Человечество считает космос еще одним Большим Океаном. Стоит его переплыть, и там, на звездных островах, непременно найдутся цивилизации, города и инопланетяне всех цветов радуги и образов мысли… Будут ли они исключительно антропоморфны, как утверждал Иван Ефремов? Или, может быть, их тела окажутся разнообразными и необычными, как рисовала их англо-американская фантастическая литература золотой эпохи 40-50-х годов прошлого века? А может быть, иной разум до поры скрывается на Земле? Вариантов много: от искусственных интеллектов, созданных людьми, до цивилизаций Станислава Лема, обитающих на одной планете незаметно друг для друга.

Но каким бы ни был в фантазиях человечества облик носителей иного разума, мы бессознательно считаем, что они будут похожи на нас. Мышлением, культурой, ценностными категориями, ну или хотя бы стремлением воевать, торговать или договариваться. Стоит лишь выйти на контакт… Что-то подсказывает, что дела обстоят не так примитивно и гладко.

Обнаружение братьев по разуму (или их достоверных следов) оказало бы мощное влияние на развитие человечества. Сильно упростилось бы обоснование иным образом плохо мотивируемых крупных инфраструктурных проектов типа подземного города в Антарктиде, орбитальных верфей и космических лифтов. Экономист Пол Кругман открыто говорит, что с его точки зрения, современную ситуацию в глобальной экономике спасет только инопланетное вторжение. И конечно, в шутке нобелевского лауреата есть доля шутки. С обнаружением внеземного разума, медийная картина мира обогатится универсальным оправданием любой текущей ерунды: на безответных инопланетян можно будет свалить все, от казнокрадства и глобального потепления до странностей в поведении поп-звезд. Ученые из ЗАТО и иных «почтовых ящиков» смогли бы наконец, после двадцати лет мучений, бросить всякие потребительские инновации и начать честно и открыто разрабатывать новые виды вооружений. Резко возрастет практическая актуальность палеозоологии, археологии и иных наук об остатках древностей, способных по малым фрагментам узнать многое о неведомых зверях и культурах. При деле окажутся гуманитарии, которым спешно придется вписывать новые сущности в медийно-обывательскую картину мира. Новые горизонты откроет контакт с братьями по разуму перед индустрией «развлечений для взрослых». Зашевелят псевдоподиями всякого рода некоммерческие организации, особенно те, которые развивают толерантность и мультикультурализм. Футурологи будут в который раз покрыты позором зато, что отказывались учитывать в прогнозах такую «дикую карту». А писатели-фантасты по всему миру смогут наконец важно сказать «А ВЕДЬ МЫ ВАС ПРЕДУПРЕЖДАЛИ!».

Отдельный вопрос — зачем вообще некая разумная раса будет тащиться на нашу окраину галактики? За материальными ресурсами? Овчинка выделки не стоит, уж больно длинное логистическое плечо получается. Уж если братьям по разуму что-то и потребуется на земле, то это будет нечто, что мы сами как ресурс воспринять в принципе не можем по причине цивилизационной ограниченности. Может быть, они просто хотят поговорить о вкладе Земли в массовую галактическую литературу?…Не будем себе льстить. Цивилизации, достигшей уровня межзвездных перелетов, не о чем с нами разговаривать на равных. Да и вопрос, нужно ли нам будет что-то от инопланетных товарищей, тоже не столь очевиден. Хотя, как показывает история Земли, от бус, зеркалец и одеял некоторое время был какой-то толк…

А может быть, искусственный разум появится на Земле. За последние годы работы в области систем искусственного интеллекта совершили гигантский скачок. Уже сейчас подозрительно разумные программы пишут биржевые новости, говорят с нами из смартфонов, определяют, что нам показывать в социальных сетях. А к 2030 году мы совершенно естественным образом обнаружим себя в окружении разумной (или квазиразумной. сточки зрения пользователя разница будет незаметна) техногенной среды. В этой ситуации, внезапно проявившиеся инопланетяне будут рассматриваться по категории «и прочие мелкие трудности». Похожая ситуация описана в комиксе «Трансметрополитан», где пришельцы, высадившиеся-таки на Земле далекого высокотехнологичного будущего, после локального всплеска медийного интереса, оказались совсем никому не нужны и не интересны и вынуждены были торговать своим геномом.

Впрочем, когда речь идет о мечтаниях, любые рациональные аргументы бессильны. Человечество продолжает смотреть на звезды и надеяться, что когда-нибудь на горизонте обязательно мелькнет долгожданный солнечный парус и наш мир категорически изменится. Разумеется, к лучшему.

В бар вошли серебряный венерианец, золотой марсианин и житель Земли.

Звучит как в анекдоте, да? А вот и нет. Вообще-то это была совсем не смешная ошибка, которую наша троица допустила тем пятничным вечером. От первой испытательной миссии нас отделяли лишь выходные. Нас — трех молодых кадетов, проходивших обучение в поисковой службе ЭР и отправившихся в незнакомый город в поисках относительно невинных развлечений.

Я была тем самым жителем Земли. По всем признакам женщиной. И поскольку мою кожу не изменяли для лучшей совместимости с неземными условиями, она лишь отливала охрой — наследием родителей-иранцев — и бронзовела от загара, оставленного пробирающимся под солнцезащитный крем ультрафиолетовым излучением с SPF-200.

Большинство называет сотрудников ЭР «космическими рейнджерами», но если говорить официально, мы «экзопланетные разведчики». Еще у нас есть клички. Одной пользуемся даже мы. «Импы» — это от «импульс» — показывает, как далеко от Земли мы забираемся. И до нашей эскапады в Сан-Диего я никогда не слышала, чтобы это слово использовалось как ругательство.

Ну так вот, два моих кореша и я завалились в бар. И поскольку у нас не хватило ума задать уличному разносчику вопрос поконкретней, чем «где тут ближайшая пивнушка для космачей?» — мы угодили в совсем неподходящее питейное заведение.

Плюсы: парящие в воздухе голограммы пивных кружек с шапками пены, голографические окна с неоновой подсветкой, обшарпанный деревянный пол с любопытной коллекцией пятен, фальшивый чад и вполне натуральная барная стойка из красного дерева с хромированным поручнем, отражающим разноцветные светильники и угрюмые физиономии завсегдатаев. Здесь даже запах был правильный — пива и кой-чего покрепче, перемешенный с парами этого самого «покрепче». И не слишком навязчивое амбре того, что Приам называет «космическим пердежом» — душок разваренного риса, побочный продукт употребления средства для сохранения мышц и костей «Рекнит». Необходимая пищевая добавка для тех, кто много времени работает в условиях пониженной гравитации.

Минусы: из четырех десятков или больше человек в форме ни одного офицера или кадета со знаками различия ЭР. Разносчик не солгал, но здешние пропойцы были настоящими бычарами, космодесантом, или небесными котиками, без намека на золотую или серебряную кожу. Нас тренировали отдельно от этих домоседов, и, конечно, у нас из головы вылетело, что поблизости от космопорта город ими так и кишит.

Нам следовало сразу дать задний ход, но тут Мика с треском наступил на что-то — возможно, чей-то выбитый зуб, и все головы развернулись к нам. Нельзя сказать, чтобы тут было тихо, но когда Мика Абрахам Коэн, наш медик и техник-сержант, наступает на что-нибудь, этому «чему-нибудь» уже никогда не встать. Серебряный буйвол весит на Земле где-то около четверти тонны, и то, что он раздавил, взорвалось с грохотом хлопушки.

— Прошу прощенья, — промычал он своим утробным басом, — Пожалуйста, не обращайте на нас внимания.

На нас уставилось несколько десятков налившихся кровью глаз. Я потянула товарищей за руки, отступая к двери. Затем какая-то дюжая бабенка с интендантскими нашивками зажала нос и замахала на нас рукой. Приам Галанис, наш астрогатор, юный гений и самый драчливый сучок в группе, воспринял это как приглашение ввязаться в совершенно ненужную потасовку. Он ринулся к интендантше, затормозив всего в паре дюймов от обидчицы. Когда Приам резко остановился, его золотые волосы метнулись вперед, словно собирались вступить в бой первыми. Мы с Микой переглянулись (для чего мне пришлось изрядно задрать голову) и поспешили занять позиции по обе стороны от задиры. К тому времени когда нам это удалось, интендантшу уже окружила куда более солидная свора приспешников.

«Ничем хорошим это не кончится», — подумала я и оказалась абсолютно права.

— У тебя проблема? — спросил Приам, добавив сипения и в без того противный голос.

Интендантша была на голову выше Приама и раза в два шире.

— И что, если так, ты, желтый имп-недоросток?

Она оглянулась на своих приятелей.

— У меня проблема со всеми самонадеянными засранцами, которые впутывают других людей в неприятности.

— Тебе надо побриться.

— Вам тоже, мэм.

Никогда бы не подумал, что могу сказать такое женщине, вдобавок своей непосредственной начальнице. Тем не менее я это сказал. Причем без капли издевки, со всем тактом. Если честно — брякнул, не подумав. Можно ли брякнуть тактично? А вот представьте себе.

Еще удивительнее было то, что и начальница обратилась ко мне вполне доброжелательно. То ли медведь в лесу сдох, то ли рак на горе свистнул.

Однако в тот момент я почти не удивился, вот в чем вся штука. Да и начальница сразу поверила, что я и не думаю издеваться, а поглядев на себя в зеркало, почему-то не позеленела от страха и ярости.

А если бы и позеленела, то зелени не было бы видно за мягкой шерсткой — наверное, очень приятной на ощупь. Совсем как моя. И щеки, и лоб, и уши, и веки — все было покрыто ею.

Мы еще не знали, что спустя несколько часов шерстка прорастет на пальцах и вообще по всему эпителию, исключая подошвы стоп.

— У Ганса и Джеффа то же самое?

— Да, мэм.

Никто из нас не запаниковал, что опять-таки было несколько странно. В тот момент мы просто не знали, что нам делать.

Вот дураки!

Что с шерсткой, что без шерстки, человек крепок задним умом и подчас не видит удачу, если она приходит внезапно. Банальность, скажете? Конечно. А вы чего хотели — небывалых откровений? Как же, ждите.

Но лучше я расскажу все с самого начала.

«Брендан» был огромен — десять километров сплошных узлов и агрегатов, не считая двигательной установки и топливных баков. А жилая зона внутри этого исполина, стиснутая со всех сторон электроникой и машинерией, не впечатляла ни размерами, ни особыми удобствами для четверых астронавтов. Если уподобить корабль большому арбузу, то самое мелкое его семечко показалось бы невероятно огромным по сравнению с весьма скромным объемом, выделенным экипажу. Один год можно и потерпеть — именно так считали в Центре, и именно на такой срок была рассчитана Восьмая межзвездная экспедиция.

Как и все предшествующие.

Двигатели «Брендана» годились лишь на то, чтобы пересечь при необходимости планетную систему, не слишком приближаясь к звезде и массивным планетам, чья гравитация могла бы пленить корабль. Колоссальные запасы энергии, аккумулированные в термоядерном топливе, предназначались совсем для другой цели.

Строго говоря, корабль не был звездолетом. Двигаясь своим ходом, он потратил бы не одну тысячу лет лишь на то, чтобы добраться до ближайшей к Солнцу звезды. Ни люди, ни техника столько не живут.

Да и какой смысл напрямую ломиться через пространство — даже если бы достижение субсветовых скоростей оказалось возможным? В зону практической доступности попадут лишь несколько ближайших звезд. Теоретически можно запланировать полет хоть к Бетельгейзе, хоть к Денебу — но что интересного сможет рассказать вернувшийся межзвездный путешественник своим прапраправнукам?

Скорее, он сам станет объектом их любопытства — вроде живой окаменелости. Не стоит городить огород лишь для того, чтобы поразить далеких потомков своей реликтовой особой.

«Брендан» был первым в Солнечной системе внепространственным кораблем.

Так он назывался, а по сути был не «вне-», а всепространственным.

Не существует ни под-, ни над-, ни гиперпространства. Существуют иные миры. Их не меньше, чем протонов в нашей Вселенной. И если ни сигнал, ни материальное тело не могут перемещаться в нашей Вселенной быстрее скорости света, то двум разным вселенным ничто не мешает двигаться относительно друг друга с любой мыслимой скоростью. Они и движутся, порой умопомрачительно быстро. Пробей проход в подходящую вселенную, нырни в нее и вовремя вынырни обратно — вот и окажешься примерно там, куда хотел попасть.

Само собой, такое объяснение годится лишь для дилетантов. На самом деле все значительно сложнее. Начнем с того, что относительные скорости вселенных такая же трудноощутимая величина, как корень квадратный из минус единицы: все знают, что он существует и называется мнимым числом, однако при подсчете предметов мнимые числа не применяются. А продолжать упражняться в аналогиях не будем — хватит и одного этого затруднения.

Девяносто процентов объема «Брендана», не считая несущих конструкций, занимали агрегаты для создания вокруг корабля кокона, изолирующего корабль от нашей Вселенной и по сути выводящего его за ее пределы. Три процента — аппаратура для навигации в привычном человечеству пространстве, а главное, вне его. Шесть процентов — двигатели с топливными танками. И лишь один процент, да и тот не полный, приходился на то, что делает жизнь человека в корабле возможной: жилую кубатуру, бытовые удобства, запасы пищи, воды и воздуха, аппаратуру жизнеобеспечения, ходовую рубку, научные приборы и прочее, и прочее…

Соотношение немногим лучше, чем в первых космических ракетах, когда тысячетонная дура с натугой выводила на орбиту спутник размером с футбольный мяч, если только не взрывалась на старте.

«Брендан» пока еще не взорвался; более того, он возвращался уже семь раз. По его образцу на орбите уже который год строился «Марко Поло» и проектировался усовершенствованный «Колумб». Были, правда, опасения, что «Марко Поло» так и не будет достроен, а «Колумб» вообще останется лишь в чертежах, и эти опасения имели под собой веские основания. Международное положение, очередной кризис глобальной экономической системы, ядерный терроризм, резня в Малайзии, война Северной Дакоты с Южной Дакотой… ну, вы знаете.

«Брендан» искал жизнь во Вселенной. Не братьев по разуму, о чем мечтали многие, — пока только жизнь.

Он ее не нашел.

В далеком прошлом остались наивные представления о том, что если где-то имеется планета, похожая на Землю и обращающаяся вокруг своего светила в «зоне обитаемости», то на ней обязательно возникнет и разовьется жизнь. Из длинного списка перспективных планет «Брендан» исследовал семь.

Пусто. Горы, пустыни, реки, равнины, моря — и никакой жизни. Теоретики удивлялись: на планете есть вода, уровень инсоляции вроде бы подходящий, чего же еще? И конечно, всегда находили то, чего не хватает: тут — крупного спутника с его приливными силами, там — активного вулканизма, еще где-то нет магнитного поля или не тот состав горных пород.

Короче говоря — пусто. Сплошное разочарование. Ни примитивной бактерии, ни намека на то, что жизнь на исследуемой планете существовала когда-то в далеком прошлом. Вообще ничего, кроме воды и камней. Тут поневоле задумаешься: а ранняя Земля-то чем была лучше? И кто-то с церковной кафедры тут же подскажет ответ: тем, что на ней произошел Акт творения, а на других планетах — нет.

Очень исчерпывающе.

Но те, кто ничего не понимает, когда другим все понятно, ломали и ломали головы над вопросом: почему? Жизнь — удивительно пластичная и упорная штука, так почему же она не возникла там, где по идее неминуемо должна была возникнуть? Неужели ее возникновение столь же маловероятно, как приземление подброшенного карандаша строго на торец?

— Опять ничего не найдут, — пророчили скептики, узнавая из выпусков новостей о Восьмой миссии «Брендана». — Пуста Вселенная. Только мы и есть.

— А не к лучшему ли это? — вопрошали экспансионисты, — Никаких конкурентов, развивайся вширь сколько угодно. Недолго Вселенной оставаться пустой. Ее заполним мы.

— Кто это — мы?

— Люди.

— Кто-кто?

— Люди, говорю.

— Это какие же? Это которые вроде нас с тобой? Которые друг с другом не могут договориться, чуть что — бомбить?

— А хотя бы.

— Очень мило. Выходит, мы потащим в Галактику все наши склоки и войны? Земли нам мало для склок?

— Дурень, из-за чего у нас склоки? Из-за ресурсов. А в Галактике их сколько хочешь!

— Сам ты дурень. Мы-то с тобой сейчас никакие ресурсы не делим, а уже ругаемся. С чего бы?

А и правда: с чего? Тут антрополог прочтет целую лекцию о внутривидовой агрессии в стаде австралопитеков и людоедстве наших прямых предков кроманьонцев, а рядовой обыватель просто разведет руками: ну так уж устроен человек, что тут поделаешь?

И ведь окажется прав: ничего с ним уже не поделаешь. Его бы подправить немного, человека, как анатомически, так и психологически, ведь верно же сказано, что он не более чем наскоро сляпанная природой конструкция, каковую еще доводить и доводить до ума, — да кто ж позволит проделать над собой такое? «Дураков нет», — хмыкнет рядовой землянин, пребывая в твердом убеждении, что уж он-то точно никаким боком не дурак. Да и сосед, хоть и явный дебил, а все же предпочтет остаться человеком. Не гордо мы, что ли, звучим? Конечно, гордо, пусть хотя бы отчасти. Но нам хватает. А разных там суперов пусть показывают в кино.

Кстати, даже у дебила-соседа хватило здравого смысла подписаться под петицией о прекращении дорогостоящих и никчемных экспедиций «Брендана»…

Петиция осталась без последствий, и Восьмая экспедиция стартовала. На этот раз — к солнцеподобной звезде в созвездии Персея, у которой еще сто лет назад была найдена планета с практически земными параметрами. Триста сорок парсеков, тысяча сто световых лет — безумно много для человеческого сознания, ничтожно мало по галактическим меркам и рядовой рейс для «Брендана». Межзвездные расстояния не играли для него существенной роли.

Внутри тесной жилой кубатуры помещались четверо: трое мужчин и женщина. Вопли феминисток остались без ответа: психологи скорее дали бы себя растерзать, чем ввели в состав экипажа вторую женщину. Где царствует одна женщина, там царство, где царствуют две — серпентарий. Значит, вторую отменить и стоять насмерть. А первая пусть царствует в роли командира корабля и начальника экспедиции. Если она при этом не грымза какая-нибудь и не фееричная экзотическая красавица, чересчур бьющая по мужским инстинктам, а нечто среднее, то есть в меру симпатична, в меру обаятельна и, конечно, не без титанового стержня внутри, то мужики при ней будут шелковые. Не подчиненные, а мечта.

А феминистки пошумят и заткнутся.

Нашего командира звали Инес Гарсия, и она полностью соответствовала требованиям психологов — так они сами решили. Даже удивительно. Я предпочел бы американку или немку. Сошла бы и датчанка. Француженка, итальянка, испанка — уже хуже. Правда, у них есть шарм — ну, у некоторых. Зато есть и убеждение, что главное, если не единственное, предназначение женщины в этом мире — любовь.

Но кто сказал, что «Брендан» — это их мир?

Особенно когда он находится в иной вселенной. Среди них, между прочим, полным-полно таких, где могут существовать только элементарные частицы, а никак не материальные тела. Естественно, нам туда не надо, но любопытно было бы представить любовь двух элементарных частиц. Да еще в такой вселенной, где не только мировые константы, но и сами физические законы напрочь другие!

Я знал Инес и раньше: кое-какие тренировки проводились совместно для мужской и женской групп. И знаете что? Пока эта жгучая брюнетка не выбилась в начальство, она была не в пример милее. Прибыв на борт, она начала с того, что устроила мне нагоняй за пыль на главном пульте и мой собственный внешний вид. Я до того устал в тот день, что даже не обиделся. С тестированием систем справится и обезьяна, потому что главную работу делает корабельный мозг, но вы попробуйте-ка лично проверить сотню узлов, в надежности которых сомневаетесь. Полазайте, полазайте на четвереньках по нескончаемым корабельным кишкам, а потом я посмотрю, на кого вы будете похожи. Только не говорите мне, что у вас еще останутся силы, чтобы стереть пыль.

Ганс и Джефф были биологами с обширными познаниями в химии, петрографии, гидрологии и еще куче наук, причем Джефф был также врачом экспедиции; я же отвечал за корабль. Бортинженер, он же мастер на все руки, он же спец по проникновению в такие корабельные узости, что куда там спелеологу. Он же, как выяснилось, еще и ответственный за каждую пылинку на борту. Ладно, теперь буду знать. Некоторые утверждают, что любое знание полезно.

Заставить бы их выучить какой-нибудь древнехалдейский или сосчитать с точностью до единицы количество волос на голове курчавого папуаса — что бы тогда они запели о полезности любого знания?

