авно это было, и не помнят люди, когда; раньше даже, чем в давние-давние времена. На Алтае жил человек по имени Кайчи-Мерген; говорят, был он охотником и сказителем. Однажды, стреножив, отпустил своего коня пастись. На другой день пошел его искать. Шел все и шел, а коня не было нигде. «Как далеко мой конь забрел», — так думая, пошел мужик через ложбину. День был жаркий. Видит Кайчи-Мерген: очень сильный пожар в ложбине. Стал он огонь тушить. «Чем сгореть всему лесу, буду тушить, пока смогу», — так думал. Добрый человек был он, говорят.

Пока тушил, увидел вдруг черную змейку в горящем кустарнике. «Ведь и я детей растил, спасу-ка змееныша», — так подумав, взял мужик длинный сук и протянул, змея тут же обвилась вокруг. Он же, осторожно подняв, унес змееныша от огня подальше.

Когда пожар потух, мужик нашел коня и привел к дому. Но одним утром опять, стреножив, отпустил его пастись, а на следующий день пошел искать. Вот пришел он и увидел на месте, где пожар был, того черного змееныша. Подполз он к Кайчи-Мергену, шипит, вокруг извивается. Мужик поймал коня, хотел домой идти, но змея не пускает, шипит. Пойдет Кайчи-Мерген вслед за ней — она спокойно ползет вперед, только остановится — начинает кружиться вокруг. «Ну что делать? А не пойти ли за ней?» — так думая, шел он и шел следом.

Много гор перевалили. Когда хотел повернуть человек назад, змея не давала.

Вот пришли они к россыпям камней под большой скалой. Только подошли к этому месту — еще змеи отовсюду повылезли.

Кайчи-Мерген следом идет, уже и не свернуть никуда. «Или я в плен попал?» — думает. Пройдя россыпи, подошли они к подножью скалы, там оказалась глубокая пещера. Черный змееныш юркнул туда, а остальные змеи остались, караулят человека. Вдруг из пещеры выползают две большие змеи, одна белоголовая, другая златоголовая. Обе стали открывать рты, высоко подняв головы.

Стал Кайчи-Мерген змеям кланяться:

— Духи земли, уважаемые, ничего вроде я вам плохого не сделал, змееныша вашего из пожара вытащил. Что вы хотите от меня, бедного?

Так говорил он и не заметил, как изо рта одной змеи выскочило круглое змеиное яйцо и попало к нему в рот. Он и проглотил его, не смог выплюнуть. И тут начал Кайчи-Мерген понимать всё, о чем говорят звери и птицы. «Это человек, спасший детеныша змеи», — так говорили вокруг.

А златоголовая змея сказала:

— Ты нашего детеныша от гибели, от огня спас. Ты человек с добрыми помыслами. Это наш тебе дар: будешь ты понимать язык зверей и птиц, только никому о том не рассказывай. Если расскажешь, плохо тебе будет.

Потом угостили его змеи, досыта накормили, и поехал мужик домой. Хотел он по дороге охотиться, но не тут-то было: вокруг все звери-птицы разговаривают! Даже сороки — и те говорят: где еду найти, где охотиться, — обо всём говорят, а он понимает.

Так доехал бедняга до своего дома-юрты. Жена в это время арчи-творог у дома сушила. Уставший ее муж ни марала, ни косулю не застрелил. Коли понимаешь язык зверей, горе-беда, как же стрелять в них, все они по-человечески разговаривают!

Вернулся Кайчи-Мерген, поел и стал отдыхать. Вот слышит: птицы, разные синицы, подлетают клевать творог к дому. Все клюют, а одни раскидывают, и другие их журят:

— Если будешь раскидывать, всех нас поколотят, никто не наестся, больше не станут на улице расстилать сушить.

Кайчи-Мерген, дома лежа, услышал и рассмеялся.

Жена, услыхав с улицы его смех, принялась ругаться:

— Ты чего один лежишь и смеешься? Или красотку какую вспомнил, радуешься? Ты не охотишься почему, без добычи домой приехал! Ты у красотки в гостях, верно, был!

— Нет, нет, на охоте я с коня упал, об этом вспомнил и засмеялся. Как в косулю стрелял и промазал — о том вспомнил и рассмеялся, — так, ухитряясь, успокоил мужик жену.

Сколько дней прошло — неизвестно. Охотник дома сидит, не может на охоту ездить. Жена сварила простоквашу-чеген, поставила у двери, сама села на улице шить. Кайчи-Мерген в доме сидит и видит: две мышки, муж с женой, вокруг казана с простоквашей бегают и разговаривают:

— Ну до чего же вкусная сверху получилась сметана, какая красивая, прямо-таки блестит! Как бы попробовать ее? Кому-то надо спуститься. А если поскользнешься — шуу! — бултыхнешься, там и погибнешь.

Кайчи-Мерген кое-как сдерживается, чтобы не рассмеяться. И не хотел бы подслушивать, да уши слышат, что говорят мышки.

— Ах, давай попьем, — жена говорит.

— А если соскользнешь?! — сомневается муж.

— Давай, я схвачу зубами тебя за хвост, подержу, а ты пей.

— А если уронишь?

— Я тебя не уроню, стараться буду держать!

— Нет, сначала ты пей, ты — женщина, детей кормишь, потом я попью.

Муж схватился зубами за хвост жены и сел на краешек казана. Жена попила-попила и сказала:

— Ну, напилась. Теперь я сыта, видно, сил у меня хватит. Пей, а я тебя подержу за хвост.

И муж спустился в казан. Жена, схватившись за его хвост, очень старалась удержать его, но выронила. Мышка-муж — шуу! — и бултыхнулся в сметану! Мышь-жена стала бегать по краю казана и плакать, горько плакать:

— Ах, муженек, горе мое, детки остались сиротами! Никто на нас не посмотрит теперь, будем плакать, что станет со мной, о, Кудай-боже! Дорогой муженек, ведь ты еще так молод, еще бы жил. Что будет теперь, как буду одна я растить детей?

Так она плакала-рыдала и всё бегала кругом казана, а после свалилась и ударилась больно. Кайчи-Мерген вскочил, не выдержал и громко рассмеялся. Жена прибежала, схватила метлу, давай его хлестать:

— Ты насмехаешься, дразнишь меня. Нашел себе красавицу, всё, довольный, смеешься, как вспомнишь ее!

Всякая ругань, царапанье, плевки — всё было. Что делать, что делать?! Сил совсем не стало у мужика терпеть это. Работа не делается, кусок в горло не лезет. Ругань жены только сильней с каждым днем. Не выдержал однажды Кайчи-Мерген и жене сказал:

— Ну, я хоть спокойно поживу, всё равно помирать, видно… Не насмехался я над тобой. Вот что случилось со мной. Змееныш попал в огонь, я его спас. Он же привел меня к своим родителям змеям. Я проглотил их волшебный дар, эрдьине, и стал понимать язык всех зверей и птиц. Мыши сметану пили, над ними я смеялся, синички арчи разбрасывали, над ними смеялся я тоже. Мышь свалилась в чеген. Ну, сними сметану с чегеня, посмотри: там мышь. А что теперь со мной будет, один бог знает.

Успокоилась жена. Легли они спать, утром проснулись — дом полон змей! Под потолком, на стенах, в дымоходе — всюду змеи! Вдруг упало что-то с грохотом — бум! — и отворилась дверь, вползла старшая белоголовая змея.

Строго она спросила:

— Ты нарушил наш уговор, что случилось с тобой, почему открыл тайну?

— Ах, почтенная, — Кайчи-Мерген отвечал, — поневоле я выдал ее. Выпил вчера напиток, называемый аракой, — водку, что сделала жена. Сильно опьянел, обо всём забыл, оказывается. Не сдержал слово, проговорился жене. Ох, если бы не пил этого горько-ядовитого напитка, понимал бы и дальше язык зверей. Было бы очень хорошо.

— Значит, ты не нарочно сказал. — И, смягчившись, белоголовая другим змеям велела: — Выползайте отсюда.

Все змеи уползли, жена ни жива, ни мертва сидит. А старшая змея говорит:

— Хочу я проверить, что за напиток такой, арака. Ты его запаси. Мы соберемся все, я и льва позову. Выпьем; если и правда от этого горько-ядовитого напитка человек не помнит себя, дуреет, ты останешься жив. Но если, не сдержав слово, ты нарочно нарушил его, тебе жизни не будет!

— Я согласен, — Кайчи-Мерген отвечал. — Целый месяц будем мы собирать араку. Приходите потом.

И старшая змея уползла.

Весь месяц муж и жена варили и гнали эту водку-араку, горькую-горькую варили, много ее запасли.

Как месяц на небе ущербным стал, приблизился день прихода змей, мужик налил всю водку в корыта, в доме расставил.

Приползли змеи, пришел и лев.

— Уходите, в доме не оставайтесь, — так сказали хозяевам.

И муж с женой, забрав детей, ушли оттуда. Кайчи-Мерген залез на лиственницу возле дома и всё видел: как змеи налились, опьянели, передрались, друг друга поубивали. Лев тоже выпил, многих перетоптал, разорвал. Страшная беда в доме случилась! Крики и стоны побитых и пьяных три дня стояли. После же они протрезвели, стали лечиться. Потом белоголовая змея крикнула:

— Эй, человек, где ты? Иди сюда!

