавало сравнительно благоприятные условия для земледелия[236], о чем и свидетельствует устойчивый рост населения. Однако катастрофизм сознания, обусловленный социальными неурядицами, был настолько велик, что люди искали неблагоприятные природные знамения и находили их. «Люди» – это прежде всего представители образованной элиты, аристократы и монахи (представители высшего духовенства тоже были, как правило, отпрысками аристократов). Большинство из них концентрировалось в районе столицы. В условиях ослабления связей с периферией, когда информация о состоянии дел в провинциях плохо доходила до центра, все беды Хэйана они воспринимали как беды всей страны. Уже в начале XI в. состояние дел на периферии мало волновало аристократов. Когда в 1004 г. разразилась засуха, ритуальные мероприятия в столице по вызыванию дождя следовали одно за другим. Во время проводившегося во дворце чтения сутр, на котором присутствовали важнейшие государственные лица, заморосило. Кто-то спросил: интересно, а как обстоят дела в других провинциях? Ответом было: «Наверное, есть и такие места, где пошел дождь». На протяжении более чем целого месяца, который в своем дневнике посвятил Фудзивара Митинага описанию засухи и ритуальной борьбе с ней, эта реплика – единственное свидетельство беспокойства по отношению к ситуации на территориях, расположенных вне столицы[237].

Мировосприятие власти хорошо видно на примере землетрясения 1096 г., которое нашло отражение по крайней мере в двух дневниках знатных аристократов. Первый из них, «Гонидзё Моромити ки», принадлежит кисти Фудзивара Моромити (1062–1099), занимавшего должность канцлера (кампаку) с 1094 г. Автор дневника «Тююки» Фудзивара Мунэтада (1062–1141) на момент землетрясения уже занимал достаточно высокую должность, а впоследствии стал правым министром[238].

Согласно Моромити, события развивались следующим образом. Утром 24-го дня 11-й луны 1096 г. Моромити насчитал шесть толчков и поспешил во дворец. Собравшиеся там придворные утверждали, что последнее сильное землетрясение случилось в правление императора Госандзё (1069–1074); для определения причин землетрясения было решено обратиться к гадательным книгам. Моромити покинул дворец, но снова вернулся туда вечером. 25-го числа случилось новое землетрясение, в святилище Касуга в Нара слышали грозный гул. Решено провести гадание. 26-го числа доложили о разрушениях в храме Кофукудзи (Нара). Договорились выбрать благоприятный день и провести в храме ремонт. 27-го дня 11-й луны, 7-го и 8-го дня следующей луны ощущались новые толчки. В связи с этим постановили обратиться за консультацией к астрологам, которые подали свои соображения непосредственно государю Хорикава через два дня. 13-го дня 12-й луны стало известно о разрушениях в храме Якусидзи (Нара), который в связи с причиненным ущербом подал прошение об освобождении подведомственных ему земель от повинностей. Таковое разрешение было дано. 20-го дня случилось новое землетрясение. 23-го дня получен доклад из провинции Суруга об ущербе, случившемся там месяц назад (в 24-й день 11-й луны): повреждены храмы и святилища, 400 домов разрушены цунами.

Мунэтада описывает события, связанные с землетрясением, следующим образом. 24-го дня 11-й луны он отмечает разрушения домов в столице и констатирует небывалую силу землетрясения. После окончания толчков Мунэтада спешит во дворец и видит императора на берегу садового пруда – он собирается погрузиться в лодку (возможно, считалось, что так будет безопаснее ввиду мелкости водоема). Затем Мунэтада оценивает ущерб, причиненный дворцу: башня ворот Отэнмон покосилась к западу, некоторые опорные столбы государева дворца (Дайгокудэн) накренились в восточном направлении, черепица попадала с крыши. Мунэтада находит это весьма пугающим, но далее трезво отмечает, что других серьезных разрушений не наблюдается. На обороте этой дневниковой записи имеется приписка: согласно услышанному автором впоследствии, в провинции Оми разрушился мост, в храме Тодайдзи (Нара) упал колокол, в храме Якусидзи (Нара) разрушена галерея, в пагоде столичного храма Тодзи поврежден шпиль, с пагоды храма Ходзёдзи (Хэйан, основан Фудзивара Митинага) попадали металлические украшения, в храме Хоссёдзи (Хэйан, основан Фудзивара Тадахира, 880–949) повреждены многие статуи. 27-го числа, после очередного землетрясения, представлен доклад астрологов, 29-го числа – проведено гадание, а в записи от 9-го числа 12-й луны говорится о необходимости смены девиза правления, что и было осуществлено 17-го числа. Предыдущий девиз Кахо, принятый в связи с эпидемией оспы, продержался всего два года. Новый – Эйтё – продлится «целых» 11 месяцев.

Из приведенных дневниковых «отчетов» можно сделать следующие важные выводы. Держателей дневников более всего интересовали объекты, расположенные в Хэйане и Нара. При этом в Хэйане – это государев дворец и храмы, имеющие отношение к роду Фудзивара. В Нара же в поле зрения попадали тоже главным образом объекты, имеющие непосредственное отношение к роду Фудзивара (родовое святилище Касуга и родовой храм Кофукудзи). Состояние этих объектов приравнивалось к состоянию «страны» в целом. Показательно, что доставленный с месячным опозданием доклад о землетрясении в провинции Суруга, где сообщалось о действительно значительном ущербе, нанесенном населению, никак не повлиял на поведение власти, ибо решение о переименовании девиза правления было уже принято на основании столичных (околостоличных) данных и ощущений столичных чиновников. Содержащаяся в дневнике Мунэтада приписка к событиям за 9-й день 12-й луны, которая сообщает, что в провинции Исэ морские волны (цунами) причинили большой ущерб домам людей, также, видимо, сделана уже после смены девиза. Показательно при этом, что про остальную страну в этой приписке всего лишь говорится: в других провинциях дело обстоит похожим образом. Провинция Исэ выделяется из всех других только потому, что там расположено родовое святилище императорского рода. В других провинциях таких святилищ, естественно, не имелось и потому сколько-то детальных сведений о них не приводится.

Сильные землетрясения в центральной Японии фиксируются также в 1317 и 1361 гг. Причем сила последнего землетрясения, сопровождавшегося цунами, была намного больше. В красочном описании воинского эпоса «Тайхэйки» (36-й свиток) сообщается, что, когда морская вода неожиданно отхлынула от берега и на песке осталось множество рыб, рыбаки побросали сети и стали собирать рыб, но тут вдруг накатила огромная, «размером с гору», волна, которая унесла с собой «несколько сот» человек. Однако существенного ущерба в столице не наблюдалось, он фиксируется преимущественно в провинциях Сэццу и Кии. Что до землетрясения 1317 г., то оно затронуло столицу, где погибли 5 человек. Несмотря на колоссальную разницу в жертвах, девиз правления был сменен только в 1317 г., землетрясение 1361 г. осталось без ритуальных последствий[239].

Эти данные еще раз свидетельствуют о том, что вся политико-идеологическая система была сфокусирована на местообитании императора и его ближайшего окружения, которые и воспринимались как «государство». Реакция этого государства на стихийные бедствия зависела не только от того, насколько сильными они были, но и от того, где они случились. Землетрясение 1498 г. вызвало страшное цунами, обрушившееся на все восточное побережье Японии. В провинции Исэ вода захлестнула сушу на три километра, в результате чего было разрушено не меньше тысячи домов и погибло 15 тыс. человек. Но это бедствие не только не вызвало смену девиза правления – в дневниках столичных аристократов об этом бедствии вообще ничего не сообщается[240]. И это при том, что аристократы внимательнейшим образом фиксировали малейшие изменения в погоде – это было непременным условием ведения дневника. Предполагалось, что такой мониторинг позволяет лучше понять «настроение» Неба, божеств и будд. По прошествии многих веков мы прекрасно знаем, шел ли дождь или светило солнце в каждый конкретный день, что является прекрасным подспорьем для исследований климатологов. Но эти погодные наблюдения ограничиваются столицей.

Сообщаемые в основном тексте дневников сведения о конкретном ущербе не поражают воображения. Однако авторы дневников постоянно сообщают о своем ужасе. Это свидетельствует о том, что их впечатляли не столько разрушения или жертвы, сколько страх перед будущим. А это, в свою очередь, говорит об их катастрофическом эмоциональном настрое. Они постоянно ожидали не улучшения ситуации, а ее ухудшения.

Субъективный (эмоциональный) фактор играл огромную роль в тех случаях, когда решался вопрос о смене девиза. Чрезвычайно показательно, что в период раскола правящего дома, когда в стране параллельно существовали две династии, они пользовались разными девизами, которые принимались под воздействием разных обстоятельств. И это были не только интронизации. Так, девиз Коэй (1342–1345) был принят северной династией ввиду распространения болезней, в то время как южная династия «не заметила» их. То же самое можно сказать и о девизах северной династии Дзёва (1345–1350, болезни), Коан (1361–1362, эпидемия оспы, мятежи), Дзёдзи (1362–1368, мятежи, болезни) – эпидемии и вооруженные конфликты как бы обходили южный двор стороной, хотя расстояние между северным и южным дворами составляло всего несколько десятков километров.

Начиная с 923 г. в истории Японии не наблюдается ни одного случая изменения девиза правления в связи с обнаружением благоприятного знамения. Изменение девизов исключительно под влиянием неблагоприятных обстоятельств говорит о том, что японцы желали и ожидали от жизни не столько начала чего-то нового и конструктивного, сколько избавления от неприятностей и возврата к некой идеальной норме, которая – увы! – была утрачена. Конечно, объявление нового девиза означало и благопожелание, надежду на лучшее. Оно означало перезапуск механизмов жизненной и социально-государственной положительной энергетики (недаром смена девиза требовала проведения церемонии присвоения рангов[241]), но лихорадочная частота смены девизов свидетельствует о том, что вера в действенность таких мер становилась все слабее.

В элитарной культуре закрепляется убеждение, что «золотой век», понимаемый прежде всего как прошлое императорского дома, остался в прошлом. Об этом, в частности, свидетельствует сокращение продолжительности девизов правлений. В период с 701 по 923 г., когда девизы менялись только под влиянием благоприятных обстоятельств и знамений, средняя продолжительность девиза составляла 7,66 года. После этого она уменьшается: для периода с 923 по 1052 г. (год наступления конца буддийского закона) она равняется уже 4,45 года. Вслед за тем, как страна, как считалось, вошла в эту ужасную эпоху, данный показатель в промежутке между 1052 и 1185 гг. (установление сёгуната Минамото) составляет всего 2,96 года. Для времени существования самого сёгуната (до 1392 г.) он равняется 3,51 года. Характерные для этого времени частые смены девизов правлений свидетельствуют о растерянности. В правление императора Годайго (1318–1339) смена девизов происходила наибольшее количество раз – восемь, что служит прямым указанием на неблагополучную ситуацию в стране, сотрясаемой мятежами и династическими раздорами. Иными словами, смена девизов была поставлена «на поток».

Под идеальными правителями прошлого разумелись государи Дайго (897–930) и Мураками (946–967). В их правления велась работа по составлению различного рода законодательных установлений (главным из них был свод «Энгисики» – указ о составлении датируется 905 г., составлен в 927 г., введен в действие в 967 г.), государственной хроники («Сандай дзицуроку», 901 г.). Составлялись и императорские поэтические антологии («Кокинсю» – 905 г., «Госэн вакасю» – 951 г.). Все вместе это квалифицировалось как «любовь к словесности» и считалось важнейшим признаком «правильного» («священного») правления. Показательно, что, когда требуется отыскать какой-нибудь прецедент, немедленно обращаются к дневниковым записям именно этих государей[242]. Поэтому и правление государей Дайго и Мураками уже в конце X – начале XI в. в некоторых дневниках аристократов признается «священным», соотносимым с правлениями идеальных древнекитайских государей Яо и Шуня. Значительное влияние на такую оценку оказал и тот факт, что в правление Дайго и Мураками не назначались регенты и канцлеры (представители могущественного рода Фудзивара), т. е., по крайней мере формально, Дайго и Мураками правили самостоятельно, что отвечало представлениям об идеальном правителе. В период Минамото (Камакура) признание Дайго и Мураками идеальными государями становится повсеместным[243]. После правлений Дайго и Мураками таких превосходных эпитетов другие государи уже, как правило, не удостаивались (а если все-таки удостаивались, то эти оценки не закреплялись в культуре), что свидетельствует об общей отрицательной оценке со стороны элиты того, что происходило при дворе и в стране, которые уже миновали пору своего расцвета.

Брюзжание по любому поводу становится повсеместным. Ёсида Канэёси (Кэнко-хоси), характеризуя в своих «Записках на досуге» (около 1330 г.) упадок нынешних нравов, с брезгливостью и горечью писал о тунце (который в настоящее время считается превосходным сырьем для суси и сасими): «В море возле Камакура ловят рыбу, именуемую тунцом, и считают ее наилучшей. Такое суждение явилось недавно. Один старик из Камакура рассказал мне: "Когда я был молодым, к столу людей благородных тунца не подавали. А голову даже люди подлые не ели. Они ее отрезали и на помойку выбрасывали". Да, последние времена настают… Чтобы такой-то гадостью люди благородные не брезговали…»[244]

Общий модус пессимистического отношения к реалиям государственной жизни самым непосредственным образом сказывается на оценке среды обитания, на восприятии размеров страны и ее географического положения – государственное пространство как бы «сжимается». Если раньше тенденция к сжатию (она хорошо видна уже по поэзии «Кокинсю») касалась преимущественно пространства личного, то теперь она распространяется и на все государство, территория страны начинает восприниматься как крошечная и ущербная. Дело дошло до того, что Япония одно время добровольно отказалась от своего суверенитета, признала себя вассалом Китая и стала отправлять туда посольства с данью. В своей переписке с китайским императором глава сёгуната Асикага Ёсимицу (1358–1408) именовал себя ваном, т. е. вассалом минского Китая. Вместе с осознанием малости Японии положительные характеристики ее земли также отходят на второй план. Такое восприятие в значительной степени обеспечивалось с помощью буддийского языка описания. Сетования на бренность этого мира и его непрочность сделались общим местом дискурса того времени.

Буддийское вероучение получает особенно широко-глубокое распространение со второй половины периода Хэйан. Причем ведущей его формой является амидаизм – вера в будду Амида, обещающего праведнику перерождение в раю. Он именуется либо Чистой землей (Дзёдо), либо Землей вечной (предельной) радости (Гокураку). Эта «небесная земля» расположена в западном направлении, поэтому люди «отворачиваются» от востока и поворачиваются лицом к западу. Для амидаизма характерен акцент на индивидуальных ритуалах для индивидуального спасения. Их предельно-упрощенным выражением является постоянное повторение формулы «Наму Амида Буцу» – «славься, будда Амида!». Некоторые идеологи амидаизма утверждали, что такой рецитации достаточно для попадания в рай. Что до жизни на этой земле, то она объявлялась юдолью печали. В связи с этим источники доносят до нас истории жизни (или смерти?) праведников, которым был столь неприятен этот горестный мир, что они предпочитали покончить жизнь самоубийством. Когда такой праведник после нескольких неудачных попыток преодолел наконец свой страх и утопился в море, «тут же в небе раздалась музыка, а над морем потянулись багряные облака. Чудо! Товарищи досточтимого заплакали, благодарные слезы капали в воду, словно вода с весел» («Сясэкисю», сборник буддийских проповедей, составлен в 1283 г., автор – монах Мудзю, 1226–1312, история IV-8, неопубликованный перевод Н. Н. Трубниковой). При таком подходе даже весенние цветы перестают приносить радость, они ассоциируются не с процветанием, а с увяданием. Знаменитый поэт Сайгё (1118–1190) писал: «Взгляни на этот мир… Он весь – опадший цвет. И куда мне тогда брести?» («Синкокинсю», № 1470). В другом стихотворении автор обвиняет благодатное весеннее солнце в жестокости: «Ветви ждут солнца, но судьба росы на них коротка. Жестокость весны» («Синкокинсю», № 1818). Аристократы сетуют на краткость цветения, подчеркивают его бесплодность, говорят о том, что только нездешний рай обещает надежду, что только в раю возможно обрести «плоды». Экс-император Тоба (1103–1156, на троне 1107–1123), наблюдавший цветопад сакуры, сложил: «Как жаль цветы в непостоянном нашем мире. Надежду на плоды связываю [лишь] с Западом» («Синкокинсю», № 1464).

В связи с глубоким проникновением буддизма во все области жизни синтоистская и китайская модели мира были в значительной степени потеснены картиной мира буддийской. Она зафиксирована, в частности, в «Сутре о человеколюбивых государях» (яп. «Ниннокё» или «Нинно гококу хання харамицу кё»), которая получила повсеместное распространение в Японии. В этой сутре говорится, в частности, о том, что вокруг расположенной в центре мироздания горы Сумеру вращаются солнце, луна и звезды. Возле подножия горы расположены семь резервуаров с водой, дающие начало всем рекам. Сумеру является обиталищем высших существ буддийского пантеона. По четырем сторонам света от Сумеру расположены четыре континента. Только на Южном континенте живут люди и распространено учение Будды. Остальные континенты населены мифологическими существами. Южный континент называется Джамбудвипа (джамбу – мировое древо на севере Индии, двипа – земля). Там имеется 16 больших стран, пятьсот средних стран, десять тысяч маленьких и бесчисленное число стран с просяное зернышко. Первые упоминания сутры «Ниннокё» в Японии относятся еще к VIII в. Показательно, однако, что в это время сутра воспринимается как чисто магический текст – ее чтение предписывается для избавления от болезней, засухи и проклятий[245], но ее космологическая часть длительное время оставалась невостребованной.

Востребованность такой картины мира, в которой Япония занимает периферийное положение, связана с общим восприятием жизни и осознанием того, что дела в Японии идут не должным образом. Приводимая сутрой градация стран по их размеру давала, казалось бы, возможность японцам для сколько-нибудь благоприятного позиционирования своей страны (тем более что сутра не содержит никаких сведений о собственно Японии). Однако общественное сознание склонилось к тому, чтобы отнести Японию к «странам с просяное зернышко». Таким образом, в буддийской пространственной модели Япония заняла периферийное и далеко не самое благоприятное положение, ибо она отдалена и от места рождения Будды, и от благодати мировой горы. В этой парадигме прежняя идея об обильности и обширности территории Японии не могла получить сколько-нибудь существенного распространения. Теперь эта земля и ее природа предстают не как источник благодати и радости, а как юдоль печали, временное и ненадежное обиталище. Любое «нормальное» сезонное явление Камо-но Тёмэй воспринимает как дополнительное доказательство бренности, хрупкости, печали и греховности бытия. Кукование кукушки напоминает ему о мрачном потустороннем мире, голос цикад – «об этом непрочном и пустом, как скорлупа цикады, мире». Скопление же снега, «его таяние – все это так похоже на наши прегрешения!» (перевод Н. И. Конрада)[246].

Принятие буддийской картины мира, признание Японии прежде всего буддийской страной вело к решительному переосмыслению истории. Теперь она делится на два главных этапа: до принятия буддизма и после него. При этом добуддийские времена предстают как нецивилизованные и дикие. В «Сясэкисю» безжалостно утверждается: «… будды и бодхисаттвы в западной стороне, в Индии, являли свои образы соразмерно склонностям тогдашнего, лучшего века, переправляли тамошних жителей на берег спасения. Наша страна – окраинная земля, подобная рассыпанным зернышкам [проса]. Грубые и дикие ее жители не знали связи причин и последствий…»[247] Поэтому историческая роль Японии представляется как пассивная – быть объектом прозелитской деятельности. Согласно «Хэйкэ моногатари», дух знаменитого проповедника Кукая сообщает, что он, Кукай, воспринял святое учение от самого бодхисаттвы Фугэна и принес беспримерный обет – отправиться «сюда, на край света, в эту страну, подобную рассыпанным зернам проса. День и ночь пекусь я о всех смертных, выполняя заветы бодхисаттвы Фугэна»[248]. Тот же мотив повторяется и в «Кондзяку моногатари» (первая половина XII в., история XI-1). В уста принцу Сётоку-тайси (574–622), считавшемуся родоначальником буддизма в Японии, влагаются такие слова: я родился принцем в маленькой стране, и мое предназначение состоит в том, чтобы проповедовать Закон Будды там, где его нет.

В связи с таким пониманием хода истории государственные деятели начинают оцениваться преимущественно по тому вкладу, который они внесли в распространение буддизма. Знаменитый проповедник амидаизма Синран (1173–1262) в своей напыщенной похвале принцу Сётоку-тайси говорит о нем в первую очередь как о человеке, передавшем светильник веры на Восток, и уже во вторую очередь как о государственном деятеле[249].

Средневековые тексты очень часто определяют территорию Японии, как зернышки проса, разбросанные в море, на окраине мира (дзокусан коку; варианты: хэнти дзокусан, дзокусан хэндо). В предыдущий период Япония описывалась как «большая страна восьми островов» и ее острова не трактовались как уничижительная характеристика, теперь же японские острова воспринимаются совсем иным образом.

Удаленная и крошечная Япония противопоставляется «большим странам» – Индии и Китаю, которые расположены ближе к Сумеру, а потому обладают и более благодатным климатом, и лучшими условиями для проживания. Что до проживания в далекой Японии, то оно связано с особыми сложностями. Таким образом, судьба Японии представляется в силу ее географического положения незавидной. Так было как до принятия буддизма, так и после него.

Одно из первых упоминаний Японии в качестве крошечной страны с сугубо отрицательными характеристиками встречается в сочинении монаха Дзёкэй «Гумэй хоссин сю» (рубеж XII-XIII вв.), где тот говорит о том, что родился в неудачное время («до Будды, после Будды») и в неудачном месте – «в маленькой стране с просяное зернышко, в стране Фусо, без кармы, позволяющей освободиться от привязанностей, без деяний, что позволяют достичь просветления и спасать живые существа»[250]. В этом пассаже «страна Фусо» (т. е. страна на крайнем Востоке) коррелирует с отрицательными характеристиками японской земли, что соответствует психологическим реалиям времени.

Жизнь Дзёкэй (1155–1213)[251] пришлась на то время, когда в Японии напряженно переживали наступление «конца буддийского закона» (маппо). Считалось, что эта эпоха наступила в 1052 г. Концепцию маппо можно определить как «хронологический детерминизм»: после того как Будда достиг нирваны, все реалии этого мира с неизбежностью ухудшаются[252]. Это касается упадка набожности, невозможности достичь просветления, общего упадка и огрубления нравов, потери почтительности и церемониальности, сокращения продолжительности жизни, участившихся природных бедствий и мятежей и т. д. И герои «Хэйкэ моногатари», проводящие свою жизнь в бесконечных битвах, сожалеют о том, что их жизнь пришлась именно на это время: «О, как несчастна моя судьба, видно, за грехи мои в прошлой жизни суждено мне было родиться в сей горестный век упадка!» «Страна наша – убогий край, подобный рассыпанным зернам проса, юдоль печали, плохое, скверное место!»[253] Считалось, что это убогое место с неизбежностью будет разрушено огнем, водой и ветрами. Поэтому со второй половины периода Хэйан распространяется практика захоронения в горах сутр в металлических футлярах – считалось, что горы каким-то образом избегут разрушения, а металлический футляр поможет сохранить сутру.

Об упадке Закона Будды было известно и раньше. Еще в 743 г. император Сёму, известный своей приверженностью буддизму, предупреждал о нем («Мы находимся в самой середине века ложного Закона. Да пусть знающий помнит о том»). Прося о введении особых рангов для буддийского духовенства, монахи VIII в. констатируют, что сейчас время ложного Закона, но это утверждение не имеет трагического оттенка: монахи уверены, что с введением рангов «добро расцветет еще пышнее»[254]. Несмотря на знание прямой связи между движением времени и упадком, ни в VIII в., ни несколько позже эта идея не укоренялась в общественном сознании сколько-то глубоко и широко. Наоборот, господствовало оптимистическое убеждение, что соблюдение заповедей и буддийские ритуалы способны предотвратить любые несчастья – как личные, так и общественно-государственные. В указе государыни Сётоку, правление которой отмечено многочисленными мерами по поощрению буддизма, предписывалось провести моления во всех провинциальных храмах, и в таком случае «Поднебесная будет умиротворена, ветер и дождь обретут должный порядок, пять злаков уродятся, народ будет радоваться, живые существа всех десяти направлений будут купаться в счастье»[255].

В VIII в., когда господствовали эти оптимистические убеждения, Япония считалась большой страной, которой правят «сто поколений государей». При этом под числом «сто» понималось правление вечное. Однако теперь это число стало пониматься буквально. В дневнике правого министра Фудзивара-но Санэсукэ («Сёюки», Тёнэн, 1-8-4, 1028 г.) сообщается о прорицании, доставленном из святилища Исэ. В этом прорицании ухудшившаяся ситуация в святилище (плохое соблюдение ритуалов, сокращение подношений, случаи убийства среди крестьян, проживавших на территории, подведомственной святилищу, и т. д.) интерпретируется в том смысле, что уже «более половины» правлений остались в прошлом. Одним из наиболее ярких произведений, в котором «нынешним временам» даны поистине «убийственные» характеристики, является «Гукансё» Дзиэна (1155–1225). В этом произведении Дзиэн констатирует и упадок нравов, и близящийся конец правления императоров. Он считал, что на государственном уровне конец Закона Будды проявит себя в исчезновении императорской династии с вступлением на престол сотого императора (исходной точкой считалось правление Дзимму)[256].

Аристократы страшились потери власти, буддийские теоретики мыслили шире и делали более широкие обобщения. Практически все они разделяли убеждение в том, что Япония является страной крошечной. Нитирэн (1222–1282) уподоблял «просяные страны» листочкам на поверхности пруда и говорил о том, что Япония – крошечный островок в море, который не сразу и разглядишь – прилив скрывает его, и только на время отлива он показывается над поверхностью моря[257]. Во многих своих трудах Нитирэн сравнивал Японию с ногтем. Уничижительно отзываясь о своем происхождении, он говорит о том, что родился не в Китае, что он не сын сёгуна в окраинной стране, он сын рыбака в маленькой и далекой стране.

Живя в Японии, Нитирэн называет свою страну далекой. Далекой от чего? От стран больших – Индии и Китая, за которыми утвердилась слава культурного и религиозного (буддийского) центра. Японцы того времени редко покидали пределы страны. Монахи, бывало, доплывали до Китая, но до Индии они даже и не пытались добраться. Тем не менее в эпоху упадка Закона такое желание стало у них появляться. Так, знаменитый монах Мёэ (1173–1232), горюя по поводу того, что ему довелось родиться в крошечной периферийной стране в век деградации, все-таки задумал путешествие на родину Будды и даже составил график своего пребывания там, но предостережение божества святилища Касуга остановило его. И тогда ему не оставалось ничего другого, как омыть ноги в океане, – он полагал, что эта же вода омывает и берега Индии[258].

Побывавший в Китае знаменитый проповедник дзэн-буддизма Догэн (1200–1253) писал о Японии с неприкрытым ожесточением: «Страна Япония расположена далеко в море, люди там глупы, мудрецов здесь никогда не рождалось, нечего и говорить, что и люди, вступившие на путь учения, здесь редки». В другом сочинении середины периода Камакура говорилось: «Япония и вправду маленькая страна, а поскольку она является таковой, то она не является землей, пригодной для обретения Пути, в ней собрались только люди бескорневые и недобродетельные, только мелкие и недалекие, а потому здесь невозможна проповедь Закона [Будды]»[259].

Парадокс истории состоит в том, что ламентации по поводу удаленности Японии от родины Будды достигли пика в то время, когда распространение и укоренение буддизма в японской культуре тоже достигло наивысшей степени…

Авторы, которые не имели непосредственного отношения к буддизму, тоже сетовали по поводу упадка нравов. В тексте исторического сочинения «Окагами» (вторая половина периода Хэйан) мы читаем жалобы на то, что человеческая жизнь сделалась много короче, чем в прежние времена. Сами люди тоже нехороши, рождение честного человека – редкость. Об одном таком честном человеке говорится: «Излишне прямодушен и честен, черты лица слишком хороши для маленькой страны, где попадаются льстецы и обманщики»[260].

Источники пестрят сетованиями по поводу наступления последних времен, когда даже буддийские монахи принимали участие в кровавых сражениях. Характеризуя эпоху с ее непредсказуемыми отклонениями от чаемого идеала, создатели «Хэйкэ-моногатари» восклицают: «А все оттого, что близится конец света и власть императоров утратила свою силу! Прежний государь и нынешний император, отец и сын, казалось бы, какая вражда может их разделять? А между тем то и дело творились дела одно чуднее другого, а все оттого, что приблизился конец света и помыслы людские обратились только к дурному…» «Горе нам! Умер будда, закатилось солнце, и мир человеческий погрузился во мрак, обреченный на вечное круговращение жизни и смерти! Кто ныне свободен от греха и низменных вожделений? Люди предаются лишь пьянству и похоти, уподобясь бешеному слону или скачущей обезьяне! В злобе клевещут они друг на друга, поносят святую веру! Истинно говорю вам: тем, кто погряз в грехах, не удастся избегнуть посмертных мучений, причиняемых стражами ада, служителями царя преисподней Эммы!»

Действительно, реалии эпохи свидетельствуют об огрублении нравов и ожесточении. В предыдущий период государство избегало казнить преступников из боязни, что они превратятся в разгневанных духов, которые, как считалось, непременно отомстят после смерти. Однако теперь казнь сделалась ежедневной нормой, а малолетний император Антоку был вынужден утопиться. После ужасного землетрясения в столице «люди с сердцем и совестью, горько вздыхая, говорили: «Император, украшенный всеми Десятью добродетелями, повелитель десяти тысяч колесниц, покинул свою столицу, священная особа его погрузилась на дно морское… Министров и вельмож на позор возили по улицам, головы их вывесили у врат темницы на всеобщее поругание… С древних времен и до наших дней грозен был гнев мертвых духов! Кто знает, что будет теперь с нашим миром?!»[261]

Ухудшение качества времени сказывается и на самой природе Японии, и на отношении к ней: «Да, в старину не то что ныне – государи правили мудро, оттого и боги являли свою благодать людям, а деревья сакуры обладали душой чувствительной и цвели в три раза дольше обычного!» Человек, который не может отыскать знаменитую сосну, восклицает: «Поистине, недалек конец света, если прославленные места уже позабыты»[262]! И даже в такой области, как сочинение стихов на родном языке, размеры страны сказываются на их качестве. Камо-но Тёмэй, противопоставляя японцев китайцам, досадует на широко распространенное убеждение, что в стихосложении следует придерживаться только старых образцов: «Наша страна маленькая, и людские представления здесь неразумные, вот и считается, что ничто не должно отличаться от того, что было в старину» («Мумёсё», неопубликованный перевод М. В. Торопыгиной).

В сознании эпохи представления об упадке времен, веры, малости страны и ее удаленности от источника веры образовывали один понятийный ряд: «Да, пусть мала страна наша, подобная рассыпанным зернам проса, пусть захирела ныне святая вера и недалек уже конец света…»[263] В другом месте «Хэйкэ моногатари» содержится утверждение, из которого можно заключить, что в такой стране, как Япония, ничего особенно хорошего по определению происходить не может: пусть страна наша – просяные зернышки, но все-таки с тех времен, как потомки Аматэрасу (т. е. императоры) стали хозяевами страны, а потомки божества Амэ-но Коянэ-но Микото (т. е. род Фудзивара) взяли в свои руки бразды правления, не бывало такого, чтобы главный министр сам брался за оружие[264].

Однако наряду с осознанием катастрофичности происходящего для адептов буддизма всемогущество учения все-таки сохраняло надежду на лучшее будущее. Несмотря на красочную и ужасную характеристику нынешнего положения в стране, Нитирэн в своем труде «Рассуждения об установлении справедливости и спокойствия в стране» («Риссё анкоку рон», 1260 г.) видит спасение в отказе от ложного учения амидаизма и в обращении к истинному учению, основанному на «Сутре лотоса»[265]. Однако Нитирэн был отправлен в ссылку, а нападки на амидаизм, обещавший хотя бы личное спасение, приравнивались к диссидентству. В самом конце «Повести о доме Тайра» государь-инок все равно выражает уверенность, что, хотя он и стал государем в стране с просяное зернышко, вера и соблюдение ритуалов дают ему надежду переродиться в «хорошем месте»[266]. Таким образом, глубокая вера все-таки позволяет преодолеть и неблагоприятное расположение Японии, и неблагоприятное время. Но не будем забывать, что в данном случае речь идет сугубо о личном спасении, а не о судьбе всей страны.

Признание того, что Япония является крошечной островной страной, было всеобщим. В то же самое время следует иметь в виду, что отнесение Японии к разряду «маленьких» стран необязательно свидетельствовало об уничижительном отношении к ее «малости». По-человечески понятное желание не считать среду своего обитания отвратительной и депрессивной заставляло искать аргументы в пользу того, что это не так или не совсем так.

В средневековом рассказе «Кумано-но хондзи» («Боги Кумано», период Камакура) Япония именуется «просяным зернышком», но характеризуется положительным образом. Государь индийского царства Магадха восклицает: «Как долго я живу в этой ужасной стране… Мне хотелось бы отправиться в такую страну, где жить хорошо». С этими словами он вместе со своими приближенными садится в летучую колесницу и отправляется в Японию – «страну с просяное зернышко», где божества сакрального места – Кумано – обладают чудотворными способностями[267]. Иными словами, Япония действительно страна маленькая, но это не сказывается на ее «качестве», в начале повествования автор даже называет ее «великой Японией», где под «великостью» следует понимать ее сакральные характеристики с точки зрения буддизма.

Нитирэн в своем труде «Синкокуо госё» утверждал: хотя Япония – страна меньшая, чем Индия и Китай (Япония по своим размерам соотносится с ними, как острова Идзу соотносятся со всей территорией Японии), но по количеству буддийских храмов она намного превосходит их (большая часть обитателей Индии не исповедует буддизм, в Китае Нитирэн насчитывает 18040 храмов, а в Японии – 171037). В Индии и Китае учение Будды исповедует лишь один человек из тысячи, а в Японии нет ни одного человека, который не являлся бы приверженцем Будды[268]. То есть, в понимании Нитирэна, малость Японии компенсируется процветанием в ней буддийского вероучения. Нитирэн полагал, что во времена зарождения буддийского вероучения оно распространялось с запада на восток (поэтому он именует Индию лунной, т. е. западной, страной). Во времена же деградации упадок вероучения больше всего затрагивает его родину, т. е. запад. И теперь вероучение будет распространяться в обратном направлении – с востока на запад, из Японии – в Индию[269]. При этом следует помнить, что Япония – это страна солнца, страна Фусо, а свет солнца ярче лунного, его век намного длиннее (век луны – 8 лет, а век солнца – 5500). И в течение этого времени свет, исходящий с востока (свет, исходящий из Японии) будет рассеивать тьму[270]. Таким образом, Нитирэн преодолевал уничижительную характеристику Японии как страны с просяное зернышко и вводил вместо понятия размерности положительные параметры «яркости» и «продолжительности», по которым Япония превосходит другие страны.

Интересный материал по эволюции образа Японии несет картография. Надгосударственный характер буддийского вероучения получил отражение в том факте, что единственным типом «карты мира», распространенным в японском Средневековье, были «географические» карты, отражающие буддийскую космологию. Они получили название «карты пяти Индий» (готэндзику). Первым изображением Джамбудвипы на бумаге считается «карта пяти Индий», принадлежащая кисти монаха Дзюкай (родился в 1297 г.). Изображение в форме повернутого вниз своей острой частью яйца представляет собой разделенную на пять частей (центр, север, восток, юг, запад) «Индию» с нанесенными названиями стран (их контуры совершенно условны) и географических пунктов, которые основаны главным образом на произведении Сюань-цзана «Записки о западных странах, [составленные в правление] Великой [династии] Тан» (646 г.)[271]. Эта «карта» является несколько подправленным вариантом изображений, распространенных в Китае. Такие изображения считались на Дальнем Востоке священными и служили объектом для поклонения и медитации. В отличие от китайских прототипов на карте Дзюкай не обозначена Корея, вместо нее в северо-восточном углу помещено условное изображение Японии. Таким образом, данный тип картографических изображений тоже отводил Японии место на периферии населенного людьми буддийского мира.

В то же самое время буддийская «картографическая» мысль позиционирует Японию и как идеальное место для бытия вероучения. Мудзю Итиэн писал: «Земля наша и сила этого учения таковы, что соответствуют друг другу, и страна может и должна быть для него соразмерной землей», доказательством чего является ее форма, повторяющая очертания токко (санскр. ваджра, предмет буддийского ритуала, рукоять с двумя разнонаправленными лезвиями, символизирует победу истинной веры над неведением)[272]. На несколько более поздней карте Японии мы также видим графическое воплощение идеи о том, что территория страны действительно могла восприниматься в позитивном ключе. На этой карте, которая носит условное название «карта Сюгайсё» (конец периода Камакура)[273], имеется подпись, которая гласит, что: 1) эта карта была нарисована «бодхисаттвой Гёги» (668–749, известнейший проповедник буддизма); 2) по своим очертаниям Япония напоминает токко и крышу буддийского храма, вследствие чего Закон Будды в этой стране процветает, она богата золотом, серебром, медью и железом, а урожаи в этой стране высоки[274]. То есть мы видим, что на этой «карте» зашифрованы не столько географические факты, сколько их буддийская интерпретация: ее истинная цель – доказательство того, что Япония является идеальным буддийским государством. Действительно, по сравнению со значимыми для Японии государствами (Индия и Китай) буддизм в Японии процветал и пользовался поддержкой государства (дзэн-буддизм вообще являлся официальной религией сёгунатов Минамото и Асикага).

Карта Сюгайсё

В анонимном тексте начала XIV в. «Хатиман гудокин», посвященном культу бодхисаттвы Хатиман, утверждается, что вся территория Японии является проекцией идеального буддийского пространства, которое отражено в мандале (графическом отображении буддийской космографии): «восемь провинций Бандо [восточной Японии] суть восемь лепестков лотоса мандалы чрева, а девять Западного моря [Кюсю] – девять палат Мандалы Алмаза»[275]. Относительно горы Кацураги (расположена на границе префектуры Нара и округа Осака, священная гора горных отшельников, высота 959 м) декларируется: эта гора соответствует Алмазной горе (символизирует крепость и победоносность буддийского вероучения), а «сосновые леса на ее вершине, имея тысячелетний цвет, означают добрый знак моления о благоденствии императора»[276].

Автор исторического сочинения «Нихон рякки», составленного на рубеже XVI–XVII вв., утверждает: «Пять провинций района Гокинай [пять центральных провинций, примыкающих к столице Киото] обозначают пять Индий. Семь провинций района Токайдо соотносятся с семью буддами прошлых миров. Восемь провинций района Канто соотносятся с восьмью лепестками лотоса Тайдзокай. Шесть провинций района Нанкайдо похожи на шесть ипостасей Каннон [бодхисаттва Авалокитешвара] на горе Фудараку [санскр. Поталака, гора в южной Индии – обиталище бодхисаттвы Каннон]. Восемь провинций района Санъиндо обозначают восемь лепестков лотоса Конгокай. Восемь провинций района Санъёдо обозначают восьмерых великих детей, [рожденных богиней солнца Аматэрасу и богом бури Сусаноо]. Девять провинций района Сайкайдо соотносятся с девятью звездами [яп. Куёсэй, этот термин заимствован из буддийских сочинений, обозначает Солнце, Луну, Марс, Меркурий, Юпитер, Венеру, Сатурн, Раго; санскр. Раху – демон затмений, первая звезда неба, «пожирающая» солнце и луну; Кэйто, последняя, «роковая» звезда неба]. Семь провинций района Хокурику обозначают семь поколений небесных божеств [синто]. Итого 66 провинций»[277]. Таким образом, само созерцание карты Японии является актом священным, поскольку эта карта служит одновременно путеводителем по буддийской вселенной.

Преодоление катастрофизма сознания осуществлялось не только с помощью чисто буддийской аргументации. Синтоизм тоже внес в этот процесс большой вклад главным образом с помощью концепции о том, что Япония – это страна божеств, страна, находящаяся под их надежной защитой.

Даже буддист Нитирэн не отвергал синтоистский миф о сотворении территории Японии: он тоже полагал, что ее земля создана Идзанаги и Идзанами. В его трактовке Япония первоначально представляла собой «море грязи», в связи с чем эти божества отколупывают от горы Сумеру куски, бросают их в «тростниковую равнину», в течение семи дней поливают это место огненным дождем, в результате чего и образуется твердь. Поэтому-то Япония является «божественной страной». Если почитать на этой земле будд, то страна достигнет процветания[278]. Иными словами, первоначальная деятельность синтоистских божеств, их творение выступают необходимой предпосылкой для достижения страной благополучия.

В мыслительных построениях самураев божественность Японии служила объяснением того, что японцы – мужественные воины. Когда Тоётоми Хидэёси (1537–1598) отправлял на Корейский полуостров военную экспедицию, конечной целью которой являлось покорение Китая, один из воинов записывал в своем дневнике: да, Япония – остров крошечный (буквально «один волосок на девяти коровах»), но это страна мужественных божеств, их мужественность передается и людям, и по показателю мужественности Япония превосходит другие страны, доказательством чего является завоевательный поход Дзингу Кого на Корейский полуостров, предпринятый ею в глубокой древности. Именно поэтому Япония никогда «не подчинялась» другим странам[279].

В японской культуре момент начала, зарождения обладал высочайшей бытийной ценностью, что было обусловлено живым состоянием синтоистского мифа. Момент начала воспринимался как определяющий для всего будущего развития, внушал оптимизм, служил гарантией того, что любые трудности могут быть преодолены. Размышления о Японии и ее территории подтверждают это заключение. В 1332 г. монах Дзихэн уподобил буддизм (его историю) дереву. Семя, из которого оно выросло, было посажено в Японии. Его ветви и листья – это Китай. Цветы и плоды – Индия. Опав, они возвратились к корням, т. е. в Японию. Развивая это положение, Ёсида (Урабэ) Канэтомо (1435–1511) со ссылкой на принца Сётоку-тайси утверждал: индийский буддизм – это цветы и плоды мира, конфуцианство – его ветви и листья, а синто – корни и основа, из которого и произрастает многообразие мира[280]. Таким образом, Дзихэн и Канэтомо подчеркивали хронологическое первенство Японии и утверждали, что основы буддизма произрасли на японской почве. Несмотря на разницу в подходах между Нитирэном и Канэтомо, оба они отводили Японии главную роль в своей картине мира. Оба они рассматривали территорию Японии как идеальное место для проведения соответствующих их воззрениям ритуалов, которые служат основой процветания страны.

Первое именование Японии «страной богов» («божественной страной», синкоку) встречается еще в «Нихон сёки»[281]. Однако впоследствии такое именование на какое-то время почти исчезает из письменного оборота. Разумеется, моления синтоистским божествам продолжались, но эти моления являлись частью магической стратегии государства, в которую входили и буддизм, и даосско-конфуцианский комплекс. Поэтому с тем же самым основанием Японию можно было назвать и страной буддийской, и страной Конфуция. Однако именно синтоистский миф служил главным средством легитимации власти, имевшей аристократическую природу. До тех пор пока власть реально принадлежала аристократам из Хэйана, определение страны (или же двора) как божественной встречается не столь часто, поскольку это подразумевалось по умолчанию.

Настоящая актуализация концепции «синкоку» наступает в период Камакура, когда это понятие достаточно часто встречается и в дневниках аристократов, и в их стихах, и в других произведениях. Это связано по меньшей мере с двумя обстоятельствами.

Во-первых, утрачивающая свои позиции родовая аристократия пытается обосновать несправедливость такого положения и ищет аргументы в пользу того, что именно аристократы, а вовсе не самураи являются непосредственными потомками синтоистских божеств, что и дает им право на власть. А это приводит к оживлению мифа и к актуализации понятия «божественная страна». Не случайно поэтому, что в императорских антологиях появляется специальный раздел, в который помещались песни синтоистского содержания («дзингика»). Первой антологией, где появился такой раздел, стала «Сэндзай вакасю», составленная в 1187 г. (при этом следует иметь в виду, что в антологии появляется и раздел «буддийских стихов», так что дело не только в повышении статуса синто, но и в функциональном «разведении» этих двух религий). В это время получают распространение и поэтические сборища, проводимые в святилищах.

Во-вторых, в 1274 и 1281 гг. в Японию вторгаются монголы. Обе экспедиции были успешно отбиты, что приписали покровительству божеств («божественному ветру», который разметал монгольский флот). То, что помощь в обороне Японии была приписана именно синтоистским божествам, вряд ли может считаться культурной случайностью. Эти божества были связаны с японской землей в гораздо большей степени, чем будды и бодхисаттвы. Наднациональные божества буддийского пантеона помогали личному спасению, синтоистские же создали эту землю (страну) и защищали ее. Эта защитная функция была явлена в них в полной мере. Недаром считалось, что одна из обязанностей синтоистских божеств состоит в защите будд и бодхисаттв на территории Японии. Успех в борьбе с монгольским нашествием, несомненно, способствовал подъему авторитета синтоистских божеств.

В сложившейся социально-государственной ситуации, которая воспринималась как ужасный упадок, самые большие надежды, связанные с будущим страны или же императорского дома, возлагались все-таки на божеств синто. Мощная энергетика креационного синтоистского мифа сохраняла свой оптимистический потенциал и в историческом времени. Несмотря на глубокое проникновение буддизма во все области жизни, считалось, что судьба правящего рода зависит прежде всего от синтоистских божеств. «Так, один-единственный раз наследование престола решилось силой буддийской веры; во всех же остальных случаях вступление на трон – и говорить нечего! – всегда вершится только по воле великой богини Аматэрасу». Несмотря на глубокий исторический пессимизм, именно существование императора (династии) вселяло надежду на то, что еще не все потеряно. «Великая Аматэрасу, Озаряющая Небо богиня, дала в древности клятву охранять сто поколений императорского семейства, и клятва ее по-прежнему неизменна! Не прервался еще род государев, не упало еще солнце на землю! Хоть дела в нашем мире идут так скверно, что и впрямь кажется иной раз, будто недалек уже конец света, все-таки не похоже покамест, что счастье изменило императорскому дому»[282].

Несмотря на упадок вероучения Будды и двора (государства), император Госиракава (1127–1192, на троне 1155–1158) все равно возлагает на божеств последнюю надежду: «Но наша страна – обитель богов. Мирно покоятся здесь гробницы наших божественных предков, благословение богов неизменно и вечно. Вот почему на протяжении нескольких тысяч лет, прошедших со дня основания царствующего дома, все злоумышленники, хотевшие сокрушить власть государей и причинить вред стране, всегда терпели поражение»[283].

Камо-но Тёмэй, который в «Записках из кельи» с такой печалью писал о нынешней драматической ситуации в стране, в другом своем произведении («Хоссинсю») отмечал: «[Япония] – страна маленькая и окраинная, поэтому сил у нее мало, а сердца людей глупы… Хотя учение Будды и достигло нас, но люди страшатся злых и вредоносных духов, муть и грязь мира поглощают нас… Но начиная с древних времен Идзанаги и Идзанами и до сотого нынешнего правления страна божеств находилась под их чудесной защитой»[284].

Сознание того, что маленькая Япония находится под защитой синтоистских божеств, которые при условии отправления соответствующих ритуалов способны изгонять скверну, имело достаточно широкое распространение. И если буддийские монахи предпочитали говорить об отрицательных характеристиках японской земли, то те авторы, для которых буддийское вероучение не являлось единственным средством осмысления мира, занимали более оптимистическую позицию. Так, в «Повести о дворце Мацура» («Мацурамия моногатари», 1189 или 1190 г., возможный автор – Фудзивара Тэйка) китайская императрица сообщает японскому посланнику: «Я слышала, что Япония – страна мужественных воинов, что это страна небольшая, но она находится под несокрушимой защитой [синтоистских] богов и ее жители очень мудры»[285].

Признание за божествами защитной функции по отношению к государству хорошо представлено в различных средневековых сочинениях. Так, в «Житии Яматохимэ-но микото» (середина эпохи Камакура) утверждается: «Великая страна Япония есть страна богов. Благодаря защите божественного света [Аматэрасу] государство пребывает в безопасности. Благодаря почитанию со стороны государства растет мощь богини»[286]. Поэтому по всей стране божеств следует почитать неукоснительно – ведь их сила напрямую зависит от надлежащего исполнения ритуалов. При этом синтоистские божества воспринимались как защитники Японии, и только Японии. В «Повести о дворце Мацура» отец беспокоится о судьбе сына, отправляющегося в составе вымышленного посольства в Китай: «Японские боги защищают только нашу страну, их власть не распространяется на тех, кто отправляется в Китай»[287]. И это трактовалось не как «слабость» божеств (их потенции и свет не достигают заморских стран), а как свидетельство избранности Японии. В «Хатиман гудокин» утверждается, что Япония – страна крошечная и ничтожная, но на самом деле она изначально страна божеств, а потому она не такова, как другие страны, и ее существование будет вечным[288].

Наиболее последовательное и решительное обоснование положения о том, что Япония является «страной богов», содержится в труде Китабатакэ Тикафуса (1293–1354) «Дзинно сётоки» («Записи о правильном божественном наследовании», первый вариант написан в 1339 г., окончательный – в 1343). В первой же фразе своего труда он заявляет: «Великая Присолнечная – страна богов. Небесный предок впервые основал ее. Богиня Солнца передала управление ею своим потомкам. Только в нашей стране это так. В других странах нет подобного. Вот почему наша страна называется божественной»[289].

Китабатакэ Тикафуса написал свой труд во время раскола императорского дома на северный и южный дворы, что оценивалось им исключительно отрицательно: залогом спокойствия и процветания является «правильная» передача трона и вечность, непрерывность императорской династии. В этом и состоит отличие Японии от Индии и Китая, где неоднократно одна династия сменяла другую. Остро ощущая всеобщий упадок своего времени, Тикафуса, однако, в отличие от тех мыслителей, которые описывали мир в чисто буддийских категориях, не считал, что он носит необратимый характер, в чем его убеждал «мандат Аматэрасу», врученный ею своим потомкам (императорам). Восхищаясь помощью божеств, позволившей предотвратить вторжение монгольского флота, он писал: «Хотя и говорят о конце времен, благодетельная мощь богов превосходит наше понимание. Нерушимо повеление Аматэрасу о том, чтобы императоры лично управляли нашей страной». Первоначальный импульс, сообщенный истории синтоистскими божествами, настолько силен и благодетелен, что, несмотря на ужасающие беспорядки и нарушения принципа наследования, рано или поздно происходит замирение страны и возврат к первоначальной, истинной линии наследования[290].

Китабатакэ Тикафуса допускал возможность улучшения существующего положения, уповая на помощь синтоистских божеств. Таким образом, синтоизм выступает в качестве средства, с помощью которого преодолевается детерминированность буддийской концепции ухудшающегося времени. Следует обратить внимание, что позиционирование Японии как уникальной страны касалось главным образом ее политической системы, неразрывно связанной с деятельностью божеств. Мыслители того времени еще не пришли к выводу, что японцы и природа Японии в чем-то превосходят заграничные образцы. Эти темы пока что редко становились предметом для размышлений. Гораздо чаще полемика велась о соотношении синто и буддизма в Японии – что является более важным, а что менее. В Японии того времени «чистые» синтоисты и «чистые» буддисты были редки. Поэтому достаточно часто Японию именовали «страной божеств, страной будд».

Теологически настроенные мыслители приходили к выводу, что буддийско-синтоистское вероучение процветает в Японии, но можно ли сказать о том, что процветала страна? Социальная действительность с ее непрекращающимися войнами и общим упадком хозяйственной и культурной жизни свидетельствовала, скорее, о глубочайшем кризисе, чем о процветании. В связи с этим приведенные примеры, демонстрирующие сакральность территории страны и ее благодатность, следует расценивать в значительной степени как своего рода заклинания. Сама территория, которая теперь понимается как территория Японии, зачастую не воспринималась как единое образование, поскольку в условиях междоусобиц в стране отсутствовал единый центр по принятию решений. В этих условиях внимание естественным образом акцентировалось не на том, что объединяет отдельные регионы, а на том, что их разделяет. То есть акцент ставился не на целостности Японии, а на ее раздробленности. Показательно, что достаточно часто термин «божественная страна» обозначает не всю Японию, а ее части, наиболее священные с точки зрения синто. Это прежде всего Исэ, Идзумо и Ямато[291].

Показательным примером является сочинение «Дзинкокуки» («Записи о людях и провинциях», XVI в., автор неизвестен). Данное сочинение представляет собой описание всех провинций Японии, которые рассматриваются как сильно отличающиеся друг от друга образования. Известно, что эти «Записи» с большим вниманием изучал князь и знаменитый военачальник Такэда Сингэн (1521–1573). Выжимки из этого сочинения были даже записаны на его веере, который знаменитый военачальник постоянно носил с собой. Временами Такэда Сингэн предъявлял веер своим вассалам, чтобы они лучше знали, с какими людьми им придется иметь дело в случае возникновения военных действий. Считается, что «Дзинкокуки» были составлены исходя главным образом из военных соображений[292].

Целью этого текста было выявление свойств населения каждой из провинций – преимущественно с точки зрения соответствия представлениям о самурайской морали и крепости духа. Причем свойства «провинциального» характера понимались в определенной степени как следствие местных природно-климатических условий. Значительная часть послесловия посвящена обоснованию тезиса, что разнообразие является неотъемлемым свойством сущего. Таким образом, автор исходил из понимания территории Японии не как цельного, а как композитного образования. Поэтому автор не рассуждает о природных свойствах страны Японии и о национальном характере японцев, он говорит о характерных чертах отдельных регионов. Для того чтобы было лучше понятно, о чем идет речь, приведем описание провинции Ямасиро (т. е. той провинции, где была расположена государева резиденция), с которой и начинается текст «Дзинкокуки».

«Что до обычаев провинции Ямасиро – и это касается как мужчин, так и женщин, – то речь тамошних людей отличается природной ясностью и понятностью, это не застоявшаяся вода, а вода проточная, чистая. Видимо, отличительные особенности той или иной провинции определяются тамошней водой. Вода в императорской провинции [действительно] чиста, она придает окрас всему, и этот окрас сильно отличает ее от других провинций – так было в древности, так осталось и сейчас. Это относится и к очень гладкой коже людей [Ямасиро]. По облику женщин и красоте речи она не имеет себе равных». Но в то же самое время жители этой провинции, проживая рядом с императорским дворцом, не отличаются самурайскими доблестями, не ведают чувства долга, привержены праздному музицированию, они чересчур изнежены и не держат своего слова[293].

Превалирование буддийской картины мира в общественном сознании сказалось на сочинении стихов на японском языке не слишком сильно. Японоязычная поэзия продолжала создавать текстовое пространство, в котором времена года планово, плавно и настойчиво сменяли друг друга. Взяв в руки поэтический свиток, читатель получал возможность убедиться, что в природном мире все обстоит должным образом. По-настоящему буддийские стихи, отражающие особенности вероучения, во множестве сочиняли на китайском языке, который оказался более приспособлен для описания буддийского мира. В особенности это касается стихов приверженцев школы дзэн, которые придерживались китайского изобразительного канона[294]. Когда правоверные буддисты сочиняли по-японски, из-под их кисти выходили совсем другие тексты, в которых воспевание природы происходило в соответствии с местной традицией, хотя буддийское мироощущение бренности бытия, безусловно, обнаруживает свое присутствие. Однако в японских стихах эта бренность осмысляется прежде всего как сожаление по поводу того, что расставание с природной красотой наступает так быстро. Авторы стихов при этом исправно отправляли буддийские ритуалы, и привязанность к этому миру вообще (и к поэзии, в частности) требовала разъяснения. На свет появляются сочинения, в которых проводится мысль о том, что японоязычные стихи являются эквивалентом буддийской практики, разновидностью медитации, ведущей к просветлению[295].

Влиятельнейший поэт своего времени Фудзивара Сюндзэй (1114–1204) в поэтологическом трактате «Корай футэйсё» («О старых и новых поэтических стилях») утверждал, что поэзия помогает понять недуальность мира, тождество чувственного мира и состояния просветления. Тот же самый Сюндзэй в том же самом трактате признавал, что только поэзия предоставляет возможность для полноценного любования природой, только она в состоянии «проявить» краски природы: без поэзии на японском языке, имеющей своим истоком времена богов (т. е. время мифа), «ни один человек не смог бы различать ни красок, ни запахов – даже если бы он искал весенние цветы сакуры или же смотрел на красные листья кленов»[296]. При таком подходе в связке природа-поэзия последняя выступает как неотъемлемый элемент полноценного бытия – как человека, так и природы. Природа служит необходимой предпосылкой для функционирования органов восприятия человека, поэзия же многократно усиливает восприятие. Это состояние и есть состояние просветления.

Монах Мудзю Итиэн в своем «Собрании песка и камней» («Сясэкисю», история V-12a) говорит о том, что 31 слог танка соответствует тридцати одной главе «Сутры о великом солнечном будде» (имеется в виду будда Вайрочана, яп. Дайнити). Мудзю приравнивает японские стихи к буддийским заклинаниям-дхарани. По его мнению, благими свойствами японских стихов являются «покой, естественность, чистота и мир. При этом слов в них мало, и они заключают в себе сердцевинную суть. По смыслу они таковы, что удерживают в себе целое. А что удерживает целое, то называется заклятием, дхарани».

Мудзю Итиэн полагал также, что стихи есть эквивалент «уловок», о которых говорится в «Лотосовой сутре». Под «уловками» там разумеются дидактические приемы, используемые опытным проповедником: пока адепт не достиг того уровня, при котором ему можно поведать истину в ее неприкрытой полноте-наготе, следует прибегать к понятным ему околичностям. В одном из своих рассказов (V6-9) Мудзю Итиэн утверждает: «Из первоначальных, незатейливых уловок, ведущих к обретению единства сердца, ничто не сравнится с нашими песнями. Когда размышляешь о них, избываешь мирские заботы, когда сочиняешь [или возглашаешь] их, забываешь о славе и корысти. Таково созерцание, сосредоточенное на делах здешнего мира, подвижничество, следующее насущным событиям. За песнями легко следовать, их трудно забыть. Видишь, как облетают цветы, – понимаешь, как трудно противостоять ветру непостоянства; глядишь на ясную луну – можешь понять, как легко ее застилают облака ложных страстей». Далее автор приводит поучение поэта-монаха Сайгё для правоверного японского буддиста: «Сначала прилежно изучи наши родные песни. Не понимая сердца песен, невозможно понять главное в истинных словах» (все цитированные переводы из «Сясэкисю» принадлежат Н. Н. Трубниковой).