Вести корабль в обычном пространстве мог любой из нас, ну, конечно, кто-то лучше, а кто-то хуже. Это не очень трудно: девяносто девять процентов работы берет на себя корабельный мозг — конечно, если ситуация штатная. Пока мы удалялись на три астрономические единицы от Земли, одновременно поднимаясь высоко над плоскостью эклиптики, чаще вела Инес. По ее виду нельзя было сказать, что ей это по душе, любой решил бы, что она просто дает мне расслабиться перед серьезной работой, потому что путешествием через иную вселенную заведую я, — но мне-то было понятно: ей нравилось управлять кораблем. Помню, с каким наслаждением она водила учебную капсулу. У нас, конечно, был тот еще сундук, но я не встречал ни одного велосипедиста в возрасте до пятидесяти, который отказался бы попробовать порулить карьерным самосвалом.

Не знаю, какие мозги нужно иметь, чтобы понять этих женщин. В те времена я был здорово увлечен Инес, и она это знала. Само собой, мои юношеские чувства не могли польстить ее самолюбию. Я не был ни богат, ни гениален, ни влиятелен, да и внешности самой обыкновенной. Таких поклонников пучок на пятак. Как я теперь понял, хуже было то, что я-то понимал свою ординарность — и отступился, чуть только Инес дала понять мне, что я ее не интересую. Помучился сколько положено — и дал задний ход, сумев в конце концов выбросить красавицу-брюнетку из головы.

И если я хоть чуть-чуть в чем-то разбираюсь, именно этого она мне не простила.

Где логика?

А нет ее. Казалось бы, я даже помог Инес, перестав болтаться под ногами у более успешных конкурентов, за одного из которых она в конце концов вышла замуж, однако не дождался ни благодарности, ни даже понимания. С тех пор прошло немало времени — и что же, она забыла мою «измену»? Стали ли наши отношения деловыми на работе и доброжелательными вне ее? Психологи, наверное, думали, что да, — и ошибались. Должно быть, Инес записывала в личные враги всех особей из мужской половины человечества, кто не пал к ее ногам или, пав однажды, взял да и поднялся. Притом еще пыль с колен стряхнул, подлец этакий!

Имея хорошего мужа и двоих детей, сохранив красоту, пробившись к должности начальника экспедиции и командира «Брендана», она могла бы и успокоиться — но это только мое мнение.

Теперь ею заинтересовался Ганс. Не то чтобы он позволял себе что-то лишнее, совсем нет, тевтонская дисциплина этого парня всегда брала верх над инстинктами, но знаете, как это бывает: мимолетный взгляд, жест, слово, интонация — и уже все понятно. А уж если мне понятно, то Инес и подавно. Не успели мы отойти от Земли на половину астрономической единицы, как роли распределились: Инес — диктатор, Ганс — фаворит, Джефф — просто подчиненный и отчасти терра инкогнито, а я — пария. Меня можно шпынять за малейшую провинность, реальную или выдуманную.

Как все-таки хорошо, что Инес в свое время отвергла мои ухаживания! И как плохо, что ее стервозный характер проявился в полной мере уже во время экспедиции!

Она ведь была умна, этого не отнять. И умела задурить головы психологам, занимавшимся совместимостью экипажа, и руководителям программы. А я просто не знал, что меня ждет. Если бы знал, то меня, вероятнее всего, заменили бы дублером. По моей же просьбе.

Гарпией она была, а не Гарсией!

Ледяной тон приказов. Там, где можно было попросить, она командовала, а выполнив ее распоряжения, я подвергался начальственному разносу — и стойко терпел. Она придиралась к каждой мелочи и особенно любила унижать меня прилюдно. Избавиться от этого можно было только ценой срыва экспедиции. Инес прекрасно понимала, что я на это не пойду. Мне оставалось только вылизывать технику так, чтобы комар носу не подточил, спать по четыре часа в сутки и делать вид, что я тугоухий.

— Диктаторша, — не выдержал я однажды наедине с Джеффом. — Аракчеев в юбке.

Джефф не знал, кто такой Аракчеев, к тому же Инес, конечно же, не носила на борту юбку. Он просто не понял.

Зато Ганс был если не на седьмом небе, то где-то поблизости. Приказы от Инес он получал с этакой воркующей интонацией, опрометью летел их выполнять и частенько удостаивался похвалы. Удостоившись — таял и чуть ли не мурлыкал. Убежден: чересчур близко к себе Инес его не подпускала, но и влюбленность — тоже счастье. Странно только, когда она овладевает не юнцом, а мужиком в возрасте за сорок, но чего на свете не бывает! Почему бы зрелому мужчине не впасть в юность, как древние старики впадают в детство?

Короче, им обоим было неплохо — Гансу и Джеффу. Их работа должна была начаться только по прибытии, а пока они поочередно дежурили по жилым отсекам и камбузу. Не ахти какой труд. Надо отдать обоим должное: когда я припрягал их помочь мне с техникой, они никогда не отказывались. Жаль только, что специальных технических знаний у них было маловато. И все же без этой помощи я бы рано или поздно съехал с катушек или впал в постыдную визгливую истерику.

Возможно, попросту убил бы Инес. А Ганс — меня.

На двадцать седьмые сутки полета микрометеорит покорежил нам одну из внешних антенн, так что Инес пришлось положить корабль в дрейф, а мне — лезть в скафандр и восемь с половиной часов работать так, что полетный костюм потом можно было выжимать. Такое порой случается. Космос велик, но и «Брендан» достаточно большая мишень. Иное дело я: человек в скафандре — маленькая мишень. Это соображение здорово успокоило бы меня, если бы я не был слишком занят, чтобы нервничать. Мне надлежало снять поврежденные детали и хорошенько пнуть их, чтобы улетели подальше, а взамен поставить новые из запасного комплекта. Работа как работа, ситуация почти штатная. Я уверен, что аббат Брендан на пути через Атлантику не раз штопал свою кожаную лодку.

Впрочем, ему не приходилось делать это в скафандре. Я никогда не носил рыцарских доспехов, но уверен, что двигаться в них значительно проще.

В общем, хорошо еще, что дело ограничилось одной только антенной. Я сунул костюм в стиралку, принял душ и, разумеется, превысил норму потребления воды. Другой бы на месте нашего командира все понял и воздержался от комментариев, но только не Инес. Она не другой. Она — другая.

— Кажется, наш бортинженер решил, что тут у нас хороший отель с бассейном, — насмешливо произнесла она, сверля меня взглядом, — Не думала, что придется напоминать ему, где мы находимся.

Я смолчал — сосал подсоленную витаминизированную воду из трубочки. «Брендан» вновь шел на двигателях, так что тяжесть — впрочем, слабая — была, но я боялся промахнуться пластиковой кружкой мимо рта — тряслись руки. Проще говоря, я вымотался в хлам. Тут даже душ не очень помогает.

— А теперь он намерен выпить все, что не вылил на себя, — сказала Инес.

Ганс глупо хихикнул, зато Джефф вступился за меня.

— Ему необходимо восстановить водный и солевой баланс, мэм, — сказал он. — Это я как врач говорю.

Инес сухо посоветовала ему вернуться к своим обязанностям и не вмешиваться в прерогативы командира. Джефф открыл было рот, чтобы сказать, что поддержание здоровья экипажа как раз входит в его обязанности, но посмотрел на Инес, раздумал и заткнулся. Тем и кончилось, если не считать того, что теперь Инес начала порой шпынять и Джеффа.

А моя пружина все сжималась и сжималась — та пружина, что сидит внутри каждого, кто не совсем тряпка. Кто-то, наверное, сравнит это с закипанием сосуда на огне или с нестабильным состоянием перенасыщенного раствора, но мне, технарю, ближе пружина. Сожмется до предела, а там природой поставлен какой-нибудь капсюль и боек не забыт — ну и трах-бабах! От пустяка. От надменного взгляда, скажем. Или вообще без видимой причины.

Я это знал и, когда мог, расслаблялся, бормоча формулы самовнушения. Мол, я в полном порядке, спокоен и крепок, я гранитная скала, и пусть о нее разбиваются волны мирового океана, что мне до них? Отчасти помогало.

До тех пор, пока Инес снова не попадалась мне на глаза. Или я ей. Трудно ведь сто раз на день не попасться друг другу на глаза, если вся обитаемая часть корабля размером не больше среднего коттеджа.

Впрочем, это были еще цветочки.

С опозданием на сутки мы достигли намеченной области, и Центр дал добро на прыжок. Тут уже началась моя работа, и даже Инес на время заткнулась, понимая, что если она этого не сделает, то я просто рявкну на нее и ничего мне за это не будет. Начиналось то, ради чего я главным образом находился на борту.

Я задействовал энергонакопители и еще раз протестировал системы — одну за другой, ничего не упуская. Все было в норме. Вообще-то «Брендан» вполне надежен, основные системы многократно резервированы, однако лишняя поверка еще никому не мешала. Центр пожелал нам удачи и больше не вмешивался — там знали, что мне на месте виднее. Покончив с этим делом, я запустил нуль-сканирование.

Так уж оно называется, а почему — не помню. Когда-то знал, да забыл. Если «на пальцах», то это поиск нужной нам вселенной. При чем тут нуль? Его сколько ни сканируй, он все равно нуль.

Вокруг нуль-сканера на выносной штанге распространилось этакое призрачное сияние, и пошел анализ. Известно, что лишь одна миллионная вселенная, какова бы она ни была, вообще существует больше нескольких микросекунд — подавляющее же большинство вселенных, возникнув, сразу же схлопывается, как мыльные пузыри, только еще быстрее. По-моему, они схлопываются от стыда перед собственной несуразностью, но на научности этого предположения я не настаиваю. Даже среди стабильных вселенных исчезающе мало тех, в которых «Брендан» не распался бы на субатомные частицы, а нам надо было среди них найти такую, которая ко всему прочему еще и доставила бы нас к цели экспедиции!

И никакого принятия решения. Некогда его принимать. Обнаружив подходящую для нашей цели вселенную, автоматика мгновенно и без предупреждения переносит туда корабль. Предупреждать здесь бессмысленно — надо, как говорится, успеть вскочить в нужный поезд, движущийся на полном ходу. Тут если думать, то до прыжка, а не во время его. Не способен человек думать с необходимой скоростью, да и автоматика-то едва-едва способна.

Я участвовал в Пятой экспедиции, а потому заранее припас для всех пакеты — меня и прочих тогда немилосердно выворачивало. Вот я и решил, что лучше на всякий случай подстелить соломки, хоть и знал, что раз на раз не приходится. Во Второй экспедиции у всех шла носом кровь, в Шестой с экипажем случилось нечто вроде временного умопомешательства, а в Первой, Третьей и Четвертой экипаж просто отключился — к счастью, обратимо. И лишь в Седьмой экспедиции с экипажем не произошло ничего, что заслуживало бы внимания. Видимо, попалась уникальная вселенная, двойник нашей.

Инес участвовала как раз в Седьмой, но, разумеется, подробно изучала отчеты об остальных экспедициях. Убежден: она предпочла бы провести все время пребывания в иной вселенной наедине сама с собой, да только инструкция недвусмысленно диктовала иное: каждый член экипажа должен по мере возможности контролировать не только себя, но и других членов экипажа.

Наверное, тот, кто писал инструкцию, не в силах был поверить, что четыре человека могут спятить одновременно. Трое — еще куда ни шло. А четвертый, значит, их повяжет, чтобы чего не натворили.

Нам повезло: мы не спятили, у нас не закипела кровь, да и тошноты я не почувствовал. Ганс, правда, уверял потом, что его-то как раз мутило от нашего вида, и это было странно — как-никак биолог. Джеффа уж точно не тошнило: уж он-то в своей жизни навидался рентгеновских снимков! А если снимки движутся, то что это принципиально меняет?

Короче говоря, автоматика выбрала для нас такую вселенную, где мы в буквальном смысле видели друг друга насквозь. После нашего возвращения теоретики объяснили, как это вообще возможно с точки зрения современной физики, но клянусь вам чем угодно: все двадцать семь минут и тринадцать секунд нашего пребывания в «попутной» вселенной я ни разу не попытался вникнуть в сущность эффекта.

Я просто ошалел, внезапно увидев перед собой три скелета, одетых в прозрачную оболочку плоти с туманными контурами внутренних органов. Ребра поднимались и опускались в такт дыханию, внутри каждой грудной клетки пульсировал мышечный мешок сердца, смахивающий на небольшой оживший бурдюк, а если взглянуть чуточку ниже и хорошенько приглядеться, то можно было увидеть, как по кишечному тракту медленно-медленно путешествует наполовину переваренная пища.

Я опустил взгляд еще ниже и посмотрел на свой живот. В нем творилось то же самое.

— Однако! — обозрев себя и нас, подал голос Джефф, и я проследил, как работают его голосовые связки. — Прямо наглядное пособие для студентов.

Он был прав. Столь наглядных пособий я еще не видел.

Если бы Инес могла укрыться за свинцовой стеной, она бы это и сделала. Кому по нраву смахивать на наглядное пособие по анатомии и отчасти физиологии? Она прямо окаменела, и если бы могла не дышать и заставить сердце остановиться, то так и поступила бы. Я так понял, что с той же силой ей не нравилось, что мы трое деликатно старались смотреть куда угодно, хоть друг на друга, но только не на нее. Уж выбрала бы, что ей сильнее не нравится: собственная прозрачность или наш сексизм!

Мы трое довольно быстро пришли в себя и начали сыпать шуточками, а она так и просидела в виде изваяния все двадцать семь минут и тринадцать секунд. Не проронив ни слова, не издав ни звука. А потом все вдруг кончилось. Сразу. Ни головной боли, ни даже малейшей дурноты, как это нередко бывает, вообще ничего. Мозг корабля сообщил нам синтезированным доброжелательным голосом, что «Брендан» вернулся в нашу Вселенную и что все системы работают в штатном режиме.

Как и требовал план полета, я в это не поверил и вновь запустил полное тестирование. Смысла в этом никакого: если корабельный мозг в порядке, то он не врет, а если он свихнулся, то нам никогда не вернуться на Землю, разве что случится чудо. Но те, кто писал план, не сбрасывали со счетов и самую малую вероятность. И знаете что? Я был им благодарен.

Отвлечься работой, вот что мне сейчас было нужнее всего. Не из-за того, что я видел себя и других членов экипажа в рентгене — эка невидаль! Из-за того, что ровно то же самое видела Инес.

Она и раньше была ценимым земными бюрократами не в меру придирчивым командиром из тех, кто никогда не подбодрит и не пошутит, только командует, а уж теперь… Я догадывался, что будет.

И не ошибся.

Инес словно с цепи сорвалась. Неполного получаса молчания вполне хватило ей на подзарядку, а емкость батарей у нее была что надо. Вплоть до прибытия на место назначения разряды гнева и презрения так и сыпались на нас, не исключая и Ганса. А лететь пришлось полтора месяца — «Брендан» вернулся в нашу Вселенную далековато от нужной нам звезды.

Нет, Инес не кричала на нас — всего лишь помыкала, цедя каждое слово сквозь зубы с таким ледяным видом, словно до этого год пролежала в морозильнике. Сказать невозможно, до чего обидны были те слова — и это несмотря на то, что она ни разу не опустилась до банальных оскорблений. Права и обязанности каждого члена экспедиции она знала досконально. Особенно свои права и наши обязанности.

Последние, по ее мнению, заключались в том, чтобы выполнять работу на пять с плюсом и вечно ощущать вину: почему не на шесть?

Можно сказать, что она достигла своего. Когда я был слишком занят, мне не было трудно пропускать часть ее реплик мимо сознания. Только этим я и спасался. Ганс и Джефф страдали сильнее.

Особенно Ганс. Не в том была его проблема, что он слегка подвинулся умом, глядя на Инес, а в том, что он увидел ее насквозь в самом буквальном смысле. Со всеми внутренностями.

Другая впала бы в стыдливое смущение и скрыла его, отпустив шутку-другую, — эта обозлилась.

А на что, спрашивается? На то, что у Ганса есть глаза?

И началось.

— В следующий раз я возьму для этой работы параличного, он сделает ее быстрее.

— Шахматы? Убрать, чтобы я их не видела. Кажется, кто-то решил, что летит в отпуск?

— Что это за внешний вид? Родители тебя на помойке нашли? Нет? Значит, выкинули на помойку?

— Покраска заборов — максимум, на что вы способны, и то под руководством толкового инструктора.

Самое интересное, что даже после этого Ганс не излечился от влюбленности. На его физиономии я читал: ну, увидел я Инес на просвет, и что тут такого? Всякому, мол, известно, что у женщины, в том числе любимой, внутри имеются сердце, легкие, печень и кишки. Бьюсь об заклад, что весь этот ливер показался ему на редкость гармоничным, а изгибы кишечника — изящными. Зато и доставалось же ему от владелицы всех этих изгибов!

Конечно, Ганс огорчался, когда Инес злобно шпыняла его, но почему-то упорно надеялся, что это пройдет. Как будто у волчицы может пропасть желание гонять зайцев!

Другой «заяц» — Джефф — однажды нашел меня в закутке возле снятого кожуха блока управления двигателями ориентации.

— Тебе помочь? — спросил он с надеждой.

Я уже заканчивал. Один блок был вынут, на его место поставлен запасной. Строго говоря, никакой необходимости в этом не было: замененный блок почти не глючил, да и глюки у него были терпимые, но я не мог придумать ничего лучшего, чтобы занять себя и держаться подальше от Инес. «Брендан» выскочил дальше от искомой планеты, чем я надеялся, и расчет показывал, что путь к цели займет сорок шесть суток, если не случится ничего непредвиденного. Я надеялся провозиться с починкой блока не менее суток, так что после этой работы осталось бы всего сорок пять. А вообще я был близок к тому, чтобы расчертить переборку над своей койкой на клетки и зачеркивать их одну за другой, как, по слухам, поступают тюремные узники.

Сначала я хотел было отказать Джеффу, но, глядя на его физиономию, сжалился.

— Вот ключ. Вынимай эти блоки по одному и аккуратно ставь вот сюда.

— А потом?

— А потом сдуешь с них пыль, внимательно осмотришь и аккуратно поставишь обратно.

— О, я осмотрю внимательно! И правым глазом, и левым! Придирчивым взглядом художника!

Я хмыкнул.

— Можешь еще в поляризованном свете. Фильтры вон в той коробке.

Он просиял, и некоторое время мы работали, если можно так назвать наше занятие. Потом Джефф вздохнул и высказал наболевшее:

— Нехорошо убивать женщин…

С этим тезисом я не спорил, но уже знал, чем он закончит фразу.

— …но как иногда хочется!

На это я ничего не ответил, а Джефф, помолчав, продолжил:

— Кто-то здорово ошибся, назначив ее руководителем.

— Допустим, — сказал я. — Но что мы теперь можем сделать?

— Поговорить, — предложил он, — Поставить… как это у вас говорят?., вопрос ребром.

Именно ребром, подумал я. Гендерные вопросы — они всегда ребром, если вспомнить, из какого материала была сделана Ева. Но вслух сказал иное:

— Ага. И тогда по возвращении домой она выдаст такие характеристики, что с ними нам останется только красить заборы. В присутствии инструктора. Хотя… она и так их напишет.

Об этом Джефф и сам догадывался. Наверное, он затеял этот разговор лишь для того, чтобы я первый предложил то, о чем он не решается сказать.

Ага, держи карман! Будь наш командир мужиком, я не отказался бы поговорить с ним круто. Возможно, мы втроем устроили бы саботаж и тихий бунт. Или шумный. Женщина — другое дело. Даже для Джеффа, хоть он и американец из незалежного Висконсина с остатками мозговых вывихов гражданина бывших Соединенных Штатов.

И вот что интересно: будь Инес уродиной, я бы, пожалуй, сделал вид, что она не женщина. А так — не мог.

Джефф — тоже.

Он так и не дождался от меня инициатив и, помедитировав на последний блок, водворил его на место, постным голосом сообщив мне, что замечательно провел время.

На следующий день ко мне в закуток явился Ганс. Этот делал вид, что еще и не такое выдержит, а по сути просто рыдал мне в манишку, и я как мог утешал придурка. Ганс уверил меня, что выбросит Инес из головы и удалился с глухими угрозами в ее адрес. В адрес Инес, понятно, а не головы.

Подслушивала нас Инес, что ли? Или и без слежки поняла, что на борту назревает революция? В чутье нашему командиру было не отказать.

Так или иначе, на какое-то время она стала справедливее относиться к Гансу, а наш лопух, понятно, сразу растаял. Джефф сказал мне, что не может смотреть на его блаженную морду, и я придумал для него ненужную работу, только чтобы он не заехал Гансу в ухо.

— Ты что, слабак? — прямо спросил я, увидев, что трудотерапия не излечила Джеффа. — Забыл, какой у нас был отбор на психологическую устойчивость?

— У нас и на психологическую совместимость был отбор, — парировал он, — А много ли толку?

— Все равно терпи.

— Это вы, русские, славитесь терпением, — обиженно заявил Джефф. — У вас оно в крови. Никто не может столько терпеть, кроме, может быть, китайцев с японцами. Но зато потом вы взрываетесь, и очень громко.