Кайчи-Мерген слез с лиственницы и пришел.

— Правда твоя: можно от араки забыться. Много народу моего погибло, крепко дрались. Даже царь зверей, лев, и тот опьянел. Страшный напиток арака, оказывается. Так и быть, прощаю тебя. Но теперь ты никогда не будешь понимать язык зверей и птиц, — так белоголовая змея сказала.

Говорят, с тех пор человек больше и не понимает язык животных.

ил старик Ёлёнгмир. У него было три дочери. Вот однажды жена говорит ему:

— Сходил бы ты за дровами.

Старик и пошел. Одно дерево срубил — сырое, другое срубил — гнилое. Еще одно дерево срубил, а там дупло оказалось. Когда упало дерево, из дупла выскочил рыжий пес. Он стал кусать Ёлёнгмира, всю шубу порвал. Старик обезумел от ужаса, упал лицом в снег Пес только сильнее кусает и спрашивает:

— Отдашь за меня свою дочь?

Старик отвечает:

— Которую из дочерей хочешь, бери, только меня не трогай. Рыжий пес говорит:

— Утром приду, мне дверь откроешь, — и отпустил старика.

Ёлёнгмир, не набрав дров, вернулся в свой дом-аил. Жена его спрашивает:

— Кто же так разодрал тебя? Кому позволил побить себя?

— Ах, вот как всё было, — старик ответил. — Срубил я одно дерево — гнилое, срубил другое — сырое. Срубил третье, а там дупло оказалось, вылез оттуда рыжий пес, всю шубу мне порвал. Обещал я отдать ему одну из своих дочерей, только так спасся.

Спросил потом Ёлёнгмир у старшей дочери:

— Пойдешь ли за рыжего пса замуж?

— Чем идти за рыжего пса, лучше утоплюсь в реке, — сказала старшая дочь.

Он у средней дочери спрашивает:

— Пойдешь ли за рыжего пса, дочка?

А она ему:

— Чем идти за рыжего пса, лучше брошусь в огонь.

Отец у младшей дочери спрашивает:

— Пойдешь ли за рыжего пса?

И младшая дочь отвечает:

— Чем отцу погибнуть, лучше пойду за рыжего пса.

Отец и говорит:

— Рано утром придет жених, ты сама ему дверь откроешь.

Наутро у дома заскулила собака. Открыла младшая дочь: рыжий пес, оказывается, пришел. Вошел он и лег под кровать. Лежит и разглядывает походку девушки, покорно повиливая хвостом. Она ему еды подала, пес все вылакал. Выгибая спину, пошел к двери. Открыла девушка, пес вышел наружу. Отец говорит дочери:

— Почему не идешь за ним? Теперь ты стала супругой пса.

Покинула девушка дом, пошла вслед за псом. Он вперед идет, она следом. Так долго вместе шли. Наконец пришли в какой-то аил. Там лежали две старые собаки. Рыжий пес, подойдя к очагу, заскулил. Девушка принесла казан. Поставила на очаг, налила воду, опустила мясо, стала варить. Когда сварилось мясо, девушка положила его собакам. Обе собаки, взяв в зубы по кости, залезли под стол, принялись глодать. Себе и псу девушка в одно блюдо мяса положила. Пес, обгладывая, ест, девушка, отрезая, ест.

Не прошло много времени, приехал посыльный, зовет рыжего пса на праздник.

Жена пса отвечает:

— На какой же праздник мы пойдем, ведь мы люди-собаки!

Когда человек ушел, рыжий пес убежал куда-то. Вдруг видит девушка: гонит он лошадей разной масти. Потом принес ей узду и заскулил. Девушка поймала одну лошадь, оседлала. Рыжий пес впереди побежал, а жена позади на лошади поехала.

Приехали оба на праздник, гуляют. Жена садится на то место, где пес лежал, ходит за ним по пятам. Вдруг видит: нет пса. «Это куда же он делся? Наверное, не дождавшись меня, ушел домой», — так подумала, села на лошадь и поехала домой тоже.

Проехала девушка полпути, едет ей навстречу красивый парень на сиво-сером коне. Проехала она мимо, но парень остановил ее:

— Постой, поговорим с тобой!

— Нет, нет. С вами разговаривать у меня времени нет, — отвечает она. — Я потеряла своего мужа-пса, ищу его.

Когда она приехала в аил, пес-муж лежал там.

На следующий день снова пришел посыльный с просьбой прийти на праздник. Пес-муж побежал и пригнал другой табун, все кони в нем — бело-серые. Одну лошадь жена поймала, оседлав, села. Рыжий пес впереди побежал, жена сзади поехала.

Приехав, праздновали. Через какое-то время девушка туда-сюда посмотрела: нет пса. Села на лошадь и поехала домой. Когда проехала полпути, повстречался ей очень красивый парень на бело-сером коне.

— Здравствуй, здравствуй, — молвил он. — Давай поговорим.

Но девушка отвечает:

— О чем хочешь ты говорить с женой собаки? — оттолкнула его и галопом ускакала в сторону псова дома.

Пес-муж уже там, свернувшись, лежал в углу. Пока она разговаривала с ним, опять приехал посыльный. «Велели, чтобы вы пришли на закрытие праздника», — передал он.

Пес-муж впереди рысцой побежал, жена сзади поехала.

Приехали на праздник, пировали сладко, а через какое-то время пес-муж снова исчез. «Опять ушел домой», — подумала девушка, села на лошадь и поехала. И на полпути снова повстречался ей красивый парень на вороном коне, еще краше вчерашнего.

Парень и говорит:

— Чем жить с рыжим псом, лучше жила бы ты со мной.

Девушка отвечает:

— Я вышла за рыжего пса, мужа не брошу.

Парень рядом рысью едет.

— Поедем вместе? — спрашивает.

Девушка выхватила плетку:

— Не подходи! Рассеку всё лицо, раз ты меня позоришь!

Еле парень остановил ее:

— Эй, погоди, не бей меня, я твой муж!

Вынул он из-под седла собачью шкуру и показал ей. Девушка обрадовалась. Они вернулись в свой аил и стали жить мужем и женой.

Вот в один день муж говорит:

— Я съезжу на охоту. Мою собачью шкуру никому не показывай.

Но только уехал, пришли старшие сестры в гости.

— Хотим посмотреть, как ты живешь. Где же твой пес-муж?

— Уехал на охоту, — ответила жена.

— Как человеку с собакой жить? Трудно, наверное, — говорят сестры.

А девушка забыла, о чем наказывал муж.

— Он не пес, а человек, он снял свою собачью шкуру, — говорит.

— Если это так, покажи ее нам, — попросили сестры.

Младшая же отвечает:

— Вы сами не пошли за рыжего пса, сказали, что утопитесь в воде, сгорите в огне, зачем же хотите видеть собачью шкуру? Я вам шкуру мужа не покажу.

Старшие сестры стали умолять, просить. Но жена не давала сначала, а потом подумала: «А что же сделается, если покажу?»

— Ну, смотрите, будто вы никогда не видели собачьей шкуры?

Так сказав, она достала ее. Две сестры, схватив, тут же бросили шкуру в огонь. Опалилась шерсть, а злые сестры убежали.

Младшая выхватила шкуру, стала ее гладить, плакать. Тут и муж пришел. Ресницы его и волосы — все обгорело.

— Эх ты! Зачем отдала мою собачью шкуру? На многих дочерях каанов был я женат. Но те девушки, как только видели красивых парней, уезжали с ними, со мной не считались вовсе. Не стал я с ними жить, но и у нас с тобой теперь жизни не будет. Если хочешь быть моей женой, то пойдешь за мной следом, дойдешь до моей земли, — так сказал он ей, развернулся и тут же ушел из дому. И жена вслед за ним, плача-рыдая, пошла.

Вот пришла она к подножью высокой горы, полезла вслед за мужем наверх.

Пока лезла, захотелось ей посмотреть, высоко ли поднялась, оглянулась назад и упала, кубарем скатилась вниз, в ложбину. Сломала себе ногу, не сумела подняться и заплакала.

В это время прибежала серая мышка и стала грызть ей ногу.

— Что ты делаешь? Вот умру я, будешь меня грызть, пока же не умерла, зачем живую меня грызешь?! — сказав, девушка ударила мышь и переломила ей лапку. Мышка, пища, подалась в сторону, выкопала корень какой-то травы, съела его и побежала дальше.

Девушка подумала: «Да это целебная трава! А если мне ее попробовать? Может, тоже вылечусь?» Волоча ногу, она подползла, вырвала траву, съела корень и поправилась. «Теперь ни за что не оглянусь», — так подумав, полезла опять на вершину высокой горы.

Когда она поднялась, повстречался ей старик с белой бородой, с золотым посохом, с белыми волосами. (Был это сам Хан-Алтай, говорят).

— Отчего ты плачешь, дочка? — спросил старик.

— Как мне не плакать? Я вышла замуж за рыжего пса. Сестры мои обманули меня и бросили в огонь собачью шкуру моего мужа. Поэтому он ушел. Я иду по его следам, — ответила девушка.