Сочинительство стихов на японском языке являлось для аристократов самым распространенным и престижным культурным занятием. Бесконечные поэтические турниры и сборища являлись чертой того времени. Споры о том, кто является лучшим поэтом, занимали умы. Попасть в императорскую антологию считалось делом жизни. Ее составление сопровождалось интригами и подсиживаниями.

От этой эпохи осталось множество поэтологических трактатов. С формальной точки зрения поэзия претерпевала изменения: появлялись новые поэтические приемы и даже жанры. Так, входит в моду коллективное сочинительство – «рэнга». Однако с точки зрения отношений между природой и человеком функции поэзии не изменились. Она по-прежнему являлась средством для приведения среды обитания в гармоничное состояние, отражала чаемую реальность. В стихах императорских антологий по-прежнему доминировала природно-сезонная образность, лишенная всяких угрожающих смыслов. С помощью таких «заговоров» элита пыталась удерживать страну и душу в умиротворенном состоянии.

Помимо императорских антологий показательный пример в этом отношении представляет собой проект бывшего императора Готоба (1180–1239, на троне 1183–1198), который после отречения от престола принял постриг. Его монашеское жилище в столице называлось Сайсё ситэнъо-ин («Прибежище четырех досточтимых небесных охранителей [учения Будды]»). Известно, что тамошние раздвижные перегородки-сёдзи были украшены изображениями 46 знаменитых видов Японии. Составленная в 1207 г. самим Готоба поэтическая антология получила название «Сайсё ситэнъо-ин сёдзи вака» («Стихи на сёдзи из Сайсё ситэнъо-ин»), для которой он велел сочинять стихи девяти поэтам (сам он стал десятым). Там помещено 460 стихотворений – по одному стихотворению одного поэта на каждый пейзаж. Помимо центральных провинций Японии там представлен и район Канто, который в то время находился под контролем войск недавно образованного сёгуната Минамото. Изображения-стихи, воспевающие красоты тех мест, которые находились возле столицы, помещались ближе к местонахождению Готоба, а изображения дальних провинций – дальше. При этом все стихи имеют «мирную» сезонную привязку, образуют движение сезонов, в них ничего не говорится о бурных политических событиях времени, в которое довелось жить Готоба. Тем не менее считается, что украшенное прекрасными видами и стихами жилище Готоба было построено в качестве надежды-молитвы на замирение района Канто, где засели враги Готоба, против которых он боролся. Поэтому картинки с подписями выдают политические амбиции Готоба на управление страной[297]. Наверное, в этом утверждении содержится зерно истины в том смысле, что любая японская «императорская» антология есть претензия на легитимность. Идиллическая картина пространства, прописанная в антологии, отражает представления об идеальной стране, которой чаял повелевать Готоба. И в этом отношении Готоба следовал сложившейся традиции.

Границы этой идеальной страны определялись идеалами отнюдь не управленческими, а поэтическими. Знаменитые места или достопримечательности (мэйсё), присутствующие в личной антологии Готоба, располагаются отнюдь не по всей Японии, они сосредоточены там же, где и топонимы первой официальной антологии «Кокинсю», а также восьмой императорской антологии «Синкокинсю», составленной по указанию самого Готоба. Речь идет о центральной (Кинай) и северовосточной Японии при игнорировании юго-западной части страны, т. е. границы этой «поэтической» страны были намного меньше, чем реальные границы архипелага, что, однако, не мешало претендовать на управление всей страной. Стоит добавить, что, после того как в 1221 г. Готоба поднял восстание против сёгуната Минамото, ему пришлось закончить свои дни в ссылке на острове Оки – на том острове, где император не обнаружил ландшафтов, достойных упоминания в составленных им антологиях. Установленный (устанавливаемый) им контроль над миром символов оказался недостаточным основанием для изменения реалий этого мира.

Антология «Синкокинсю» с точки зрения «чистой» поэтики считается достаточно новаторской, однако в отношении географического распределения топонимов-мэйсё она таковой не является. «Синкокинсю» закрепляет тенденцию прошлого времени – сужение осваиваемого пространства, сокращение географического разнообразия. В этой антологии содержится всего около 200 топонимов на 1979 стихотворений, т. е. один топоним приходится на 9,9 стихотворения (в «Кокинсю», напомним, этот показатель равняется 8,8). Готоба умер в ссылке, но его пример в деле украшения своего жилища оказался все равно заразителен: известно, что и в более поздние времена власть имущие (Асикага Ёсимаса, Ода Нобунага, сёгуны Токугава и т. д.) имели обыкновение украшать свое жилище изображениями «знаменитых мест». Следует при этом иметь в виду первичность стихотворного текста – только воспетый в стихах пейзаж мог стать объектом изображения, что видно и по социальному статусу их создателей – ранги поэтов были намного выше, чем ранги художников[298].

Средневековье закрепляет и еще одну особенность, которая была заметна еще в «Кокинсю». Создание канона «знаменитых мест» создавало возможность пользоваться связанными с ними устойчивыми ассоциациями и не убеждаться в их правильности собственными глазами. Связь между «знаменитым местом» и его образом была настолько прочной и настолько очищенной от других ассоциаций, что сами поэты признавались: они не знают и не желают знать, где находятся эти «знаменитые места». Поэт-монах Сётэцу (1381–1459) писал о знании реальной географии с открытым пренебрежением: «Предположим, кто-то спросит: "В какой провинции находятся горы Ёсино?" Следует отвечать так: "Когда произносят "цветы сакуры" – сочиняешь про горы Ёсино, когда слышишь "осенние клены" – сочиняешь про Тацута. Я не знаю, где это – в провинции Исэ или в Хюга". Нет никакого толку помнить про провинцию»[299].

Знание поэтической топографии вовсе не обязательно предполагало личный опыт встречи с природой. Даже если такая встреча и происходила, следовало «верить» не своим глазам, а канону. В «Собрании из бамбукового сада» («Тикуэнсё», 1285 г.) Фудзивара Тамэаки отмечал: «Когда сочиняешь стихи про залив Нанива, следует писать про тростник, даже если не видишь его. Что касается Акаси и Сарасина, следует сказать о ярком свете луны, даже если вечернее небо заволокло облаками. Что до Ёсино и Сига, то следует написать о сакурах в полном цвету, даже если цветы уже осыпались»[300].

Поэты и художники постоянно делали объектом своего изображения именно те места, о которых им было известно из чисто литературных или живописных источников. Знаменитый поэт Соги (1421–1502) утверждал, что посещать места красивые сами по себе не имеет смысла. Находясь в очень красивом месте, именуемом Уцурахама, он писал: «Сосновый лес у побережья тянется вдаль, вид таков, что не уступает знаменитым соснам в Хакодзаки. Вид действительно превосходен. Однако я оставил его без внимания – ведь это не знаменитое место. Точно так же следует игнорировать стихотворение, если оно не было сочинено поэтом из известного дома или же тем, кто не занимает высокое положение»[301].

Показательный пример представляет собой восприятие горы Фудзи. В литературных сочинениях и живописных изображениях она представала как покрытый вечными снегами вулкан, над которым всегда курится дымок. На самом деле этот дымок курился далеко не всегда, но почти всегда он присутствовал в художественном воображении. Поэты говорили о клубящемся над Фудзи дымке даже во второй половине XIX в., хотя точно известно, что ничего подобного они в реальности наблюдать уже не могли – последнее извержение случилось в начале XVIII в. Знаменитый и высокопоставленный монах Дзиэн (1155–1225), который никогда не видел Фудзи, тоже послушно следовал за привычными аллюзиями («Синкокинсю», № 1612):

Поэты воспевали землю, которую они не желали видеть и которой не было. Реальность казалась им досадной помехой в создании и воспроизведении идеала. К среде обитания он имел весьма опосредованное отношение. Это была настоящая среда воображения.

Подход, при котором непосредственное наблюдение за средой обитания не сказывается на поэтическом творчестве, распространялся не только на географию, но и на погодные явления. Монах и знаменитый сочинитель рэнга Сатомура Дзёха (1525–1602) в трактате «Рэнга сихотё» («Собрание трактатов по рэнга», 1586) отмечал, что поэту следует не отображать реальные изменения в погоде, но выявлять «сущность» явлений. Поэтому «если весной все же случается сильный ветер и гром, то [в стихотворении] ветер и дождь должны быть слабыми. В этом и состоит сущность весны»[302].

Японская поэзия развивалась (или же консервировалась) по своим внутренним законам, но буддийское вероучение приписывало ей свои смыслы. Упомянутая «личная» антология Готоба имеет буддийское название, а число 46 основано на легенде, согласно которой принц Сётоку-тайси якобы успел построить 46 храмовых комплексов. Однако вмонтированные в поэзию первоначальные смыслы не позволили вторгнуться в нее буддийским реалиям сколько-то широко. Начиная с «Сэндзай вакасю» в императорских антологиях присутствуют разделы, посвященные как синтоистским божествам, так и буддам, но в качестве покровителей японоязычной поэзии выступают только синтоистские божества – защитники и гении конкретных локусов. Именно синтоистским божествам по знаменательным случаям (например, для получения благословения перед началом составления императорской антологии) подносят стихи на японском языке. После окончания работы над антологией «Сэндзай вакасю» ее составитель Фудзивара Сюндзэй (Тосинари) преподнес в знак признательности богам пяти известных святилищ по 500 стихотворений[303].

Отсечение случайно-неожиданного и превознесение закономерного – таков был метод японской природной поэзии. Концентрация внимания на символах, а не реалиях – таков был ответ аристократов на вызовы времени. В этих символах они искали защиты от реалий. Временами такой подход можно принимать за стойкость и последовательность, временами – за косность и близорукость… Такой подход возможен лишь на ограниченном участке текстового пространства, где только и наблюдается концентрация идеальных смыслов. Подобная тенденция к сжатию контролируемого и обживаемого пространства наблюдается не только в поэтических текстах, она прослеживается в самых разных областях жизнедеятельности и культуры. Это касается и садового искусства.

В отличие от поэзии на японском языке, которая в значительной степени автономна от буддийской картины мира, все типы средневековых японских садов осмысляются как имеющие непосредственное отношение к буддизму. Если первоначально не подвергалось сомнению, что идея сада пришла в Японию из Кореи и Китая, то теперь родиной сада считается буддийская Индия.

Кризис государства сопровождался фрагментацией общества, когда интересы коллективные были потеснены интересами личными. Острое переживание наступающего (или наступившего) конца буддийского закона на этой земле приводило к напряженному поиску способов личного спасения. Во второй половине периода Хэйан широкое распространение получает вера в будду Амида (санскр. Амитабха), который ожидает всех праведников в своей Чистой земле – Дзёдо (на самом деле речь идет о «земле», расположенной на небесах). Другое именование рая – Земля (Край) вечной радости (Гокураку). Эта земля расположена в западном направлении. При соблюдении определенных требований туда можно вознестись.

Достаточное полное и весьма востребованное современниками описание рая приводится высокопоставленным монахом Гэнсин (942–1017) в «Одзё ёсю» («Собрание сведений о перерождении», 985 г.) – источнике, из которого японцы черпали свои умозрительные и конкретно-чувственные представления о рае и аде. Сам Гэнсин строит свои описания в достаточно точном соответствии с сутрами (их китайским переводом)[304].

Согласно Гэнсину, общие характеристики этой земли таковы: тамошнее пространство наполняет исходящий от Амиды яркий свет; прекрасный дворец Амиды украшен «семью драгоценностями» – золотом, серебром и различными самоцветами. Там имеются пруды с чистейшей водой, дно которых покрыто золотом, серебром и драгоценными каменьями. В этих прудах произрастают разноцветные лотосы, на которых покоятся бодхисаттвы. Нежные звуки неспешных волн в пруду складываются в проповедь учения, а купание в пруду очищает сердце от всякой грязи. После купания жители рая располагаются под деревьями и предаются изучению Закона Будды и медитации. Деревья вокруг пруда – это сэндан (санскр. candana, «мелия японская»), они тоже сделаны из драгоценностей. Когда их листья опадают, ветерок и водные потоки разносят чудный аромат. Прикосновение к райским деревьям и травам доставляет неизъяснимое наслаждение. Имеются в раю и чистые водные потоки, дно которых покрыто золотым песком. Их изгибы и температура воды меняются в зависимости от желания небожителя. Также в соответствии с личными вкусовыми пристрастиями наполняются чаши с едой, которая появляется сама собой. В раю поют сладкогласные птицы, восхваляющие и разъясняющие буддийское учение. Там играет чудесная музыка, которую сами собой издают бесчисленные инструменты. Шесть раз в день можно наблюдать цветопад. Все это и делает эту страну землей «вечной радости», в которой отсутствуют любые тягости и страдания[305].

В дискурсе того времени обычно противопоставление «этой земли» (земли страданий) Чистой земле амидаистского рая. Перед тем как утопиться в море, монахиня так наставляет малолетнего императора Антоку: «Обратитесь сначала к восходу и проститесь с храмом великой богини в Исэ, а затем, обратившись к закату, прочитайте в сердце своем молитву Будде, дабы встретил вас в Чистой земле, обители райской! Страна наша подобна рассыпанным зернам проса, это юдоль печали! А я отведу вас в прекрасный край, что зовется Чистой землей, обителью райской, где вечно царит великая радость!»[306]

Отражением такого противопоставления в значительной степени являлся сад амидаистского типа. Он мыслился как земная копия (макет) рая, обладал очистительными смыслами и возможностями, избавлял от грязи этого греховного мира, пребывание в нем приближало к чаемому перенесению в рай. Гэнсин писал: «Тот, кто увидит подобную землю-страну, избавится от тяжелейших грехов навсегда, а после окончания земной жизни непременно родится в этой стране»[307]. Сад амидаистского типа предоставлял соискателю рая именно такую возможность.

Ёсисигэ-но Ясутанэ (?–1002) принадлежал к аристократическому роду Камо. Он служил при дворе в качестве главного делопроизводителя, занимался составлением государевых указов. Впоследствии принял монашество, был приверженцем амидаизма. Его кисти принадлежит сочинение «Одзё гокуракки» («Записи о вознесении в край вечной радости», конец X в.), в котором приводятся биографии благочестивых приверженцев буддизма, которые удостоились перерождения в раю. Кроме того, он оставил короткое сочинение под названием «Записи из беседки у пруда» («Титэйки»), в котором содержится самое раннее известное нам описание личного сада, принадлежащего приверженцу амидаизма.

В одной из историй «Одзё гокуракки» Ясутанэ рассказывает о богатой вдове, возле дома которой был устроен лотосовый пруд. Она молилась: «Как хочу я вознестись в Край вечной радости в пору пышного цветения лотосов!» Когда они зацветали, вдова каждое лето одаривала ими окрестные храмы (т. е. совершала подношения Будде). Когда женщина состарилась и занемогла, она «обрадовалась» (именно так!) и сказала: «Лотос зацветает, и я захворала. Верно, отправлюсь я в Край вечной радости». Она созвала своих домашних и соседей, накрыла на стол и объявила им о том, что покидает этот свет. После этого она скончалась, а лотосы в ту ночь склонили свои стебли к западу, свидетельствуя о том, что женщина действительно отбыла в нужном ей направлении[308].

Мы видим, что благочестивая героиня воспринимает жизнь как юдоль печали и радуется собственной хвори, считая ее за знак скорого избавления от горестей этого мира. Что до своего сада, то главное в нем – это лотосовый пруд, представляющий своего рода стартовую площадку для вознесения в рай. Лотосы любезны Амиде и его посланцам, которые, как это известно нам из других историй «Одзё гокуракки», прилетают за праведником, чтобы проводить его до рая. Лотосы являются для них своеобразным сигнальным ориентиром и свидетельством праведности кандидата на вознесение.

Ёсисигэ Ясутанэ был человеком, глубоко верующим в Амиду. В «Титэйки» он излагает историю создания своего персонального сада, который позволяет ему отрешиться от бренного мира. «Сначала к северу от шестой линии я гаданием определил пустошь, возвел четыре стены и соорудил одни врата… Весь мой участок занимает более десяти сэ [1 сэ – 99,18 кв. м]. Создав холм, насыпал небольшую горку, обнаружив небольшое углубление, выкопал маленький пруд. К западу от пруда соорудил небольшой зал со статуей Амиды. К востоку от пруда построил маленький кабинет для книг. К северу воздвиг низкий домик для жены и детей. В общем жилище размером четыре на десять дзё [1 дзё – 3,03 м], пруд – три на девять дзё, сад – два на восемь дзё, а поле омежника – один на семь дзё. Наконец, остров, засаженный зелеными соснами, отмель с белым песочком, красные карпы и белые цапли, миниатюрный мостик и маленькая лодочка… весной восточный берег, где склонились ивы, затуманивается нежной призрачной дымкой. Летом у северных ворот, где растет бамбук, со свистом гуляет свежий ветер. Осенью у западного окна, в которое светит луна, можно без устали копаться в книгах. Зимой под южным навесом, куда заглядывает солнце, хорошо греть спину у огня… При дворе телом служу государю, а дома душой надолго отдаюсь [учению] Будды».

После окончания службы во дворце автор возвращается домой, возносит молитву Будде, читает сутры. «После трапезы вхожу в Восточный павильон, открываю книги и общаюсь с мудрецами древности». Похулив нравы нынешнего времени, когда люди пренебрегают словесностью, а чтят только знатность и богатство, Ёсисигэ-но Ясутанэ находит душевное отдохновение в одиночестве. «Я запер ворота, закрыл двери и в одиночестве декламирую стихи. Если же хочу развлечься, то возьму ребенка, сяду с ним в маленькую лодочку и буду отбивать такты ударами о ее борт и стучать веслами. А если появится свободное время, то позову слугу и пойду на задний двор, где буду его вычищать и поливать»[309].

Огата Гэкко. Карпы

В отличие от садов государя или высокопоставленных аристократов, предназначенных для совершения там публичных действ, частный сад Ясутанэ – место сугубо приватное, место не встречи с людьми, а сокрытия от них. Автор пресытился суетой дворца, ему необходимо такое уединенное место, где только и возможно предаться учению Будды и ученым занятиям, достичь душевного спокойствия. Достигается же оно в единении с идеально устроенной средой обитания, в подчинении своего жизненного ритма сезонным изменениям и ожиданиям. В идеальной жизни ритм существования «отбивается» (задается) не часами придворной службы, а временами года. В своем саду Ясутанэ скрывается не столько от вредоносных природных духов (как это делает автор «Сакутэйки»), сколько от людей, их суетности и греховности. Ясутанэ «назначает» этих людей на роль злых духов и обороняется (огораживается) от них стенами своей усадьбы-сада. Таким образом, служба при дворе воспринимается как помеха для осуществления более важной индивидуальной жизненной программы, а нахождение в саду среди одомашненной природы служит необходимым условием для осуществления коммуникации с Буддой. Сад удовлетворяет также условию одиночества и покоя. Личный сад Ясутанэ закрыт для посторонних, он имеет больше отношения к пространству приватному, чем общественному.

Сокрытие от греховного и суетного мира является знаком эпохи, когда поиски личного спасения становятся столь востребованы. Для религиозного человека многолюдье представляется нежелательным фактором. Для такого человека люди перестают быть полноценными партнерами для общения. Их место занимают высшие силы, выявляющие себя или в уединенном саду (макете идеальной природы), или в природных местах, соответствующих этому идеалу. В «Хэйкэ моногатари» говорится: «Высоко вознеслась над землей вершина Такао, подобная Орлиному пику. Тишины и покоя полны там долины, одетые густыми мхами, как на горе Шаньшань! Пробиваясь между камней, светлым шелком струится источник, обезьяны, резвясь между ветвей, оглашают криком окрестные скалы. Все вокруг исполнено благодати, как нарочно создано для молитвы! Не сыщешь лучшего места, где смертный может обратить свои помыслы к небу! Людские селения расположены в отдалении, суета и скверна греховного мира не достигают сей священной вершины»[310].

В том, каким образом устроил Ясутанэ свое жизненное пространство, хорошо видно, что он одновременно пребывал сразу в двух координатных сетках. С одной стороны, он строит посвященную Амиде молельню в западной стороне участка (поскольку рай расположен на западе), но одновременно он соотносит западное направление с осенью, а это уже прочно освоенное в Японии достояние китайской натурфилософской практики, которая воспринималась как неотъемлемая часть собственной традиции.

Другой пример амидаистского сада представляет собой сад всемогущего Фудзивара Митинага. Удалившись от дел, он построил в своей весьма обширной по японским понятиям усадьбе Цутимикадо (ее площадь составляла 6 тё) амидаистский храм с примыкающим к нему прудом-садом. В 17-м свитке «Повести о славе» («Эйга моногатари», конец XI в.), посвященной главным образом прославлению Митинага, его сад описывается следующим образом.

Взору государя, прибывшего на пышную и многолюдную церемонию открытия храмового комплекса Хоссёдзи, открывается великолепное зрелище: «Песок в саду сиял, подобно хрусталю, вода в пруду была чиста и прозрачна, в ней росло множество разноцветных лотосов. На каждом лотосе было расположено по будде, будды отражались в воде. В воде отражались также здания, [окружавшие пруд] со всех четырех сторон света, хранилище для сутр, колокольня, все это выглядело как мир Будды. Вокруг пруда росли деревья, каждую ветку украшали нити [с искусственными цветами], их лепестки были нежными – ветер не дул, но они все равно шевелились. Листья из зеленого жемчуга отливали лазуритом, концы хрустальных веток достигали дна пруда. Казалось, что гроздья нежных цветов вот-вот осыпятся. Жемчужно-зеленые листья напоминали о зелени сосны в разгар лета. Листья из золота – о позднеосенней листве, янтарные листья – о желтых листьях середины осени. Листья из белого стекла напоминали о зимнем саде, занесенном снегом. Такое вот было разноцветье. Когда деревья овевал ветерок, волны пруда омывали золото-жемчужный берег. Через золото-жемчужный пруд был перекинут мост, сделанный из семи драгоценностей, лодки из драгоценных каменьев плавали в тени дерев, павлины и попугаи резвились на острове»[311].

По приведенному выше тексту хорошо видно, что Митинага (или же, скорее, автор «Эйга моногатари») воспринял знакомые ему описания рая весьма буквально. Поэтому он сделал акцент на самоцветной роскоши рая и устроил сад самым богатым образом, что было не под силу другим японцам. Пышная церемония освящения храма, на которой присутствовало множество гостей, включая самого императора, безусловно, свидетельствует и о желании Митинага продемонстрировать свои представительские возможности. Это, однако, не умаляет его религиозности – дневник Митинага хорошо отражает его набожность, а скончался он не где-нибудь, а непосредственно в молельне Амиды храма Хоссёдзи.

Описание сада в «Эйга моногатари» в общих чертах соответствует описанию рая, приводимому в «Одзё ёсю» (известно, что сам Митинага был хорошо знаком с этим произведением). Однако между изложением Гэнсина и «Эйга моногатари» имеется и существенное расхождение. Согласно Гэнсину и сутрам, в райском месте отсутствуют времена года. В «Одзё ёсю» прямо утверждается: «Холод и жара там уравновешены, там нет ни весны, ни осени, ни зимы, ни лета»[312]. Хотя в саду Митинага отсутствуют «живые» и склонные к сезонным переменам растения (возможно, что и павлины с попугаями тоже были муляжами), но в том, как они исполнены (или описаны), все равно имеются указания на четыре времени года. Три из них поименованы прямо, о весне же мы можем судить по готовым осыпаться цветам. Таким образом, японское сознание не смогло примириться с раем, в котором отсутствуют времена года, – концепт, прочно вошедший в японскую культуру и характеризующий «правильный» природный цикл и правильное государственно-общественное устройство.

Таким образом, в контексте амидаистских верований сад становится моделью рая. Сооружение земной копии рая считается делом буддоугодным. Предполагается, что результирующей такой строительной деятельности станет вознесение хозяина сада в рай, а сам сад при жизни хозяина является своеобразной площадкой для подготовки к такому переселению. Следует подчеркнуть при этом, что сам амидаистский сад сохраняют конструктивную преемственность по отношению к саду даосскому: в нем сохраняются и пруд с островом, и острова-камни, торчащие из воды, и мостик, и ручьи. В своих главных чертах он сохраняет прежнюю структуру, «завещанную» ему геомантией и прошлой традицией. Однако возведенный на берегу пруда посвященный Амиде храм заставляет сад разговаривать на ином языке. И тогда остров в пруду, который раньше интерпретировался как Хорай, осмысляется как «райский остров». При этом в амидаистском пруду могут помещаться несколько островов, и ничто не мешает называть их островами журавля и черепахи – даосских символов долголетия и мудрости. В даосском саду вода отражает Небо, а в амидаистском – храм с помещенной в нем статуей будды Амиды. Конечно, Амида тоже пребывает на небе, но все-таки это небо расположено где-то сбоку – на западе. Поэтому храм, посвященный Амиде, всегда возводился на западном берегу пруда.

Старший сын Митинага Фудзивара Ёримити устроил возле реки Удзи собственный амидаистский храм с прудом-садом. Это произошло в 1052 г., т. е. в год наступления конца Закона Будды. Храм получил название Бёдоин, он представляет собой переделку светской загородной резиденции. Эта резиденция ранее не вызывала у современников никаких буддийских ассоциаций. Однако после ее переделки в храм осмысление окружающей природной среды меняется радикальным образом. Хроника «Фусо рякки», похвалив местный пейзаж привычным и совершенно небуддийским образом («вода-камни хороши, ветры-потоки превосходны»), далее уверенно сообщает: мост через реку Удзи, по которому попадают в Бёдоин, представляет собой как бы переправу, которая ведет из этого мира в мир райский[313].

Какие же конструктивные новшества позволили воспринимать Бёдоин в качестве райского места? Ведь архитектура храмового комплекса является изводом светской резиденции в стиле синдэн-дзукури. Однако храм ориентирован другим образом: если в светской архитектуре усадебные строения расположены по оси север-юг, то храмовые постройки ориентированы по оси запад-восток, и этого оказывается вполне достаточно, чтобы изменить прочтение всего «жилого сада». Кроме того, пространство между светским строением и прудом должно иметь площадку для проведения различных церемоний. Однако перед Бёдоин такая площадка перестала существовать по следующим основаниям. Во-первых, буддийские моления проводились внутри самого храма (при этом руку статуи и руку верующего связывали для верности красным шнуром, сплетенным из лотосовых волокон). Во-вторых, в каноническом изображении рая будды Амиды строения вплотную примыкают к кромке берега[314].

По садам Ёсисигэ Ясутанэ и Фудзивара Митинага хорошо видно, что они придерживались мнения о необходимости представить в своем саду полный годовой цикл, несмотря на то что в «настоящем» раю смены сезонов не наблюдается. Для хэйанского времени можно обнаружить немало свидетельств о садах, которые призваны продемонстрировать сезонную изменчивость или же сезонную полноту. И авторы, описывающие их, основное внимание уделяют не камню, а растениям.

Сезонная изменчивость природно-растительного мира воспринимается двояким образом. С одной стороны, люди находят в изменчивости красоту. Как сказал Ёсида Канэёси (Кэнко-хоси), «времена года сменяют друг друга и придают всему очарование»[315]. С другой стороны, сезонная изменчивость свидетельствует о непостоянстве этого мира, что вызывает сетования по этому поводу. Однако эти непостоянство и недовольство (постоянное недовольство?) все-таки подлежат преодолению. Оно достигается за счет садово-литературно-религиозных конструктов, в которых четыре времени года представлены одномоментно и «одноместно», и такое место предлагается считать земным раем. Усиленный акцент, делаемый на сезонной полноте годового цикла, является характернейшей особенностью всей японской культуры.

В «Эйга моногатари» автор сравнивает сад Каяноин (принадлежал роду Фудзивара) с дворцом морского царя-дракона (Кайрюо), из которого можно одновременно наблюдать четыре сада, в каждом из которых царствует свое время года[316].

Упоминания о царе-драконе действительно имеются в сутрах. Однако там ничего не сообщается о садах четырех времен года. Похоже, что конструирование такого идеального места во владениях царя-дракона явилось продуктом местного (японского) творчества. Рискнем предположить, что идея одномоментного лицезрения всех четырех времен года оказалась настолько близка японскому сознанию, что оно с готовностью подправило исходный вариант.

В «Эйга моногатари» сообщается: после того как император посетил проходившую возле райского пруда церемонию освящения храма, он осмотрел Золотой павильон. На его дверях он видит изображение восьми сцен из жизни Шакьямуни. На одной из них представлен эпизод, когда его раздосадованный отец, желавший отвлечь и удержать сына от монашеской жизни, дарит ему 500 прекрасных дочерей соседних царей и магическим образом демонстрирует ему сады и рощи, расположенные во всех четырех сторонах света[317]. Здесь говорится лишь о садах четырех сторон света, о том, что там властвуют четыре времени года, еще ничего не сообщается. Однако в 1265 г. Нитирэн фиксирует такую модификацию этой легенды. Отец показывает Сиддхартхе четыре времени года разом, каждому из которых соответствует определенное направление. Весна и восток – это дымка, перелетные гуси, запах сливового цвета, щебет камышовок; лето и юг – речная прохлада, цветы унохана, лесные заросли и пение кукушки; осень и запад – клены, ветер, колеблющий стебли оги (мискант сахароцветный) и ветви сосен, стрекот цикад, звезды, заставляющие со слезами на глазах вспомнить о прошедшем лете с его светлячками на берегу пруда; зима и север – увядшие травы, ледок у кромки пруда… Специально подчеркивается, что у четырех ворот этого сада четырех времен года несут службу по 500 охранников, а это лишний раз свидетельствует: пространство сада особое, попасть в него нелегко[318].

У Нитирэна сад четырех времен года соотносится с буддизмом, а приводимая им легенда о происхождении сада четырех времен года будет повторяться и в дальнейшем (например, в садовом трактате «Сага рютэй кохо хицудэн-но сё» – «Тайная книга школы, Сага о старых правилах по устроению сада», период Муромати). В легенде «Кондзяку моногатари» (XIX-33) монах тайно наблюдает за таким садом в синтоистском святилище.

Описание Нитирэном времен года (каталог флоры и фауны) не имеет буддийского (индийского) происхождения, оно вполне местное и закреплено в японоязычной поэзии и в общих чертах совпадает с описанием, приводимым в легенде о рыбаке Урасима Таро, имеющей даосское происхождение[319].

В Японии эта легенда впервые фиксируется уже в «Манъёсю» (№ 1740). Урасима и дочь морского дракона полюбили друг друга, рыбак переселяется в подводный дворец, в котором не старятся. Однако Урасима тоскует по дому и решает ненадолго возвратиться в родную деревню. Оказывается, однако, что на земле другой счет времени – за период «недолгого» по драконовским меркам отсутствия рыбака на родине произошли драматические перемены: Урасима не обнаруживает ни дома, ни родителей, он мгновенно старится и умирает. В «Манъёсю» еще ничего не говорится о садах четырех времен года во дворце дракона, однако в более позднем (прозаическом) варианте этой легенды эпохи Муромати главный герой попадает в великолепный «дворец дракона» с таким же чудесным садом, где одновременно можно наблюдать все четыре времени года. На востоке весна. «Слива и сакура в полном цвету, ветви плакучей ивы колышутся на весеннем ветру, из легкого тумана… раздается голос камышовки. Все ветви деревьев усыпаны цветами». Обернувшись к югу, видишь лето: «Лотосы в пруду в росе, в освежающей мелкой ряби у кромки берега резвится множество водяных птиц. Деревья густо покрыты новыми побегами. В воздухе висит стрекот цикад. Когда спускается вечер, в разрывах облаков кукует кукушка, давая понять, что пришло лето». Осени соответствует западное направление. «Везде на ветвях красные листья, за низкими плетеными изгородями – белые хризантемы, на краю окутанных туманом полей покрыты росой кустарники двуцветной леспедецы. Звук мрачных оленьих голосов дает понять, что это настоящая осень». И наконец, зима ассоциируется с севером. «Ветви увяли, первый иней покрыл опавшие листья, горы все в белых нарядах. У входа в долину, занесенную снегом, чуть заметен одинокий дымок печи для обжига угля»[320].

Несмотря на то что эпоха Муромати отмечена сильнейшим буддийским влиянием, легенда об Урасима не поддается ему. Недаром после возвращения домой Урасима превращается в журавля на горе-острове Хорай. Таким образом, в отличие от героя «Манъёсю» Урасима все равно обретает бессмертие. Поэтому автор не горюет о том, что Урасима вмиг состарился, рассказ кончается фразой: «Это пример того, чему радуются!»

Концентрация разных времен года в одном месте, в одном зрачке – признак идеального места, идеальной жизни, остановленного времени. Недаром Урасима Таро, находясь в таком идеальном месте, как драконий дворец, не старится и расстается с земной жизнью лишь после возвращения в родную деревню, где он не может наблюдать четыре сезона разом. Лишь тут обнаруживается, что три года в драконьем дворце равняются 700 «земным» годам.

Одновременное лицезрение четырех времен года может быть помещено только в положительный контекст и не воспринимается как пугающая аномалия. Созерцание амидаистского сада приводит к перерождению в раю, созерцание сада во дворце морского дракона приводит в результате к перерождению на Хорай. В обоих случаях речь идет об обретении вечной и счастливой «жизни после смерти».

Реальные сады с настоящими растениями не могли, естественно, предоставить зрителю возможность любоваться всеми четырьмя временами года одномоментно. Тем не менее мысль о том, что в идеальном саду должны быть представлены все сезоны, находила практическое воплощение. Для этого в саду должны быть такие растения и ландшафты, по которым ясно видна поступь сезонного времени.

В «Повести о дупле» сообщается о богаче, дворец которого был отделан золотом, серебром и драгоценными каменьями. К востоку от него высилась «весенняя гора» (непонятно, была ли она природного или искусственного происхождения), на которой полагалось расти деревьям сливы и сакуры. С южной стороны располагалась роща, дававшая густую тень летом, к западу – кленовая роща, которой любовались осенью, к северу росли вечнозеленые сосны, ассоциировавшиеся в данном случае с зимним пейзажем.

В перечислении растений присутствуют самые обычные для Японии деревья, специально подчеркивается, что там не росли сандаловые деревья, не водились там и экзотические для Японии павлины с попугаями[321], что свидетельствует об определенной реалистичности описания. Павлины и попугаи считались в буддизме птицами райскими и весьма редкими для Японии. И тем не менее посетителю сада это не помешало квалифицировать сад именно как рай[322]. Более важным оказывается то обстоятельство, что там были представлены четыре времени года.

В одном из рассказов периода Муромати приводится описание другого частного сада. После перечисления многих растений и деревьев, которые там произрастают, автор подводит итог: «Пусть это и не дворец Долгой (или Вечной. – A.M.) жизни, однако сделан он в подражание ему и прекрасен во все четыре времени года. Поскольку здесь сотни разных цветов, то имеются такие, что еще не зацвели, а есть ветви, с которых цветы уже опадают. Там, где сильный ветер осыпал цветы, их лепестки плавают на волнах у кромки берега. С чем можно это сравнить? Только с прудами восьми добродетелей в раю, но, хотя там мириады драгоценных лотосов, здесь еще лучше. Чтобы перейти с берега на острова, перекинуты горбатые мостики, в прудах цветет множество лотосов, волны мягко набегают на берег, веет легкий ветерок, луна чиста. Если бы здесь, в зарослях павлонии и бамбука, резвились павлины и птицы хоо [кит. фэнхуан, мифическая птица, показатель знатности, приносит счастье], можно было бы подумать, что это и есть рай»[323].

Земное воплощение сада четырех времен года заключалось в том, чтобы в таком саду каждый сезон находил свое каноническое (т. е. по преимуществу заимствованное из поэзии) воплощение. Хозяева садов стремились при этом достичь максимальной концентрации «сезонности» на единицу площади. Одна из историй сборника «документальных» рассказов «Кокон тёмондзю» (1254 г.) повествует о том, что по повелению принцессы крови Киси в преддверии поэтического сборища в восьмой луне 972 г. в ее саду не только высадили осенние растения (мискант-сусуки, мелкие хризантемы-фудзибакама, астры, оминаэси, хаги), но и запустили в сад цикад, которые своим стрекотанием (по-японски пением) должны были окончательно придать садовой осени канонические черты, которые позволят гостям наилучшим образом воспеть эту осень в поэтической форме.

Огата Гэкко. Фудзибакама (справа)

Сад – идеальный образ природы, среды обитания. Однако японская культура породила и еще более дистиллированные, «карманные» (или же «настольные») формы, «улучшающие» ее в том смысле, что эти формы отсекают от природы все необязательные элементы. В рассказе «Кокон тёмондзю» сообщается не только о сезонной модернизации собственно сада, но и о том, что в доме принцессы имелись миниатюрные макеты природы (сухама) – подносы с воссозданными на них пейзажами, «населенными» животным миром, – горная деревня, фигурки оленей, журавлей, настоящие цикады[324].

Сад моделирует идеальную природу. Сухама тоже моделирует ее и вносит под крышу. И чем меньше «макет» природы, тем из более ценных материалов он сделан, тем больше он требует времени и мастерства для изготовления. В «Уцубо моногатари» упоминается «декоративный столик», на котором была сооружена гора, составленная из различных ароматических веществ, стояли деревца, их золотые ветки были украшены серебряными цветами и бабочками»[325].

Подносы-сухама были привычной частью поэтических турниров и сборищ. Это говорит о том, что словесная и объемная модели не вступали в конфликтные отношения, они были изоморфны, соразмерны, созвучны. На таких подносах могли быть одновременно представлены разные времена года, т. е. то, чего было невозможно достигнуть в «обычном» саду, легко достигалось на его макете. Так, сообщается, что на поэтическом турнире, состоявшемся на вилле Тэйдзи (913 г.), стихи посвящались второй, третьей и четвертой лунам (т. е. весне и началу лета). Стихи прикреплялись к макету следующим образом: посвященные дымке – к горам, камышовке – к цветам сливы (или сакуры – по тексту это непонятно), кукушке – к цветам унохана. Что до остальных, то их сложили в модель рыбацкой лодки[326].

Подносы-сухама давали возможность совершить путешествие не только в сезонном времени, но и в пространстве. На поэтическом сборище конца IX в., который состоялся в столичных покоях государыни («поэтический турнир годов Кампё»), была предложена тема «Хризантемы на побережье в Фукиагэ». Хризантемы были высажены в песок, насыпанный на поднос, полоски бумаги со стихами прикреплялись к стеблям растений. Победителей в данном случае не определяли, участникам предлагали совершить выбор среди стихов, уже написанных ранее. В «Кокинсю» (№ 272) приводится, в частности, стихотворение Сугавара Митидзанэ, которое было оглашено во время этого поэтического упражнения:

Белые хризантемыВ ФукиагэПод ветром осенним -То ли цветы,То ли пена морская…

Макеты-сухама редуцируют природу до объекта разглядывания – никакие другие действия в этом пространстве физически невозможны. Во время поэтических турниров такие подносы с соответствующими времени года моделями природы, включавшими изображения таких значимых для японской поэзии существ, как камышовка или журавль, находились внутри жилища. Когда стихи прикрепляли в соответствующем месте пейзажа, этот пейзаж, изначально изображавший «дикую» природу, получал чаемую завершенность: значимые объекты были окультурены с помощью поэтического слова. Таким образом, отношение к трехмерному пейзажу (сухама) подчинялось точно такой же логике, что и в случае со стихами на ширмах. В обоих случаях поэтическое слово является средством по «обживанию» природы, своеобразным приношением божествам, которые обитают в изображаемой местности. С точки зрения экономии сил такой способ репрезентации желаемого пространства был весьма удобен. Путь до местечка Фукиагэ в провинции Кии занимал несколько дней, аристократы же предпочитали потратить это время не на утомительное путешествие, а на тщательную подготовку к турниру.

Другой разновидностью рукотворного миниатюрного пейзажа являются «подносы с камнями» (бонсэки): на чернолаковом подносе устраивали композицию из песка и камней. В период Эдо такая композиция получила название хаконива («сад в ящике»). С периода Муромати бонсэки использовались при организации чайных церемоний, часто они дополнялись икэбаной. Бонсэки тоже обнаруживают тесную связь с поэзией – они часто моделируют пейзажи, воспетые в стихах, в названиях таких природных картин фигурируют привычные для поэзии образы[327].

Огата Гэкко. Столики-подносы с миниатюрным пейзажем

Желание сократить дистанцию, приблизить идеальную природу, не приближаясь к ней, обнаруживает себя в создании миниатюрных моделей природы, привнесении их в интерьер. Возможно, в наиболее концентрированной форме это видно в искусстве, именуемом ныне икэбана (букв. «живые цветы»), которое в своих истоках, восходящих к середине XV в., называлось «стоячими цветами» (рикка или татэбана)[328]. Современная интерпретация икэбаны как «искусства аранжировки цветов» не имеет никакого отношения к изначальному смыслу этой модели природы, поскольку предназначением татэбана была репрезентация главных элементов природы, причем в источниках подчеркивается схожесть аранжировки с устроением сада. В самом раннем известном нам трактате по аранжировке цветов «Сэндэнсё» («Традиция бессмертных», составлен в период Муромати, опубликован в 1643 г.) прямо утверждается: цветок в вазу следует ставить так же, как сажаешь дерево в саду. Историк и врач Эмпэкикэн (Курокава Дою,?–1691) в 1675 г. писал, что аранжировка цветов ведет происхождение от садового искусства (сакутэй). Таким образом, икэбану можно рассматривать как редуцированную и окончательно «одомашненную» копию сада, который сам по себе также является идеальной моделью природы. В предисловии к трактату «Икэнобо Сэнъо кудэн» («Тайная традиция Икэнобо Сэнъо», 1542 г.) утверждается, что целью «пути цветка» является демонстрация сущности гор, полей, водных потоков в интерьерном пространстве. В типической композиции вертикальная ветка (наиболее часто в этом качестве выступают сосна, кипарисовик-хиноки и можжевельник-ибуки) обозначает гору, ваза – воду (реку), а трава – дикие поля. Кроме того, опытный и тренированный в символике зритель видит в цветочной композиции даже водопады и само Небо. Каждому растению и цветку соответствует определенный сезон или месяц, что позволяет говорить о перенесении времен года под крышу. Многие родоначальники татэбана принадлежали к буддийскому духовенству, поэтому неудивительно, что под «горой» они могли разуметь и мировую гору Сумеру.

Японская культура в значительной степени выстраивала себя через садово-растительный код. С помощью этого кода описывается и мироздание, и жизнь отдельного человека. Садово-растительный код теснейшим образом связан с религиозно-философскими представлениями и японоязычной поэзией, откуда пространственные модели природы заимствуют свой словарь. Основным предназначением этих пространственных моделей является обеспечение гармонии человека с окружающей средой обитания. Под гармонией же понимается прежде всего защита от дикой и неокультуренной природы, любых враждебных сил, обитающих как на ее лоне, так и в обществе. Так создается такая природа, которая обеспечивает безопасное, умиротворенное, безгреховное и, следовательно, «прекрасное» существование человека на ограниченном пространстве.

Поэтому задача садовника – создать именно такое замкнутое пространство, которое репрезентировало бы идеальные представления о среде обитания и вбирало бы в себя весь годовой природный цикл. В таком саду выявляется идея изменчивости природного мира под влиянием четырех времен года, т. е. циклического времени. В таком саду контролируемая садовником изменчивость является чаемой нормой. При этом в качестве окончательного идеала выступает пространство, в котором четыре времени года явлены разом.

Средневековый «растительный сад» мало связан с государством и сопутствующей державной образностью, в нем больше выявлены личностные мотивы человека, который осуществляет коммуникацию с высшими силами, не прибегая к помощи государственных структур. В этом отношении он изоморфен общему модусу жизни, в котором личности, ее нуждам, потребностям, интересам, переживаниям и вкусам уделяется намного большее место по сравнению с тем временем, когда было сильно централизованное государство. Автор «Сакутэйки» настаивал на том, что при устройстве сада вкусовые предпочтения садовника играют подчиненную роль. Однако теперь Ёсида Канэёси (Кэнко-хоси) пишет уже о том, что дом и сад являются проявлением вкуса владельца. «Дом человечий должен быть удобен и устроен по сердцу. Пусть этот дом лишь временное пристанище, но и оно требует вкуса. Там, где в спокойствии пребывает человек благородный и тонкий, даже луч луны, проникающий в его жилище, по-особому ярок. Пусть этот дом будет устроен не на нынешний изощренный лад, все равно он чудесен. Состарившиеся деревья, растущая по своей прихоти и нетронутая человеком трава, ладно сработанные веранда и изгородь, разбросанные тут и там вещи – все это навевает незамутненные мысли о временах бывших. Когда же в доме на славу потрудились плотники и столяры, когда в нем на каждом шагу попадается чудная, диковинная китайская и японская утварь, когда деревья и травы растут не сами собой, а по человечьему умыслу, тогда глазам становится тяжко и больно. И что же – жить здесь всегда? Посмотришь и скажешь: а ведь все это рассеется вместе с дымом времен, в мгновение ока… Дом много скажет о его владельце»[329].

Судьба хозяина и судьба сада находятся в неразрывной связи. Во времена человеческого процветания цветет и сад. Или же сад бывает явлен человеку в последовательности четырех времен года. В предельном случае четыре времени года можно увидеть разом. Когда же хозяина постигают неудачи, ему открывается только одно время года. Как правило, это осень. Для аристократов это не столько пора сбора урожая, сколько время для выявления печального начала в жизни. «Покосилась изгородь, сплетенная из сучьев, и сад утопал в росе обильной, как на безлюдных равнинах; уныло стрекотали цикады, как будто знали, что их пора миновала, и эти грустные звуки наводили печаль на душу. Все длиннее становились ночи, а государыне по-прежнему все не спалось; осеннее увядание еще сильнее омрачало душу, и не было ей покоя, и мнилось – нет больше сил терпеть сердечную муку»[330].

Отсутствие хозяина неминуемо превращает сад в место дикое и пугающее. «В давние времена тюнагон Кёэ, монах из Нары, выстроил себе здесь жилище. Уже много лет пустовала полуразрушенная обитель. Сад зарос высокой травою, кровля густо заросла синобу – травой воспоминаний». Но и те элементы пейзажа, которые не подверглись деградации, тоже требуют присутствия человека, его взора, только он сообщает этим элементам полноценное существование. «Цветы по-прежнему цвели и благоухали, но никто не наслаждался их красотою, луна по-прежнему проливала свой свет, но никто не коротал ночи, любуясь ее сиянием…»[331] Иными словами, природа и сад обретают смысл только в присутствии человека – в тот момент, когда они открыты его взору.

Ухоженный сад радует взор, отражает благополучие хозяев. Покинуть такое чудесное место все равно что эмигрировать в другую страну, и потому вынужденный отъезд – это прощание в первую очередь с садом. «Все вокруг навевало печаль. Не ведали Тайра, когда суждено им вновь вернуться сюда, и грустным взором глядели на многочисленные строения, воздвигнутые покойным правителем-иноком, – вот дворец на холме, где весной любовались цветением сакуры, вот дворец у залива, где осенней порой наслаждались лунным сиянием. Дворец "Под сенью сосны", двухъярусный терем с решетчатыми террасами, Дворец "Тростниковая кровля", беседка над прудом, павильон у конского ристалища и другой павильон для любования свежевыпавшим снегом…»[332]

В амидаистском саду, или же в саду четырех времен года, камни играют подчиненную роль. Однако параллельно с ними продолжали существовать сады, которые без камня обойтись не могли. В таких садах, продолжающих традиции «Сакутэйки», именно камень является основным носителем универсальных смыслов, их «несущей конструкцией». В трактате «Сансуй нараби-ни якэй дзу» («Горы, воды и равнины», автор неизвестен, первый доступный нам список датируется 1466 г., однако предполагается, что текст был составлен в период Камакура[333]), посвященном искусству устройства садов, констатируется: это умение зародилось в огромной Индии, и потому в индийском «саду» возле священного озера Манасаровар (яп. Мунэцу), считавшегося земным воплощением рая, насчитывался 8631 камень. В Китае, стране поменьше, число камней сократилось до 361. Что до Японии, то при проникновении в страну садово-каменного умения число камней в саду было поначалу определено в 66 (имеется в виду стандартное именование Японии страной «66 провинций и 2 островов»), но потом и это число сочли неподходящим, поскольку страна пребывала в периоде «конца императорских правлений», и количество камней в саду сократили до 48[334].

Число 48 отмечено в японском буддизме, в особенности в амидаизме: будда Амида, когда он еще не стал буддой и именовался бодхисаттвой Ходзо (санскр. Дхармакара), принес 48 обетов, а возглашение имени Амиды и посвященных ему сутр в течение 48 ночей являлось одной из распространенных религиозных практик. Но не подлежит также сомнению, что в уменьшении количества требуемых для устройства сада камней нашли отражение и «малость» Японии, и сокращение территории, контролируемой центральной властью, и общее самоуничижительное отношение к японским реалиям, характерное для того времени. Утверждение о том, что родиной сада является Индия, а не Корея или Китай (откуда в действительности пришло в Японию садовое искусство), лишний раз свидетельствует о происшедшей в средневековой Японии общей «буддизации» жизни и сознания.

Татибана-но Тосицуна в своем трактате «Сакутэйки» рассказывает о садах, где господствует идея вечности. Именно поэтому основным элементом такого сада является камень. Теоретической основой «сада вечности» являются китайские геомантические идеи. Эти идеи прочно входят в инструментарий культуры, которая продолжает использовать их, подвергая развитию и переосмыслению. Трактат «Сансуй нараби-ни якэй дзу» основан прежде всего на геомантической теории, и в представлении автора расположение камней в саду и направление водных потоков имеют определяющее значение для обеспечения благополучия хозяина сада. Часть этих камней имеют буддийские названия. Так, от вредоносных «буйных божеств» защищают два камня – неприметный «камень-жаба» и «божество-царь» (синно, божество буддийского происхождения, охранитель вероучения). Предполагается, что зазор между этими камнями является ловушкой для всякой нечисти[335]. Собственно говоря, весь сад представляет собой такую ловушку, которая не позволяет злым духам приблизиться к дому (располагается на севере земельного участка).

Каждый камень в зависимости от своей формы (вертикальный, горизонтальный, диагональный) соответствует трем главным элементам вселенной (Небо, Земля, человек). Садовый пруд – это море, в которое впадают ручьи (реки), их направление строго расписано по сторонам света. Расположение камней имеет отношение не только к счастливым и несчастливым направлениям (как это было в «Сакутэйки»), но и к году рождения хозяина. Цепочка рассуждений строится следующим образом. Каждому направлению соответствует свой цвет. Поэтому камни в саду имеют цветовые обозначения. Камень в центре сада считается «желтым», на севере – черным (соответствует гибриду черепахи и змеи – гэмбу), на юге – красным (судзаку), на западе – белым (тигр), на востоке – зеленым (дракон). Согласно теории пяти основных элементов (гогё) дерево (зеленый цвет) побеждает землю (желтый), земля – воду (черный), вода – огонь (красный), огонь – металл (белый), металл – дерево. В парах этих элементов существуют враждебные отношения. Поэтому человек, родившийся, скажем, в год дерева (цвет соответствия зеленый), не должен видеть «желтый камень» (соответствует «центру»), который следует расположить «невидимым» для хозяина образом – в противном случае он грозит бедой (предполагается, что хозяин наблюдает за садом из фиксированной точки, расположенной на открытой веранде). Первоэлементы образуют и порождающие пары: дерево порождает огонь, огонь – землю, земля – металл, металл – воду, вода – дерево. В парах порождающих элементов отношения дружественные. Поэтому красный камень должен быть на виду у «зеленого человека», так как «дерево» порождает «огонь»[336]. Точно таким же образом рассчитывается и расположение камней для людей, родившихся под знаками земли, воды, огня и металла.

Таким образом, при разбивке сада садовник обязан учитывать не только универсальные принципы геомантии, но и «личные данные» хозяина. Хроника храма Рокуонъин (Киото) в записи от 1489 г. сообщает о словах знатока садового искусства, которого спросили о позволительности или непозволительности сажать одно-единственное дерево на прудовом острове, имеющем форму квадрата (иероглиф, представляющий собой дерево, вписанное в квадрат, означает беду). Тот ответил, что в данном случае хозяйкой сада является женщина, а дерево – это сакура. Поскольку сакура соотносится с весной и светом, т. е. речь идет о мужском начале, то Инь хозяйки идеально соотносится с садовым Ян и потому он не видит никакого препятствия в таком устройстве сада[337]. Такой «гибкий» подход, безусловно, увеличивал садовое разнообразие.

В то же самое время неизменной остается главная функция сада: создание модели идеальной природной среды (среды обитания), безопасной для человека и благоволящей ему. Поэтому разбивка сада начинается с постановки камня, называемого «долгая жизнь» (буквально «отсутствие старости» или же «бессмертие»). Этот камень символизирует обиталище бессмертных – гору Хорай и одновременно черепаху (символ долголетия). Вместе они соответствуют «десяти тысячам кальп», т. е. китайская геомантия находит соответствие и в буддийской терминологии.

Понимание садово-домового пространства как рассчитанного на проживание там только определенного человека имело важные последствия. Когда главой дома становился наследник, это очень часто сопровождалось переустройством сада. И дело здесь не столько во вкусовых пристрастиях, сколько в необходимости изменения конфигурации пространства, приспособленного для благополучия только прежнего хозяина. Такая конфигурация являлась подтверждением права на личную собственность, служила определенной гарантией против захвата.

Здесь уместно вспомнить, что междоусобная борьба в Японии обычно не сопровождалась вселением в дом поверженного противника (дело, как известно, самое обычное в европейской истории). Вместо вселения гораздо чаще практиковалось сожжение жилища. Связь хозяина с местом проживания была актуализирована в полной мере: именование знатного человека не по имени, а по месту его проживания было делом обычным. Устройство личного дома и сада было рассчитано на магическую оборону исключительно хозяина, а людей посторонних там могли поджидать лишь одни неприятности.

По трактату «Горы, воды и равнины» хорошо видно, как на китайскую геомантическую картину мира накладывается картина мира буддийская. Прямое влияние буддизма на автора трактата видно в таких композициях камней, как «триада будд» и «двухчастная мандала». Два камня мандалы символизируют вселенского будду Дайнити (Вайрочану), эти камни «дают рождение травам, деревьям, десяти тысячам вещей» и являются средоточием «пяти элементов, пяти цветов»[338]. Другие камни часто имеют два названия – геомантическо-китайское и буддийское.

Камни, имеющие отношение к буддизму, являются «молельными», осматривая их, человек предается молчаливой молитве. При этом осмотре предписывается совершенно определенное движение взгляда: водопад – ручей – молельные камни. Если не следовать этому правилу, то осмотр сада не будет иметь никакого смысла (буквально: «ты его не увидел»)[339]. Иными словами, молитвы останутся без результата.

Все камни в саду подразделяются на имеющие имена и не имеющие таковых. Первые требуют к себе особого отношения и предполагают ритуал освящения (чтение буддийских молитв, насыпание риса в ямку, предназначенную для камня)[340].

Осмотр сада не предусматривал прогулки по нему. Освоение сада взглядом происходит без участия ног, наблюдение ведется из фиксированной точки. В трактате содержится прямой запрет на передвижение по саду: если тебе неизвестно расположение камней, будет непременно нарушен запрет не наступать на сакральные камни – камни с именами. Поскольку же полную карту расположения камней, ручьев и деревьев предлагается держать от посторонних в строжайшем секрете, передвижение по саду возможно только для хозяина и его ближайшего окружения. По всей видимости, знание сада чужаком предполагало вероятность осквернения, наведения порчи на сад, а значит, и на его хозяина. Именно поэтому повествование в трактате довольно часто обрывается ремаркой: дальнейшее передается только устным путем.

Помимо идеальной природной среды сад моделирует и идеальные условия социального обитания. В связи с этим вслед за установкой камня «долгожительство» следует установить камни «господин» и «почтительность». Эти камни символизируют заботу господина о подданном и уважение подданного по отношению к господину. Кроме того, предписывается устанавливать два камня, которые обозначают супругов, соблюдающих конфуцианские нормы семейного общежития[341].

Помимо камней в трактате списаны растения, которые следует культивировать в саду. Обращает на себя внимание, что список растений (более 40) намного больше, чем в «Сакутэйки» (16). Подавляющее их большинство упоминается и в поэзии. «Растительное измерение» присуще японской поэзии в полной мере. Не случайно поэтому, что и общий настрой при создании сада определяется через поэтическо-природный код: садовнику предлагается вспомнить японскую поэзию прошлого (т. е. поэзию, воспевающую природу и прежде всего растения), которая и позволит ему устроить гармоничный во всех отношениях сад[342]. Тем не менее порядок перечисления растений в трактате не соответствует сезонному порядку, принятому в поэзии. Это связано, по всей вероятности, с тем, что создатели садов были больше увлечены идеей вечности, чем сезонной изменчивости. Идея вечности обеспечивалась камнем, камни имеют оборонительную и упорядочивающую функцию и не имеют никакого отношения к эстетике. Про камень невозможно сказать, что он красив. Хотя и на посадку растений имеется достаточно много запретов (например, ветви не должны торчать в сторону хозяина – в этом случае их следует обрезать), но все-таки садовые растения могут иметь и эстетическое измерение. Поэтому автор трактата не смущается предложить высаживать рядом растения, которые принадлежат к разным поэтическим сезонам, объясняя их соседство тем, что их переплетенные ветки не оставят зазора в растительном пространстве и потому будут выглядеть «приятно для взгляда»[343].

Функции растений не сводятся к тому, чтобы радовать взгляд. Относительно некоторых растений (сосна, персик) сообщается, что они являются «праздничными», а потому их не сажают где попало. Большинству видов деревьев соответствует свое направление, пахучую сливу предлагается сажать в подветренном (по отношению к дому) месте.

Растительный отдел трактата является его важной частью, но растения все-таки выступают в качестве подчиненного элемента по отношению к камню и не имеют защитных потенций, которыми обладают камни. Это и неудивительно – ведь в триаде Небо – Земля – Человек деревья символизируют именно человека. Поэтому в растительном отделе трактата часты указания на то, что те или иные растения можно сажать, сообразуясь с желаниями садовника или хозяина, т. е. человек вправе определять то, что относится к человеку. Таким образом, именно камни обладают наиболее выявленными магическими возможностями. Садовые камни играют роль оберега по отношению к самому хозяину, растениям и живности, населяющей пространство сада, – рыбам и птицам.

