Жили-были барин и барыня. Себя считали умными — умнее всех. Ещё бы! Они и в еде и в питье разбирались, и в хозяйстве толк понимали: у них батраки — бегом бегали, всю работу делать поспевали. Барин с барыней с них строго спрашивали и, не уставая, говорили: мы, мол, — знатоки во всём, что не только городской, но и деревенской жизни касается.

— Почему я барин? — рассуждал барин, глядя на мужика-батрака. — Потому что у меня душа тонкая — всё знает, всё понимает, не то, что у тебя. Ты исполнять моё приказание способен и больше — ничего!..

— Ну это как сказать, — говорит батрак. — Может, ваша милость, оно и так, а может, и этак!..

— Куда там! — усмехнулся барин. — Вот мы с барыней не только вами распоряжаемся, но даже птиц заморских и тех пению обучать способны!..

А надо сказать, что были барин с барыней до птиц особенно охочи: заслышав, как поёт какая-нибудь птаха, готовы были с утра до вечера сидеть и её слушать.

Батрак-то об этом знал. Вот он усмехнулся и говорит:

— Что ж, барин, не гляди, что я простой мужик. И я птицу петь научить могу, да не только ту, которая у вашей милости в клетке запертая сидит, томится, но и ту, которая на воле летает, резвится!

Барин смехом залился:

— Ну и бахвал, хвастун!

— Коли на то пошло, поспорим! — говорит батрак. — Не глядите, что сейчас зима на дворе, сами услышите, убедитесь, как моя птица запоёт!..

— Ну что ж, согласен! — сказал барин. — Если твою птицу я хоть один миг послушаю — золотой получишь и свободный день — гуляй вволю! Ну, а если твоя птица не споёт — прокаркает, прикажу тебя при всём честном народе перед моим, перед барским, домом прутьями высечь.

— Согласен! — сказал батрак. — Поспорим!

А барин радуется: ещё бы! Птицы-то, птицы певчие все на юг поулетали!

Батрак не отступает, на своём стоит:

— Согласен я, ваша милость. Только уж вы извольте завтра поутру с солнышком проснуться и своим барским слухом прислушаться — тогда и услышите, как моя птица не хуже ваших, заморских поёт!

Ладно. Поспорили они так, и отпустил барин батрака: «Пускай его идёт птицу пению обучать!»

А сам — предвкушает: «Завтра мужику сеченным быть!»

Поутру, раным-рано, солнышко взошло, барин в постельке своей повернулся. Голову приподнял, прислушался…

Что такое?..

Слышит — птица поёт, да так хорошо, так сладко! Барин ушам своим не поверил — замер, да и заслушался. А потом, потом вскочил как был в одной рубахе ночной и давай барыню будить, трясти:

— Вставай, вставай! — кричит. — Уж такая за окном птица поёт — никогда такой слышать не приходилось! Вставай, барыня, скорей! Не то улетит птица — и не услышишь, и не увидишь такую!..

А за окном птица всё поёт, поёт, не унимается:

— Жиг-жаг! Жиг-жаг! — да так звонко, тонко, как бубенец, заливается.

Где тут одеваться! — накинули барин с барыней прямо на ночные рубахи шубы и побежали. На крыльцо выскочили и услышали и увидели…

В саду, близ дома, у поленницы — за ночь притащили её сюда — мужики-батраки дрова пилили. Кругом снег белый, солнышко золотой свет разлило, а воздух чистый, чистый!.. А руки у мужиков сильные, сильные. Вот в них-то пила и распевала: «Жиг-жаг! Жиг-жаг!» Ну чем не птица!

Барин с барыней на крыльце так и замерли. Как заворожённые. До того они удивились, поразились.

А батрак раскраснелся, шапку сбросил, пила у него в руках — сама идёт, сама плывёт, звенит-поёт.

— Завтра, ваша милость, с вас золотой и день выходной, праздничный, свободный!

А пила звенит, пила поёт:

— Жиг-жаг! Жиг-жаг!.

Давно это было. В те стародавние времена богатый барин над бедняком хозяином был; как хотел, так с ним и поступал: хотел — казнил, хотел — миловал.