Старик сказал:

— Я дам тебе посох. Станешь ты переходить через большие болота, там будут кочки. Ты по ним ступай, если наступишь мимо кочки и упадешь, то не дойдешь до земли своего мужа. Если мирно-спокойно перейдешь болото, выйдешь к большой реке. На ее берегу будет много птиц, разных уток, гусей. Всякие крикливые птицы там тоже будут летать. Твой муж то впереди всех уток плавать будет, то позади всех. Ты лови его. Много разных гусей будет, только один из них станет махать крыльями. Скажешь: «Это мой муж», — и лови его. Разные крикливые птицы будут садиться на ветки деревьев. Одна из них станет спускаться к самой земле и подниматься на вершину дерева. Скажешь: «Да это мой муж!» — и, если поймаешь его, тогда будете жить вместе.

Девушка взяла золотой посох, пошла дальше. Большие-пребольшие болота переходила, на верхушки кочек наступала, ни с одной не соскользнула.

Дошла до берега большой реки. Там много разных птиц летало, плавало, порхало. Из всех уток лишь одна заплывала то спереди, то сзади стаи. Девушка поймала эту утку. Приплыли гуси. Один гусь обоими крыльями бил по воде. «Это, видно, муж мой», — так сказав, она поймала того гуся. На ветках деревьев сидит очень много крикливых птиц. Но лишь одна птичка то поднималась на вершину дерева, то опускалась вниз, к самой земле. «Это, видать, мой муж», — так сказав, девушка поймала ее. Тогда ее муж засмеялся, предстал перед ней и повез жену в свой дом.

Там их ждали его родители — они теми старыми собаками были.

Рыжий пес сказал:

— Я был женат на стольких дочерях каанов, на стольких дочерях баев, но они не были добры к нам. А ты, даже сломав ногу, все же нашла меня. Теперь мы с тобой в мире-согласии дни проведем, вместе всегда жить будем.

И стали они жить хорошо.

или старик и старуха. Старик сказал как-то раз:

— Я пойду, соберу костяники.

— Ну иди, — согласилась старуха.

Пошел старик с корзиной за ягодой. Собирал он, собирал костянику, и вдруг встретилось ему семиголовое чудище Дьелбеген.

— Что ты здесь делаешь, старик? — спросил он.

Старик испугался, но скрыл свой испуг и с уверенностью отвечал:

— А что мне здесь делать? Ищу сердце земли, поймать хочу. Ты не видал?

— Да как выглядит сердце земли? Покажи мне его, погляжу.

Тогда старик стал щупать руками под пеньком, и попался ему птенчик перепелки. Старик схватил его и показал живой, трепещущий комочек Дьелбегену:

— Вот сердце земли!

Чудище семиголовое испугалось: «Раз он ловит сердце земли, то он, наверное, сильный богатырь». Но все равно ему хотелось съесть старика, поэтому сказало оно:

— Давай, старик, станем с тобой друзьями, будем в гости друг к другу ходить Через три дня ты первый приходи ко мне в гости.

Что делать? Если скажет старик: «Не приду», — Дьелбеген поймет, что он боится, и набросится на него. Если скажет: «Приду», — все равно, у себя в гостях съест. «Перед смертью хоть схожу попрощаться со старухой», — так подумав, старик согласился.

Разошлись они. Как только Дьелбеген скрылся, старик и костянику не стал собирать, домой поспешил. Вернувшись в свой аил, так сказал:

— Э, Кудай-боже! Когда я собирал костянику, подошел семиголовый Дьелбеген. Велел, чтобы я через три дня пришел к нему в гости. Не ходить бы к нему, но все равно придет и съест, а если пойду, тоже съест. Пришел я повидаться-попрощаться.

Заплакали они с женой, зарыдали вместе.

Три ночи дома провел старик и ушел. Когда пришел к Дьелбегену, тот обрадовался: «Гость у нас, надо заколоть скотину», — так сказав, он забил своего, как гора огромного, синего быка. Забив, содрал с него целиком шкуру и велел старику:

— Принеси в ней воды из моего чистого родника.

Еле доволок старик до родника шкуру, наполнил ее водой, но, не сумев даже с места сдвинуть, там так и сел. Тут Дьелбеген — тырс-мырс — пришел.

— Почему воды не несешь? — спросил он.

— Тоже мне! Ты говорил, мы будем друзьями, позвал в гости, а сам послал меня за водой! На это я очень обижен, вот сижу и печалюсь, — ответил старик.

— И правда! — ручищами всплеснул Дьелбеген. — Вот я глупый, гостя за водой послал! Ну, прости меня за мою ошибку, друг!

Схватив шкуру с водой, он отнес ее в дом, слил воду в черный казан с семью круглыми ручками. Разделав тушу быка, поставил варить. Когда мясо сварилось, Дьелбеген с женой половину сложили для себя в блюдо, а половину положили перед стариком, Дьелбеген с женой вдвоем половину туши съели, не оставили ни кусочка.

А старик ведь не богатырь: там отрежет, съест, здесь отрежет, съест. Ну сколько ему съесть? Наелся быстро, конечно.

Тогда Дьелбеген спросил его:

— Что случилось, старик? Почему не ешь? Или мясо синего быка тебе не вкусно?

Старик опять стал хитрить:

— Э-э, друг, и не говори! Был я на войне, пуля попала в грудь, теперь не могу много есть. Раньше я мясо тоже хорошо ел, целую тушу за раз съедал, нынче никак не могу.

Пожалел старика Дьелбеген, собрал оставшееся мясо, и вместе с женой доели всё до кусочка. Поело чудище и говорит:

— Ну, теперь надо спать.

Вместе с женой оба, лежа на спине, уснули. Старик, укрывшись шубой, прилег возле огня. Когда же Дьелбеген захрапел, он приволок круглый камень, который приглядел еще днем, и положил на свое место, шубой прикрыв. Сам же спрятался в углу аила и сидит, смотрит: что дальше будет?

Ночью Дьелбеген — сарбас-сурбас — вскочил.

— Жена, где мой луноподобный топор? — спросил.

— Откуда я могу знать про то, что держал мужчина? Куда положил, там и ищи, — ответила жена.

Дьелбеген, щупая по дому руками, нашел свой топор, подкрался к гостю, лежащему у огня, и рубанул со всей силы. Раздался треск, и посыпались искры. (Конечно: если ударить топором о камень, посыпятся искры). Дьелбеген очень испугался. Побежал и быстро прилег с женой.

— Э-э, Кудай-боже! Зачем я тронул того, кого трогать нельзя? Он, оказывается, крепкий воин: искры — бдзинь! — так и посыпались, — заныло чудище.

Жена ему зашептала в ответ:

— Ну, спи теперь тихо.

Дьелбеген лежал-лежал, но не вытерпел — опять вскочил.

— Где моя черная стальная пика? — спросил он.

— Откуда мне знать про то, что брал мужчина? Куда положил, там и смотри.

Дьелбеген, там пощупав, здесь пощупав, нашел свою черную стальную пику и ткнул ею гостя.

Опять искры — бдзинь! — посыпались. Дьелбеген испугался, побежал, спрятался за женой и в ухо ей зашептал:

— Э-э, горе! Зачем я тронул его? Опять только искры — бдзинь! — посыпались. Теперь, видно, сгубит он нас, пока живых.

Заснул Дьелбеген. К рассвету старик уволок круглый камень в угол аила, сам же, повернувшись задом к огню, лег спать.

— Ну, гость, как спалось, что снилось? — спросил у него Дьелбеген поутру.

— Ничего вроде не снилось, — отвечал старик. — Вот такой только сон был: будто ударил ты меня своим луноподобным топором, потом ткнул меня своей черной стальной пикой. Но ведь я бессмертный, вот и не умер.

Сердце Дьелбегена немного успокоилось. «Ну, к счастью, решил старик, что во сне все видел. Видно, большой богатырь», — так он подумал.

— Пойду-ка я домой, — сказал тогда старик. — Старуха одна там осталась. Теперь вы приходите ко мне в гости.

Вернувшись домой, старик опечалился: «Дьелбеген обещал через три дня прийти в гости, как теперь быть?» Велел потом жене:

— Единственного нашего быка заколем. Но мясо им не дадим: мясом одного нашего быка они все равно не насытятся. Я наполню бычий пузырь кровью и повешу тебе на шею. Когда они придут, я прикажу тебе варить мясо, но ты не откликайся. Дальше я сам знаю, что делать.

Дожидаясь гостей, построил старик новую юрту-аил. Берестой покрыл: светлой стороной наружу, красной — внутрь. Побежал на болото и принес большую охапку камыша, крепко привязал ее к дымоходу. Заколол бычка, налил в пузырь крови, повесил на шею жене и посадил ее возле огня.

В это время Дьелбеген в супругой — тырс-мырс — прибыли. Рывком открыло чудище дверь, стоя одной ногой на пороге, другой на улице, смотрит внутрь аила. Видит: внутри очень красиво. (Ведь аил богатыря должен быть красивым, говорят). Потом посмотрел на дымоход, а там камыши шуршали. Дьелбеген смотрел во все глаза, не понимая.

— Что это, старик? — спросил наконец.

— А ты как думаешь? Это мое войско. Если придется воевать, с кем мне идти? Вернувшись с войны, я свое войско подвешиваю туда. Как только услышу какой-нибудь шум, снимаю их и иду сражаться.

Сердце Дьелбегена затрепетало: «Войдя сюда, выйду ли отсюда?» — так, опасаясь, он стоял на пороге и не входил.