В связи со значением, которое придавали камню, известные камни «с историей» имели статус сокровища, они могли переходить из рук в руки и становиться показателем обладания властью. Так, сёгун Асикага Ёсимаса (1436–1490, в должности сёгуна 1449–1473) известен тем, что при обустройстве своего сада он часто конфисковывал чужие садовые камни. Известна также история камня под названием «Фудзито». До 1569 г. он находился в усадьбе Хосокава Удзицуна (1514–1564), военачальника и функционера аппарата сёгуната Асикага. После смерти Удзицуна камень перенесли в сад сёгуна Асикага Ёсиаки (1537–1597, в должности сёгуна 1568–1573), а в 1598 г. камень конфисковал Тоётоми Хидэёси. Это произошло в тот момент, когда он находился на вершине своего могущества[344]. Таким образом, обладающий властью обладал и камнем. Отчасти это относится и к деревьям: известно, что тот же самый Ёсимаса требовал у известных храмов доставить к нему не только камни, но и деревья, что не может быть объяснено с чисто рационалистической точки зрения, поскольку их можно было купить или добыть на ближних горах[345]. Желание обладать составляющими элементами чужого сада является показателем того, что сад – свидетельство независимости владельца, которой следовало его лишить. Конфисковывая чужие камни и деревья, Ёсимаса лишал их владельцев возможности для магической самообороны.

Свое предельное воплощение «садово-каменное» искусство получает в «сухом саду» (карэ-сансуй или, как он более известен на Западе, саду камней), который либо вообще лишен растений, либо они представлены в нем в минимальной степени. Вместе с дзэн-буддизмом сухие сады получают распространение в середине эпохи Муромати. Такие сады обычно не устраивали в усадьбах, они являлись достоянием почти исключительно буддийских храмов.

Что же видели дзэнские монахи в саду камней? Они по-прежнему видели там горы (большие камни) и потоки (обозначались галькой). Таким образом, и в сухом саду преемственность по отношению к китайской традиции все равно сохранялась. Однако теперь от зрителя требовалось еще больше воображения, чем раньше. Для последователей дзэна развитие воображения является ключевой практикой. Их стихи на китайском языке воспевают китайские горные пейзажи, которых они никогда, как правило, не видели. То же касается и монохромной дзэнской пейзажной живописи, в которой невозможно найти отображение реальной японской природы. Все действия дзэнского монаха расцениваются как практика, которая должна привести к индивидуальному просветлению. Эти действия (включая бытовое поведение – вкушение пищи, отправление естественных надобностей и т. д.) строго регламентируются. Лицезрение сада является одной из разновидностей такой практики. При этом элементы сада могут обладать двойными смыслами, которые не противоречили друг другу. Так, вертикальный камень прочитывался и как водопад, и как гора Сумеру.

Анализируя сад камней, следует помнить, что для своего времени он был лишь одной из возможных моделей природы, такие сады не были распространены широко, а свою роль представителя «японского сада» сад камней приобрел лишь в XX в. в связи с попытками «назначить» дзэн-буддизм кладезем премудрости японского народа. Кроме того, важно отметить следующее обстоятельство. Сады камней не существуют сами по себе. В самых известных ныне сухих садах (Рёандзи, Дайсэньин) помимо садов камней имеются и «нормальные» сады, с настоящими деревьями, прудом, водными потоками.

Тем не менее сад камней можно действительно считать вполне репрезентативным явлением для японской культуры. Идея каменной неизменности доведена в нем до предела. Такой сад хорошо демонстрирует тенденцию к свертыванию пространства, его сжатию, отсечению всего того, что можно отрезать. За счет этого происходит предельная концентрация культурных символов на ограниченной территории.

В течение длительного времени территория Японии воспринималась ее обитателями как крошечная и удаленная от культурных центров – Индии и Китая. Ситуация с «размером» страны и ее восприятием решительно меняется в период Токугава (1603–1867), когда после эпохи кровавых усобиц устанавливается режим сёгунов из дома Токугава и в стране наступает прочный и долгожданный мир. Правление Токугава характеризуется отсутствием сколько-то крупных внутренних конфликтов и мятежей, повышением благосостояния, производительности труда, ростом населения и городов, развитием торговых отношений, широким распространением грамотности. В связи с этим резко возрастает количество интеллектуального продукта, произведенного в эту эпоху.

Еще одной отличительной особенностью этого времени является почти полное закрытие страны. Умами овладевает сознание того, что от внешнего мира следует ждать только неприятностей. Сёгунат проводит политику жесткого изоляционизма, христианских проповедников изгоняют из страны, отношения с зарубежьем почти прекращаются. Въезд в страну разрешался крайне ограниченному числу иностранцев (голландцы, китайцы, корейцы), выезд был и вовсе запрещен. Точно так же как и строительство крупных кораблей. Это не означало, однако, что мыслители периода Токугава «забыли» про существование заграницы. Однако теперь она служит примером «неправильного» устройства жизни. Христианство выступает в качестве учения, подрывающего основы государства (поскольку лояльность Богу важнее, чем лояльность сюзерену). В Японии во множестве сочиняют антихристианские трактаты, редкий мыслитель упускал возможность, чтобы не отозваться о христианстве и Западе самым уничижительным образом. Китай, где к власти тогда пришла «дикая» кочевническая маньчжурская династия Цин, тоже оценивали отрицательно. Что до Индии, то она практически исчезает как объект для размышлений.

В период Токугава буддизм перестает быть основным средством осмысления мира. Буддийских монахов начинают упрекать в низкопоклонстве перед иноземными обыкновениями, в распущенности нравов, неуважении к семейным и государственным ценностям. Монашеский обет безбрачия воспринимается как помеха в умножении людского ресурса страны, а озабоченность адептов буддизма личным спасением ведет к обвинениям в эгоизме и сыновней непочтительности. Широко распространенная раньше идея, что для личного обретения рая достаточно неустанного повторения сакральных формул («Славься, будда Амида!»), трактуется как оправдание эгоистического и асоциального поведения. Эти обвинения во многом повторяли традиционные инвективы китайских конфуцианцев по отношению к буддийским монахам, которые не выполняют основные обязанности человека – заботиться о родителях и продолжать свой род.

Буддистам вменяют в вину и порчу изначально «правильных» обычаев Японии. В значительной степени это было связано с разочарованием в его магических потенциях: буддизм не сумел обеспечить мирную жизнь и единство государства. Разумеется, монастыри и храмы продолжали свое существование, элита и простые японцы отправляли буддийские обряды (в особенности это касается похорон), но буддийские монастыри перестали быть главным магическим оплотом власти, утеряли самостоятельность, активными проповедниками буддизма зачастую становились бедные, низкостатусные и малообразованные люди, буддизм больше не порождает крупных и признанных обществом мыслителей (при этом конфуцианские мыслители вполне могли принимать монашество, что свидетельствует о конфуцианско-буддийском синтезе). Мир общественный, государственный, мир образованных управленцев после долгого перерыва вновь обретает преимущественно конфуцианские характеристики. Конфуцианство (неоконфуцианство) в интерпретации Чжу Си становится официальной идеологией сёгуната Токугава, апелляции к Небу как к высшей инстанции и силе существенно изменили религиозную ситуацию, отодвигая Будду ближе к периферии. Идея о том, что главной обязанностью человека в иерархически организованном социуме является не набожность (верность Будде), а верность социальная, пользуется непререкаемым авторитетом. Эта идея верности реализовывалась в первую очередь по отношению к семье и сюзерену. Система социализации и образования этого времени была выстроена таким образом, что общественные обязанности человека занимали в картине мира самое важное место.

Ставка сёгуната располагалась в Эдо (в 1868 г. переименован в Токио) – крошечном поселении на берегу Тихого океана. Достаточно быстро оно превращается в крупнейший город Японии с населением в миллион человек. Император и его аристократическое окружение продолжают жить в Киото. Эти люди имели минимальное отношение к принятию практических решений, но оставались мощным источником культурного и политического авторитета. Назначение сегуна оформлялось императорским указом, девизы правления продолжали провозглашать от имени императора, государь и его двор сохраняли непререкаемый авторитет в области поэзии, музыки и других искусств. Совершенно не случайно, что сёгунат Токугава не создал новых форм престижной поэзии. Самурайская элита знала, как сочинять танка, рэнга и китайские стихи, но это знание не подкреплялось таким умением, которое бы признавалось сколько-то широко. Среди самураев-ученых было немало знатоков поэзии, они занимались изучением прежних шедевров, но до продуктивного воодушевления дело не доходило. Во время правления Токугава получил широкое развитие жанр хайку, который имел мало общего с придворной поэзией, но этот жанр был достоянием простолюдинов, а потому элита относилась к нему свысока и игнорировала его. Признание хайку жемчужиной японской поэзии относится к XX в.

Как и поэзия, осененная вековой аурой киотоская среда обитания оставалась непревзойденным образцом подражания для обитателей Эдо.

Городская структура Эдо и среда обитания его жителей решительно отличались от Киото. Эдо расположен на равнине, которая выходит на побережье океана. На этой равнине есть холмы, но горы, которые составляют неотъемлемый элемент киотоского ландшафта, там отсутствуют. Императорский дворец находился на севере Киото, а сёгунский замок располагался в центре огромного города. Вековые войны совершили переворот в сознании, окраинное расположение резиденции воспринималось как ненадежное, а потому окруженный рвом и мощными каменными стенами замок лучше отвечал практическим оборонительным нуждам (другое дело, что фортификационные сооружения Эдо так и простояли без дела в течение двух с половиной веков). В отличие от Киото улицы Эдо были узкими, они не пересекались под прямым углом, что служило дополнительным препятствием для потенциального агрессора. В то же самое время и традиционные представления о магической защите города в Эдо проигнорированы не были.

Показательный пример представляет холм Уэно, который являлся для Эдо особо значимой сакральной точкой. Холм Уэно располагался к северо-востоку от сёгунского замка, а это направление требовало особой защиты от вредоносных сил – защиты, которую обеспечивали как огромный буддийский храмовый комплекс Канъэйдзи, так и духи захораниваемых там сегунов. Комплекс Канъэйдзи был назван так по девизу правления Канъэй (1624–1644), во время которого он начал строиться. Поскольку девизы правления провозглашали от имени императоров, это сообщало Уэно дополнительную ауру. Должности настоятелей храма Канъэйдзи занимали представители императорского рода. Помимо Канъэйдзи только три храма в стране были названы в соответствии с девизом: Энрякудзи (Киото), Кэнниндзи (Киото) и Кэнтёдзи (Камакура). Эта редкая честь требовала специального императорского указа.

Для обретения большей действенности культовые сооружения Уэно уподоблялись священным местам в императорском Киото: сам холм и построенные там храмы считались воплощением горы Хиэй (она тоже располагалась на северо-востоке Киото) с ее храмовым комплексом Энрякудзи. На холме Уэно была возведена и уменьшенная копия знаменитого киотоского храма Киёмидзу. Лотосовый пруд Синобадзу (использовался, в частности, для буддийской церемонии отпущения на свободу живых существ, в основном карпов) у подножия холма Уэно уподоблялся озеру Бива, которое можно наблюдать с горы Хиэй. При начале строительства Эдо пруд был небольшим, для увеличения сходства с Бива его существенно расширили, насыпали остров, считавшийся копией острова Тикубусима в озере-прототипе. На обоих островах – естественном и искусственном – имелись храмы, посвященные Бэндзайтэн (или Бэнтэн, санскр. Сарасвати) – буддийской богине, покровительнице музыки, защитнице, подательнице богатства и удачи. Считается, что сакуры, посаженные на холме Уэно, были доставлены из прославленного Ёсино.

Огата Гэкко. Бэндзайтэн

Холм Уэно был далеко не единственным местом в Эдо, который претендовал на то, чтобы быть символической копией киотоских достопримечательностей. Вслед за воспетой в поэзии киотоской горой Атаго (924 м) один из холмов Эдо получает такое же название (правда, высота этого холма не достигает и 30 м). Расположенные в Эдо сады князей-даймё часто воссоздают природную среду Киото. В Эдо строится и подобие знаменитого киотоского храма Сандзюсангэндо. Примеры такого рода можно множить. Они свидетельствуют: авторитетность Эдо в глазах современников в значительной степени определялась тем, что это никому доселе не известное место представляло модель столичного и околостоличного пространства в районе, где располагалась резиденция императора. Копирование знаменитых мест Киото придавало сёгунской власти определенную легитимность. В то же самое время такой подход свидетельствовал и о комплексе неполноценности режима Токугава – комплексе, который так и не был до конца изжит.

Реалии мирной жизни, ее стабильность создают ситуацию, когда общественная мысль приобретает оптимистический заряд. Буддийская идея о минувшем золотом веке и непрекращающемся упадке вытесняется на периферию общественного сознания. Известный астролог и географ Нисикава Дзёкэн (1648–1724) утверждал: нет никаких оснований считать, что прошлое было в чем-то лучше настоящего. Он не оперирует языком описания, принятым в буддизме. В качестве доказательства своего убеждения он обращается совсем к другим доводам. Так, в частности, он говорил: в противоположность распространенным в обществе пессимистическим настроениям нынешнее население стало намного больше, чем в прошлом, а продолжительность жизни отдельного человека стала не короче, а длиннее – ведь общий строй жизни стал «спокойнее», а питание лучше. Нынешние люди вовсе не уступают людям древности в «мудрости», поскольку теперь они читают книг «в десять раз больше». «Злодеи» случались и раньше, и нет никаких оснований считать, что их число теперь увеличилось. Нисикава не видит никакой деградации и в природе – камышовка как пела весной, так и поет сегодня, ласточки неизменно прилетают ко дню весеннего равноденствия, а улетают к равноденствию осеннему. С прежней регулярностью совершают свои перелеты гуси, отмеряет время кукушка. Как и в прежние времена, собака прибивается к человеку, кошка ловит мышей, волы и лошади покорно везут свою поклажу. Целительная сила растительных снадобий не утратила действенности, деревья по-прежнему годны для строительства жилищ. Камни остались теми же самыми по размерам и свойствам, что и в далеком прошлом. И если сама природа осталась неизменной, то было бы нелепо думать, что сам человек деградировал[346].

В отличие от сегодняшнего дня, когда принято подчеркивать бедную ресурсную базу Японии, расхожее мнение того времени заключалось в том, что Япония обладает всем необходимым для благополучного существования: «… наша страна изобильна пятью злаками [рис, ячмень, чумиза, бобы, просо], богата пятью металлами [золото, серебро, медь, железо, олово] и во всем испытывает достаток, потому, видимо, имеет полное основание не оглядываться на других»[347].

В период Токугава Япония позиционируется как страна счастья и благоденствия. Мыслители того времени неизменно возносили хвалы мирному правлению сёгуната. Конфуцианский мыслитель Исида Байган (1685–1744) писал: «Сегодня в Поднебесной царит мир. Благодаря этому благодатному, счастливому обстоятельству товары и ценности могут беспрепятственно доставляться в места, удаленные на несколько тысяч ри, хоть морским путем, хоть сухопутным, не опасаясь морских пиратов или лесных разбойников. В городах люди имеют возможность спокойно жить в своих домах. Если самураи, крестьяне, торговцы и ремесленники каждый на своем месте будут прилагать усилия к исполнению своего занятия, то они будут жить ни в чем не нуждаясь. Это заслуга милостивой человеколюбивой политики [сегодняшних] властей, вызывающая чувство благоговения… В свободное от трудов время [человек] имеет возможность любоваться луной или цветением сакуры и, кроме того, при желании изучать путь совершенномудрых… Благодеяние нынешнего государства настолько огромно, что может идти в сравнение с Небом и Землей и его едва ли можно описать с помощью кисти»[348].

Мыслители токугавского времени твердили о происходящих благоприятных переменах. Причем эти изменения напрямую связывались с благодетельностью и мудростью власти. Благодаря этим свойствам власть в состоянии даже изменить (окультурить) тот тип человека, который образуется ввиду дурного влияния на него «дикой» природы. В 1701 г. мыслитель Сэки Соко опубликовал сочинение под названием «Син дзинкокуки» («Новые записи о людях и провинциях»), представляющее собой несколько пересмотренный и осовремененный вариант «Дзинкокуки». В частности, в книге появились предисловие и послесловие, в которых автор изложил свое видение отношений между человеком и природой. И если «Дзинкокуки» обходит молчанием роль власти в этих отношениях, то Сэки Соко превозносит нынешнюю власть, т. е. сёгунат Токугава, за то, что тот проявляет свою цивилизующую функцию и превращает «человека природного» в «человека культурного». В предисловии к «Син дзинкокуки» утверждается: «Людские свойства имеют основой свойства земли. Поэтому название этой книги следует понимать как "Свойства людей и земля". Если не знать свойств земли, то не поймешь и того, что она порождает». Однако эта первичная связь между качествами земли и проживающим на ней населением не является единственным фактором, который определяет свойства людей. Огромное значение имеет и качество управления, а оно в настоящее время превосходно, и потому, в отличие от прошлого, нынешние люди поголовно обратились к доброму, они полны радости и наслаждаются жизнью[349].

Таким образом, признавая первостепенное значение природного фактора, автор утверждает, что он подлежит корректировке со стороны власти. Собственно говоря, в этом и состоит задача мудрого правителя: используя и учитывая природные свойства людей, обратить их на решительное улучшение этой природности. Эта же мысль высказывается и в послесловии. «Порядок и беспорядок в государстве зависят от того, хороши или плохи обычаи; качества обычаев зависят от правдивости или лживости людских сердец; качества людских сердец зависят от мудрости или глупости того, кто управляет». Далее автор сравнивает людей с растениями: каков климат, в котором произрастает растение, и каково питание, доставляемое ему почвой, таким это растение и будет. При этом вполне понятно, что климат и почва – это не только исконные природные условия, но и власть, которая способна «окультурить» растение и население[350]. В этом дискурсе место прежней связки человек-Будда занимают отношения между человеком и властью, которая выступает в качестве цивилизующей силы. Эти отношения уподобляются естественным природным процессам.

Замиренному социуму эпохи Токугава соответствовало ощущение того, что и природа Японии тоже пребывает в замиренном состоянии. В это оптимистическое время конфуцианское Небо было «довольно» порядками, царящими на японской земле, продолжительность девизов правления становится существенно больше, чем в предыдущий период. В сознании современников (власти) аномальных природных явлений становится намного меньше, чем раньше. И это несмотря на то, что данные климатологии указывают на существенное временное похолодание в XVII–XVIII вв. Эдо располагался в более сейсмоопасной зоне, чем Киото. Тайфуны в прибрежном Эдо также случались чаще и имели значительно более разрушительный характер. Так что землетрясения, цунами и тайфуны регистрировались в Эдо намного чаще. Огромные размеры города, узость его улиц, деревянные строения, скученность населения провоцировали регулярные опустошительные пожары. Однако все эти напасти, включая сильнейшее извержение вулканов Фудзи (1707 г.) и Асама (1783), не могли поколебать уверенность в благодатности нынешнего правления. Показательно, что ни извержение Фудзи, ни извержение Асама, вызвавшие временное похолодание, неурожай и голод, не привели к изменениям девиза правления. После извержения Асама ответственность была возложена на главу сёгунской администрации Танума Окицугу, проводившего политику меркантилизма, которая была «не угодна Небу». Танума покинул свой пост, но тем не менее извержение не привело к более радикальным переоценкам в картине мира[351].

С 1611 г. (воцарение Гомидзуноо – первого императора, взошедшего на трон при Токугава) до интронизации Мэйдзи (1867 г.) всего пять девизов правлений были изменены под прямым впечатлением от ниспосланных Небом бедствий: Хоэй (1704 г. – землетрясение в районе Канто), Хорэки (1751 г. – «небесные изменения, земные аномалии»; что конкретно имеется в виду под этой формулировкой, остается непонятным), Анъэй (наводнение в районах Токай и Канто), Тэмпо (1830 г. – землетрясение в районе Киото), Ансэй (1854 г. – пожар в императорском дворце, землетрясение, заход в японские порты иностранных кораблей). Обращает на себя внимание, что в этот период в качестве общенационального бедствия стали пониматься не только события в Киото (как это было раньше), но и природные аномалии в районе Эдо. Однако таких аномалий все равно насчитывали мало, что отражает не только стабильность общего строя жизни и спокойную политическую ситуацию в стране, но и сопутствующее им оптимистическое сознание.

Государственно-общественная стабильность подпитывалась не только практическими, но и ритуальными мероприятиями, которые должны были обеспечить престиж военной элиты в глазах как населения, так и в своих собственных. Сёгуны перенимают у императорского двора часть тамошних представлений, обыкновений и ритуальных норм. Так, например, сёгуны, как и императоры, начинают избегать выходить из помещения во время солнечных затмений, поскольку такой свет считался для императора «нечистым» и опасным. В то же самое время сёгуны, подобно императорам, пытаются позиционировать себя как носителей света. Так произошло с основателем сёгунской династии Токугава Иэясу (1542–1616, на должности сёгуна 1603–1605), которому государевым указом было присвоено посмертное имя «великого божества, светящего с Востока» (Тосё дайгонгэн). Для его мавзолея Тосёгу (Святилище восточного света) выбрали место под названием «Никко» – «солнечный свет». Поэт Басё (1644–1694), посетивший эти места (и, естественно, не допущенный в закрытое для посетителей святилище), характеризовал гору Никко самым светоносным образом: «…ныне свет, от этой горы исходящий, озаряет просторы небес, благодать достигает самых отдаленных уголков земли, и все четыре сословия [воины, крестьяне, ремесленники и торговцы] пребывают в покое»[352]. Вслед за Тосёгу в Никко по всей территории страны было у чреждено около 500 святилищ с таким светоносным названием.

Начиная с правления Токугава Цунаёси (1646–1709, в должности 1680–1709), сёгуны, подражая императорскому двору, ведут наблюдения за небесной сферой и в случае аномалий (скажем, при появлении кометы) их астрологи (ученики астрологического клана Цутимикадо из Киото) дают толкование знамению, подают сёгуну доклад, после чего в храме Годзиин в Эдо возносятся моления ради избавления от грозящих несчастий. Временами сёгун даже может именовать себя «сыном Неба», но теоретические представления о верховной власти были укоренены настолько прочно, что это не давало возможности для создания в Эдо полноценного клона киотоского двора. Поэтому администрация сёгуната, как правило, не проводила молений о «спокойствии» всей страны, ибо это было прерогативой императора. Первый такой случай фиксируется лишь в 1703 г. в связи с землетрясением, но и он не послужил прецедентом для введения такой практики на постоянных основаниях. Недостаточная ритуальная компетентность (легитимность) сёгунского двора послужила важной предпосылкой того, что с конца XVIII в. сёгунские астрологи, толкующие знамения, превращаются по сути в астрономов, регистраторов небесных явлений, которые уже не воспринимаются как реакция всемогущего Неба на дела, творящиеся на земле[353].

Легитимность императорской власти основывалась на синтоистском мифе. Синто, прочно инкорпорированный в прошлый период в идейную и организационную систему буддизма, демонстрирует определенные возможности независимого существования, его последователи формируют школы, получившие обобщенное название старого учения (когаку) и национального учения (кокугаку). На идейное формирование этих школ существенное влияние оказала мысль Китая (конфуцианство, неоконфуцианство, даосизм, натурфилософия), но это мало осознавалось самими приверженцами этих учений, сосредоточившихся главным образом на интерпретации синтоистского мифа, которому они придавали универсальные объяснительные возможности.

Похвалы Японии и хула по отношению к загранице были неотъемлемыми чертами дискурса эпохи Токугава. В качестве отправной точки рассуждений о превосходстве Японии над другими странами широко использовался тезис о том, что по своим качествам земля Японии превосходит территорию других стран.

В эпоху Токугава Японию часто характеризуют как страну «божественную» (синкоку), созданную синтоистскими божествами. Прежних же мыслителей начинают упрекать в том, что они считали «уважаемыми странами только Китай и Индию»[354]. Происхождение понятия «божественная страна» восходит к более раннему времени, но именно в период Токугава оно получает повсеместное распространение. Такому пониманию способствовало не только довольство нынешними порядками, но и необходимость теоретического обоснования политики закрытия страны, сопровождавшейся поисками отличий Японии от зарубежья, обоснованием уникальных свойств своей страны. В создание такого дискурса оказались вовлечены приверженцы как синто, так и японского варианта конфуцианства.

Известный нативист и идеолог синто Хирата Ацутанэ (1776–1843) полагал: созданная божествами земля Японии настолько хороша, что японцам – в отличие от индийцев (буддистов) и китайцев (конфуцианцев) – не потребовалось создавать никаких сложных и изощренных теорий, которые мыслитель воспринимает как лжемудрствование и доказательство ущербности этих стран. Примером ущербности Запада может послужить усиленное развитие в западных странах медицины, «поскольку в их окраинных землях множество хворых». Развитие же в странах Запада кораблестроения объясняется тем, что там настолько отвратительные природные условия, что европейцы не могут прожить без торговли, ибо их земля не доставляет необходимых средств для существования. Япония же – в силу превосходных природных условий – в международной торговле не нуждается и, следовательно, не нуждается во флоте. Поскольку земля Японии самодостаточна и она не испытывает желания торговать, то европейцы презрительно именуют ее «закрытой (запертой на замок) страной», что в понимании Хирата является похвалой[355].

Европейцы изобретают разные диковинки. Но что в этом хорошего? Хирата полагает, что стремление к новому обусловлено суетливостью характера, объясняемой в конечном счете неблагоприятной средой обитания. Что до Японии («страны государей» или «страны императоров»), то люди там степенны и не корчат из себя мудрецов. Торопливость – вещь нехорошая. Птицы и звери начинают поглощать пищу сразу после рождения, через пару-тройку месяцев они уже приступают к совокуплению, что свидетельствует о низменности их природы. Птицы и звери спешат, поэтому и век их краток. Что до «страны государей», то она хранит неспешную величественность, соблюдая обыкновения века богов. Такое положение вещей напоминает ситуацию, когда сюзерену, восседающему на высокой подушке со скрещенными ногами, его вассалы – по пояс в грязи, по колено в воде – преподносят дань. Таковы же и отношения между Японией и иноземными странами. Хирата подчеркивает принципиальную важность акта творения, именно этот акт и предопределяет качество земли, которое сказывается и на качестве населения: если земля Японии была порождена «естественным» способом – путем брачного союза между божествами Идзанаги и Идзанами, то все другие страны к западу от Японии эти божества создали из морской пены[356].

Большинство нативистов были согласны в том, что причины превосходных качеств земли Японии лежат в глубокой древности и эти причины являются определяющими и неотменяемыми ни при каких обстоятельствах. В рассуждениях Хирата Ацутанэ речь идет о разнице в качестве «первоматериала». Эта разница настолько велика и различные земли порождают настолько различных по своему качеству людей, что мыслитель явственно видит тот день, когда все придет к «законному положению, когда все без изъяна главы иноземных (буквально варварских. – A.M.) стран объявят себя вассалами и, простершись ниц перед нашим императором, покорятся ему, а караваны судов будут доставлять дань, и все станут служить с трепетом и почтением. О, как это приятно и отрадно!»[357]

Известный поборник синто Мотоори Норинага (1730–1801), который, естественно, как и все другие японцы того времени, никогда не покидал пределов Японии, имел смелость утверждать: «Божественная страна – главная по отношению к другим странам. Трудно даже рассказать во всех подробностях, в чем она превосходит другие страны. Прежде всего следует сказать о рисе. В жизни человека он важен, как ничто другое. [Японский] рис лучше, чем в других странах, он не имеет себе равных. Соответствующие сравнения можно провести и в отношении других вещей. Однако люди, родившиеся в божественной стране, уже давно привыкли к тому, что здесь все самое хорошее, считают это делом обычным и даже не замечают, что Япония превосходит другие страны. Люди, имевшие счастье родиться в божественной стране, хотя и привыкли питаться столь прекрасным рисом, должны всегда помнить, что он ниспослан им богиней – прародительницей императора»[358].

Мотоори Норинага. Автопортрет

Обычно считается, что наибольшая роль в обосновании «божественности» Японии принадлежала ученым мужам из школы «национального учения», ориентированной на синтоистские ценности. Это верно, но лишь отчасти: на самом деле подавляющее большинство «конфуцианских» (т. е. хорошо знакомых с китайскими классическими текстами) мыслителей также придерживались этого убеждения и бывает довольно сложно однозначно утверждать, являлись ли они «чистыми» конфуцианцами или нет. Люди же, числившие себя последователями «национального учения», с легкостью использовали и понятийный аппарат конфуцианства. Пламенный приверженец «кокугаку» Хирата Ацутанэ, описывая достоинства «императорской страны» (т. е. Японии), отмечал, что, с одной стороны, это страна «благородных мужей» (сугубо конфуцианский по своему происхождению термин, который, однако, стал восприниматься как принадлежность собственной культуры), где соблюдается строжайшая социальная иерархия, а с другой – это страна синтоистских божеств, где поклонение им стоит на первом месте[359].

Что до японских конфуцианцев, то они не разделяли положение о «мандате (приказе) Неба» – одном из основных постулатов китайской политической философии. В соответствии с ним периодически происходит смена династии – положение, которое не укоренилось в Японии. Несмотря на практическое бессилие императорского двора, тезис о «вечной» несменяемости «правящей» императорской династии в Японии служил едва ли не основным предметом гордости почти для всех японских мыслителей того времени независимо от того, какой ориентации они придерживались.

Пожалуй, только правоверные буддисты оставались в целом более равнодушны по отношению к идее «божественности» Японии, но буддизм, как уже было сказано, в значительной степени теряет свои позиции в качестве кладезя премудрости.

Реанимация конфуцианской картины мира, в которой актуализирована прямая связь между природными условиями и жизнью государства (общества), означала возрождение тех взглядов на природу и общество, для которых характерен крайний географический детерминизм – убеждение в существовании прямой корреляции между природной средой обитания и «качеством» людей, населяющих эту землю. В традиционной дальневосточной мысли считалось, что центр («срединная страна») по определению обладает природой и климатом, которые более благоприятны для культуры и нравственности, чем природные условия окружающей центр периферии. Видный мыслитель, теоретик «пути самурая» Ямага Соко (1622–1685) прямо утверждал: «срединная страна», т. е. Япония, обращена «спиной» к востоку и северу, «лицом» – к западу и югу, четыре времени года там сменяют друг друга в правильной последовательности, а потому люди там «чисты», они не смешиваются с обитателями других стран, а императорская династия не знает перерыва. И все это обусловливается свойствами территории, которая совершенно не случайно имеет форму копья. В связи с этим люди в «срединной стране» отличаются воинскими доблестями, «гармония» там утверждена крепко, как алмаз[360]. Ямага Соко отмечал также выгодность международного положения Японии – она окружена морями и потому не соприкасается с варварами. Таким образом, природные условия защищают страну от иноземных нашествий, что избавляет от необходимости строительства фундаментальной обороны[361].

В японских условиях географический детерминизм конфуцианского типа дополнялся представлениями, восходящими к синтоистскому мифу, понимаемому в том смысле, что нынешняя ситуация есть отражение и проекция акта божественного творения. В этом дискурсе территория Японии соотносилась с солнцем и восточным расположением. Позиционирование Японии как «восточной страны» было намного более распространенным, чем убеждение Ямага Соко в том, что она занимает центральное положение.

В пьесе ритуального и ныне практически исчезнувшего театра ковака-маи (танец-пантомима, исполняемый под речитатив сказителя) под названием «Дайнихонги» («Рассказ о великой Японии», текст пьесы зафиксирован в XVII в.) повествуется о том, как божества Идзанаги и Идзанами создавали мир. Этот рассказ является поздней интерпретацией синтоистского мифа. В исходном варианте мифа божества создают только Японские острова, а о других странах ничего не сообщается. Однако, согласно тексту пьесы, божества создают сначала Японию, а потом также Индию и Китай, которые, правда, больше Японии. При этом Япония похожа на солнце, Индия – на луну, а Китай – на звезду. Примечательна концовка этого произведения: хотя считается, что наша Япония, управляемая императорской династией, получилась маленькая, но все равно она лучшая из трех стран, именно она похожа на солнце и жизнь людей там долгая[362].

Таким образом, преимущества территории Японии состоят в том, что она была создана божествами первой, она ассоциируется с солнцем (является его земной проекцией), а люди там отличаются долгожительством. Позиционирование трех упомянутых стран находит соотношение с традиционным понятием «три вида света» (санъё), исходящего от солнца, луны и звезды. Поскольку солнце (Япония) и луна (Индия) соответствуют востоку и западу, то логично предположить, что положение Китая определяется как промежуточное между ними, центральное. Но если в китайском восприятии центральное положение наиболее выгодное, то в японском понимании наилучшим является все-таки восточное расположение. В этом отношении мыслители эпохи Токугава реанимируют пространственную картину мира, свойственную для древности.

Знаменитый ученый конфуцианского толка Кумадзава Бандзан (1619–1691) работал в той же мыслительной парадигме, что и автор(ы) ковака-маи. Он утверждал: «Трем странам соответствуют три вида света. Индия управляется богом луны и потому именуется лунной страной. Китай управляется звездным богом и потому именуется Синтан [ «Синтан» – транслитерация санскр. Cina-sthana, так именовали Китай древние индийцы]. Наша страна управляется богом солнца, и потому она именуется Нихон – солнечной. Луна и звезды являются производными от солнца, поэтому две другие страны являются нижним течением. Именно наша страна – исток тысячи миров, начало десяти тысяч стран. То, что она маленькая, является доказательством того, что [Япония] является началом для трех стран. Все десять тысяч вещей имеют началом малое».

При таком подходе размер территории переставал быть решающим параметром при обсуждении вопроса о достоинствах страны. Кумадзава Бандзан полагал также, что свойства управляемой божествами японской земли настолько хороши, что там много золота и серебра, полей и людей, которые необычайно умны. Другие страны взирают на Японию с завистью и алчностью, но Япония – это страна воинов, и поэтому иноземцы не могут заполучить чаемого[363].

Рассуждения о благодатности японской земли сделались в период Токугава правилом хорошего тона. Нисикава Дзёкэн принадлежит к числу тех мыслителей, которые внесли большой вклад в процесс осмысления места Японии в мире. Высказанные им положения хорошо отражают интеллектуальный климат его времени, многие из них сделались общепринятыми.

Нисикава был известным ученым – астрологом и географом. Он родился в Нагасаки, получил традиционное конфуцианское образование. Вместе с тем он был знаком и с западными научными теориями. Нагасаки был тем городом, где познакомиться – хотя бы и в ограниченной степени – с достижениями европейской науки было легче всего, ибо там находилась торговая фактория голландцев.

Одной из известных работ Нисикава Дзёкэн стал трактат 1720 г. «Нихон суйдо ко» («Размышления о японской земле», буквально «Размышления о японской воде и земле»), в котором он обосновывал несравненные достоинства географического положения Японии[364]. В этом трактате он оперирует не только традиционными категориями китайской политическо-географической философии, но и европейскими знаниями. В начале своего труда он приводит относительно «объективную» географическую карту мира с нанесенными на ней континентами и некоторыми странами, с изображением экватора, северного и южного тропиков. В то же самое время на этой круглой карте присутствует и привычное обозначение направлений с помощью циклических знаков. Однако китайское и европейское знания не вступают во внутренний конфликт и служат одной и той же цели: обоснованию тезиса об уникально-благоприятном географическом положении Японии. В предисловии к своему труду Нисикава говорит о том, что иноземцы «хвалят красоту своих стран», но при этом они не свободны от субъективизма и личных пристрастий.

Задача же автора трактата состоит в том, чтобы обосновать красоту Японии, показать ее превосходство с помощью «объективной» географической карты. Таким образом, его методом является мыслительная операция не столько с реалиями, сколько с их символическим заменителем. В этом отношении карта Нисикава больше всего напоминает буддийскую мандалу.

Карта мира из сочинения Нисикава Дзёкэн

Для Нисикава земной шар делится на «три мира» и «пять материков». К первому миру относятся Азия, Европа и Римиа (Африка), ко второму – Америка, к третьему – Мэгарани (острова восточного полушария к югу от экватора). Первый мир – самый лучший, Азия в нем – тоже наилучшая. Для обоснования этого тезиса никакой аргументации не приводится. В сознании Нисикава это не теорема, а аксиома.

Если Азия наилучшая часть света, то Япония занимает в ней самое благоприятное положение. В традиционных китайских мыслительных построениях наилучшее место – это, безусловно, центр, и Нисикава признает, что Япония находится на востоке, но, скорее, не к востоку от собственно Китая, как это всегда считалось, а «к востоку от десяти тысяч стран», т. е. занимает крайне-восточное положение. Нетрудно заметить, что в связи с таким позиционированием Китай лишается своего срединного положения. Почему же хорошо восточное расположение Японии?

В состав Японии Нисикава – в соответствии с геополитическими представлениями своего времени – не включает Хоккайдо и Окинаву. Поэтому он считает, что страна вытянута на 12 градусов (один градус равняется 40 ри, один ри = 4 км) по оси восток-запад (именно так располагали страну в традиционной картографии), она узка по оси юг-север. Нисикава отмечает: в «старых текстах» землю Японии сравнивали со стрекозой, однако на самом деле при взгляде на карту обнаруживается, что ее очертания – это дракон (что, разумеется, более «престижно»). Причем спина дракона расположена в том месте, которое соответствует первой триграмме (кантэн, означает Небо и северо-восток) из «Книги перемен» и святилищу Исэ. Именно отсюда исходит «огонь», т. е. солнечный свет. В этом месте встречают синмэй – «божеств света» (так могут именовать и Аматэрасу). Таким образом, к кантэн имеют отношение не только собственно божества, но и обитатели Японии (как люди, так и животные), вся тьма вещей. У дракона крепкая спина, значит, и климат в стране хорош, а у людей нелживое сердце.

Япония самая восточная страна, поэтому солнце освещает ее первой. В связи с этим там берет начало положительная (солнечная) энергия, дающая жизнь деревьям и растениям. Япония расположена таким образом, что на ее земле кончается Инь и начинается Ян. Поскольку по теории пяти первоэлементов «дерево» дает жизнь «огню» (солнцу), то территория Японии благоприятна для солнечных (ян'ных) божеств, о чем и свидетельствуют названия Японии – Нихон (Присолнечная) и Фусо (Страна солнечного дерева). В имена многих японцев входят форманты «хико» (для мужчин) и «химэ» (для женщин). Автор толкует их как «сын солнца» и «дочь солнца», т. е. все обитатели страны являются потомками солнечных божеств. Это следствие ее географического положения («природности»).

Кроме того, Япония – это страна воды, благодаря которой она обладает богатой растительностью. Помимо всего прочего вода – это гарантия пожарной безопасности (не будем забывать, что пожары в то время были настоящим бичом деревянных городов Японии).

Япония – страна божественная, говорит Нисикава. В отличие от поборников синто для обоснования этого положения он не прибегает к креационному мифу, но это не влияет на конечный вывод. Япония расположена на северо-востоке, а это место, где начинаются-кончаются инь и ян, куда приходят «светлые божества», откуда бегут «черти» (они), поскольку, как подразумевает автор, Япония обладает защитными свойствами (как мы помним, такие же функции исполняли храмы Энрякудзи и Канъэйдзи в деле обороны Киото и Эдо). В последний день года «убийственная» энергетика зимней Инь уходит, ее сменяет порождающая весенняя энергетика Ян. Поэтому в эту ночь привечают светлых божеств, темную энергетику-ки прогоняют, в чем и состоит японский обычай. В деле почитания божеств Япония превосходит другие страны, поэтому эта страна божественная. Япония – страна чистая, светлая, где все начала находятся в равновесии, поэтому там и собираются божества.

Япония, по убеждению Нисикава, – это страна, где четыре времени года пребывают в гармонии, т. е. погоды сменяются в правильной последовательности, температурный режим умеренный, здесь не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко. Мир велик, но таких чудесных мест на свете мало. Все страны, расположенные на севере и юге (от 47 градуса на юге и от 60 градуса на севере), или очень жарки или чересчур холодны. Япония же простирается в промежутке от 38–39 градуса до 31–32 градуса. Район Киото, где стоит императорский дворец, расположен в самом центре страны (на 35 градусе), поэтому климат там обладает наибольшей «срединностью» (умеренностью), начала Инь-Ян пребывают в гармонии, что напрямую сказывается на людях – они там очень красивы.

Территория Японии отличается наличием «сильной» и положительной ки-энергии. Это обусловливает тот факт, что японцы отличаются моральными (конфуцианскими) достоинствами – они обладают развитым человеколюбием (кит. жэнь, яп. нин) и любовью-обязанностью (аи) по отношению к тем людям, с которыми им приходится вступать в контакт. Кроме того, японцы обладают мужеством-силой, которую они черпают от гор (резервуар ян'ной, мужской энергетики). В связи с этим японцы любят светлое-чистое-белое и не любят грязное-мутное, они следуют церемониальности (рэй), т. е. тем правилам поведения, которые направлены на поддержание иерархии в обществе. В отличие от других стран даже японские простолюдины неукоснительно справляют Новый год и твердо придерживаются норм брачно-семейных отношений. Новый год – это начало светлой энергии-ки, брак – это начало человеческих отношений-обязательств (дзинрин). Поэтому японцы постоянно веселы, жизнерадостны, а уныние ненавидят. И эти чувства народа – тоже следствие естественного географического положения страны.

Специальной строкой Нисикава Дзёкэн отмечает, что земля Японии хороша и для женщин – их прекрасной внешности и пригожести, для проявления дочерней почтительности. Следует отметить, что употребляемые автором понятия красоты означают, скорее, не физическую красоту японских женщин, а их «правильный» облик и модус поведения (одежда, прическа, речевое и телесное поведение в обществе).

В труде Нисикава «Нихон суйдо ко» не встречается привычного для нынешнего времени определения Японии как «островной страны» (симагуни). И это при том, что сам термин уже существовал. В другом своем сочинении – «Каи цусё ко» («Размышления о торговле центра и варваров») – Нисикава утверждает, что в море к югу от Индии расположена «островная страна» Сомондара (Суматра). В этой стране отсутствует единый правитель, там есть только племенные вожди, в этой стране страшно жарко, люди там чернокожи и всегда ходят раздетыми[365]. Автор подразумевает, что четыре вышеперечисленных признака имеют уничижительный характер, они свидетельствуют о дурном климате и, следовательно, о варварских обыкновениях местного населения. В сочинении Нисикава упоминаются еще несколько «островных стран», расположенных на юге, и все они характеризуются похожим образом. Таким образом, термин «островная страна» соотносится с бескультурьем и отсталостью, и Нисикава Дзёкэн не определяет Японию как «островную страну». Нам неизвестно употребление словосочетания «островная страна» по отношению к Японии и у других японских авторов того времени, которые сделали предметом рассуждения географию Японии, хотя все они (включая Нисикава) соглашались с тем, что Япония – это все-таки остров (а).

Нисикава Дзёкэн был озабочен доказательством того, что Япония не является страной крошечной. Он констатировал, что Япония действительно меньше Индии и Китая. Однако справедливо ли суждение о том, что Япония – страна маленькая? В море расположены восемь («восемь» возможно трактовать и как «множество») больших островов-материков. Среди них страна Япония самый «большой остров». Так почему же называть его маленьким? Японию называют «просяным зернышком», но это совсем не так. Огромный земной шар делится на 360 градусов, а длина Японии с востока на запад меньше этого числа всего в 32 раза. А потому Япония – страна совсем не маленькая. Разве можно назвать ее просяным зернышком? В «Нихон суйдо ко» Нисикава определяет Японию словосочетанием, которое можно интерпретировать как «остров-материк» (тосю), т. е. вольно или невольно автор подводит читателя к мысли, что размеры Японии соотносимы с «настоящими» материками.

Продолжая свою полемику против уничижительного позиционирования Японии как страны «маленькой», Нисикава отмечал, что большие размеры страны вовсе не означают, что такую страну следует считать «заслуживающей уважения». «Уважаемость» страны определяется климатом (правильностью смены четырех времен года, отсутствием чрезмерной жары и холода) и качеством проживающих там людей (их моральностью), а по этим параметрам Япония – страна несравненная. В странах со слишком большой территорией чувства людей и их обычаи чересчур разнообразны, их трудно объединить. Китай – это страна мудрецов древности, но там из-за разнообразия обычаев все время случаются смены династий. Размеры Японии не большие и не маленькие, обычаи ее людей, их чувства одинаковы, управлять ими легко. Поэтому и правящая династия в Японии никогда не менялась, и это делает ее уникальной. Объясняется же это божественностью ее территории. Рассуждая в другом труде о непрерывности императорской династии, Нисикава писал, что сердца людей не позволили бы никому лишить императора трона, а если бы и нашлись такие злодеи, их немедленно настигла бы небесная кара. «То, что трон занимают только потомки божеств, объясняется устроением вод и земель в этой стране»[366].

Раз земля Японии столь благодатна, то неудивительно, что она порождает не только высокоморальных, но и мудрых людей. Нисикава (как, впрочем, и очень многие образованные японцы) остро переживал тот труднооспоримый факт, что Китай являлся для Японии культурным донором. Однако, утверждает Нисикава, местные мудрецы и боги хорошо понимают, как им поступать с заимствованиями: «За исключением [синтоистских] богов и поэзии, все в эту страну пришло из Китая. Однако с самого начала мудрецы нашей страны учитывали ее особенности, переосмысляли то, что не может быть применено здесь в неизменном виде, видоизменяли [заимствованное] в такую форму, которая соответствует сердцам людей этой страны, и использовали [заимствованное] в таком виде, чтобы это подходило людям [японцам]. Если же пришедшее из других стран получало распространение в неизменном виде, то это пришедшее само собой принимало форму, соответствующую водам и земле этой страны без всякого участия человека. Приобретение [пришедшими явлениями] облика, соответствующего [сущности] Ямато, объясняется чудесной и неизменной деятельностью божеств»[367].

Вера Нисикава в «природный фактор» была беспредельна. В другом своем труде («Тёнин-букуро» – «Мешок [мудрости] горожан») он снова в концентрированной форме приводит аргументы для доказательства уникальности территории Японии. Нисикава отмечает, что в Индии гордятся своим буддизмом и большими размерами страны, а в Китае – тем, что это страна мудрецов и гуманности, страна, которая занимает срединное положение и, следовательно, ее ярче всех остальных стран освещают солнце, луна и звезды. Что до Японии, то ее предмет гордости состоит в следующем: это 1) божественная страна; 2) она расположена на востоке, и солнце первой освещает ее; 3) ее почва удивительна, а люди божественны; 4) являясь лучшей из стран, Япония обладает большими запасами золота и серебра, ее называют «страной богатых урожаев», «срединной страной», «страной спокойных бухт»[368].

Сочинения Нисикава прочли далеко не все японцы. Поэтому и значительно позже появления его работ все равно оставались «маловеры», которых продолжали смущать малые (или якобы малые) размеры Японии. Представитель «национальной школы» Мотоори Норинага отвечал им: хотя и в Японии есть люди, которые поддались логике иноземцев и считают свою родину крошечной страной, но на самом деле, достойна ли уважения та или иная страна, не зависит от ее размеров. Вместо обширности территории страны Мотоори Норинага предлагает оценивать ее качества по плотности населения и доле обрабатываемой земли по отношению ко всей территории. И по этим показателям Япония, по его мнению, относится к числу очень больших стран. «Разве какая другая страна может сравниться с нами по плодородию, доблести, мужеству, силе?»[369] Мотоори Норинага писал и о том, что Япония с древности именовалась страной «восьми больших островов» и термин «остров», который обычно понимают как нечто «маленькое», вовсе не предполагает малости размеров территории[370]. В другой своей работе он с раздражением отмечал, что в иноземных странах «совершенно необоснованно считают Японию лишь небольшим островком где-то далеко за морями»[371]. Таким образом, и конфуцианец Нисикава, и яростный поборник синто Мотоори Норинага мыслили в одном направлении, хотя аргументация каждого и отличалась своеобразием.

Хирата Ацутанэ был верным учеником Мотоори Норинага. Он вторил своему учителю, говоря, что размер не имеет отношения к «качеству» того или иного предмета: ведь драгоценный камушек уступает величиной скале, а человек – волу или лошади, но это вовсе не означает, что скала или лошадь лучше качеством. Далее Хирата Ацутанэ использует свои европейские географические знания для подтверждения своих рассуждений: «Если взглянуть на карту мира, то на Южном полюсе есть огромная страна, составляющая треть площади всех остальных стран, сложенных вместе. Но там никто не живет и ничего не растет. Если бы размером страны определялось, хорошая она или плохая, эту страну на Южном полюсе, несомненно, следовало бы считать хорошей»[372].

Высокая степень оседлости японцев, привязанность к своей земле, любовь к ней, оптимистический сердечный настрой эпохи Токугава провоцировали ход мыслей, при котором любое свойство этой земли осмыслялось как благоприятное для формирования характера ее обитателей. Следом за Нисикава Дзёкэн Хирата Ацутанэ в последнем свитке «Кодо дайи» («Великий смысл Пути древности») писал о срединном (умеренном) и благоприятном для проживания климате Японии. В то же самое время, указывал он, в стране множество крутых гор, которые заставляют крестьян «страдать» (т. е. горы делают жизнь крестьянина труднее). Однако эти страдания закаляют душу и тело, заставляют упорно трудиться и уберегают от лености, свойственной обитателям южных стран. Этот труд приносит прекрасные результаты, в результате чего Япония обеспечена всем необходимым.

Идеи Хирата развил ученый Сато Нобухиро (1769–1850), который говорил, что из-за плохого и холодного климата европейцы испытывают недостаток в продовольствии, вынуждены строить флот и заниматься заморской торговлей. Что до Японии, то сильные холода и жара там чрезвычайно редки. И поэтому именно Япония, являющаяся «срединной» по климату, является образцовой страной, примером для всего мира, предназначение ее состоит в том, чтобы повелевать миром[373].

Свойственная конфуцианству концепция умеренности как чаемого идеала господствовала в Японии периода Токугава. Она распространялась на борьбу с роскошью и бедностью, она формировала поведение человека (осуждались внешние проявления любых эмоций, что расценивалось как недостаток самоконтроля). Сказывалась она и на восприятии собственной страны – не большой и не маленькой, и на климате – не холодном, но и не жарком. В этом отношении показательна полемика, развернувшаяся вокруг фундаментального исторического труда, получившего название «Истории великой Японии» («Дайнихонси»), составлявшегося в княжестве Мито. Конфуцианец Фудзита Юкоку (1774–1826) решительно возражал против именования страны «великой», находя его совершенно неподходящим[374]. В основе его рассуждений лежит констатация почти полного отсутствия исторических прецедентов для такого именования, но нам важен и тот факт, что этот государственник, который в другом труде именует землю Японии обширной, а ее население многочисленным, выступал против величания Японии «великой» – поскольку только среднее по размеру может считаться по-настоящему хорошим[375].

В Европе того времени уже вовсю проходил процесс, который можно назвать самообожествлением человека, когда именно человек признается высшей ценностью, мерилом всех вещей. Это сопровождается его эмансипацией от природы, когда она мыслится как объект для воздействия и покорения. В Японии этого не происходило. В связке «земля (природа) – люди» определяющим элементом является земля. Это в значительной степени было обусловлено земледельческим характером японского общества, осознанием зависимости человека от земли-кормилицы. Это приводило к мистическому отношению к земле. Конфуцианский ученый Аидзава Сэйсисай (1782–1863) придавал земле (в данном случае обработанной человеком) почти сказочные смыслы. «Воин защищает землю, земля вскармливает воина. Воин и земля не должны быть разъединены. Если же они разъединены, то земля приходит в запустение, а воин слабеет. Это закон естества»[376].

При таком подходе ограниченное (несистемное) знакомство с западной картиной мира не разрушало японскую картину мира, а лишь утверждало ее. Так же как и Нисикава Дзёкэн, многие образованные на традиционный лад японцы того времени использовали почерпнутые из европейской науки сведения для того, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. Так, Хирата Ацутанэ, один из наиболее яростных и твердокаменных защитников всего японского, с воодушевлением отнесся к гелиоцентрической модели мира Коперника, поскольку она подтверждала для него важность солнца (богини Аматэрасу) в картине мира. С удовольствием поверил он и в Великий потоп, поскольку увидел в нем свидетельство того, что земля Японии расположена выше (в прямом и переносном смысле) территорий других стран и потому не была затоплена библейскими водами. Эта катастрофа затронула в первую очередь западные страны, Китай – в меньшей степени (так как он расположен ближе к Японии), а Корею не затронул вовсе, поскольку она расположена ближе к Японии, чем к Китаю[377].

Хирата полагал, что Япония расположена на самой макушке земного шара, и уподоблял ее «лбу» человека. «Таким образом, страна императоров при сравнении с другими странами отличается непревзойденной красотой своей земли, она светла, ибо расположена там, где тянулись к Небу почки. Что до множества островов в нижней части земли, то, поскольку они образовались-сгустились там, где изначально располагалась страна корней [т. е. страна смерти], там много грязи и скверны». Поскольку в мифе об Идзанаги и Идзанами содержится запрет на посещение живыми этой страны, то синтоистские боги ее больше и не посещали[378]. Напрашивался вывод: и потомкам богов, японцам, тоже там делать нечего.

Географические знания служили европейцам преимущественно для того, чтобы путешествовать по миру, покорять его и торговать с ним. Знания по географии, почерпнутые японскими учеными мужами у европейской науки, служили им и их внимательным читателям совсем для другой цели. Они являлись дополнительным обоснованием того, что с внешним миром следует иметь как можно меньше контактов – ибо японцы изначально облагодетельствованы своим географическим положением и природными условиями и им не имеет смысла искать за морем лучшей земли и доли. В связи с этим вспомним, что даже Хоккайдо почти не интересовал сёгунат с точки зрения его освоения – ведь это холодная и малопригодная для растениеводства (прежде всего рисоводства) земля, населенная варварами (айнами).

Таким образом, в построениях Нисикава Дзёкэн, Хирата Ацутанэ и многих других мыслителей присутствует полное одобрение изоляционистской политики сёгуната Токугава. Их труды – еще одно свидетельство правильности запрета покидать пределы своей страны. Географическая карта для такого рода ученых – своеобразный оберег против тех несчастий, которые могут постигнуть божественную и солнечную страну. Они оперируют не столько реалиями, сколько их символическими заменителями, которые вступают между собой в весьма причудливые отношения. Схематическая карта, приводимая Хирата Ацутанэ в его трактате «Тама-но михасира», также однозначно свидетельствует в пользу уникальности географического положения Японии. В легенде к этой карте говорится о том, что расположение и количество иностранных государств приводится «приблизительно», но положение Японии (обозначена как «императорская страна») на самом верху соответствует действительности.

Схематическое изображение карты мира, приводимое Хирата Ацутанэ в его работе «Тама-но михасира»

Хирата Ацутанэ со ссылкой на мнение «европейцев» сообщает: «Изобилием и приятностью ничто не может превзойти земли, лежащие между тридцатым и сороковым градусами северной широты. Япония расположена в этом промежутке, кроме того, она расположена восточнее прочих стран, своим произволением небесные боги особо благоволят этой стране. Они обложили ее со всех сторон бурным морем, дабы воспрепятствовать вторжению иноземных врагов, а земли разместили здесь и там, так что они образовали множество островов…»[379]

«Солнечность» Японии, благоприятность ее географического положения и проистекающих из него последствий сделались общим местом в рассуждениях мыслителей эпохи Токугава. Для обоснования этого положения они в полной мере использовали мифы и предания, зафиксированные в «Кодзики» и «Нихон сёки». Отвечая на вопрос, почему Япония называется Присолнечной страной (Нихон), Фудзита Токо (1806–1855, сын Фудзита Юкоку) отмечал[380], что когда внуки небесных божеств, перед тем как спуститься, рассматривали землю, то Япония понравилась им своей солнечностью: это «страна, на которую утреннее солнце прямо светит, страна, которую вечернее солнце освещает. Поэтому земля эта – очень хорошее место». Поэтому боги обосновались именно там и построили себе жилище[381].

В тексте «Нихон сёки» Фудзита выделяет те пассажи, которые связаны с освещенностью Японии солнцем. Так, во время завоевательного похода на Кюсю государь Кэйко посмотрел на восток и «рек своим приближенным: "Эта страна обращена [мукэ] прямо туда, где солнце [хи или пи] восходит". Поэтому и назвали эту страну Химука [Пимука]». Когда государь Сэйму проводил в своей стране границы, он определял их в соответствии с координатной сеткой, в которой он назвал ось восток-запад «вертикалью солнца», а ось север-юг «горизонталью солнца». Границы были проведены именно таким образом, поскольку государям нравилась такая земля, где господствует Ян и имеется много света. Таким образом, в понимании Фудзита Токо Япония – это страна света, страна, откуда исходит солнечное сияние. Поскольку варварам, окружавшим Ямато, доставалась часть этого света, то они приносили дань японскому двору (двор обозначается иероглифом «утро»). В связи с этим страна Ямато и получила название Присолнечной[382].

В наиболее концентрированной форме благодатность родной земли Фудзита Токо (1806–1855) выразил следующим образом: «[Япония] – это место, где восходит солнце, оттуда исходит положительная (ян'ная) энергика, там удивительная почва, там люди замечательны, там обильная пища, там много воинов, там "верхи" обладают добродетельностью и любят жизнь [т. е. не склонны к убийствам и репрессиям], они жалуют народ, а низы, как один, почитают верхи». Что до воинских доблестей, то они заключены не столько в жестокости, сколько в мудрой и искренней любви. Называя Японию «страной божеств (божественной страной)» – синею, он придавал этому понятию свойство природного закона – такого же объективного и незыблемого, как и географические реалии. «Божественная страна является божественной по своей природе, западные земли [в данном случае имеются в виду прежде всего Индия и Китай] являются западными по своей природе»[383].

Мотоори Норинага тоже воспевал утреннее солнце Японии:

Если спросят тебяО сердце Ямато-страныНа островах Сикисима,Ответь: запах сакурыПод утренним солнцем.

Признание того, что Япония расположена на крайнем Востоке, где восходит солнце, трактовалось как то, что Япония является источником света для всего известного ей мира. Тот же Мотоори Норинага делал из этого свои далеко идущие выводы, назвать которые поэтическими можно только с большой натяжкой:

Благодаря свету,Что исходит утромИз страны восходящего солнца,И в Корею с КитаемПриходит весна[384].

Широкое признание Японии «божественной страной», положительная (превосходная) оценка общих свойств ее земли приводят к высокой оценке и отдельных природных объектов, расположенных на ее территории. Прибавляя в размере и самооценке, Япония прибавляет и в красоте. Очутившись на прославленных в японской поэзии островах Мацусима, Мацуо Басё восклицал: «О да, пусть давно уже истерты эти слова, но все же повторю их еще раз: Мацусима воистину самое прекрасное место страны Фусан [Фусо], и нам нечего стыдиться перед китайцами, имеющими озера Дунтинху и Сиху». А прекрасны эти острова потому, что их сотворило синтоистское божество[385].

Японцы не покидали пределов Японии, но по своей стране они путешествовали немало с целями паломническими или торговыми. На своих маршрутах они часто посещали «знаменитые места» (мэйсё), список которых значительно пополнился в период Токугава. Воспевание красоты этих мест приняло повальный характер, и мнение Басё о том, что японские пейзажи не уступают иноземным или же превосходят их, получило широкое распространение.