Однажды батрак не смог исполнить приказания своего барина: то ли хлеба задал барин убрать столько, что не уберёшь, то ли тёмной ночью жеребёнка волки с выпасов утащили, только разгневался барин и решил мужика наказать. Да так наказать, чтобы другим не повадно было, чтобы все кругом боялись его, барина-хозяина, чтобы трепетали перед ним. Вот и приказал барин собрать всех людей своих и мужика на глазах у всех — повесить.

Как узнала жена бедняка об этом, так слезами чуть не захлебнулась, исплакалась. А потом решила:

«Будь что будет! Пойду к барину-хозяину, в ноги кинусь. Может, сжалится он, помилует мужа моего дорогого!» — И стала собираться в дорогу.

А был у неё сыночек маленький — ходить ещё не умел. Разве оставишь его одного дома?

Вот и взяла бедная женщина сыночка с собой.

Шла, шла и пришла в лес. Сама уморилась, и сыночек её расплакался — есть захотел.

Осмотрелась бедная женщина, выглядела местечко под деревцем потенистее, попрохладнее, расположилась там. Хлебушек достала. Сыночка кормит, а тут и самой есть захотелось.

Вот и едят они помаленьку хлеб, тот самый, который она из дому взяла. Вдруг слышит:

— Цвинь-цвень! Цвинь-цвень!

Поглядела вверх, а над ней по ветке птичка на тонких ножках прыгает и просит:

— Цвинь-цвень! Цвинь-цвень! — мол, ты ешь, а и мне хочется!

«Что ж, — подумала бедная женщина. — У всякого своё: у меня — горе, у птички — забота!»

Накрошила бедная женщина хлеба и в сторонку бросила.

Птичка на ветке попрыгала, попрыгала, потом на землю слетела, крошки схватила и вспорхнула к себе в гнёздышко. А там птенцы сидят, клювы раскрыли!

Так и сновала птичка — вверх взлетит, вниз слетит…

А на земле муравьишки к крошкам подобрались — то ли на месте едят, то ли домой к себе несут…

Передохнула бедная женщина, сыночка своего накормила и пошла дальше.

Вот пришла она в барское имение и прямиком к барину, упрашивать его, чтобы мужа помиловал.

Уж она его так просила, так молила, что он смилостивился, наконец, пообещал мужа домой отпустить, если… Вот то-то и оно, что если…

Барин-то не простой был, а хвастливый. Умом своим любил кичиться. Я, говорит, всех умом превосхожу. И потому любую наитруднейшую загадку отгадать могу, которую никто отгадать не может.

Сказал барин бедной женщине:

— Сумеешь мне такую загадку загадать, которую я разгадать не смогу, — помилую мужика, отпущу домой. А не сумеешь — твоя печаль: повесят его, как я сказал-приказал!

Задумалась бедная женщина… Да что тут думать? Выхода нет! Надо соглашаться, надо пытаться загадку загадать. Сказать-то легко. А ну, придумай! Да не ошибись! Ошибёшься — человека погубишь, мужа потеряешь, сыночка маленького родного отца лишишь!

Словно ветка на ветру, затрепетала бедная женщина. Барин-то, известно, мастер загадки разгадывать. Ему что: одним мужиком меньше, одним горем больше — всё одно, он и посмеивается:

— Давай придумывай! Да поинтереснее!.. Вот какой барин-то был!

И как получилось, но только вдруг сказала бедная женщина барину этому, хозяину:

— Моя загадка такая, моя загадка простая: «Я ем, от меня ест, надо мной ест, и подо мной ест». Что это?

Думал барин, думал хозяин — ничего придумать не мог. Не разгадал.

Передохнула бедная женщина, сыночка своего накормила и пошла дальше.

Вот пришла она в барское имение и прямиком к барину, упрашивать его, чтобы мужа помиловал.

Уж она его так просила, так молила, что он смилостивился, наконец, пообещал мужа домой отпустить, если… Вот то-то и оно, что если…

Барин-то не простой был, а хвастливый. Умом своим любил кичиться. Я, говорит, всех умом превосхожу. И потому любую наитруднейшую загадку отгадать могу, которую никто отгадать не может.Нахмурился:

— Ладно, — говорит, — твоя удача! Забирай своего мужика, да отправляйтесь домой, чтобы я вас больше не видел. Только ты мне скажи — какая отгадка у твоей загадки. И кто тебя, простую бабу, такое загадать научил, что даже я, умнейший из богатейших, и тот отгадать не смог?