А старик говорит жене:

— Вставай поскорей, вари мясо, гости пришли.

Старуха и не слышит, и не встает. Старик кричал на нее, кричал, потом, как будто бы очень рассердясь, вскочил, вытащил нож и пырнул жену. Кровь брызнула — это же пузырь бычий у нее на шее висел, под одеждой спрятанный. А старик подложил дров в огонь, камыши еще сильней зашелестели, зашуршали, зашумели. Дьелбеген совсем перепугался: «Эк он рассердился: жену зарезал, и войско его расшумелось! Теперь доберется и до нас», — подумал он, схватил свою жену за косы, закинул ее через плечо и пустился бежать. А старик выскочил на улицу и закричал:

— Куда же вы? Куда же вы!

Но Дьелбеген без памяти бежал.

Вот и сказка вся.

авно это было. Жил старик Ак-Каан, был у него свой народ, скот, жена, а детей не было. Долго жили они так, но однажды старуха потребовала:

— У основания семи небес есть шаман Дьелвис с семью бубнами. Съезди к нему, пусть пошаманит: есть ли где-то душа-кут нашего ребенка?

Налила в кожаный сосуд-тажур молочной водки-араки. Старик поймал своего рыже-серого коня, золотой широкий потник положил, вьючное седло перекинул, шестьдесят подхвостников надел, шестьдесят подпруг натянул. Тажур араки приторочил к седлу, пересчитав шесть стремян, сел на коня и направился к шаману. Ехал-ехал, хоть и далеко до дальней земли, а все же доехал. Привязал рыже-серого коня к коновязи, взял тажур и вошел в жилище шамана. Араку хозяину поднес, а сам стал кланяться.

— Что почуял, что увидел, каан-бий? — шаман спросил. — Зачем приехал?

— Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается, поручение не выполнив. Моя старуха попросила, чтобы вы пошаманили и узнали, есть ли где-то душа-кут нашего ребенка. Потому и приехал, — сказал Ак-Каан.

— Эх, давно я не шаманил! — вздохнул шаман и, взяв колотушку, принялся камлать. А закончив, так сказал:

— У тебя во дворе есть рыжий жеребец, вожак табуна. Принеси его в жертву, в нем душа-кут вашего ребенка.

Выслушав его, старик Ак-Каан поехал домой. Старуха его встречает и спрашивает:

— Что сказал шаман?

Ак-Каан ответил:

— Шаман сказал, что у меня во дворе есть рыжий жеребец, вожак табуна; оказывается, в нем и спрятана душа ребенка.

Стала требовать жена у старика, чтобы он привез шамана и сделал жертвоприношение. Ак-Каан поехал к шаману Дьелвису, живущему у основания семи небес.

Долго-долго ехал, хотя и далеко было до той земли, но все же доехал. Привязал коня к коновязи, вошел в аил, кланяется.

— Теперь что случилось? — шаман его спросил.

— Пришел позвать, чтобы сделали жертвоприношение, — отвечал старик.

— Что же я столько не шаманил, — вздохнул шаман, подал старику семь бубнов и отправился с ним. У дома Ак-Каан поймал рыжего жеребца, и принесли его в жертву. На следующий день поехал старик отвозить шамана домой.

Долго-долго ехал, хотя и далеко было до дальней земли, но съездил. Когда вернулся, старуха, оказывается, шестой месяц беременна. Еще немного пожили, и родилось у них семеро мальчиков.

Но вот прошло время, и старуха опять стала требовать у Ак-Каана:

— Зрение мое стало портиться, кто будет наших парней обшивать? За шестью небесами есть шаман Алаш с шестью бубнами. Съезди туда, попроси пошаманить: есть ли где душа-кут девочки?

Налила ему араки в тажур. Старик, поймав рыже-серого своего коня, положил золотой широкий потник, перекинул вьючное седло, надел золотой подхвостник, подтянул золотые подпруги. Тажур с водкой приторочил, пересчитав шесть стремян, сел на коня и поехал. Хоть и далеко было до дальней земли, раз поехал, доехал до шамана Алаша с шестью бубнами. Привязав коня к коновязи, стал кланяться.

— Что ты кланяешься, каан-бий? — спросил шаман.

— Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается, поручение не выполнив. Моя супруга попросила, чтобы вы пошаманили и узнали, есть ли где-то кут девочки, — так сказал Ак-Каан.

Взяв свою колотушку, шаман стал камлать. После ответил:

— Во дворе у тебя есть рыжая кобыла, вожак табуна. Принеси ее в жертву: в ней душа девочки.

Выслушав его, старик Ак-Каан поехал домой. Жена вышла ему навстречу.

— Что сказал шаман? — спросила она.

Старик рассказал все, что услышал сам от шамана. Старуха опять стала надоедать мужу, чтобы сделал он жертвоприношение рыжей кобылой. Ак-Каан сел на своего рыже-серого коня и поехал к шаману Алашу.

Приехав, привязал коня к коновязи, зашел в его золотой дворец и стал кланяться.

— Что теперь случилось, каан-бий? — спросил шаман.

— Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается, поручение не выполнив. Приехал позвать, чтобы принесли в жертву рыжую кобылу, — ответит Ак-Каан.

— Разве столько я не шаманил, зачем так кланяешься? Так и быть, поеду, сделаю жертвоприношение, — так сказав, он подал старику шесть бубнов, и поехали.

Но вернувшись, подумал Ак-Каан: «Чем приносить в жертву вожака табуна, рыжую кобылу, лучше принесу рыжую собаку, которая сидит у моего порога». Рыжую собаку он и поймал, и ею сделали жертвоприношение. На следующий день поехал отвозить шамана домой.

Хоть и далеко было до дальней земли, но съездил. Когда вернулся, его старуха, оказывается, была шестой месяц беременна. Прожили еще, и жена родила девочку с шестью глазами.

Однажды старший сын, Мака-Маатыр, без сна ночью лежал. В колыбели девочка туда качнулась, сюда качнулась, затем встала и пошла. Поймав одного теленка, бросила в очаг. Немного пожарив, вытащила и стала есть: большие кости изо рта выходили, мелкие кости из ноздрей выходили. Она кости сожгла, пепел сдула. В колыбель легла, туда качнулась, сюда качнулась и уснула.

На следующую ночь Мака-Маатыру опять не спалось. Колыбель туда качнулась, сюда качнулась, девочка встала и пошла. Жеребенка поймала, принесла, бросила в очаг.

Немного пожарив, стала есть: большие кости изо рта выходили, мелкие кости из ноздрей выходили. Кости сожгла, пепел сдула. Колыбель туда качнулась, сюда качнулась, она легла и заснула.

На третью ночь все опять крепко уснули, только Мака-Маатыру не спалось. Когда наступила полночь, колыбель туда качнулась, сюда качнулась, девочка встала и пошла. Принесла бычка и бросила в очаг. Немного пожарив, стала есть: большие кости изо рта выходили, мелкие кости из ноздрей выходили.

Кости сожгла, пепел сдула. Б колыбели туда качнулась, сюда качнулась, легла и уснула.

Наутро Мака-Маатыр сказал матери:

— Приготовь припасы, я хочу на охоту съездить.

Сестра стала проситься, чтобы он взял ее с собой.

— Я недолго буду, через два-три дня вернусь. Вот поеду надолго, возьму тебя с собой, — сказал Мака-Маатыр и уехал.

Но, поехав, бросился туда, куда ноги унесут, куда голова поведет, — без оглядки сбежал из дома.

Сколько проехал, неизвестно, далеко уже был, когда встретился ему Улуг-Пий, Великий Господин.

— Куда ты едешь, человек? — так спросил он его.

— У кого нет семьи, семью хочу создать, у кого нет брата, братом хочу быть, — ответил Мака-Маатыр.

Улуг-Пий сказал:

— Живи у меня.

Стал Мака у бия работать. Было у Улуг-Пия три дочери. Две замужем, а третья ходила и говорила: «За хорошего человека замуж пойду, хорошую одежду носить буду». Мака-Маатыр на этой девушке и женился.

Много ли, мало ли прожили, два свояка стали наговаривать тестю на Мака-Маатыра:

— Твоя младшая дочь собиралась выйти за хорошего человека, хотела носить хорошую одежду, а вышла за слугу. Твой младший зятек хвалился, что принесет самые большие перья птицы Пуруш.

Улуг-Пий позвал Мака-Маатыра:

— Говорил ли ты, что принесешь перья птицы Пуруш? Принеси же мне их.

— Я не слышал ни о какой птице Пуруш и не говорил так, — сказал Мака.

— Пойдешь — иди, не пойдешь — отрублю голову, положу вместо икр, отрублю ноги, положу вместо головы, — сказал грозный Улуг-Пий.

Мака-Маатыр, плача-рыдая, пришел к жене, рассказал ей все.

— Зачем ты плачешь? — спросила жена. — Пойдешь отсюда, дойдешь до дальнего болота. Посреди него будут стоять семь лиственниц, на вершине одной лиственницы свили круглое гнездо птицы Пуруш, — сказала она. Потом приготовила еду, и богатырь Мака уехал.

Доехал он до болота. Посредине него стояли семь лиственниц. На одной из них висело круглое гнездо птицы Пуруш, под семью лиственницами лежало озеро. Из этого озера к деревьям ползла семиголовая змея, семь раз обвиваясь вокруг ствола.