Примечательна эволюция, которую совершил в период Токугава образ горы Фудзи. Раньше мы встречаемся с именованием Фудзи как самой священной горы в буддийском мире («в трех странах» – Индия, Китай, Япония). Теперь же она начинает позиционироваться как самая высокая в трех странах мира конфуцианского (Китай, Корея, Япония), т. е. теперь Фудзи выделяется своими размерами, высотой[386].

Это почиталось за доказательство (или следствие) того положения, что на земле Японии наилучшим образом проявляется энергия ки, обеспечивающая течение природных процессов. Фудзита Токо в начале своего знаменитого стихотворения писал, что «великая ки-энергия Неба и Земли пряма и беспримесна, она собирается в божественной стране, прекрасным образом превращается в гору Фудзи, величественно пребывает тысячу осеней, проливается величественными потоками воды, охватывает восемь островов [т. е. Японию]». Далее Фудзита Токо переходит к социально-государственному аспекту «правильного» ки, которое проявляет себя в сыновней (дочерней) почтительности и верноподданничестве по отношению к императору, который своим сиянием равен солнцу. Таким образом, наличие «правильной» ки-энергии одинаково благотворно воздействует как на природную, так и на социально-государственную сферу. Проявлением этого является непрерывная императорская династия. Несмотря на полную узурпацию практических распорядительных полномочий сёгунатом, императорский двор продолжал отправление древних ритуалов, направленных на гармонизацию природной стихии. Иными словами, именно император по-прежнему выступал в качестве гаранта правильного хода круговорота четырех времен года, времени вообще.

Упоминание Фудзи в качестве доказательства непревзойденных качеств японской земли не является случайностью. Фудзи действительно принадлежала значительная роль в деле обоснования утверждения, что земля Японии, а вслед за ней и существующие в ней порядки, властные отношения, моральные установления и т. д. превосходят иноземные.

Токугавское государство было почти полностью закрытым для торговых и дипломатических сношений. Исключение делалось только для редких миссий из Кореи (за период Токугава их прибыло 12 – с 1607 до 1811 г.) и Рюкю. Королевство Рюкю в то время было полусамостоятельным государством, его король (ван) получал инвеституру в Китае. Эти миссии расценивались в Японии как проявление вассальной зависимости Кореи и Рюкю от Японии. В большинстве случаев посольства направлялись для того, чтобы засвидетельствовать почтение новому сёгуну, а потому любая их церемониальная активность не имела случайного (произвольного) характера и служила дополнительным доказательством легитимности режима.

Находясь в Японии, члены корейских миссий сочинили достаточно много стихов на китайском языке, посвященных Фудзи. К этому их прямо понуждали чиновники сёгуната: дипломатам предлагали взять Фудзи в качестве поэтической темы (сочинение стихов на предложенную тему было общепризнанной дальневосточной практикой того времени). При этом корейские стихотворцы сравнивали Фудзи с пятью наиболее прославленными горами в Китае, что, конечно, было для того времени большой «культурной дерзостью» по отношению к самому мощному государству на Дальнем Востоке.

Отзывы корейцев о Фудзи не только делали эту гору известной за рубежом, но и в глазах самих японцев повышали статус самой Японии, влияя на самооценку власти в сторону ее повышения. Член корейской миссии 1607 г. отмечал: «Гора Фудзи находится к северу от реки [Фудзикава]. Эта гора главная для всей страны. По своей форме она напоминает перевернутый сосуд. С половины горы лежит снег глубиной в один дзё, как если бы был разгар зимы. Эта гора серебряная, ее пик яшмовый, она высока – высится над облаками и туманами»[387]. В отчете корейской миссии 1637 г. содержалось целых семь стихотворений, восхваляющих Фудзи, в то время как общим принципом его составителя являлось сочинение лишь одного стихотворения, посвященного тому или иному пейзажу.

Посланцы с Рюкю также были вынуждены воспевать Фудзи. Во время миссии 1790 г. принц Рюкю сложил такое стихотворение на китайском языке:

И вправду, эта гора – прародительница всех остальных,Самая досточтимая в восточной стране Фусо.Глава ее сплошь убелена сединами.Она умиротворяет страну, оберегает детей и внуков[388].

Таким образом, воспевание Фудзи являлось составной частью тогдашнего дипломатического протокола. Иностранные дипломаты делали японцам приятное и признавали, что Фудзи символизирует землю Японии и выступает в качестве оберега как самой этой земли (государства), так и ее населения.

Потребность в безопасном существовании свойственна любому государству. Эта безопасность обеспечивается как практическими мерами («укрепление обороноспособности»), так и ритуальными способами. Особенностью «оборонного сознания» Японии эпохи Токугава было признание того, что географическое положение страны само по себе является гарантией защиты против внешних врагов. Врач и литератор Татибана Нанкэй (1753–1805) отмечал: Япония – это остров-гора (симаяма). В этой стране самые высокие горы в мире, которым нет равных на Западе. Эта страна окружена морями, которые глубже тех, которые имеются на Западе[389]. Понятие «остров-гора» отсылает нас к концепции мифической горы-острова Хорай, на котором, как считалось, обитают бессмертные даосские святые. Добраться до этого острова чрезвычайно трудно, покорить эту гору почти невозможно.

В период Токугава европейцы долгое время проявляли малую заинтересованность в Японии. Закрытие Японии они встретили более-менее спокойно. Они успели убедиться, что страна не обладает теми ресурсами, которых они с таким энтузиазмом искали за морями, и отказались от ее покорения. Что до Нисикава Дзёкэн, то он воспринял такую пассивность как еще одно свидетельство уникальности географического положения страны. Он утверждал, что территория Японии превосходно «укреплена» самой природой и по этому параметру она превосходит все другие страны. И это чрезвычайно важно – ведь закономерность состоит в том, что маленькие страны покоряются большим, поглощаются ими. Хотя земля Японии находится поблизости от больших стран, она отделена от них бурным морем и поэтому как бы далека. Благодаря этому она никогда не была покорена большими странами. Японию с древних времен называют Ураясу (Страна спокойных заливов), потому что она защищена от вторжения иноземцев самими природными условиями. Сами же японцы, проживая «в большом замке» среди спокойных заливов, обладают воинской доблестью тысячи копий, их Небо и Земля вечны. Этот народ является потомком божеств, его путь завещан богами. Этот народ любит прозрачное, чистое, белое, шествует дорогой человеколюбия и мужества, он преисполнен мудрости, которая возникает в нем сама собой, что является следствием божественной природы этой страны. В предлагаемой системе ценностей морю придавались положительные смыслы – как стихии, которая отделяет и предохраняет «культуру» от «варварства». Море играло роль искусственного рва с водой. И такая точка зрения являлась в эпоху Токугава доминирующей.

Идеи мыслителей, придерживавшихся географического детерминизма, исключали активную реакцию на происходившие в мире изменения. Такая позиция была близка и власти. Увеличивающаяся со временем угроза вторжения со стороны западных держав так и не побудила сёгунат к сколько-нибудь активным действиям. Те, кто выступал с инициативой по подготовке отпора западному давлению, могли рассматриваться властями как диссиденты. В этом отношении показательна судьба самурайского сына Хаяси Сихэй (1738–1793). В своем труде «Кайкоку хэйдан» («Беседы о военном деле морского государства», 1786 г.) он широко использует термин «морское государство» (кайкоку) применительно к Японии. Однако его не интересуют возможности моря как среды, использование которой может доставить японцев в другие земли. Он подчеркивает его двойную функцию – разделять и соединять, но оставляет вторую возможность почти исключительно для иноземцев, одержимых торгово-захватническим духом: «То, что страна является морской, может сделать приход чужеземных разбойников в эту страну легким, но в то же время послужить препятствием к этому… Говоря о трудностях, я имею в виду наши неприступные берега, со всех четырех сторон окруженные бескрайним морем, и это исключает возможность попасть в нашу страну без разрешения. Однако не следует и пренебрегать укреплениями на этих неприступных берегах»[390].

Таким образом, Хаяси Сихэй разделяет представление о Японии как стране с благоприятным географическим расположением с точки зрения обороны. Но в тот период, когда угроза вторжения со стороны западных держав становилась ощутимее (Хаяси также опасался агрессии со стороны цинского Китая), он осмелился предложить конкретные меры по дополнительной (теперь уже рукотворной) защите страны.

«Если с настоящего момента утвердить новую систему [обороны] и постепенно готовиться, пятидесяти лет вполне хватит, чтобы на всем морском побережье Японии соорудить великолепные и внушительные сооружения. Не сомневайтесь! Когда все это будет реализовано, открытое море станет для нас рвом, прибрежные утесы – каменными стенами, а сама Япония станет подобной огромному замку окружностью в пять тысяч ри. Разве не приятно это осознавать?»[391]

В трактате Хаяси Сихэй обращает на себя внимание следующее обстоятельство: рассуждая о мощи европейских судов, он призывает не столько к созданию собственного военно-морского флота, сколько к строительству оснащенных пушками береговых укреплений. Таким образом, он в значительной степени остается во власти представлений, что Япония является сухопутно-земледельческим государством и отдает море во власть других стран. Иными словами, «морскому государству» следует обороняться от моря. В другом своем труде – «Сангоку цуран» – Хаяси допускал теоретическую возможность проникновения японцев на Эдзо (Хоккайдо), в Корею, Рюкю, но сам он так далеко не путешествовал, и его сведения об этих землях почерпнуты из книг и частных бесед. Путешествия, которые произвели на него наибольшее впечатление, ограничивались Нагасаки, где он имел возможность скопировать множество карт, имевших европейское происхождение.

Предложения Хаяси Сихэй при всей их наивности и ограниченности кажутся сегодня вполне разумными. Однако это взгляд из сегодняшнего дня. В указе сёгуната отмечалось, что само допущение возможности проникновения иностранцев в Японию является вздорным и вредным, а потому Хаяси Сихэй приговаривается к домашнему аресту, а его сочинение подлежит изъятию и уничтожению. В вину ему вменялось также копирование «не соответствующих действительности» карт[392]. Образ Японии как страны недоступной в силу своего географического положения фактически являлся частью государственной идеологии, а искажение этого образа приравнивалось к крамоле и диссидентству. Сёгунат находился в плену своей идеологии (распространявшейся и на природу, и на географию, и на всю среду обитания), а потому и его последующая реакция на угрозы, исходившие с Запада, оказалась совершенно неадекватной и закончилась его свержением.

Показательно, что и другой ставший впоследствии знаменитым трактат «Синрон» («Новые предложения», 1825 г.), написанный самураем княжества Мито по имени Аидзава Сэйсисай (1782–1863), в котором допускалась возможность иноземного вторжения и содержались призывы к подготовке вооруженного отпора, длительное время распространялся в списках и без указания авторства. Князь Мито Наринобу, которому и был адресован трактат, не разрешил автору открытое распространение сочинения. Это и понятно: в духе конфуцианского дискурса размышления о существующих проблемах с неизбежностью предполагали неблагоприятное сравнение нынешней ситуации с благодатным золотым веком (т. е. сравнение ситуации «при сёгунах» и «при императорах»), а призывы к усилению боеготовности с такой же неизбежностью содержали критику существующего положения вещей и строя мыслей, при котором безграничная вера в божественность территории Японии парализующим образом воздействовала на волю политической элиты.

Аидзава полагал, что божественный предок японцев (имеется в виду первоимператор Дзимму) совершенно не случайно выбрал для проживания именно территорию Японии: «при основании срединной страны он исходил прежде всего из того, что облик этой земли обладает всем необходимым для развертывания здесь небесных дел». В предисловии к трактату во вполне привычном духе Аидзава характеризует благоприятное положение Японии, противопоставив ему западные страны. «Сообщаю свои скромные размышления. [Наша] божественная страна – это такое место, где восходит солнце, откуда исходит изначальная ки-энергия, где извечно наследники небесного солнца из поколения в поколение занимали императорский престол. [Япония] изначально занимает на Земле положение головы и служит образцом для десяти тысяч стран. Она воистину благосклонно освещает Вселенную, а культурность императора достигает любых пределов». Далее автор сообщает, что западные варвары, эти «подлые ноги», вознамерились попрать землю Японии. И это при том, что, согласно естественному порядку, Япония занимает «головное» положение. Хотя божественная страна «не отличается чрезмерной обширностью, ее предназначение – повелевать в любом уголке, поскольку в ней ни разу не случалось исправления имен [смены династии и революции]». Поскольку европейские страны – это ноги, то они и реализуют свою функцию движения и добираются до Японии. Что до окруженной со всех сторон морями Америки, то ее географическое («телесное») положение соответствует «спине» (или заду), а потому люди там «глупы» и не способны предпринять что-нибудь хорошее, что является следствием «природного естества». В другом месте своего трактата Аидзава еще более решительно подчеркивает, что Япония по своему природному положению является носительницей солнечного света и потому даже европейцы зовут ее «страной утра» (видимо, имеется в виду голландское обозначение Востока – morgenland), сами же европейцы проживают в стороне мрака. Японцы поэтому обладают всеми мыслимыми моральными достоинствами, а вот европейцы совокупляются с демонами и вознамерились уничтожить Японию, ее «солнечность» и небоугодную мораль[393].

Аидзава Сэйсисай последовательно проводил мысль о благоприятном расположении Японии и его влиянии на нравы жителей. Он был убежден: если страна расположена там, где осуществляется «неправильная» циркуляция ки-энергии, то все учения (моральные установления) с неизбежностью будут носить там «дурной» характер. Что до Японии («божественной страны») и Китая, то они обращены в восточную сторону, туда, где восходит солнце, где зарождается солнечная энергетика, а потому и «учения» там «правильные». Поэтому «с начала Неба и Земли» там имелись представления о «пяти обязанностях» (одно из ключевых конфуцианских понятий – горин: между государем и подданным, отцом и детьми, мужем и женой, старшим и младшим, между друзьями). В особенности это справедливо относительно Японии, где люди изначально отличаются простодушием, безыскусностью и чистотой, а потому они естественным образом вступили на дорогу светлых божеств, не имея никакого понятия о сложных теоретических построениях. Что до Китая, то там люди имеют склонность к письменному знаку и потому создали изощренные учения, под влиянием которых китайцы легко впадают в ошибки[394].

Однако после констатации непревзойденных качеств Японии и ее территории (что равносильно демонстрации лояльности) Аидзава утверждает, что «природный порядок» может быть нарушен злой волей людей, если таких людей наберется много (имеются в виду европейцы), а потому он призывает не сидеть, сложа руки, а готовиться к вооруженному отпору иноземцам, не ограничиваться береговой обороной, а обзаводиться собственным военно-морским флотом. Если Нисикава Дзёкэн констатировал, что земля Японии в силу ее географических условий представляет собой неприступную твердыню, то Аидзава Сэйсисай настойчиво предлагал превратить ее территорию в замок, а море – в ров с водой[395]. Собственно, в этом и заключалась «новизна» предложений Аидзава, не нашедшая поддержки у властей. Относительно именно такой пассивной позиции, выражавшей господствовавшую официальную точку зрения, Аидзава писал: «Мыслители в один голос вторят: „[Европейцы] – варвары, у них есть [только] торговые и рыболовецкие корабли, они не причинят больших беспокойств и крупных бедствий“. То есть делается расчет на то, что [европейцы] не придут и не нападут. [Такие мыслители] уповают на других и не рассчитывают на себя. Если спросить их, почему они ничего не делают и надеются, что на нас не нападут, они не найдутся с ответом. Как можно уповать на то, что эти люди избавят от попрания Небо и Землю?»[396]

Если оценивать в целом восприятие природной среды обитания в период Токугава, то следует признать, что она характеризовалась как чрезвычайно благоприятная для проживания с точки зрения как положения в мире, так и изобильности и климата. Считалось, что эти благоприятные условия порождали «несравненный» тип государства, общества, человека, морали. Связка земля-люди осмыслялась как однозначная и жесткая, она обеспечивала условия для оптимистического восприятия жизни и была хорошо приспособлена для автаркического существования. В то же самое время такой тип географического детерминизма служил серьезнейшим препятствием для выработки адекватных ответов на вызовы внешнего мира. В середине XIX в. европейские державы проделали операцию по «открытию» Японии, – операцию, которая не стоила им слишком многих сил.

В оптимистическом дискурсе эпохи Токугава переосмыслению подверглись не только общие характеристики страны под названием «Япония», но и жизнь ее обитателей. Жизнь этих людей выступает как продолжение «жизни земли». Тон задавали те мыслители (преимущественно конфуцианского толка), которые призывали думать не о потусторонней жизни человека, а о жизни «посюсторонней». При этом они концентрировали свое внимание не на ее печалях, а на радостях. В их сочинениях человеческая жизнь перестает пониматься как юдоль печали, поэтому мыслители восхваляют долгую жизнь, а медики и гигиенисты не покладая рук трудятся над тем, чтобы ее продлить. Одно из именований буддийского рая – Край вечной радости. Эта страна расположена на небесах, попасть туда можно только после окончания земного пути. Конфуцианские же мыслители эпохи Токугава оперировали понятием «радость» (раку) применительно к жизни на этой земле.

Один из наиболее читаемых и плодовитых авторов этого времени – конфуцианский ученый Кайбара Экикэн (1630–1714). Он написал множество поучений – относительно основ семейной жизни, воспитания детей, медицины, гигиены, продления жизни и т. д. Среди его трудов есть и «Поучение в радости» («Раккун», 1701 г.)[397]. В трактовке Кайбара Экикэн понятие «радость» предполагает радость спокойную, умиротворенную и несуетливую. Сочинение такой направленности не могло появиться в предыдущий период, когда в обществе господствовали жизнеотвергающие настроения.

Кайбара Экикэн утверждает: радость – свойство, данное нам Небом и изначально присущее человеку. Поэтому все люди, а не только избранные мудрецы способны обрести ее. А радость – это залог здоровья и долголетия. Однако радости следует учиться. Научить радоваться жизни – вот в чем видит свою задачу Кайбара Экикэн.

В каждом человеке присутствует полученная от Неба ки-энергия. Человек должен усвоить, что она находится внутри него, и помогать ее выявлению и развитию. Такой человек находит полное удовлетворение в природе – «в красоте природных пейзажей, которые меняют свой облик в соответствии с круговращением четырех времен года, в изменчивой игре облаков и дымок утром и вечером, в высящихся горах, в быстром течении рек, в дуновении ветерка, в щедрой влаге дождей и рос, в чистоте снега, в красоте цветов, в зарослях благословенного леса, в движении птиц, зверей, насекомых и рыб».

Мы видим, что природа играет первостепенную роль в обретении человеком «радости». Показательно при этом, что в деле обретения радости другие люди полностью отсутствуют, они не служат ее источником. Их функция состоит в другом – разделять радость, ибо ее обретение предполагает совместное действие, совместное любование природой, приносящей радость.

Такое понимание, при котором именно в природе следует искать источник радости, было широко распространено среди японцев времени Токугава. Буддисты видели во всем доказательство бренности бытия и постоянной деградации, конфуцианцы же считали природные объекты источником силы, радости и вдохновения.

Будучи конфуцианцем, Кайбара Экикэн не верил в бессмертие, он утверждал, что не имеет смысла тратить отпущенное человеку время на ламентации по поводу краткости жизни, глупо проводить жизнь в озлобленности и печалях. Не веря в бессмертие, он тем не менее верил, что с обретением радости твоя жизнь будет казаться длиной в «тысячу лет». В подтверждение своей мысли (или ощущения) Кайбара Экикэн цитирует популярнейшего в Японии китайского поэта Бо Цзюйи (772–846), который говорил: «Продление своих лет – искусство. Если сердце покойно, то и годы длинны».

Каковы же конкретные рекомендации Кайбара Экикэн по обретению покойной радости, которая продляет жизнь? Чтение книг (имеются в виду в первую очередь сочинения конфуцианских мыслителей), декламация стихов, любование луной и цветами, горами и водами, наблюдение за прекрасными пейзажами, деревьями и травами, меняющими свой облик в соответствии с четырьмя временами года. Не нужно жаловаться на голод и холод, завидовать жирной и сытной пище, следует довольствоваться скромной трапезой и простым вкусом, что полезно для здоровья. Такая же воздержанность должна соблюдаться в одежде и бытовых условиях. «Если полки ломятся от книг – как можно жаловаться на бедность? Ты обладатель богатства, несравнимого с золотом. Если есть у тебя добрый друг и вы беседуете о Пути и любуетесь луной и цветами, если вы проводите время в прекрасных местах и любуетесь разными землями – это и есть чистое счастье».

«После того как осыпался сливовый цвет, распускается персик – дерево не нашей страны, китайское. Пурпурный цвет – словно плывет облако перед глазами. Потом распускается сакура. Она трогает душу. Среди многих цветов нашей Японии сакура самая красивая… Бродить по весне, жить, целый день любуясь цветеньем, – радость глаза, самая большая радость этого мира… Особенно хороши делаются оттенки, когда выпьешь немножко и смотришь на цветы в сумерках. Сидишь под цветущим деревом, упиваешься луной… Люди в старые времена очень любили луну и цветы».

Соглашаясь с Кайбара Экикэн, добавим от себя: не только люди прежних времен, но и многие наши современники с удовольствием подписались бы под этими словами, несмотря на то что нынешние врачи с таким же удовольствием вымарали бы пассаж про выпивку. Впрочем, эта тема для отдельного разговора об относительности любых ценностей.

В период Токугава цветы и луна сделались эквивалентом изящного. Люди образованные буквально клялись в верности этому эстетическому идеалу, сказать в это время, что ты не любишь цветы и луну – все равно что объявить себя диссидентом. Мацуо Басё писал, что «… всякое изящное искусство подчиняется естеству и дружит с четырьмя временами года. Коль скоро ты видишь, то не можешь не видеть цветы, коль скоро ты думаешь – не можешь не думать о луне. Когда то, что ты видишь, не является цветами, ты все равно как грубый варвар. Когда нет цветов в твоих мыслях, ты подобен дикому зверю. Уйди от варварства, отвратись от дикости, подчинись естеству, вернись к естеству».

Сознательно подчиниться пульсации сезонов – вот в чем состоит задача мудреца. «Тот, кто, сосредоточив мысли на возвышенном, следует за четырьмя временами года, воистину неисчерпаем, словно песок на морском берегу»[398].

Обобщенный природный дискурс эпохи Токугава предписывал любование цветами и луной, которые изменяются в соответствии с четырьмя временами года, что понималось как естественный (т. е. правильный) ход дел в этом мире. При таком понимании природа многообразна, в каждый сезон она выглядит иначе, но это многообразие конечно и в значительной степени предсказуемо. «Естественность» такого рода не предполагает (мало предполагает) изображения уникальных природных явлений, художник и поэт изображают гармонию природных начал, а не ее отсутствие или же разрушение. В этом отношении литераторы и художники эпохи Токугава наследуют прежнюю традицию изображения безвредной для человека природы. Но если раньше акцент делался на «обезвреживании» природы, то теперь – на эмоциях, благоприятствующих счастливой жизни. Иными словами, речь идет о жизни, а не о выживании.

Даже творя новое, японский художник полагает, что он верен традиции – в отличие от Запада Нового времени, где художник в силу своей «природы» зачастую является отрицателем основ, «убийцей» прошлого времени, искателем принципиально нового, революционером, ниспровергателем авторитетов, носителем разрушительного начала. В японской же парадигме он – охранитель основ, он следует за временем, подчиняется времени, а не командует им. Эта же закономерность работает и в общественных проявлениях личности художника, который никогда (почти никогда) не выступает врагом режима. Это было бы равносильно бунту против времени – ведь именно власть является той инстанцией, которая ответственна за правильное течение времени. Именно поэтому разгул стихии редко становится предметом изображения для японского литератора и художника. Его задача не напугать и не «поразить» воображение. Сверхзадача мудреца – успокоить сердце и «парализовать» это воображение.

В эпоху Токугава люди стали путешествовать намного чаще, чем раньше. Мирная и сравнительно обеспеченная жизнь создавала для этого благоприятные возможности. Основной целью таких путешествий было богомолье – посещение знаменитых святилищ и храмов. Больше всего паломников принимало святилище Исэ, куда стекались люди со всей страны. Дорога бывала длинной, путешественники имели возможность обозревать места не только святые, но и просто красивые. Это находило теоретическое обоснование.

Рассуждая о радости жизни, Кайбара Экикэн упоминал, в частности, и о радости путешествий – ты имеешь возможность видеть прекрасные пейзажи, память о которых сохраняется на всю жизнь. При этом он не говорил ни о какой другой «практической» ценности путешествия. Оно обогащает внутренний мир человека – и этого достаточно. Идеалом интеллигентов того времени было «пройти дорогу в тысячу ри, прочесть десять тысяч свитков». В условиях почти полного отсутствия гужевого транспорта путешествия того времени совершались в основном пешком и лишь изредка верхом на лошади или по воде. Высокопоставленные люди перемещались в паланкине или в местной разновидности портшеза. И эти путешественники оставили после себя огромное количество путевых дневников, в которых полной мерой представлены как прозаические, так и поэтические описания природы[399].

Этих дневников было так много, что они вызывали раздражение Мацуо Басё, не находившего в них ничего нового и занимательного. После знаменитых путевых дневников прошлого, которые «истощили красоту слога и исчерпали чувства, после них все [дневники] были на одно лицо: довольствуясь последками предшественников, они не добавили к написанному ими ничего нового. А уж тем более это не по силам человеку столь неглубоких знаний и заурядных способностей. "Сегодня с утра шел дождь, с полудня прояснилось", "здесь растет сосна, там протекает такая-то река" – конечно же так может написать всякий, но если ты лишен неповторимости… и новизны… то уж лучше молчи»[400].

Очень часто целью таких путешествий было посещение «знаменитых мест» (мэйсё), т. е. таких, которые получили известность ранее, как правило, благодаря тому, что были воспеты в произведениях литераторов и художников прошлого. Само нахождение в таких местах безотказно действовало на поэтический организм и вызывало немедленный стихотворный отклик. Тот же Басё, находясь у знаменитой горы Цукуба, отмечал: «Невозможно, находясь здесь, не сочинить песню, невозможно, проходя мимо, не сложить строфу»[401].

Только нахождение в прекрасном месте способно вызвать к жизни хорошие стихи. Процитировав неудачное стихотворение, Басё замечает: «Эти стихи совершенно не передают красоты окрестностей Такадати. Наверное, и древним поэтам не удавалось сложить ничего достойного о том месте, где они не бывали»[402].

В этом отношении «простонародные» поэты периода Эдо кардинально отличались от столичных аристократов, которые предпочитали путешествовать «в уме». Эти поэты создали новый жанр – хайку, который значительно расширил номенклатуру объектов, отображаемых в поэзии, в которую прочно вошел быт. Поэты хайку отказывались от «высоких» образов и играли на «понижение». Басё писал:

Блохи да вши…

Лошадь мочится…

Вот здесь и постель.

Однако и при таком радикальном расширении угла обзора поэты хайку унаследовали пристальный взгляд на круговорот времен года. В любом стихотворении хайку должно присутствовать «сезонное слово» (киго), которое указывает на время года. Список сезонных слов в хайку намного больше, чем в поэзии танка, но все-таки такой список оказался необходим японцу, привыкшему соизмерять свою жизнь с природной поступью. В то же время следует помнить: хайку лишены мироустроительных и ритуальных смыслов, свойственных «песням Ямато» (вака). Таким образом, хайку с полным основанием можно отнести к «художественной литературе», не претендующей на мироустроительную функцию.

Кроме эстетического наслаждения и стимула к творчеству путешествие имеет и функцию исторического познания. Посещение руин, могил, памятных мест, рассказы местных жителей «о прошлых временах» вводят историческое измерение путешествия. Моления в святилищах и храмах тоже были часто целями (конечными или промежуточными) для путешественников. В любом случае, какова бы ни была цель путешествия, путь к достопримечательности лежал через природную среду, которая была напитана многообразными культурными (антропогенными) смыслами. Неизбежные для того времени трудности, тяготы и опасности пути, на которые непременно сетовали путешественники, играли роль «испытания героя», делали достижение цели еще более ценным.

Поэты из простонародья, подобные Басё, зачастую проводили свою жизнь в путешествиях. Они были лишены (лишали себя) постоянного жилища. Огромное количество «хижин Басё», сохранившихся (или якобы сохранившихся) по всей Японии, отражает его поэтически-кочевой образ жизни. В то же самое время основная часть населения и элита тяготели к оседлости. Путешествие было для них лишь эпизодом. Эти люди предпочитали не проводить свое время в странствиях в погоне за завораживающими душу пейзажами, а создавать (воссоздавать) их в непосредственной близости от своего жилища.

Период Токугава характеризуется широчайшим развитием садово-паркового искусства. В отличие от прежних времен, когда сад – это крепость, предназначенная для обороны от агрессивного и вредоносного пространства, сады нового времени являются отражением более радостного и жизнеутверждающего миросозерцания.

Идея о том, что природа является источником «радости», находила рукотворное воплощение в садах. Говоря о «японских садах», как западные, так и японские ученые основное внимание уделяли и уделяют садам, имеющим буддийское происхождение, которые запечатлели буддийскую картину мира. Но на самом деле существовал и иной тип садов – сады, разбитые в усадьбах богачей. Об одном из них сообщает знаменитый поэт и художник Ёса Бусон (1716–1783): «В провинции Хитати, в местечке под названием Симодатэ, живет человек по имени Накамура Хёдзаэмон… Будучи богачом, каких мало, он и дом выстроил сообразно положению своему – по два тё [1 тё=109,9 м] с каждой стороны, а в саду собрал причудливых форм камни и редких пород деревья, провел туда ручьи, поселил птиц, насыпал холмы, чтобы можно было прямо из дома любоваться прекрасными видами. Правитель здешних мест и тот частенько заглядывал к нему, словом, не было в округе человека влиятельнее…»[403].

Таким образом, Бусон сообщает нам о том, что обширный и прекрасный сад является атрибутом богатства и престижа, другая же – экзистенциальная – цель такого сада – приближение природы к личному пространству, что создает возможность путешествовать не выходя из дома. Хозяин сада выступал в качестве творца уменьшенной копии природы. Размер копии свидетельствовал о его материально-креативных возможностях. Показательно, что самоутверждение князей-даймё происходило не за счет великолепных дворцов. Сооружения, разбросанные на территории сада (и запечатленные в живописи), поражают своей неприкрытой скромностью. В отличие от Европы, где могущество и богатство проявлены в первую очередь за счет пышных построек, в Японии такую роль играл сад. В этом состоит одно из фундаментальных различий между западным и японским пониманием жизни. Запад прославляет человека, покоряющего природу, в Японии прославляются люди, которые создают копии этой природы. Разумеется, это были копии не реальных, а идеальных пейзажей. Хотя они были по своему происхождению антропогенными, цель их создания состояла в демонстрации универсальных закономерностей, которые больше человека. Недаром на живописных изображениях садов редко можно увидеть фигуру человека, который является величиной исчезающе малой. Можно сказать, что единственный человек, который присутствует на этих свитках, – это сам художник. Но и этого человека тоже увидеть нельзя…

Самыми впечатляющими были сады князей. Кроме того, садами обладали прямые вассалы дома Токугава (хатамото). Считается, что только в Эдо имелось значительно более тысячи сравнительно крупных «светских» садов. Кроме светских владельцев садами обладали буддийские храмы и синтоистские святилища, что превращало Эдо в настоящий «город-сад». Подавляющее большинство светских садов не сохранилось. Княжеские усадьбы прекратили существование вместе с упразднением княжеств во второй половине XIX в. Сопутствующие этому процессу конфискации, перестройки и реконструкции, переход земли в руки новых владельцев сопровождались дроблением участков, уничтожением садов, новой застройкой. Что касается Эдо, то там существовало еще одно «отягчающее» обстоятельство. Катастрофическое землетрясение 1855 г. и сильнейший пожар 1859 г. вызвали там огромные разрушения. Такие катастрофы случались и раньше, но тогда князья обладали необходимыми ресурсами для восстановления садов, в конце же правления Токугава им было уже не до этого. Так что теперь нам остается лишь одно – реконструировать княжеские сады по данным письменных и визуальных исторических источников, что отнюдь не умаляет того места, которое занимали эти сады в сознании современников.

Отзывы европейских путешественников подтверждают, что Эдо действительно был весьма привлекательным городом. Так, британский дипломат Эрнест Сато (Satow, 1843–1929) отмечал: Эдо – «один из прекраснейших городов Дальнего Востока. Хотя там нет красивых публичных зданий, его расположение на берегу океана, роскошные сады даймё и замечательные, огромные рвы вокруг замка, над которыми возвышаются циклопические стены, на которые бросают тень живописные ряды сосен, многочисленные деревенские виды в самом городе – все это создает впечатление величия»[404].

Отличительной особенностью княжеских садов были их значительные размеры (так, например, площадь эдоского сада Коракуэн составляла более 200 тыс. кв. м). В отличие от буддийских садов и приусадебных садов предыдущего периода в садах даймё были устроены пешеходные дорожки, по пруду катались на лодках. Таким образом, сады даймё были предназначены не только для разглядывания, но и для передвижения. Отсутствовала там и единая точка для обзора. В княжеском саду встречались различные ландшафты, растительный мир не подлежал строжайшей канонизации, там были представлены разные стили садового искусства, зародившиеся в разные эпохи – и S-образный ручей, и пруд с островом Хорай, и сад камней. В княжеских садах торжествует не минимизация выразительных средств и объектов отображения, а их многообразие. Иными словами, к такому саду полностью применимо определение «пейзажный».

Возле усадьбы княжества Сацума в Эдо (1860-e гг.)

Землю для устройства усадьбы в Эдо князья получали от сёгуна. В отличие от земельных участков в Киото, размер которых строго регламентировался и определялся в соответствии с рангом, размер усадеб в Эдо в значительной степени зависел и от личного расположения сёгуна. Поэтому когда князья писали о своих садах, они не забывали сказать и про милость их сюзерена. И полученную землю следовало обустроить наиболее приглядным образом.

Как правило, в княжеском саду моделировались различные «знаменитые пейзажи» – как японские, так и китайские (особой популярностью пользовалось озеро Сиху). «Темой» княжеского сада в Окаяма, который тоже назывался Коракуэн, являлись 53 станции на тракте Токайдо, соединявшем Киото и Эдо. В другом княжеском саду была возведена модель Фудзи. Речь, однако, идет не о точном копировании, а о «назначении» того или иного уголка сада на роль знаменитого пейзажа с помощью присвоения ему соответствующего имени. Эти названия брали из литературно-изобразительных источников разных исторических эпох (как Японии, так и Китая), они не связывались в единую и окончательно регламентированную картину мира, что свидетельствует об игровой, развлекательной природе такого сада. Хозяин сада обладал достаточно большой свободой в деле определения набора исходных пейзажных прототипов, а это позволяет говорить об отсутствии жесткого канона. Однако при всем своем многообразии сады даймё были лишены, как правило, буддийских коннотаций, что отражает общие мировоззренческие установки тогдашней японской элиты, направленные на получение «радости» от посюсторонней жизни. Недаром поэтому в названия княжеских садов столь часто входит иероглиф «раку» – радость, что еще раз подчеркивает общеоптимистический настрой эпохи.

Обширные усадьбы даймё были полифункциональными. Там находились жилые постройки, там проводились тренировки воинов (конная езда, стрельба из лука, фехтование). Практиковалась и соколиная охота. Помимо декоративных растений в садах выращивали растения лечебные и овощи[405]. Там были представлены различные рельефы и разнохарактерные пейзажи. Таким образом, усадьба князя представляла собой огороженное и самодостаточное пространство, вбирающее в себя многообразие мира.

В садах устраивались различные церемонии (например, чайные), пиры, коллективные любования природой, театральные представления. Сады предназначались и для встречи высокопоставленных гостей. Реконструкцию сада часто проводили ввиду намечавшегося визита важной персоны, т. е. сад можно определить и как «место встреч», целью которых являлось поддержание социальных связей.

Один из знаменитых садов Эдо получил название Рикугиэн (или Мукуса-но соно) – «Сад шести стилей [японской поэзии]». Этот сад располагался на территории обширной княжеской усадьбы (1 513 000 кв. м) в районе Комагомэ. Князь Янагисава Ёсиясу (1658–1714) закончил его сооружение в 1702 г. Под «шестью стилями» подразумевались те шесть стилей поэзии, которые упомянуты в предисловии к «Кокинсю». Предполагалось, что сад будет напоминать знаменитую бухту Вака (Вака-но Ура) в провинции Кии, воспетую в японской поэзии. Реализуя свою садоустроительную (мироустроительную) функцию, князь сам присвоил 88 уголкам сада названия, вызывающие ассоциации с теми местами и объектами, которые встречаются в «Манъёсю», «Кокинсю», других прославленных антологиях и сборниках (в основном японских, хотя имеются отсылки и к китайским поэтам). К таким объектам относятся камни, горы, холмы, реки, мосты, дороги, деревья и растения. Часть названий таких объектов призвана вызвать ассоциации с фундаментальными категориями конфуцианской культуры (например, «место созерцания добродетельности», где под «добродетельностью» имеется в виду стрельба из лука, упоминаемая в «Лицзи» в качестве атрибута правильно воспитанного человека). Само же число 88, по мысли автора сада, обозначает бесконечность – бесконечное круговращение четырех времен года.

В 1706 г. Ёсиясу послал живописные изображения своего сада в Киото – бывшему императору Рэйгэн. Тот отобрал 20 лучших, по его мнению, пейзажей, некоторым из них присвоил свои названия, а его придворные сочинили к рисункам поэтические подписи. Император и его двор пользовались непререкаемым авторитетом в поэзии, поэтому их участие в прославлении сада сообщало ему блестящую ауру. Давая свои названия пейзажам (хотя бы и искусственно созданным), император осуществлял древнее государево «назывательное» право и «освящал» сад – макет идеального пространства. Увидеть воочию этот макет не представлялось для государя ни возможным, ни обязательным – покидать пределы своего дворца сёгунат ему запрещал.

Сёгунат Токугава всегда испытывал трудности с обоснованием своей легитимности. Ёсиясу принадлежал к элите сёгуната, и участие императорского двора в прославлении его сада придавало ему больше уверенности в законности занимаемого им положения. Тем более что в начале карьеры он был крошечным князьком с доходом всего в 1000 коку риса, но близость с сёгуном Токугава Цунаёси помогла увеличить его доход до 150 тыс. коку и занять должность старейшины-тайро.

Сам Ёсиясу так описывал и обосновывал ту идеальную природную среду, к воссозданию которой он стремился: «Путь расширяет человек, прошлое страны [или же родной провинции] убеждает в этом. Границы места передаются с помощью имен, древние песни Ямато говорят о том же… Ёсиясу посчастливилось родиться в мирные и покойные времена, на него всегда щедро сыпались милости. Лук из катальпы зачехлен, нитяные ветви ивы пышны, управление-ритуалы хороши. Жду радостного часа, когда петух прославит правителей восточной столицы [Эдо]. Закончить дела и в час праздности, когда сумерки окутают дом, наслаждаться цветами и пением птиц или же ожидать, когда прохладный ветерок и лунный свет прольются полными воспоминаний печальными стихами, которые покинут пределы тысяч домов и селений. Достигнув усадьбы в Комагомэ, они донесут весть о чудесных знаменитых местах в Вака-но Ура… Смотришь на горы, окидываешь взглядом бухту. Видишь, как всё меняется. В горах и соснах слиты старое и новое – превосходно! Водный поток и камень – словно сердце и слова – несравненны. Подбирать самоцветы, собирать водоросли – будто черпать из реки Ки [протекает по территории провинции Кии]. Клубящиеся цветы сливы, волны цветущей сакуры – преддверие длинной осенней поры. Идешь по древней дороге Фудзивара [одновременно может означать столицу Фудзивара, род Фудзивара, заросли глицинии-фудзи] или следишь за полетом куликов, удаляющихся в сторону древних дубов-нара [или столицы Нара]. Заветные знаки письменности расширяют твой Путь. Словеса китайских стихов проникают повсюду. В них щедро запечатлена прелесть весны, лета, осени и зимы, в них явлена удивительность сосны, бамбука, журавля и черепахи. В них говорится о множестве мест, но разнотравье слов еще не истощено. Когда слышишь старое название, хочешь узнать, в какой провинции расположено это место. Если же смотреть [только] на сегодняшний день и мыслить о древности [только] нынешними знаками, то это, разумеется, взгляд узкий. Бухта [Вака] – это песни Ямато. Пребывание там – пребывание на Пути. Этот сад – шесть стилей поэзии, познавший его – познал и основы. За дела нынешних дней следует благодарить лишь Господина [сёгуна]. Если желаешь донести божественное до будущих поколений, следует войти в рощу, взращенную из семян сердца, а слова устной речи перенести на бумагу»[406].

Таким образом, послание Янагисава Ёсиясу заключено в следующем: устроение идеального садового пространства является формой проявления благодарности по отношению к сюзерену, предоставившему земельный участок. Концентрация поэтическо-природных смыслов на территории сада способствует познанию «знаменитых мест», которые прославлены в стихах древности. Сам сад способствует прозрению, это текст, обладающий «божественными» (в данном случае «удивительными», «поражающими воображение») значениями, которые Янагисава транслирует в будущее время с помощью сада, переведшего поэзию в пространственное измерение.

Обширное пространство сада Рикугиэн использовалось для проведения различного рода действ. В качестве примера приведем описание того, как происходило там любование сакурой (ханами). Это описание является извлечением из дневника Матико, одной из наложниц Ёсиясу.

В третьей луне 1703 г. к князю пожаловала Цурухимэ – старшая дочь сёгуна Токугава Цунаёси. Ей предстояло убедиться, что предоставленная Ёсиясу земля используется достойным образом. После встречи в усадьбе, обмена дарами и церемониальными чарками сакэ Цурухимэ вместе с хозяйками и свитой направилась в сад. Там для нее было устроено настоящее представление. Поскольку она, как и положено девице столь благородного происхождения, вела затворническую жизнь и никогда не выходила в город, то в саду специально для нее устроили «макеты» простонародной жизни, например торговые прилавки, на одном из них были разложены модные гребни и шпильки, что вызвало неподдельный восторг всех присутствующих дам, огласивших сад радостными возгласами и смехом. Имелся там и макет горной деревушки с манекенами простолюдинок, а в самих домах имелась непривычная глазу грубая утварь и можно было угоститься сакэ и лепешками. Цветущие деревья сакуры в саду создавали впечатление, что ты находишься в горах Ёсино, мнилось, что их буйное цветение предназначено специально для сегодняшнего дня…[407]

Таким образом, сад мог в исключительных случаях служить сценой для имитации даже городской и сельской простонародной жизни (правда, организаторы все-таки не осмелились «заселить» декорации реальными людьми – настолько строгими были сословные барьеры). Разумеется, более привычной была имитация (моделирование) природных объектов. Сад должен был оставлять такое же сильное впечатление, как если бы ты побывал в знаменитых местах, известных по стихам и картинам, в данном случае в Ёсино, где никто из дам, скорее всего, никогда не бывал. Иными словами, сад – это и место для путешествия, и «транспортное средство», переносящее туда, куда не ступала нога данного человека. Для тех же, кто все-таки уже совершил путешествие, скажем, в Ёсино, сад служил напоминанием об этом.

В любом случае такой сад предоставлял возможности для путешествия «не сходя с места», он был средством преодоления ограниченности того мира, который в действительности обживали его обитатели.

Показательный пример княжеского сада представляет собой также сад Коракуэн в Эдо. Он находился в резиденции влиятельнейшего княжества Мито. Его князья принадлежали к так называемым «трем домам», выходцы из которых могли претендовать на должность сёгуна. В Коракуэн были представлены самые разные природные пейзажи: морской, горный, речной, сельский. Имелось там даже небольшое рисовое поле, призванное напомнить обитателям усадьбы о тяжелом крестьянском труде. В этом саду многие природные объекты назывались по знаменитым топонимам в окрестностях Нара и Киото. Так, пруд ассоциировался с озером Бива, одна речушка – с рекой Ои, другой ручей получил название «река Тацута» («настоящая» Тацута протекает в окрестностях города Нара), по ее берегам были посажены клены, ибо Тацута стойко ассоциировалась с любованием осенними кленами. На западном берегу пруда росли вековые сосны, символизировавшие Карасаки, – место на побережье острова Бива, известное своей древней сосной. Устроенный в саду водопад Отова – модель одноименного знаменитого водопада в Киото, рядом с которым был построен не менее знаменитый храм Киёмидзу. Были в Коракуэн и места, имевшие названия знаменитых китайских ландшафтов. Это и неудивительно – ведь сад проектировал китайский мастер, который в соответствии с пожеланиями князя Токугава Мицукуни придал саду окончательный облик – пространство, вмещающее прославленные пейзажи Японии и Китая. Стоит при этом помнить, что авторы сада не ставили своей задачей добиться полного визуального сходства с пейзажами-первообразцами, они ограничивались «напоминательно-назывательной» магией, в которой было больше игры в символы и в ассоциации, чем веры в подлинность. Владельцу сада, однако, было важно показать свою начитанность, осведомленность и образованность – неотъемлемые качества властной элиты того времени, когда господствовало устаревшее ныне убеждение, что образованность есть ключ к праведному, справедливому и эффективному управлению.

Сёгунат и его элита всегда испытывали, как уже было сказано, определенные трудности с легитимацией, они пытались преодолеть их за счет установления связей с императорским домом и киотоской аристократией. Одним из средств было установление брачных отношений. Но ими дело не ограничивалось. Моделирование в садах Эдо природной среды района Киото не только свидетельствовало об отсутствии самодостаточности сёгунского режима, оно переносило токугавский истеблишмент в более благоприятную и почетную среду обитания, которая сообщала князьям часть культурной, властной и природной ауры, окружавшей Киото. Идея о том, что качество места обитания определяет качество проживающих там людей, явлена в этой назывательной магии в полной мере. Эти люди черпали свои географические знания в значительной мере из поэтических книг, стихи японские и стихи китайские стояли на книжной полке рядом. Возможно, и по этой причине тоже князьям было столь легко переносить географически удаленные ландшафты в свой сад и помещать их в шаговой доступности друг от друга.

Кайбара Экикэн, говоривший о «радостях жизни», был большим путешественником, написал множество путевых дневников, где, естественно, немало места уделялось и природе. Однако у князей такой возможности путешествовать практически не было, статус налагал серьезные ограничения на весь стиль поведения, лишал свободы передвижения. Если они и путешествовали по служебным делам (например, в Эдо и обратно в свое княжество), то в тряском и зашторенном паланкине, окруженном охранниками. Однако идеалы эпохи были близки и им. Они тоже хотели вкусить «радость» – наслаждаться природой и описывать ее. И они делали это, но только это была природа не «дикая», а окультуренная и смоделированная человеком. В данном случае в качестве такого человека выступал сам князь. Примером может послужить жизнь и деятельность Мацудайра Саданобу (1758–1828)[408].

Мацудайра Саданобу известен ныне главным образом как государственный деятель. Но на самом деле его государственная деятельность была весьма непродолжительной. В 1787 г. он стал главой совета старейшин (правительства сёгуната), его «мозговым центром». Происхождение Саданобу оставляло ему шансы даже на то, чтобы претендовать на должность сёгуна (он был внуком сёгуна), но обстоятельства сложились так, что им стал пятнадцатилетний Иэнари, а Саданобу назначили его советником. Это означало, что он стал лицом с самыми большими распорядительными полномочиями в Японии того времени. В противовес своему предшественнику Танума Окицугу (1719–1788) Саданобу проводил «консервативную» политику, направленную на еще большую изоляцию Японии, прекращение начавшегося было робкого освоения Хоккайдо, ограничение товарно-денежных отношений, поощрение строгих моральных норм, экономию, отказ от роскоши. Именно при нем неоконфуцианство по-настоящему сделалось официальной идеологией страны. В 1793 г. Саданобу по не совсем понятным причинам пришлось уйти из правительства, однако разработанная им и его сторонниками «консервативная» политика не претерпела существенных изменений. Сам же Саданобу после отставки стал заниматься исключительно делами своего княжества Сиракава, где он всячески поощрял промыслы, запретил широко распространенный тогда инфантицид и продажу девушек в публичные дома. Считая себя последователем Чжу Си и «благородным мужем», он более всего ценил «мораль» и «учение». Уподобляя «народ» младенцам, а власть – «родителям», он настаивал на необходимости обучения «народа», внедрения конфуцианских норм общежития. В его княжестве все самурайские дети, достигшие одиннадцатилетнего возраста, были обязаны посещать княжескую школу. Перед наиболее способными учениками он сам читал лекции. В результате принятых мер его княжество находилось в хорошем состоянии.

В 1812 г. Саданобу полностью удалился от дел (ушел в отставку с княжеской должности) и посвятил себя частной и скромной жизни в своей усадьбе, в своем саду. Как и его деятельность на государственном посту, частная жизнь Саданобу также является проекцией тех ценностных установок, которые ко времени его жизни уже стали «традиционными».

Саданобу успел написать около двух сотен произведений (трактаты по морали, воспитанию, эссе на самые разные темы, воспоминания, стихи). Не чурался он и живописи. Отказываясь от публичного статуса главы княжества, дома, профессиональной корпорации, человек эпохи Токугава получал статус инкё («сокрытая, уединенная жизнь» или «сокрытое, уединенное жилище») и возможность насладиться покоем. Добровольный уход от дел и передача их наследнику были широко распространенной практикой того времени. Образованные люди часто использовали появившееся время для творческой деятельности. Забота о саде была одним из видов такой активности. Все князья обладали садами, но ни один из них не был настолько поглощен ими, как Саданобу. За свою жизнь он устроил их пять (в качестве подстраховки от частых и разрушительных пожаров князьям и непосредственным вассалам дома Токугава предоставляли несколько усадеб в разных местах Эдо). В литературных произведениях Саданобу саду также уделяется выдающееся место.

Главная усадьба Саданобу в Эдо площадью 17 тыс. цубо (1 цубо = 3,3 кв. м) называлась Ёкуонъэн («Сад, купающийся в милости»). Под «милостью» имелась в виду милость Хитоцубаси Харусада (1751–1827), главы дома Хитоцубаси, благодаря помощи которого Саданобу смог получить земельный участок. С самого начала обустройства сада (1793 г.) Саданобу высказывал желание, чтобы это было место, подходящее для уединения. В это время ему было всего 35 лет. Люди того времени часто мечтали об уходе от дел, в их сознании спокойная старость была временем желанным. Причем «пенсионный возраст» имел тенденцию к уменьшению. Переход в статус инкё требовал разрешения сёгуната. Если в начале XVIII в. возраст ухода на покой составлял для высших самураев от 61 до 64 лет, то столетием позже он уменьшился до 52–55 лет. Для князей же время ухода на покой снизилось еще больше (с 60–69 до 45–48 лет)[409].

Огата Гэкко. Счастливая и покойная старость

Мацудайра Саданобу. Цветы и птицы

В сочинениях Саданобу не встречается сетований по поводу того, что он потерял прежнюю власть. Власть воспринималась скорее как бремя, чем как возможность насладиться ею. Во всяком случае так предписывал поведенческий канон того времени. О желанности покоя и радости, которую этот покой доставляет, свидетельствуют и литературные псевдонимы Саданобу. Его ранние псевдонимы были связаны с природной эстетикой («Утренний пик», «Ветреная луна», «Цветочная луна»), теперь же, обретя желанный покой, он подписывается как «Радостный старец» (Ракуо).

Мацудайра Саданобу гордился своим садом, приглашал туда «на экскурсии» родственников, друзей, литераторов и художников. Сам Саданобу писал: «Я все время думаю о той великой милости, которая позволяет мне ныне пребывать в горном жилище, наслаждаться цветами, радоваться осенним кленам, прикладываться к чарке, напитывать душу и прогуливаться. Раньше я был озабочен большими делами, теперь же в соответствии с моими чаяниями я могу предаться радости на природе – не опишешь ни кистью, ни словом. Не только я один купаюсь в блаженстве, но и мужи и дамы из нашего княжества являются сюда по определенным дням – развлекаться и радоваться, и то, что это позволено даже особам низким, наполняет их сердца тайной благодарностью»[410].

Среди посетителей сада Саданобу были и профессиональные художники. В частности, он заказал изображение сада художнику Хосино Бунрё (1781–1829), ученику знаменитого Тани Бунтё (1763–1840). Оба они находились на службе у Саданобу. Это произведение в двух свитках (19 изображений) под названием «Точное изображение сада, купающегося в милости» хранится ныне в библиотеке Университета Тэнри. Заказ Саданобу свидетельствует, что он желал превратить свой сад в «знаменитое место» – ведь главным признаком мэйсё была та культурная аура, которую придавали этому месту творения воспевших его художников и литераторов. Помимо этих двух свитков описания сада сохранили и другие источники – живописные (в том числе самого Бунтё), поэтические, прозаические[411].

Таким образом, Мацудайра Саданобу (как и другие князья) был озабочен созданием «новых знаменитых мест», которые связаны с именем их непосредственного творца («хозяина»). Предполагалось, что такие рукотворные места станут овеществленной памятью об их создателе. Художники и литераторы выступают при этом в роли «хронистов», запечатлевающих объект (в данном случае сад) для его трансляции во времени и пространстве. Это было тем более актуально, что – в отличие от настоящих «знаменитых мест» – сад Саданобу был открыт не для всех желающих, а только для избранных – хозяйских гостей. И для человека, который не имел возможности посетить сад, первоисточником служил не сам сад, а его живописный образ.

В то же самое время следует помнить и еще об одном отличии мэйсё настоящих и создаваемых рукотворным образом. Несмотря на обилие текстов (как живописных, так и литературных), воспевающих сады, эти тексты не издавались и не тиражировались, они были достоянием крайне узкого круга лиц. Таким образом, речь может идти о создании мэйсё, о которых известно лишь избранным, что является особенностью всей «высокой» культуры периода Токугава, которая ценит себя не за распространенность, а за «качество» своего адресата. Представители этой культуры были уверены, что истина должна быть известна лишь немногим. Это было отражением основной социальной установки того времени, основанной на фрагментации общества, а не на его «склеивании». Только в этом смысле можно говорить о «славе» новых мэйсё, знание которых являлось привилегией. Что до простолюдина, то его взгляд упирался в глухую садовую ограду, за которой находилось нечто интригующее и впечатляющее. Считалось, что этого знания ему вполне достаточно.

В саду Мацудайра Саданобу были установлены каменные квадратные столбики (высотой около 70 см) с выбитыми на них поэтическими названиями достопримечательностей Ёкуонъэн. Их насчитывалось 52. Каждая такая достопримечательность имела как японское, так и китайское название. Например, Залив рассветной луны (яп. Ариакэ-но ура) назывался по-китайски Берегом прощания с луной (Сэнгэцутэй), Пучина сакуры (Сакура-га фути) – Цветочной глубью (Кадан) и т. д. Кроме того, на этих столбиках были выбиты стихи известных современных поэтов на японском и китайском языках. Тщательное сопоставление описания сада, принадлежащего самому Мацудайра Саданобу, и его живописного воплощения в свитках Хосино Бунрё убедительно свидетельствует о том, что последовательность появления тех или иных объектов в двух типах источников совпадает. Таким образом, художник следовал по фиксированному пешему маршруту, проложенному хозяином сада[412]. В связи с этим извилистые садовые дорожки, которые служили в европейском («английском», нерегулярном) саду Нового времени для обозначения странствия, плутания, непредсказуемости и свободы[413], в саду японском играли совсем другую роль: они были, скорее, аналогом учебника, написанного опытным педагогом, или же путеводителя, составленного бывалым путешественником. В любом случае мы имеем дело с достаточно жестким сценарием, который управляет поведением человека в саду. Общая тенденция японской культуры к созданию предписанных ситуаций давала себя знать и здесь.

Не подлежит сомнению, что сад Саданобу должен был представать в качестве модели идеальной природы. Как этого достичь? «Подражая природе», – пишет хозяин. Следовать характеру земли, рыть пруд и делать посадки только в соответствии с этим характером, не искривлять искусственным образом ветви сосны, не подрезать ветвей. Если устраиваешь ручей, пусть он будет таким же, как ручей горный, крупные камни следует укладывать в верховье, мелкие – в устье. Если пересаживаешь дерево, следует отметить на стволе, каким боком оно было первоначально обращено к югу, и точно так же посадить его в саду. В противном случае дерево искривится, на стволе появятся трещины[414]. Иными словами, человек должен во всем подражать природе и тем самым выявлять ее сущность в своем саду.

Изображение, принадлежащее кисти Окамото Сисо, запечатлело «вид сверху» на сад Саданобу. Вокруг одного из прудов (он назывался Весенним) – цветущая сакура, вокруг другого (Осеннего) полыхают осенние клены. Таким образом, художник формирует образ «всевременного» сада, в котором явлена вся полнота природного бытия, и именно это свойство приписал художник саду Ёкуонъэн. Маршрут был замкнутым, он вел от одной весны к другой, пруды были связаны мостом Белой цапли. Художник шел вслед за прозаическим описанием сада Саданобу и конвертировал его прозу в живописный образ. На свитке Бунрё также можно видеть одновременное сосуществование разных времен года. На одном и том же изображении присутствуют сакура, персиковое дерево, лотосы, хризантемы и т. д., причем все они запечатлены в момент цветения, что сообщает саду «райскую» сущность, отсылающую нас к древнему прототипу – саду четырех времен года. При описании своего сада Саданобу лишь перечисляет, в каком месте посажены те или иные растения, он не сообщает, какое из них цветет, а какое нет. Усвоив эту конкретику, художники следуют далее за более ранней литературной традицией, для которой сосуществование разных времен года – явление привычное и крайне желательное.

Разумеется, сам Саданобу отнюдь не был новатором – он следовал более ранней традиции организации садового пространства. В его саду представлены «канонические» сезонные растения, сад классическим образом ориентирован по временам года – весенний пруд находится на востоке, осенний – на западе.

Окамото Сисо. Сад Ёкуонъэн

Саданобу тщательно подбирал растения для своих садов. В частности, он высадил для них многие разновидности сакуры – от самых ранних до самых поздних. Когда начиналось цветение сакуры, он переходил из одного сада в другой, пытаясь продлить свою «личную весну». В его садах произрастало 125 сортов сакуры, 162 разновидности сливы и 36 – персика. Его придворный художник Хосино Бунрё тщательно фиксировал цветы из сада своего хозяина.

Хосино Бунрё. Цветы

Поведение Саданобу заставляет вспомнить о пьесе Но «Тайсанпукун». Главный герой очень любил сакуру и горевал о том, что цветение ее длится всего семь дней. Он просит Тайсанпукун, божество долголетия, продлить цветение. Когда к нему в сад спускаются небожительницы, они настолько очарованы цветами, что незаметно отламывают ветку сакуры и забирают ее к себе на небо. Однако бог заставляет вернуть ветку обратно. Будучи тронут чувствительностью героя, он продлевает срок цветения сакуры до 21 дня. Нам ничего неизвестно о молитвах Саданобу по поводу цветения сакуры, но он нашел свой способ для продления весеннего цветения.