Тут бедная женщина ему и рассказала, как по лесу шла, притомилась, как сыночек у неё расплакался — есть захотел, вот она и выбрала местечко поспокойнее, попрохладнее, села у деревца, сыночка кормила, сама ела и птичка над ней птенцов тем хлебушком угощала, и муравьишки у её ног крошки подбирали, ели. Вот и получилось — я ем, от меня ест, надо мной ест и подо мной ест! А кто научил? Так у бедняков учение одно — жизнь. Она и надоумит, она и подскажет, она и научит. Видно, её наука всего сильнее и справедливее.

Вот ведь как просто всё получилось.

Жили-были бедный крестьянин и его жена. Был у них сын. Всем бы хорош, да ростом мал. Ну, самое большее — с локоток. Так они его и прозвали — Локоток.

Однажды сказал Локоток отцу и матери:

— Пришла пора мне мир посмотреть, себя показать, счастье искать. Найду — вам, родителям своим, помогу, старость облегчу.

И отец и мать встревожились:

— Куда ты такой маленький?

— Э-э, не беда! — сказал Локоток. — Была бы голова на плечах: я нигде не пропаду!

Сказал так и пошёл.

Шёл он, шёл, и привела его дорога в чужой, неведомый лес.

«Вот и хорошо! — думает Локоток. — Место — лучше не сыскать, пора и отдохнуть!» — И прямо на дороге растянулся во весь свой могучий рост: от макушки до пят — локоток, и от пят до макушки — локоток! Шапочку на глаза надвинул, от солнышка их прикрыл и заснул.

А в ту пору в лесу знатный барин, хозяин здешних мест, с егерями охотился. Увидал Локотка:

— Эй, ты, лягушонок! Прочь с дороги! Чего развалился?

А Локоток будто и не слышит. Спит не спит, а посапывает, похрапывает.

— Кому говорят, уходи! Забодай тебя зайцы!

А Локоток и в ус не дует, лежит как ни в чём не бывало. Не шевельнётся.

— Видали богатыря? — говорит барин. — Что, если щелчком его с дороги сбросить? Нет, лучше попугаем как следует. А ну, егеря мои верные, пальните у него над ухом из ружей. Вот он вскочит! Вот он затрясётся! А мы посмеёмся!

Зарядили егеря ружья, да все разом как грохнут из них у Локотка над головой!

Тут Локоток глаза открыл, разгневался. Только тогда и вскочил:

— Кто посмел меня, Локотка, будить, тревожить! Сейчас как дам — все кувырком полетите!

Барин и егеря его чуть со смеху не надорвались: вот насмешил!

— Остерегись, богатырь! За нами заяц скачет, как бы он тебя ненароком не затоптал!

— Заяц! — вскричал Локоток. — Да я не только вас — медведя не боюсь, с кем угодно один справлюсь!

Барин со смеху чуть живот не надорвал.

— Вот это дело! — говорит. — Раз ты такой охотник небывалый, давай уговоримся: тут, недалеко от моей усадьбы, медвежья берлога есть. Мы зверя лютого взять не смогли — больно силён да велик оказался, так ты, богатырь, медведя этого, хочешь, убей — принеси, а хочешь — живым ко мне во двор приведи. А там — проси, что пожелаешь! Всё исполню! В том даю тебе моё барское слово.

— По рукам! — сказал Локоток. — Слыхал я, дочка у тебя красавица, рукодельница, умница. Вот и стану я тебе зятем, а ей — добрым мужем!

— Ну и ну! — барин совсем развеселился. — Но если с медведем не справишься, а сам уцелеешь, закачу я тебе такую порку — век помнить будешь! Пошли!

Привели они Локотка к медвежьей берлоге. Сами в сторонку, в сторонку — и домой. Остался Локоток один.

Как остался он один, прут подлиннее выломал, к берлоге подобрался и давай медведя прутом щекотать.