Богатырь Мака уперся ногами в ямку, сел на кочку. Перед рассветом поднялся туман, на небе сверкнула молния. Выстрелил Мака-Маатыр во все семь голов змеи и полез на вершину лиственницы. Долез он до гнезда, а там оказались птенцы птицы Пуруш.

— Э-э, дети, был ли это ваш пожиратель или ваш хранитель, но я его застрелил, — сказал богатырь.

— Разве это был наш хранитель? Это был пожиратель, который хотел съесть нас. Мать и отец только что улетели на охоту, плача-рыдая, говорили, что они своих птенцов, как только те подрастают; теряют; — так рассказали малютки.

Тут подул сильный-сильный ветер и пошел мелкий-мелкий снег.

— Это слезы из глаз отца бегут, — сказали птенцы. — Сейчас вернется и съест тебя, — так сказав, они спрятали Мака-Маатыра в гнезде.

Отец прилетел. В когтях одной лапы принес одного марала, в когтях другой лапы — еще одного марала.

— Пух-пух, куда не ступала нога человека, какой человек пришел, где не было духа чужого, чей чужой дух появился? — зафыркал он и стал все раскидывать туда-сюда.

— Э-э, отец, пришел человек, сделавший нам добро. Он пристрелил семиглавую змею, посмотри, — сказали птенцы.

Посмотрел отец: тело семиглавой змеи превратилось в гору, а кровь превратилась в озеро.

— Куда ушел человек, сделавший нам добро? — спросил он.

— Чтобы ты его не съел, мы спрятали его под гнездо, — ответили дети. — Пусть он там сидит, не то прилетит обозленная наша мать и съест человека.

Тут подул сильный-сильный ветер, высокие деревья с корнями свалились, у низеньких деревьев верхушки сломались, и пошел очень сильный дождь.

— Слезы из глаз матери льются, — сказали дети.

— Пух-пух, куда не ступала нога человека, какой человек пришел, где не было духа чужого, чей чужой дух появился? — спросила мать.

Отец ей крикнул:

— Спускайся, жена, дети живы!

Жена в когтях одной лапы держала маралуху, в когтях другой лапы еще одну маралуху принесла.

— Все равно пахнет чужим, — сказала она.

— Пришел человек, сделавший добро нам, — рассказал муж. — Чтобы мы его не съели, дети спрятали его под гнездо.

— Вытащите этого человека, — сказали родители.

Дети вытащили Мака-Маатыра.

— Откуда ты пришел, человек, куда идешь, человек? По каким делам ты пришел, человек? — спросили птицы.

— Пущенная стрела камня не минует, посланный человек от бия не вернется, дело не сделав. Каан мой, Улуг-Пий, попросил меня принести перья птицы Пуруш, поэтому пришел, — сказал он.

— Ну, жена, ты выдерни два пера и отдай. Человек нам добро сделал. Дети окрепли, теперь мы все вместе будем охотиться, — сказал отец.

Птица-мать выдернула два больших пера и отдала. Мака-Маатыр, навьючив их на коня, поехал. Хотя и далеко было до далекой земли, но приехал в поместье каана. Сбросив перья у дома, богатырь так сказал:

— Что ты хотел сделать из них, пусть делают тебе два твоих хороших зятя, — и ушел.

Но оба зятя ничего не смогли с перьями сделать.

Мало ли, много ли времени прошло, они опять на богатыря наговаривают:

— Твой младший зятек хвалился, что принесет зубы росомахи, живущей в слиянии семи рек, чтобы сделать котел.

Опять позвал господин Мака-Маатыра.

— Не ты ли говорил, что принесешь зубы росомахи, живущей у слияния семи рек, чтобы сделать котел? — так спросил Улуг-Пий.

— Ни о какой росомахе я не слышал и не говорил, что принесу, — ответил Мака-Маатыр.

— Если пойдешь — иди, а не пойдешь — отрублю голову, положу вместо икр, отрублю ноги, положу вместо головы, — сказал Улуг-Пий.

Мака, плача-рыдая, поплелся домой.

— Зачем он звал? — спросила жена.

— У слияния семи рек есть росомаха, Улуг-Пий велел, чтобы я принес ее зубы и сделал котел, — пожаловался Мака-Маатыр.

— Зачем из-за этого плачешь? Поедешь днем, у слияния семи рек будут стоять семь лиственниц. Под этими семью лиственницами будет спать росомаха. Один рог у ней в землю воткнут, другой рог к небу поднят. Если схватишь за оба рога, то наверняка возьмешь зуб, — так сказала жена. Потом приготовила припасы, и Мака-Маатыр уехал.

Долго-долго ехал, хоть и далеко было до дальней земли, но все же доехал. Прибыл как раз в полдень. Под семью лиственницами спала росомаха. Один рог в землю воткнула, другой рог к небу протянула.

Мака-Маатыр вцепился сразу в два рога. Росомаха вскочила. Бежала-бежала, пробежала всю небесную ширь под девятью облаками, не смогла сбросить богатыря.

Спустилась, один рог воткнула в землю и говорит:

— Пожиратель ли ты, который пожирает, покоритель ли ты, который в плен уводит?

— Я и не пожиратель, и не покоритель. Великий мой каан велел мне принести зубы росомахи, поэтому я и прибыл, — ответит богатырь.

— Если так, почему сразу не сказал? Силы мои, с коими я бы три года жила, иссякли. Если твой каан Улуг-Пий просит, вырву и отдам зубы, конечно, — так сказав, вытащила два зуба и отдала. Мака-Маатыр, взвалив на коня зубы росомахи, поехал назад.

Вернувшись, отдал зубы и сказал Улуг-Пию:

— Пусть твои хорошие зятья сделают, что надо, — и отправился домой.

Два зятя стали делать котел, но не смогли.

— Пусть сделает младший зять, — сказали они и бросили. Мака-Маатыр пришел и сделал казан сам.

Мало ли, много ли пожили. Два зятя опять начали наговаривать:

— Он хвалился, что привезет младшую дочь бога Кудая.

Улуг-Пий позвал Мака-Маатыра и спросил:

— Не ты ли хвалился, что привезешь мне младшую дочь Кудая?

— Не говорил и не слышал, — ответил Мака-Маатыр.

Улуг-Пий сказал зятю:

— Если пойдешь — иди, а не пойдешь — отрублю голову, положу вместо икр, отрублю ноги, положу вместо головы.

Печальный вернулся домой Мака-Маатыр. Жена спросила:

— Почему плачешь? Что случилось теперь?

— Сказал бий, чтобы я привез младшую дочь Кудая, — сказал он.

— Не плачь, — успокоила жена.

Собирая горную красоту, она сшила добрую шубу; собирая красоту с лугов, сшила шубу еще лучше. Но шуба, сшитая из речных красот, светилась, как луна, сверкала, как солнце, и оказалась самой лучшей. Сто тажуров араки перегнала жена в один тажур.

— На реке, где Кудай берет воду, сделаешь шалаш и станешь жить, — мужа так наставляла. — В первый день повесишь шубу, сшитую из горных красот, и будешь лежать. Придут три сына Кудая и спросят: «Кому и за что отдашь шубу, Мака-Маатыр?» — скажешь: «Отдам, если твоя сестра покажет мне половину своего лица». Во второй день повесишь шубу, сшитую из красы лугов, и будешь лежать. Когда три сына Кудая спросят у тебя: «Кому и за что отдашь?» — ты ответишь: «Если сестра твоя покажет мне родинку под мышкой, отдам». В третий день вывесишь шубу из речной красоты и будешь лежать. Сыновья Кудая спросят тебя: «Кому и за что эту шубу отдашь?» — ты ответишь: «Если ваша сестра выпьет араку из наперстка, отдам».

Так жена научила его, шубы все свернула, уложила. Приготовила припасы. Муж приторочил все к седлу и поехал.

Не доезжая до дома Кудая, он нашел удивительно красивое место. Там росли белые березы, на берегу лежал серый и белый песок. Там Кудай воду брал. Постелил Мака-Маатыр белый пышный ковер, вывесил шубу из горных красот и лежит.

Утром слуги Кудая пришли за водой. Увидели человека, который лежал, повесив удивительно красивую шубу. Чтобы не забыться от такой красоты, укусили себя за большие пальцы, бросили ведра и убежали, все сыновьям Кудая рассказали. Три сына Кудая пришли и спросили:

— Какому человеку и за что отдашь эту шубу?

— Если сестра ваша покажет половину своего лица, отдам, — так сказал Мака-Маатыр.

Те побежали к сестре. Когда пришли, она расчесывала золотым гребнем свои золотые волосы. Братья сказали:

— Богатырь Мака вывесил удивительно красивую шубу и лежит. Он сказал, что отдаст ее, если ты покажешь половину своего лица.

— Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете того, чего нельзя требовать. Чужой запах не буду нюхать, чужую еду не стану есть, половину лица не покажу, — сказала сестра.

— Что с тобой случится, если покажешь половину лица? — обиделся старший брат.

— Чем обижать брата, пусть обижают меня, — так подумав, девушка пошла к шалашу Мака-Маатыра с золотым гребешком в руке.

Успел ли увидеть половину ее лица Мака-Маатыр, нет ли, — она повернулась и тут же ушла. Братья шубу забрали.