«Радостный старец» Саданобу обретал свою радость в саду, не только любуясь им, не только гуляя по нему, но и работая в нем. «Радость – непременное условие длинной жизни», – говорил Кайбара Экикэн. Он же советовал умеренную физическую активность. Как мы видим по стилю жизни Саданобу, он вполне мог бы считаться последователем Кайбара Экикэн. Таким образом, сад становился для Саданобу средством для поддержания здоровья и продления жизни. Имелся там и аптекарский огород. Геомантический сад выдает страх перед природным пространством и изолирует хозяина от вредоносных флюидов земли, сад амидаистский предоставляет возможность для бегства из этого печального мира, сад эпохи Токугава обещал покойную старость и долголетие. Но жизнь, как это часто бывает, решила иначе. 21-го дня 3-й луны 1829 г. в Эдо разразился ужасный пожар, который сжег дотла и усадьбу Саданобу, и сад, хранивший его покой. А уже 13-го числа 5-й луны скончался и сам Саданобу. В этом же году, по горькой иронии судьбы, умер и Хосино Бунрё, запечатлевший сад на живописном свитке. Не стало сада – и тут же не стало людей, которые любовались им.

В середине XIX в. Япония ввергается в жесточайший кризис. Он был обусловлен тем, что мировые державы (США, Россия, Англия и Франция) принудили Японию открыть несколько портов для торговли. Периоду почти в два с половиной века автаркического и мирного существования пришел конец, в Японию хлынул поток европейской культуры. Японцам становится понятно, что страна безнадежно отстала от Запада, прежде всего в военном отношении. Сёгунат, на который возлагалась задача по обороне страны, обвиняют во всех смертных грехах, и в 1868 г. он упраздняется. На какое-то время японцы становятся пленниками комплекса неполноценности – им казалось, что в стране не существует достойной уважения культуры и цивилизации, а спасение может принести только тотальная вестернизация. Задачу по модернизации страны берет на себя группа реформаторов, которые объединяются вокруг юного императора Мэйдзи (1852–1912, на троне 1867–1912). Хотя он ничего не решал в практическом отношении, именно Мэйдзи становится знаменем перемен[415].

В период Мэйдзи происходит решительное переосмысление всего предыдущего исторического и культурного опыта. Этот процесс затронул весь строй жизни японцев, включая такие фундаментальные понятия, как «власть», «пространство» и «время». Радикальные изменения произошли и в отношениях между верховной властью и природой. В VIII–IX вв. складывается поведенческий канон власти, принятый в случае природных аномалий и социальных неурядиц: вознесение молитв для умиротворения всей страны, амнистия, смена девиза правления, оказание помощи пострадавшим. Впоследствии, однако, в силу деградации централизованного государства и упадка императорского дома полномасштабная государева реакция такого рода наблюдается весьма редко.

В середине XIX в. начинается движение за восстановление прав императора на управление страной. Одновременно с этим император реанимирует свое право на приведение страны в умиротворенное состояние. Показателен указ 1854 г. отца Мэйдзи императора Комэй (1831–1866, на троне 1846–1866) о смене девиза правления с Каэй («счастливая вечность») на Ансэй («спокойное правление»). Он буквально списан с аналогичных указов древности: «Слышали Мы, что если правление государя хорошо, а народ и государство пребывают в спокойствии, то Небо и Земля являют благоприятные знамения. Если же управление не светоносно, а в сердце народа боль и печаль, тогда Инь и Ян теряют равновесие. Следует быть настороже». Далее Комэй констатирует, что, с тех пор как он, недостойный и слабый, занял престол, прошло восемь лет, и все это время он вставал рано и ложился поздно, но высшие силы оставили это без внимания, а его преобразующая культурность не распространялась достаточно далеко, энергия ки находилась в подавленном состоянии. Свидетельством этого являются пожар в государевом дворце, прибытие кораблей западных варваров, сильнейшее землетрясение. За все это, заявляет Комэй, только он один несет ответственность. Для достижения великой гармонии и ликвидации всяческих аномалий меняется девиз правления, объявляется великое помилование преступников (амнистия), наполовину снижается отработочная повинность, старикам жалуют рис. Все это делается для того, чтобы достичь обновления, добиться благосклонности Неба и удовлетворения людских чаяний[416].

Таким образом, в середине XIX в. в соответствии с древними представлениями о природе власти добродетельность монарха вновь начинает мыслиться в качестве гаранта стабильности среды обитания. При этом антропогенная и природная составляющие аномальной ситуации воспринимаются как явления одного порядка. Обе они – свидетельство гнева Неба.

Нас не должен вводить в заблуждение самоуничижительный дискурс императора. На самом деле он является свидетельством его претензий на власть: да, он один виновен в происходящем, но только он один в состоянии улучшить ситуацию с помощью комплекса мер, которые способны задобрить Небо. Главной из них является смена девиза правления.

Однако в 1-й год правления Мэйдзи («просвещенное», или «светлое», правление, 1868 г.) было принято историческое решение, согласно которому одному императору может соответствовать только один девиз правления, что свидетельствовало о кардинальных изменениях в образе государя. Теперь никакие катастрофы (ни природные, ни социальные) не могли скомпрометировать государево время. Если раньше император объявлял помилование в случае природных бедствий, то теперь он прибегал к амнистии по поводу радостных событий в государственной жизни, например по случаю провозглашения Конституции (1889 г.). Теперь у государя не могло быть недостатков, по умолчанию он мог приносить только благодать и радость (поскольку порицание его деятельности подпадало под уголовную ответственность, выражение «по умолчанию» является в данном случае единственно возможным).

В первых указах Мэйдзи еще можно обнаружить упоминания о его малой добродетельности и недостатке сил. Так говорится, например, в интронизационном указе, где Мэйдзи сетует на недостаток своей добродетельности, но одновременно уповает на помощь предков в деле управления страной[417]. Последний же случай констатации собственной недобродетельности фиксируется в 1879 г. – Мэйдзи жалуется на свое бессилие, поскольку он не в состоянии справиться с бедностью народа и отсталостью экономики[418]. Однако впоследствии жалобы императора на свою некомпетентность полностью исчезают. Вместо этого в его голосе зазвучала уверенность. Продолжая утверждать, что он получил власть от своих предков и является одним из звеньев непрерываемой в веках династии, Мэйдзи провозглашал, что непременно передаст ее своим потомкам. В своих указах он называет себя «отцом и матерью» подданных, которые именуются «младенцами». Это был властный и оптимистический дискурс, исключавший проявление любой нерешительности и сомнения в собственных силах. Будущее рисовалось в самых розовых красках и напоминало произнесение тоста: «Желаем, чтобы при поддержке сановников доставшаяся Нам добродетельность императорских предков наследовала прошлому и открывала будущее, чтобы конституция принесла прекрасные плоды, чтобы наша империя становилась все более светоносной, чтобы внутри страны и за ее пределами наш народ показал свое верноподданничество и дух мужества»[419].

Мэйдзи позиционировался как главнокомандующий (раньше императоры никогда не обладали военной функцией) и абсолютный монарх европейского типа, для которого констатация собственного слабосилия была совершенно неуместной (и это при том, что в действительности Мэйдзи был лишен любой возможности для личного принятия решений). Природные и социальные бедствия традиционно служили указанием на дурное правление, предполагали ответные меры. Мэйдзи же снимал с себя ответственность за возникновение природных катаклизмов. Это послужило причиной, по которой перестали провозглашаться императорские указы по случаю стихийных бедствий, в которых государь брал ответственность на себя. Теперь причины таких бедствий стали искать посредством позитивистских научных методов. Таким образом, поведение природы начинало восприниматься как автономное от поведения человека. Каждое новое крупное землетрясение, наводнение или засуха имели результатом не смену девиза, а новые усилия по развитию сейсмологии или мелиорации, разработку практических мер по преодолению последствий стихийного бедствия. И эта сфера деятельности находилась в компетенции не императора, а правительства. Только в самом начале своего правления, в 1869 г., Мэйдзи единственный раз отреагировал на наводнения, возникшие в результате проливных дождей (1868 г.), и засухи (1869 г.), что повлекло неурожай. Желая продемонстрировать солидарность и образец для подражания, Мэйдзи заявил о том, что вводит для себя режим строгой экономии[420]. Однако это осталось его единственным заявлением по сходным поводам, несмотря на часто случавшиеся в его правление землетрясения, опустошительные пожары, эпидемии, неурожаи. Помощь пострадавшим оказывали, но теперь это стало прерогативой правительства, а ритуальное самобичевание государя уходит в прошлое. При этом в результате развития современной экономики, инфраструктуры и роста налоговых поступлений возможности по оказанию помощи постепенно возрастали.

Анализ указов императора Мэйдзи свидетельствует об изменении объекта его светоносной активности применительно к внешней для японца среде. Если раньше император выступал жрецом-посредником между подданными, грозной природой и высшими силами, то теперь в качестве «внешней среды», которая угрожает японцам и одновременно манит их, выступают зарубежные страны. И теперь именно этот внешний мир требовал умиротворения и вмешательства императора. В связи с этим в правление Мэйдзи весьма значительное количество его указов направлено на выстраивание внешних отношений Японии (включая, естественно, и войны). Таким образом, место нерукотворной природы занимает человеческий фактор.

Отказываясь от ответственности за поведение природы, император тем не менее все равно оставался «хозяином времени». Но это было уже не столько время циклическое (времена года), сколько время линейное. Во-первых, Мэйдзи правил под собственным и только ему принадлежавшим девизом. Во-вторых, несмотря на упразднение лунного календаря и переход на календарь солнечный, григорианский календарь все равно имел ограниченное распространение. В качестве нулевой точки отсчета времени выступало не рождение Христа, а год интронизации мифического первоимператора Дзимму. В-третьих, с введением солнечного календаря японцам приходилось сообразовываться именно с этим новым императорским временем, которое зачастую плохо соотносилось с временем природным. Так, в рамках новогодней обрядности придворные были вынуждены привычно сочинять стихи о теплом весеннем ветерке уже 1 января, хотя на самом деле о таком ветерке можно было только мечтать. Но приказ императора оказывался убедительнее хода природного времени.

Мэйдзи отказывался брать на себя ответственность за природу, однако подданные по инерции все равно соотносили императора с ней, но не с природными аномалиями, а с природной благодатью. Для них император являлся живым олицетворением жизнепомогающих природных сил. Когда 25 августа 1879 г. Мэйдзи «по просьбе жителей Токио» совершил прогулку по парку Уэно (первый в Японии парк европейского типа), они преподнесли ему адрес, в котором «священное правление» уподоблялось жизнетворящему дождю, добродетельность государя – восходящему солнцу, его милость – «ветру, приносящему счастье»[421].

Таким образом, связь между императором и благодатной природой не утрачивается в массовом сознании окончательно. Текст песни под названием «Душа императорского указа», опубликованной в нативистском журнале «Нихондзин» в 1891 г., начинается со слов: «Река императорского указа течет по склонам находящейся в тени горы». Далее взору открываются бескрайние благоухающие просторы, которые орошает эта река. При этом сквозь заросли тростника видны пасущиеся коровы и овцы[422]. Таким образом, император (его указ) обладает жизнетворящей (орошающей) силой, государевы слова-действия по-прежнему имеют жизнеустроительный и общенациональный смысл и размах. Подобное стихотворение могло бы быть сочинено на китайском языке и в давние времена. Единственное, что по-настоящему выбивается из привычного смыслового ряда, – это упоминание пасторальных коров и овечек, которые служат указанием на происходившие «прогрессивные» перемены в стиле жизни. В это время японцам настойчиво советовали потреблять больше мяса и молока, чтобы сравняться по телесным параметрам с европейцами.

Связь образа императора с природными стихиями хорошо заметна и в первой посмертной биографии Мэйдзи (1913 г.). В ней, в частности, говорилось: «Император обладал огромной гуманностью, он постоянно заботился о спокойствии народа. Когда случались природные бедствия, не случалось и дня, чтобы он не отправлял посланника на центральную метеорологическую станцию по нескольку раз в день. Кроме того, во время сбора урожая его большая душа обращалась в сторону полевых работ и никогда ни на миг не отвлекалась от изучения аномальных явлений Неба и Земли. Когда свирепствовали дурные болезни, он неизменно являл глубины своего сердца и изволил говорить о том, что негоже жалеть денег на сострадательную помощь бедным и убогим, жертвам войны и раненым. Когда он слышал о том, что среди народа расцветают сострадание и доброта, его сердце переполнялось радостью… Император всегда чутко прислушивался к пожарному колоколу, и, когда раздавался его тревожный звон, он в великом беспокойстве выходил в сад и, понаблюдав за заревом на небе, немедленно осведомлялся об обстоятельствах и печаловался. В апреле 44 года Мэйдзи [1911] в [токийском районе] Ёсивара случился ужасный пожар. После того как тогдашний министр внутренних дел любезно осмотрел место происшествия, он немедленно подробно доложил государю о разрушениях и о состоянии пострадавших. Государь воспринял это очень близко к сердцу и немедленно распорядился об оказании помощи. Узнав о том, что в том же самом месте в прошлом году случилось наводнение, он стал настойчиво расспрашивать и печалиться о несчастьях, случившихся в его земле, постоянно осведомлялся об оказанной помощи у министра двора и у придворных, безмерно горевал. Ему представляли доклады, а он отдавал приказы об оказании значительной помощи»[423].

Из вышеприведенного пассажа видно, что император Мэйдзи является всесострадательным правителем, образ которого тесно связан с образом праведного правителя конфуцианского типа. Помощь пострадавшим от стихийных бедствий и эпидемий входила в программу его действий, и Мэйдзи следует этой традиции. В то же самое время в его образ вводятся и более современные характеристики. Это видно из утверждения, что Мэйдзи «изучал» природные аномалии. В традиционной Японии правитель рассматривался как гарант «правильного» хода времени, чередования сезонов, богатого урожая. Правильный ход времени он обеспечивал с помощью ритуалов. Хотя Мэйдзи действительно продолжал участвовать в отправлении таких ритуалов, в данном жизнеописании сделан акцент на научной (западной) составляющей его поведения. Связь с природой он осуществляет через метеостанцию и научное изучение «аномальных явлений». Этот «исследовательский» мотив получит особенно большое развитие при императоре Сёва (Хирохито), внуке Мэйдзи. Он позиционировался, в частности, как ученый академического типа, который занимается исследованием морской фауны.

Тесная связь императора Мэйдзи с природной средой видна и из тех похвал, которые расточает биограф его поэтическому дару. В этом смысле образ Мэйдзи тоже соответствует традиционным представлениям о верховном правителе, который своими стихотворными упражнениями приводит страну и природу в гармоничное состояние. «Император сочинял с божественной быстротой, придворные не могли сдержать возгласов восхищения. Император сочинял на самые разные темы, особенно много у него стихов, посвященных делам государственным, образованию, делам военным, пяти злакам, дождям и ветрам. Каждая из этих тем постоянно занимала священные помыслы императора, каждая из них превращалась в его стихах в сокровище». Далее приводятся несколько стихотворений императора, посвященных, в частности, сливе и сакуре, т. е. образам, ассоциирующимся с весной, радостью и надеждой. Однако эти стихи уже не имеют заклинательного смысла. Японцы простирались перед императором, кланялись его портрету, он обладал непререкаемым авторитетом, но тем не менее не имел статуса «настоящего» божества. Он обладал вполне человеческим смертным телом и человеческими чувствами. Одним из сильных мотивов поведения «простого» японца было желание «не огорчать» государя и отца нации своим неправедным поведением.

В начале правления Мэйдзи японцам мнилось, что в их стране нет ничего привлекательного. Они стали казаться себе ничтожными – в том числе по росту. Вслед за европейцами они стали говорить, что японский мужчина напоминает обликом женщину и ребенка. Своя страна тоже казалась японцам слабой и крошечной. В период Токугава они считали ее самодостаточной и обеспеченной всем необходимым – солнцем, едой, водой, ископаемыми и иными природными ресурсами. Теперь же стало понятно, что для создания современной промышленности ей не хватает собственных ископаемых, прежде всего железной руды, без которой было невозможно построить современную индустрию и вооружить армию. Япония представлялась теперь в виде крошечных островков, страну постоянно называют «одиноким островом», расположенным на периферии «цивилизованного мира» – на Крайнем Востоке. Восточное позиционирование страны не претерпело изменений, однако теперь она оказалась еще дальше от центра, чем раньше. Раньше это были или родина Будды Индия (ныне британская колония), или конфуцианский Китай (ныне полуколония). Теперь же место центра заняла Европа (особую роль играла Англия с ее Гринвичским меридианом).

В ламентациях тогдашнего времени по поводу малости Японии хорошо слышна главная идея прошлой эпохи: какова земля, таковы и населяющие ее люди. Иными словами, земля Японии не в состоянии породить людей сильных и конкурентоспособных. В связи с этим многие японцы выступали против того, чтобы иностранцы имели право селиться на земле Японии там, где им заблагорассудится. В период Токугава закрытие страны объяснялось, в частности, тем, что «нечистые» иноземцы оскверняют «чистую» японскую землю. Теперь же заговорили, что японцы не в состоянии выдержать конкуренцию с иностранцами. Казалась невероятной и сама мысль о том, что может настать такое время, когда «жалкие» японцы будут переселяться за границу и смогут вести там достойную жизнь. Отметив, что японцы уступают по физическим кондициям не только европейцам, но и китайцам, и корейцам, видный философ Иноуэ Тэцудзиро (1855–1944) в 1889 г. писал: «Во всем мире для японцев существует лишь одно место для жизни – это Япония, следует помнить, что только в самой Японии может жить японец. Трудно ожидать изменения нынешней ситуации, когда японцы сумеют развиться, станут сильным и большим народом, распространятся по миру, станут переселяться в другие страны. Поэтому в течение определенного времени японцы смогут жить только в крошечной Японии»[424].

В 1891 г. был обнародован знаменитый Указ о воспитании, смысл которого заключался в необходимости воспитать японца, безгранично преданного императору и родине. Иноуэ Тэцудзиро было поручено написать книгу, разъясняющую этот указ. При ее написании Иноуэ консультировался с высокопоставленными чиновниками, рукопись просмотрел сам император Мэйдзи, что придало книге вполне официальный статус.

В предисловии Иноуэ говорил о том, что, обучаясь в Европе (в Германии), он своими глазами убедился в «слабости» Японии. Далее он констатировал: подавляющее большинство стран Африки и Азии превратились в европейские колонии, и только Китай и Япония сохраняют независимость. Однако Китай погружен в трясину традиции и не демонстрирует стремления к прогрессу. И лишь от Японии можно ожидать успехов на этом пути. Но Япония – маленькая страна, ее население составляет всего лишь 40 миллионов человек, она окружена с четырех сторон врагами, а потому единственным способом отстоять свою независимость является готовность каждого японца пожертвовать своей жизнью ради государства, императора, родины[425].

Таким образом, в течение достаточно длительного времени тезис о крошечной и слабой островной Японии фактически являлся составной частью государственной идеологии. Японцы сетовали на малость своей страны, несмотря на то что в начале правления Мэйдзи территория Японии в реальности значительно увеличилась. В ее состав на полном законном основании вошла даже не изображавшаяся ранее на картах Японии «земля Эдзоти» (она получила название Хоккайдо – «округ северного моря»), архипелаг Рюкю получил статус японской префектуры Окинава (раньше королевство Рюкю было двойным данником – Китая и японского княжества Сацума на Кюсю). Согласно Санкт-Петербургскому договору 1875 г., произошло территориальное размежевание с Россией и Курильские острова отошли к Японии в обмен на признание российской юрисдикции над Сахалином. Курилы, как и Хоккайдо, считались раньше обиталищем варваров, что делало острова непригодными для проживания там «настоящих» японцев. Таким образом, не физические размеры территории, а общее мироощущение сказывалось в первую очередь на восприятии размеров страны.

Однако надежда на лучшее будущее все-таки не оставляла японцев. Они искали его на разных путях. Но каких бы взглядов ни придерживались политики, ученые и публицисты, все они сходились в одном: для того чтобы страну стали «уважать» на Западе, необходимо расширить «крошечную» территорию Японии и превратить ее в колониальную империю – все «мировые державы» уже обладали колониями и стремились обзавестись новыми. Япония же явно опоздала к разделу мира – на земном шаре уже не осталось «белых пятен», любая попытка увеличить свою территорию была чревата военными столкновениями. Тем не менее японцы продемонстрировали недюжинную решимость изменить ситуацию.

Для того чтобы превратить Японию в колониальную державу, следовало коренным образом пересмотреть свои взаимоотношения с морем, ибо только покорение морской стихии могло обеспечить желаемый результат. Напомним, что в традиционной культуре Японии море представлялось стихией, обладавшей в значительной степени отрицательными смыслами. Отражением такой ситуации послужило добровольное закрытие страны для внешних контактов в начале XVII в., запрет на строительство крупных кораблей.

В первые годы правления Мэйдзи сёгунат Токугава подвергался ожесточенной критике, в частности, за свою изоляционистскую политику, которая привела к «отсталости» Японии. Одновременно начинается и переосмысление стихии моря. Если при Токугава море благодарили за то, что оно предотвращает проникновение в страну иноземцев и их «низкопробных» обыкновений и нравов, то теперь мы слышим сетования по поводу того, что это море ввиду «пассивности» режима Токугава превратилось в препятствие для проникновения в страну «передовых» достижений мировой культуры и цивилизации. И ныне следовало овладеть морской стихией – построить военный и торговый флот. Политика изоляционизма, которая раньше казалась благом, воспринималась теперь как преступная недальновидность.

В период Мэйдзи Япония действительно вовлекается в международное разделение труда, обзаводится флотом и развивает кораблестроение. В мае 1883 г. открылась первая выставка морских промыслов, обращение к участникам которой послал сам император. Общение императора с рыбаками и моряками с точки зрения традиционных ценностей было делом абсолютно немыслимым. Меняется оценка морской среды и в общественном сознании. Историки и публицисты начинают говорить о позитивной роли моря в истории Японии, всемерно подчеркивается, что история страны начиналась с моря – именно в море создают Идзанаги и Идзанами «восемь больших островов», на которых с тех пор и проживают японцы. Сёгунат Токугава запретил развитие морского дела, но на самом деле японцы в своих истоках были народом морским. Звучат призывы к активному освоению морской стихии, которая начинает восприниматься как важнейший ресурс не только с точки зрения обеспечения продовольствием, но и как плацдарм для развития международной торговли, как среда, с помощью освоения которой только и возможно осуществление экспансии и расширение территории страны. При этом оптимисты начинают именовать Японию страной не островной, а морской.

Реклама компании морских перевозок «Тоё кисэн»

Как показывает весь ход японской истории, правители Японии не слишком стремились расширить пределы своей территориальной компетенции. Мэйдзи же претендовал на то, что он является хозяином не только времени, но и расширяющегося пространства. В стране начинает процветать картографическое дело, причем основное внимание уделяется не «портретированию» Японии, а картографированию сопредельных территорий. При этом картографическое дело было отдано в монопольный откуп военным[426].

Урок географии

В связи с новой ситуацией в стране стали появляться люди, которые взялись за выработку языка по идеологическому и эстетическому осмыслению и освоению моря. Показательно, что на первых порах при описании моря они не могли по-настоящему «выйти в море» и отказаться от языка, который описывал сушу. В песенке, которая вошла в школьный обиход в 1896 г., дети старательно выводили:

Далеко, насколько хватает глаз – суда рыбаков на морской равнине.Голоса, празднующие улов, сотрясают Небо, клубятся в воздухе.Они волнуют море, поднимают волны.Какая энергия!Насколько хватает глаза – высоченная гора из рыбы на берегу.Эта гора – каменное основание нашей богатой страны,фундамент благополучного народа.[Эта гора] – густая чаща, высокие деревья.Какое счастье![427]

При описании моря Накамура Акика (1841–1910), автор этих песенных слов и служитель придворного стихотворного ведомства, не нашел ничего лучшего, как построить гору на побережье и насадить ее склоны деревьями. Так было привычнее. Горы удерживали его кисть от дальнего плавания по морским волнам.

С 1910 г. японские школьники стали распевать песню под названием «Мы – дети моря». Второй куплет звучал вполне эпически:

С рождения купались мы в соленых приливах,Слушали колыбельную – пение морских волн,Всасывали океанскую ки-энергию, долетающуюИздалека-далёка, так и взрослели[428].

Не оставались в стороне и художники. Под западным влиянием складывается местная маринистическая школа.

Вада Сандзо (1883–1967). Ветер с юга

Море становилось резервуаром, наполненным положительными смыслами. Это касается не только геополитики, установления «родственных» отношений с морем, не только эстетики, но и здоровья. Увлечение морем принимало настолько серьезные масштабы, что временами становилось опасным для Японии горной. Находились даже авторы, которые полностью шли наперекор традиции. Для религиозного человека горы были местом паломничества и напитывания божественной энергетикой. Для человека светского покрытые лесом горы всегда считались идеальным местом для укрепления здоровья и бегства от летней жары. Однако достаточно известный публицист своего времени Такахаси Тэцутаро в 1903 г. утверждал обратное: «Пребывание в горах представляет наибольшую угрозу для вашего здоровья». В качестве аргументов он приводил большой перепад дневных и ночных температур в горах, влажно-холодные туманы и дымки, провоцирующие простуду и расшатывающие здоровье. Что до горячих горных источников, в которых привыкли купаться японцы, то и в этом обыкновении ничего полезного тоже нет, поскольку после пассивного отмокания в горячей воде японцы имеют другое обыкновение – предаваться неумеренным возлияниям. Что до морского побережья, то там не наблюдается резких перепадов суточных температур, там прохладное лето и теплая зима, поэтому морской климат намного более полезен для здоровья. К тому же на побережье можно полакомиться свежей рыбой. Свою статью Такахаси заканчивает энергичным призывом ко всем японцам, включая студентов: немедленно ехать на морское побережье и предаваться там изучению наук[429]. Жажда познания была характернейшей чертой Японии того времени.

Действительно, в это время в соответствии с европейскими рекреационно-медицинскими стандартами в Японии тоже начинают создаваться морские курорты и санатории для легочных больных, а богачи покупают себе виллы на морском побережье – явление совершенно новое в японской истории. Императорская семья тоже обзаводится резиденциями на море. Раньше местом для загородного проживания выступали исключительно горы. Но теперь японцы поправляют здоровье не стоя под леденящим тело горным водопадом, как это делали горные отшельники, а плавая в соленом океане. До этого времени подавляющее большинство японцев плавать не умели. Увлечение плаванием привело в среднесрочной перспективе к тому, что японские пловцы стали одними из сильнейших в мире. Олимпиада в Амстердаме (1928 г.) принесла Японии первую золотую медаль (200 м брассом), а на Олимпиаде в Лос-Анджелесе (1932 г.) японцы одержали пять побед в шести видах плавательной программы.

Девушки в модных полосатых купальниках

Еще одним следствием увлечения морем становится увеличение потребления сырой рыбы. Суси и сасими, разумеется, были знакомы японцам и раньше, но это была еда простых людей, рыбаков, проживавших на побережье. Теперь же морское побережье манило свежей рыбой всех японцев.

В период Мэйдзи прогресс сделался символом веры японцев. Теория биологической и социальной эволюции, олицетворяемая фигурами Дарвина и в особенности Спенсера, давала надежду на лучшее будущее. Теория прогресса предполагала, что японцы могут догнать Запад, преобразовать жизнь в соответствии со своими устремлениями. Они могут и превратить свою «крошечную» страну в «большую» державу. Поначалу далеко не все верили в это, тон задавали оппозиционеры, которые критиковали правительство за прозападную ориентацию, призывали отказаться от слепого подражательства Западу, нелепого комплекса неполноценности и обнаружить в традиционной Японии не только недостатки, но и достоинства. Одним из рупоров такой нативистской оппозиции стал журнал «Нихондзин» («Японцы»), основанный в 1888 г. Его «мотором» стал географ Сига Сигэтака (1863–1927).

Стремление «стать европейцем» владело тогда многими умами. Так, Фукудзува Юкити написал свою знаменитую статью «Бегство из Азии», в которой он говорил о том, что Японии не по пути с азиатскими странами, она должна идти «своим» европейским путем. Идеи о переходе с японского языка на английский, о необходимости скрещивания японцев с европейцами для улучшения японской расы тоже находили своих сторонников.

Что до журнала «Нихондзин», то он объединял вокруг себя людей, которые выступали против безоглядного «озападнивания» Японии, уподобляя его «мимикрии» у низших животных, которые – в силу своей беспомощности – вынуждены менять окрас кожи, чтобы не быть сожранными более сильными. Издеваясь над оголтелыми западниками, Сига с возмущением писал в июньском номере журнала «Японцы» за 1888 г., что они хотят отбелить желтую кожу, перекрасить волосы и глаза, превратить Камакуру в Виндзор, а синтоистское святилище Цуругаока Хатиман в Кентерберийский собор…

В первый же год своего существования журнал «Нихондзин» утверждал: говорят, что Япония – это маленький остров, но это неверно. Природные условия в Японии сильно отличаются от места к месту, поэтому на Хоккайдо произрастает и водится то, чего нет на Кюсю, а потому Японию нельзя считать страной, которая обижена природой. Тремя годами позже в другой статье этого журнала говорилось: климатические и географические условия Японии, ее природные и биологические ресурсы многообразны, но пока что они не подверглись настоящему научному изучению; если же таковые исследования будут проведены, то тогда мы получим картину действительного многообразия, – картину, которая обогатит все человечество, а сами японцы получат возможность говорить о весьма и весьма «приятной для взгляда территории страны»[430].

Мыслители-нативисты стали обнаруживать положительные черты и в островном положении страны. Китайский концепт «срединной» страны (будь то сам Китай или Япония) не соответствовал естественно-научной картине мира. Тем не менее мы наблюдаем непрекращающиеся попытки приспособить этот концепт к географической карте мира.

Тщательно разглядывая ее, дипломат и теоретик геополитики в ее японском варианте Инагаки Мандзиро (1861–1908) в 1890–1891 гг. приходил к выводу, что Япония занимает на карте ключевое положение – ибо именно Япония является связующим звеном в торгово-транспортных отношениях как между Востоком и Западом (в цепочке Евразия – Тихий океан – Американский континент – Атлантический океан), так и между Севером и Югом (Сибирь – Япония – Тихий океан – Новая Зеландия – Австралия). Таким образом, Япония «находится в центре всего мира»[431]. Разглядывая карту, Инагаки «забывал», что она является лишь плоскостным и совершенно условным изображением трехмерного земного шара, который не имеет центральной точки на своей поверхности. Однако болезненная привычка обнаруживать центр там, где его быть не может, оказывалась сильнее. Физическая география пасовала перед географией культурной. Разумеется, следует помнить, что и геополитики из других стран и культурных традиций обнаруживали (да и сейчас обнаруживают) такое же «плоскостное» понимание реалий трехмерного пространства.

Правительство Японии еще не считало, что страна готова для территориальной экспансии, но оппозиционеры подгоняли правительство. Их глаза горели, территориальная экзальтация принимала почти анекдотические формы. В 1890 г. Сига Сигэтака писал: в годовщины восшествия первоимператора Дзимму на трон (11 февраля) и его кончины (3 апреля) «для успокоения пребывающей на Небе души первопредка мы непременно должны церемониальным образом хотя бы ненамного увеличивать территорию Японской империи. В каждый из этих дней наши военно-морские суда должны добираться до какого-нибудь ничейного острова, занимать его и ставить там японский национальный флаг с изображением солнца. Если же такого острова не обнаружится, можно ограничиться скалами и камнями. Кто-то скажет, что это детская игра. Но это совсем не так. Осуществление этого плана будет не только полезно нашему флоту с практической точки зрения, ибо позволит ему приобрести необходимый опыт, осуществление этого плана возбудит в деморализованном народе Ямато дух открытий». Далее приводился список из пяти островков (или групп островков) в Тихом океане, которые могут послужить ареной для таких «церемониальных» действий[432].

1894 год выдался особенно урожайным на произведения, в которых обсуждалась проблема будущности Японии, размеров и качества ее земли. В немалой степени этому способствовала напряженная международная обстановка на Дальнем Востоке, которая вылилась в японско-китайскую войну. Япония объявила войну Китаю 2 августа 1894 г. Эта победоносная для Японии война сопровождалась национальным (националистическим) подъемом, заставила японцев прибавить в историческом оптимизме, спровоцировала дискуссию о том месте, которое должна занимать Япония в мире. Видный публицист Токутоми Сохо (1863–1957) заявлял, что эта война нужна только для одного – чтобы нынешние японцы вспомнили, как их далекие предки переправились с континента на архипелаг. Тогда они обладали благородным духом экспансионизма, а потом сёгуны Токугава подавили его и заперли японцев в своей же стране. А потому европейцы не уважают Японию, не знают и даже не желают знать ее. Издаваемый Токутоми Сохо журнал «Друг народа» заявил, что в глазах европейцев островная Япония находится чуть выше других жалких островов – Фиджи и Гавайев. С помощью военных побед следовало доказать, что Япония вовсе не жалкое островное государство, что нынешние японцы достойны своих великих предшественников[433].

Эта победоносная для Японии война и вправду заставила Запад взглянуть на нее по-другому. Известный публицист Ёкояма Гэнносукэ (1871–1915) писал: «В 1894 г. разразилась японско-китайская война, и Япония, которая до этого времени являлась одиноким островом на Востоке и на которую мир не обращал внимания, вдруг предстала в качестве сильнейшей державы Востока и приковала к себе внимание всего мира…»[434] И теперь все чаще японцы стали прибавлять к официальному названию своей страны определение «великая» – «великая японская империя».

«Величие» Японии заключалось не только в сакральности ее «изначальной» территории, но и в умении распространить свою светоносность за свои пределы. В связи с победоносными действиями японской армии в войне с Китаем, в результате которой удалось приобрести Тайвань, император Мэйдзи отмечал: «Ликуя по поводу того, что боевые действия продемонстрировали светоносность Империи, выражаем уверенность, что Путь, пройденный Великой Японской Империей, имеет вечные основы, о чем Мы и мечтали со дня нашего воцарения»[435]. Большинство подданных были согласны со своим императором. В сочинениях историков или тех, кто ими себя называл, история Японии представала теперь как история расширения территории Японии, чем она была обязана своим императорам – начиная с Дзимму и кончая Мэйдзи. Поскольку расширение территории требовало соответствующего величине страны дворца, то именно поэтому, утверждал один историк-публицист, императорам приходилось переезжать из одного места в другое. Хэйан был величественнее Нара, нынешняя столица Токио более величественна, чем Хэйан[436].

Практические меры по расширению страны сопровождались переосмыслением среды обитания, Япония на глазах теряла унизительный статус «одинокого острова». Считается, что своим оптимистическим пониманием термин «островная страна» обязан видному историку Кумэ Кунитакэ (1839–1931).

Весной 1894 г. в журнале «Друг народа» появилась статья Кумэ Кунитакэ «Характер островитян». Таких «характеров», по мнению Кумэ, имеется два. В первом случае островитяне проводят изоляционистскую политику, страдают ксенофобией, не склонны заимствовать достижения мировой цивилизации и в результате превращаются в отсталую страну. Второй тип – открытый миру и для мира. Люди такого «островного характера» покоряют моря, склонны к цивилизационным заимствованиям и экспансии. Японцы по своей природе относятся именно ко второму, активному характеру, а изоляционистская политика сёгуната Токугава была лишь досадным недоразумением, идущим вразрез с японским характером. Для доказательства этого положения Кумэ обращается к записям «Кодзики» и «Нихон сёки».

Миф, согласно которому Идзанаги и Идзанами создают Японские острова, он интерпретирует как отражение «факта» завоевания местного населения героическими пришельцами, которые прибыли на военных кораблях. Завоевательный поход Дзингу Когу в Корею Кумэ также считает проявлением активного «островного характера». И в эти древние времена Япония и Корея, по мнению Кумэ, фактически являлись «одной страной». Таким образом, изначально японцы не демонстрировали островной закрытости. Однако затем Япония потеряла свои позиции на Корейском полуострове, а слабая и изнеженная хэйанская аристократия стала отгораживаться от внешнего мира. Вдобавок ко всему эти никчемные люди уничтожили письменные свидетельства того, что японцы и корейцы имеют общие этнические корни.

В духе своего времени Кумэ подвергает сёгунат испепеляющей критике. В период Токугава, когда страна прибегает к полной изоляции, наступает внутренний мир, и в условиях отсутствия международной конкуренции японцы теряют активность, а их мыслительные способности ослабевают. Из изначально активных островитян они превращаются в «горцев», не знающих моря и существующих в условиях автаркии. Если не исправить положения, то Японию ждет судьба варварских островных государств Индийского и Тихого океанов – все они стали европейскими колониями.

Далее Кумэ сменяет исторический гнев на исторический оптимизм. Островное положение Японии, утверждает он, совсем не обязательно служит свидетельством обреченности. Ведь Великобритания тоже является островной страной, но при этом она сумела стать самой могущественной державой мира, с помощью своего огромного флота она осуществляет связи с многими странами. Англичане сумели развить свой активный «островной характер», потому что они были привлечены морскими просторами. А потому, заключал Кумэ, для Японии тоже нет ничего невозможного в том, чтобы превратиться в такую же мощную державу.

Именно такая «оптимистическая» трактовка термина «островная страна» становится господствующей в Японии конца XIX – начала XX в. Таким образом, Япония и Великобритания оказывались в одном понятийном поле, что способствовало их политическому сближению (в 1902 г. между Японией и Англией был подписан союзный договор). За Японией прочно закрепляется величание «Англия Востока».

В мае того же 1894 г., когда появилась статья Кумэ Кунитакэ, в свет вышла и книга публициста и христианина Утимура Кандзо (1861–1930) «Размышления о географии» («Тиригаку ко»). Она была переиздана в 1897 г. под заголовком «Земля и люди» («Тидзин рон»), под которым она известна и сегодня. Окончательное название было воспроизведением названия книги швейцарско-американского геолога и географа Арнольда Гийо (1807–1884) «The Earth and Man, or Comparative Physical Geography in its Relation to the History of Mankind» (1849).

Утимура Кандзо

Сочинение Утимура Кандзо также дышит оптимизмом. Книга формально посвящена географии, но на самом деле география интересует автора скорее как «сцена», на которой разворачивается «пьеса» истории: «… без географии невозможно познать историю, это все равно что играть в го [облавные шашки], не имея доски, это все равно как слепому изучать астрономию»[437]. Свою задачу Утимура видит не столько в объективированном описании, сколько в деятельном подходе к истории. Высокие цели этой книги видны, в частности, в том, что в подготовительных материалах к работе Утимура называл свою будущую книгу «Религиозной географией» («Religion of Geography»). Он видит задачи географа в том, чтобы представить читателю «отправную точку», из которой развились «экономика, политика, искусство, литература и религия», а также в том, чтобы воспитать в народе «здоровый взгляд на мир». Суть этого «здорового взгляда» можно охарактеризовать как географическо-исторический оптимизм. Автор полагает, что природные условия Японии предоставляют возможность для выявления ее особой исторической миссии. «Цели географии являются целями истории», – отмечает он.

Споря с «маловерами», считавшими территорию Японии крошечной и ущербной, Утимура отмечал, что островная Япония расположена «на восточной оконечности Восточного [Азиатского] материка», но тем не менее площадь ее территории следует признать весьма значительной – она больше Англии, уступает Германии и Франции, чуть меньше Испании, но больше Италии. Что до населения Японии, составлявшего на тот момент около 40 млн. человек, то оно больше населения Англии, меньше населения Германии, сопоставимо с Францией. Таким образом, японский народ следует признать одним из самых многочисленных в мире (как видно из этого утверждения, под «миром» Утимура Кандзо понимал только избранную часть Европы). Япония занимает срединно-сбалансированное положение в Тихом океане, ее территория начинается там, где кончаются тропики, она заканчивается там, где начинается холодный климат. Утимура Кандзо находил, что территория Японии обладает всем необходимым для исторического счастья: японские горы круты, и хотя они не достигают высоты Монблана, но отличаются непревзойденными по своей красоте формами. В Японии протекает река Исикари (самая большая на Хоккайдо, длина 268 км. – A.M.), она больше Темзы (334 км. – A.M.), а река Сумида (23,5 км. – A.M.) так же полноводна, как Клайд (176 км. —A.M.) в Шотландии. Площадь озера Бива (670 кв. км. – A.M.) такая же, что и Женевского озера (582 кв. км. – A.M.).

Утимура Кандзо свидетельствует: Япония окружена обширными морями, однако она не сумела воспользоваться этим преимуществом – точно так же как Индия и Китай, она не уделяла морю должного внимания, страшилась его, а потому в течение длительного времени была уединенной страной на самом краю Востока. Поэтому она и не сумела расширить свою территорию, ведь «история моря – это история экспансии». Поэтому Япония не сумела стать такой же огромной, как Великобритания или Россия. «История начинается в горах, проходит через равнины и завершается в море. Отсутствие одного из этих элементов означает невозможность здорового развития»[438].

А потому Японии надлежит освоить морскую стихию, и тогда «островная Япония» сумеет приобщиться к материковости. Утимура настаивал на том, что историческая миссия морской Японии – соединять в торговом и культурном отношении разные материки, подобно тому как Англия соединяет Европу и Америку, Сицилия – Европу и Африку, а Кипр – Европу, Африку и Азию. Миссия Японии – впитывать достижения Азии и Америки. «География отвечает на вопрос о небесном предназначении страны под названием Япония: оно состоит в том, чтобы быть посредником между Западом и Востоком, а потому разве можно говорить о ее ущербности? Это то небесное предназначение, которым не стыдно гордиться великому народу». То, что японские горы протянулись с севера на юг, означает ту часть ее сущности, которая соответствует Азии, а потому «достигнуть единства по азиатскому образцу не составляет труда». В то же время горы имеют и широтное измерение, а это соответствует Европе – идеям свободы и независимости. Следовательно, в Японии сходятся Азия и Европа и Япония может быть свободна от крайностей. Поэтому Япония – страна уникальная. Это единственная в Азии страна с Конституцией и в то же время страна, обладающая духом патриотизма и верноподданничества. В будущем же перед Японией открываются поистине блестящие перспективы. Утимура Кандзо не видит ничего невозможного в том, что Япония привьет разъединенному Западу свои ценности: верноподданничество и сыновнюю почтительность, обладающие для японца «почти что религиозным смыслом», внушит этому Западу благотворность института несменяемой императорской династии[439].

Как и всякий «настоящий» христианин, Утимура Кандзо обладал изрядным запасом прозелитской энергии. В части своей уверенности относительно роли Японии в мире он напоминает буддиста Нитирэна, полагавшего, что настанет момент, когда свет буддийского учения прольется из восточной Японии на родину Будды – в западную страну Индию, где его учение пребывает ныне в забвении. В сочинении Утимура прозелитская энергетика поразительным образом тоже оказалась направлена в сторону Запада, т. е. «маленький» японец собрался учить своих «больших» учителей. Для своего времени это был чересчур смелый план. Однако в не столь отдаленном будущем он будет использован (можно сказать, будет «взят на вооружение») официальной Японией, когда страна оседлает морскую волну безудержного экспансионизма.

Кумэ Кунитакэ и Утимура Кандзо делали акцент на том, что Япония по (географическому) определению обладает всем необходимым, чтобы стать великой державой, но для этого японцам следует приложить соответствующие усилия. Таким образом, они не являлись сторонниками географического детерминизма (ни европейского, ни конфуцианского) в строгом смысле этого слова. Тем не менее восходящая к эпохе Токугава идея связи между географией, устройством жизни и национальным характером владела умами. У этой идеи находилось множество сторонников, которые не чурались и чисто религиозных аргументов-метафор. Утверждалось даже, что географические условия для страны – это все равно что буддийская карма, предопределяющая судьбу человека. А поскольку земля Японии урожайна, обильна (рыбными богатствами, углем), то дело осталось за малым – суметь воспользоваться этими богатствами[440].

После «открытия» страны на какое-то время все рукотворные продукты деятельности японца стали подвергаться безудержной критике, однако японская природа счастливо избежала этой незавидной участи. Европейцы сыграли здесь большую роль: находясь в плену своих европоцентристских убеждений, многие (почти все) осуждали «нецивилизованные», отдающие «темным» средневековьем японские порядки, но мало тронутая человеком «дикая» природа этой страны производила на них сильное впечатление. В самой же Европе нетронутых человеком ландшафтов становилось все меньше.

Из уст европейцев наибольших похвал удостаивалась, безусловно, гора Фудзи[441]. Но не только она. Многие европейцы восторженно отзывались и о растительном мире Японии. В особенности их поражали цветы. Обилие неизвестных на их родине растений усиливало впечатление богатства японской флоры. После открытия Японии туда зачастили и профессиональные ботаники, которые тоже открыто выражали свой восторг – ведь в этой стране произрастало множество эндемиков. И теперь ботаники получили возможность присваивать им латинские имена. Что может быть привлекательнее для ученого человека? В этих латинских названиях часто фигурировало определение «Nipponica». А что льстило японской земле, то льстило и самим японцам.

Российский ботаник К. И. Максимович (1827–1891) приступил к коллекционированию и описанию японской флоры еще в 1853 г., когда находился в составе русской эскадры, посетившей Японию. Впоследствии его коллекция разрослась, образцы растений он высылал во многие научные европейские центры. Показательна оценка его работы, данная в 1927 г. японским ученым Танака Тоёсабуро: «Отдавая дань его публикациям, японцы приветствовали экспедицию Максимовича, которая открыла глаза на наш великолепный растительный мир… Не будет преувеличением сказать, что Япония впервые стала известна культурному миру всех стран благодаря этой обширной коллекции, разосланной по всему свету…»[442] Таким образом, и много лет спустя после «открытия» Японии ученый полагал, что природа имела огромное значение для формирования благоприятного имиджа страны в мире.

В 1860–1861 гг. англичанин Роберт Форчун (Fortune, 1812–1880) дважды побывал в Японии по заданию ботанического сада для сбора коллекции растений. Его поразило, что даже в крошечных садиках, расположенных перед домами простолюдинов, растет множество разнообразных цветов. Он восклицал: «Если признать, что национальный характер, обусловливающий любовь к цветам, может служить мерилом развитости культурной жизни, то японские представители нижних классов намного превосходят таковых в Англии»[443].

Русские наблюдатели не отставали от западных. Скептически относясь к тесным и малопривлекательным в архитектурном отношении японским городам, они не уставали восхищаться нерукотворными ландшафтами. Популярное издание отмечало: «На ясном чистом небе отчетливо выступают все очертания острова с его крутыми, волнистыми берегами, покрытыми густой зеленью. Высокие горы, ущелья, долины, спускающиеся к берегу моря террасы – все это очень красиво… Все эти растения, несмотря на ноябрь месяц, еще в полном цвету и свободно растут под лучами теплого южного солнца. Красивые, осанистые камелии, прелестные, точно выточенные чайные розы, воздушный златоцвет приветливо кивают нам своими белыми, розовыми, палевыми, ярко-красными, желтыми, оранжевыми головками и как бы манят нас под свою благодатную сень»[444].

В другом российском издании говорилось: «Японский лес гораздо пестрее и разнообразнее нашего, он поражает непривычного северянина огромным количеством древесных пород, красотою их форм и яркостью красок, особенно весною, когда большинство деревьев стоит в цвету». «Бесконечно разнообразные и чрезвычайно живописные ландшафты Японии поражают мягкостью очертаний гор, отсутствием резких линий и ярких тонов, здесь все сглажено и в то же время полно своеобразной красоты. Богатая растительность задрапировывает крутые обрывы, бесплодные скалы и утесы и лишает их того безотрадного вида, какой они имеют хотя бы на соседнем материке. Та же бесконечно обильная и разнообразная японская растительность ласкает взор богатством красок и тонов, своими изящными очертаниями, своим нередко сплошным покровом цветов, украшающих деревья весною, и пестротою листьев осенью… Чувство изящного, наклонность наслаждаться красотой свойственны в Японии всему населению – от земледельца до аристократа. Уже простой японский крестьянин – эстетик и артист в душе»[445].

Почти все отзывы русских путешественников о японской природе преисполнены восторгов. Особенно большое впечатление производило разнообразие ландшафтов (сочетание гор, равнин и моря), многообразие флоры («роскошная растительность») и ее цветовой гаммы. В ходу были сравнения с Италией и Швейцарией. Правда, эти оценки касаются преимущественно южной и центральной Японии, север страны казался не столь привлекательным и вызывал в памяти «унылые» российские ландшафтно-культурные эквиваленты. В то же время многие ландшафты, ценимые самими японцами и прославленные в их религиозной традиции, природные виды, воспетые в японской поэзии и живописи, часто оставляли европейцев, лишенных японского культурного бэкграунда, более или менее равнодушными. Русские воспринимали японскую природу главным образом с эстетической точки зрения, избавленной от культурных трактовок. То же самое можно сказать и о японских садах, которые производили впечатление «игрушечных», а та модель природы, которая была там представлена, казалась русским «насилием» над природой. Иными словами, русских (точно так же, как и европейцев) манила прежде всего открывающаяся взору «дикая» японская природа, которая, как считалось, имела несомненное влияние на эстетическое чувство любого японца[446].

Похвала европейцев много значила для японцев того времени. Боясь показаться некомпетентными, неловкими и смешными, каждый свой шаг японцы соизмеряли с европейским взглядом. В качестве доказательства благодатности японской земли приводился тот факт, что смертность европейцев в Африке и Индии намного выше, чем в Японии. Отсюда делался вывод, что Япония для европейцев – это настоящий рай. А раз это так, то земля Японии действительно хороша[447].

Японская земля мало что значила для европейцев того времени с «практической» точки зрения. Она была не только далека, она была еще и бедна теми ресурсами, которые интересовали Европу и Америку. «Копаться» в японской земле не имело смысла, поэтому она стала для европейцев страной прекрасной природы, страной для разглядывания. В отличие от практически всей остальной Азии Япония избежала участи стать колонией белого человека.

В Японии не было ничего «ценного», того, чего нет в других странах, за исключением природы: пейзажей и растений. С европейцами был согласен и знаменитый просветитель Фукудзава Юкити (1834–1901). Еще в 1875 г. в книге «Основы цивилизации» он с присущим ему стремлением «играть на обострение» безжалостно писал: «Японии в нынешнем ее состоянии совершенно нечем гордиться перед Западом. Поскольку она обделена и природными ископаемыми, то ей остается гордиться только пейзажами. Что до продуктов человеческой деятельности, то предметов для гордости здесь никогда не имелось»[448].

Фукудзава Юкити

Как происходило знакомство европейцев с японской природой? Помимо отзывов не слишком многочисленных путешественников европейцы узнавали про Японию и ее природу через гравюры, фотографии и открытки. Кроме того, кое-какие японские растения были интродуцированы в Европе, японский посадочный материал пользовался там устойчивым спросом (например, это касается лилии, некоторых видов хвойных пород). Особой популярностью пользовались хризантемы – европейские хризантемы казались лишь бледными подобиями японских, которые с удовольствием воспроизводили на своих полотнах Дега, Ренуар, Пикассо, Мондриан. Не случайно французский писатель Пьер Лоти назвал очаровательную героиню своего романа мадемуазель Хризантема. Разумеется, при пересадке на европейскую почву все символические смыслы, которые имела хризантема в японской культуре, были потеряны. Хризантема в Японии – это «мужской» цветок, символ бессмертных даосов-мужчин. Однако в Европе из символа долголетия хризантема превратилась просто в красивый цветок, предмет любования и экспорта, в женское имя.

Огата Гэкко. Хризантемы

Огата Гэкко. Праздник хризантем

Поскольку похвастаться научно-техническими достижениями Япония тогда не могла, в экспозициях всемирных выставок японцы делали упор на предметы искусства – изящного и садового. При этом в центре внимания оказался вовсе не миниатюрный бонсай. Зная пристрастие западной культуры к гигантомании, японцы опасались, что европейцы при виде крошечных моделей природы сочтут это дополнительным свидетельством ничтожности самой Японии. Кроме того, японцы тогдашнего времени считали, что в Европе ценят в природе естественность, а бонсай, который создается долголетними ограничениями в условиях роста (бедная почва, скудный полив, обрезание корней и веток), никак не попадал в категорию «естественности». Поэтому японцы старались демонстрировать на выставках такие растения, которые могли поразить европейцев невиданными для них размерами и пышностью. К числу таких растений относились японские хризантемы – высокие, с множеством (более тысячи) цветков на одном стебле. На конкурсе хризантем, проводившемся на Парижской выставке 1900 г., именно хризантемы, выращенные японскими садовниками, получили главный приз. Для японцев такое признание имело особый смысл, поскольку хризантема являлась гербом императорского дома, начиная с осени 1880 г. император ежегодно устраивал выставки хризантем, куда приглашал высокопоставленных иностранцев и японцев (аналогичная демонстрация сакур началась годом позже). Поэтому и показ хризантем на Парижской выставке был приурочен к дню рождения Мэйдзи – 3 ноября. Поскольку среди целей участия Японии во всемирной выставке значилось повышение международного престижа страны, то можно было считать эту задачу выполненной. На Западе же формируется стойкий образ Японии как «страны хризантем»[449].

Накадзава Хиромицу. Император Мэйдзи посещает выставку хризатем

Кое-какие японские растения стали выращивать и в Российской империи благодаря усилиям известного ботаника и путешественника А. Н. Краснова (1862–1914), который основал Батумский ботанический сад. Он трижды посещал Японию и много сделал для разведения на Кавказе дальневосточных культур, в частности чая и хурмы.

Природа Японии производила на европейцев глубокое впечатление, и японцы, почувствовав облегчение, приступили к осуществлению национального проекта под названием «Природа Японии». Он предназначался прежде всего для самих японцев: они остро нуждались в предмете гордости, который мог бы избавить их от комплекса неполноценности и поднять настроение. Кроме того, природа много значила в деле достижения национального консенсуса. И если политические идеи и лидеры служили предметом ожесточенных споров, то природу любили все японцы. Это был беспроигрышный вариант.

Японская хризантема, завоевавшая на выставке главный приз

В достопамятном 1894 г. в свет вышла книга Сига Сигэтака «Японский ландшафт» («Нихон фукэйрон»), в которой он заявлял, что природа Японии самая красивая в мире. Сига тоже не смог обойтись без ссылки на иноземцев: в начале книги он говорит о том, что все иностранцы восхищаются природой Японии и называют ее настоящим раем[450]. Собственно говоря, обоснованию этого иностранного тезиса и посвящена книга. Но ее адресатом являются вовсе не иностранцы, а сами японцы, которым следует с энтузиазмом присоединиться к мнению иноземцев.

Эта книга явилась результатом длительных размышлений автора – ведь именно с гимна японской природе начинает Сига свою программную статью, которая открывала первый номер основанного им журнала «Нихондзин». В этой статье особой похвалы удостаиваются горы, главным образом Фудзи и другие «спящие вулканы», имеющие форму правильного усеченного конуса[451]. Для многих японцев эта достающая до облаков гора являлась символом независимости Японии, уникальности ее природы[452].

Сига Сигэтака

Обложка первого издания книги «Японский ландшафт»

Утимура Кандзо тоже говорил о красоте Японии, но эта красота, в его понимании, – красота страны, помещенной на географическую карту или на мандалу. Так, он упоминает о древнем сравнении Японии со стрекозой (акидзу). Утимура «достает» этот образ из сундука истории и говорит, что ему «нравится» название «стрекоза-остров». На обложке журнала «Нихондзин», в котором он часто печатался, в первые годы издания была изображена именно стрекоза на фоне сияющего солнца. Утимура описывает территорию страны, находя соответствия ее частям в стрекозином теле (напомним, что Нисикава Дзёкэн описывал Японию как тело дракона), выгнутом в направлении Тихого океана. Очертания Японии напоминают Утимура и облик Небесной девы (тэндзё или тэннё) – сверхъестественного существа буддийско-даосского пантеона, вошедшего и в японский фольклор[453]. Утимура, кажется, был первым, кто отважился на такое сравнение, которое раньше никому не приходило в голову.

Утимура Кандзо приводит схематическую карту Японии, которая должна подтвердить его умозаключения. На этой карте представлен и остров Хоккайдо, который стал восприниматься как «японский» по историческим меркам совсем недавно и не изображался раньше на картах Японии. В данном случае он играет роль головы небесной девы. В случае со стрекозой карта-схема читается в широтном направлении, что до девы, то ее голова указывает на север. Подход Утимура Кандзо к географии весьма походит на работу художника, рисующего буддийскую мандалу. В обоих случаях ни один из элементов изображения не равен самому себе – все они являются лишь видимыми символами более важных сущностей.

Взгляд Утимура на территорию страны – это взгляд с Неба, который не фиксирует реальных деталей японской природы. Что до Сига Сигэтака – то это взгляд человека, обосновавшегося на земле, что сообщало его построениям особую убедительность.

Книга «Японский ландшафт» вышла в свет 27 октября 1894 г. и сразу стала бестселлером. Уже 20 декабря она была переиздана, а 2 марта следующего года вышло третье издание. Всего же до апреля 1902 г. книга выдержала 14 переизданий. Рецензенты не отставали от читателей: к 30 ноября 1894 г. в разных газетах и журналах появилось 50 рецензий на эту книгу. Популярность Сига Сигэтака была настолько велика, что журнал для детей и подростков «Мир детства» («Сёнэн сэкай») в октябре 1895 г. признал его наряду с Миякэ Сэцурэй и Токутоми Сохо лучшим литератором страны. Политическая элита тоже решила поощрить его. В 1895 г. он был назначен начальником департамента гор и лесов в Министерстве сельского хозяйства (1895), потом получил должность помощника министра по особым поручениям в Министерстве иностранных дел, много путешествовал за границу (в том числе совершил три кругосветных путешествия). В 1902–1903 гг. его дважды избирали от партии Сэйюкай депутатом нижней палаты парламента в своей родной префектуре Аити (на выборах 1904 г. его кандидатура не прошла, и Сига удалился от активной политической деятельности). Книга «Японский ландшафт» спровоцировала живую дискуссию, послужила отправной точкой для многих авторов, которые приступили к культурологической интерпретации природы Японии.