— А ты не дергайся раньше времени, — сказал я ему, — Тут ключевое слово — «потом». Это когда еще будет.

— Но ведь будет?

— А то как же. Вот вернусь домой и первым делом убью балалайкой первого встреченного на улице медведя.

Моя ирония не пришлась ему по вкусу. Слово за слово, и мы поругались. Даже я понимал ненужность этой склоки, а уж Джефф и подавно. Как врач экспедиции он имел некоторые познания в психологии. Наверное, он сумел бы погасить ссору, если бы только сам не был ее участником.

Вот потому и не сумел. И ему уж точно не следовало касаться моей внешности и моих родителей. Другой на моем месте, не врезав Джеффу промеж глаз, гордился бы своей выдержкой, но я-то понимал, что не врезал лишь потому, что растерялся. Не ожидал от него такого.

С этого дня наша жизнь внутри «Брендана» стала напоминать вязкий кошмар. Мы больше не собирались вместе за обеденным столом, а если иногда и делали это по приказу Инес, то поглощали пищу в мертвом молчании, чтобы потом разойтись по своим углам и угрюмо работать. Только и оставалось, что воткнуть себе в ухо горошину проигрывателя и целыми днями слушать записи из фонотеки. Я подсмотрел, что Инес занималась тем же. Ганс вышел у нее из фавора и имел вид побитой собаки. А «Брендан» полз к планете так медленно, что вой хоть волком, хоть той самой собакой. Что вы хотите, такую тушу, как наш корабль, не вдруг разгонишь и не вдруг остановишь.

Тут по закону подлости должна была случиться какая-нибудь поломка, но есть на свете более универсальный закон: любая гадость всегда имеет и светлую сторону. Перелет до планеты прошел столь гладко, что хоть нарочно акцентируй на этом внимание в бортжурнале. Уверен, Инес так и сделала: бортжурнал ведь будет приложен к отчету об экспедиции.

Планета оказалась чуть больше Земли, а на вид почти такая же. Облака — значит, есть вода. Мы вышли на орбиту и в разрывах облачного слоя разглядели океаны и материки раньше, чем нам их показал локатор. Правда, атмосфера не радовала изобилием кислорода, но он все же присутствовал! Значит — что? Фотосинтез? Жизнь? Первая обнаруженная людьми внеземная жизнь?!

Ганс и Джефф сделали вид, что безмерно обрадовались, а что до меня, то Инес просто приказала мне стереть с лица кислое выражение: жизнь ведь! Не зря был построен «Брендан», не зря потрачены безумные средства, не зря мы подвергали себя опасности, проскальзывая в иные вселенные, ну и так далее. Я соорудил на физиономии такую слащавую улыбку, что Ганса передернуло. Что опять не так? Прекратить скалиться? Да я пожалуйста, я с удовольствием!..

Начали пускать зонды, пошла информация. Да, на планете была жизнь — примерно такая же, как на Земле миллиард лет назад. В океане преобладали одноклеточные, а на суше многоклеточных животных вообще не было — лишь водорослевые корки во влажных низинах и нечто вроде примитивных грибов, развившихся на тех же корках.

Примитивные грибы — это в общем-то плесень. Первыми на планету спустились Инес и Ганс, набрали образцов, вернулись, и я потом волей-неволей слышал их реплики. Из них мне стало ясно, что все влажные места на суше покрыты ковром из коротких — в сантиметр — серо-бежевых волосинок. Только-то. Если положить в сырой подвал хлебный батон и забыть его там на полгода, он станет примерно таким же. Стоило тащиться ради плесени за тысячу световых лет!

Нет, я-то помалкивал. Во-первых, потому, что мне вообще не хотелось ни с кем разговаривать, во-вторых, потому, что биологам виднее, а уж нашему начальству и подавно. Скажи я словечко — Инес сразу поставила бы меня на место в самой обидной форме. Кто я такой? Бортинженер. Моя епархия — «железо» и софт, а никакая не плесень, волосатая там она или нет. Инопланетная? Ну, поздравим друг друга не от души — и вот что, ребята, не мешайте-ка мне работать.

И мы фальшиво улыбались и говорили фальшивые слова, мечтая лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и немедленно разбежаться прочь друг от друга. Как можно дальше. По-моему, каждый из нас изо всех сил старался продержаться, не доведя дело до взрыва. Я — точно мечтал.

Но взрыв все-таки случился.

В тот день на планету отправились Джефф и Инес, а Ганс остался возиться с образцами. Эта троица уже спускалась вниз поодиночке и по двое, в то время как я неизменно оставался на корабле, имея настроение типа «чего я на этой планете не видал?». И не удивляйтесь. Черная краска, широко разлившись по психике, напрочь убивает всякое любопытство, это я вам говорю. Да и нечего было мне, бортинженеру, делать на планете, а при одной только мысли о том, чтобы попросить Инес включить меня в следующую вылазку, я содрогался от отвращения. Кто угодно, только не я. Кого угодно, только не ее.

Ганс работал молча, я тоже. Прошло несколько часов. Иногда кто-нибудь из нас выходил чуток подкрепиться, попить соку или в сортир, и опять-таки молча. О чем нам было разговаривать? Мы ненавидели друг друга. Потроха регенератора воздуха, в которых я копался, надеясь обнаружить утечку, казались мне куда симпатичнее физиономии Ганса.

Так продолжалось до тех пор, пока я не прищемил палец в упомянутых потрохах и не чертыхнулся.

— Помолчи, — раздраженно буркнул Ганс, не прекращая разглядывать в микроскоп каких-то козявок.

Мне бы последовать его совету, но в ту секунду боль оказалась сильнее разума.

— Сам заткнись! — рявкнул я во всю силу легких, ненадолго перестав дуть на палец.

Ганс медленно оторвался от микроскопа и продемонстрировал мне свои оловянные глаза на совершенно неподвижном лице. У него был вид хладнокровного убийцы.

— Я давно хотел тебе сказать, что ты грязная русская свинья, — произнес он, — Но я не знал, что ты еще и маменькин сынок. Пальчику него заболел! Пф!

— Швабская морда, — не остался я в долгу, — Колбасник. Влюбленный козел.

Он поднялся со стула, а я с корточек. Мы медленно двинулись навстречу друг другу. Молча. Все уже было сказано, и неясным между нами оставалось лишь одно: кто ударит первым.

В это время пискнул сигнал, вслед за чем корабельный мозг сообщил бодрым голосом: десантная шлюпка состыковалась с «Бренданом». Раньше срока.

— В другой раз, — буркнул Ганс.

— Струсил? — подначил я.

Время у нас было. Пока Инес и Джефф пройдут шлюзование, стерилизацию скафандров и прочие предусмотренные регламентом процедуры, Ганс успеет десять раз послать меня в нокаут — если я буду стоять на месте. Этот тевтон был крупнее меня и кулак имел соответствующий. В свою очередь, я надеялся на свои навыки в айкидо, а ведь чем больше шкаф, тем громче падает.

— В другой раз, — повторил Ганс и перестал интересоваться мною. Зато одарил напоследок таким взглядом, что я решил не щадить белокурую бестию, когда у нас наконец дойдет до выяснения отношений. Просто в интересах самосохранения. Этот шкаф упадет у меня туда, где сможет причинить себе наибольший вред.

Я уже хотел было вернуться к прерванной работе, как вдруг грянул сигнал тревоги, а озабоченный синтезированный голос сообщил нам о биологической опасности второй степени.

Вторая — это серьезно. Но хоть не первая, когда все внутренности корабля кишат чуждой микрофлорой, а за экипажем, тряся ложноножками, гоняются туземные плотоядные. Вторая — это по сути вероятность наступления первой. Я моментально залез в биозащитный костюм, и боковым зрением отметил, что Ганс сделал то же самое. Смотреть на него иначе, чем краем глаза, я был не расположен.

Только через час открылся шлюз. Инес и Джефф вышли из него как ни в чем не бывало, правда, Джефф прихрамывал. На его правом колене я заметил уродливую нашлепку, напоминающую нарост на березовом стволе.

Все было ясно без слов: продырявил скафандр. Это надо постараться, но Джефф не обделен талантами. Естественно, он тут же заклеил прореху пластырем и обработал поверху герметиком, а Инес погнала его к шлюпке и взлетела, чуть только «Брендан» появился над горизонтом.

Герметичный модуль для биологических образцов с планеты у нас и так был, а теперь я в два счета развернул настоящий изолятор, как в чумном районе. Теперь Джеффу предстояло невесть сколько времени провести за прозрачными пластиковыми стенками и гадать: заразился он какой-нибудь пакостью или обошлось?

Мне не было его жаль.

Джефф вылез из скафандра потный и мрачный, швырнул скафандр на пол, улегся на койку и стал смотреть в потолок. Еды и воды и гигиенических салфеток у него было в достатке, а что оправляться придется на виду у всех, так сам же и виноват: не нужно было дырявить скафандр. Ни я, ни Ганс не нашли в себе сил подбодрить Джеффа, а Инес ограничилась приказом: десять суток изолятора. Наверняка Джефф подцепил сквозь прореху порцию каких-нибудь микроорганизмов, и десяти суток карантина вполне достаточно как раз потому, что микроорганизмы эти инопланетные. Либо они уложат человека гораздо быстрее, либо столь же проворно с ними расправится иммунная система. Продолжительный инкубационный период теоретически возможен, но маловероятен, и десять суток изоляции — допустимый риск. Все было правильно.

Только одно напрягало: а вдруг для следующей высадки на планету Инес выберет меня, а не Ганса? Я не биолог, и внизу мне делать нечего, но это я так считаю, а у Инес может оказаться своя точка зрения. Она не Ганс, и если я сорвусь, то ударить ее не смогу. Убить — смогу, а ударить — нет.

Буду честен с вами, ко мне в голову забралась поганая мыслишка: уж не напоролся ли Джефф на то же затруднение? Может, не видя иного выхода, он нарочно порвал скафандр, чтобы немного отдохнуть от Инес?

Скажете, попахивает суицидом? Так и есть. Но зуб даю: каждому из нас, кроме, возможно, Инес, приходили в голову мысли о самоубийстве. Или о нем же, но сперва без «само-».

На десять суток Инес отменила все вылазки на планету. Я по обыкновению лечился работой. Ганс тоже. Инес, что удивительно, помалкивала.

Ничего иного я не желал так сильно, как этого, и быстро успокоился. Работа спорилась, настроение улучшалось. Давно я не чувствовал себя настолько в своей тарелке, чуть было не начал насвистывать. В самом деле, что плохого? Почему я вдруг решил, что жизнь черным-черна? Мы первые, кто нашел во Вселенной жизнь, — разве этого мало? Другие не нашли, а мы нашли. Что еще нужно для счастья? Популярность нам обеспечена, да ведь не только в ней дело. Главное, мы нашли иную жизнь! Она существует! Это праздник, и не надо портить его ни дрязгами на борту, ни жалобами друг на друга по возвращении на Землю. Как ни крути, а мы все-таки сплоченный экипаж, потому что несплоченный не достиг бы цели, и каждый из нас как минимум личность, с которой следует считаться, а если как следует поискать, за что можно эти личности уважать, то обязательно найдется…

Странный поворот настроения? Возможно. Но мне в тот момент так не показалось. И когда мне понадобилось пройти мимо изолятора, я прошел спокойно, и в мыслях не имея отворотить морду от скучающего за прозрачным пластиком Джеффа.

Не отворотил — и ахнул.

Я не узнал Джеффа. Его лицо приобрело серо-бежевый цвет. Он сидел на койке как ни в чем не бывало, а увидев меня, взглянул приветливо и помахал мне рукой. Я механически ответил тем же и помчался к Инес, благо в нашей жилой зоне долго мчаться не пришлось.

— Джефф… — выдохнул я.

Она взглянула на меня не очень благосклонно — я оторвал ее от работы, — но все же не сверху вниз.

— Что с ним?

— Что-то неладное. Лучше посмотреть.

Мы отправились все втроем. Джефф читал что-то с наладонника. При нашем появлении он отвлекся от этого занятия, очень удивленный.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Инес.

Пластик не пропускал ни микробов, ни воздуха, но звук проводил великолепно, так что никаких специальных устройств для связи не требовалось. Джефф услыхал и пожал плечами в большом недоумении.

— Неплохо, — сказал он, — А что случилось?

— С нами ничего, — трагическим голосом молвил Ганс.

Тут Джефф догадался, что речь идет о нем самом, отложил чтение и беспокойно заерзал.

— Что не так?

— Все так, — сказал я. — Но… ты в зеркале себя видел?

Джефф не кисейная барышня, а я всегда предпочитал резать правду-матку. Правда, еще вчера предпочел бы промолчать в тряпочку в присутствии Инес.

— У меня нет зеркала, — сказал Джефф и потрогал щеку. — Ну, зарос… И бритвы у меня тут нет…

— Зеркальце есть на рукаве скафандра, — напомнил я ему.

Он хлопнул себя по лбу, нашел зеркальце там, где ему полагалось быть, и пристально изучил свою физиономию. Не доверяя зрению, пощупал там и сям.

— Похоже, мне не повезло, — сказал он очень спокойно. — Я-то думал, щетина, а она и на лбу, и на ушах… И не щетина это вовсе…

Даже я, не спускавшийся на планету, уже понимал, что, конечно же, никакая это не щетина, а тот самый грибок, местная волосатая плесень. С точки зрения биолога, случилось худшее, что можно себе представить: инопланетный гриб оказался способен паразитировать на коже человека. Судя по всему, чувствовал он себя на ней превосходно, чему, наверное, способствовала богатая кислородом атмосфера внутри корабля. Удивительным было другое: Джефф также чувствовал себя нормально. Даже не почесывался.

Он был врач — это первое. На грибок, поселившийся на человеке, по идее должны действовать противогрибковые препараты — это второе. Раз поселился, значит, его биохимия сродни биохимии земных грибков, а раз так, то на местную плесень найдется управа. Даже я, технарь, понимал это. Поэтому вернулся к своим обязанностям, чуть только мне — необычайно вежливо! — дали понять, что я зря путаюсь у спецов под ногами. А эти трое устроили консилиум.

Я провозился до ужина, устал и перепачкался. Если кто-нибудь начнет вам втирать, что в звездолете все стерильно и лишней пылинки не летает — не спорьте с дураком, пусть тешится грезами. На самом деле и пыль летает, и смазка течет, и вообще где техника, там и грязь, а где человек, там ее еще больше. Внезапно я понял, что хочу поужинать вместе со всеми, и заспешил. Вымыв руки и взглянув мимоходом в зеркало, я обнаружил, что каким-то образом умудрился запачкать лицо, а обнаружив это — попытался его отмыть.

Оно не отмывалось.

Я мылил и тер физиономию, мылил и тер, не желая поверить в очевидное. Но поверить пришлось. Не серая с бежевым оттенком грязь покрывала мое лицо — это была очень короткая мягкая поросль. Я заплесневел!

Что было делать — злиться? Пугаться? Лить слезы? Еще чего не хватало. Я глубоко вздохнул, пожалел о невозможности тяпнуть стакан водки без закуски и пошел сдаваться.

Инес и Ганс уже сидели за столом. Просто сидели, не ужинали.

— Так, — сказал Ганс, увидев меня, — Мне кажется, Джеффа можно выпускать.

Его лицо было серо-бежевым. Лицо Инес — тоже.

Мы поговорили, хотя все было ясно без слов. Пластырь, которым Джефф заклеил дыру в скафандре, оказался дрянным, или, может быть, герметик оказался никуда не годным, или Джефф заклеил прореху, не слишком аккуратно следуя инструкции, или наши средства дезинфекции никуда не годились — какая теперь разница? Это была в сущности мелочь, повозимся — выясним, чья вина. Никто не запаниковал, хотя лично я думал о том, сколько нам осталось жить — несколько дней или, может быть, недель? И насколько мучительным будет конец?

Никто из нас не ощущал ни боли, ни головокружения, ни слабости, ни чесотки. Даже Джефф, заразившийся первым. Кстати, Инес вняла словам Ганса, и Джефф присоединился к нам, покинув изолятор.

Стали думать вчетвером.

— Мы обязаны исходить из худшего, — сказала Инес и посмотрела по очереди на каждого из нас, ища поддержки, — Мы не можем погибнуть здесь и лишить Землю «Брендана», не говоря уже о результатах экспедиции. Мы должны немедленно свернуть исследования, вернуться в Солнечную систему и послать сигнал бедствия. Нам помогут. На нас будут работать все микробиологи Земли. Однако надо быть готовыми к тому, что нам, возможно, придется провести в корабле довольно значительное время…

Это точно, подумал я. Пока мы не будем стопроцентно здоровы, а корабль гарантированно простерилизован, никто не позволит нам вернуться на Землю. Обидно, но справедливо.

— Есть возражения? — спросила Инес. Я даже заморгал. Когда это она интересовалась нашим мнением?

— Все правильно, — одобрил Джефф, а мы с Гансом просто кивнули.

И началась работа. Впрочем, вру: сначала мы все-таки подкрепились ужином, на этом настояла Инес, а потом мы с ней стали готовить корабль к отлету, а Ганс и Джефф, упаковав образцы и законсервировав свою аппаратуру, работали у нас на подхвате. Зверски хотелось спать, но я решил, что посплю не раньше, чем мы разгоним эту колымагу.

Разогнали.

Выспавшись и вспомнив, что было вчера, я первым делом направился к зеркалу. Это было лишним: ощупывание лица показало, что плесень, похожая на мягкую шерстку, подросла, разве что не колосилась. Хуже того: той же самой «шерстью» покрылись руки.

Раньше у меня там росли волоски, как у любого сапиенса мужского пола, а теперь они совсем затерялись в новой поросли. Раздевшись, я обнаружил плесень везде, кроме подошв и ногтей. Однако!..

Не стану врать, будто бы я принял это стоически. Напротив, меня пробил холодный пот. Правда, ни паниковать, ни лезть на стену от бессильной ярости я не стал за полной бесперспективностью этих занятий. Я просто стоял в одних трусах перед зеркалом, очень похожий на атавистического волосатого человека из школьного учебника, и бормотал ругательства, когда меня нашла Инес. Тоже неглиже. Тут-то и произошел тот разговор:

— Тебе надо побриться.

— Вам тоже, мэм.

Я деликатно старался не смотреть на нашего командира, но настроенная по-деловому Инес и не думала смущаться.

— Будь добр, перестань «мэмкать». Одолжишь мне бритву?

— У меня есть запасная. Только…

— Что «только»?

— Не поможет.

Она хлопнула себя по лбу — наверное, вспомнила, что у нее в личном барахле есть эпилятор. Ладно, решил я, испробуем оба метода.

Лицо я брить не стал, а вот левое предплечье выбрил. За этим не последовало ничего особенного, кроме легкого зуда, да и он прекратился к вечеру, когда выбритое место вновь заросло пушистой плесенью. Инес пришлось хуже: она мужественно прошлась эпилятором по всему телу, исключая скальп, и целый день чесалась то тут, то там. Ее метод оказался эффективнее лишь тем, что я вновь зарос в тот же вечер, а она наутро.

Джефф и Ганс травили на себе плесень всевозможными таблетками, инъекциями и антигрибковыми мазями.

С аналогичным успехом.

Потом эти трое продолжили попытки излечиться, по очереди пробуя себя в роли подопытных кроликов, а меня назначили контрольной группой. Я не возражал. У бортинженера всегда найдется какое-нибудь дело, а растительность на теле мне нисколько не мешала.

И никому из нас не мешала, откровенно говоря. Плесень крайне неохотно поселялась на пищевых продуктах, нарочно ей подсунутых, а пластмассу не трогала вовсе. Она паразитировала только на живых.

Паразитировала ли? Я чувствовал себя превосходно. Наверное, плесень все-таки сосала из меня соки — иначе она предпочла бы другой субстрат, — да только я этого совсем не замечал. Наверное, она по преимуществу довольствовалась кожными выделениями. А однажды, когда «Брендан» одолел уже около половины расстояния от планеты, необходимого ему для нырка, Инес сделала то, чего от нее никто не ждал.

— Ребята, — сказала она, — мне стыдно. Я была такой свиньей, что…

И не договорила — наверное, никакое сравнение не шло ей на ум. И то правда: куда уж дальше свиньи? Никто не возразил, потому что Инес сказала, что она была свиньей, а ведь свинья, осознавшая свою видовую принадлежность, уже не совсем свинья, как и дурак, заподозривший, что он глуп, уже не совсем дурак. Так что мы не стали уверять ее, что она всегда была эльфийской принцессой, а вместо этого обрушились на себя.

— Я тоже был хорош, — молвил Ганс, пряча глаза, — Просто скотство. Нельзя так. Простите меня, друзья. Забудьте, ладно?

Мы с Джеффом высказались в том же духе, потом каждый еще разок обругал себя, и всем сразу стало намного легче. Словно каждый долго тащил на себе груз, как верблюд, а тут взял и сбросил его. Не нужен нам был тот груз, как не нужен вьючному верблюду тот тюк, который он по верблюжьей тупости своей прет через пустыню, получая в награду за труд лишь сухие колючки. Знаете, что такое счастье? Это очень просто: избавиться от ненужного.