Во второй день он вывесил шубу, сшитую из всех красот лугов. Утром слуги Кудая опять спустились за водой. Видят: сегодняшняя шуба краше вчерашней. Чтобы не забыться, закусили себя за мизинцы и убежали, все сыновьям Кудая рассказали. Те снова пришли.

— Кому и за что отдашь эту шубу? — спросили.

— Отдам, если ваша сестра покажет родинку, что у нее под мышкой, — сказал Мака-Маатыр.

Братья прибежали к сестре:

— Вчерашняя шуба так себе, сегодняшняя шуба лучше! Богатырь Мака говорит, что, если ты покажешь родинку под мышкой, отдаст ее нам, — сказали они.

— Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете того, чего нельзя требовать. Чужой запах не буду нюхать, чужую еду не стану есть, роднику не покажу, — сказала сестра.

— Раз даже ты не хочешь мне достать эту шубу, кто поможет мне, кому еще я нужен? — обиделся на нее средний брат.

— Чем ломаться костям моего брата, пусть лучше ломаются мои белые кости, — подумала сестра и пошла к Мака-Маатыру.

Успел ли он увидеть родинку под мышкой или нет, — девушка тут же ушла. Три сына Кудая взяли шубу и убежали.

На третий день он вывесил шубу из речных красот и лежит. Утром люди Кудая опять спустились за водой. Висела там шуба краше всех! Люди, увидав ее, чтобы не забыться, дернули себя за уши и, бросив ведра, убежали.

Через некоторое время пришли три сына Кудая. Вот шуба так шуба: светится, как луна, сверкает, как солнце!

— Эту шубу какому человеку и за что отдашь? — спросили они.

— Если ваша сестра выпьет араку, налитую в наперсток, тогда отдам вам, — сказал он.

Парни побежали к сестре:

— Сегодняшняя шуба лучше предыдущих: светится, как луна, сверкает, как солнце. Богатырь Мака сказал, что отдаст, если ты выпьешь араку из наперстка.

— Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете того, чего нельзя требовать. Чужой запах не буду нюхать, чужую еду не стану есть, араку из наперстка пить не буду, — сказала сестра.

— Двум братьям достала шубы, только мне не хочешь достать! Кому я такой нужен? — обиделся младший брат.

— Чем обижать младшего брата, пусть обидят меня, — подумала девушка, взяв свой золотой гребешок, спустилась к Мака-Маатыру. Три брата с ней пришли. Богатырь подал шубу, и они, обрадовавшись, с ней убежали.

А девушке Мака-Маатыр налил араку в наперсток.

Она выпила и тут же опьянела, упала на белый пышный ковер, растрепались ее золотые волосы. Мака-Маатыр завернул ее в ковер, взвалил на спину и пошел.

Долго-долго шел, дочь Кудая попробовала пошевелиться и поняла, что жива: Мака-Маатыр, взвалив ее на спину, несет куда-то, оказывается.

— Богатырь Мака, что я плохого сделала, зачем так меня несешь? Сейчас я умру, ведь умереть мне недолго, — сказала она.

Мака-Маатыр молча идет.

— Ах, Мака, умираю! — сказала она. Но он все идет.

— Мака, умираю! — говорит она снова. Но он, не слушая, идет.

— Мака-Маатыр, смерть моя пришла, — сказала девушка, и тогда Мака-Маатыр подумал: «И правда, человек, выпивший сто тажуров араки, может умереть», — и развязал ее.

Развязал и увидел, что светлое ее лицо стало похоже на бурую печень, румяное ее лицо стало, как красная ржавчина. Как только освободил ее, она сотворила родник с белыми камушками, сделала золотой ковш.

Выпила три ковша воды, вздохнула: «Ох!» Покрасневшее ее лицо оживилось.

Села и спросила Мака-Маатыра:

— Что плохого я сделала? Куда несешь меня?

— Пущенная стрела камня не минует, посланный человек от бия не вернется ни с чем. Тесть мой Улуг-Пий просил меня привезти младшую дочь Кудая, — сказал он.

— Если просил твой каан, Улуг-Пий, то пойдем в его поместье, — сказала она.

Тем временем трое сыновей Кудая мерили шубы, спори ли, чья лучше. Один говорил: «У меня лучше», другой: «У меня». Тут опомнились, а сестры нет, оказывается. Побежали братья и догнали сестру.

— Алтын-Тана, куда идешь? — спросили они.

— Три дня мучили вы меня, не давали покоя. Разве вы никогда не видали шуб? Я говорила, что чужую еду не буду есть, чужим запахом не буду дышать, зачем вы три дня меня просили вам шубы достать? Каан Улуг-Пий зовет. Пока не дойду до него, домой не вернусь, — сказала она.

Шубы не в радость братьям стали. Закручинившись, вернулись они домой.

Алтын-Тана и Мака-Маатыр дальше пошли. Хотя далеко было, но дошли до Улуг-Пия.

— Я сама не войду, Улуг-Пий пусть выйдет меня встречать, — сказала Алтын-Тана.

Мака-Маатыр передал это Улуг-Пию. Он вышел, увидел красоту девушки и зарделся. Алтын-Тана брови нахмурила и гордо сказала:

— Э-э, Улуг-Пий, что плохого я сделала, зачем меня на эту землю позвал? Белый скот твой, народ твой, что в достатке живет, пусть превратится в черную землю, сам ты стань красной лисицей и беги, — так прокляла его.

Скот и народ его черной землей стали, Улуг-Пий сам стал красной лисицей и убежал прочь. Жена Мака-Маатыра тоже пропала. Погоревал по ней богатырь и женился на Алтын-Тане, ушли они с этого места.

Мало ли, много ли шли. На берегу белого моря, у подножья белой горы, твердую землю раскапывая, добротный дом поставили, мягкую землю раскапывая, железный дом построили. Стали жить.

Долго жили они вместе. Как-то раз Мака-Маатыр уехал на охоту. Взобравшись на склон белой горы, всматриваясь в земли отца, сел и заплакал. Выплакавшись, вернулся домой. Алтын-Тана спросила:

— Почему ты плакал, Мака-Маатыр? На мой шелковый платок упали три слезинки.

— Грудью напоролся на сук, — соврал он.

Назавтра же опять уехал на охоту. Алтын-Тана хозяйку деревьев старуху Шыпылдай отхлестала, приговаривая:

— Твое дитя задело грудь моего мужа.

А Мака-Маатыр, взобравшись на гору, глядя в сторону земли отца, стал снова плакать.

Когда вернулся домой, Алтын-Тана его спросила:

— А сегодня почему ты плакал? На мой шелковый платок упало три слезинки.

— Наткнулся глазом на камыш, — сказал он. Переночевав, уехал на охоту.

Алтын-Тана поймала мать травы, старуху Конгылдай.

— Твои дети истыкали глаз моего мужа, — так говоря, отхлестала ее и отпустила.

Но Мака-Маатыр, поднявшись на гору, опять плакал. Когда вечером он вернулся, Алтын-Тана снова спросила:

— Сегодня отчего плакал? На мой шелковый платок упали три слезинки.

— Поднялся ветер, и в глаза попал песок, — ответил он.

Наутро богатырь опять уехал на охоту. Алтын-Тана поймала мать ветра, старуху Сапылдай.

— Поднялся ветер, и в глаза моего мужа попал песок, — так говоря, хлестала ее. Но старуха Сапылдай молвила:

— Ты, дочь самого Кудая, невинных людей зря бьешь. Твой муж смотрит на землю своего отца и плачет. — И Алтын-Тана отпустила ее.

Мака-Маатыр приехал домой, жена спросила:

— Зачем ты заставляешь бить невинных людей? Ты, оказывается, глядя в сторону отцовского поместья, плачешь. Что там? Только шестиглазая девица одна сидит.

Мало ли, много пожили, Мака-Маатыр сказал:

— Хочу сходить в землю отца, жена.

— Что там такого? Только шестиглазая девица, — так сказав, Алтын-Тана не пустила.

Снова пожили, снова стал Мака-Маатыр проситься в землю отца. Но жена опять не пустила. В третий раз сказал богатырь:

— Хочу сходить туда, где я вырос.

Тогда Алтын-Тана поймала шестиногого сивого рысака. Мака-Маатыр сел и помчался в путь.

Когда оставалось ехать полдня, богатырь превратился в зайца и побежал. В конце пути горностаем стал, колонком стал, потом змеей пополз. Полз, полз и ящерицей стал, потом превратился в дождевого червя. Превратившись в червяка, он полз под землей, выполз у порога родительского дома. Став комаром, полетел и сел на крышу. Осмотрелся вокруг и видит: где стоял скот, выросла зеленая крапива, где жил народ, вырос лопух. В родительском доме только шестиглазая девица сидит.

Она сидела возле очага и костями плевала.

— Гхыг! — сплюнув: — Это кости моих родителей, — сказала.

— Гхыг! — сплюнув: — Это кости моих братьев, — сказала.

— Куда же ушел мой брат Мака-Маатыр? — так потом говорила. — А, куда бы ни убежал, попадется мне где-нибудь.

Посмотрела потом наверх — ее брат Мака-Маатыр сидит на дымоходе комаром. Схватив нож, она полезла за ним. Но богатырь спрыгнул, человеком став, на шестиногого коня сел и пустился вскачь. Шестиглазая девица догнала его и успела отрезать одну ногу коня.