Схематическая карта Японии из книги Утимура Кандзо «Земля и люди»

Сига Сигэтака окончил сельскохозяйственный институт в Саппоро. Впоследствии он был преобразован в Императорский университет Хоккайдо. На время написания книги в Японии имелось всего два государственных высших учебных заведения: указанный институт и Токийский императорский университет. Сига считал себя географом (в институте не было преподавателя географии, и в этом отношении он был самоучкой), но «скучная» география вряд ли в состоянии пробудить такой интерес, который вызвала его книга. «Настоящие» географы считали это сочинение дилетантским. Причина популярности сочинения Сига Сигэтака состояла не в научности, а в публицистическом задоре – он был первым, кто во всеуслышание заявил: природа Японии не просто хороша, она прекраснее, чем природа любой другой страны мира. И это «открытие» вызвало шквал восторгов, подавляющее большинство рецензий было выдержано в исключительно хвалебных тонах.

Сига Сигэтака являлся продуктом двух традиций: с одной стороны, он был потомком самураев, его воспитывал человек ученый и, следовательно, Сига хорошо знал японскую литературно-художественную традицию, восходящую к эпохе Токугава, с другой – он окончил институт, где преподавание осуществлялось исключительно на английском языке в соответствии с западными естественно-научными установками. В связи с этим и собственное мировосприятие Сига, его сочинения и идеи несут на себе след как японского (литературно-художественного), так и западного (научно-позитивистского) наследия. Это ощущалось и современниками – во многих рецензиях на «Японский ландшафт» их авторы хвалили Сига именно за то, что ему удалось приблизить поэзию к науке, а науку – к поэзии. Собственно говоря, и сам он отмечал, что между поэзией и наукой не существует непримиримых противоречий, следует только привести эти два начала в гармоничное и сбалансированное состояние (с. 331)[454]. Сочетание (временами прихотливое или даже причудливое) науки и поэзии составляет одну из главных особенностей этого сочинения. Кто-то называл Сига японским Гумбольдтом, кто-то – японским Рескином… Все вместе это давало основания для того, чтобы назвать Сига настоящим, «эталонным» японцем.

За три месяца до выхода книги Япония напала на Китай, патриотические настроения находились на подъеме, прославление Японии в любой области находило горячий отклик. Один из рецензентов отмечал, что появление книги в те дни, когда раздается звон скрещенных мечей, появление книги, воспевающей красоту японской природы, не может не вызывать восхищение. В своей книге Сига почти ничего не говорил о политике, но рецензенты зачастую оценивали его текст исходя именно из политической ситуации. Рецензент из газеты «Синано майнити симбун» писал, что Сига Сигэтака воспевает сущность Японии, которая состоит в «непрерываемой в веках императорской династии и невиданной во всем мире красоте [японской] природы»[455]. И это при том, что про династию Сига не говорил ничего.

В качестве эпиграфа к своей книге Сига Сигэтака выбрал протяженный пассаж из произведения знаменитого конфуцианского мыслителя Кайбара Экикэн, в котором тот говорит о несравненной и нескончаемой радости любования природой, – радости, которая доступна всякому человеку: высокому и низкому, бедному и богатому. Сам же Сигэтака писал, что «красота японских гор и вод, многообразие ее растительного мира являлись и являются основой для воспитания в японцах чувства красоты» (с. 321). И это чувство красоты, полагал он, – гарантия будущих успехов японской нации. Мыслители эпохи Токугава тоже полагали, что «божественная страна» обладает несравненными достоинствами, однако они не говорили о ее красоте. Что до Сига Сигэтака, то он во главу угла поставил именно эстетику.

Но не только традиция оказала влияние на мировоззренческие убеждения Сига. Здесь сказались и конкретные события его жизни. В феврале 1886 г. Сига отправился в свой первый длительный морской вояж. Погрузившись на учебный корабль «Цукуба», принадлежавший военно-морскому училищу, он за собственный счет совершил путешествие по южным морям, побывав на Каролинских и Марианских островах, Фиджи, Самоа, в Австралии и Новой Зеландии. Цели плавания имели научный характер, но в результате эта поездка оказала самое сильное влияние на эмоции молодого ученого: его повергла в ужас увиденная им воочию неприглядная практика колониализма. В то время японцы опасались, что их может постичь такая же участь – порабощение и уничтожение собственной культуры.

Страхи Сига Сигэтака по поводу утраты идентичности можно понять. Жизнь в Японии давала немало оснований для таких страхов: многие «передовые» японцы того времени желали избавиться от своей «японскости» (вплоть до смены японского языка на английский) и стать «настоящими» европейцами. Попытки сделать из территории Японии европейский клон также были в ходу. Так, Утимура Кандзо утверждал, что Япония – это азиатская Греция. Это сравнение было широко распространено в Японии того времени, ибо Греция – это колыбель европейской цивилизации. Обычно делался «поясняющий» акцент на то, что олицетворением греческого духа является Спарта с ее воинским духом и непритязательностью нравов. По всей вероятности, в деле возвеличивания Спарты (и принижения демократических Афин) японские мыслители шли вслед за немецкими историками-публицистами, которым нравился авторитарный стиль спартанского управления. Утимура Кандзо развивает сопоставление Греции и Японии и придает ему географическое измерение: и Япония, и в значительной степени Греция – страны островные. Греция – это «малая Европа»; следовательно, и Японию тоже можно считать «малой Европой». А раз так, то в географии Японии должно быть все то, что имеется в Европе. Поэтому Внутреннее японское море – это Средиземное море; Иберийский полуостров соответствует районам Манъин и Санъё; Италия с ее оливками – это полуостров Кии с его мандариновыми деревьями; Адриатическое море – это залив (традиционно назывался морем) Исэ; Балканский полуостров – полуостров Идзу; архипелаг Оки – Британский архипелаг; полуостров Ното – полуостров Ютландия; песчаные отмели Китанокоси – северное побережье Германии; равнины самого «малокультурного» в Японии района Оу (префектуры Фукусима, Мияги, Иватэ, Аомори, Акита и Ямагата) на севере Хонсю – это «плоская» Россия (Московия); остров Садо – Скандинавский полуостров, Исландия – остров Такэсима. Утимура Кандзо находил в Японии и такие места, которые соответствовали Франции, Апеннинам, Венгрии, рекам Дунаю и По… При этом Утимура честно признавал, что Япония не походит на Америку, Африку, Австралию, Индию и Китай. «Япония расположена в Азии, но ее структура является европейской»[456].

Люди, подобные Утимура, желали, чтобы Япония скорректировала свою «исконную» идентичность, добавив в нее западную составляющую путем нахождения соответствий в географии Европы и Японии. Такое сопоставление давалось Утимура если не с изяществом, то с невероятной легкостью. Такой же сообразительности и легкости он ожидал и от своих читателей. Приписав составным частям Японии европейские соответствия, он намеревается проделать такую же операцию с японскими и европейскими горами, но осекается, сетует на недостаток места и предлагает – в силу простоты задачи – сделать это самому читателю…

Утимура Кандзо был христианином и патриотом. Он тоже стремился к тому, чтобы избавить японцев от комплексов. Он как бы говорил: нечего унывать, ведь в Японии есть все, что есть в Европе. Однако эта логика не пользовалась у массового читателя такой популярностью, как логика Сига Сигэтака: нечего унывать, ведь Япония – страна уникальная, ей есть чем гордиться. Утимура Кандзо написал в своей рецензии на «Японский ландшафт», что мнение Сига о том, что природа Японии лучшая в мире, является «патриотическим предрассудком». Но японцы поверили не его предрассудкам, а предрассудкам Сига.

Вместо выстраивания цепочки тождеств между Японией и европейским миром Сига Сигэтака предлагает обнаружить в японской географии и природе уникальные особенности. Он приводит цитаты из сочинений конфуцианского ученого Сайте Тикудо (1815–1852) и художника Инэ Нобуёси (жил на рубеже XVII–XVIII вв.), из которых явствует, что в Китае, Корее и в западных странах отсутствуют несравненная сакура и другая вестница весны – птичка с неподражаемым голосом угуису (камышовка; обычно переводится на европейские языки как «соловей»), а ведь без любования этими цветами и этим пением человек не может стать полноценным (с. 18–22). Полноценность же понимается как развитое чувство красоты.

Если же говорить об общих чертах природы, которые придают Японии уникальность, то это: 1) многообразие климата и окруженность морями; 2) высокая влажность; 3) обилие вулканов; 4) бурные и порожистые реки. Совокупность этих факторов определяет очарование японской природы, которая обладает изяществом, красотой, многообразием и величественностью.

Особенно интересно появление последней категории. Взгляд Сига приковывают крупные географические объекты: равнины, покрытые нескончаемыми сосновыми рощами, горы, с которых открывается бескрайняя земля, пики, высящиеся над облаками (с. 22–23). Однако в японской культуре представлены не только «величественные», но и крошечные объекты. Малые культуроформы моделирования природной среды (поэзия, бонсай, икэбана, живопись) пользуются в ней огромной популярностью. Однако Сига Сигэтака игнорирует их. Чаемое превращение Японии в мощную мировую державу и колониальную империю диктовало другие подходы к практическому и ментальному освоению пространства. Географическая мысль эпохи Токугава не знала полноценного описания всей территории Японии, нам известны лишь описания отдельных провинций и княжеств. Что до Сига Сигэтака, то он последовательно оперирует крупными территориальными единицами, описывает всю Японию как единое образование – начиная со слабо освоенных Курильских островов на севере и кончая окружающими Кюсю мелкими островами на юге. Особое внимание, уделяемое им северным и южным островам архипелага, легко понять – ведь и Курилы, и Рюкю вошли в состав территории Японии совсем недавно и нуждались в «доместикации».

Огата Гэкко. Угуису

В первом разделе книги речь идет о море и многообразии климата. Рассуждения Сига Сигэтака о море отражают увеличение значимости моря в государственно-общественном сознании. Эти рассуждения имеют «объективистский», научный характер. Автор честно перечисляет географические особенности побережья Японского моря и Тихого океана, приводит их характеристики с точки зрения рельефа, господствующих ветров, имеющихся морских течений, удобства мореплавания и т. д.

Однако при сравнении «морского раздела» книги с другими ее частями нетрудно заметить, что в других частях автор обильно уснащает свое повествование высокохудожественными цитатами своих японских предшественников – как поэтическими, так и прозаическими. В морском же разделе они полностью отсутствуют, вероятно, по той причине, что традиционной художественной (письменной) культурой не был выработан язык для описания морской среды. Его выработка еще только начиналась. Сам Сига тоже не находит собственных восторженных слов, когда речь заходит о море. Неудивительно, что морской раздел книги – самый короткий и насчитывает всего несколько страниц, а два приведенных в книге стихотворения о море принадлежат перу вовсе не японцев, а никому не известных европейских стихотворцев (с. 307–308). Если Сига и интересует море в эстетическом отношении, то только в том смысле, что его волны влияют на сушу, придавая береговой линии причудливые и красивые очертания (с. 312). Несмотря на культурное «давление», которое оказывали на Сига модернизация и ее идеи, он не упоминает о рыбных богатствах Японии. Если он вдруг и «замечает» рыбу, то только в реке, а не в море.

Больше внимания уделяется в первом разделе многообразию климата. Автор констатирует, что значительная протяженность архипелага в меридиональном направлении обусловливает многообразие климатических зон на территории страны, а это в свою очередь ведет к многообразию растительного мира (в частности, цветов), – многообразию, которое представлено в книге в научно-табличной форме. Это многообразие, по убеждению автора, и составляет красоту Японии. Пожалуй, в этом отношении следует признать Сига Сигэтака первооткрывателем. Основной дискурс прошлых времен был направлен скорее на редукцию многообразия, чем на его воспевание. Это касается и литературы, и садов, и изобразительного искусства. Однако Сига Сигэтака не только литератор, но и ученый. Поэтому в данном случае он приводит научное обоснование разнообразия японской флоры и фауны: оно соответствует положению Чарльза Дарвина и Альфреда Рассела Уоллеса (1823–1913) о том, что «в островных странах формируется [большое] биологическое разнообразие новых видов» (с. 36).

В рассуждениях, посвященных растениям, особое внимание Сига уделяет сосне. Автор утверждает, что японцы всегда выражали свои чувства через образ недолговечного цветения нежной, осыпающейся под ветром сакуры, но не уделяли должного внимания сосне, несмотря на то что сосна – вечнозеленое, долгоживущее и упорное дерево, которое сопротивляется холодам и ветрам, а потому японцы должны сделать сосну образцом для подражания, превратить Японию в «страну сосны», в страну несгибаемости и избавиться от представления о том, что Япония – это «страна сакуры».

Автор, безусловно, грешит против истины, поскольку на самом деле сосна с самой древности весьма часто становилась объектом для художественного изображения, она служила символом долголетия, и Сига не мог не знать об этом. Его соображения относительно сосны следует воспринимать в общем контексте направленности его мысли и чувств: он обладал оптимистическим и бодрым зарядом, который старался привить и своим читателям. В связи с этим он хотел подчеркнуть, что жизнь может быть не только недолговечной и хрупкой, но и длинной и прочной. По количеству произрастающих там видов сосны, утверждает автор, Япония находится на первом месте в мире, что является условием для воспитания жизнеутверждающего и сильного характера – ведь сосна укореняется даже на голых скалах, где другие растения выжить не в состоянии (с. 33–35).

Несмотря на заявленное многообразие японской природы, фауна представлена в книге чрезвычайно скупо. Лишь мимоходом автор упоминает, что в Японии мы наблюдаем большое разнообразие птиц, насекомых и бабочек (включая эндемиков), что полностью соответствует традиционным преференциям японской культуры, литературы и искусства с их акцентом на малом. О милых же сердцу европейца млекопитающих и рыбах в книге не говорится ничего.

В своем сочинении Сига уделяет много внимания влажности японского климата. Напомним: одним из основных концептов дальневосточной натурфилософии был концепт ци (яп. ки) – энергии, пульсация которой обеспечивает все природные процессы. Сам термин «погода» (тэнки) буквально означает «небесное ки». Один из рецензентов «Японского ландшафта» с удовольствием развивал древнюю теорию применительно к современной Японии: «В том месте, где собирается превосходная ки-энергия, тамошний народ с давних времен красив и сердечен, люди там здоровы и деятельны», они служат династии, которая насчитывает более двух с половиной тысяч лет, там господствуют веселость и мир, а Сига удалось показать «потрясающую красоту ландшафтов, дарованных природой нашей стране». В этой стране автор вместе с другими подданными островной империи «наслаждается вечным и непревзойденным раем»[457].

Первоначальное значение ки – это пар над варящимся жертвенным рисом. Таким образом, в этом понятии присутствует признак «влажность», который обладает исключительно положительными и даже сакральными характеристиками. «Влажность» – понятие научное, в эпоху, когда Япония увлеченно овладевала достижениями западной науки, японцы переводили традиционные мыслительные категории на современный научный язык. При этом «осовременивании» значительная часть прежних смыслов сохраняла свой первоначальный заряд. Эта же участь постигла и ки-энергию, которая превратилась во «влажность». В эпоху, одним из символов которой стал паровозный дым, Сига и его читатели предпочитали видеть Японию, укутанную в туман. Это был тот самый туман, который наблюдали и воспевали предки. Сига Сигэтака хотел видеть в природе неизменность, и, таким образом, природа выступает в качестве элемента, связующего всех японцев независимо от времени, в котором им довелось жить. В первом номере журнала «Нихондзин» Сига обращается к японцам как к «братьям и сестрам» – обращение, немыслимое для более раннего времени, ибо вся идеология периода Токугава зиждилась на сословности и фрагментации общества. Сейчас же задача состояла в «склеивании», в формировании единой нации, местом обитания которой является наделенная влажностью прекрасная земля Японии.

В традиционной Японии ее обитатели много страдали от избытка атмосферных осадков: ливневые дожди и тайфуны постоянно угрожали их жилищам, посевам, ирригационным сооружениям, самой жизни. Высокая влажность (наряду с сильным ветром, холодом и жарой) всегда считалась в традиционной медицине одной из главных причин заболеваний. Что касается художников и литераторов периода Эдо, то изображение (воспевание) влажного воздуха в виде дымок, туманов, моросей было одним из любимых объектов художественного отображения. Таким образом, отношение японцев к атмосферной влаге было двойственным. Однако Сига Сигэтака не интересуют отрицательные для хозяйственной деятельности и здоровья человека последствия влажного климата, он приписывает влажности исключительно положительные коннотации – настолько, что один из рецензентов называет его сочинение «туманоманией»[458]. Такому пониманию влажности способствует и употребляемый Сига термин суйдзёки («водяное ки»). Его влажное прикосновение делает природную жизнь разнообразнее, придает ей дополнительное качественное измерение. Это касается даже звука. Сига Сигэтака утверждает, что благодаря высокой влажности воздуха ему, совершающему мысленное путешествие по стране, лучше слышны голоса на дороге, звуки ткацких станков, голос кукушки, крики петухов, песни рыбаков и даже голоса детей, читающих вслух книги (с. 59). Влияние влажности на звукопроводность многообразно, она может не только улучшать, но и ухудшать слышимость, но для автора книги эта влажность может пониматься только в положительном смысле.

Автор отмечает, что Япония окружена со всех сторон морями, ветры приносят с материка и из Индийского океана дождевые облака, которые, «цепляясь» за горные хребты в Японии, проливают на нее благословенную влагу. Рассветный и закатный солнечный свет «играет» в этих облаках и расцвечивает их. Такие облака Сига называет «пятицветными» (с. 51). Влага, которая наполняет облака, проливается на растения и напитывает их. Поскольку цифра «пять» обладает исключительно положительными коннотациями (символизирует пять первоэлементов), образованный читатель приравнивает эту «пятицветность» к «чудесным» облакам, которые в китайской (а потом и в японской) натурфилософии являлись благоприятным знамением. В японской древности появление «чудесных облаков» могло приводить даже к изменению девиза правления. В подсознании автора, безусловно, присутствуют положительные характеристики многоцветных облаков, но для его сознания важнее другое: он утверждает, что поскольку на материке в силу объективных природных условий расцвеченных таким образом облаков не бывает, то тамошние поэты и художники не умеют, в отличие от японских, точно и тонко отражать в своем творчестве те природные (атмосферные) изменения, которые происходят под влиянием влажности, претворяющей японские небо и землю в красоту (с. 51–55).

Сига характеризует Японию как страну, над которой «собираются» дождевые облака, приносимые извне. Эти облака движутся от периферии к центру. Центростремительное движение – признак «правильного» устройства страны, где подданные устремляются к центру (правителю) с изъявлением покорности, точно так же «поступают» и облака. Точно так же поступают и птицы, которые прилетают в Японию из мест с тропическим и холодным климатом (с. 36). Причина этого понятна: в других климатических зонах либо слишком холодно, либо чересчур жарко, и только в Японии существуют идеальные условия для существования. Сига Сигэтака призывает соотечественников постоянно помнить об этом. Напомним, что тезис о «срединности» японского климата как доказательстве «избранности» страны был общим местом в рассуждениях мыслителей эпохи Токугава.

Обращаясь к наиболее важным для него «эстетическим последствиям» высокой влажности климата (в связи с этим автор щедро цитирует стихи на китайском и японском языках, воспевающие туманы и дымки), Сига Сигэтака одновременно отмечает, что влажность (вкупе в относительно теплым климатом) имеет благоприятные последствия для сельского хозяйства и растительного мира Японии: производства риса, чая, произрастания мхов и деревьев (этому способствует также традиционный запрет на вырубку деревьев в районах расположения синтоистских святилищ и буддийских храмов) (с. 58). Если же все-таки на территории Японии и встречаются немногочисленные места с низкой влажностью, то здесь все равно обнаруживаются несомненные достоинства: в таких местах занимаются выпариванием соли, а дымки от ее выпаривания сообщают пейзажу дополнительную поэтичность (с. 68).

В конце раздела, посвященного влажности, автор приводит список из 14 явлений, которые европейцы и американцы не могут наблюдать в своих странах, например: «Высокий пик Фудзи вырисовывается над облаками, со стороны Тихого океана на горизонте поднимается солнце, оно неспешно втирает в нижний край белых облаков золото, киноварь, цвета алый, лиловый» (с. 83). Поскольку по богатству красок японский осенний лес превосходит немецкий, то совершенно неудивительно, что на считающейся лучшей в мире немецкой красильной фабрике употребляют в работу 1400 красителей, а на фабрике Кавасима в Киото – две тысячи (с. 65). Таким образом, японцы, проживая в особых природных условиях, умеют то, чего не умеют (не могут уметь) другие. Широко распространенная ныне в массовом сознании идея о том, что японцы обладают особой цветочувствительностью, имеет истоком книгу Сига Сигэтака.

Подводя итог сказанному о влажности, Сига Сигэтака утверждает, что без этой влажности Япония не была бы красивой страной, а поскольку она таковой является, то это огромное счастье для литераторов, художников, скульпторов и других глубоких натур.

В разделе, посвященном рекам, автор констатирует, что японские реки отличаются бурным течением, порожистостью, водопадами. Они коротки и малопригодны для транспортного сообщения. В то же время энергия падающей воды может быть успешно использована для устройства водяных колес и строительства электростанций. Сига Сигэтака приводит достаточно многочисленные описания рек, принадлежащие кисти японских литераторов, и утверждает, что наличие таких рек придает пейзажу «красоту, необычность и величественность» (с. 298). Разумеется, «ни китайцы, ни англичане не могут наблюдать в своих странах ничего подобного» (с. 268). Собственная концепция настолько овладевает автором, что, говоря о «полноводных» японских реках, он совершенно «забывает» упомянуть о том, что в засушливый сезон многие из них превращаются в жалкие ручейки. Взгляд Сига обладал свойством избирательности, он видел только то, что хотели видеть его соотечественники.

Наиболее протяженный раздел книги Сига Сигэтака посвящен горам, которые он считает самым важным элементом японского ландшафта. В этом отношении он шел вслед за традицией. Сообщив читателю, что пятую часть территории Японии занимают вулканы (действующие или потухшие), Сига объявляет их «главным элементом красоты японских пейзажей». Японские поэты неустанно воспевали красоту вулканов, но они называли их не этим научным термином, а просто горами (с. 85–87). Далее приводятся многочисленные примеры такого поэтического творчества. Что до других стран, то ни в Корее, ни в Китае, ни в Европе нет такого количества вулканов, из чего Сига Сигэтака заключает, что именно на Японию употребил главные созидающие силы Творец (с. 175).

Водопад Оно.

Рисунок из книги «Японский ландшафт»

Вулканы Японии.

Рисунок из книги «Японский ландшафт»

Сига Сигэтака не был христианином, он был вообще далек от любой религии, поэтому его пассаж о Творце не следует понимать буквально. В данном случае Творец – это метафора, обозначение той неведомой силы, которая тем не менее выбрала объектом своей креативности территорию именно Японии, а не какой-то другой страны.

По мнению автора, японские горы в выгодную сторону отличаются от гор в других странах не только количеством, но и качеством: заграничные горы выглядят голыми, японские же – в силу большой влажности – покрыты многообразной растительностью.

Классификацию гор Сига производит по внешнему показателю: 1. Обладающие «красотой и геометрической формой», которые находятся в состоянии гармонии. Эти красота и геометричность реализуются в вулканах, обладающих формой усеченного конуса; 2. Горы, форма которых не обладает «строгостью» (т. е. на этих горах имеются неровности, пещеры, локальные пики, озера и т. п.). При этом Сига Сигэтака отдает недвусмысленное предпочтение горам с «правильной» формой (с. 92–94).

Наследуя интерес традиционной культуры к горам, Сига Сигэтака вводит критерий, который никогда не использовался в этой культуре, а был принадлежностью культуры западной, которая так ценит симметрию и обнаруживает в ней красоту. Возможно, это лучше всего видно на примере Фудзи: европейцы восхищались этой горой прежде всего потому, что она имеет форму правильного (почти правильного) усеченного конуса.

Горы служат для Сига Сигэтака несравненным источником художественного вдохновения. Только в горах можно обнаружить такие чистые и свежие краски (в том числе и самый «престижный» фиолетовый цвет – цвет одежд даосских небожителей и высших придворных); только в горах облака напоминают воздушную ткань, которую ткут небожительницы; только в горах восходы сродни чистому пламени; только в горах вода в озерах так чиста и покойна. Чудесен вид пиков, высящихся над облаками. Так же неподражаемы горная зелень и цветы (с. 193–195)

Сига Сигэтака воспевал вулканы, для него их главной особенностью являлась способность пробуждать в человеке поэтические чувства. Разумеется, он знал и про тот ущерб, которые могут наносить человеку извержения, но этот ущерб для него величина исчезающе малая. Предугадывая читательское недоумение, он возражает гипотетическому оппоненту («гостю»), который смущен тем фактом, что автор не упоминает о разрушительной силе вулканов. Сига Сигэтака отвечает ему следующим образом: без вулканической деятельности и без гор земля была бы совершенно круглым, скучным и унылым шаром, пейзаж не вызывал бы восхищения, виды Японии были бы лишены присущей им красоты. Поскольку по мере подъема в гору можно наблюдать различные климатические зоны и разнообразие растительной жизни, то отсутствие гор привело бы к уменьшению многообразия, которое понимается как исключительно положительное свойство. Наличие гор увеличивает поверхность территории Японии, умножает ее разнообразие. Выслушав похвалу горам, смущенный гость вопрошает: разве жизнь японцев не наполнена ужасом ожидания неминуемых извержений? Разве постоянный страх не препятствует развитию страны? Разве европейские державы и Америка не смогли достичь впечатляющего развития, несмотря на то что там отсутствуют вулканы? Но «хозяина» трудно смутить. Он упрекает собеседника в слабом знании истории: ведь сам Древний Рим, являющийся предшественником современной европейской цивилизации, построен на скале вулканического происхождения, а потому его можно назвать «вулканической страной». Следовательно, и Япония, являющаяся такой же вулканической страной, тоже должна выполнить свое «небесное предназначение» и стать «истоком для будущей восточной цивилизации». И тут собеседнику возразить уже нечего – он позорно ретируется. А Сига Сигэтака заключает: японцам были дарованы вулканы, потому что «без их воспевания, без восхваления их красоты японцы перестали бы быть японцами» (с. 189–191).

Сига Сигэтака делал упор на том, что Япония – это страна вулканов. Идея запала в душу, и вот известный литератор Сасакава Римпу (1870–1949) предложил считать Японию страной не островной, а вулканической. Основанием для такого умозаключения послужило то, что национальный характер японца вовсе не является «островным» – японцы не глупы и не узколобы. На самом деле японцы обладают «вулканическим» характером, ибо Япония – страна вулканов. В этом отношении Япония похожа на Италию и Испанию, а потому и характеры этих народов схожи. Разве Гарибальди не является воплощением японского духа? И разве Дон Эмирити (непонятно, кто в данном случае имеется в виду) – это не воплощение патриота японского типа? Все народы, включая японцев, которые проживают в вулканических зонах, отличаются жаркими чувствами, глубоким проникновением в суть вещей, трудолюбием, веселым нравом, склонностью к искусству[459]. Другой автор утверждал, что, «к счастью», неподалеку от Токио находится множество вулканов, а потому японские художники имеют предмет для вдохновения, точно также как и художники Италии, считающейся колыбелью европейского искусства[460].

Огата Гэкко. Небожительница

Вулкан Асама.

Рисунок из книги «Японский ландшафт»

Это было время, когда японцы активно и болезненно искали истоки своей культуры, искали и находили их даже в вулканической природе, которая стала считаться не наказанием, а природным даром.

Проблема «остаться японцами» волновала тогдашнее общество – ведь очень многим казалось, что вестернизация лишает их национальной идентичности. Как сделать так, чтобы японцы продолжали оставаться японцами? На этот вопрос Сига Сигэтака продолжает отвечать в приложении к разделу о горах. Это приложение имеет заголовок «Следует развивать желание подниматься в горы».

В приложении содержится призыв к школьным учителям, которым предлагалось побуждать учеников к занятиям горным туризмом, для чего те должны писать сочинения на темы, связанные с подъемом на горы (с. 203–204). Сига Сигэтака пишет о практической стороне горного туризма, отмечая необходимость тщательной подготовки к восхождению. Он подчеркивает, что европейская одежда удобнее для туризма, чем японская, дает инструкции по ношению европейской обуви и уходу за ней. Автор предлагает также советы по питанию и снаряжению, предостерегает об опасностях, описывает горные маршруты.

Читатели воспринимали практические советы как результат личного опыта Сига, но на самом деле эти параграфы были изложением книги англичанина Гальтона «Искусство путешествовать» (Galton F. The Art of Travel), четвертым изданием (1867 г.) которой пользовался Сига. При описании японских гор Сига также широко использовал изданный в Англии справочник «A Handbook for Travellers in Central and Northern Japan», составленный Э. Сато[461]. Сига Сигэтака пропагандировал хайкинг, но сам он никогда не поднимался на высокие горы. Возможно, это отчасти связано с его тучностью. Кажется, самой высокой горой, которую он «покорил», была гора Цукуба (преф. Ибараки) высотой 877 м. В то же время публика воспринимала его как бывалого покорителя гор, потому что его описания гор обладали художественной убедительностью.

В Европе того времени хайкинг расценивался как разновидность спорта, средство для повышения физических кондиций, забота о здоровье. Любование горным пейзажем было только одной из составных частей той «пользы», которую способен принести туризм. Однако для самого Сига Сигэтака хайкинг был важен не столько как средство повышения физических кондиций, сколько как новая, дополнительная возможность любования пейзажем. Таким образом, автор манил читателей эстетикой гор. Подъем на гору – это подъем не столько тела, сколько духа. Дополнительная возможность создавалась потому, что раньше, в эпоху Токугава, вид с гор никогда не становился предметом любования и воспевания. Японские художники и поэты изображали горы, находясь у их подножия. Подъем на горы был уделом паломников, странствующих буддийских монахов (ямабуси), но их интересовали не столько открывающиеся с вершины красоты, сколько возможность совершить моления, достичь бессмертия (долголетия), приобщиться к сакральному, а не к прекрасному. Представители официальной (самурайской и аристократической) культуры относились к таким паломникам с пренебрежением, считали их «темными», грубыми, полными предрассудков. Однако под влиянием европейских взглядов на прекрасное образованные японцы стали занимать в пространстве и другую, «вершинную» точку зрения. Сига Сигэтака писал: «Если подняться на самую вершину и взглянуть вниз, то увидишь, как у подножия клубятся облака, ты увидишь, как надвигается на тебя бескрайний простор равнинного мира, ты сможешь уместить этот мир на своей ладони, ты ощутишь себя не частью человеческого мира – ты ощутишь себя так, будто находишься в небесах, будто ты смотришь на землю с другой планеты – грудь ширится, воспаряет дух… В общем горы – это самое замечательное явление природы, самое величественное и мощное, самое высоко-чистое, самое священное» (с. 203).

Гора Фудзи занимает совершенно особое место в рассуждениях Сига Сигэтака. Даже своего старшего сына он назвал в честь этой горы – Фудзио (Фудзи+мужчина). Сига Сигэтака видит в Фудзи непревзойденный образец и находит, что «Фудзи воистину является эталоном для знаменитых гор всего мира» (с. 97). Что до многих других гор Японии, которые благодаря вулканическому происхождению обладают схожей с Фудзи формой, то Сига именует их «малыми Фудзи». Именно такое неофициальное наименование было широко распространено в тогдашней Японии.

В своей книге Сига перечисляет 20 «местных Фудзи» на территории от Хоккайдо до Кюсю, но на самом деле таких Фудзи насчитывается намного больше. Поэтому Фудзи – это не только символ красоты и величественности. Эта гора не только «клонируется» на территории самой страны, но и выступает в качестве инструмента «символической экспансии» или «эстетического империализма». Сига Сигэтака пишет, что, когда Шаньдунский полуостров станет частью Японской империи, тогда священная для китайцев гора Тайшань, на которой древние китайские императоры молились богам Неба и Земли, будет переименована в «шаньдунскую Фудзи». Та же судьба ожидает и самую высокую гору Тайваня. И тогда японские литераторы и художники получат новый «природный материал», создадут новые шедевры и сумеют воспеть красоту этих «новых Фудзи» лучше, чем сумели сделать это их иноземные предшественники. Увеличится также материал для самого автора «Японского ландшафта», который получит возможность для расширенного переиздания книги (с. 319–320).

Сига Сигэтака полностью игнорирует экономический аспект колониализма, он не говорит о том, что расширение территории Японии может быть «выгодно». Точно так же как и многие его читатели, он испытывал от территориальных приобретений радость преимущественно поэтическо-эстетического свойства. Эти люди оперировали миром не вещным, а символическим. Недаром Сига Сигэтака говорит о расширении не территории страны, а «карты нашей империи».

Следует сказать, что план Сига был отчасти осуществлен. В результате победы в японо-китайской войне Тайвань стал частью японской империи и самая высокая гора Тайваня Юйшань (3997 м) была переименована. Причем переименование произошло по императорскому указу, что подчеркивало значимость этого события. Таким образом император Мэйдзи реализовал древнее государево право давать названия природным объектам и распорядился назвать тайваньскую гору Ниитака («новая высокая гора»).

Фудзи являлась для Сига Сигэтака частью грандиозного плана по «экспорту» японской географии. Он отмечал, что европейские географические термины не подходят для описания азиатских реалий. Поскольку же земля Японии имеет намного больше сходства с Азией, чем с Европой, то в силу ее развитости по сравнению с другими азиатскими странами следует экспортировать новые географические термины, в основе которых лежат японские реалии. Именно эти реалии должны выступать в качестве эталонных. Таковы, например, скальные породы реки Самбагава, горы Микабо и т. д. (с. 325–326).

Сига Сигэтака, разумеется, прекрасно знал, что Япония – страна многих островов. Но он предпочитает говорить не об «островной стране», а об «островной империи» (сима тэйкоку, с. 317). Он говорит о ней с гордостью, но все-таки хорошо заметно, что в подсознании Сига (точно так же, как и в подсознании очень многих японцев) сохранялся «комплекс островитянина» по отношению к огромному материку. Он прорывается в именовании Японии «материковым островом» (тайрику сима), который когда-то составлял часть материка, но потом отделился от него (с. 325). Географические познания Сига Сигэтака позволяли ему именовать Японию материком – хотя бы и бывшим. В глубине души японцы того времени горели поэтическим желанием избавиться от своей «островной» сущности, «примазаться» к материку и расшириться до состояния «материковости». Отсюда и происходят рассуждения Сига о желательности колонизации материка ради достижения эстетических целей.

В самом конце книги Сига Сигэтака приводит цитату из статьи проповедника С. Барнетта. В ней он говорит о счастливой судьбе японских бедняков, которые любят природу настолько сильно, что любование ею позволяет им забыть о своей бедности, а потому другого такого народа, как японцы, на свете не существует (с. 352–353). То есть человек европейской культуры – точно так же как и процитированный в самом начале сочинения Кайбара Экикэн – говорит о том, что любование природой обладает сверхценностью. Однако Барнетт идет дальше японского мыслителя. Во времена Кайбара Экикэн японской нации еще не существовало, теперь же никто не мог сказать, что ее нет. И природа Японии играла в формировании японской нации весьма существенную роль. Книга написана, круг замкнулся, выводы сделаны…

Для творчества Сига Сигэтака характерно совмещение научного и поэтического подходов. И это придавало его сочинению особую убедительность и привлекательность для тогдашних японцев. В то время эти начала находились в относительно сбалансированном состоянии, поэзия поверялась практикой, страна успешно развивалась, она одержала победу в войне с Китаем и не ставила перед собой несбыточных целей. Однако многие рецензенты видели в сочинении Сига не столько то, что там было написано, сколько то, что им хотелось там прочесть. Они продолжали, развивали и «усовершенствовали» его идеи до не вполне узнаваемого вида.

Сига Сигэтака говорил о том, что превращение сосны в символ японского характера придаст людям сил, рецензенты же упорно превращали сосну в символ императорского дома: сосна «выражает религиозный дух японца, а этот религиозный дух поддерживает почтение к японскому императорскому дому, обеспечивает вечное бытие духа Ямато». Другой рецензент говорил о том, что несравненные, лучшие в мире японские пейзажи – это «всемирный сад», любование ими не только поднимает национальный дух, но и превращает японцев «в народ, который не имеет себе равных в мире в части верноподданничества и воинской мужественности, формирует удивительное и блистательное искусство»[462]. Сига Сигэтака превозносил красоту Фудзи, его последователи стали говорить о том, что эта гора является символом вечной императорской династии[463].

Как мы видели, пейзажи в изображении Сига Сигэтака предстают в обезлюдевшем виде, однако на самом деле японский пленэр был густо заселен людьми, которые толковали сочинение поэта-географа так, как им казалось удобным и нужным…

В это время уже находились люди, в сознании которых происходила абсолютизация поэтического фактора, эмоционального начала, его отлет от вещного мира. В одной восторженной рецензии на «Японский ландшафт» ее автор писал, что Сига Сигэтака удалось продемонстрировать «дух» Японии и японского народа, – тот дух, который «нельзя ни увидеть, ни услышать», но который присущ японцам от рождения и передается по наследству[464]. Впоследствии такая «генетическая» точка зрения на соотношение души и тела, вещного и духовного станет преобладающей и приведет народ Японии к не подкрепленному материальными ресурсами экспансионизму и катастрофическим последствиям[465].

Тем временем призывы Сига Сигэтака возымели действие и горный туризм получает значительное распространение. Несмотря на новые «морские» веяния, японцы не смогли забыть ни про горы, ни про свое обыкновение выпивать после купания в горячем источнике. Тем не менее и пребывание на морском побережье сделалось делом модным и привычным. Так реализовывалась двойная сущность природы Японии – страны гор и страны моря. Море и горы как метки идеального пейзажа существовали в общественном сознании на равных основаниях. Не случайно известный литератор и альпинист Кодзима Усуи (1873–1948) восхищался морем и горами в одинаковой степени. Вознося хвалы снежной шапке на горе Фудзи, он находит, что, подобно тому как белый цвет вбирает в себя весь возможный световой спектр, так и Фудзи является носительницей всех возможных сверхценностей – справедливости, святости, чистоты, незапятнанности, совершенства[466]. Такой же «колористический» подход он использует и при описании моря: его голубизна успокаивает, его безбрежность приводит автора в байронический восторг, а нервную систему успокаивает мерно-музыкальный плеск волн – явление, которое в традиционной культуре Японии никогда не привлекало внимания (в то время в связи с убыстрившимся темпом жизни и ломкой привычного уклада нервные заболевания действительно получили широкое распространение).

Как и в прежние времена, горы и воды составляли для Кодзима каркас природной картины, но вода пресная на глазах становилась солонее. Поэтому с вершины горы Фудзи литератор Кодзима своим орлиным взором прозревает вовсе не реки и озера (а они оттуда и вправду видны), а море – причем даже те весьма отдаленные от вершины места, которые в действительности оттуда наблюдать невозможно[467].

Афиша выставки фотографии, посвященной горам и водам

Кодзима Усуи рисовал новую для японской культуры картину. Это касается не только моря, но и гор: взбираясь на вершины, он описывал открывающийся оттуда вид, что было, повторим, прежде не принято. Тем не менее в его описаниях можно видеть и преемственность по отношению к традиционной картине мира. Трудно отделаться от ощущения, что он сидит на веранде дома в своей усадьбе и – находясь на некотором возвышении – созерцает свой освященный традицией сад. Тот сад, в котором камни – это не только разукрупненные горы, но и окаменевшие символы правильных человеческих отношений. Поэтому он и уподобляет Фудзи государю, а все другие горы его весьма обширной страны – подданным императора. «Фудзи – словно государь – скромна и будто бы не осознает своего величия; те же горы у ее подножия, что взирают на нее вблизи, видятся исчезающе малыми, и они не в состоянии оценить ее величия – как не способны оценить окружающие величие гения»[468]. В другом своем сочинении автор уподоблял окружающие Фудзи горы ее младшим сестрам[469].

В таком саду, который обозревает человек – то ли с веранды, то ли с вершины горы, заиленный пруд превращается в безбрежное море, посреди которого высится обитель бессмертных – гора-остров Хорай. В построениях Кодзима Усуи это не сказано напрямик, но идея о том, что Япония – это и есть обитель отличных по своим качествам людей, явно зрела в общественном сознании. Сочинение Сига Сигэтака оказалось рубежным в деле осмысления японской природы. Теперь все больше мыслителей говорят о ее достоинствах и соотносят их с качествами японского народа. Оптимистический настрой (климат?) эпохи раскрашивал природу в самые радужные и прельстительные тона. Так, ведущий литературовед своего времени Хага Яити (1867–1927) в эссе, озаглавленном «Любить деревья и растения, наслаждаться природой» (1907 г.), утверждал: климат и природа страны настолько хороши и мягки, а окружающие японца ландшафты настолько «улыбчивы», что и сами японцы просто не могут не источать ответные улыбки[470].

Сочинение Сига Сигэтака было многим обязано традиционному для Японии географическому детерминизму: земля Японии прекрасна, а потому страну ожидает блистательное будущее. В стране находились и противники такого подхода. Так, Нитобэ Инадзо в своей работе 1904 г. «Островной характер» писал, что национальный «островной характер» (симагуни кондзё) японцев, к которому он относит узколобость, упрямство, самомнение, подозрительность, велеречивость и чрезмерную гордость, не имеет отношения к географии. Причина же формирования таких национальных особенностей лежит в истории – в политике изоляционизма, проводившейся сёгунатом Токугава[471]. Для преодоления этой «узколобости» Нитобэ советовал проводить колониальную экспансию. Таким образом, несмотря на разницу подходов, и Сига Сигэтака, и Нитобэ Инадзо решительно одобряли активную внешнюю политику тогдашней Японии. Оба доказывали одну и ту же теорему, но разными способами. Именно Нитобэ Инадзо стал первым заведующим кафедрой по изучению колоний, которая была создана в Токийском университете в 1908 г.

Нитобэ Инадзо

Сига именовал Японию «островной империей» и находил, что страну ждет «блестящее будущее». И действительно, он оказался прав. Военные успехи Японии создали принципиально новую ситуацию, при которой почти прекратились разговоры о малости Японии.

Япония выиграла войну со своим всегдашним культурным донором – Китаем. Ее территория приросла Тайванем с его тремя миллионами жителей. После победы над Россией в состав империи влилась южная часть Сахалина. Эта первая в новейшей мировой истории победа азиатской страны над страной европейской вызвала невероятный прилив гордости. Стали говорить о том, что маленькая островная страна одержала победу над материковой державой. Причем основной вклад в победу внес флот – японцам удалось овладеть стихией моря. Эта победа объяснялась мужественным национальным характером, который является следствием островного положения страны. Так, очень известный историк своего времени Сиратори Куракити (1865–1942, впоследствии был педагогом наследного принца Хирохито, будущего императора Сёва) в год начала японско-российской войны писал о том, что по сравнению с такими материковыми странами, как Китай и Россия, «пребывающий в островной стране народ легче объединяем; в особенности это касается нашей островной страны, которая занимает идеальное положение в смысле единения общества – хотя здесь и имеется иной этнический элемент в лице айнов, но подавляющее большинство населения составляет народ Ямато, в связи с чем в Японии не наблюдается существенной разницы в языке и обычаях»[472].

Ученик Сиратори известный историк Цуда Сокити (1873–1961), занимая более сбалансированную позицию, также находил несомненные достоинства в географическом положении Японии: «…ввиду того что в глубокой древности [японцы] были народом, обосновавшимся в изолированной островной стране, а также ввиду того что этот народ занимался сельским хозяйством на земле с теплым и мягким климатом, его связи с окружающими народами были чрезвычайно редки и не возникало желания иметь отношений с заграницей; поскольку же в стране проживал один и тот же народ, то и внутри страны не наблюдалось национальных конфликтов, войн было мало…» В то же время такие «островные» условия существования не способствовали крупномасштабной коллективной деятельности и не побуждали к культурной активности, заключает Цуда[473].

Японцы полагали, что военные победы превратили Японию в «первосортную» страну, догнавшую Запад. Тем не менее в материковую державу она пока что не превратилась. Ее территория прирастала, но прирастала островами. Мало ли в Японии островов? А ведь радикалы всерьез рассчитывали, что в результате победы над Россией Япония получит Сибирь. После заключения Портсмутского мирного договора с Россией (1905 г.) в Японии вспыхнули антиправительственные волнения – слишком многие люди рассчитывали на большее, чем на «полуостров», т. е. половину Сахалина. И лишь после присоединения Кореи (1910 г.) государственные деятели, мыслители и публицисты наконец-то получили полное основание, чтобы объявить Японию теперь уже «материковым государством», и они наперебой заговорили о том, что из «островной страны» Япония наконец-то превратилась в «материковую империю». Нитобэ Инадзо с удовольствием зафиксировал, что с присоединением Кореи Япония покончила со своим закрытым и ограниченным «островным сознанием»[474].

Новое «материковое» сознание как бы «распирало» и самого японца, и территорию его страны. В журнале «Тоа-но хикари» («Свет Востока». 1910. № 10) Иноуэ Каору (1835–1915), виднейший политический деятель и один из архитекторов реформ периода Мэйдзи, писал: «Если посмотреть на Японию до настоящего момента, то это, конечно, острова. Она состояла только из островов – сам Хонсю, Сикоку, Кюсю, Хоккайдо, Сахалин, Рюкю, Тайвань. Да, Япония состояла всего лишь из многочисленных островов, но теперь к ней оказался присоединен Корейский полуостров и ситуация сильно изменилась. Корейский полуостров – он и есть всего лишь полуостров, он выдается в сторону северного Кюсю и выглядит почти как остров, и все же он является оконечностью материка».

Иноуэ Каору

С присоединением Кореи японцы окончательно перестали воспринимать свою страну как маленькую и ущербную. Говорили: ведь ее площадь больше территории Германии, подобно Великобритании, она владеет колониями, в том числе на материке. Япония успешно вписалась в мировой империалистический порядок, национальный дух парил в поднебесье и бороздил волны мирового океана.

К этому времени произошла полная смена пространственной парадигмы: место сетований по поводу замкнутого и крошечного островного пространства, отгороженного от мира водной преградой, заняли планы по неограниченному расширению среды обитания. Исторический оптимизм увеличивал жизненное пространство японцев как на деле, так и в мечтаниях. Христианин Эбина Дандзё (1857–1936) с грозной радостью предупреждал: «Настало время для простирания крыл над миром с помощью той духовной силы, которую скопили на японских островах наши предки…»[475]

Японские христиане приобщались к западной культуре и приобщали к ней других японцев. В их экзальтированных и пафосных голосах звучит неколебимая вера в великое будущее Японии, которое понималось, в частности, как расширение среды обитания. Ученики хорошо усвоили уроки своих христианских учителей, которые прибыли в Японию с Запада для проповеди своих глобальных истин. Однако теперь свет учения был направлен уже в их сторону. Европейским глазам становилось больно, японцев обвиняли в оголтелом национализме.

Первая мировая война привела к новому расширению территории Японии – к ней отошли немецкие колонии: Маршалловы, Марианские и Каролинские острова. Шаньдунский полуостров тоже перешел под контроль Японии. Очередное расширение границ империи произвело неизгладимое впечатление на многих японцев. Сига Сигэтака не стал исключением, масштаб его размышлений приобрел глобальный характер. Теперь он оперировал ландшафтами не только японскими, но и мировыми. Разглядывая географическую карту, он пользовался разными оптическими приборами – увеличительным для Японии и уменьшительным для Европы, что давало возможность для уравнивания размера рассматриваемых объектов. В своей новой работе «Иллюстрированное продолжение мировых ландшафтов» («Дзоку сэкай сансуй дзусэцу», 1916 г.) Сига уже «забыл», как в «Японском ландшафте» он обличал тех авторов, которые, подобно Утимура Кандзо, выискивали в Японии кусочки Европы. Один из параграфов новой книги назывался «Японский Рейн и японская Швейцария», где в качестве «японского Рейна» фигурировала речушка Кисо протяженностью 227 км (напомним, что длина «настоящего» Рейна составляет 1320 км). Однако эти «малозначащие» цифры не слишком интересовали автора и его читателей, название «японский Рейн» прочно закрепилось в словаре японской публицистики, и это стало новым географическим «открытием» Сига. Точно так же укоренился и воспетый им образ Фудзи как символа страны. Знаменитый писатель Нацумэ Сосэки (1867–1916) открыто издевался над ним. Размышляя о путях модернизации Японии, он писал в 1911 г., что сейчас в Японии уже перевелись «дураки», которые похваляются этой горой перед иностранцами. Теперь, после победы над Россией, с таким же жаром они бахвалятся тем, что Япония стала «первосортной» мировой державой…[476] Однако Нацумэ Сосэки оказался неправ – он недооценил ум своих соотечественников, и образ Фудзи активно использовался и в ближайшем будущем, когда в 30-х гг. Япония превратилась в тоталитарную страну. А лубочный извод образа Фудзи жив до сих пор.

Нацумэ Сосэки

Территория японской империи мыслилась как расширяющаяся, поэтому разговоры о малости страны выводятся из информационного оборота. В то же время разгорается дискуссия об этногенезе японцев и национальном составе страны. Размер Японии и ее этнический состав осознавались как взаимосвязанные понятия.

Эта дискуссия началась еще в 80-х гг. XIX в. Общественная мысль эпохи Токугава исходила из того, что японцы жили в Японии всегда, а земля Японии располагается в наилучшем месте земного шара – на Крайнем Востоке. Качества этой земли настолько превосходны, что предопределяют и «правильное» устройство государства, и «правильные» семейные порядки и обычаи японцев. Однако современным иностранным наблюдателям казалось, что в Японии представлено множество антропологических типов, западные антропологи утверждали: предки японцев были на островах пришельцами, а японцы нынешние являются продуктом смешения с «автохтонным» населением, под которым разумелись прежде всего айны (раньше их именовали эмиси или эдзо), которых покорили пришельцы (протояпонцы). Влиятельный немец – доктор Эрвин Бельц (его услугами пользовались многие представители элиты, включая императорскую фамилию) полагал, что в Японии представлены два основных антропологических типа: «материковый» (с удлиненным черепом) и тип «Сацума» (с укороченным), который свидетельствовал о «малайском» происхождении части японцев. Причем обладатели первого типа принадлежат к «элите», а второго – к «простонародью».

Западные суждения во многом определяли повестку дня в тогдашней Японии. Идея о том, что японцы являются на территории Японии пришельцами, овладела умами и первых немногочисленных японских антропологов[477].

Признанный после войны отцом-основателем японской этнографии Янагита Кунио (1875–1962) был чиновником Министерства сельского хозяйства и торговли. Результаты своих научных (и околонаучных) изысканий Янагита начал публиковать в 1910 г. Вполне в русле рассуждений того времени он признавал, что на территории «нашей островной империи» изначально проживали аборигены. Пришельцы (японцы) обладали более высокой культурой (ее основная черта – рисосеяние), они нанесли аборигенам поражение и вытеснили их в горы. Эти горцы являются отдельным этносом. Одна его часть «спустилась с гор» и была ассимилирована, другая продолжает свое существование до сих пор. Доказательство этого Янагита видел в фольклорных представлениях о разной горной нечисти, тех сюжетах, изучением которых он занимался. Описывая и исследуя жизнь японских горцев, Янагита уподоблял себя римлянину Тациту, который описывал варваров-германцев.

Янагита Кунио

Поиск «корней» мог принимать совершенно причудливый характер. В частности, высказывалось мнение, что собственно японцы – потомки людей, которые спустились с неба, а каста «неприкасаемых» (яп. «эта» и «хинин») является на самом деле отдельным народом. Некоторые публицисты на основе толкования Библии утверждали, что японцы – выходцы из самого Вавилона и потому принадлежат к белой расе. Следует, правда, оговориться, что у этой теории не нашлось много сторонников. Это касается как самой Японии, так и Запада. Тем не менее рассуждения о том, что японцы могут приходиться кому-то родственниками, означали настоящий переворот. Он отражал переполох, царивший в головах и в обществе. Разрушение связки земля-люди разрушало всю прежнюю картину мира, лишало японцев их «исконной» земли, которая давала им счастье и силу.

Неудивительно, что идея полиэтничности вызвала бурную и эмоциональную общественную реакцию. Многие публицисты и примкнувшие к ним ученые с одинаковым жаром заговорили о том, что японцы являются вовсе не пришельцами, а насельниками. Профессор Найто Тисо в 1888 г. заявил: теория об автохтонности айнов и утверждение о том, что японцы, эти потомки богов, являются «всего лишь» пришельцами, покорившими коренное население, ставит Японию на одну доску с варварскими государствами, является оскорблением трона, а потому приверженцы этой теории должны быть немедленно заключены под стражу. Искусствовед Курокава Маёри в работе «Антропология эмиси» (1892 г.) утверждал, что современные айны, проживающие на Хоккайдо, вовсе не являются другим этносом, они те же самые японцы, но только японцы «плохие», которые в глубокой древности не стали слушаться повелений императора, оказались вытесненными на периферию страны и потеряли способность к эволюции[478].

Реакция общества на теорию о полиэтническом происхождении японцев вполне понятна. В то время задачей номер один на государственном уровне было создание государства-нации, которое могло противостоять натиску западных держав, продолжавших энергично создавать свои колониальные империи. Видя это, японцы не могли не прийти к выводу, что главный принцип международных отношений заключается в биологическом законе: сильный пожирает слабого. Казалось, что в этих условиях лишь единение создаваемой нации, ее сплоченность вокруг фигуры императора оставляли шанс на сохранение независимости.

Создание населенной разными народами японской империи поставило мыслителей-государственников (а мыслителей-негосударственников обнаружить в то время было почти невозможно) в трудное положение. С одной стороны, мы, японцы, являемся одной семьей, связанной кровными узами. Но что тогда делать с обитателями вновь приобретенных территорий? Ведь логика империи требует каким-то образом выстраивать отношения между метрополией и колониями, между «титульной» нацией и «другими».

Наиболее решительный подход продемонстрировал знаменитый просветитель и западник, основатель Университета Кэйо Фукудзава Юкити (1834–1901), признанный во второй половине XX в. одним из отцов-основателей новой демократической Японии – общества потребления с присущими ему товарно-денежными отношениями (портрет Фукудзава Юкити украшает ныне самую крупную банкноту достоинством 10 тысяч йен). После присоединения Тайваня с неподражаемой непосредственностью он писал, что целью аннексии является только сама территория, а потому следует «зачистить» землю от аборигенов и проводить окультуривание тайваньской земли только руками японцев. «Зачистка должна проводиться армией без всякой жалости, пусть листья увянут, пусть будут вырваны корни»[479].

Однако, как это столь часто случалось с Фукудзава, он оказался в меньшинстве. В значительной степени это было обусловлено традиционным образом японского императора, который позиционировался не столько как грозный повелитель, сколько как образец человеколюбия и отец нации. Считалось, что император должен править, не прибегая к силовым методам воздействия, которые являются показателем его слабости и неправедности.

Другую точку зрения на национальную проблему высказывали японские христиане. Они говорили, что для объединения частей империи требуется наднациональная идея, т. е. христианство. Христианские публицисты открыто объявляли, что господствовавшая в то время концепция семьи-нации должна уйти в прошлое. Ссылаясь на западный опыт, они утверждали, что христианство вовсе не отменяет патриотизма, а вот тот, кто не верит в способность японского народа ассимилировать инородцев, занимает антипатриотическую позицию. Утимура Кандзо выдвинул тезис о любви к двум J, имея в виду Японию (Japan) и Христа (Jesus), но подавляющему большинству японцев такое соединение показалось неприятным.

«Христианский» подход был обречен. Отказаться от «семейного» подхода к нации было невозможно. Ученые мужи находили, что великая Римская империя потеряла свою витальность именно из-за распространения христианства, когда религиозная идентичность стала считаться более важной, чем этническая принадлежность.

Тем не менее проблема оставалась. Объявить «аборигенов» членами одной с японцами «семьи» казалась абсурдом – физическая ассимиляция (кровосмешение!) казалась многим буквально святотатством. Заостряя вопрос, будущий национал-социалист Кита Икки (1883–1937) в своей первой публикации 1906 г. вопрошал: будет ли радоваться отец японской нации, император, если он будет провозглашен отцом не только японцев, но еще и негров?[480] В предыдущие десятилетия было потрачено столько сил, чтобы создать японскую нацию и обосновать ее уникальность. Японцев открыто объявляли народом, который под предводительством императора спустился с Неба. Теперь же японцы терзались страхом, что инородцы растворят в себе японцев, которые утеряют свою уникальность.

Несмотря на это, представление о сложном этногенезе японцев и многонациональной Японии все равно обладало большой привлекательностью, ибо оно работало на перспективу. Концепция единой в этническом отношении Японии замыкала японцев в границах страны, делала их «пленниками», находящимися в заточении на «крошечных» островах, ограничивала горизонт, обрекала на островное одиночество.

В это время в сознании японцев с новой силой объективируется ось север-юг. Раньше она имела отношение прежде всего к геомантике, теперь же японцы признаются композитным этническим образованием, сумевшим вобрать в себя этносы «севера и юга». Отсюда делались широковещательные выводы о превосходных свойствах японцев. На физиологическом уровне – умение приспосабливаться к жизни как в холодном, так и в жарком климатическом поясе, а на уровне культурном – способность заимствовать иностранные достижения, перерабатывать и адаптировать их к своим нуждам. И разумеется, по этим параметрам японцы не знают себе равных в мире[481].

Казалось бы – что может быть общего между традиционным конфуцианским дискурсом и современным национализмом? Однако мы видим, что в обоих случаях географический фактор признается решающим для формирования человека вообще и японца в частности. Самоописание с помощью географического кода делало актуальным территориальный дискурс вообще. Но если в токугавской Японии делался вывод о том, что японцы, живущие на прекрасной земле, не должны никуда стремиться, то теперь из композитного происхождения японского народа следовали совершенно другие, далеко (в прямом смысле этого слова) идущие выводы. Раз предки японцев имеют как северное, так и южное происхождение, то и нынешние японцы имеют право на землю своих предков. При этом понятия «север» и «юг» с легкостью истолковывались в расширительном смысле. Юрист (!), публицист и христианин Укита Кадзутами (1860–1946), отвечая на обвинения в том, что войны с Китаем и Россией имели экспансионистские и эгоистические цели, писал, что «в жилах японцев течет кровь разных рас: айнов, которые принадлежат к белой расе, материковых народов, относящихся к монголоидам, негритянской расы, сформировавшейся на Кюсю в результате смешения малайских народов», а потому военные победы японского народа «представляют собой образец совершенства для всех патриотов мира»[482].

В обществе высказывались самые разные идеи о происхождении японцев. Что касается правительства, которое в то время столь часто обвиняли в низкопоклонстве перед Западом, то оно взяло твердый курс на то, что Япония является страной многонациональной. Эту многонациональность японцы демонстрировали на всемирных выставках. Так, на выставке в Сент-Луисе (1904 г.) была построена айнская деревня. Как и колониальные павильоны западных стран, эта экспозиция была призвана продемонстрировать себе и миру, что Япония – империя «настоящая», скроенная по западному, многонациональному лекалу. И не беда, что этих айнов насчитывалось всего лишь около 20 тыс. Ведь это было только начало «многонациональности». С присоединением Кореи Япония обрела более 10 млн. новых подданных, и теперь «инородцы» составляли около 30 % населения страны. Наиболее ретивые сторонники многонациональности даже заявляли, что Япония – страна более полиэтничная, чем Россия, а всякое «поли» лучше, чем «моно», поскольку только многообразие способствует развитию[483]. Тезис Кумэ Кунитакэ о «похожести» Японии и Великобритании предполагал, что они схожи не только своим островным положением, но и многонациональностью.