Куда только делась напряженность на борту! Не стало стервозного диктата Инес, исчезла наша фронда — и всем стало только лучше. Мы полюбили засиживаться за столом, если текущая работа это позволяла. Мы беззлобно перебрасывались шутками и сыпали остроумием. Не знаю, как далеко зашли отношения Инес и Ганса, да и не очень-то мне было интересно. Еще не хватало подслушивать и подглядывать! Я видел только, что оба бодры и довольны, а впрочем, и мы с Джеффом не жаловались на сплин. Я заметил, что Инес ухаживает за своей шерсткой и вместо злобной радости подумал: а почему бы нет? Одни бортовые сутки сменялись другими, их прошло уже довольно много, а у нас не случилось не то что ни одной ссоры, но даже ни одной крошечной размолвки. И это, заметьте, внутри ограниченного пространства, когда все время видишь одни и те же лица и с каждым днем ненавидишь их за то, что они точно такие же, как вчера! И голоса начинаешь ненавидеть, и привычки. Кто ходил в долгую автономку, тот знает.

Между прочим, ни одному экипажу еще не попадалась такая гадостная вселенная, какую выбрал электронный мозг «Брендана» для возвращения к Солнцу, — и что же? А ничего. Нас корежило так, что мы были уверены в скорой смерти, а когда корабль вынес нас в нашу Вселенную, первое, что мы сделали, придя в себя, — постарались не заметить, что каждый из нас не только обмочился, но и обделался. И мы втроем затерли следы рвоты, первой пустив в душ Инес, хоть она и отказывалась. Всякий другой обозлился бы на себя и свою слабость и сорвал бы злость на коллегах, но мы этого не сделали. Даже не хотелось.

— А знаете что? — сказал Джефф, когда мы привели в порядок себя и жилую кубатуру, — Это все плесень. Паразит, меняющий поведение хозяина. Бывают такие паразиты.

Даже я знал, что бывают, а Инес, оказывается, — нет. Джефф тут же привел кучу примеров и убедил ее.

— Кажется, мы стали добрее, — хихикнул Ганс и отчего-то сконфузился.

Джефф покачал головой.

— Вряд ли. Скорее, мы стали терпимее друг к другу.

Теперь уже не согласилась Инес:

— Терпимее — от слова «терпеть». Неточный термин. Это раньше мне приходилось вас терпеть. А вам — меня. Теперь кто-нибудь кого-нибудь терпит?

— Наверное, мы стали толерантнее, — предложил Ганс и посмотрел на меня. Он знал, что у русских свои счеты со словом «толерантность».

А я что? Я ничего. Только помотал головой:

— Может, мы просто-напросто стали малость разумнее, а?

Инес потребовала тестов. Наши «айкью» подросли не сильно, но все-таки подросли, Ганс с пулеметной скоростью назвал все двузначные простые числа, а я решил наконец шахматную задачу, над которой тщетно бился еще до отлета. Словом, предварительные результаты обнадеживали.

— Выходит, чем человек умнее, тем он терпимее к окружающим? — растерянно спросила Инес. — Не верю!

— Возможно, тут дело не в глубине, а в широте ума, — подал голос Джефф. — Я говорю о способности подумать об окружающих, поставить себя на их место… — Он защелкал пальцами, ему не хватало слов.

Мы так и не пришли к общему знаменателю в этом вопросе, что, по правде сказать, не сильно нас угнетало. На Земле разберемся…

Стоп!!!

На Земле?

А кто нас, заплесневелых, туда пустит?

Длительный карантин и лечение на орбите — вот что нас ждало. Плесень, сделавшая из нас настоящих людей, должна была погибнуть, а мы — по всей вероятности, вновь превратиться в ядовитых гадов. Один-единственный сеанс телевизионной связи с Центром — и там все поймут. Вернее, поймут только то, что способны понять они… незаплесневелые.

Двусторонней связи пока не было. Нас снова выбросило к черту на кулички — аж за орбитой Урана, притом очень высоко над плоскостью эклиптики. Само собой, это было намного лучше, чем угодить внутрь орбиты Меркурия, но путь домой обещал быть довольно долгим. Хотелось ли нам оказаться дома как можно скорее?

Да.

И нет.

Мы шли к Земле. По молчаливому уговору я не предпринимал никаких попыток наладить связь с Центром, но программы радио и телевидения мы порой ловили. Ну что сказать?.. За время нашей экспедиции война между Северной Дакотой и Южной Дакотой, к счастью, перешла в вялотекущую фазу, зато Джорджия подралась с Алабамой, Мексика героически отражала атаки со стороны Техаса, Баварский Эмират открещивался от взрыва «грязной» бомбы в Ватикане и вопил о помощи против озверелых христианских террористов, а уж что творилось в Африке, этого никакой язык не передаст. И все это шло в пышном обрамлении из глупых комедий и дурацких ток-шоу!

Я и раньше считал их и глупыми, и дурацкими, но порой находил в них жемчужинки, как тот петух в навозной куче. Теперь не видел ни одной.

Потом установить связь с Центром все-таки пришлось, но только по радиоканалу. «Придумай что-нибудь, ты ведь у нас технический гений», — попросила меня Инес, и я придумал. После того как мы отчитались о результатах экспедиции (скромно не упомянув о себе), Центр настойчиво стал требовать от меня телевизионной картинки, а я изобретал несуществующие неисправности, надеясь продержаться до выхода «Брендана» на околоземную орбиту.

— Как думаешь, там догадываются? — спросила меня Инес.

— Вполне вероятно. Они не дураки.

— И что нам делать?

Я не ответил, хотя знал что. На следующий день я добрался до наших исследовательских ракет, которые не были израсходованы, — и там неожиданно встретил Ганса.

При виде меня он засмущался, но быстро понял, что к чему.

— Ты подумал о том же, о чем и я?

Кивнув, я спросил:

— Что у тебя?

— Воздух, — сказал он. — Просто наш воздух. В нем полно спор плесени.

— А у меня немного «шерсти», — показал я пакетик, — Это, наверное, лучше?

— Все равно. Бери тринадцатый номер. Двенадцатую я уже зарядил.

Первые десять ракет мы истратили на заплесневелой планете.

— А одиннадцатая?

— Уже заряжена. Может быть, Джефф. Может, Инес, не знаю. Наверное, все же Джефф.

Я быстро зарядил тринадцатую. Потом мы сидели и молчали. О чем говорить, когда все решено? Конечно, Центр не допустит, чтобы мы спустились на Землю, пока не будет стопроцентно уверен, а значит, нас продержат в карантине на орбите, пока не «вылечат», и корабль будет стерилизован по полной программе. Если понадобится — вместе с нами. Жестким излучением. Но вряд ли кому-нибудь внизу удастся перехватить наши исследовательские ракеты — они достигнут поверхности Земли, их контейнеры раскроются, и тогда на Земле начнется то, что не в силах будут остановить ни военные, ни политики, ни санитарные службы, ни фармацевтические компании.

— Это ведь и будет настоящий контакт, нет? — сказал Ганс. Он догадывался, о чем я думаю. — Контакт между людьми.

Я согласился, а сам подумал: на вопрос о контакте можно взглянуть и шире. Зачем отказываться от одного ради другого? Задача так не стоит. Как раз вероятность контакта с иным — продвинутым — разумом по идее должна увеличиться. И если однажды к нам на Землю явится Некто весь в белом и скажет: «Вот теперь с вами можно иметь дело», — мы не обидимся. Мы поймем.

Шорох заставил нас оглянуться. По узкому лазу к нам пробиралась Инес. В руке она несла прозрачный пакетик.

С серо-бежевым содержимым.

— Готовь четырнадцатую, — сказал мне Ганс.

© Александр Громов, 2015

© Почтенный Стирпайк, илл., 2015

Когда-то я очень любил космическую фантастику. Таинственный, загадочный, опасный, притягательный, увлекающий космос. Став астрофизиком, начав заниматься космосом профессионально и написав десяток фантастических рассказов на космические темы, поймал как-то себя на мысли, что писать о полетах к звездам и контактах с иным разумом мне не очень интересно. Темы увлекательные, но…

/экономика

/космические полеты

Пол Кругман заинтересовался экономикой и историей еще в детстве под влиянием научно-популярных книг Айзека Азимова. Учился в Йельском университете; получил докторскую степень в 1977 в Массачусетском технологическом институте. Преподавал там же, а также в Йеле, Калифорнийском университете, Лондонской школе экономики, Стэнфорде. Сейчас является профессором Принстонского университета. В 2008 году получил Нобелевскую премию в области экономики за анализ моделей торговли и проблем экономической географии — правда, в масштабах только лишь земной экономики.

Экономика медленного плавания через звездный океан

В 1978 году молодой американский экономист, будущий лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман написал статью «Теория межзвездной торговли», где в лучших традициях профессионального юмора подверг анализу экономические механизмы функционирования торговли и рынков капитала в дальнем космосе. По словам Кругмана, освоение космоса может создать реальность, к которой, назло критикам, ортодоксальная экономическая теория будет вполне применима.

Межзвездная торговля создает массу новых моментов, связанных с оценкой стоимости, процентными ставками и движением капитала. Как правило, несмотря на горячую любовь фантастов к межзвездной торговле, в их произведениях вопросы функционирования межзвездных рынков обычно остаются за скобками.

О серьезности намерений и градусе иронии лучше всего пишет сам Кругман: «Следует отметить, что, несмотря на несерьезность предмета этой работы, сам анализ вполне осмыслен. Таким образом, этот материал представляет собой серьезный анализ смешного объекта, что, разумеется, строго противоречит принятому в экономической науке».

Мы публикуем фрагменты статьи «Теория межзвездной торговли». Мы надеемся, что этот материал внесет определенный вклад в осмысление экономики дальнего космоса писателями-фантастами и их читателями.

Основополагающие соображения

Межзвездная торговля отличается от привычной внутрипланетной по двум основным позициям. Первая — это очень значительное время, затрачиваемое на перевозку груза, в случае, если скорость движения ниже скорости света; продолжительность маршрута «туда-обратно» может составлять до нескольких сот лет. Вторая заключается в том, что, если межзвездная торговля предполагает хоть какой-то практический смысл, осуществляющие ее космические корабли должны будут двигаться со скоростями, приближающимися к скорости света.

Поскольку торговые операции будут занимать долгое время, решение о запуске корабля с грузом будет представлять собой крайне долгосрочный инвестиционный проект и вряд ли будет экономически осмысленным, кроме как в случае существования крайне долгосрочных фьючерсных рынков. Предположим, что будущие рынки фьючерсов будут, скажем так, достаточно футуристичными. А инвесторы, будь они людьми или кем-то еще, будут в состоянии делать идеальные прогнозы на бесконечные временные горизонты.

Со второй особенностью межзвездной торговли справиться не так-то просто (физики в отличие от экономистов не столь толерантны к практике отмашек от трудностей). Если космические грузовозы движутся с достаточно высокими скоростями, мы не можем адекватно оценить время груза в пути. Наблюдателю на борту космического грузовика, время в пути покажется меньше, чем тем, кто остался на Земле. Поскольку межзвездная экспедиция — это инвестиционный проект, который обязан обладать чистым дисконтированным доходом, возникает проблема, какое время в пути использовать для его расчета.

Проблема инерции, которая в гравитационном поле становится достаточно весомой, требует специального экономического анализа. Представим себе торговый маршрут между двумя планетами — Земля и Трантор. Предположим, что обе планеты находятся в одной инерциальной системе отсчета. Наиболее вероятная с практической точки зрения кривая движения от одной планеты к другой будет включать в себя участки начального ускорения и последующего замедления.

Проблему времени в пути, впрочем, достаточно рассматривать для ситуации космического корабля, двигающегося с постоянной скоростью. Если известно, что путь с Земли на Трантор, с точки зрения наблюдателя, находящегося в их инерциальной системе отсчета, занимает п лет, то на борту корабля пройдет n̅ лет:

где v — скорость корабля, с — скорость света.

Это можно легко продемонстрировать, представив маршрут в пространстве Минковского, т. е. в четырехмерном пространстве-времени, с реальными пространственными осями и мнимой временной осью. Скорость корабля, таким образом, может отражаться вращением осей (тем читателям, кто в этом месте испытывает трудности, рекомендуется вспомнить, что ось времени существует только в нашем воображении).

Для завершения раздела нам следует добавить несколько слов о предполагаемом нахождении обеих планет в одной инерциальной системе отсчета. Это полезное упрощение позволяет нам ограничиться вопросами специальной теории относительности. К тому же оно выглядит вполне здравым по отношению к планетам, с которыми нам когда-нибудь придется торговать.

Межзвездная торговля товарами

Предположим, что:

Ре’ Р_Т — цена земных, транторианских товаров на Земле,

Р*_Е, Р*_Т — цена земных, транторианских товаров на Транторе,

r, r*— процентные ставки на Земле, Транторе,

N — приведенное количество лет на перелет с земли на Трантор (или наоборот), с точки зрения наблюдателя в инерциальной системе Земли и Трактора.

Начнем с самого простого типа межзвездных транзакций, который продемонстрирует основные проблемы ситуации и даст нам ключи к их решению. Предположим, купец на Транторе собирается торговать с Землей. Предположим также, на всякий случай, что процентные ставки на обеих планетах совпадают (этот момент мы рассмотрим ниже). В этом случае он (купец) удерживает в своей голове (или эквивалентном органе) следующую серию транзакций. Базовые расходы С + q_T*p_T*, где С — стоимость запуска корабля, а q_T* — количество отправляемых грузов. Когда корабль достигнет Земли, транторианские товары будут обменяны на определенное количество земных товаров: q*_E = q*_Tр_Т/р_Е. Эти товары по возвращении на Трантор будут проданы по цене q*_E и принесут доход q*_Tp_Tp*_E/p_E.

Но принесет ли эта операция прибыль? Межзвездный торговец, находящийся у себя дома на Транторе, может поинтересоваться, будет ли приведенная стоимость ожидаемого дохода превышать исходные расходы, поскольку, с точки зрения статичного наблюдателя, торговая экспедиция займет время 2N.

Но что, если, предположим, торговец сам отправится в путешествие вместе с грузом? Тогда, с его точки зрения, время в пути займет  лет и критерии приемлемости будут иными:

Какой из способов оценки в таком случае наиболее корректен?

Ответ на этот вопрос лежит в плоскости содержания понятия «дисконтированный доход». Чистая приведенная стоимость имеет смысл, поскольку позволяет учитывать альтернативную стоимость: вместо того чтобы отправить корабль на Землю, звездный торговец мог бы вложиться в облигации на Транторе. Стоимость этих ценных бумаг в момент возвращения торговой экспедиции не зависит от времени, прошедшего на борту корабля. Таким образом, верным оказывается первый из названных подходов (2).

Мы получаем Первую Фундаментальную теорему межзвездной торговли: когда торговля происходит между двумя планетами, находящимися в одной инерциальной системе, издержки должны рассчитываться с использованием времени, измеряемого часами в одной системе отчета, а не часами на борту торгового корабля.

В этот момент читатель способен выставить следующее возражение: предположим, что торговец, вместо того чтобы вернуться обратно на родную планету, останется на Земле и будет вести жизнь богатого… ну, не человека, а, скажем, существа? Сохранит ли в этом случае силу наш тезис?

Предположим, что транспортные издержки, иные чем расходы на перевозку груза, носят незначимый характер, и предположим далее, что индустрия межзвездных грузоперевозок носит конкурентный характер, так что прибыль ее стремится к нулю. В этом случае, если (2) корректно, то:

Таким образом, относительные цены на товары не будут выровнены, скорее, между относительными ценами товаров на Земле и Транторе будет присутствовать серьезный разрыв.

Далее несложно показать, что с точки зрения транторианского торговца нет никакой разницы между покупкой товаров и облигаций. И соответственно, Первая Фундаментальная теорема межзвездной торговли сохраняет свою силу, даже если путешествия совершаются в один конец. Главное — чтобы торговля носила двусторонний характер.

Это доказательство сформулировано для специального примера, но основная идея носит относительно общий характер (читатель, разумеется, должен внимательно различать относительную общность и общую относительность).

Межзвездное движение капитала

Вдумчивые читатели могут заметить, что анализ межзвездной торговли товарами уже включает в себя некоторые элементы обсуждения рынка активов, поскольку межзвездные транспортные издержки зависят от процентных ставок, а валидность Первой Фундаментальной теоремы зависит от арбитража в ходе межвидовых сделок на рынке ценных бумаг. Далее, результаты последнего раздела зависят от предположения о равных процентных ставках на обеих планетах. В этом разделе мы оценим влияние межзвездного движения капитала. В особенности нас будет интересовать: могут ли межзвездные арбитражные операции на самом деле выровнять процентные ставки.

На первый взгляд, это сомнительно. Международные арбитражные сделки возможны постольку, поскольку инвестор может размещать свои капиталы в разных странах на срок, скажем, в тридцать дней, просто совершив телефонный звонок своему брокеру. В межзвездной торговле все не так просто. Даже оставив в стороне тот факт, что негуманоидные брокеры могут попросту не иметь ушей, не говоря о телефонах, возникает проблема невозможности одновременного совершения сделок. Сообщения должны перемещаться со скоростью света, товары же движутся медленнее. Мы уже наблюдали, что это приводит к различиям в относительной цене товаров от планеты к планете, даже без учета транспортных издержек в их обычном смысле. Не будут ли различаться и процентные ставки?

Предположим, что, как и в последней секции, издержки на товары в пути сводимы к транспортным издержкам, а уравнение (3) описывает относительные цены. Теперь пусть житель Трантора выполнит следующую цепочку операций: 1) отправляет товары на Землю; 2) инвестирует в земные ценные бумаги на продажу этих товаров на определенное число лет; 3) покупает земные товары и отправляет их на Трантор. Результат этой цепочки транзакций, рассматриваемый как инвестиция, должен быть таким же, как и покупка облигаций на тот же период времени, 2N+K. Тогда мы получаем:

С учетом предыдущих расчетов (3) мы получаем r = r*, что означает выравнивание процентных ставок.

Товары — самый привычный объект межзвездной торговли как для фантастов, так и для экономистов. Но возможно, не самый интересный и оптимальный. Вот как ставит эту проблему Клиффорд Саймак в повести «Необъятный двор»:

— Спроси их, чем они хотят торговать.

— Идеями, — перевел Бизли.

— Идеями? Что за бред!

Но он уже понимал, что это не так. Идеи были самым лучшим товаром, который могли предложить пришельцы, наиболее ценным и ходким, но не требующим специальных складов и не подрывающим экономики, во всяком случае на первое время. Кроме того, торговля реальными товарами меньше способствует развитию цивилизации.

— Спроси их, что они хотят в обмен на идею седел, на которых они приехали? — поинтересовался Тэн.

— Они спрашивают, что вы можете предложить.

Клиффорд Саймак. Необъятный двор

Вторая Фундаментальная теорема межзвездной торговли: если разумные существа обладают активами на двух планетах, находящихся в одной и той же инерциальной системе отсчета, конкуренция выровняет процентные ставки на этих планетах.

Соединив между собой две теоремы, описанные в данной работе, мы получаем основание для теории межзвездной торговли между планетами, находящимися в одной инерциальной системе отсчета. Межзвездные торговые экспедиции могут считаться инвестиционными проектами и оцениваться в рамках процентных ставок на планетах. Исходя из этого, с помощью обычного инструментария можно в дальнейшем рассчитать факторы ценообразования, распределение дохода и благосостояния.

Является ли космос последним фронтиром экономической теории? Несомненно, статья Кругмана — лишь первый зонд в этом направлении, но возможности дальнейшего развития несчетны (в искривленном пространстве-времени, конечно же, это не мешает им быть конечными). При этом Пол Кругман еще не затрагивал увлекательные возможности, связанные с межзвездными финансами, где рынки торговли ожиданиями от будущего дополнятся рынками продолженного настоящего.

Экономистов, работающих в этой сфере, мало, да пребудет с ними Сила.

Инопланетяне заявились с утра пораньше. Сметя остатки завтрака в переработчик, я отворила дверь и обнаружила за ней компашку уйуньи. Они моргали, их головы подрагивали, и моя призма-переводчик преобразовывала двоичное поблескивание их глаз в изысканный японский.

— После заката мы проплыли много километров, это район Минато, квартал Таканава, один-пять-три?

Я поклонилась, скрывая гримасу. Из всех видов Разумной Среды уйуньи — самые нелюбимые мои постояльцы. Они сплошь хамы, а от жира с их перьев трескается и шелушится слойбетон. После их отбытия надо будет драить всю квартиру.

— Мы приобрели использование вашего гнезда, Мидзогути-сан.

— Простите, мы уйдем через минуту.

Уйуньи стали перемигиваться и тереться друг о друга, а перепончатые лапы скребли бетон, издавая чавкающие звуки. Потом головы уйуньи развернулись ко мне.