По первому разу — медведь головой потряс.

По второму разу — медведь лапой по пруту ударил.

По третьему разу — медведь взревел и вскочил.

По четвёртому разу… А вот четвёртому разу — не бывать: Локоток не стал дожидаться, пустился наутёк, а медведь, огромный, мохнатый, — за ним; бежит, рычит, аж земля дрожит!

Бежит Локоток к барской усадьбе, за ним по пятам — медведь гонится, не отстаёт.

Ворвались в ограду, Локоток прямиком — в амбар.

Только через порог переступил, за порогом растянулся, схоронился, а медведь с разгона над ним в амбар и проскочил.

Тут Локоток ждать не стал, из амбара выбежал и дверь захлопнул. Зовёт барина:

— Получай медведя да зови дочку!

Барин только руками развёл:

— И как ты его одолел?

— А чего проще, — говорит Локоток. — Я его убивать не стал, взял за уши да и швырнул в амбар! Вот и вся недолга!

А дочка барина с Локотка глаз не сводит: вот это богатырь! И собой хорош! Даже зарделась вся. И Локоток на неё глядит не наглядится.

Но барин, барин заупрямился:

— Нет, — говорит, — тут что-то не так. Не отдам за тебя дочь, пока ты не одолеешь, не перебьёшь двенадцать разбойников. Поселились они в соседнем лесу — жизни от них нет. Победишь их — получай невесту. А нет — так нет!

Локоток спорить не стал:

— Ладно, — говорит, — всё равно мне в этой усадьбе с любимой женой жить, так неужто терпеть, чтобы тут разбойники хозяйничали!

И пошёл Локоток в лес, к тому месту потайному, где разбойники собирались. По дороге камней набрал полный мешок. Пришёл, на дерево повыше залез, на суку уселся и стал ждать.

Вот настала полночь, пришли двенадцать разбойников: один одноглазый, другой кривоглазый, третий, как бочка, толстый, четвёртый, как жердь, худой… уселись под деревом, стали награбленные сокровища делить. Вино пьют, руками размахивают, кричат, спорят голосами хриплыми, словно вороньё каркает.

Локоток высмотрел, который из них главный, атаман, взял камешек да ему на голову и сбросил.

— Кто посмел! — закричал атаман. — Кто меня стукнул? Сейчас пришибу!

А луна светит, все разбойники на виду у Локотка, а он сам на суку сидит, в тени, его не разглядишь, не увидишь. Тут он второй камень и швырнул.

Атаман подскочил да как ударит разбойника, который рядом сидел! А другой разбойник за того заступился и на атамана кинулся.

Локоток ждать не стал. Снова камень бросил. А за ним ещё…

Повскакали разбойники. Ножи выхватили, а кто и пистолеты.

Локоток все камни, какие были, разом бросил!

И пошла кутерьма: ножи сверкают, пистолеты палят, разбойники хрипят…

Все так друг друга и перебили. Тогда Локоток с дерева слез и к барину вернулся:

— Моё слово — кремень! Что сказал — исполнил! И ты, барин, своё слово держи!

А слуги уж прибежали — донесли, что в лесу разбойники, сколько было их — двенадцать, так все двенадцать и полегли.

— Как же ты так? — удивился барин. — Сам с локоток, а вон каких разбойников победил?

А Локоток смеётся:

— Проще простого, — говорит. — Одного шлепком, другого кулаком, этого затрещиной, а тому по шее. Двух сразу лбами стукнул!.. А если делом говорить, так выходит сила — хорошо, смелость неплохо, а ум — куда лучше!

Хотел было барин Локотку новую задачу задать, да дочка взмолилась:

— Отец, отец! Пощади, побереги Локотка! Ведь он такой маленький!

Барин смягчился. Видно, даже его совесть взяла, ведь сам слово давал: коли медведя одолеет, в зятья Локотка взять. А тут ещё и двенадцать разбойников он победил.

— Ладно, — говорит. — Пусть будет, как я обещал. От слова своего не отказываюсь.

И отдал дочь свою Локотку в жёны.

Вот ведь радость какая! А где радость, там и счастью быть.