— Съем и дальше побегу, никуда не денется, — так сказала.

Мака-Маатыр на пятиногом коне пять гор перевалил, пять рек проехал. Сестра, догнав, еще одну ногу коня отрубила.

— Съем эту, куда он убежит?

Мака-Маатыр четыре реки переехал и четыре горы перевалил. Шестиглазая девица догнала его, брат с сестрой схватились — и началась борьба.

Алтын-Тана увидела: бьется богатырь Мака с шестиглазой людоедкой. И пошла к ним.

— Карагыс, ты съела белый скот, съела весь народ, съела мать-отца и всех братьев. Не трогай моего мужа, — нахмурившись, приказала она.

Увидела злобная людоедка светлую дочь Кудая и вся сжалась:

— Ой-ой, видно, здесь моей могиле быть. Домой, домой, домой! — так закричала и бросилась наутек.

Мака-Маатыр и Алтын-Тана стали жить дальше.

На этом, сказка, замри!

ошли раз старик со старухой за хворостом. Коня, говорят, у них не было, хворост на спине таскали. Долго по лесу бродили, много насобирали, потом решили с гнилого пня содрать кору, чтобы под стелить под хворост: удобней так нести на спине. Вот содрали кору, и вылезла из пня лисичка. Старик и старуха испугались сначала, а потом обрадовались.

— Ты откуда взялась, миленькая, жар сердец, свет очей? — так спрашивать ее стали.

Лисичка вся заструилась мехом и отвечает:

— Тому, у кого сына нет, сыном буду, тому, у кого дочери нет, дочерью буду.

— Пойдем же к нам, миленькая, жар наших сердец, свет наших очей! Будешь нам дочкой? — спрашивают старик со старухой.

— Конечно. Если к таким людям, как вы, не пойти, к кому и пойти мне? — так сказав, отправилась лисичка с ними.

Старик со старухой, взвалив на спину хворост, взяли лисичку и вернулись домой.

Так они зажили все вместе. Лисичка работящая оказалась, дома послушная, ласковая, — таким хорошим ребенком им стала! Но вот однажды забегала она вдруг туда-сюда и никак не успокоится.

— Ты чего бегаешь, дочка? — спрашивают ее старики.

— У моего старшего брата, говорят, праздник, хотела бы сходить к нему.

— Ну, сходи. Принарядись только: сними берестяную шапку, надень шелковую, сними дырявую телогрейку, шелковую шубку надень, — сказали ей.

— Зачем мне шелковая шубка? Пойду в дырявой телогрейке. Зачем мне шелковую шапку надевать? В берестяной, как есть, пойду.

Так она и ушла. В берестяной шапке, в дырявой телогрейке пошла плутовка. Долго ее не было. Вернулась в полдень.

— Вот пришла-вернулась дочка, жар сердец наших, свет очей наших! — обрадовались старик со старухой.

— Пришла, — лисичка довольная отвечает.

— Как праздник?

— О! Незабываемый праздник был. Так угощали, что у паршивой собаки хвост от объедков поднимался, столько ели, что у худого человека за ушами трещало. Двадцать скакунов состязались в скачках, двадцать человек состязались в борьбе.

— Ну, славно, хорошо отдохнула ты, дочка. Работай теперь.

И лисичка опять все работала и работала. Шустрая такая, хорошо работала. Но вот однажды вновь забегала она туда-сюда.

— Ты чего бегаешь, дочка? — спрашивают ее старики.

— У моего среднего брата, говорят, праздник, хотела бы туда сходить.

— Ну, сними свою дырявую телогрейку, надень шелковую шубку, берестяную шапку оставь, шелковую надень, — сказали ей.

— Не-ет, зачем мне шелковая шапка — в берестяной схожу, зачем мне шелковая шубка — в дырявой телогрейке схожу, — сказала так и ушла.

Ушла, и нет ее. На другой день после полудня пришла. Вернулась вся располневшая, раскрасневшаяся, видно сразу, досыта наелась.

— Ну, как прошел праздник, дочка?

— Лучше прежнего! Тридцать человек в борьбе состязались, тридцать скакунов в скачках состязались. Угощали так, что у худого человека за ушами трещало, у паршивой собаки хвост от объедков поднимался.

— Славный праздник был, — порадовались старик со старухой. Лисичка же, как вернулась, легла и все воду пила. Видно, досыта наелась. Потом только стала работать.

Но вот в один день снова она забегала, забеспокоилась.

— Что случилось, дочка? — спросили ее.

— Теперь у моего младшего брата праздник, хочу и туда сходить.

— Ну, сходи. Что случится, если работящий и послушный ребенок на праздник сходит, — так старик со старухой сказали.

Она и ушла. Ей опять говорили: «Надень шелковую шапку», — но она отказалась. Красивую шубку не стала надевать, в дырявой телогрейке и в берестяной шапке ушла гулять. Вернулась же на другой только день вечером.

— Как праздник? — спросили ее.

— Ой! Такой праздник был, что не рассказать. Сорок скакунов в скачках состязались, сорок человек в борьбе состязались. Угощали так, что у худого человека за ушами трещало, а у паршивой собаки хвост от объедков поднимался, — так говорит, а сама все воду пьет да отлеживается, видно, объелась.

После же опять взялась за работу. Время проходит, больше никуда лисичка не идет.

Захотел как-то раз старик соленого сыра-курута отведать. Эти старички курут в яме под елью прятали. В доме хранить негде было, такой дом у них был маленький, говорят. Под елью земля не замерзает; вот они ямы там копали и в этих ямах курут хранили. Лисичка, конечно, сыр носом учуяла. И, говоря: «Ухожу к брату на праздник», — она шла, откапывала ямы и набивала брюхо тем сыром.

Вот пошел старик к ели, отрыл большую яму — пусто.

Откопал среднюю — там тоже пусто. Откопал тогда маленькую яму — и там ничего! Только лисий помет лежит. Что делать? Старик стал кричать:

— Эй, старуха, лови лисичку!

А старуха в доме сидит и спрашивает:

— Что он кричит, дочка? Ничего я не слышу.

Лисичка подбежала к порогу, обратно вернулась и говорит старухе:

— Велит, чтобы ты толокна заварила.

Подкладывает старуха в очаг дров, варит толокно.

— Старуха, — кричит опять старик, бежит к дому, — лови эту лисичку, она в нашем тайнике весь сыр съела, оказывается!

— Что он говорит, дочка? — опять не расслышала старуха.

Лисичка от дверей прибегает:

— Велит подкладывать больше дров, быстрей заварить толокно, есть хочет, — говорит.

Вдвоем сильней огонь разжигают, толокно заварили, густую похлебку сделали. Но старуха догадалась о чем-то, сама пошла к дверям.

— Что говоришь, дед?

— Лисичку лови! Весь сыр у нас плутовка съела!

Старуха бросилась лисичку ловить, но та хвостом макнула в крутой навар, — пшик! — брызнула в лицо старухе. «Ай! — кричит старуха. — Ай, лицо обожгла!» — а рыжая уже выскочила из дома и была такова.

Так, говорят, все было.

или два брата — Ак-Сагыш и Кара-Сагыш. У них были две коровы — белая и черная, две лошади — белая и черная, две собаки — белая и черная. Решили они их поделить. Ак-Сагыш взял животных белой масти, Кара-Сагыш взял животных черной масти. И отправились они в путь.

Проехали они день, и Кара-Сагыш сказал:

— Брат, давай заколем и съедим эту белую корову. Нам и одной коровы хватит.

Белую корову закололи и съели. Поехали дальше. Кончилось мясо, и Кара-Сагыш сказал:

— Брат Ак-Сагыш, давай заколем и съедим эту белую лошадь. Нам и одной, черной лошади хватит.

Закололи белую лошадь и съели. Проехали так еще и решили съесть белую собаку — Кара-Сагыш ее опять выпросил. Зажарили и съели.

А наутро проснулся Ак-Сагыш и увидел, что брата нет, он забрал свою черную корову, черную лошадь и черную собаку и ушел.

Пошел Ак-Сагыш один. Долго шел, добрел к вечеру до чащобы с желтыми-прежелтыми ивами и шалашом. Устал он и решил переночевать там.

Только лег, садилось солнце, и вошла вдруг в чашу лиса:

— Пока ловила и ела мышей в лесу, даже не заметила, как солнце закатилось, а-а, — сказала она. Легла и уснула.

Когда начало смеркаться, заяц пришел:

— Пока ел лишайник, даже не заметил, как стало темно, — лег и уснул.

Когда стала тьма сгущаться, медведь пришел.

— Пока собирал шишки темного кедра, даже не заметил, как ночь наступила, — лег и уснул.

Уже в ночной тьме пришел волк-храбрец:

— Белые стада Караты-Каана от жажды гибнут. Пока ел эту падаль, даже не заметил, как стемнело, — сказал он и завалился спать.

Вдруг поднялся заяц:

— Постой-ка, мне отец-мать говорили, что если копать-копать землю под мшистым камнем, то выйдет чистая родниковая вода.

— Ты никому это не рассказывай, дай хоть досыта мяса поесть, — обругал волк зайца.