— Мы решили удовлетворить вашу просьбу о времени.

Я захлопнула дверь, чтобы не сказать что-нибудь такое, о чем впоследствии пожалею. На учительскую зарплату в Токио не проживешь, вот и приходится сдавать квартиру на день странствующим пришельцам.

Я позвала Май. Она не ответила, я подошла к ее двери, позвала снова. Выждав пять секунд, я отодвинула ширму.

Голая Май стояла на коленях посреди комнаты. Вживленные в кожу моей дочери крошечные светодиоды раскрашивали тело в закатные тона. Волосы Май были убраны назад и пластифицированы. Под тенью, которую подбородок отбрасывал на шею, чернели подведенные тушью для ресниц фальшивые жаберные щели. Человеческого в моей девочке было немного — разве что свирепый взгляд, которым она наградила меня, когда я неслышно вошла в ее комнату.

— Оденься, пожалуйста.

На щеках Май вспыхнули пунктиром оптоволокна — желто-зеленые, выдававшие раздражение.

Я затемнила призму, прежде чем та успела перевести реплику дочки, и стала ждать.

— Мама.

Не слово, а хрип какой-то. Интересно, сколько времени она не разговаривала?

— Пришли уйуньи. Пререкаться некогда. Май, ты опоздаешь.

— Меня теперь зовут по-другому.

На ее лбу замерцало инопланетное имя — переплетение фракталов, бессмысленное на любом человеческом языке.

Мою грудь словно перехватили шелковым шнуром, и с каждым новым вдохом шнур сжимался. Дочери наплевать на то, сколько я работаю, и на все мои бесчисленные жертвы. Я скрестила руки.

— Без одежды ты в школу не пойдешь.

Май накинула широкое кимоно. Ее лицо было безжизненным, как замерзший пруд.

Я смотрела на нее и думала: лишь бы она закричала на меня, заистерила, ударилась в слезы — что угодно, ну хоть что-нибудь.

По окну резко застучали. Один из уйуньи оглядел квартиру, поморгал и снова нетерпеливо замолотил по стеклу длинным кривым клювом.

Я махнула рукой, сделав окно непрозрачным, включила глушители шума и обернулась к Май.

— Мне это все надоело. Если бы ты больше общалась с представителями твоего вида…

Она скривила губы, будто откусила от гнилого яблока.

Зазвенел дверной сенсор, и я зажмурилась. Перед моим внутренним взором толпа уйуньи за дверью клевала консоль.

— Мы об этом еще поговорим.

— Нам не о чем говорить.

Май скользнула мимо меня, открыла дверь и растолкала уйуньи. Ее оптоволокна осыпали их градом извинений.

— Я же ради тебя стараюсь!

Я бросилась было за ней, но орава приземистых инопланетян внесла меня обратно в квартиру. Когда я добралась до двери, дочери и след простыл.

— Дайте мне прибраться.

Я ввела несколько команд, и слойбетон поглотил все мое имущество. Мебель и техника растворились во вспышке жесткого света, нанопроводка растаяла в проекционных обоях.

Я обернулась и увидела, что все уйуньи смотрят на меня.

— Ваше гнездо слишком маленькое.

— Габариты были указаны в объявлении, и если это для вас проблема…

— Вы понимаете неверно. Для наших нужд квартира более чем достаточна. Мы имеем в виду вашего птенца. Ей нужно пространство для полета.

— Слушайте, я не прихожу в ваше гнездо и не рассуждаю о том, как выращивать ваш… выводок.

— Зачем вам так поступать? Мы и так весьма компетентны в этом отношении. Это вы нуждаетесь в инструкциях.

Я разозлилась.

— Прошу освободить помещение до того, как я вернусь с работы.

Пришельцы опять обменивались цветосигналами. Я ушла до того, как они пришли к консенсусу. Спасибо Среде, что не удосужилась потребовать замены дверей, которыми можно хлопать, бесшумными.

— Итак, почему Макартур не стал настаивать на том, чтобы императора Хирохито судили за военные преступления?

Я поискала в море тусклых глаз проблески любопытства. Пусто. Применив древний педагогический прием, я выбрала ученика, который отвлекался больше всех.

Ладонь Кёртиса Хуна ударила по парте, и чат-призма, раскрашивавшая воздух над ее матово-черной поверхностью, исчезла. Кое-кто прыснул, но я сделала вид, что ничего не заметила. Конечно, Кёртису полагалось не калейдологиться, а переваривать сегодняшнюю порцию скачанных материалов.

Кёртис поднял голову, светодиоды вспыхнули синим любопытством.

— Пожалуйста, на японском, мистер Хун.

— Не могли бы вы повторить вопрос?

Я это сделала.

Он беспокойно заерзал.

Я наслаждалась тишиной, которая заполняла аудиторию, душную и неуютную, как токийское лето. Им было наплевать. Я вспомнила спор с Май и ощутила, как вверх по позвоночнику ползет тепло.

— Что толку от фактов, если вы их не понимаете? — Я вздохнула и продолжила: — Чтобы извлечь смысл из знаний, из чего бы то ни было, мы должны уметь делать выводы. Зная, как Япония и Америка реагировали на послевоенную оккупацию, мы можем лучше понять переговорный процесс, который разные культуры используют, чтобы прийти к компромиссу и…

Звонок.

Мои слова утонули в хрусте голографов и топоте ног.

— Мы обсудим это в понедельник.

Толкаясь и светясь всеми цветами радуги, они выбежали из класса — в молчании, если не считать пары смешков и тонкого, насекомого верещания вращающихся чат-призм. Я плюхнулась на стул и одним движением руки очистила тридоску.

Цветной всплеск на мониторе оповестил меня о госте. Уроки на сегодня закончены, никаких встреч я не назначала. Может, это Май? Стоило подумать об очередном раунде борьбы с дочерью, как мой желудок свело.

— Войдите.

Администратор Охряная Нива В Рыжую Клеточку вступил в класс, шурша тысячами тонких трубконожек. Фостерн был метрового роста и практически двухметровой ширины; рельефный ком его центрального тела поддерживали пять радиальных рук. У него не было ни ушей, ни носа, ни узнаваемого лица — одни глазные пятна, испещрившие спинную поверхность. Эти пятна, как камешки, были разбросаны тут и там по углам и изгибам его гиперболической геометрии.

Хроматофоры на теле Администратора сошлись в завитки обыденного приветствия. Кивнув в ответ, я достала из ящика стола призму-переводчик. Она чуть устарела, однако я, как и многие люди, выросшие в доконтактную эпоху, цветоязык фостернов так и не освоила. Я понимаю, что это лингва-франка[1] Среды, но при мысли о том, что в мое тело вошьют километры оптоволокна, по коже бегут мурашки.

Призма зажужжала.

— Воспитатель Мидзогути, у вас есть время для диалога?

— Да, конечно.

— Могу я прилечь?

Трубконожки Нивы ласкали краешек ближайшей парты. Когда я кивнула, Нива обвил парту руками и стал похож на морскую звезду, взламывающую упрямого моллюска. Послышалось шипение, экзоскелет Нивы окружил фостерна густым облаком пара. Запахло мокрой пожухшей листвой.

— Совет Среды по образованию решил исключить глобальную историю из учебных планов всех видов-участников.

Я моргнула.

— Почему?

— Мы пришли к мнению, что история вида способствует ограниченной ментальности. Она идет вразрез с целью Разумной Среды воспитывать среди ее участников понимание. Уроки истории будут заменены новым, куда более обширным предметом, который расскажет будущим гражданам о Среде как едином целом.

— Погодите, мы что, не можем изучать собственное прошлое?

— Напротив, история человечества будет включена в программу в качестве аспекта Среды, — Нива обозрел меня приподнятой конечностью, — Вы обретаете красный цвет.

— Это невероятно, я…

— На правах члена Совета я поддерживаю это решение. Среда состоит из сорока двух видов-участников. Вы хотите сказать, что история и культура человечества более ценны, чем история и культура других видов?

— Для людей — да.

Ответ фостерна избороздили полосы красного и желтого раздражения.

— Ваше мышление провинциально. Человеческим детям куда лучше знать о тех, с кем они будут делить галактику, чем игнорировать все, кроме ее крошечного уголка.

Нива сполз с парты и остановился только у двери.

— Учебный план и необходимые материалы переправлены на ваш личный канал. Я предлагаю вам воспользоваться возможностью расширить и собственные горизонты, воспитатель Мидзогути.

Я уперла лоб в холодные ладони. Если я уволюсь, они просто найдут кого-нибудь еще. Школьных учителей в стране — пруд пруди.

Сначала Май, а теперь еще и это.

К счастью, когда я добралась до дома, уйуньи уже ушли. Квартира напоминала бесцветную пещеру из серого слойбетона, разве что еле мерцали проекционные обои. Пока комнаты обставлялись по моим спецификациям, я, чтобы не дышать кипящим пластиком, вышла на балкон и послала пинг-сигнал Май. Призма полыхнула зеленым, показывая, что пинг отвечен, и потемнела.

Дочь по-прежнему со мной не разговаривала.

Я сунула кристалл в карман. Ночь была влажной, но приятной, ветерок доносил до меня еле слышный запах соли с моря за пару километров отсюда. Пьянящая смесь машинного масла, выхлопных газов и горячего асфальта, которую я помнила с юности, навсегда ушла в прошлое — ее изгнали кочующие стада летающих поглотителей.

Я покачала головой. Неужто меня обуяла тоска по загрязнению атмосферы?

Квартира завершила реконфигурацию. В стазис-кубе лежали свежая рыба и овощи. Площадь стоит дорого, и кухонь в квартирах по большей части вообще нет, но я готовлю обед вместе с Май каждую пятницу — я завела эту традицию, как только дочь научилась держать палочки. Может, заказывать что-то из пищевого каталога и проще, но я не готова отказаться от последнего бастиона настоящего дома, пусть этот бастион — всего лишь символ.

Я принялась готовить обед, ощущая отсутствие Май, как удаленный зуб. Запахи горячего масла, имбиря и сёю[2] всколыхнули воспоминания о том, как мы с моей мамой, сгорбившись над газовой плиткой, готовили вместе в нашем доме в Кумамото.

С тех пор как мама умерла, я побывала там лишь однажды — как-то заехала по пути на конференцию в Нагасаки. На месте нашего дома стоят теперь залы с патинко[3], но я различала останки прежнего квартала: неровная улица Мацукоси-дори, теперь заасфальтированная, — здесь я училась кататься на велосипеде, — слабый аромат сакуры на берегах канала, гора Кимбо на востоке, ломаная тень которой тяжело ложилась на долину, будто выдавливая город в залив.

Интересно, что Май помнит о нашем доме? Я совсем не могла представить себе, как она возвращается к башням-муравейникам — и сердце ее разрывается при виде безликой коробки, где мы с ней когда-то жили. Сохранила бы она конфигурацию той квартиры в личных файлах, воскресила бы ее обстановку в своем жилище, если бы накатила тоска?

Я накрыла на двоих. Пощелкивание палочек и мягкое пыхтение транспортных труб за окном лишь усугубляли тишину. Когда призма вспыхнула красным, просигналив о новом сообщении, я схватила ее так быстро, что мне самой стало неловко. Ни слова от Май, только письмо о том, что новый учебный курс уже распакован.

Я налила себе бокал вина и стала проглядывать скачанные материалы. В основном уроки повествовали о том, как Среда стала верховодить галактикой. Тексты сочились хвалебными описаниями фостернских дипломатов.

Доконтактная история Земли была сведена к взлетам и падениям все более обширных и воинственных империй, перемежавшимся войнами, каждая из которых шла на большей территории и уносила больше жизней.

«Печально сознавать, что человечество, по всей вероятности, уничтожило бы себя задолго до достижения тотального, глобального равенства и надлежащего использования планетарных ресурсов. К счастью, зонд «Вояджер-1» пробил магнитосферу родной звездной системы людей в РГ808.3, тем самым позволив Среде содействовать и…»

Я отмела бегущую строку. Во рту стоял кисловатый привкус. Я меряла шагами квартиру, включала и прерывала тридеофильмы, но расслабиться не могла.

Я снова отправила Май пинг-сигнал.

Ответа не было.

Еще раз.

Ничего.

Беспокойство кровоточило гневом. Если она хочет уйти из дома, хороше же — я ей помогу. Я обнулила комнату Май, намереваясь сложить ее вещи в коробки и выставить их на кухню, чтобы эта бестолочь хоть что-то поняла.

Слойбетон растворился, голографическая накладка отключилась — и комната опустела. Я проверила шкаф Май: тоже пусто. Значит, она приходила днем и забрала вещи? Быстро просмотрев архив эксплуатации, я обнаружила, что уже несколько месяцев личные вещи Май не упоминались.

Она ничем не владела.

Я перезагрузила комнату и вошла внутрь, чтобы изучить оставленные Май копии: стеклянную экспозицию ракушек, купленную во время нашей с ней поездки на Эносиму, кубок за победу волейбольной команды, полученный в седьмом классе, отряд потертых и выцветших игрушек, журавлика из панциря черепахи — дедушка Май вырезал эту фигурку, когда она была младенцем.

Люди оказываются на озерном берегу в четыре часа утра по разным причинам. Рыбалка — самая распространенная. А вот одновременный уход из бизнеса и семьи случается куда реже.

— Пропади оно все пропадом, устал! — сказал Алексей Леонидович Корнейчук и с немалым трудом впрягся в огромный рюкзак. Сверху к рюкзаку был приторочен спальный мешок — ночевать на свежем воздухе, пока не будет отрыта просторная и удобная землянка.

Бывший подчиненный Корнейчука, Вася Железнов, не сам ушел, а был изгнан женой и родной матерью за пьянство. Он случайно встретил бывшего начальника, идущего к вокзалу, и увязался за ним, невзирая на сопротивление.

Корнейчук давно присмотрел это лесное озерцо и грамотно рассчитал маршрут. Озерцо было торфяное, с черной водой, мало кому нужное, и Корнейчук сильно сомневался, водится ли в нем рыба. Плавучие островки — те водились. Но в лесу росли грибы и ягоды, жила непуганая дичь, и он надеялся, что недели две продержится, а дальше — как получится. Васе он сказал прямо: припасы взяты в расчете на одного едока. Но Вася плелся следом и жалостно бубнил. Была надежда, что в электричке его поймают и высадят контролеры. Но вот как раз тогда, когда в них действительно имелась нужда, они как сквозь землю провалились.

К озеру шли весь вечер. Корнейчук сразу обустраивать стоянку не стал, а съел бутерброд, запил чаем из котелка и лег спать.

— А я как же? — изумился Вася.

— Делай берлогу, шалаш ставь. Будешь шуметь — сброшу в озеро.

Так вот, в четыре утра Корнейчук спал, а Вася сидел в позе эмбриона под здоровенным выворотнем, обхватив себя за коленки, и пытался дремать, но мешали холод и сырость. Он ругательски ругал Корнейчука, хотя тот честно гнал его прочь. Видимо, плохо гнал — в том и была его страшная вина.

Вася-то и почуял странное.

До рассвета было далековато, но вокруг стало теплеть, за полчаса воздух прогрелся градусов до тридцати. А когда небо посветлело, оно оказалось неожиданно оранжевым.

Вася был уверен, что остатки хмеля из него выморозила ночь. Значит, не мерещится, а всего лишь простуда, что неудивительно. Вот только как лечить внезапный жар, он не знал. Мать и жена в таблетках разбирались, сам он полностью им доверял.

Небо становилось все ярче, все пламеннее, в вышине зародилась темная точка, стала расти и оказалась огромной, в человеческий рост, лиловой рыбой. Но у рыбы вместо плавников ближе к голове располагались хваталки с тремя длинными пальцами, а у хвоста — что-то вроде перепончатых лягушачьих лап.

— Мамочки… — прошептал Вася и вспомнил жену. Сколько раз она обещала супругу, что тот допьется до чертей! И вот, радуйтесь: плывет по воздуху, шевеля задними лапами, самая что ни на есть нечистая сила.

Вася хотел вскочить — ноги не позволили, стали ватными, и он рухнул на коленки, пополз к Корнейчуку, стал его трясти, но добился лишь естественного в такой обстановке посыла.

Смотреть на рыбу Васе было жутко, но он все же глянул еще раз и охнул: в середке длинного туловища просвечивали внутренности.

— Отче наш, отче наш… — забормотал Вася. Что там дальше, он не знал.

Рыба зависла над озером, медленно развернулась в сторону Васи и открыла пасть.

Если бы Вася был чуть грамотнее, то вспомнил бы, что такие огромные пасти бывают у кашалотов, и ничего в этом сверхъестественного нет. Но у него с перепугу напрочь отказала логика, он сразу решил, что пасть будет расти и расти, надвигаться и надвигаться, пока не втянет в себя и Васю, и Корнейчука, и озеро вместе с берегами.

Корнейчук, послав Васю подальше, хотел заснуть, но сразу не получилось. Он открыл глаза и увидел рыбью морду совсем близко.

Рыба подтянула задние лапы и хвост к брюху, приняла вертикальное положение и медленно села на берег. Из открытого рта она стала неторопливо доставать разнообразные разноцветные кубы и шары. Составив их вместе, рыба получила что-то вроде рабочего стола.

— Ничего себе… — прошептал Корнейчук.

Это было похоже на компьютерную игрушку для детишек, и он подумал, что видит во сне какую-то новую забаву своего младшенького.

Рыба вытянула из пасти черную загогулину с винтом, величиной с мужскую ладонь. Загогулина взмыла в воздух, покачалась и направилась к Корнейчуку. Когда она попыталась приземлиться на его лицо, он понял: батюшки, не сон!

Видимо, сообщение, которое загогулина послала рыбе, ту не слишком обрадовало. Рыба дернулась, собрала свои хваталки в кулачки и закрыла ими глаза. Внутренности, видные под лиловой кожей, мелко задрожали.

Укладываясь спать, Корнейчук застегнул спальник на молнию до самого подбородка и сейчас забился в нем, поняв, что сам себе устроил ловушку. Загогулина поднялась повыше и замерла. А потом зазвучала.

Сперва из нее раздалось кряканье. Потом, после паузы, — переливчатый свист. Третьим обращением к Корнейчуку была причудливая дробь — как будто горох и камушки сыплются на железную тарелку.

— А по-человечески нельзя? — чуть успокоившись, сварливо спросил он.

— А по-человечески нельзя? — повторила загогулина с каким-то яростным восточным акцентом. Рыба опустила свои хваталки и утихомирила внутренности.

Потом загогулина выпустила луч, он уперся в спальный мешок и нарисовал светлый квадрат. Вытянув шею, Корнейчук увидел в квадрате фигуру — нечто продолговатое, имевшее на одном конце овал. До него не сразу дошло, что это он сам в спальнике. Возле овала пульсировала красная точка.

— Погоди ты, — сказал Корнейчук. — Дай вылезу.

Он уже понял, что загогулиной управляет сидящая на берегу рыба.

Не то чтобы Корнейчук всю жизнь ждал явления лиловых рыб с черными загогулинами и сознательно готовился к диалогу… Нет! Но он был рад общению с существом, которое его слышит и пытается понять. Дома такого давно уже не случалось.

Вася очухался, собрал мысли в кучку, пошевелил ногами, сел и услышал:

— Нет, нет, пальцы — вот, на ногах они тоже есть, но маленькие…

— Пальцы, — повторил странный голос, — Маленькие. Пальцы рука. Пальцы нога.

— Ну, примерно так.

То, что Корнейчук преспокойно беседует с рыбой, Васю немного успокоило: все-таки бывший начальник, умный человек, руководил фирмой, где тридцать два обормота трудились.

Вася подумал — убегать или оставаться? Решил: куда бежать, непонятно, а если останешься — Корнейчук покормит, не совсем же он озверел.

Меж тем рыба, которая общалась с Корнейчуком при помощи своей черной загогулины, уже дошла до грамматики. И у нее неплохо получалось.

— А вы, собственно, кто и откуда? — спросил Корнейчук.

— Озеро Двух молодых.

В квадрате, который рыба использовала для картинок, появилось множество точек, одни побольше и поярче, другие маленькие и потусклее.

— Это звезды? — догадался Корнейчук.

— Звезды, — повторила загогулина, и тут уже разговор стал интересным. Корнейчук прутиком нарисовал на прибрежном песке схему Солнечной системы.

— Озеро звезд, — сказала загогулина, — Нужна дорога через озеро.

Тут оранжевое небо резко потемнело, раздался оглушительный свист, и в озеро плюхнулось что-то небольшое, но очень тяжелое. Вода встала дыбом и медленно опала.

Рыба, подскочив, засвиристела, замахала хваталками, забултыхала внутренностями, и Вася с Корнейчуком поняли: стряслась беда.

— Алексей Леонидыч, пошли лучше отсюда, пока живы… — прошептал Вася. — Я, если че, рюкзак понесу…

— Погоди ты…

Корнейчук хотел сказать, что в озеро рухнули люди, и им может понадобиться помощь, но сообразил: нет, не люди! А, скорее всего, такие же лиловые рыбы.