В школьных учебниках тоже говорилось об изначально полиэтничной Японии. Начиная с 1903 г. учебники имели гриф Министерства просвещения, а потому ни о какой «самодеятельности» речи быть не могло. Первый одобренный министерством учебник по географии обходит проблему полиэтничности молчанием. Там просто говорится о том, что пятидесятимиллионное население Японии исполнено радости, проживая под эгидой императора – представителя непрерывной династии. Про обитателей Окинавы было сказано, что по своему языку и обычаям они сильно отличаются от жителей других префектур, однако в последнее время в результате развития средств коммуникации эти различия стали намного меньше. В разделе, посвященном Хоккайдо, сообщалось, что айны в древности проживали по всей Японии, но теперь их осталось менее 20 тысяч.

В учебниках географии 1910 г. был сделан решительный шаг в сторону признания Японской империи многонациональным государством. Там утверждалось: население империи насчитывает 68 миллионов человек, причем «основную его часть составляет народ Ямато». В разделе, посвященном Тайваню, говорилось о том, что его население составляют по преимуществу переселившиеся туда китайцы, а также несколько племен аборигенов. Что до Сахалина, то его населяют айны и еще два-три племени. Хоккайдо определяется как место, где с древности проживали айны. О корейцах же не говорится ничего. Следует заметить, что раньше японцы никогда не именовали себя «народом Ямато» («Ямато миндзоку»). Да, «страна Ямато» существовала в глубокой древности, но с VIII в. она была переименована в Японию, сам термин «народ Ямато» являлся нынешним изобретением (собственно, в древности отсутствовало само понятие «народ»). Однако признание Японии страной многонациональной, где все народы являются подданными императора, потребовало создания дополнительного термина, который бы обозначал собственно японцев и отделял их от других народов империи.

В 1919 г. содержание учебников было вновь пересмотрено. И теперь национальный состав империи выглядел следующим образом: «Большую часть народа составляет народ Ямато численностью более 54 миллионов человек. Кроме этого в Корее проживает около 16 миллионов корейцев, на Тайване – более 100 тысяч аборигенов и более 3 миллионов мигрантов из Китая. На Хоккайдо живут айны, а на Сахалине – айны и другие аборигены. Все эти народы отличаются друг от друга, но все они являются в высшей степени «верноподданническими имперскими народами»[484].

Учебники были предназначены для детей, но и взрослые японцы тоже, естественно, должны были знать и разделять официальную точку зрения. После присоединения Кореи в газетах и журналах стали широко говорить о том, что японцы и корейцы имеют общие этнические и культурные корни. Поиск сходства между двумя народами сделался модной темой, хотя еще совсем недавно всякий уважающий Японию японец открещивался от такого «сомнительного» родства. Идея о том, что корейцы и японцы имеют общее происхождение, восходит к эпохе Токугава. Так, например, конфуцианский ученый То Тэйкан (1732–1797) говорил о том, что еще во времена первоимператора Дзимму у японцев и корейцев были единые язык и обычаи, однако впоследствии император Одзин основал новую, чисто японскую династию. Мысль была высказана, однако влиятельный нативист Мотоори Норинага заклеймил ее как «речи сумасшедшего». Не нашла она поддержки и у других мыслителей того времени. В 1890 г. историк Хосино Хисаси (1839–1917) опубликовал скандальную статью, в которой доказывал, что японскую династию основал «глава Силла», а Япония и Корея когда-то представляли собой одну страну. По своему размеру это была не статья, а книга, которую обычно публикуют в журнале в нескольких номерах, однако, предвидя гневную реакцию публики, издатели решили закрыть глаза и броситься в ледяную воду сразу[485].

Присоединение Кореи резко изменило общую интеллектуальную атмосферу, характеристики которой во многом определялись правительством. Теперь ученые и журналисты принялись наперебой выискивать корейский элемент в мифах «Кодзики» и «Нихон сёки», они выявляли близкое родство японского и корейского языков, общие черты в физической антропологии двух народов. Археологи и историки находили «корейский след» в древней японской культуре (керамика, архитектура, произведения буддийского религиозного искусства) и истории (например, культуртрегерская деятельность корейских мигрантов при японском императорском дворе в древности). Подчеркивалось, что согласно генеалогическим спискам «Синсэн сёдзироку» (815 г.) треть японской элиты составляли корейские и китайские мигранты. Говорилось и о том, что в жилах императрицы Дзингу Когу по материнской линии текла корейская кровь, а супруга императора Камму тоже имела корейские корни. На этом основании утверждалось, что нынешние корейцы в состоянии «подтянуться» до японцев. Не были забыты и предания о завоевательном походе императрицы Дзингу Когу в Корею, и тесные отношения между Ямато и древнекорейскими государствами (Имна, Пэкче). Наиболее радикальная точка зрения заключалась в том, что наряду с японцами корейцы тоже являются потомками синтоистских божеств[486].

Таким образом, присоединение Кореи выглядело в общественно-государственном сознании в значительной степени как восстановление изначальной (т. е. «нормальной») ситуации совместной истории, – ситуации, наблюдавшейся еще в глубокой древности. Практическим воплощением этой идеи стал «династический брак» между вывезенным в Японию корейским наследным принцем Ли Юн и дочерью японского принца Насиномото (1919 г.). И это при том, что собственной монархии в Корее уже не существовало.

«Силовой» подход Фукудзава по отношению к интеграции инородцев был отвергнут. То же самое касается и христианского глобализма. Возобладала другая идея: миссия японского народа – нести «свет» цивилизации другим народам. Корейцы попали в их число, т. е. следует научить их японскому языку, передовым агротехникам, стилю жизни и верноподданничеству по отношению к императору, подтягивать их к своему культурному уровню, и тогда они станут полноценными членами японской империи, вольются в единую семью. Одни идеологи говорили, что меньшинства станут настоящими «братьями» (будут ассимилированы), другие настаивали, что они получат статус «приемных детей». Второй подход особенно показателен.

Коренным свойством японской мысли эпохи Токугава являлось то, что общественный порядок обеспечивается вовсе не «братством», а строгой иерархией, ранжированностью. В том обществе было трудно обнаружить двух человек, которые обладали бы абсолютно равным статусом. В Японии начала XX в. социальная дифференциация была проведена достаточно последовательно. Основной метафорой, с помощью которой описывался социум, была метафора патриархальной семьи. Эта «семейная метафора» была в конце концов распространена и на корейцев. Их объявили «приемными детьми» (ёси) японцев. Такое позиционирование корейцев идеально отвечало сложившейся ситуации: с одной стороны, корейцы включались в японскую семью, а с другой – они не признавались кровными родственниками японцев. Родители, разумеется, должны заботиться о приемыше, но и ребенок должен всегда помнить о милости, которую оказали ему приемные родители. В японском обществе периода Токугава, в отличие от Китая и Кореи, институт усыновления был явлением обычным, он широко использовался для укрепления связей между семьями и кланами. Главы семей (включая князей) брали приемных сыновей и в том случае, если у них не было наследников мужского пола – в противном случае они теряли свой социальный статус и недвижимость.

В токугавской Японии приемный сын пользовался теми же правами, что и ребенок «настоящий». Однако нынешние идеологи вкладывали в понятие «приемный сын» иные смыслы. Одно из наиболее четких определений корейцев как приемных детей принадлежит доценту Токийского императорского университета Осима Масанори (1880–1947). В статье 1919 г. он писал: «Разумеется, не может идти и речи о том, что они [корейцы] принадлежат к тому же самому народу, что и мы; в то же время я полагаю, что наша государственность могла бы сделаться более мощной, если мы станем обращаться с ними, как с приемными детьми, приемышами или подкидышами и духовно воспитывать их в своей семье»[487].

Практические последствия такого «семейного» подхода оказались ограниченными. Унесшее около 100 тыс. жизней страшное землетрясение 1923 г., случившееся в районе Токио, запомнилось не только ужасными жертвами, но и массовыми погромами корейцев, на которых массовое сознание возложило ответственность за вспыхнувшие пожары. В этом массовом сознании корейцы представали как хитрые, ленивые, необразованные и грязные люди «второго сорта», склонные к «подрывной деятельности». Все это говорит о том, что правящие круги страны обладали «настоящим» имперским сознанием и стратегией, но они входили в противоречие с сознанием обычного японца. Несмотря на то что Япония вложила в Корею достаточно большие материальные и идеологические ресурсы, корейцы предпочитали считать себя вовсе не «братьями» или же «приемышами» японцев, а самостоятельным и независимым народом. Корейские общественные деятели, стремившиеся к суверенитету страны, подчеркивали разницу между Японией и Кореей: Корея – страна материковая, Япония – островная; корейцы – конфуцианцы, а японцы – буддисты; корейская история длиннее японской; корейский язык богаче «провинциального» японского[488].

Корейцы отказывались считать себя родственниками японцев. Несмотря на проправительственную пропаганду, обычные японцы тоже не желали видеть в корейцах ни братьев, ни приемных детей. То же самое можно сказать и о других «инородцах». Тем не менее дискурс о сложном этногенезе японцев и многонациональном характере империи оставался основой официальной идеологии вплоть до окончания Второй мировой войны.

Учебники по истории продолжали говорить о сложном этногенезе японцев. В Пособии по истории для средних школ 1935 г. утверждалось, что японский народ ведет происхождение от императоров (потомков богов), спустившихся на землю Японии, созданную богами для японцев. Помимо этих потомков богов в процессе этногенеза участвовали «переселенцы (из Кореи и Китая), а также инородцы (племена эдзо, кумасо), но они были быстро ассимилированы в нашей стране, и все вместе, объединившись вокруг императорского дома, они проявили верноподданничество и достигли нынешнего процветания»[489]. Беря за пример США, учебники по истории буквально объявляли Японию «плавильным котлом народов».

В издании правительственной организации, ставившей целью пропаганду японской культуры за рубежом, также подчеркивалось, что в формировании японской нации участвовали несколько этносов (айны, индонезийцы-хаято), перечислялись точки зрения по этому вопросу, некоторые из них автор (ведущий антрополог и археолог своего времени) ставит под сомнение (так, он отвергает негритянский компонент). Проводятся и параллели между археологическими культурами Японии и других ареалов[490]. Правда, в этой брошюре на английском языке не упоминалось, что предки японцев спустились с неба на землю…

Сложный этногенез воспринимался как предпосылка и показатель цивилизованности. В сочинении по исторической географии профессора Кита Садакити (1871–1939) прямо утверждалось: «Не только наш японский народ, но и все другие цивилизованные народы мира без исключения имеют полиэтничный генезис»[491]. Такой генезис предполагал «жизненную силу» японцев, которые в древности сумели ассимилировать и автохтонное население, и иммигрантов из Кореи и Китая. Поскольку практически все ученые и не слишком ученые мужи полагали, что японцы спустились непосредственно с неба, это избавляло от хлопотной необходимости искать прародину японцев на земле. При этом подчеркивалось, что в отличие от европейских стран японцы не «покоряли» (не уничтожали) аборигенов, а прививали им культурные навыки, учили рисосеянию, морали, воспитывали в них добродетели и чувство благодарности. Японцы брали жен из среды аборигенов и обращались с ними ласково, и только принятый среди японцев счет родства по мужской линии указывает на факт их более высокого (небесного? – A.M.) происхождения[492].

Если выразить официальную точку зрения в обобщенном виде, то она будет выглядеть следующим образом: японцы («народ Ямато») являются потомками синтоистских божеств. В начале своей истории народ Ямато быстро ассимилировал некоторые этносы, поэтому к сегодняшнему дню он накопил необходимый исторический опыт для «вбирания в себя» других народов. Благодаря тому что японцы имеют опыт проживания и в холодном, и в тропическом климате они способны к расселению по миру (прежде всего в Азии). Морская стихия обладала теперь исключительно положительными значениями, она выступала в качестве той проводящей среды, которая обеспечивает прохождение солнечного света, – света, исходящего от Японии. На страницах довоенных школьных учебников Япония фигурировала в качестве морской державы: «Нынешняя Япония, как и говорит название "морская Япония", во всех морях мира подняла свой "солнечный круг" (национальный флаг. – A.M.), который испускает сияние страны… Пространство, на котором несет свою славу морская Япония, необъятно. Продвигаться по этим широким просторам с «солнечным кругом» – наше благородное предназначение»[493].

Земля Японии признавалась «божественной» и ритуально «чистой». Поэтому моральный долг ее обитателей заключается в том, чтобы «очищать» другие страны. Предполагалось, что вхождение азиатских стран в зону японского влияния избавит их от гнета «нечистого» белого человека и обеспечит им процветание. Свое законченное и официальное выражение паназиатизм получает в концепции «великой восточноазиатской зоны сопроцветания». Это словосочетание начинает широко использоваться в политическом лексиконе в 1940 г. Границы этой «сферы» поначалу включали Японию, Маньчжурию и Китай, потом в нее вошли французский Индокитай (Вьетнам, Лаос, Камбоджа), Голландская Индия (Индонезия), британские колонии Малайя (Малайзия), Борнео, Бирма, американские Филиппины, независимый Таиланд. В документе, вышедшем в сентябре 1941 г. из недр Министерства военно-морского флота, эти территории прямо назывались «южными территориями Японии» и ее «внешними контурами». Главным геополитическим лозунгом стало выражение «хакко итиу» – «восемь углов под одной крышей». Под этой формулой понималось, что весь мир («восемь углов» или «восемь направлений», где «восемь» – показатель множественности) надлежит «накрыть» одной крышей, историческая миссия по возведению которой принадлежит Японии. Только она одна – в силу своей «чистоты» – и способна выполнить миссию по деколонизации. Освобождение Азии от западного колониализма зачастую описывалось именно в терминах ритуального «очищения». В этом и состоит «новый порядок» (по аналогии с «новым порядком» нацистов и «новым миром», который обязались построить коммунисты), к которому стремится «дух японского народа». Этот порядок может возникнуть только при условии разрушения старого мироустройства, который «поддерживается Америкой и Англией». И тогда народы Востока, являющиеся «собратьями» японцев, обретут счастье и гармонию – такую гармонию, при которой японцы будут занимать центральное место среди младших братьев и приемышей.

В 1940 г. праздновалось 2600-летие основания японской империи. По всей стране исполняли песню, специально написанную к этому юбилею.

Великая страна Ямато, начало которойПоложили древние государи!Наследуя солнцу, многие поколения ихУправляли страной.Великая империя длиноюВ 2600 лет!Великие восемь островов с бодрым народомОсвещаемы солнцем от края до края.Цветы – в полном весеннем цвету-Источают ароматы.Великая империя длиноюВ 2600 лет!Восемь углов Поднебесной,Восемь великих океанских дорог.Деяния мудреца святого,Дом и печать государя.Великая империя длиноюВ 2600 лет!

Официальная точка зрения получала развитие в трудах ее многочисленных адептов, которые искали родственников Японии по всему миру. Обнаружение такого родства означало, что японцы имеют полное и законное родственное право «вернуться» к своим географическим истокам. Следует заметить, что глагол «вернуться» наполнен для японца особым теплом и уютом. В процессе исторического развития выработался такой психотип, для которого «возвращаться» намного приятнее, чем «уходить». Вот и пропаганда призывала японцев не уходить из дома, а возвращаться домой. Где же находился их «дом»? Этнолог Нисимура Синдзи «доказывал», что в жилах японцев течет кровь не только азиатских народов, но и евреев, и римлян. Помимо «желтой» и «белой» в японцах есть и «немного» негритянской крови…[494] Это была крайняя точка зрения, но и она свидетельствует об общей атмосфере того времени.

Официальная точка зрения заключалась в том, что «домом» японцев является Азия, главным образом Восточная Азия. В связи с этим японцы часто именовали себя «страной Востока», того Востока, которому принадлежит будущее. В условиях такого дискурса следовало обосновать, что Япония может быть признана за репрезентативного представителя всего «Востока». И действительно, мы наблюдаем значительную интеллектуальную активность в этом направлении.

Эта активность наблюдается еще на рубеже XIX и XX вв. В то время под Востоком понимали в первую очередь Китай, Японию и Индию. Подобно Нитирэну, рассуждавшему много веков назад, в эпоху мирового упадка буддийского вероучения, о его укорененности в Японии, Утимура Кандзо также полагал: в Японии буддизм достиг наиболее полного развития. Ведь на его родине в Индии можно обнаружить только следы буддийской веры, а в Китае и Корее его настолько «задавило» конфуцианство, что он сделался верой социальных низов. И только в Японии императоры неизменно поклонялись Будде, и японцы не знают себе равных в понимании буддийского вероучения. Древний Китай породил принципы устройства централизованного государства и соответствующего ему устройства семьи и общества, Япония же восприняла, отточила и с наибольшей последовательностью провела в жизнь эти принципы[495]. Один из создателей концепции японского искусства – Окакура Какудзо (Окакура Тэнсин, 1862–1913) обосновывал тезис о том, что Япония является «азиатским музеем» в том смысле, что именно в Японии достижения азиатского искусства (прежде всего буддийского) сохранены намного в лучше, чем где бы то ни было[496]. Таким образом, и в области искусства, и в области социально-государственного строительства японские реалии превосходят их континентальные прототипы, а потому именно Японию следует признать полномочным представителем всего «Востока».

Во время жизни Окакура его идеи пользовались лишь ограниченной популярностью. Написанные на английском языке, они стали востребованы только значительно позже, уже после его кончины, когда их перевели на японский язык. Настоящую славу он обрел в 30-х гг. XX в. К этому времени паназиатизм превратился в один из столпов официальной идеологии.

Окакура Какудзо (Тэнсин)

Планы японского руководства по преобразованию сопредельных территорий были грандиозными. Они не вызывали серьезной критики в обществе, ибо опирались на настроения, которые владели самим обществом и его наиболее экзальтированными представителями. Приверженцы той науки, которая получила название «императорская геополитика», с наслаждением пересматривали устоявшиеся географические названия на том основании, что они были придуманы «двуличными» европейцами, которые использовали в своих корыстных целях ложное и бесчестное территориальное деление мира.

Сын синтоистского священника и профессор Университета Киото Комаки Санэсигэ (1898–1990) играл в обосновании «императорской геополитики» ведущую роль. Он утверждал, что европейские империалисты, присвоив частям мира придуманные ими самими имена, «расчленили» то, что является на самом деле единым целым. Поэтому на самом деле Австралия – это Южная Азия, а Африка – это Западная Азия (при этом как-то упускалось из виду, что концепт Азии как географической единицы – это тоже концепт европейский). Все моря и океаны – это на самом деле одно и то же водное пространство, не подлежащее искусственному делению. А потому следует назвать это пространство океаном великой Японии.

Эти пространственные идеи квалифицировались как «новый порядок», но в соответствии с конфуцианским пониманием Комаки Санэсигэ объявлял этот «новый порядок» возвратом к первоначальному положению вещей, восстановлением исконной справедливости. Ведь еще мыслитель Сато Нобухиро (1769–1850) в 1823 г. без обиняков утверждал: поскольку Япония появилась на этом свете первой, то именно она является основой мира. Поэтому Комаки посчитал его родоначальником «японской императорской геополитики»[497].

Геополитики европейские и японские мыслили похожим образом. И те, и другие ставили во главу угла географические условия как ключевой фактор для обеспечения мощи страны. Немецкие родоначальники геополитики, на которых и опирались по преимуществу японские теоретики, считали существующие европейские национальные границы «неестественными», они обосновывали территориальные амбиции Германии и считали Великобританию главным препятствием для получения чаемого жизненного пространства для немцев. Японские же ученые заговорили о «неестественных» границах в Азии, посчитали США «аппендиксом» Англии и ввели в обиход понятие национального времени (времени японского мифа), который и превратил их построения в национальную японскую идею.

Одним из основных признаков чаемой «зоны сопроцветания» являлась ее полная автаркия. Недаром поэтому в публицистике того времени встречается уподобление будущего устройства «комбинату» (это понятие было заимствовано из советского лексикона): завоеванные территории поставляют сырье, а сама Япония исполняет роль фабрики, производящей готовый к употреблению высокотехнологичный продукт. В результате обеспечивается замкнутый цикл производства[498]. Таким образом, воспроизводится древняя схема даннических отношений: «варвары» преподносят императору «дары своей земли», а получают в ответ продукты глубокой переработки. В VIII–IX вв. именно так выстраивались отношения между императорским двором и периферией: получая зерно, красители, металлы, шкуры, мёд, диковинных животных и птиц, центр одаривает представителей периферии (включая и заграничные посольства) готовой едой и питьем, тканями, одеждой и другими продуктами ремесла[499].

Стремившиеся к самообеспечению страны геополитики XX в. обнаруживают немалое сходство и с мыслителями эпохи Токугава в том смысле, что и те, и другие считали автаркию идеалом. Последние, правда, полагали, что Япония изначально является богатой и самодостаточной страной, которой не нужны никакие территориальные приобретения.

Стремление к самодостаточности сопровождалось различными изоляционистскими построениями ученых, которые подчеркивали не столько общее между японцами и «другими», сколько уникальность всего японского. В этих условиях находились и такие мыслители, которые стали вновь придавать понятию «островная страна» положительные смыслы. Возможно, самым ярким их представителем был Янагита Кунио. В своих первых работах он делил японцев на жителей гор и равнин, однако через какое-то время отказался от разработки сюжетов, связанных с горцами. С поэтическим жаром (а он был широко известен также как поэт) Янагита переключился на островную тематику.

После того как в США в 1923 г. был принят Иммиграционный акт, ограничивающий японскую трудовую миграцию, в Японии стали говорить о том, что Запад относится к Японии как к «островной стране». Трудно было найти в Японии человека, который бы не осуждал Иммиграционный акт. Зафиксированы даже случаи «протестных» самоубийств. Токутоми Сохо говорил, что в качестве акта мести следует наращивать вооружения, Утимура Кандзо заявил о необходимости разрыва дипломатических отношений, а Нитобэ Инадзо пообещал, что до отмены ограничений на миграцию его нога не ступит на американскую землю. Воздействие Иммиграционного акта на сознание японцев оказалось намного больше, чем то экономическое значение, которое он имел. Этот расистский акт дал козыри в руки тех, кто видел Японию страной мононациональной. Американцев, на которых раньше смотрели как на образец осуществления успешной национальной политики, стали теперь именовать в Японии «многонациональным сбродом». После принятия Иммиграционного акта тема процветавшего в Америке расизма получила наглядное подтверждение, муссировалась идея, что в отличие от многонациональной Америки в многонациональной Японии инородцы никогда не подвергались дискриминации.

На Янагита Кунио большое впечатление произвел опыт личного пребывания в Европе. Побывав в Женеве по служебным делам в 1921 г. (он принимал участие в работе Комиссии Лиги Наций по подмандатным территориям, занимавшейся проблемами «южных островов»), Янагита Кунио остро ощутил личную невписанность в западный мир. В Европе он страдал от плохого знания иностранных языков, скованности, одиночества, расовой униженности. Общественно-бытовая атмосфера, в которой пребывал Янагита, казалась ему агрессивной. В Женеве Янагита Кунио ощущал себя крошечным островитянином, окруженным огромными и самоуверенными материковыми людьми. Сама проблематика работы комиссии наводила его на грустные размышления относительно судьбы любых островов. Вспоминая ужасную эпидемию гриппа («испанки») 1919 г., он говорил: пока европейцы рассматривают туземцев на полотнах Гогена, островные жители Самоа и Таити буквально вымирают. Европейцы – это обитатели континента, они относятся к любым островитянам, как к периферии, они «рассматривают» их, но не сочувствуют им. И японцы в этом отношении отнюдь не исключение.

Иммиграционный акт положил предел переселению японцев в США, но призывы к переселению в Южную Америку продолжались

Рассуждая о том, что между японцами и европейцами существует непреодолимый психологический барьер, Янагита Кунио стал ратовать за то, чтобы островитяне всего мира лучше узнали друг друга, ибо в противном случае они будут всегда страдать от «островного одиночества». В отличие от подавляющего большинства японских антропологов, которых интересовал в первую очередь материковый след в этногенезе японцев, мысль Янагита устремилась к островам. Публицисты и геополитики тоже говорили о японской идентичности, обретаемой на материке, но это не волновало Янагита. Японцы были для него островитянами, но лучшими островитянами в мире. Чтобы избавиться от ненужных вопросов, он вычеркнул Англию из списка островных стран, заявив, что она является частью материка.

В понимании Янагита мир делился на могущественный «материк» (Запад) и слабые «острова». Япония – остров, а потому подвергается дискриминации и культурному завоеванию со стороны Запада. Для того чтобы противостоять этому, требуется единство. И Янагита Кунио отказывается от идеи полиэтнического происхождения японцев и выстраивает концепцию моноэтничности.

В понимании Янагита островная страна – это изначально страна бедная. Она обладает малой территорией и скудными ресурсами. В связи с этим она вынужденно зависит от международных торгашей, этих «краснобаев», которые угнетают японцев, лишают суверенитета, калечат язык, уничтожают самобытную культуру. Он утверждал, что японцы, эти носители рисосеяния, пришли на архипелаг с «южных островов», через Окинаву, а ее обитатели и есть потомки этих пришельцев, сохранивших культуру первопроходцев (их верования, язык, бытовые особенности) в наиболее нетронутом виде. В связи с этим она подлежит тщательному изучению. Янагита подчеркивал, что все обитатели архипелага без исключения являются японцами, все они носители одной культуры, которую следует оберегать от культурной экспансии Запада. Самыми представительными носителями «настоящей» японской культуры являются крестьяне (чем южнее, тем лучше), поскольку жители городов испорчены иноземными влияниями и заимствованиями. Современная городская культура Японии вызывала у Янагита особое раздражение.

Теоретизирования Янагита не вызвали благоприятного отклика у широкой научной общественности. Его соображения выглядели сомнительными и для физических антропологов, и для лингвистов. Для официальной Японии императору в его построениях уделялось слишком мало места – ведь в центре его рассуждений находилась не династия, а «народ». Тем не менее следует сказать, что Янагита Кунио чутко уловил перелом в настроениях публики, которая была недовольна бурным проникновением (многие считали его засильем) западной культуры, которая стала восприниматься как угроза национальной идентичности. Кроме того, рассуждения Янагита реабилитировали само понятие «остров». Но это была не «островная страна» Кумэ Кунитакэ, который рассматривал ее как плацдарм для экспансии. «Островная страна» Янагита – это изолированная (или требующая изоляции) страна, согретая теплотой жизни предков. Это был зов островной крови.

В числе поборников уникальности всего японского оказались не только гуманитарии, но и представители более «серьезных» наук, например японские евгеники, испытывавшие на себе влияние нацистских расовых теорий. Гематолог Фурухата Танэмото (1891–1975), профессор медицинского института Канадзава (а впоследствии и Токийского императорского университета), со всей определенностью заявлял, что состав крови японцев отличается от состава крови окружающих народов и потому следует сделать вывод: «[Я]понский народ сформировался на Японских островах, это высший народ-семья, служащий непрерываемой в веках императорской династии, и не подлежит сомнению, что его родиной могут быть только Японские острова»[500].

Мнение о том, что именно японцы являются автохтонным населением Японских островов, получало серьезную общественную поддержку. Особенно широкое распространение это мнение получает во второй половине 30-х гг. XX в. При таком подходе пришельцами оказывались уже не японцы, а айны. Японцам с их выраженным комплексом оседлости было трудно смириться с тем, что их здесь когда-то не было. Профессор и антрополог Хасэбэ Котондо (1882–1969) заявлял, что он «верит» в то, что японцы населяли территорию Японии еще в ледниковый период. «Остается лишь обнаружить следы их пребывания»[501].

Последнее высказывание хорошо свидетельствует о том, что дискуссия о происхождении японцев имела в значительной степени эмоциональный и антинаучный характер.

Приобщение к западному миру означало не только доступ к достижениям западной цивилизации. Оно означало и приобщение к проблемам, с которыми сталкивался «цивилизованный» мир. Это и периодические экономические кризисы, которые стали принимать глобальный характер. Это и рост индивидуализма, разрушавшего семейные, коллективистские и религиозные ценности. Это и конфликт между поколениями. Несмотря на все усилия Японии, Запад не считал ее «настоящей» державой, а расистские предрассудки отнюдь не ушли в прошлое. Японец не мог изжить и свой комплекс телесной неполноценности. Все это приводило к активизации антизападного дискурса, разочарованию в западных ценностях, росту националистических настроений, попыткам отгородиться от Запада и подчеркнуть уникальность всего японского. Осмысление территории страны, ее географического положения, среды обитания и природы не оказалось исключением.

Прирастание территории Японии колониями предполагало практическое освоение этих земель, приобщение их обитателей к «цивилизации». Действительно, японцы приступили к масштабным проектам по переустройству жизни в своих колониальных владених. Широкомасштабная мелиорация на Тайване за короткое время превратила остров из рассадника малярии в превосходное сельскохозяйственное угодье. Повсеместно строились фабрики, железные дороги, школы, больницы, проводились телеграфные и электрические линии.

Японцы имели чрезвычайно ограниченный исторический опыт пребывания за пределами своей страны, поэтический дискурс по освоению пространства был им чужд. Теперь начинается мыслительная работа по созданию нового языка описания, который сумел бы отразить новые реалии пионерского сознания. Особая роль в этом дискурсе принадлежала Маньчжоуго. Государство Маньчжоуго во главе с «императором» Пу И формально имело статус независимого государства, но на самом деле формальной являлась его независимость. Именно это государство было задумано превратить в витрину Азии под эгидой Японии.

В Маньчжоуго были вложены огромные средства, пропагандисты, писатели и поэты называли Маньчжурию «переселенческим раем» и призывали японцев поселиться там навсегда. Фотографы под прямым влиянием поэтики и эстетики журнала «СССР на стройке» манили японцев «дикими» просторами, которые им предстояло покорить[502]. Однако переселенческая пропаганда закончилась провалом – образ малонаселенной, холодной и обширной земли оказался японцам чужд[503]. В Маньчжурии все было не так, как в Японии: холод, снег, мутная вода, бесконечные просторы, от которых кружится голова. Там все было наоборот и даже океан и небо менялись местами. Находившаяся в Маньчжурии героиня рассказа Кавабата Ясунари «вышла из своего казенного дома на улицу и увидела, как с ветвей лиственницы падают на землю снежинки – словно облетающая сакура у нее дома. Она подняла молодые глаза к синему морозному небу, похожему на море в Японии»[504].

На эмоциональном уровне японцы отказывались признать колониальные земли своими. Это были другие земли, которые требовали к себе другого отношения. Империя существовала как единое государство, но внутренние границы – как административные, так и эмоциональные – были обозначены четко. И здесь на помощь приходил прежний управленческий и художественный опыт.

Одной из характерных особенностей традиционной управленческой модели являлось деление территории страны на центр и периферию. Деление на внутренние и внешние земли основывалось на традиционном конфуцианском воззрении, что качество земли определяет качество людей. В древности это были внутренний район Кинай (столица и пять прилегающих к ней провинций) и внешний район Кигэ (Кигай) (вся остальная страна). Считалось, что район Кинай обладает намного лучшими природными условиями и потому люди там тоже обладают «настоящей» культурностью. В период Токугава «второсортные» князья, бывшие соперники дома Токугава, именовались «внешними», а их владения не примыкали к Эдо. В XX в. концепт «внутреннего» и «внешнего» реализовался в делении империи на собственно Японию и ее колонии. Но в Японии редко употребляли понятие «колония» по отношению к японским заморским владениям («колонии» могли быть только у западных держав), оно было заменено более привычным территориальным концептом.

Согласно этому подходу, территория великой японской империи была поделена на внутренние и внешние земли (найти и гайти). Под внутренними землями понималась собственно Япония (Хонсю, Кюсю, Сикоку, Хоккайдо и прилегающие мелкие острова), к внешним землям относились колониальные приобретения недавнего времени (Тайвань, Корея, южный Сахалин, «острова южных морей» – Маршалловы, Каролинские и Марианские). Согласно законодательству 1918 г., обитатели «внутренних» и «внешних» земель обладали разными правами, внешними землями управляли генерал-губернаторы, т. е. чиновники, назначаемые из центра.

По мере увеличения присутствия японцев в тех или иных регионах земного шара эти земли представили в общественном сознании как «гайти», хотя официально они не имели такого статуса. Это и Маньчжоуго, и территории, оккупированные японской армией во время Второй мировой войны. Те места за пределами Японии, где сосредоточивалось относительно большое количество японцев-мигрантов, тоже могли именоваться «гайти» (японские сеттльменты в Китае, поселения эмигрантов в Центральной и Латинской Америке, Гавайи).

Внутренние и внешние земли имели разный статус в картине мира. Собственно Япония открыто позиционировалась как «божественная страна», обладающая непревзойденными природными характеристиками. Что до земель внешних, то в сознании японцев они представали совсем другими – тамошняя среда обитания, природные условия и климат отличались суровостью и недружелюбностью по отношению к человеку. Другими были и их насельники, это были неразвитые, малокультурные и маломоральные люди. Причем это касается сознания прежде всего «рядового» японца, желавшего иметь с аборигенами минимум контактов. И хотя правительство проводило пропагандистские кампании по поощрению браков между японцами и корейцами, они фактически закончились полным провалом. Таким же провалом закончились и кампании по переселению японцев на внешние земли – степень оседлости японцев оказалась чересчур велика. Японцы отправлялись туда по служебным и торговым делам, но осознавали себя в качестве «командировочных». Заветным желанием человека с таким сознанием было возвращение домой.

О прямой связи «земли» с качеством ее обитателей хорошо свидетельствует отношение к айнам. Основная часть айнов в конце XIX – начале XX в. проживала на Хоккайдо, т. е. на внутренних землях. Раньше ареал их распространения был намного шире, они проживали и на севере Хонсю, но «настоящие» японцы теснили их все севернее. По уровню «развития» айны превосходили аборигенов Тайваня, но находились на намного более «низком» уровне цивилизационного развития, чем корейцы. Однако и Тайвань, и Корея относились к внешним землям, а потому в японском общественном сознании айны Хоккайдо занимали более выгодное и престижное положение. По этой причине способности айнов к интеграции оценивались более высоко, чем жителей Тайваня (а среди них были не только аборигены, но и китайцы) и Кореи. Популярный историк, этнограф и публицист Кита Садакити подчеркивал, что айны отличаются прекрасными ремесленными навыками и воинским мужеством, в чем они похожи на японцев. А поскольку в их жилах уже есть частичка японской крови, то и ассимилировать их будет не столь трудно – стоит только научить их японскому языку и обычаям.

Айнов действительно начали призывать в армию в 1896 г. (что рассматривалось как привилегия), и они в количестве 63 человек участвовали в японско-русской войне, о чем с восторгом и умилением сообщали японские газеты, подчеркивая их героизм и вклад в победу. Количество сочувственных публикаций об айнах намного превосходит то реальное место, которое они занимали в японском обществе. Корейцев же стали призывать в армию на добровольной основе только в 1938 г. Обязательный призыв стал осуществляться с 1943 г., но корейцы, служившие, как правило, в частях, организованных по национальному признаку, обычно не принимали непосредственного участия в боевых действиях. Наибольший вклад корейцев в обороноспособность заключался в их принудительной отправке на предприятия, находящиеся на территории собственно Японии. Добровольный призыв в армию тайваньцев начался в 1942 г.

Деление на «внутреннюю» и «внешнюю» Японию подпитывалось убеждением, что территория собственно Японии отличается первозданной чистотой. Так же «чисты» и ее обитатели. Известный и плодовитый литератор Оомати Кэйгэцу (1869–1925) писал: «Наша Япония с ее зелеными горами и чистыми водами расположена посередине огромного океана, ее земля сама по себе является чистой. Со времен начала мира на протяжении трех тысяч лет нашей истории она ни разу не была испачкана [завоевана] иноземными странами, а потому и ее история сама по себе является чистой. В крови нашего народа мало примесей других народов, а потому она чиста сама по себе. Кроме того, наш народ любит добро и ненавидит зло, он прилепляется к правде и прогоняет кривду, он любит прямое и не жалует изогнутое, он помогает слабым и разбивает сильных, он обладает верноподданничеством, сыновней любовью, справедливостью, мужеством, чувством изящного, понимает очарование вещей, а потому это чистый народ. И поэтому издавна нашу Японию называют страной Конфуция, расположенной в Восточном море»[505].

Таким образом, автор полностью повторяет логику, характерную для конфуцианских мыслителей эпохи Токугава: земля Японии хороша, а это автоматически приводит к прекрасному государственному устройству и формирует превосходные физические и моральные качества у народа. Одна из важнейших характеристик этой страны – это то, что она никогда не была завоевана иноземцами. Считалось, что это попросту невозможно в силу божественности японской земли. Поэтому, начиная войны новейшего времени (против Китая, России, Германии или стран будущей коалиции во время Второй мировой войны), Япония никогда не уделяла сколько-то существенного внимания вопросам обороны. По умолчанию предполагалось, что до обороны архипелага дело дойти не может. Такая позиция обычно квалифицируется историками как недальновидная или авантюристическая, но это только часть истины. Позиция правящих кругов в этом отношении была, в сущности, очень похожа на официальную идеологию сёгуната Токугава, полагавшего, что превосходное географическое («придуманное» божествами) положение Японии является абсолютной гарантией против вторжения иноземцев. Иными словами, и в первой половине XX в. мы имеем дело с разновидностью географического детерминизма.

Традиционная японская культура была слабо приспособлена для новой концепции развертывающегося пространства. Она уделяла первостепенное внимание малому, теперь же в ходу были большие проекты, требующие большого пространства. Прославленные в стихах и живописи «знаменитые места» (мэйсё) отличались сравнительно скромными размерами и не могли удовлетворить потребности новейшего времени с его приверженностью концепции «развертывающегося пространства». Показательна судьба «трех знаменитых видов Японии». В конце эпохи Токугава к ним относили Мацусима, Амэ-но Хасидатэ и Ицукусима (Миядзима). Эти локусы были расположены на побережье, они были воспеты в стихах и прославлены в живописи. В школьных учебниках середины периода Мэйдзи они становились предметами для изучения, однако по мере пересмотра школьной программы им уделялось все меньше места, а в 1941 г. упоминания о них вообще исчезли со страниц учебников[506].

Происходило забвение и других знаменитых пейзажей прежнего времени. Вместо этого была предпринята масштабная попытка создания «новых мэйсё», которые отвечали бы потребностям нового пространственного мышления. В 1927 г. газеты «Осака майнити симбун», «Токё нитинити симбун» и Министерство железнодорожного транспорта устроили всеяпонский конкурс на определение «восьми лучших новых японских пейзажей». Голосование проводилось по почте, оргкомитет получил 93 млн открыток, что в полтора раза превышало население тогдашней Японии. В номинации участвовало восемь видов природных объектов: морское побережье, озеро, гора, река, ущелье, водопад, горячий источник, равнина. Японцам предлагалось отвлечься от традиции, позабыть прежние мэйсё и выбрать новые. Прежние мэйсё имели тенденцию концентрироваться в районах Киото и отчасти Токио, теперь же для новых мэйсё не существовало никаких региональных ограничений. Государство (а вместе с ним и общество) того времени стремилось к тому, чтобы важные для самоидентификации японцев природные объекты были более равномерно распределены по всей территории страны. И действительно, «восемь пейзажей» представляли восемь разных префектур: Коти, Аомори/Акита, Нагасаки, Аити, Нагано, Тотиги, Оита, Хоккайдо. Однако сила традиции оказалась все-таки сильнее: ни одна из всенародно выбранных достопримечательностей, которые никогда не становились предметом усиленного внимания со стороны стихотворцев (или художников) «классического» периода, не стала в сознании японцев символом страны. Все эти новые достопримечательности были быстро забыты. В значительной степени это было обусловлено тем, что «новые пейзажи» отличались грандиозностью, что не соответствовало традиционному эстетическому вкусу японцев, который отдает предпочтение «малым формам»[507]. Из достопримечательностей, которые отличались своим размером, только гора Фудзи – при усиленной поддержке пропагандистской машины – сумела превратиться в общенациональный символ. Но эта гора имела длительную историю бытования в японской культуре.

Попытка создания новых природных достопримечательностей потерпела провал. Гораздо больший успех имел проект по переформатированию концепции сада.

Реформы периода Мэйдзи проходили под знаком вестернизации. В своей частной жизни японская элита тоже не осталась в стороне от новых веяний. Ее представители в значительной степени отказались от символизма, присущего традиционному японскому саду. В усадьбах тогдашних богачей обычным было сосуществование японской и западной «половин». И если для официальных приемов использовались каменное строение и европейский сад (его непременными атрибутами являлись лужайка, клумбы, фонтан, скульптуры), то в повседневной жизни обычным было пребывание в традиционном деревянном доме, с которым соседствовал небольшой садик японского типа.

Ямагата Аритомо (1838–1922) был одним из самых влиятельных политиков своего времени. Он открыто заявлял, что в крошечных садах Киото отсутствует величественность, поэтому свои сады он устроил таким образом, чтобы они производили именно такое грандиозное впечатление. В своем саду Муринъан в Киото он отказался от строительства пруда – по участку текла речка. Поэтому в его саду отсутствовала и гора-остров Хорай. Ямагата Аритомо говорил, что его вполне удовлетворяет настоящая и огромная гора Хигасияма, высившаяся за пределами сада. Игнорируя традиционные правила расположения камней, он располагал их таким образом, который казался ему «естественным» для природы. Подбор деревьев в саду тоже не вписывался в канон[508]. Символично, что именно в этой усадьбе, лишенной привычных символов, и было принято решение о начале войны с Россией.

Частные сады мэйдзийской знати были, естественно, закрыты для посетителей. Однако социальные переборки были уже не такими прочными, как в прошлое время. В начале периода Мэйдзи княжеский сад Рикугиэн перешел в государственную собственность, в 1878 г. его выкупил основатель концерна «Мицубиси» Ивасаки Ятаро (1834–1885), который мотивировал свою покупку желанием помочь правительству в финансовом отношении. Его сад был закрыт для публики, но в октябре 1905 г. его ворота широко открылись для 6 тысяч военных в знак благодарности за одержанную ими победу над Россией. Такие же празднования проходили и в государственных публичных садах. Эта война была начата в саду, в саду же она и закончилась. Напомним, что название «Рикугиэн» означает «шесть стилей поэзии». Но теперь эти шесть стилей трансформировались в один, имперский.

Многие прежние сады продолжали существование, но наибольшее общественное внимание привлекали уже сады нового типа. Ведущая роль в их создании принадлежала государству, которое озаботилось переформатированием сада в нужном для себя направлении. Этот сад представляет собой не столько модель идеальной природы, сколько модель империи, т. е. продукта целиком антропогенного.

Наиболее внушительные сады предыдущего периода принадлежали князьям, и это было закрытое для простых людей пространство. Теперь, когда сословия были упразднены, стояла задача по созданию единого японского народа, было необходимо предоставить нарождающейся нации площадки, где она могла бы испытывать чувство единения, подпитывать его и подпитываться им. В прошлой Японии таких площадок явно не хватало для претворения в жизнь столь масштабного проекта. В японских городах отсутствовали площади, где могли бы собираться люди. Площади были не нужны – режим Токугава основывался на фрагментации общества, а не на его консолидации. Княжеские процессии, направлявшиеся в Эдо или обратно в княжество, растягивались по узким дорогам, точно так же как и сёгунские процессии в Никко – место захоронения Токугава Иэясу. Сообщается, что во время посещения Никко восьмым сёгуном Ёсимунэ (1716–1745) процессия состояла приблизительно из 300 тыс. человек. Во время последнего паломничества сёгунов в Никко в 1843 г., которое было признано весьма «скромным», время прохождения процессии через каждый населенный пункт составляло два дня[509]. Однако такая организация пространства исключала произнесение зажигательных речей перед многотысячными толпами. Подобная мысль просто не могла прийти в голову представителям политической элиты. Политика при Токугава исключала всякую публичность, модус поведения высокопоставленного человека предполагал голос не громкий, а максимально тихий. Именно таким голосом или же с помощью письменного документа и отдавали приказания. Мерное продвижение процессии, построение в которой определялось строго в соответствии с рангами, служило зримым свидетельством иерархически устроенного общества.

Массовый наплыв простолюдинов можно было наблюдать в буддийских храмах и синтоистских святилищах, где могли копиться люди, прибывшие туда для молений. Привычной целью посещения храма было также любование сакурами, сливами или кленами, посаженными в храмовом саду. Именно во время весеннего цветения наблюдался наибольший наплыв народа. Однако структура храмового пространства моделировала Вселенную и не имела непосредственного отношения к государству. А это государство претендовало теперь на максимальную видимость, его целью была мобилизация максимального количества людей для выполнения имперских задач. Наряду с созданием городских площадей (главной из них являлась площадь, устроенная перед императорским дворцом) учреждение садов нового, публичного (западного) типа стало одной из важнейших задач по преобразованию традиционного типа пространства.

Инициатором по созданию садов европейского типа, которые могли бы вбирать в себя людей без учета социальных границ, выступает государство. Уже в 1873 г. издается правительственное распоряжение о создании парка на холме Уэно – первого в Японии парка европейского типа. Он был открыт в 1876 г. и предназначался для самой широкой публики. Место было выбрано не случайно – в Уэно, в огромном храмовом комплексе Канъэйдзи, находились усыпальницы сёгунов Токугава. Строения, находившиеся на территории холма (в основном это были храмы), почти полностью сгорели во время пожара, возникшего в результате военной операции императорской армии против сторонников сёгуната. Место, однако, было намоленным и «насмотренным», а вековые деревья пожар затронул в меньшей степени, чем продукты человеческой деятельности.

Многочисленные сакуры на холме Уэно служили местом весеннего притяжения для многочисленных обитателей Эдо. Территория храма Канъэйдзи открывалась на время цветения, и люди собирались туда полюбоваться сакурами, они сочиняли стихи, наблюдали представления уличных артистов, изрядно выпивали. Описание холма Уэно содержалось в любом путеводителе по Эдо. В правительственном распоряжении 1873 г. относительно устройства публичных садов прямо указывалось, что именно такие места, которые традиционно посещали люди, следует превратить в «публичные сады». В качестве рекомендуемых мест называли несколько буддийских храмов и синтоистских святилищ (последние к этому времени подверглись сильнейшему буддийскому влиянию и в значительной степени ассоциировались с буддизмом). Не только потому, что именно храмы обладали необходимой для этого территорией, но и потому, что буддизм в это время ассоциировался с косностью и отсталостью, с «прогнившим» режимом Токугава. Но Япония приступала к модернизации (вестернизации). Поэтому наднациональное буддийское пространство подлежало перепрофилированию в пространство национально-государственное, в основе которого лежали западные идеи. Прежняя культура была сословной и закрытой, она не ставила перед собой задач по «развитию», нынешняя становилась открытой, динамичной и доступной для всех японцев. Прежние сады были плодом длительного развития, нынешние надлежало создавать волевым усилием в самое короткое время.

В период Мэйдзи прежняя культура стала осуждаться за пассивность, в правительственных документах подчеркивалось, что все прежние развлечения японцев имели интерьерный и пассивный характер (просмотр театральных представлений, игра в шашки, питье чая во время чайной церемонии или же сакэ в кабаке), а это является проявлением нездорового образа жизни. Именно этой «дурной привычкой» объяснялось обыкновение японцев устраивать крошечные и предназначенные исключительно для пассивного любования садики возле своего дома, – привычкой, которая закреплялась на уровне законов, запрещавших в период Токугава всякое общение с внешним миром[510].

Государство периода Мэйдзи было обеспокоено тем, что японцы физически слабее европейцев, не могут составить им конкуренцию в экономическом соревновании и возможном военном столкновении. Поэтому государство всячески способствовало повышению двигательной активности японцев, прежде всего мужчин. Создание же публичных садов предоставляло возможности для моциона, занятий физкультурой и спортом. Впервые в японской истории системная забота о здоровье подданных стала предметом внимания государства. Император Мэйдзи позиционировался как отец/ мать всех японцев, и государство в его лице начало процесс по присвоению тех функций, которые раньше принадлежали родителям: дать детям образование (всеобщее обязательное начальное образование было введено в 1872 г.), вырастить их здоровыми, крепкими и сильными. Публичным садам отводилась в этом деле большая роль.

Прежние сады тоже предназначались для охраны здоровья – с помощью магических ухищрений, манипуляций с камнями и водой. Но эта защита распространялась преимущественно на хозяев сада. Защитная функция садов нынешних обосновывалась с помощью языка современной западной медицины, уверенной в том, что моцион и двигательная активность полезны для организма всей нации, а вырабатывающие кислород зеленые насаждения очищают воздух от исходящих от почвы «миазмов», считавшихся в то время источником многих эпидемических заболеваний. Особое беспокойство доставляла завезенная из-за моря холера, эпидемии которой регистрируются в Японии в 1877, 1879 и 1886 гг. (во время последней умерло около 100 тыс. человек). Для профилактики «западных» болезней предлагалось использовать западные же средства. Таким образом, предполагалось, что публичные сады, характеризовавшиеся как «городские легкие», в конечном счете заполнят здоровые, физически крепкие и жизнерадостные дети-подданные, способные к выполнению тех великих задач, которые поставит перед ними их чадолюбивый император-родитель. И сад традиционный, и сад новый предназначались для продления жизни, но потенции частного или же храмового сада обеспечивали здоровьем ограниченное количество людей. Что до сада публичного, то его возможности в этом отношении были намного больше. Садовое многолюдье становится при этом не источником вирусов (они были открыты Дмитрием Ивановским в 1892 г.), оно воспринимается как атрибут полноценной современной жизни.

Задачи, стоявшие перед страной, были велики – следовало догнать Запад в военной, экономической и культурной сферах. Глагол «догнать» требовал ускоренного движения. Сам император Мэйдзи подавал пример – отказался от приличествующего императору неподвижного образа жизни и упражнялся в верховой езде. На момент обнародования плана по созданию публичных садов отцу всеяпонской семьи исполнился 21 год (отметим, что настоящих детей у него в этот момент еще не народилось, а его единственный оставшийся в живых сын – будущий император Тайсё – появится на свет только в 1879 г.). Государя беспокоило, что его неразумные дети проводят досуг за нездоровыми занятиями. Он призывал их изо всех сил трудиться на благо Японии. Но трудом дело не ограничивалось – он подвергал контролю не только рабочее время своих подданных, но и их досуг. При всей разумности предлагаемых государственных мер по пропаганде здорового образа жизни следует помнить, что такой подход таил угрозу превратить Японию в тоталитарное государство, что и было впоследствии осуществлено на практике.

Помимо медицинско-гигиенических целей устроение публичных садов было напрямую связано с аспектом официальной идеологии: садам надлежало превратиться в такое контролируемое пространство, в котором отражались бы главные ценности и нужды нового государственного порядка. В таком саду эти ценности должны были быть представлены в максимально концентрированном виде.

Учреждение публичного сада Уэно в священном для дома Токугава месте символизировало не только военно-политическую победу сторонников императора Мэйдзи над сёгунатом, но и победу новой, «передовой» культуры над прежней. Место было выбрано явно не случайно – территория, принадлежащая храму Дзодзёдзи, в котором тоже покоился прах нескольких сёгунов, таким же бесцеремонным образом превращалась в публичный парк под названием Сиба.

С самого начала парк Уэно обустраивался как место, которое предназначено для достижения тех целей, которые ставило перед собой и населением государство. Вначале сад находился в управлении министерства внутренних дел, с 1886 г. – императорского двора. А это означало, что сад Уэно был главным садом страны.

При первоначальном обустройстве при Токугава холм Уэно выступал в качестве места, в котором будут продолжаться традиции древнего Киото. Однако одной из основных задач теперешней Японии стало приобщение людей к научно-промышленным достижениям западной цивилизации. И холм Уэно был решительно перепрофилирован – вместо хранителя традиции он превращался в место, которое назначили быть устремленным в будущее локомотивом прогресса.

На открытие сада, которое состоялось в 1876 г., в конном экипаже прибыл император. Источники сообщают, что «погода стояла ясная, народ клубился облаками». Уже на следующий год, 21 августа 1877 г., в Уэно открылась первая промышленная выставка, которая продолжалась 102 дня. Она проводилась на фоне зелени, но ее цели имели к природе весьма косвенное отношение. На церемонии открытия присутствовал и сам Мэйдзи, его приветствовал военный оркестр – одно из новшеств того времени. Император зачитал указ, в котором знание уподоблялось солнцу, а мастерство – луне. Солнце и луна были символами полноты бытия и власти, с древности на парадных одеждах императора присутствовали изображения этих светил. Министр внутренних дел Окубо Тосимити был более конкретен, в своей речи он заявил, что выставка будет способствовать распространению передовых технологических знаний и, таким образом, послужит процветанию страны.

В правительственном обращении в связи с открытием выставки с присущей японцам обстоятельностью пояснялось, что она предназначена не для обозрения диковинок и пустопорожнего развлечения – ее целью является постижение законов производства и торговли[511]. В руководстве для участников выставки подчеркивалось: они должны демонстрировать не диковинных рыб и насекомых, не камни необычайной формы и не традиционную живопись, а товары, которые служили бы олицетворением прогресса. Значительная часть экспозиции была посвящена современным высокотехнологичным изделиям: часам, механизмам, промышленному оборудованию, приборам. Лучшие изделия награждались правительственными дипломами. На дипломах первой степени был изображен дракон – символ императора. Никаких аттракционов для посетителей предусмотрено не было. Даже непривычный для японцев фонтан рассматривался организаторами прежде всего как чудо инженерной мысли. Перед входом зрителей встречала девятиметровая ветряная мельница, которая стала одним из основных символов выставки. На сохранившиеся воротах, которые когда-то вели в уничтоженный войсками Мэйдзи храм Канъэйдзи, повесили часы – еще один символ победы нового времени над старым.

Организация выставочного пространства следовала западным образцам. Выставочный комплекс представлял собой в плане шестиугольник, образованный чередой павильонов. В вершине шестиугольника находился павильон искусств – единственное кирпичное здание. Остальные строения были деревянными и подлежали сносу после окончания выставки. Павильоны имели тематический характер: промышленный, сельскохозяйственный, садоводческий и т. д. В центре комплекса находилась лужайка с клумбами, фонтаном и отходившими от него дорожками. За пределами собственно выставки частным предпринимателям позволили построить временные торговые ряды – такие же, какие устраивались раньше во время ярмарок. Показательно, однако, что на распространявшейся правительством «официальной» гравюре с изображением выставочного комплекса торговые ряды отсутствуют – эта гравюра являлась отражением идеального пространства, выставка должна была вызывать ассоциации с наиновейшим временем, очищенным от «косности» прошлого[512].

Гравюра с изображением плана первой промышленной выставки

Промышленные выставки вошли в традицию, сделались символом новейшего времени. В Уэно были проведены еще две выставки – вторая (1881 г.) и третья (1890 г.). На выставке 1881 г. изумленной публике была продемонстрирована первая электрифицированная железная дорога. Ее длина составляла всего 400 метров, но она явилась зримым показателем того движения и прогресса, к которому стремилась страна.

Идея движения и развития овладела умами тогдашних японцев. Публичный сад тоже должен был соответствовать этой идее. По поводу открытия третьей промышленной выставки 1890 г. Сига Сигэтака писал, что эта выставка, открывшаяся 1 апреля в Уэно, является средством приведения в движение (т. е. развития) «тела», под которым он понимал землю Японии. Особенно его радовало то обстоятельство, что выставка оказалась приурочена к двум важным событиям: очередной годовщине восшествия императора Дзимму на трон и цветению сакуры[513]. Таким образом, парк Уэно получал многомерное измерение: в нем соединялись историко-государственные, человеческие и природные смыслы. Причем сад как место любования природой находился на последнем месте. Журнал «Японец», мимоходом отметив, что в условиях начавшейся индустриализации публичный сад предоставляет редкую возможность подышать свежим воздухом, полюбоваться зеленью и совершить моцион, все равно делает упор на ключевую функцию сада нового типа: его приспособленности для проведения там выставок. Автор статьи верит, что в Японии когда-нибудь будет непременно проведена всемирная выставка. А потому вдобавок к имеющимся в Токио садам (Уэно и Сиба) следует разбить новые сады – такие, где будет меньше деревьев и больше открытого пространства – лужаек[514]. Таким образом, конструкция сада подверстывалась под необходимость проведения там массовых мероприятий. И в этом отношении публичный сад имел те же функции, что и городская площадь.

Нагасима Сюнгё. Семья императора Мэйдзи посещает третью промышленную выставку

В пятой выставке 1903 г. в Осака принимали участие и иностранные государства (включая Россию), она рассматривалась как подготовительный этап к проведению в Японии всемирной выставки, количество посетителей составило 4 миллиона 351 тысяча человек. В правление Мэйдзи не оказалось другого события, которое привлекло бы внимание такого огромного числа людей.

Парк Уэно был не только ареной для ознакомления с научно-техническими достижениями, парк реагировал на любое крупное событие в государственной жизни. Провозглашение Конституции (1889 г.), победы в войнах с Китаем (1895 г.) и Россией (1905 г.) сопровождались соответствующими торжественными мероприятиями (митинги, шествия, выставки), возле пруда Синобадзу были выставлены пушки, захваченные в войне с Китаем. Буддийский лотосовый пруд с мирными карпами превратился в арену для демонстрации воинского духа нации. 9 мая 1919 г. состоялись торжества по случаю 50-летней годовщины переноса столицы из Киото в Токио. Император Тайсё вместе с супругой и наследным принцем Хирохито в сопровождении членов правительства появился перед 60 тысяч человек в парке Уэно. В 1921 г. в парке показывали и документальный кинофильм, посвященный поездке престолонаследника принца Хирохито за границу. Уэно с его храмом Канъэйдзи обладал ритуальными функциями при сёгунате, при новой власти это место сохранило за собой похожие функции. Но поклонялись там не праху сёгунов, а живым представителям императорской фамилии.

Праздник в Уэно, посвященный 300-летию основания Токио (1889 г.)