Ак-Сагыш, лежа в шалаше, все внимательно выслушал и мысль обдумал. Когда настало утро, все звери разошлись за своей пищей, Ак-Сагыш, крадучись, озираясь, вышел из шалаша и направился в землю Караты-Каана.

Пришел туда и увидел, что белые табуны и племя-народ каана и вправду гибнут от жажды. Зашел он в аил Караты-Каана, открыв двустворчатую резную дверь, и сказал:

— Ой, уважаемый, давайте я вам раздобуду воду. Что вы дадите мне за это?

Караты-Каан посмотрел удивленно на него и громко захохотал:

— Такой нищий бродяга откуда может достать воду?

Потом, насмехаясь, сказал:

— Половину своего белого скота отдам, из единокровных своих детей самую младшую дочь в жены отдам, если напоишь и скот, и народ.

Позвав жену, он досыта накормил Ак-Сагыша, как гостя. Голодный парень наелся, хорошо отдохнул и вышел из дома Караты-Каана. Нашел мшистый камень и, копая черную землю, он добрался до чистой родниковой воды.

Жаждущий белый скот, голодный народ-племя — всех напоил!

Родившийся грозным Караты-Каан, отвернувшись, плачет, в лицо же смеется. Сказанное слово — что выпущенная стрела: половину своего богатства отдал, младшую дочь по имени Кымыс отдал. Ак-Сагыш выбрал себе самое хорошее место и, погоняя свой скот, вместе с женой туда жить ушел.

Когда зажил он богато и вольно, когда на передний подол его, народившись, стали наступать дети, а задний подол его, расплодившись, стал топтать скот, пришел его брат Кара-Сагыш. Увидел, как разбогател его младший брат, и позавидовал.

Лукаво спросил:

— Брат мой, как же ты разбогател?

Ак-Сагыш, долго не думая, рассказал ему про чащобу с желтыми-прежелтыми ивами и про шалаш. «Переночуй там и разбогатеешь», — сказал он.

Пошел Кара-Сагыш в лес.

Когда, устав, притомившись, дошел до густой чащобы, то и вправду среди желтых-прежелтых ив стоял шалаш.

Кара-Сагыш лег в него отдохнуть.

Вот солнце стало садиться за гору — вошла красная лисица:

— Пока ловила мышей, даже не заметила, как солнце закатилось, а-а, — сказала она и легла.

Когда наступил красный вечер, пришел белый заяц:

— Пока собирал, ел лишайник в непроходимой чаще, даже не заметил, как солнце село, — сказал он и лег.

Когда сумерки стали сгущаться, вошел старик медведь:

— Пока собирал орехи с кедра, даже не заметил, как тьма наступила, — сказал он и лег.

Наступила ночь, пришел серый волк и принес такую весть:

— Ох, нынче скот Караты-Каана вдоволь напился, сильный стал. Его черный жеребец лягнул меня в лоб. Пока я с ним дрался, даже не заметил, как вечер прошел.

Кары-Сагыш, услышав это, не вытерпел и громко рассмеялся. Серый волк накинулся на него и съел.

подножья лесистой черной горы, на песчаном берегу родника жил Караты-Каан, ездящий на вороном иноходце.

Однажды семеро его сыновей охотились, выехали в желтую степь и видят — ветхий домишко стоит, из дымохода дым тянется до синего неба. Проголодавшиеся и истомившиеся от жажды семеро сыновей Караты-Каана примчались к шалашу. С коней не сойдя, кричали, ударяли плетками в дверь. Не услышав ответа, все семеро парней спешились и зашли в дом. На женской половине старуха сидела, масло-творог сбивала. Выхватили у нее семеро братьев лохань с маслом, стали есть и отбирать друг у друг а. Облизывая ладони, жадно едят, пальцы свои сосут и удивляются: до чего вкусно, ничего вкуснее еще не едали!

— Есть еще масло? — орут они.

— Сейчас же доставай! — наседают на старуху.

— Ох, горюшко! Дети мои, это последнее, — ответила старушка, поглаживая свои седые косы и кланяясь им, как добрым гостям.

— Ах, не даешь! Так вот тебе! — сказали они и ударили плеткой старуху по спине. — Благодарим за угощение! — так говоря, кулаками ее били.

Потом сели на коней, домой вернулись. Ничего не скрывая, отцу Караты-Каану так рассказали:

— В желтой степи, где только сороки летают, в бледно-желтой степи, где только вороны летают, на берегу желтой реки живет старуха Санаа-Мерген, у дома ее резвая рыжая коза ходит.

Доит та карга сорок, чтобы масло сбить, доит она ворон, чтобы творог сделать, сына у нее нет, которого растила бы; нижняя губа у нее отвисла, разум у нее помутился, масло-творог у нее в изобилии. Мы, съев ее масло, пальцы свои жевали, съев ее творог, руки свои облизывали. Очень вкусная еда была, не заметили даже, как проглотили.

Услыхал это Караты-Каан, и от жадности у него слюни потекли. «Старуху нужно сделать рабыней, пусть пищу готовит», — сказал он. Взял бумагу, написал письмо и приказал соколу, сидящему на дымоходе: «Доставь!»

Утром, когда Санаа-Мерген, подоив своих сорок, масло сбивала, подоив своих ворон, творог делала, из дымохода упало письмо-послание.

Старуха, охая и ворча, подняла записку и такое прочла:

«Завтра на рассвете придешь к моим дверям, принесешь мне приготовленные тобою масло-творог. Не выполнишь мой приказ, сделаю тебя рабой, будешь ходить под плеткой, сделаю тебя служанкой, будешь готовить мне и моим сыновьям еду. Но если есть у тебя стрела, чтобы стрелять, если есть у тебя сила, чтобы сразиться, поднимись на вершину черной горы, жди у глубокого черного оврага.

Я, Караты-Каан, повелевающий многочисленными народами».

Прочитав это, не сердившаяся Санаа-Мерген рассердилась, не гневавшаяся, разгневалась.

— Хочет посмеяться, пусть смеется, хочет унизить, пусть унижает. Чем быть рабой под плеткой, лучше я сражусь с Караты-Кааном, — сказала она.

Из осоки сделала стрелу, из камыша сделала лук. Съела свое масло-творог, испила из своей желтой реки, вышла в желтую степь проститься, на солнце глядя, погладила свои седые косы. Сев на резвую рыжую козу, направилась к черной горе. Отбрасывая копытами желтый песок, резвая рыжая коза напрямик быстро помчалась.

Вот поднялась она на черную гору, добралась до черного оврага. Пока Санаа-Мерген, спешившись с резвой рыжей козы, устраивала засаду, Караты-Каан, возглавляя свое глупое войско, ведя за собой своих семерых сыновей, поднялся на черную гору. Их черные кольчуги блестят, сверкающие доспехи звенят.

Увидев старуху на рыжей резвой козе, они стали смеяться, потешаться стали над ней:

— Разве старухе стать шаманом? Разве стать ей мужчиной, не позволяющим бить себя плеткой? Что ты надумала, старая баба? Паршивая твоя коза стала тебе жеребенком, видать, сама же ты, женщина, стала мужчиной, видать, — так говорили они и принялись стрелять из луков.

Увидев это, резвая коза подобно ветру помчалась на войско Караты-Каана. Мчится в одну сторону — по шестьдесят тысяч, обратно мчится — по пятьдесят тысяч воинов нанизывает на свои рога. Оглянуться не успели, как резвая рыжая коза победила глупое войско Караты-Каана. Увидев такое, не гневавшийся Караты-Каан кустистые брови свои нахмурил, бороду выдрал, как гром, закричал:

— Старуха беззубая, ты уничтожила мое войско! Противная баба с впалыми щеками, ты победила моих воинов! — крикнув, он натянул железный лук и пустил живую стрелу в старуху.

Земля содрогнулась, гром громыхнул — живая стрела Караты-Каана прямо в старуху попала. Как будто о камень ударилась, отскочила и переломилась.

— У матери одна рожденная, у отца одна я осталась; лук мой из осоки, стрела моя из камыша, пронзи грудь алчного Караты-Каана, поработившего народы, не сделавшего ничего доброго для людей, не жалеющего слуг своих, пронзи его грудь, коричневую кровь его пролей, — так заклиная, мудрая воительница Санаа-Мерген выпустила свою стрелу.

Воздух-ветер зашумел, деревья-камни закачались. Стрела из камыша, сердце Караты-Каана насквозь пронзив, его семерых сыновей наповал убила. Окровавленное тело Караты-Каана в россыпь камней превратилось, его коричневая кровь, озером став, заплескалась.

Старуха, победив злодея, села на свою резвую рыжую козу и направилась в желтую степь. Долгие века страдавший в рабстве люд Караты-Каана ее провожает, много красивых песен слагает. Угощает яствами, сладостями кормит.

— Спокойно вам доехать, уважаемая, — так благословляют.

Но как ехала Санаа-Мерген, через дорогу мышь пробежала. Резвая рыжая коза, испугавшись, с дороги в сторону шарахнулась. Оба ее уха вздрогнули. Упала Санаа-Мерген посреди широкой дороги. Упала так, что не смогла подняться, и там же скончалась. Красивые цветы выросли на ее могиле. Резвая рыжая коза, став животным желтой степи, ушла от людей.

Долго еще она водила диких животных к желтой реке и паслась в желтой степи.