Рыбина поднялась в воздух и, чуть шевеля задними лапами, поплыла к середине озерца. Достав изо рта красный приборчик (Корнейчук сравнил бы его с мобильным телефоном, если бы не торчащие рога наподобие козьих и не свисающие на тросах прозрачные шарики), рыба стала нарезать небольшие круги над водоемом, что-то отслеживая на экране и целясь в воду рогами.

Посреди озера набух черно-радужный пузырь. Лопнул — из него вылетела стайка зверьков, каждый размером с крупного кота. Далеко они не улетели, а шлепнулись в воду и забарахтались. Стало ясно: плавать эти гости не умеют.

Котов Вася уважал. Он схватил выворотень за длинный комель, подтащил к воде, развернул и бросил на воду, решив, что зверьки догадаются выбраться по нему на берег. Сам он сел на корневище.

Но когда зверьки полезли на сушу, Вася вгляделся — и в панике кинулся наутек. Они были шестилапыми. На ушастых головах были надеты маски, на спине каждый имел что-то вроде ранца с хвостом.

Корнейчук хотел спросить у рыбы, что это еще за чудо, но рыба пропала. Очевидно, улетела в лес и спряталась за деревьями.

Зверьки выбрались на берег и стали совещаться. Голоса у них оказались пронзительные и писклявые. Один, покрупнее, которого Корнейчук посчитал главным, стоял на четырех лапах, размахивая двумя передними. Когда он отдал команду — Корнейчук не уследил, но шестилапые гости мигом разбежались в разные стороны.

Главный медленно пошел к Корнейчуку, не доходя метров трех, присел и зашипел.

Корнейчук не знал, что умеет бегать так быстро и прыгать так далеко.

Споткнулся он не о бурелом и не о кочку, а о Васю, залегшего в малиннике.

— Леонидыч, ты? Пошли отсюда, пошли скорее, — запричитал Вася. — Ты дорогу знаешь, я-то не знаю! Идем, слышь?

Корнейчук знал, что Вася прав. Но у озера остался рюкзак с кучей добра.

— Погоди, может, они отсюда уберутся, — сказал он. — Чего они тут забыли? Заблудились, наверно…

— Ага, заблудились! Сейчас еще что-нибудь сверху шмякнется!

Вася оказался прав — шмякнулось. Правда, не в озерцо, а на берег.

Это была мудреная конструкция из палок, тросов и натянутых между ними полотнищ, по виду — из металлизированной ткани. Величиной она была с трехэтажный дом. Но из нее никто не вылез.

Корнейчук и Вася глядели на нее из малинника и недоумевали. А вот шестиногие гости подошли к ней, разглядели, посовещались и начали быстро-быстро разбирать.

— Что это они затеяли? — спросил озадаченный Вася.

— По-моему, строят навес…

— Так они тут жить собрались?

— Похоже на то. Ты прав — надо убираться. И вызывать сюда МЧС. Пусть они разбираются.

— Да! Да!..

Странный скрип заставил их замолчать. Скрипело совсем близко.

— Вась, глянь, что там, — велел Корнейчук. И Вася на четвереньках пополз смотреть, хотя мог ответить прямо: чего командуешь, ты мне больше не начальник, смотри сам.

Мгновение спустя зашуршали кроны ближних осин.

— Ни фига себе… — прошептал Вася.

Дерево стало крениться.

А потом раздался тихий и проникновенный вой.

Решив, что пришли волки, которых вообще-то в этих краях уже лет полтораста не видели, Вася вскочил на ноги, чтобы убежать, и увидел за кустами полянку, на которой хозяйничала лиловая рыба. Она согнула одну крепкую осину, как-то зацепив ее верхушку за пенек, и плыла по воздуху к другой, с тем же намерением. При этом рыбина скорбно подвывала, а черная загогулила с пропеллером сидела на пне и молчала.

Вася вернулся к Корнейчуку и доложил, что рыба спятила. А Корнейчук уже вроде с ней даже подружился. Очень ему не понравилась эта рыбья деятельность, и он пошел разбираться.

Интуиция не подвела — рыба затеяла самоубийство. Она уже привязала левую заднюю лапу к верхушке согнутой осины и теперь накидывала петлю на правую, чтобы, затянув узел, прицепить ее к другой осине.

Корнейчук, собравшись покинуть бизнес и семью, снарядился отлично. У него висел на ремне дорогой лезермановский мультитул, в котором было все для лесной жизни, включая стропорез.

Он вовремя перерезал тонкие шнуры, которые неизвестно где раздобыла рыба — возможно, вытащила изо рта, как и все свое имущество.

— Ты что ж это творишь?! — строго спросил Корнейчук, — Умом тронулась… тронулся… тронулось?.. Жить надоело?

— Жить надоело, — ответила загогулина. — Жить нельзя. Перед смертью спел и ухожу.

— А почему?

— Жить нельзя. Не имею права.

— Что ты натворил?

Загогулина сразу не ответила.

— Мало слов, — наконец сказала она. А рыба закрыла глаза кулачками. При этом внутренности завели хоровод.

В небе загудело, Корнейчук и Вася задрали головы. Прямо в озерцо летел серый шар с черными пятнами. Рыба тихо взвыла.

— Слов мало, говоришь? Сейчас их будет много, — грозно сказал Корнейчук. — Кто все эти? Какого беса они тут, в лесу, ищут?

— Не имею права жить, — ответила рыба. — Нужно уйти.

Из кустов выскочил шестиногий гость. Видимо, он уже имел дело с черной загогулиной, потому что именно к ней обратился с гневным писком. Загогулина ответила скорбно и жалостливо. Шестиногий повернулся к Корнейчуку, как-то сразу определив в нем главного, присел на всех ногах сразу и тихо зашипел. Теперь уже было понятно: это он обращается с уважением. Потом сердито запищал, адресуясь к рыбе, и протянул когтистую лапу. На лапу опустилась загогулина, шестиногий повозился с ней, настраивая и регулируя, и она тут же перевела его писк на понятный Васе с Корнейчуком язык.

— Мы не принесли зло. Мы шли по норе, нора привела сюда. Мало слов. Дайте ваши слова.

— Как?!

Шестиногий показал на Васину голову, потом на свою.

— Вася, делай, как он скажет, — велел Корнейчук.

— Да он меня на тот свет отправит!

— Невелика потеря.

Шестиногий позвал товарищей, все вместе они соорудили из Васи, черной загогулины и двух аппаратов в серых металлических кожушках инструмент для передачи информации. При этом рыба всплескивала хваталками, стонала и пыталась нагнуть осину, но Корнейчук показывал ей увесистый кулак и даже скалился, подражая оставленному дома коту. Это действовало.

Слов в Васиной голове оказалось много, но не все годились для научных объяснений.

— Вот этот раздолбай, — сказал Вася, указав на рыбу, — из озера Двух молодых. У них есть хреновина, чтобы прогрызать нору. Нора нужна, чтобы быстро лететь из одной системы в другую, насквозь, а не тащиться через всю эту хрень. Нора идет насквозь. От нас — к ним, и быстро. Они продают хренотень, чтобы мы попали в нору и шли по ней. Они отвечают за маршрут. Какого хрена оказалась на маршруте ваша планета — непонятно. Виноват — он! Он делал маршрут. Он нахреначил!

Рыба шлепнулась на пузо и лежала без движения.

— Ну, с кем не бывает, — вздохнул Корнейчук, которому рыба успела понравиться, — То есть он время, что ли, неверно рассчитал? Эта ваша нора должна была пройти через Солнечную систему мимо нашей Земли? А уперлась в Землю?

— Ты правильно понял, — подтвердил Вася, бессмысленно глядя мимо Корнейчука на полудохлую елку.

— Так…

Говорят, лень — двигатель прогресса. Но бывают и другие двигатели — например, жалость.

— Что тут можно сделать? — спросил Корнейчук. И шестиногие объяснили, что из-за рыбьего раздолбайства погиб ценнейший летательный аппарат стоимостью в полтора миллиона хреновин. Оплачена также нора, а это — дорогое удовольствие. Так что будет вчинен иск раздолбайскому институту из озера Двух молодых, а рыбе, допустившей ошибку, вынесут смертный приговор, у них это скоро делается.

— Понял. А с вами что будет? Как вас отсюда вытащат? — поинтересовался Корнейчук.

— Мы успели дать сигнал бедствия. Нас, наверно, заберут. До этого будем тут жить.

— Но ведь этой норой кто-то еще будет пользоваться. Вот, какая-то штука уже прилетела. И что — все они так и будут плюхаться в наше озеро?

— Нору закроют. И она зарастет. А раздолбай за все ответит.

— Так… Хорошо, что у вас все так строго. Очень хорошо. Значит, есть суд, куда можно обращаться? Ведь этот раздолбай причинил вред нашей планете. Пострадало ценное озеро! Нарушен экологический баланс! — грозно сказал Корнейчук.

— Мы будем рады помочь, — посовещавшись, сообщили шестиногие. — Раздолбай должен быть наказан.

— Так куда мне обращаться?

У Корнейчука был при себе смартфон, оставалось только включить диктофон. И шестиногие наговорили, с поправкой на Васину лексику, адрес и официальный текст заявления в конфликтную комиссию планетарной системы, название которой Вася переработал в «Хренотень». Они даже объяснили, как, сидя на Земле, связаться с конфликтной комиссией. Все оказалось просто — радиочастота, по которой связываются со стационарным спутником, плюс довольно длинный код, чтобы разведбаза, перехватывающая эту частоту, поняла, кому адресовано сообщение.

— Отлично! — воскликнул Корнейчук, — Все так и сделаю. Но у меня вопрос — если мы тут, на Земле, захотим воспользоваться норой, как это оформить по закону?

— Нора — собственность института транс… хрен… — Вася задумался, потому что научных терминов у него в голове отродясь не водилось, — Этой… кукации… Подается заявка, рассматривается от пяти до восьми… хре…

Шестиногие сообразили и перевели время на обороты Земли. Оказалось — три с половиной оборота вокруг ее оси.

— А с какой скоростью можно двигаться по норе?

Скорость оказалась близка к световой, но сильно замедлялась при вхождении в атмосферу планеты.

Корнейчук ушел жить в лес не просто так, а после судебного процесса, в котором одолел врагов подчистую, но оказался в состоянии выжатого лимона. Он еще умом и сердцем пребывал в этом процессе со всеми его закавыками. Не то чтобы шестиногие коты с масками на мордочках так уж напомнили ему ответчика по запутанному делу, но… Но что-то в голове совпало!

— Значит, очереди ждать трое земных суток? — нехорошим голосом уточнил он. — И лететь по ней почти со световой скоростью? А вы оказались в норе чуть ли не сразу после того, как она уперлась в Землю? Я же знаю, когда она открылась — в четыре утра по земному времени! И как же вы в нее попали?

Вопрос был не в бровь, а в глаз.

— Это был пробный старт… — пробормотал Вася.

— И для пробного старта вы взяли самый дорогой летательный аппарат? Хотя было бы достаточно любой старой галоши?!

Неизвестно, как перевела конструкция, составленная из Васи, загогулины и двух аппаратов, «старую галошу». Но, должно быть, так же сердито, как выпалил эти слова Корнейчук.

— Вот я сейчас свяжусь с вашей конфликтной комиссией, — пригрозил он, пока шестиногие совещались, — Код доступа у меня есть! Переводчик у них найдется! И еще посмотрим, кому тут что впаяют! Незаконный вход в субпространственный туннель без оплаты проезда… тьфу, пролета!..

Рыба перевернулась на бок и пискнула.

— А ты связывайся со своими! — рявкнул ей Корнейчук. — Пусть скорее тебя забирают! И нору эту треклятую пусть законопатят! Будет еще всякая дрянь в наше озеро валиться! Скажешь своим — на месте был, во всем разобрался, все выяснил! Понял, раздолбай?

Тут в вышине раздался свист, вой — и в озеро опять что-то ухнуло.

Корнейчук подошел к рыбе и пнул ее сапогом в бок.

— Вставай, горе мое, и лети к своим!

Рыба поднялась в воздух, но не сразу стала набирать высоту, а сперва собрала на берегу все свое имущество и отправила в гигантскую пасть. Только потом она поднялась выше верхушек сосен и понемногу превратилась в точку, а потом и точка растаяла.

— Инженер хренов… — вдруг сказал Вася. Это он перевел ругань шестиногих.

— Хренов не хренов, а может перемещаться по норе без всяких дорогостоящих устройств… — тут Корнейчука озарило, — Так вы и про свою технику соврали?! Нет, так не пойдет! Контакт с иными мирами, конечно, нужен, но вы же врете как сивые мерины!

Он пошел к озеру — смотреть, что там еще случилось. А случилось явление обычного земного вертолета, который угораздило попасть в нору. Летчики в мокрых комбезах вылезали на берег и переругивались.

И вдруг случилось чудо — затонувший вертолет всплыл. Рядом с ним всплыла консервная банка с ободранными боками, диаметром метров в десять. Шестиногие, наблюдавшие из кустов, кинулись к своему летательному аппарату.

— Вот и славненько — сказал Корнейчук, — Ребята, вы не пугайтесь! Сейчас все это заберут. И не надо нам никаких субпространственных нор. Своих жуликов хватает, своих раздолбаев — выше крыши! Если оттуда, сверху, сюда сплошное вранье хлынет — плохо нам придется.

— Так это что же, инопланетяне? — изумился младший из вертолетчиков.

— Они самые.

На берег вышел Вася. За ним волочились на проводках два аппарата, отцеплять которые шестиногим было уже некогда, а на ладони сидела черная загогулина с пропеллером, позабытая рыбой.

— Вот интересно, она на наших батарейках работать будет? — спросил Вася. — Сыну отнесу, ему понравится… сто лет ничего ему не дарил… дурак я, вот что…

— Дурак, — согласился Корнейчук.

© Далия Трускиновская, 2015

© DAHR, илл., 2015

«Колыбель для кошки» (1963) готовятся снять канал FX и студия IM Global. Экранизацией займется Ной Хоули, известный блестящей телеадаптацией полнометражного «Фарго». Хоули выступит и как сценарист и как исполнительный продюсер сериала. Следует отметить, что сообщение об экранизации «Колыбели…» не первое. Время от времени появлялись слухи, однако самым серьезным анонсом была информация, появившаяся в 2005 году от продюсерской компании Леонардо Ди Каприо Appian Way о том, что они приобрели права на экранизацию. Тогда киноадаптацией романа должен был заняться Джеймс Харт («Сахара», «Крюк»), Однако дальше объявления планов Ди Каприо не пошел. Как считают критики, Хоули именно тот человек, который может сохранить особую атмосферу Воннегута при экранизации, — именно сейчас как никогда актуален роман, едко высмеивающий темы мировой войны, глобальной катастрофы, псевдорелигии и псевдонауки.

Так, известный писатель и музыкант Владимир Васильев решил представить публике уникальный гибридный мультимедийный проект «Рокомотив»: фантастическую повесть о музыкантах, объединенную с музыкой. По сюжету участники группы «Проспект Мира» совершают путешествие в прошлое… на рок-фестиваль, который для них, реально существующих музыкантов, когда-то в давно прошедшем настоящем стал воплощенной мечтой. В повествование (помимо десятков цветных иллюстраций и фотографий) вставлены музыкальные треки в стиле «олдскульного» хард-рока в исполнении группы «Проспект Мира». Большинство из треков записано специально для проекта.

«Арт-Бу!фест» прошел 14–15 ноября во Владимире. В программе фестиваля: книжная ярмарка, творческие мастерские для детей, конкурсы, презентации книг. арт-перфомансы, встречи с писателями, среди которых: Федор Березин, Мария Семёнова, Евгений Лукин, Сергей Волков, Дмитрий Казаков и др. Интересный круглый стол «Новые горизонты космонавтики: Луна будет нашей?» собрали писатель Антон Первушин и ветераны Байконура. Редактор журнала «Если» Дмитрий Байкалов провел семинар «Фантастические журналы и их место в современном мире». По итогам объявленного заранее конкурса рассказов «Планета 35» был организован мастер-класс мэтрами фантастики М. Семёновой, А. Прозоровым и Е. Лукиным. Победители же конкурсов детских фантастических рассказов и рисунков в качестве награды летом поедут в Крым на фестиваль фантастики «Летучий фрегат».

2 ноября 2015 года после тяжелой болезни ушел из жизни писатель Игорь Пронин. Игорь Евгеньевич Пронин родился в 1968 году в Москве. Сменил несколько профессий: от работы в ИАЭ им. Курчатова до банковского работника. С начала «нулевых» — профессиональный писатель. Дебютировал в фантастике романом «Мао» (2002), который был номинирован на АБС-премию. Впоследствии написал более 30 романов, многие из которых выходили под псевдонимами Норман Сеймон и Алексей Степанов. Участник многих межавторских серий, также новеллизировал сценарий фильма Тимура Бекмамбетова «Черная молния». Лауреат премий «Меч Бастиона», «Иван Калита», «Странник», «Чаша Бастиона», «Малая Филигрань». Рассказы и повести Игоря Пронина хорошо знакомы читателям «Если» — на страницах журнала они появлялись более полудюжины раз.

▲ «Аватар»: раса на’ви — аналог земных индейцев, а мы помним, какую цену заплатили последние за свою версию Контакта…

Разумные инопланетяне в кино существуют почти столько же, сколько сам кинематограф. Еще Жорж Мельес в «Путешествии на Луну» (1902) показал изумленным парижанам прыгучих селенитов, похожих на гибрид людей и морепродуктов. За прошедшие с тех пор годы отношение режиссеров к демонстрации обитателей иных миров изменилось мало. Несмотря на грандиозный прогресс в области спецэффектов, авторам фильмов по-прежнему проще превратить обычного актера в пришельца с помощью грима и костюма. А это значит, что как бы странно порой ни выглядели на экране братья по разуму, они будут в той или иной степени антропоморфны. Причем если на ранних этапах развития кинематографа главную роль в этом играли бюджетные соображения, то теперь — факторы, лежащие в области психологии. Чем больше Чужой смахивает на человека, тем легче его принять и понять.

Мы — к ним

В первой половине XX века деятели искусства не слишком задумывались о том, что инопланетяне могут быть совершенно непохожими на нас. Полеты за пределы Земли воспринимались как развитие традиций эпохи географических открытий. И казалось само собой разумеющимся, что на иных мирах живут такие же люди, как мы с вами. Только слегка чудные — не более чем какие-нибудь смешные иностранцы.

И вот герои датской космической оперы Хольгера-Мадсена «Путешествие на Марс» (1918) обнаруживают на Красной планете общество пацифистов-вегетарианцев, словно сошедших с пасторалей XVIII века. А в «Аэлите» (1924) те же марсиане отличаются от землян только вычурными конструктивистскими нарядами.

_{«Аэлита»: дизайн эклектичных нарядов марсиан был разработан художниками МХАТа}

Американцы были посмелее: в фильме «Бак Роджерс в XXV веке. Тигролюди с Марса» (1933) лица инопланетчиков хотя бы разрисовали полосами, дабы оправдать трескучее название. Впрочем, публика, как писали газеты, валила на 8-минутный опус не тигроприматов ради, а глазеть на ноги подруги главного героя, едва прикрытые. Киносериал «Флэш Гордон» (1936) доил кошельки зрителей схожим образом: легко одетые дамы в кадре отвлекали от того, что Минг — жестокий правитель планеты Монго — лишь бульварная вариация образа китайского императора.

Они — к нам

С началом космической эры антропоцентризм западных кинематографистов стал ослабевать. Однако ключевую роль в этом сыграл не прорыв в области знаний о Вселенной, а витающая в воздухе ядерная угроза, требовавшая зримой дегуманизации потенциального противника — неважно, из-за океана тот явится топтать мирные пашни свободного мира или прилетит со звезд. Если в фильме Роберта Уайза «День, когда остановилась Земля» (1951) миролюбивый пришелец имел облик человека, то в «Войне миров» (1953) Байрона Хэскина агрессивные марсиане — негуманоидные безголовые монстры со щупальцами и трехцветным глазом посреди тела. Не совсем такие, какими описал их Уэллс, но близко.

_{«Война миров»: как ни странно, марсиане появляются в фильме лишь на 20 секунд«Нечто»: разные обличия пришельца- полиморфа создавала команда из сорока спецов}

Несовершенство спецэффектов 50-х побуждало режиссеров идти на хитрости, призванные скрыть скудость изобразительных средств. В «Нечто из иного мира» (1951) Кристиана Ниби пришельца избегают показывать подробно до финального акта. Пускай он явно человекоподобен, нам четко поясняют: это хищное разумное растение. А «Вторжение похитителей тел» (1956) Дона Сигела сделало популярным приемом мимикрию. Инопланетные захватчики там представлены в виде стручков, из которых вылупляются копии людей, тайно подменяющие своих прототипов. С развитием технических средств прием мимикрии эволюционировал в прием трансформации, раскрывшись со зрелищной стороны: в «Нечто» (1982) Джона Карпентера мерзкий оккупант из космоса не только маскируется под людей, но и в режиме реального времени стремительно мутирует из одной жуткой негуманоидной формы в другую.