Парк Уэно стал самым посещаемым местом в стране. С 1882 г. японцы смогли добираться туда по железной дороге. На территории сада были возведены капитальные кирпичные строения: императорский музей (1882 г.), императорская академия наук (1882 г.), токийская музыкальная школа (1887 г.), ассоциация искусств (1888 г.), токийская художественная школа (1889 г.), императорская библиотека (1906 г.), токийский художественный музей (1926 г.). В отличие от традиционного сада парк Уэно устраивался не сразу, список строящихся на его территории зданий был принципиально открытым. На территории парка проводилось множество выставок – промышленных, сельскохозяйственных, художественных. Поэтому его часто называли «лесом культуры и искусства». Хотя там действительно росли деревья, к настоящему лесу они отношения не имели. Кроме того, в Уэно имелись зоопарк (открыт в 1882 г.) и ипподром (1884 г.). Последний был создан в качестве средства пропаганды новой, передовой армии с сильной кавалерией. Ипподром располагался рядом с прудом Синобадзу. Несущиеся мимо его знаменитых лотосов лошади создавали образ сильной и динамичной Японии. Имелась в парке и читальня, в которой посетители парка могли ознакомиться со свежей прессой, которая, естественно, не только информировала, но и агитировала за прогресс.

Триумфальная арка в Уэно, сооруженная в честь военной победы Японии над Россией (1905 г.)

Путеводители по Токио непременно рекомендовали туристам посетить Уэно. Описывая вновь возведенные на территории парка объекты, они непременно сообщали, что находилось на этом месте ранее. Процесс строительства сопровождался процессом разрушения. При этом строители старались относиться к зеленым насаждениям с бережностью: старые деревья не подлежали вырубке. Таким образом, преемственность времен осуществлялась не столько с помощью творений рук человеческих, сколько при посредничестве растительного мира, придававшего антропогенной конструкции прочность. Рельеф и природа оставались прежними, но их «начинка» претерпела самые решительные изменения.

Европейский сад нового времени являлся сценой, где развертывалось действие огромного количества литературных произведений. Такой сад «провоцирует» находящихся там людей на совершение самых разных поступков: от вульгарной прогулки до смерто-и самоубийства. Что до традиционного японского сада, то одной из основных его характеристик являлось как раз отсутствие любого неожиданного действия, ибо эта площадка полностью защищена от любых вредоносных сил, которые являются генераторами событий. На такой сад смотрят, им любуются, наблюдая за ним, пируют и сочиняют стихи, но на большее он не способен. Японский сад события не генерирует, он обороняет от них. Невозможно себе представить, чтобы о традиционном японском саде было сказано «страшный» («мрачный») или чтобы в садовом пруду обнаружили утопленника. Но так же невозможно, чтобы на берегу этого пруда происходили любовные свидания. Между островами Хорай и Цитеры нет ничего общего. На первом ищут бессмертия, на втором – плотских удовольствий. Европейская культура ищет вечной молодости, а японская – вечной старости. Поэтому на Хорай живут старики, а на Цитере – половозрелые искатели приключений.

Однако с учреждением публичных садов ситуация в Японии начинает меняться, сад и пруд становятся сценой для совершения там поступков, которые были немыслимы раньше. «Передовые» юноши прогуливаются там с девушками, а молодые герои повести Мори Огай «Дикий гусь» (1911–1913) убивают камнем гуся, мирно обитавшего в пруду Синобадзу. Убив, скрытно уносят и с аппетитом пожирают убоину[515]. Пруд, который всегда служил резервуаром для отпущения туда живых существ, превращается в место убийства. Новая культура бесцеремонно отменяла культуру прежнюю. Носители этой новой культуры являлись поборниками прогресса – убив гуся, они тащат труп домой и, как ни в чем не бывало, обсуждают по дороге формулу вычисления объема конуса.

Одним из способов структуризации нового садового пространства стали памятники – явление, которое полностью отсутствовало в традиционном арсенале японского садовника. При входе в парк возвышалась бронзовая статуя Сайго Такамори (1827–1877), признанного в декабре 1898 г. образцовым воплощением самурайского духа. В немалой степени это было обусловлено победной войной против Китая за «освобождение» Кореи от китайского влияния. Сайго был горячим сторонником присоединения Кореи к Японии, но при жизни его мечта осуществиться не успела. О символической важности фигуры Сайго Такамори, которая с течением времени приобретала все большее значение, свидетельствует тот факт, что именно с площадки, где был установлен памятник, император Сёва в марте 1929 г. осматривал город, заново отстроенный после разрушительного землетрясения 1923 г[516]. Этот акт осматривания столицы был современным осмыслением ритуала «осмотра страны» (куними), известного с глубокой древности. Этот акт подтверждал право государя на владение страной.

Мори Огай

Памятник Сайго Такамори в парке Уэно

В 1912 г. в парке была установлена бронзовая конная статуя принца Комацу-но Мия Акихито (1846–1903), известного своими военными свершениями. Одним из них было усмирение мятежа 1876 г., который возглавлял Сайго Такамори. Принц Комацу стал командующим японской армией во время войны против Китая в 1894–1895 гг., получил звание маршала. Статуя Сайго Такамори запечатлела его с охотничьей собакой, принц восседал на коне. Конный принц победил Сайго с собакой, оба они украшали сад и структурировали пространство не столько природное, сколько имперско-историческое. Оба они были людьми военными. Только они могли рассчитывать на то, чтобы быть запечатленными в бронзе. Традиционный сад останавливал время и демонстрировал неизменные ценности. Публичный парк новейшего времени демонстрировал текучесть времени, отлитого в металл.

Статуи Сайго и принца Комацу не отправили на переплавку даже во время Второй мировой войны, когда Токио лишился почти всех своих памятников из металла. В этом отношении судьба японских памятников из камня была более завидной. Но, как мы видим, и некоторые важнейшие государственные символы из бронзы тоже избежали переплавки и до сих пор украшают парк.

Таким образом, сад превращался в пространство, которое государство «метило» всеми доступными для него способами. С помощью этих меток оно внедряло в сознание подданных важные для его функционирования ценности, формировало новую картину мира, превращало сад в хранилище многочисленных достопримечательностей (мэйсё), не имевших отношения к собственно природе. Во многих парках того времени насыпали горку, которая символизировала Фудзи. Но эта Фудзи была, скорее, не уникальным природным объектом, а символом мощи японской империи, черпавшей свои силы в природе и одновременно заставлявшей природу напитываться человеческим, державным духом.

Представленная в парке Уэно картина мира была «живой» в том смысле, что содержимое парка и экспозиция его музеев все время менялись, каменные здания пополнялись и наполнялись новыми экспонатами. Прелесть и идея традиционного сада заключалась в демонстрации двух начал – неизменности основ мироздания (камень и вода) и сезонной изменчивости растительного мира. Эта изменчивость считалась показателем «естественности» устройства этого мира. Каменные здания, расположенные в Уэно, обладали необходимой государственной (имперской) прочностью, их внутреннее наполнение (экспонаты) демонстрировало подвижность и подлежало постоянной ротации, реагируя на контролируемый государством событийный ряд. Камни традиционного сада были природно-необработанными, каменные сооружения в современном парке были целиком произведением человеческих рук. Поэтому современное садовое пространство не столько моделировало природный порядок, сколько создавало порядок человеческий, государственный, имперский. Западные идеи о покорении природы были явлены в таком пространстве в полной мере.

Сад, который в японской культуре всегда ассоциировался с покоем, умиротворенностью, долгожительством, защитой от вредоносного и враждебного пространства, приобрел совсем другие функции. Его природа стала иной, она лишилась собственного независимого бытия и превратилась в декорацию, на фоне которой главным действующим лицом стал человек. Теперь сад воплощал не Небо, Землю и человека, а Государство и человека в его государственном измерении. Недаром садом Уэно долгое время управляло министерство императорского двора. Но это был не прежний «закрытый» для посторонних сад сына Неба, это был сад отца нации, в который он милостиво и гостеприимно приглашал своих детей, и не просто приглашал, а настойчиво советовал приходить туда целыми семьями, чтобы они напитались светом – как его собственным, так и светом новой цивилизации, которая на японском языке стала обозначаться сочетанием двух иероглифов – «письмена» и «свет» (буммэй). Этот сад не моделировал мироздание, он представлял собой пространство, изоморфное пространству японской империи. Он не только защищал человека от зловредных флюидов/миазмов, но и сам создавал такую атмосферу, которая отправляла людей покорять заграничное пространство, которое генерировало миазмы. Создание такого сада являлось подготовительным этапом для будущих свершений. В таком саду главным элементом оказывалась не собственно природа, а те знаковые здания, которые располагались в окружении зелени. В соответствии с требованиями времени эти здания были каменными (кирпичными) – они заняли место прежних камней традиционного японского сада. Эти постройки и стали новыми достопримечательностями-мэйсё, они вызывали совершенно новые ассоциации, не связанные ни с японской историей, ни с японской природой. Скорее, в особенности на первых порах, они вызывали в памяти образы «передовой» Европы.

Однако с течением времени ситуация менялась, происходил процесс «вспоминания» старых мэйсё. Эти запечатленные в произведениях искусства «знаменитые места» Японии были запрятаны под музейную крышу. В императорский музей в Уэно свозили лучшие произведения традиционного искусства, так что именно в Уэно была достигнута наивысшая в стране концентрация мэйсё на единицу площади.

Новые европейские здания, эти садовые «камни», были высокими, т. е. «стоячими», наиболее благоприятными для «приземления» туда божеств. И действительно, император регулярно посещал те мероприятия, которые проводились на территории Уэно. Он присутствовал на церемонии открытия парка, неизменно посещал проводившиеся там выставки. В 1870-е годы Мэйдзи приступил к поездкам по стране, чтобы установить со своими подданными более тесную духовно-визуальную близость. Во время этих поездок государь общался с народом, однако жители Токио были этой возможности лишены. Поэтому в 1879 г. они попросили государя предоставить им счастливую возможность пасть перед ним на колени. Показательно, что эта возможность была реализована в парке Уэно, т. е. именно парк был признан тем местом, которое наилучшим образом отвечает этой ритуальной цели. На церемонию встречи с императором специально пригласили стариков, которым минуло 80 лет. В старые времена таким старикам время от времени от имени государя жаловали рис, теперь им пожаловали лицезрение императора – право, которым они раньше не обладали. Сам же император лицезрел своих верных подданных, которые показывали ему свои умения – искусство владения мечом, копьем и конной стрельбой из лука. Посещение парка императором было приурочено к визиту бывшего президента США генерала Гранта, который смог убедиться в склеивающих японскую нацию потенциях парка и даже посадил там два дерева. В 1930 г. в парке был установлен памятный знак, посвященный высокому визитеру. Через 11 лет случится Пёрл-Харбор.

Несмотря на коренное преобразование традиционного садового пространства, публичный парк Уэно сохранил прежние защитные функции. Это касается и повседневной охраны здоровья, и противодействия стихийным бедствиям. Во время страшного землетрясения 1923 г., которое сопровождалось опустошительными пожарами, множество людей (их число оценивается более чем в 60 тыс. человек) нашли безопасное убежище в саду Уэно[517]. Этому способствовали и обширный пруд Синобадзу, и вековые деревья, выстоявшие в огне. В условиях плотной токийской застройки публичные сады стали играть роль спасительного места при возникновении пожаров и стихийных бедствий (продолжают они играть эту роль и сегодня).

Создание парка Уэно оказалось для страны «пилотным проектом». Вслед за Токио публичные сады стали открываться и в провинции, и не только большие, но и маленькие. Это открывало для государства не только новые возможности по мобилизации населения, но и новые опасности. Недаром городские полицейские участки имели тенденцию располагаться рядом с садами и площадями, ибо они могли оказаться «естественным» вместилищем для большого количества людей, в том числе и недовольных властью. Поэтому в 1880 г. политические собрания оппозиции было разрешено проводить только в закрытых помещениях – интерьерное пространство легко контролировалось полицией. В 1898 г. воинственно настроенный государственник, журналист и общественный деятель Накаи Китаро (1864–1924) проницательно предупреждал: хотя иностранцы и хвалят природу Японии и называют ее «садом», но они воспитаны недолжным образом, ведут себя в Японии не так, как надо, каблуки их обуви (традиционная японская обувь лишена каблуков) оставляют на земле Японии глубокие следы, их дурные обыкновения и привычки могут легко передаться и японцам. А потому следует незамедлительно принять закон о сохранении ландшафтов, который будет регулировать поведение людей в публичных садах. Помимо запретов на ловлю рыб и птиц, помимо запрета на строительство больниц и воздвижение в садах могильных знаков (вряд ли такая активность могла быть продуктом европейского влияния) предлагалось строго-настрого запретить в садах политические и религиозные сборища с произнесением речей[518].

И здесь Накаи Китаро попал в точку, он верно угадал, что садовые пространства нового типа могут стать источником серьезных неприятностей: в это пространство могли теперь вторгаться и те люди, которые испытывали не только проправительственные эмоции. Подтверждением этого служит так называемый инцидент в парке Хибия.

Парк Хибия, расположенный рядом с императорским дворцом, открылся в 1903 г. Предполагалось, что его приближенность к императорскому дворцу сделает Хибия новым оплотом власти. Наряду с дворцовой площадью парк фактически являлся важнейшим элементом модели идеального государственного пространства. Покрытая галькой (т. е. камнем) площадь и зеленый парк воспроизводили элементную базу традиционного сада. Но в отличие от него придворцовый комплекс служил не столько для рассматривания, сколько для «топтания» как на месте (митинг), так и в движении (шествие). Ров с водой, окружавший дворцовый комплекс, превращал его в обитель бессмертных – остров Хорай. Путь туда был толпе заказан – на каменный мост Нидзюбаси, отделявший площадь от стен дворца, могли вступать только император и его приближенные. То, что площадь с садом располагались к югу от дворца, тоже сближало комплекс с моделью идеального пространства, запечатленного в традиционном саду.

Как и Уэно, парк Хибия служил площадкой для выражения верноподданнических эмоций, в частности для произнесения пламенных речей в поддержку японского оружия, но оказалось, что открытое пространство парка и его лужайки способны вмещать не только сторонников правительства. Уже после окончания японско-русской войны, 5 сентября 1905 г. 30 тысяч человек, недовольных слишком «невыгодными» для Японии условиями мирного договора, выплеснулись на улицы и приступили к погромам. Началом этих немыслимых для законопослушных японцев действий послужил запрещенный полицией митинг в парке Хибия. Устроители дворцово-садового комплекса были хорошо знакомы с принципами геомантии, но устремившийся к прогрессу народ к этому времени, похоже, их подзабыл. Что до Уэно, то в 1920 г. здесь состоялся первый в истории Японии первомайский митинг, проходивший под лозунгами либерализации Закона об охране общественного порядка, борьбы против безработицы и за установление минимальной заработной платы. По подсчетам полиции, в митинге приняла участие 1 тысяча человек (по данным демонстрантов – 10 тысяч). Предназначенное для охраны государства парковое пространство превращалось для него в угрозу. Однако если оценивать ситуацию в целом, публичные сады находились под контролем государства, которое и учредило их. Верноподданнические митинги были нормой, использование садов оппозицией оставалось явлением аномальным.

Отдыхающие в парке Хибия (1903 г.)

Митинг в парке Хибия (5 сентября 1905 г.) закончился погромами

Первомайский митинг в парке Уэно (1920 г.)

Построенное в 1931 г. здание естественно-научного музея оказалось последним крупным сооружением в парке Уэно. К этому времени уже наметился переход к «отлету» государственного сознания от реалий жизни. Люди все больше говорили о духовности и полагали, что японский дух парит высоко и законы физики созданы не для него. Музей представлял собой в плане самолет, но увидеть это можно было, только заняв небесную точку смотрения. Для земных людей увидеть в здании самолет было затруднительно. Приходилось верить тем небожителям, которые утверждали проект, смотря на ватман с высоты своего положения. Насыщенное поэтическими метафорами развитое воображение тогдашних японцев не подлежит сомнению. В этом отношении Япония шла в ногу с международным тоталитарным временем, кое-где и опережала его. Строительство Театра Советской армии, представляющего собой в плане пятиконечную звезду, началось в Москве только в 1934 г.

Сооружение каменного самолета стало событием знаковым. Конечно, он был задуман как своеобразный оберег и символ мощи японской армии. Однако реалии настоящей войны разрушили этот символ. Япония добровольно и даже охотно вступила во Вторую мировую войну, но каменный самолет так и не сумел оторваться от земли и подняться в воздух, в котором царили американские бомбардировщики. На воздух взлетал сам Токио. И теперь японцев больше волновало покорение не неба, а земного и подземного мира – на холме Уэно разбили огороды, под холмом вырыли бомбоубежище. После ужасной бомбардировки Токио 9 марта 1945 г. в парк Уэно стали свозить обгоревшие трупы. Их насчитывалось около 80 тысяч[519]. Это было время, когда многие японцы распрощались не только с жизнью, но и с прежними символами – их сад не смог выполнить возлагавшиеся на него функции по продлению и сохранению человеческой жизни и превратился в кладбище. Однако деревья, посаженные американским генералом Грантом, все равно уцелели. Видимо, потому, что они были настоящими, росли терпеливо, врастали корнями в землю и не испытывали иллюзий по поводу своих возможностей.

Парк Уэно может быть признан «модельным» для предвоенной и военной Японии. Крупные частные сады не были исключением. В 1938 г., в самый разгар войны, которую начала Япония в Китае, Ивасаки Хисая подарил сад Рикугиэн городу Токио, заявив, что сад нужен японцам для укрепления здоровья. Теперь и Рикугиэн стал публичным садом. В самом скором времени, когда японская армия начала военные действия в Южной Азии, сад Рикугиэн (равно как и многие другие японские публичные сады) превратился в «учебный сад» – там высаживали те деревья, которые произрастают в Южной Азии, для того чтобы школьники лучше представляли себе, в каких природных условиях сражаются японские войны[520]. Таким образом, в центре Токио «вырастал» тропический лес, представлявший собой часть японской империи. Впервые в своей истории вода и камни «потеряли в весе» – основное внимание предлагалось обращать на растительный и такой непривычный мир. Сад терял свой первоначальный облик, но продолжал исполнять ту же функцию, что и раньше, – служил отражением господствующей картины мира, в которой была представлена модель расширяющегося имперского пространства. В теории в это пространство можно было добавлять все новые виды растений и деревьев, произрастающих на тех территориях, которые окажутся под властью Японии. Правда, реалии жизни заставляли пересмотреть теорию и в последние годы войны, точно так же как и другие сады и парки, Рикугиэн превратился в вульгарный огород.

Детерминистский дискурс господствовал не только в политике – мыслители, которые занимались осмыслением японской природы, также придерживались его. Осмысление японской природы, превознесение ее достоинств являлось важнейшим направлением в деле обоснования идентичности японцев. Книга Сига Сигэтака «Японский ландшафт» заложила основы современного дискурса, обосновывавшего связь между землей и населяющими ее людьми. Именно он приписал японцам особые эстетические качества. После публикации книги Сига в стране стало выходить множество сочинений, посвященных уникальной природе Японии. Их авторами были не только журналисты, публицисты и литераторы, но и люди, занятые серьезными научными, «объективными» изысканиями.

Известный философ и культуролог Вацудзи Тэцуро (1889–1960) много размышлял о природном факторе применительно к японской культуре, и его построения приобрели большую авторитетность. В наиболее полной версии взгляды Вацудзи Тэцуро на природу представлены в книге «Фудо» («Природные условия», 1935 г.; частями она публиковалась и ранее). В этой книге он обосновывает прямую зависимость поведения, характера и стиля жизни человека (народа) от тех природных условий и климата, в которых ему приходится жить. Книга имела ощутимый резонанс, она регулярно переиздается до сих пор и пользуется весьма большой популярностью.

Вацудзи Тэцуро

В 1927 г. Вацудзи Тэцуро отправился в служебную командировку в Европу в качестве исследователя, приписанного к Министерству образования. Так же, как это случилось с Янагита Кунио, он не смог «вписаться» в тамошнюю жизнь и его заграничные впечатления послужили отправной точкой для размышлений о Японии. В данном случае речь шла о свойствах японской земли, прежде всего о климате.

Влияние отрицательного личного европейского опыта хорошо видно в книге Вацудзи. В этом отношении он является достаточно типичным примером японца того времени, который, отправившись на известный только по книгам «идеальный» Запад, в результате приходил к выводу, что японские реалии ему больше по сердцу. Это были разочарованные странники. Общая фрустрация от перемены мест заставляла их видеть на Западе не столько достоинства (истинные и мнимые), сколько недостатки (мнимые и истинные). Это касалось не только устройства жизни, но и среды обитания в целом. Так, Вацудзи с раздражением пишет, насколько его угнетает темная европейская зима, и приводит примеры, столь показательные для воспитанного на книжной культуре японца: в облачный день можно читать книгу только при электрическом свете, а в библиотеке, где не включают электричества, следует занять место у большого окна, где, однако, все равно не хватает света…[521]

Являясь мыслителем широкого профиля, Вацудзи Тэцуро придумал такую классификацию природных зон: муссонный климат (Индия, Япония, частично Китай), пустыня (мир Ветхого завета – арабы и евреи), пастбищная зона (Древняя Греция и Европа). Япония относится к зоне муссонного климата, где он имеет значительную специфику. Принципы такой классификации вызывают вопросы, однако не будем забывать, что построения Вацудзи имели в Японии большой успех среди широкой публики, а это означает, что строгие основы классификации мало беспокоили ее. Скорее, публике было важно само наличие классификации, где Япония занимала особое положение. Японцы хотели, чтобы им придумали такую Японию, естественная любовь к которой получила бы «научное» оправдание.

Согласно Вацудзи, главными свойствами муссонного климата являются жара и влажность. Человек не в состоянии бороться с ними, эти факторы действуют парализующим образом на его волю, делают его пассивным наблюдателем. Отсутствие смены четырех времен года порождает однообразие окружающей среды, лишает обитателей муссонного климата исторического сознания. Репрезентацией такого менталитета выступает Индия. Тамошняя природа «обволакивает» человека, провоцирует пассивное и одновременно восторженное отношение к окружающей среде, индиец не покоряет природу, а индийские мыслители не вырабатывают оппозиции человек/природа, что является огромным контрастом по сравнению с построениями философов Древней Греции и впоследствии Европы.

Миром пустыни управляют изнуряющая жара, недостаток воды, унылость пейзажа. Условия жизнитаковы, что исключают выживание в одиночку, а потому требуется четкая общественная организация и сильная власть. Недостаток ресурсов способствует воинственности и захватническим войнам, отношения между людьми характеризуются враждебностью. В пустыне главной гарантией выживания является деятельность человека, природа же как таковая ценности не имеет. Примат антропогенного приводит к тому, что жители пустыни отдают предпочтение не привольным природным формам – они видят красоту в симметрии. Характерный пример представляют собой египетские пирамиды.

Пастбищная зона – это сочетание влажности и сухости. Главное свойство этой пастбищной земли заключено в том, что без участия человека она порождает только сорняки, а это создает ситуацию, когда в отношениях между человеком и окружающей средой главная роль принадлежит человеку. Преодолевая сопротивление природы, люди пастбищ, в отличие от обитателей пустынь, вступают в конфликтные отношения внутри группы, одна часть коллектива порабощает другую. Так, например, произошло в Древней Греции, где были свободные жители полисов (рабовладельцы) и подобные скоту рабы. Такое устройство жизни приводит к экспансионизму и созданию империй. Рабовладение в Америке является логическим продолжением такого порядка вещей и отражает тот факт, что человек выступает «хозяином» (победителем) по отношению к природе.

В Японии, разумеется, все обстоит по-другому. Благодаря приносящим влагу муссонам растительный мир Японии чрезвычайно богат. В то же время, в отличие от южно-муссонных стран, в Японии четко выражены четыре времени года. Кроме того, Япония – это страна тайфунов. С одной стороны, они всегда приходят приблизительно в одно и то же время, но с другой – неизменно имеют внезапный характер. Кроме того, в Японии выпадает и редкостно много снега. Поэтому одним из символов японского пейзажа является покрытый снегом бамбук[522].

Многообразие погодных условий обеспечивает уникальное богатство природной среды, а она, в свою очередь, создает богатство натуры японца, в которой сочетаются и южно-муссонная пассивность-подчинение, и лабильность психики (времена года), и взрывные (воинственные) характеристики (тайфуны). Этот характер описывается в растительном коде через образ сакуры – буйно и дружно цветущей и так же дружно сбрасывающей свой цвет. Последнее символизирует готовность японца к смерти, продемонстрированную онемевшему от восхищения миру во время японско-русской войны[523].

Такое же проявление природной среды в японском характере Вацудзи обнаруживает и в любовных отношениях. По его мнению, нигде в мире любовные отношения не описываются как столь сокровенно-умиротворенные и в то же время как столь интенсивно-взрывные, неистовые, как это происходит в Японии. В качестве доказательства он предлагает перечесть любовные истории, которые содержатся в «Кодзики». Этот изначальный потенциал не смог выхолостить даже буддизм, который в своем японском проявлении не делает разницы между духом и телом. Традицию двойного самоубийства, которое стало «основной темой» искусства эпохи Токугава, Вацудзи относит к чисто японскому дискурсу. «С помощью отрицания жизни происходит утверждение любви. Сердце, желающее вечной любви, кристаллизуется в результате мгновенной экзальтации»[524].

Такую же умиротворенность (соблюдение конфуцианских норм семейного общежития) и неистовость (готовность к самопожертвованию, в своей крайней форме доходящему до кровной мести) Вацудзи находит и в японской семье, которая является высшей ценностью – намного большей, чем жизнь каждого из ее членов. Что до Европы, то здесь нечто подобное сыновне-родительской почтительности можно обнаружить только в еврейских семьях. Коллективистский дух японской семьи обнаруживается и в структуре жилища, где членение пространства определяется раздвижными перегородками, которые невозможно запереть на ключ. Вацудзи полагает, что японская семья и дом остались практически не затронутыми западным влиянием. Не случайно, что и японское государство мыслится как единая семья.

Многообразие (богатство) природной среды обитания было неотъемлемым качеством природы Японии и в сочинении Сига Сигэтака. Восприятие последнего обусловливалось в первую очередь «зрительным кодом», он «пропускал» природу через глаз. Что до Вацудзи Тэцуро, то его изобретением стало восприятие через тело и тактильность.

Как и Сига, Вацудзи считал влажность главным свойством японского климата. По его мнению, это свойство, воспринимаемое через тело и в особенности через кожу, сказывалось в результате на всем строе ощущений японца и, следовательно, на устройстве японской культуры. С точки зрения придания культуре уникальных черт такой подход оказался чрезвычайно эффективным. Ведь тактильность была слабо объективирована в западном культурном дискурсе. Она была слабо объективирована и в традиционном японском письменном дискурсе, однако современные японские мыслители обнаружили, что эта операция возможна.

Знаменитый писатель Танидзаки Дзюнъитиро (1886–1965) воспевал красоту японской женщины, у которой по сравнению с европейками более привлекательный цвет кожи и которая приятнее на ощупь. В 1931 г. он писал: «Красотой фигуры и телосложения восточная женщина уступает женщине европейской, но красотою кожи, ее мелкой текстурой она ее превосходит… Восточная женщина (по крайней мере, с точки зрения японца) превосходит европейку и на ощупь… С точки зрения мужчины, на европейскую женщину лучше смотреть, чем заключать ее в объятия, с женщиной же восточной все наоборот»[525]. Что до Вацудзи Тэцуро, то он обнаружил, что тактильность возможно объективировать применительно к природе, т. е. задать такие параметры описания, которые отсутствовали в западной культуре. Благодаря этому действительно возникало ощущение уникальности японского восприятия – сравнить его оказывалось не с чем. Отсутствие ссылок на конкретные проявления тактильности в традиционной письменной культуре облегчало задачу Вацудзи, исходившего из ощущений собственного тела. В его работе нет ни одной цитаты, принадлежащей японцу. Иногда складывается впечатление, что с реальной японской традицией он не был знаком основательно. Однако тело Вацудзи Тэцуро оставалось при этом все равно телом японца. Это тело, его ощущения и составляли доказательную базу.

«Влажность оказывает огромное влияние на восприятие человеком атмосферы. Частые изменения плотности воздуха, которого мы касаемся (здесь и дальше выделено нами. – A.M.) в Японии (утренний туман, вечерняя или весенняя дымка), способствуют обостренному восприятию времени года и часа суток, возбуждают чувство спокойствия или свежести. Кроме того, это придает осязательность самому пейзажу. И в этом отношении эти частые изменения представляются чрезвычайно существенными. Что до обделенной влагой европейской атмосферы, то она может порождать монотонную взвесь в воздухе, но она не настолько текуча, чтобы вызывать тонкие перемены в нашем настроении. Монотонность облачных дней в Европе северной, монотонность яркой голубизны неба в Европе южной – это безусловное свойство, присущее всей Европе. Это свойство имеет тесную связь с температурными изменениями. Да, термометр регистрирует в Европе перепады температур в течение одного дня, но это всего-навсего физическое явление, оно не сказывается заметно на наших ощущениях. Разнообразны эффекты, которые производят сочетания влажности и температуры (будь то ночная летняя прохлада, утренняя свежесть, осеннее тепло днем и кожный холод вечером) на перемены в настроении и ощущениях благодаря быстрым переменам в этом сочетании. И даже зимой после утреннего холода, который мы ощущаем кожей, от солнышка приходит ощущение тепла. Всего этого разнообразия мы не можем испытать на себе в Европе». Потому что, как утверждает Вацудзи Тэцуро, там, в Европе, или сплошная летняя жара, или сплошной зимний холод. «С точки зрения влияния на душевное состояние ощущения телом холода не важно, какая температура – минус три или минус десять. Если в [зимний] солнечный день выйти на освещенное место, то даже это солнце не будет давать никакого тепла – оно все равно что луна». Не то в Японии, где стоит сделать шаг в сторону от теплого солнца в тень, как мгновенно «холодный ветер пронзает кожу»[526].

«Природные условия» и их кожные реципиенты, о которых говорил Вацудзи Тэцуро, вполне можно определить как «воображаемые». Житель Севера, познавший на своей шкуре (коже), что такое мороз, мог бы квалифицированно возразить на утверждение, что между тремя и десятью градусами мороза не существует большой разницы. Тем не менее эти и другие рассуждения как самого Вацудзи Тэцуро, так и ему подобных обладали для тогдашних японцев достаточной убедительностью. Мыслительные операции, которые они проделывали в рамках творимой ими знаковой картины мира, обладали автономностью по отношению к реалиям. Теория не поверялась практикой, но мысль о необходимости такой процедуры мало кому приходила в голову.

Вывод из этих рассуждений мог быть, естественно, только один – тонкость и богатство телесных (кожных) ощущений, испытываемых только японцами и только в Японии, что находит соответствие в уникально тонкой душевной организации, которая продуцирует необыкновенное тонкое искусство. В этом отношении Вацудзи воспроизводил ту же самую схему, которую предлагал Сига Сигэтака: уникально красивая и многообразная земля – уникально чувствительные люди – удивительно тонкое искусство.

В отличие от Европы японское искусство, по мнению Вацудзи, характеризуется не «примитивной» прямой линией, а линией изогнутой (напомним, что, согласно китайско-японским демонологическим представлениям, злые духи способны перемещаться только по прямой линии). В японском искусстве отсутствует и «примитивная» симметричность. В Европе видна «антропогенизация ландшафта», там доминирует идея торжества по поводу победы человека над природой, что видно и в «геометричности» западного искусства. Примером может послужить римский, а затем и европейский сад с его четким планом, прямыми аллеями и дорожками, круглыми (или квадратными) площадками и прудами, прямыми стволами деревьев и подстриженными кронами. И такой «искусственный сад» убивает природную красоту.

Что до сада японского, то в нем заключена идея «очищения и идеализации красоты природного начала». Европейцы считают японский сад эквивалентом английского «нерегулярного» сада, но на самом деле английский сад всего лишь огороженная часть природы, а потому в нем начисто отсутствует элемент «искусства». Японский же сад не является частью непреображенной природы. Такой сад требует постоянного ухода. «В создании сада японцы выявляют совсем другой принцип: из хаотичной и неупорядоченной природы создать порядок и закономерность. При этом усилия человека по внесению порядка в природу направлены не на сокрытие природного, а на следование природному. Защищая эту природность, человек следует внутренним принципам природы. Выдергивая сорную траву или устраняя другие помехи, он помогает природе выявить себя. Именно таким образом человек выявляет чистые природные формы – очищенные от хаоса и неупорядоченности». Именно поэтому в качестве растительности для сада деревья и кустарники подбирают таким образом, чтобы лучше выявить каждое время года – и тогда мы будем наблюдать меняющуюся гармонию, которая преображается в соответствии с четырьмя временами года. При этом невозможно постичь с помощью рационального метода, каким образом создается эта гармония. Поэтому нужно просто следовать уже имеющимся образцам[527].

Таким же образом и во всем японском искусстве преобладает тонко преображенное природное начало, концепция выявления закономерностей природы, а не идея победы человека над природой. Это касается и живописи, и произведений декоративно-прикладного искусства, предметов японского быта вообще. Похожие закономерности заложены и в других искусствах – музыке, поэзии, литературе, театре. «Таким образом, вряд ли кто сможет отрицать факт, что в отношениях между природой и человеком характерные особенности этой природы определяют характерные особенности жизни человека». А потому, размышляет Вацудзи Тэцуро, невозможно полностью перенять чужой стиль жизни: «Японцы, которые с тщанием заимствуют европейскую цивилизацию, не в состоянии полностью вестернизировать свою одежду, еду; они по-прежнему привержены кимоно, рису и циновкам-татами – не вследствие ли того, что этот стиль жизни в наилучшей степени соответствует временам [японского] года и времени [японских] суток?»[528]

Вера Вацудзи в первозначимость природного фактора была беспредельна. В конце своей книги он, бросая камень в огород японских социалистов (он называет их «обрусевшими японцами»), утверждает: свергнуть природу еще труднее, чем свергнуть буржуазию[529].

В осмыслении японского и западного искусства Вацудзи Тэцуро являлся продолжателем дела, начатого еще публицистами журнала «Нихондзин», которые подчеркивали уникальность японского взгляда. Еще в 1895 г. там была помещена статья «Создадим новую восточную эстетику», где были сформулированы те черты, которые отличают искусство западное от искусства восточного (в данном случае «восточное» и «японское» являются синонимами). Западная цивилизация, ее культура и искусство характеризуются как механические, материалистические, эмпирические, индуктивные, аналитические, математические, видимые, прозаические, светские, прогрессивные. По этим позициям параметры восточной культуры диаметрально противоположны. Цивилизация, культура и искусство Востока описываются как символические, нематериалистические, естественные, дедуктивные, холистические, чувственно воспринимаемые, сокрытые, поэтические, духовные, застывшие[530].

Хотя в момент выхода номера журнала он считался оппозиционным, ибо резко критиковал правительство за его «оголтелое» западничество, в более позднее время именно в соответствии с предложенными им параметрами стала выстраиваться получившая широчайшее распространение концепция японского искусства вообще. И Вацудзи Тэцуро был одним из ее адептов и созидателей.

Вацудзи настаивал на самобытности японской природы и искусства, но теоретической основой для его выкладок послужили работы европейских философов и ученых (Геродот, Фукидид, Гиппократ, Аристотель, Страбон, Жан Боден, Монтескье, Шлёцер (Schlozer), Аделунг (Adelung), Гердер, Гегель, Кант, Фихте, Карл Маркс, Карл Риттер, Хаусхофер, Люсьен Февр и др.). В то же время у него полностью отсутствуют ссылки на труды конфуцианских мыслителей – как китайских, так и японских. Вацудзи Тэцуро осмысляет Японию, ее географию и культуру «с чистого листа»: Японии в трудах указанных мыслителей не уделяется почти никакого места (а многие вообще не знали о ее существовании), а собственно японская традиция Вацудзи Тэцуро неизвестна. И потому книга «Природные условия» выглядит как развитие европейских философских, географических и исторических идей, касающихся отношений между человеком и средой обитания, применительно к Японии. При этом наиболее любезны оказываются автору приверженцы европейского географического детерминизма. Однако, как было показано ранее, именно конфуцианство изначально являлось для Японии источником крайнего географического детерминизма. Вероятно, это послужило важнейшей причиной, почему японцы с такой готовностью и легкостью усвоили идеи европейского географического детерминизма – даже если они и не знали (не помнили) своих конфуцианских предшественников. Видимо, разлитая в культуре общая мыслительная атмосфера детерминировала строй их мыслей. Думается, что главным в этой атмосфере было отсутствие свободы воли у человека. Человек с такой свободой всегда признавался существом асоциальным, идеальный типаж – это человек, исполняющий свой долг, который не оставляет ему выбора. Так и географический детерминизм не оставлял японцу выбора, его судьба была решена задолго до его появления на свет. Поэтому не стоило мучиться с выбором, гораздо проще и уютнее выглядела операция по вписыванию себя и своего тела во вмещающий ландшафт и рельеф.

Вацудзи Тэцуро усвоил идеи детерминизма в крайне жесткой и безоговорочной форме, распространив влияние географического фактора не только на экономику, историю и общество, но и на культуру, национальный характер, искусство и эстетику. И не только в прошлом, но и в настоящем. При этом связь между природой и человеком имеет односторонний характер, и потому бытие человека, в понимании Вацудзи, весьма похоже на жизнь растения – недаром столь часто он описывает характер японца с помощью растительного кода. Объявляя среду обитания японца наилучшей, он не мог не удержаться от вывода, что она порождает наилучших людей и наилучшую культуру. «Жесткость» природных построений Вацудзи Тэцуро, однако, выглядит таковой только в рамках европейской традиции. Для японца же его идеи идеально вписывались в традиционный контекст.

Свидетельством этому могут послужить взгляды на природу Тэрада Торахико (1878–1935), который прямо признавал, что идеи Вацудзи Тэцуро значительно повлияли на него. Тэрада Торахико был физиком, он работал в различных областях, особенно известны его работы по рентгеновскому излучению, физике Земли, сейсмологии. Как и многие другие интеллигенты, родившиеся в период Мэйдзи, не был он чужд и литературных интересов, тем более что в колледже он учился, в частности, у известнейшего писателя Нацумэ Сосэки, для которого Тэрада послужил прототипом физиков Мидзусима Кангэцу («Ваш покорный слуга кот») и Нономия Сохати («Сансиро»). Перу Тэрада принадлежит множество стихотворений (хайку), эссе и научно-популярных статей, которые с завидной регулярностью переиздаются вплоть до сегодняшнего дня. Одно из таких эссе, опубликованное в журнале «Тоё ситё» («Мысль Востока». 1935. № 10), непосредственно посвящено осмыслению японской природы. Оно так и называется: «Взгляд японцев на природу» («Нихондзин-но сидзэнкан»)[531].

Дискурс Тэрада лишен поэтической экзальтации, его взгляд – это взгляд ученого-естественника, который требует объективных доказательств выдвигаемых им постулатов. Как и Сига Сигэтака и Вацудзи Тэцуро, Тэрада стоит на позициях географического детерминизма. Как и оба они, Тэрада признает многообразие природных условий Японии, но из этого он не может не сделать вывод, что Японию населяют люди с достаточно разным менталитетом. К тому же изолирующие ландшафты страны способствуют оседлости и препятствуют выработке единых культурных стандартов и поэтому трудно вести речь о природе Японии «вообще» или же о «среднем японце». Тем не менее автор пытается найти то общее, что позволяет говорить о природе всей Японии и о душевном строе всех японцев.

Тэрада констатирует, что на протяжении писаной истории географические, геологические и климатические параметры Японии, «к счастью», не претерпели существенных изменений, а потому нынешние японцы проживают в таких же природных условиях, что и их предки. Хотя в последнее время часть Японии в связи с ее территориальными приобретениями (южный Сахалин и Тайвань) очутилась в зоне холодного и тропического климата, культура Японии исторически выработалась в условиях «умеренного пояса» (по-японски этот термин звучит как «онтай» – «теплый пояс»). Однако это слишком общее определение, на самом деле климатические характеристики существенно меняются от места к месту, обеспечивая на «маленькой» территории Японии огромное разнообразие. Такого разнообразия нельзя обнаружить даже на таком огромном материке, как Африка (с. 225–226).

Помимо разнообразия микроклиматов существенной чертой Японии является выраженность времен года, которая отсутствует как в тропическом климате (там одно сплошное лето), так и в холодном климате (там есть «день и ночь», а времен года нет). Такая изменчивость «воспитывает в человеке мудрость» (с. 226), что находит, в частности, лингвистическое подтверждение: японский язык знает уникальное множество обозначений для разных видов дождя, и эти термины невозможно перевести на иностранные языки (с. 227–228).

Как мы видим, четкая выраженность сезонов остается важнейшей характеристикой японского климата и в интерпретации Тэрада. Ничто не свидетельствует о том, что он знал про древние истоки этого убеждения (только в «срединной стране» времена года сменяют друг друга «правильным» образом), но искренняя уверенность в благодатности японской земли и климата переполняла и этого ученого-естественника.

Невероятное разнообразие – особенность японской земли. Это касается и климата, и геологических пород, и растительного мира (включая культурные растения). Разнообразный рельеф страны, обилие гор и многообразие микроклиматов приводят к тому, что крестьяне трудятся на крошечных участках земли. Когда неназванный советский режиссер снял фильм под названием «Япония»[532] и показал его в советской столице, зрители увидели японских крестьян, трудящихся на крошечных полях, и это вызвало у них взрыв смеха. И на этом примере хорошо видно, что те «немногочисленные мыслители, которые полагают, что японцы и русские – это одни и те же люди, совершают принципиальную ошибку и находятся на антинаучных позициях» (с. 233).

Фауна Японии также отличается невероятным богатством. Это касается прежде всего птиц и морских рыб. Море дает японцам не только рыбные калории, но и водоросли, «источник такого разнообразия витаминов, что и не снилось западному человеку» (с. 235–236). Заметим, что если птицы (непромысловые) были привычным и укорененным в культуре объектом для эстетического описания, то о рыбах сказать этого нельзя. На примере рассуждений Тэрада мы видим, что за время, прошедшее со дня написания книги Сига Сигэтака, море и его богатства были в значительной степени интериоризированы японским сознанием, превратились в такую характеристику Японии, которой следовало гордиться.

Что до млекопитающих, то, говорит Тэрада, их не так много (это объясняется островным положением Японии). Но автор не видит в том большой беды, особенно учитывая, что в Японии «не водятся тигры и львы, а потому следует ощутить счастье, что мы родились в Японии» (с. 234). Таким образом, отделенность от материка, где водятся ужасные и отвратительные хищники, воспринимается как положительный фактор, тем более что японцы имеют полную возможность завезти и разводить животных по своему хотению, как это случилось с домашними кошками в период Хэйан.

Не одна Япония расположена в умеренном поясе, но именно земля Японии наделена уникальными характеристиками. Главной причиной такой уникальности является двуединая географическо-геологическая природа страны: с одной стороны, она является частью материка (была когда-то соединена с материком сухопутными мостами), с другой стороны, Япония – это острова, окруженные морем. И хотя расстояние от Японии до материка невелико, морская среда смягчает ее климат, в чем легко убедиться, если взглянуть на расположенные совсем рядом Корею и Маньчжурию. Сказанного достаточно, как полагает автор, чтобы признать: среди стран, расположенных в умеренном поясе, Япония занимает уникальное положение. К тому же только в Японии случаются тайфуны (с. 228–229).

Еще одна уникальная особенность Японии – это частые землетрясения разной силы и сопутствующие им временами разрушительные цунами. Японцы, обладающие таким уникальным опытом, не могут относиться к природе таким же образом, как обитатели других стран. В то же время не следует забывать о том, что, несмотря на разрушительные последствия сейсмической активности, именно она создала прекрасные пейзажи Японии. То же следует сказать и о вулканах: они не только внушают ужас, но и возбуждают в японцах чувство прекрасного – все вулканы обладают «прекрасной формой». Извержение вулкана – это не только разрушение, но и обновление природы, ее своеобразная «весна». Недаром столько вулканов зафиксированы в качестве «национальных парков» (с. 229–230).

В оценке красоты японских гор (вулканов) Тэрада идет вслед за традицией и поэтическими восторгами Сига Сигэтака. В то же время взгляд Тэрада более рационалистичен, он видит не только красоту природы, но и угрозу человеку с ее стороны.

Однако с этого места поэтическо-дидактическое начало побеждает начало строго научное и мы имеем дело уже не столько с ученым, сколько с мыслителем традиционного толка, который, находясь под воздействием господствовавшей в то время универсальной семейной метафоры, наконец-то обнаружил, где еще ее можно применить. Тэрада достаточно объективно охарактеризовал особенности японской природы, не забыв при этом упомянуть и про разрушительные для человека последствия стихийных бедствий. Однако ему очень хотелось перевести эти отрицательные характеристики в положительный ряд. Но как сделать это? И за игрой бездушных стихий Тэрада Торахико увидел воспитательную функцию природы, в чем можно увидеть его реальный вклад в осмысление японской природы и создание ее мыслительной модели.

Автор придает японской природе двуединую сущность, характеризуя ее и как «добрую мать», и как «строгого отца». В то время, когда жил Тэрада, именно такое распределение тендерных родительских ролей считалось идеальным для японской семьи. «Таким образом, наша родная японская земля, по которой мы ходим, – это, с одной стороны, "мать-земля", которая взращивает и воспитывает нас с помощью своей глубокой доброты и любви, а с другой – это "строгий отец", который своим непременным бичом-наказанием окорачивает наше сердце, с такой легкостью впадающее в легкомыслие. Правильное сочетание строгости отца и доброты матери – только в такой стране возможно высочайшее развитие культуры» (с. 230).

Тэрада продолжает развертывать метафору. Раз природа несет родительское начало, то она наставник, ее следует «слушаться», т. е. к ней приспосабливаться. И разве можно восставать против родителей и учителей? В этом отношении традиционная Япония являет собой полную противоположность Западу с его идеей противостояния человека и природы, стремлением человека «покорить природу».

Тэрада утверждает, что желание «покорить природу» развилось на Западе потому, что там иная среда обитания, которая не в состоянии играть родительскую роль. Природные условия там неблагоприятны и не позволяют видеть в природе добрую мать. Землетрясений и тайфунов там тоже не случается, а потому европейцы не страшатся природы-отца. А раз нет страха, то люди и позволяют себе думать о природе как о феномене, который можно и должно подчинить человеческой воле. Однако нынешние японцы чересчур увлеклись западными обыкновениями, идеями, технологиями. И поэтому природа-отец наказывает их. Раньше японцы глубоко задумывались о том, где и как возводить свои постройки исходя из требований безопасности. Теперь же они строят их где попало и как попало. На место двухэтажных деревянных домов, приспособленных противостоять тайфунам и землетрясениям, пришли многоэтажные здания из кирпича и бетона. Результат? Катастрофические последствия тайфуна 1934 г. (тогда было разрушено 40 тысяч домов и погибли 2702 человека), сотни погибших из-за ливневых дождей и тайфунов в 1935 г. Дома западного типа предназначены для другого климата, а потому для Японии они не годятся не только в экстремальных ситуациях, но и при самой обычной японской погоде – в таких домах жарко летом и холодно зимой.

По сходным соображениям западная одежда тоже не подходит японцам – она рассчитана на влажную зиму и сухое лето, в то время как в Японии сухая зима и влажное лето. Здесь Тэрада допускает важную оговорку: экологичность японской одежды не доказана научно и японские ученые не озабочены этой проблемой, что свидетельствует о «нелепости» нынешней научной атмосферы. Таким образом, ученый автор явно подпадает под влияние своих эмоций и начинает занимать антинаучную позицию: он требует доказать теорему, которая в его понимании является аксиомой. Причем он требует доказательств не от науки вообще, а именно от японских ученых, подразумевая тем самым, что ученые других стран справиться с этой задачей не в состоянии (с. 240).

Помимо жилья и одежды третьим компонентом системы приспособления японцев к природной среде является получаемая от этой природы пища. Тэрада выделяет следующие особенности японской традиционной пищевой диеты: 1. Отсутствие мяса (объясняется влиянием буддизма и развитием растениеводства). 2. Рис как основа пищевой диеты. 3. «Сезонность» приготовляемых блюд (касается как овощей, так и морепродуктов), т. е. многообразие продуктов, употребляемых непосредственно после их получения (на поле или в море). Это отличает японскую диету от других стран, где круглый год едят одно и то же (тропики) или же весь год поглощают пищу, предназначенную для длительного хранения (картофель, репчатый лук, солонину).

Сады, которые разбивают японцы возле своих жилищ, являются концентрированным выражением понимания природы. В отличие от садов европейских, основанных на симметрии (антропогенный фактор), японские сады устроены по принципу «не навредить природе» и создать такую среду, в которой человек и природа пребывали бы во взаимном растворении. Если сад является продолжением природы, то бонсай и икебана представляют собой «продолжение сада», его миниатюрную копию. Эту же функцию выполняют и живописные пейзажные свитки, помещенные в токонома (ниша в гостиной, играющая роль «красного угла» в русском доме). С другой стороны, обычай любования цветением сакуры, луной и звездами, прогулки в горах – все это является продлением сада до природных и даже космических масштабов. Трепетное отношение японцев к природе находит свое выражение особенно в том, что основные отрасли экономики страны связаны с сельским хозяйством, т. е. несут в себе «садовую основу». Это относится и к растениеводству, и к производству чая, и к выращиванию шелкопряда для производства шелка (с. 242–243).

Близость японца к природе находит концентрированное выражение в литературе и искусстве. Если говорить о литературе, то описания природы встречаются и в средневековой прозе («Повесть о Гэндзи», «Записки у изголовья»), но все-таки основным средством воспевания природы остаются стихи (как танка, так и хайку), в которых «человек сливается с природой, природа растворяется в человеке, человек и природа находятся в полном единении, и их живое движение приводит к самопроизвольной музыке». И в этом состоит отличие японской поэзии от поэзии европейской и китайской, в которой объект и субъект четко отделены друг от друга (с. 247). В другом эссе Тэрада развивает свою мысль: «[Е]вропейцы воспринимают природу как инструмент или вещь, в то время как для японца она дорогой брат или же часть его тела. Иными словами, европеец стремится покорить природу, японцы прошлых времен сливались с природой, можно сказать, что они подчинялись ей»[533]. И это отношение японца к природе находит отражение и в поэзии.

Таким образом, японская поэзия – явление синтетическое, органическое, в этой поэзии одномоментно сочетаются данный миг, неизменность и текучесть времени, его наполненность и пустота[534]. При этом распространенность сочинительства хайку настолько велика, что неназванный французский исследователь японской поэзии утверждает: все японцы являются поэтами. Причиной же этого сам Тэрада считает уникальность японского взгляда на уникальную японскую природу. Взаиморастворимость человека и природы Тэрада обнаруживает и в японской живописи, и в японской музыке.

Как и относительно классификации видов дождя, Тэрада настаивает на принципиальной непереводимости японской поэзии на иностранные языки. Именно поэтому он с осуждением относится к обновленцам поэзии хайку – в их стихах указание на время года становится необязательным (с. 248–249). Видимо, автор молчаливо подразумевает, что без наличия природной составляющей такие стихи смогут стать принципиально переводимыми, а это не вписывалось в предлагаемую им картину мира. Следует заметить, что все сравнения Японии и Запада имели целью вовсе не желание того, чтобы Запад лучше понимал Японию. Адресатом рассуждений людей, подобных Тэрада, являлись сами японцы. Тэрада буквально заклинал, чтобы они оставались японцами. «Хайку образуют своеобразную форму поэзии как по содержанию, так и по форме, в которых в концентрированном или же в экстрагированном виде присутствует почти весь прошлый опыт духовной жизни японского народа. В этом состоит причина, по которой хайку непонятны иностранцам, в этом состоит и причина, по которой хайку существовали только в Японии, в этом состоит и резон, по которому хайку должны существовать. По этой же причине изучение хайку означает изучение самого японца, а для того чтобы получить настоящего японца, не существует лучшего способа, чем сочинение хайку… До тех пора, пока живы хайку, жива и Япония»[535].

Ближе к концу статьи Тэрада вступает в короткую полемику с теми, кто предлагал идентифицировать японцев по цвету кожи, на что автор резонно возражает, что в таком случае в одну группу с японцами попадут и китайцы. Если же проводить разграничение по природным условиям обитания и по отношению к природе, то тогда японцев уже нельзя будет спутать ни с кем. «В обширном регионе, называемом Востоком, японская земля-природа и ее народ образуют совершенно уединенный "остров". Я полагаю, что выявление особенностей Японии в самых различных областях, их актуализация применительно к окружающей среде составляют историческую миссию японцев, цель их существования, что является их вкладом в здоровое развитие человечества. Если мир лишится цветов сакуры, то он станет скучнее» (с. 252).

Тэрада говорил, разумеется, не о сакуре как таковой, а о «культуре сакуры», которая стала к тому времени «визитной карточкой» Японии в мире. Мы же, оценивая взгляды Тэрада Торахико, можем утверждать, что понятие «мир» воспринимается Тэрада исключительно в контексте уникальности Японии и японцев в этом мире, – мире, который предоставляет Японии не столько объединительные, сколько разделительные возможности.

Эмоции автора легко понять. В это время многим японцам казалось, что под давлением западной культуры они теряют свою идентичность. Как и повсюду в мире, западная культура демонстрировала в Японии вмонтированные в нее способности по уничтожению разнообразия. Совершенно неудивительно, что это вызывало реакцию отторжения и страх. Тело культуры (как и тело человека) охраняет свою автономность, оно может существовать только в пространстве, которое ограничено физическими параметрами, в данном случае границами архипелага, представляющими собой вмещающий культуру природный ландшафт, который воспринимался с фатализмом, как родная данность. Жалуясь на неблагоприятные природные условия, японцы не мечтали о переселении и старались находить положительные последствия даже для тех природных явлений, которые сильно усложняли им жизнь и угрожали ей. В другой своей статье Тэрада Торахико писал: «Япония по своему географическому положению занимает исключительно своеобразное место, в силу чего ее отношения с другими государствами также отличаются своеобразием, и она вынуждена принимать различные оборонительные меры по отношению к своим потенциальным противникам; одновременно с этим она находится под влиянием крайне специфических климатических и геологических факторов, в результате чего ей выпала такая судьба – находиться под постоянной угрозой специфических природных бедствий. Нельзя сказать, что в странах, принадлежащих к западной цивилизации, совсем не случается землетрясений, цунами и тайфунов, но все-таки следует признать, что их частота не идет в сравнение с ужасными бедствиями, происходящими в нашей стране. В то же время невозможно отрицать, что частота природных бедствий оказала положительное влияние на наш национальный характер – тысячелетняя закалка природными бедствиями породила в японском народе целый ряд уникальных и превосходных качеств»[536].

Следует помнить, что этот страх исчезновения самобытной культуры с легкостью перерастал в истерику, когда даже ученые мужи забывали про свой позитивизм. Потребность в самоутверждении и самозащите слишком часто реализовывала себя в построениях, в рамках которых другим землям, странам и народам отводилась роль отрицательного образца для сравнения. И тогда эти земли представали бедными и унылыми, а люди, их населявшие, – бескультурными недоумками. К сожалению, такое понимание мира превращалось в государственную идеологию, находило выход в конкретных действиях на военно-политическом уровне.

Показательно, что, говоря об уникальности Японии и японцев, Тэрада предпочитает оперировать понятием «остров». К этому времени, как уже неоднократно отмечалось, Японская империя перестала быть островной страной. Позиционирование Японии как материковой и многонациональной страны стало частью официальной идеологии. Тем не менее достаточно мощный вектор «низового» интеллектуального движения зачастую был направлен в другую сторону. Это движение было занято самоописанием «японца» на ограниченном морем и островами пространстве. Это пространство обладало уникальными характеристиками, порождающими уникальную японскую культуру, которую следовало беречь и защищать. И разумеется, следует помнить, что в связке земля-люди определяющим фактором признавалась земля в полном в соответствии с традиционными конфуцианскими представлениями о географическом детерминизме.

Следует сказать, что в момент появления работ Вацудзи Тэцуро и Тэрада Торахико сама власть еще редко оперировала природным дискурсом. В этом отношении показательный пример представляет предкоронационный альбом, выпущенный по случаю грядущего вступления на престол императора Тайсё (на троне 1912–1925). Он открывался следующими словами: «Благоухающая по утрам горная сакура поистине прекрасна. Однако, будучи пересажена в иноземные страны, она продолжит свой рост. Высящаяся среди облаков божественная гора Фудзи высока и почитаема. Однако в иноземных странах есть горы, которые выше Фудзи. Среди обычаев и институтов есть разные – есть такие, что лучше у них, а есть такие, что лучше у нас, и если возникнет желание заимствовать их, то это возможно. В настоящее время мы заимствовали у них хорошее – носим европейскую одежду и управляем автомобилями. Они тоже заимствовали у нас хорошее – устраивают чайную церемонию и занимаются джиуджицу. Выгоды, которые приносит усиливающееся общение, находятся в соответствии с велениями времени, что приводит к выравниванию непохожего. Но здесь есть то единственное, чего невозможно заимствовать, даже если иноземцы пожелают того, то единственное, что невозможно скопировать, даже если пожелать того; наш императорский дом, который правит без перерыва на протяжении десяти тысяч поколений, – такого нет нигде»[537].

По этому тексту хорошо видно, что идеи об уникальности японской природы и японских обычаев в 1913 г. оставались на втором плане. Внимание идеологов концентрировалось на фигуре государя и непрерывности правящей династии. Однако после публикаций мыслителей, подобных Вацудзи Тэцуро, воспевание японской природы прочно входит в арсенал пропагандистов. Сам Вацудзи Тэцуро был обласкан властью, а в 1943 г. даже читал лекции самому императору Сёва, что свидетельствует о том, что идеи мыслителя буквально пришлись «ко двору».

В программном документе японского тоталитаризма «Сущность нашей государственности» («Кокутай-но хонги», 1937 г.), подготовленном государственным Институтом духовной культуры народа, утверждалось, что свойством японского строя жизни и мыслей является гармония. Это и гармония между государем и подданным, это и гармония между синтоистскими божествами и людьми, т. е. японцами. «Гармония проявляется также в исключительно близких отношениях [японского] человека и природы. Нашу страну окружают моря, в ней высятся горы, струятся прозрачные воды, сменяют друг друга времена года в красоте, которой нет в иных землях. Эта прекрасная природа, равно как и [синтоистские божества] ками, порождена высшими коми и является предметом восхищения, а не страха. Так любовь к природе стала нашей национальной чертой, так появилась гармония человека и природы. В Индии человек подавлен природой, а на Западе чувствуется его превосходство над ней, но [в обоих случаях] не видно той глубокой гармонии человека и природы, которая существует в нашей стране. Наш же народ пребывает в постоянной гармонии с природой. В нашей литературе сложено множество стихов, воспевающих дух гармонии с природой, а глубокая любовь к природе – одна из главных тем нашей поэзии. Это не ограничивается миром литературы, поскольку и в повседневной жизни природа и люди находятся в гармонии… В нашей стране, где так отчетлива смена времен года, эта гармония представлена с особой красотой»[538].