Внутри Великого Кольца

В СССР общепринятым был эстетизированный антропоцентризм Ивана Ефремова. Тот допускал, что инопланетяне могут иметь иную биохимию, но верил, что эволюция разума неизбежно приводит к появлению гуманоидной формы жизни. Эти взгляды сполна нашли отражение в таких лентах, как «Туманность Андромеды» (1967), «Молчание доктора Ивенса» (1973), «Отроки во Вселенной» (1974), «Через тернии к звездам» (1980), «Петля Ориона» (1980) и многих других. Никаких жукоглазых чудищ — только люди!

_{Все герои «Через тернии к звездам» гуманоиды, кроме разумного осьминога Пруля}

Правда, в «Солярисе» (1972) вроде как фигурирует мыслящий океан, однако ни автор оригинального романа Станислав Лем, ни автор экранизации Андрей Тарковский прямо не утверждают, что Океан Соляриса безусловно разумен.

Обитаемый космос

Эпоха блокбастеров резко задрала градус зрелищности в кино. И диковинные пришельцы повалили на экраны толпами.

Стивен Спилберг ввел моду на мирных визитеров со звезд, выпустив «Близкие контакты третьей степени» (1977) и «Инопланетянина» (1982), где мосты дружбы наводят головастые маленькие гуманоиды — уязвимые и симпатичные. Наоборот, Ридли Скотт намертво впечатал в массовое сознание убийственный образ враждебного ксеноморфа (спейс-хоррор «Чужой», 1979) — с кислотой вместо крови и повадками разумного паразита. А Джордж Лукас уел их обоих, выведя в «Звездных войнах» (1977) целую череду сильно отличающихся друг от друга представителей мыслящих рас далекой-далекой Галактики, одно перечисление которых заняло бы уйму места. Да только про похожего на прямоходящего пса механика Чубакку из племени вуки с планеты Кашийк можно целое эссе написать!

_{В лице героя «Инопланетянина» использованы черты Эйнштейна и пса породы мопс«Чужие»: уровень интеллекта Королевы ксеноморфов выше среднего человеческого}

В итоге именно Лукас заложил важную традицию: рассматривать тех или иных инопланетян не просто как отдельных персонажей, а в контексте этнокультурных особенностей представляемых ими рас. Эту традицию закрепило то, что в 80-х локомотив киноиндустрии окончательно стал на рельсы сиквелизации и сериализации и герои принялись кочевать из фильма в фильм, получая больше времени для раскрытия своего бэкграунда.

_{«Стар Трек»: на самом деле Спок не чистокровный вулканец, его мать-землянка«Звездные войны»: имя знаменитого магистра Йоды на санскрите означает «воин»}

Наиболее ярко это видно на примере вселенной «Стар Трек», едва не захиревшей в 60-е, но воспрявшей к жизни после полнометражного фильма 1979 года. Фигурирующие в ней расы хоть и являются почти сплошь гуманоидами по форме, но по сути заметно отличаются. Бесстрастный вулканец Спок и буйный клингон Ворф, коварный ромуланин Нерон и коллективный разум боргов создают на экране завораживающую мозаику разнообразия мыслящих форм жизни. Именно модели «Стар Трека» следуют такие популярные НФ-вселенные, как «Вавилон-5», «Звездные врата» и «Андромеда».

Теряя человеческие черты

Разумные негуманоиды, как уже говорилось ранее, — довольно редкие гости в кино. Чаще встречаются переходные виды. Охотники воинственной расы яутжа из «Хищника» (1987) и его продолжений, похожие на приматов, земноводных и членистоногих разом, являются теплокровными. Драки из фильма Вольфганга Петерсена «Враг мой» (1985) — рептилоиды-гермафродиты, но, подобно людям, являются живородящими. Подводные пришельцы из «Бездны» (1989) Джеймса Кэмерона имеют руки и вполне человеческие лица, но эти полупрозрачные светящиеся создания сродни больше скатам, моллюскам и медузам.

_{Идею снабдить Хищника челюстями-мандибулами подал авторам ленты Джеймс Кэмерон«Враг мой»: многие слова в лексиконе драков — русские, произнесенные наоборот}

По-настоящему монструозные инопланетяне стали массово появляться на экране с конца 90-х, когда бурно развивались аниматроника и компьютерная графика. Одни лишь «Люди в черном» (1997) и их сиквелы подарили нам множество гротескных пришельцев — жука Эдгара, смахивающего на мопса ремулианина Фрэнка, хищное растение Серлину и конечно же четверку саркастичных червяков-аннелидов с планеты Таквалла.

_{Самоназвание расы инсектоидов-«креветок» из кинофильма «Район № 9» — полипква«Стражи Галактики»: Грут относится к виду Flora colossus, а имя Енота — 89Р13}

Но как ни эффектен вихрь несущих смерть щупалец — это об агрессивных мимиках из «Грани будущего» (2014), — в память западают не они, а существа внутренне человечные, хоть и отличные от людей. Такие как трогательные инсектоиды из «Района № 9» (2009), добродушный дендроформ Грут из «Стражей Галактики» (2014) и Реактивный Енот оттуда же.

В ожидании Контакта

Контакт с инопланетным разумом — одна из тех тем, по которым невозможно выдать сколь-нибудь адекватный прогноз: требуется учесть слишком много параметров, основанных не на фактах, а на предположениях. Само устройство наблюдаемой Вселенной препятствует выработке надежной стратегии поисков братьев по разуму.

Космос так подавляюще огромен, что уместно говорить не о прогнозах на Контакт, а об упованиях на него. Вряд ли в системе Альфы Центавра нас ждут синекожие антропоиды на’ви из «Аватара» (2009), но и твердых доказательств обратного нет. В таких условиях грешно порицать киношников за разгул фантазии. Ведь если допустить, что наше мироздание представляет собой мультивселенную, в которой реализуется неограниченное множество сценариев, то возможно, далекая-далекая Галактика, джедаи и все причудливые расы, перешедшие по наследству от Джорджа Лукаса Дж. Дж. Абрамсу, существуют на самом деле — в своем кармане бесконечной Ойкумены. Вряд ли нам суждено проверить истинность данной гипотезы, но мы можем посмотреть кино «Звездные войны. Эпизод VII: Возрождение Силы», которое, как и многие другие, ничего не доказывает, а просто дает надежду, что мы не одиноки во Вселенной.

Уроженец Северной Каролины А. Дж. Риддл написал очень своеобразную трилогию «Тайна происхождения». Ее составляют романы «Ген Атлантиды», «Чума Атлантиды» и «Мир Атлантиды» (в русском переводе почему-то — «Зов Атлантиды»), разошедшиеся по свету миллионами экземпляров.

/экспертное мнение

/«дикие карты» /инопланетяне

Прогнозисты не любят чудеса. Они портят красивую, логичную и щедро проинвестированную картину будущего, отраженную в стратегических и прогностических документах. К счастью, чудеса происходят достаточно редко и оказывают, вопреки расхожим мнениям, достаточно локальное воздействие, да и прогнозировать их тоже можно.

Для обозначения чудес и иных маловероятных событий прогнозисты используют термин wild cards — джокеры. При разработке долгосрочных сценариев так называют события, способные оказать заметное воздействие на текущие тренды — другими словами, заметно исказить картину будущего и девальвировать результаты прогнозирования. К таким событиям традиционно относили крупные природные и иные катастрофы; принято считать, что террористические акты И сентября 2001 г. были типичным джокером. Кроме катастроф джокерами могут быть другие классы явлений и событий, в т. ч. научные открытия, новые социальные феномены и так далее. Главное, что настоящие, серьезные джокеры, всерьез влияющие на будущее, не следуют из наблюдаемых трендов развития, отсутствуют как возможная реальность в картине мира людей и в этом смысле являются «немыслимыми».

Разумеется, столкновение земной цивилизации с иным разумом — настоящий джокер. Во-первых, формально говоря, ничего не предвещает: ни астрофизика, ни темпы работ над ИскИнами не обещают нам контакта с иным разумом еще по крайней мере лет тридцать. А на больший горизонт прогнозирование обычно и не замахивается. Во-вторых, хотя отдельные люди всерьез верят в летающие тарелочки, о них снимаются фильмы и пишутся книги, но в рамках управленческих стратегий, инвестиционных проектов и других основ современного мира места инопланетянам нет. Да и перспективы разумности ИскИнов рассматриваются в рамках анализа рисков технологического развития пока больше для галочки.

Джокеры можно грубо поделить на три группы в зависимости от их сложности:

• Случайные или квазислучайные события и явления, не выходящие за рамки существующих трендов. К такого типа «чудесам» относятся, скажем, прогнозируемые аварии (типа Фукусимы), природные катастрофы, террористические акты. Обсуждение их с точки зрения будущего должно вестись в семантике «нуда, бывает».

• События и явления, оказывающие заметное влияние на тенденции долгосрочного развития (или их восприятие) и на долгосрочные стратегические решения. В определенном смысле сюда же относятся некоторые научные открытия и значимые литературные произведения (поскольку влияют на восприятие реальности).

• События, считавшиеся совершенно немыслимыми, разворачивающиеся непредсказуемым образом или влекущие за собой непредсказуемые и недооцененные последствия. Полностью меняют картину сценариев будущего, по сути давая повод полностью пересмотреть существующие представления о трендах и перспективах развития.

С точки зрения нюансов методологии сценирования джокеры первого и второго рода не оказывают никакого влияния на неизбежное будущее. Ну в самом деле, с точки зрения долгосрочной перспективы даже полное затопление Калифорнии никакого влияния на общие тенденции развития не оказывает. Не оказывают они влияния и на невозможное будущее. Что невозможно — то невозможно. Такие чудеса в самом крайнем случае формируют просто еще несколько, говоря профессиональным языком, вариаций на тему базового сценария. Внезапное изобретение гигантских боевых человекообразных нанороботов (или квантовой телепортации, Исламского интернационала или телепатии) просто приводит к реализации той или иной сценарной ветки. С точки зрения проблематики иного разума к джокерам такого типа относится взрывное развитие технологий искусственного интеллекта. Подобная перспектива не выходит за рамки существующих трендов, вполне прогнозируема, последствия — понятны. Сюда же относится проблематика «разумности» братьев наших меньших.

А вот с инопланетянами — сложнее. Визит внеземных гостей (или обнаружение их следов) всерьез поменяет интеллектуальную картину современного мира. Простой, наблюдаемый факт того, что «мы тут не одни», способен оказать заметное влияние на самые серьезные процессы. Как минимум, возрастут расходы на оборону и фундаментальные исследования. Но с точки зрения прогнозистов, главное последствие — это полная катастрофа конвенционально принятых и утвержденных представлений о перспективах будущего развития. Новые риски, новое прочтение трендов, полное разрушение границ представлений о возможном и невозможном — да, такая катастрофа в пространстве долгосрочного прогнозирования является буквально немыслимой. Американский экономист Нассим Талеб называл подобные происшествия «черными лебедями».

_{Нассим Талеб. «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости»}

По словам Талеба, «черные лебеди» прилетают неожиданно (хотя бы с вашей точки зрения), влекут за собой значительные последствия (хотя бы для вас) и постфактум получают прекрасное рациональное объяснение (вы-то точно знали и предсказывали!)… Нетрудно представить себе сценарий освоения экспертным сообществом внезапного инопланетного «черного лебедя». В качестве ближайшего аналога можно взять, например, экономический кризис 2008–2009 годов. В начале и середине 2000-х большинство прогнозистов считало разговоры о возможном кризисе чем-то неприличным, а сценарии развития рисовали ясную дорогу из желтого кирпича, ведущую в общее высокотехнологичное будущее. После жесточайшего интеллектуального кризиса внутри прогностического сообщества нашлись эксперты, которые действительно «давно говорили и предупреждали». Глобальный сценарный ландшафт претерпел серьезные изменения: глобальные кризисы перешли из зоны «немыслимого» в зону рисков, с которыми придется работать.

Но «черные лебеди» — это еще ладно. Куда более неприятны прогнозистам и стратегам «белые бройлеры» — нелепые, многократно описанные, кажется, очевидные всем и оттого еще более болезненные банальности, которые тем не менее происходят. «Белые бройлеры» в отличие от «черных лебедей» нечасто попадают под внимание средств массовой информации, до последнего момента оставаясь головной болью отраслевых профессионалов. Событие класса «белый бройлер» трудно завернуть в красивую маркетинговую упаковку — они лишены флера сенсационности и кажутся если не самоочевидными, то неинтересными — но именно они становятся основаниями для наиболее серьезных стратегических решений. Разумеется, если опасность и важность очередного «белого бройлера» удается донести до лиц, действительно принимающих решения.

Методика «Неизбежное будущее» оперирует представлением о безальтернативном будущем, не зависящем от принятых или возможных управленческих решений. Его дополнением, также опирающимся на безальтернативные тренды, является «Невозможное будущее» — версии развития системы, несовместные с «Неизбежным будущим». В рамках данного подхода любая область в пространстве вероятностей, которая включает в себя «Неизбежное будущее», но не пересекает «границу невозможного», является допустимой версией развития. В определенном смысле, наличие в сценариях неизбежного будущего представляет собой встроенную «проверку на реалистичность».

Стремительный рост частной космонавтики и успехи многоразовых ракет-носителей на фоне горделивого, хотя и вполне заслуженного, самолюбования Роскосмоса, массовое устаревание и вывод из эксплуатации АЭС во Франции, с сопутствующим неизбежным энергетическим кризисом, кризис «креативной экономики» и жестокая борьба «креативного класса» за место под солнцем как следствие передачи несложной творческой деятельности на аутсорсинг ИскИнам — все это «белые бройлеры». Которые со временем имеют все шансы обернутся «черными лебедями», со всеми сопутствующими удивительными приключениями.

Собственно, все долгосрочное прогнозирование — это битва между «черными лебедями» и «белыми бройлерами». Относиться к возможному контакту человечества с иным разумом, будь то инопланетяне или ИскИны, таким образом, можно двумя способами. Либо контакт — это внезапно прилетевшая, перекраивающая все, до чего может дотянутся, физическая и интеллектуальная катастрофа. Либо медленно и неуклюже подступающая самоочевидная неизбежность, к которой можно подготовиться заранее и свести к минимуму «шок разума». Во что верить и на чем выстраивать стратегии — выбор за вами. Это ваше будущее — вам его и конструировать.

/экспертное мнение

/инопланетяне

/войны будущего

Как может выглядеть план обороны от инопланетян?

Нарушая литературные каноны, я позволю себе разрушить интригу, а заодно объяснить название статьи сразу: никак. Генеральный штаб, безусловно, относится к организациям, для полноценной работы которых помимо понятной прагматичности требуется богатое воображение и развитые творческие способности тех, кто отвечает за прогнозирование, являющееся основой для разработки любого военного плана. Вместе с тем от писателей-фантастов и мастеров политического триллера этих специалистов отличает одно базовое требование: необходимым условием прогнозирования является наличие знания о противнике. Знания, в идеале, достаточного, чтобы составлять подробный план с указанием сроков и конкретных точек или, как минимум, чтобы понять: да, этот противник существует. Давайте отдадим приказ разведке, чтобы она узнала о нем что-то еще.

В случае с гипотетической угрозой инопланетного вторжения невыполнение этого условия является фактором, который не позволяет выполнить второе необходимое условие составления любого плана: поставить ограничения по целям, задачам и ресурсам. Грубо говоря, диапазон возможных взаимодействий от гипотетической внеземной цивилизации слишком широк для того, чтобы земной генштаб мог планировать свою реакцию, и даже для того, чтобы оценить осмысленность какой бы то ни было реакции в принципе. Например, какой она может быть, если мы узнаем, что некая инопланетная цивилизация намерена применить против солнечной системы оружие, аналогичное, скажем, «Разрушителю», описанному в «Звездных королях» Гамильтона?

Эдмонд Гамильтон. Звездные короли:

«… Невероятная правда открылась наконец помутившемуся рассудку Гордона. Он не понимал, как это возможно, однако результат был налицо. Разрушитель уничтожал не материю, но пространство! Пространство-время нашей вселенной — это четырехмерный континуум, погруженный во внеразмерную бесконечность. И энергия грозных лучей разрушала все больший его участок, выдавливая его прочь из космоса! Это промелькнуло в голове за долю секунды.

Объятый мистическим ужасом, Гордон судорожно рванул рубильник. В следующее мгновение вселенная словно взбесилась. Будто руки гигантов швыряли беспомощный корпус «Этне». Огромная пламенная масса Денеба резво прыгала в пустоте. Звезды безумными кометами носились по небосводу Вся вселенная, казалось, восстала против ничтожных людишек, посягнувших на ее основы…»

В условиях, когда природа и наука пока не дают нам явного ответа на вопрос о существовании внеземных цивилизаций, мы попробуем сами ограничить поле фантазирования, предположив реакцию военных на два возможных известия: 1. Обнаружение внеземной жизни как таковой (например, в виде простейших на одной из планет или спутников Солнечной системы). 2. Обнаружение, скажем, на Марсе следов присутствия внеземной цивилизации когда-то очень давно (например, в ходе очередной экспедиции будет найден явно идентифицируемый обломок космического корабля, развалины древней постройки, орудие труда и т. д., нужное подчеркнуть, недостающее вписать).

Мойте руки перед едой

Первый случай наиболее интересен тем, что за пределами очень узкого количества людей в погонах и без, профессионально занимающихся вопросами безопасности, мало кто в принципе оценит эту находку как основание для военного планирования. Тем не менее она, безусловно, таковой является. При этом прагматичность военных с ходу отсечет потенциальные размышления на тему: «А что, если где-то водятся не только простейшие, но и нечто-более сложное, в том числе и разумное». Штабисты сосредоточатся на главном: какова вероятность того, что из неизбежных в будущем полетов к иным объектам солнечной системы на землю попадут организмы, опасные для человека, будь то потенциальные возбудители неизвестных доселе заболеваний или «биологические агрессоры», способные необратимо изменить биосферу планеты?

Опыт реакции на эту угрозу, как ни странно, у Земли есть: достаточно вспомнить 21-дневный карантин для прибывших с Луны астронавтов и обработку, которой подвергался доставленный со спутника Земли грунт. Меры предосторожности принимались для первых трех экспедиций (Аполлон-11-14), последние три (Аполлон-15-17) обошлись без них — руководство NASA сочло отсутствие обнаруженных микроорганизмов в первых трех экспедициях достаточным основанием для отмены карантина. Очевидно, что этот опыт будет использоваться при получении любого груза с вновь посещенного человеком (или построенным им автоматическим аппаратом) внеземного объекта, но как подход изменится, когда (и если) наличие жизни будет подтверждено?

К сожалению, текущее состояние программ исследования Космоса не позволяет надеяться на то, что миссия с целью поиска жизни, например на Титане или на Европе, будет предпринята в ближайшие 10–15 лет. Но, предположим, что это случится, и, скажем, в новый 2035 год человечество войдет с твердым знанием о наличии жизни на одном из спутников газовых гигантов. Одновременно сделаем допущение о том, что к этому моменту уже начнется реализация программ, призванных во второй половине века обеспечить коммерческую эксплуатацию ресурсов астероидов.

Очевидно, что военное планирование в рамках данной проблемы будет сосредоточено на обеспечении биологической безопасности и ключевым направлением здесь должно стать не только недопущение проникновения чуждых организмов на землю, но и изучение возможностей земных организмов по противостоянию потенциальной угрозе, включая и мероприятия.

Напрашивающимся продолжением миссии на «живой спутник» может стать программа исследований, предусматривающая прямой контакт обитателей Земли с чуждыми организмами — скажем, в условиях автоматической лаборатории на орбите Луны, где образцы, доставленные с Европы, окажутся в одной атмосфере с представителями флоры и фауны Земли. При этом логическая связка «внеземной возбудитель — вакцина» является наиболее примитивным из последствий. Развитие генетики и микробиологии в принципе может позволить на определенном этапе начать создание, например, самомодифицирующихся биологических агентов, способных мутировать для противодействия ранее неизвестному возбудителю в широком диапазоне.

Потенциальной опасностью подобной программы можно считать возможное создание биологического оружия для использования его на Земле (и эту вероятность военные также отметят в числе первых), однако надежной страховкой является то очевидное обстоятельство, что ни одно отдельно взятое государство Земли не сможет осуществить подобную миссию в одиночку. Создавать же подобное оружие на основании известных всем участникам результатов исследований вряд ли осмысленно: как и ядерная бомба, оно очевидно окажется в руках сразу нескольких крупнейших игроков за исторически короткий промежуток времени.

Это следует иметь в виду при оценке любых потенциальных угроз из Космоса: само по себе проникновение в пространство, которое приведет к получению подобных знаний, возможно лишь объединенными усилиями Земли, и точно так же эти усилия нужны для отражения возможной угрозы.

Операция «шок»

Обнаружение жизни в виде тех же простейших на условной Европе, хотя и будет сенсацией глобально-исторического масштаба, все же не изменит жизнь Земли настолько, чтобы вопросы военного планирования всерьез сказались на образе жизни человечества. Эффект обнаружения артефактов разумной жизни будет, очевидно, другим. Мест «странного происхождения» достаточно и на Земле, однако тот же Марс, масштабы исследований которого будут расти, в данном случае является идеальным полигоном в том плане, что любое искусственное изделие, помимо рассыпавшихся запчастей ранее заброшенных человеком роботов, будет неопровержимо свидетельствовать о том, что человечество во вселенной не одиноко.

Роберт Хайнлайн. Кукловоды:

«…Никому ведь неизвестно, какую еще грязную шутку может сыграть с нами большая вселенная. И паразиты, возможно, покажутся нам простыми, открытыми, дружелюбными парнями по сравнению, скажем, с жителями планет Сириуса. Если это только увертюра, то нам лучше извлечь из нее урок и всерьез приготовиться к первому действию. Мы считали, что вселенная пуста, а нам автоматически отводится роль ее властителей. Даже после «завоевания» космоса мы продолжали заблуждаться, потому что Марс уже умер, а на Бенере разум едва зародился. Но если человек претендует на главную роль — или хотя бы на роль уважаемого соседа, ему придется доказывать себя в борьбе. Перековывать орала обратно на мечи; первый вариант — это бабушкины сказки…»

Сам по себе калибр этой новости достаточен, как минимум, для перехода к созданию функционирующей системы контроля хотя бы ближнего Космоса — вероятность появления на земной орбите космических кораблей чуждой цивилизации с этого момента будет не меньшей, чем вероятность столкновения с астероидом, способным уничтожить жизнь на Земле. И учитывая техническую сложность даже этой задачи, не говоря уже о построении каких-то оборонительных систем (что бессмысленно в отсутствие представлений о масштабе и характере угрозы), необходимым условием ее решения является переформатирование политического устройства Земли не менее серьезное, чем то, что было порождено Ялтинско-Потсдамской системой по итогам Второй мировой войны. Очевидным результатом может стать создание международного космического агентства с соответствующими объемами финансирования, однако, даже когда система контроля космического пространства «внутри пояса астероидов» будет введена в строй, решением проблемы это не станет. Просто в силу того, что создавать систему обороны, уже когда гипотетические «корабли инопланетян» будут обнаружены, слишком поздно, в то время как строить ее, не зная характерных черт гипотетического противника, — невозможно.

Представляется, что наиболее значимым итогом подобного открытия должно стать не планирование отражения возможной «атаки инопланетян», а резкий рост активности в освоении Космоса. Просто потому, что если кто-то уже проделал, сколь угодно давно, путь до Солнечной системы, то человек в силу своей природы обязан попытаться нанести ответный визит — куда бы то ни было.

Он родился в самый глухой и темный час ночи. Карминная луна уже скрылась за горизонтом, а изумрудная — пряталась в плотных облаках. Даже будь у него глаза, он все равно не смог бы разглядеть ни острых скал, окружающих впадину, ни маслянистой лужи бассейна, ни тяжкой туши свершенного, давшего жизнь новому выводку. Он мог бы различить отдаленный шум моря и голоса рожденных, несвершенных и свершенных, но у него не было ушей. Единственным даром, доставшимся ему от мертвого предка, был нюх. Нюх он забрал полностью, без остатка, и теперь его крохотный мозг рос, впитывая все новую и новую информацию.

Ему повезло. Он быстро нашел ближайший бассейн и пополз к нему. Несколько сотен судорожных сокращений, и вот он соскользнул в благодатную жижу. От этого свершенного ему достались уши, рот и желудок. Совсем рядом почуялось движение: это были другие рожденные. Он устремился в погоню, настиг одного, впился в мягкую плоть. Теперь у него появились глаза и подобие маленьких лап.

Охота в ночи продолжалась, пока он не обзавелся плотным панцирем, более сильными лапами, хвостом с ядовитой колючкой на конце и дополнительной парой глаз. Когда изумрудная луна наконец поднялась над облаками, он был готов к борьбе за существование.

Хлынул дождь, и стало совсем темно. Внезапно яркая вспышка осветила подбрюшье туч. Что-то странное творилось в небе. Пришел звук, громче и страшнее рычания свершенных. От ужаса несвершенный забился в щель между двумя большими камнями и в ужасе смотрел, как из низких туч вырвался огненный камень. Однако вскоре огонь куда-то исчез, а камень спокойно и даже плавно опустился на берег. Прошло некоторое время, прежде чем зверь преодолел страх и осторожно прокрался к месту падения. Совсем рядом он чуял ярость и голод свершенных. Даже увидел одного: крылатый и страшный, тот пикировал на добычу, выпустив черные блестящие когти. Внезапно над камнями вспыхнул зеленый луч, рассек крыло свершенного, и монстр немедленно рухнул вниз. Почуяв кровь, к месту падения устремились его собратья. Молодой охотник слышал предсмертные крики, чуял сладкий запах крови и неприятный — паленой плоти. И все же любопытство толкало его вперед. Вот оно, место падения огненного камня. Вот останки крылатого — бесформенная окровавленная масса. А вот и мертвые бескрылые. Их оказалось куда больше, чем он думал. В окружении трупов свершенных лежало необычное существо. Не слишком крупное, очень светлое и гладкое. Ни шипов, ни когтей охотник не заметил. Существо было мертво или умирало. Умирающий свершенный в последнем прыжке успел пробить его своими бивнями.

Судьба преподнесла охотнику сюрприз. Нужно было всего лишь поживиться плотью одного или нескольких убитых, и он станет свершенным! Можно было попробовать съесть крылатого. Тогда почти наверняка охотник сможет подняться в воздух. Он в нерешительности повел мордой и вдруг почуял необычный запах. Терпкий, будоражащий, обещающий необычные возможности. Он не сразу понял, что так пахла кровь существа. Что если съесть это гладкое белое создание? Получит ли он власть над зеленым лучом? Станет ли самым совершенным среди свершенных? Тела поверженных хищников говорили сами за себя. Несвершенный больше не колебался, приблизился и принялся поглощать чужака. Он почувствовал, как внутри нарастает жар перемен и направился к ближайшему бассейну. Это оказалось совсем не так легко, как раньше. Между приступами боли охотника посещали странные видения. Он смотрел на побережье с высоты, словно обрел крылья, а потом поднялся еще выше, так высоко, что острые гребни скал слились в единую черно-серую массу. От небесного камня тянулась сияющая голубая линия. Она заканчивалась в месте, которое показалось изменяющемуся существу очень важным. Незнамо откуда возникло слово «город». Ему нужно туда. Скорее! Бежать!

Нечто, еще не человек, но уже и не зверь, с плеском выбралось из бассейна. От дымящегося тела шел пар. Мозг теперь работал очень быстро. Он почти сразу определил нужное направление и рванулся вперед.

Бренди нашла его у взлетной площадки. Парень лежал в чем мать родила, свернувшись калачиком. День только начался, она проспалась и еще не выпила ни грамма спиртного. Был бы вечер — прошла бы мимо. Под мухой на нее накатывало равнодушие. В Веселой гавани, где тепло и зелень, где клиенты не скупятся, покупая любовь, ее звали Флора. Здесь, на Хабе, псевдоним пришлось сменить. Суровым бородатым дальнобоям, которые гонят свои неуклюжие грузовики через миллионы километров пустоты, не нужна никакая Флора. Предел желаний для них — свободная койка, бутылка спирта и теплая девка под боком.

Бренди кое-как приподняла тяжелое тело, с трудом прислонила к стенке канавы. Всмотрелась. Лицо молодое, гладкое. Ни бороды, ни усов. На вид — лет тридцать, не больше.

— Ты кто, эй! — Бренди потрясла мужчину за плечо. Тот открыл глаза. Недоуменно уставился на нее. Потом вдруг взял руку женщины и принялся ее обнюхивать, точно ловчий лемур с Пангеи. Было приятно.

— Как тебя сюда занесло, милый? — Бренди наклонила голову, пытаясь поймать взгляд незнакомца.

— Милый… Занесло… — точно эхо отозвался мужчина. И тут Бренди вспомнила, что так же себя вели студенты-космолетчики, перебравшие синего инея. В Веселой гавани из-за этого даже вышел скандал.

— Давай-ка поднимайся, дорогой. Поживешь у меня, пока не вспомнишь, кто ты, — Бренди потянула незнакомца вверх, и тот неожиданно легко встал на ноги. Слегка пошатнулся, но устоял. Смешно затоптался на месте, с интересом разглядывая свои ступни. Потом очередь пришла для лица, груди, живота и прочего. Бренди даже слегка возбудилась. Потом парень протянул руку и потрогал одежду женщины.

— Комбез хочешь? Погоди, доберемся до моей берлоги, найдем тебе что-нибудь. Ты не беспокойся, милый, голый мужик в моей компании — обычное дело. Парень в ответ тоже улыбнулся, но так смешно и неуверенно, словно делал это в первый раз.

— Как же мне тебя назвать? — задумалась женщина — О! Давай-ка ты будешь Инеем? Иней, идет?

— Иней, — повторил незнакомец, — Иней…

Из черного зева склада показался большой карго-фрейм. Внутри фрейма крохотным подобием желтого великана разместился старший причальщик Назимов. Здоровенный, дородный мужик — одна борода чего стоит! — выглядел маленьким и хрупким на фоне могучего карго. Но ведь фрейм не более чем безмозглая оболочка, машина, созданная человеком для облегчения жизни. Первые дни в портовом городке Иней никак не мог разобраться в этом. Потом понял — люди вообще не менялись. Они могли похудеть или поправиться, старились и сбривали волосы, но это все была чепуха по сравнению с эволюцией несвершенных. Зато к услугам людей было множество хитрых устройств.

Назимов между тем протопал к трапу, захватил манипуляторами фрейма здоровенный контейнер и встал на грузовой эскалатор, ведущий во чрево корабля.

— Чо застыл, браток? Кроет с похмела? — это Старичок, младший причальщик. Настоящего имени Иней не знал. За работой старичок любил задавать много вопросов. Но все они были пустые и не вели к настоящему разговору. В ответ можно было промолчать или ответить одной из стандартных фраз.

— Да, перебрал вчера чутка, — этот диалог Иней наблюдал со стороны, когда Старичок говорил с другим грузчиком и выучил все слова наизусть. Сейчас нужно говорить медленно с ленцой, ухмыльнуться, потереть рукой шею. Язык людей давался ему легко. Он не учил, а словно вспоминал слова. То же самое было с буквами.

— Понимаю, браток, тяжко. Но работа не ждет, — закивал Старичок, получив правильный ответ. — Прыгай в погрузчик и дуй во-он за теми желтыми баками.

— Уже иду, — Иней направился к машине.

В понимании грузчиков Иней был нормальным мужиком. Малость тормозным, но нормальным. Для достижения этого почетного статуса нужно было не много — выполнять задания причальщиков, говорить, как они, и не выделяться.

Совершенствовались люди очень странно, прирастая не шипами и панцирями, а вещами. Вещи можно было купить за кредиты. Кредиты — заработать или украсть. Грузчики не раз обсуждали новые вещи своего начальства, с восхищением и завистью восклицая «Ты смотри, сколько украл!» Правда, сами сплетники воровать отчего-то не решались. Поговаривали, что младший причальщик в молодости крутил дела, но потом отсидел в астероидном цугундере и больше не пылит. Некоторые со сладкой тоской в голосе прибавляли, что Старичок жизнь себе поломал, а мог бы… Что мог бы причальщик никто так и не сказал. Иней как-то раз спросил Старичка, чего тот хочет добиться в жизни. Старичок сначала заржал, а потом посерьезнел и проворчал, что у старшего при-чальщика зарплата вон какая, а он, Старичок, крутится, как тритон на вертеле, и не может себе даже приличный головизор купить. Вот будь у него бабла побольше, он бы тогда — ух! И пиво бы пил не в галимом баре для дальнобоев, а в приличном кабаке, вроде «Лампасов» или «Морли Мен». И тогда Иней понял, что Старичок — свершенный, только слабый, недоразвившийся. На Берегу ксеноморфов его бы просто убили ради новых свойств. Однако люди не убивали своих неудачников. Они их использовали.

Вечером Иней покинул причалы и пошел шататься по узким улочкам поселка. Вокруг тлела и пузырилась непонятная человеческая жизнь. Дети играли с ловчим лемуром, пожилой мужчина ковырялся в стареньком мобиле. На крыше кто-то жарил тритонов, вдоль улицы плыл ароматный сизый дым.

В конце улицы на пустыре возвышалась белая метеорологическая вышка. На ее вершине тревожным рубиновым глазом вспыхивал аварийный маячок.

Иней обошел строение, шагнул к самой стене башни и приложил руки к прохладному одолитовому кожуху. Изменения давались ему все хуже. Вызывали сильную боль. То ли человеческое тело препятствовало перестройке, то ли близился срок, когда свершение завершится и он останется в том образе, которого успел достичь. Это его никак не устраивало.

В квартире Бренди был старенький компьютер, но и его хватало, чтобы увидеть, как живут люди на внутренних мирах. Их вещи были великолепны! Вот цель для свершения!

Иней сосредоточился, формируя присоски и твердые как камень крючки на подушечках пальцев. Получилось! Он отер рукавом пот со лба, заставил кровь быстрее бежать по венам и ловко полез вверх по стене. На вершине башни был небольшой металлический помост. Иней осторожно перебрался на площадку, присел на решетчатую панель, свесив ноги за ограждение, и смотрел, как проявляются в вечернем небе ярчайшие звезды в Крыле Махаона: алая Розетта, серебристая Сесиль, голубая Кай.

Откуда-то он знал названия этих звезд, и других тоже — больших и малых. Космос восхищал, привлекал и в то же время таил угрозу. Иней чувствовал, что эта опасность как-то связана с поглощенным. Кто он был? Путешественник, искатель приключений или преступник, не пожелавший открыто садиться на космодром? И еще был зеленый луч… Иней как-то спросил охранника в порту, есть ли у него такое оружие. Тот отрицательно покачал головой. «Нет, парень, у нас в ходу только метатели. Ручные лучевики — технология внутренних миров. Говорят, их выпускают только по особому заказу и преподносят членам Лиги планет в дар за особые заслуги».

Тяжкий, низкий гул вывел Инея из задумчивости. В россыпи взлетных огней над космодромом восходил грузовик. Вот двигатели заработали в полную силу. Над поселком пронесся теплый ветер. Башня затряслась под напором освобожденной мощи. Корабль — вот что ему нужно! Это ли не шаг по пути людского свершения? Но ведь корабль уже есть! До него нужно только добраться. Когда стемнело, Иней вернулся домой. Хозяйки на месте не было. Только плыл по комнате резкий дурманящий запах духов, которые Бренди называла «абордажными». Он сразу прошел к визору, включился в сеть и принялся изучать модели кораблей, читать о звездных перелетах и освоении космоса.

Периферия развивалась благодаря деятельности множества частных компаний. Они торговали тем и этим, забредая и на внутренний рынок.

Но кроме торговли было в людях еще что-то неуловимое, странное. Желание идти дальше, в неизвестность, к страхам и безмолвию, заполнять ее своей смешной, суетливой жизнью. Тут Иней неожиданно понял: вся совокупность людей на всех планетах, их неуемное движение вовне — это тоже свершение. Огромное, неохватное, растянутое на тысячелетия. Осознав это, он заплакал.

Бренди пришла под утро. От женщины пахло потом и алкоголем. Волосы спутались, на щеках проступили темные пятна.

— Иней! Иней, черт тебя дери, дай мамочке воды! Опять пялился в компьютер всю ночь?

Иней налил в стакан воды и передал Бренди. Та жадно осушила его, откашлялась, сплюнула и потребовала еще. Потом ходила по комнате, материлась, ругая незнамо кого, без цели поднимая и бросая вещи. Обычно Бренди быстро успокаивалась и ложилась спать, но сегодня что-то было не так.

Наконец, она села на краешек табурета и разрыдалась, уткнув локти в колени, обтянутые сеткой чулок.

— Один клиент! За всю ночь, один чертов клиент! И тот согласился только за полцены. Я старая! Уродливая старуха-давалка! Иней, сынок, скажи, я — старая?

— Старая? — неуверенно переспросил Иней.

— Что? Да как ты смеешь, неблагодарный! — Бренди вскочила, бросилась на него, залепила пощечину. Иней с любопытством и недоумением следил за ее истерикой.

— Это я-то старая? Да, старая! Ну и что с того? В Веселой гавани любой кобель был моим! Они мимо пройти не могли. Ясно тебе? Вам мужикам много не нужно… — Она странно посмотрела на него, подошла вплотную, так что запах алкоголя многократно усилился, принялась расстегивать коричневый комбинезон грузчика. — Ты ведь тоже такой, да? Ты ведь тоже… — рука Бренди скользнула вниз. Она мяла и массировала, массировала и мяла. Это длилось, и длилось, и длилось, покуда на кровати не осталось живого места. Бренди лежала неподвижно и смотрела на желтоватый в трещинах потолок.

— Боже, — наконец простонала она, — я и не знала, что так бывает. Трахалась чаще, чем сморкалась, и не знала. Откуда… Откуда ты взялся на мою голову?

Иней махнул рукой в направлении скал. Однако женщина истолковала его жест иначе.

— С неба? Конечно ты с неба. Откуда бы еще? В этой дыре ничего хорошего родиться не может. Я ведь местная, знаешь. Дерьмо к дерьму. Грязь к грязи. Так ведь положено, да? Но ты… ты — другое дело. Идеальный мужчина, — она погладила его по щеке. — Совершенство!

— Совершенство? Так и сказала? — Старичок ухмыльнулся и покачал головой. — Вот что я тебе скажу, братишка, бабам верить нельзя! Они не то чтобы врут, понимаешь? Просто думают наизнанку. Вот сегодня ты — совершенство, а завтра — неблагодарная скотина с низкой зарплатой. Помяни мое слово. Так и будет.

После обеда все двигались медленно. Многих одолевала сонливость. Иней, разъезжая вдоль причалов на своем погрузчике, видел в тени под днищем корабля укрывшихся от жары техники. Им бы управлять манипуляторами ремонтного фрейма, чинить поврежденный стабилизатор. Но нет — расслабились. Отсоединенная от корпуса, изогнутая стойка болтается в железных лапах фрейма, но дело не идет.

Разглядывая техников, Иней слегка замешкался и чуть не снес конторку экспедитора, однако в последний момент успел выправить неуклюжий погрузчик.

— Вы опоздали, — сразу же заявил экспедитор, — вот журнал несоответствий, распишитесь и укажите свой трудовой номер.

— Погоди-погоди. Чего пылишь, Робертыч? — к ним подошел Старичок, — Парень только заступил, да и обед еле закончился. Всё доставлено, груз в порядке. Давай по-людски, друг?

— Специи должны были оказаться в трюме пятнадцать минут назад, — не уступал экспедитор, — капитан такого не одобряет.

— Да ладно тебе суровость наводить. Сейчас все завезем и поставим в лучшем виде. Пока стабилизатор не замастрячат, вам так и так здесь куковать.

— На что вы меня подписываете? — поднял брови суровый Робертыч, но видно было, что он уже смягчился.

— Слушай-ка чо скажу, — Старичок наклонился к уху экспедитора и принялся что-то рассказывать шепотом. Иней расслышал только что-то вроде «жарил без перерыва» и «изнурил до потери пульса». После рассказа Старичка экспедитор совсем потеплел, заулыбался и, наконец, махнул рукой.

— Бог с вами — завозите. Акт подпишем позже.

Иней уже двинулся к погрузчику, как вдруг экспедитор гаркнул: «Берегись!»

Иней сначала не понял, что происходит. Инстинкт заставил резко поднять голову и глянуть вверх. На него неумолимо надвигалась, выкрашенная в желтый цвет туша ремонтного фрейма. Внезапный толчок сбил Инея с ног. Он покатился по твердому покрытию космодрома. В тот же миг тяжкая конструкция обрушилась на причал. Среди всего этого грандиозного раздрая Иней едва мог различить искореженный погрузчик и человеческую фигурку в кирпичном комбинезоне, перечеркнутую желтой тушей фрейма.

Поминали Старичка в пресловутых «Лампасах». Оказалось грузчика многие знали и относились с уважением. Вспоминали его манеру болтать без умолку, смеялись старым сплетням и курьезам. Никто особо не грустил. Иней тоже пил вонючий разбавленный спирт с железным привкусом очищенной воды, кивал и смеялся вместе со всеми. Он не мог понять, зачем Старичок спас его. Они не были особенно близки. Можно сказать, едва знали друг друга. Да, свершенные после смерти тоже давали жизнь рожденным, формируя бассейны. Однако они делали это не по своей воле. Намеренно отдать свой шанс ради другого — это было бессмысленно, сбивало с толку и раздражало. Возможно, жертва вышла случайной? Или нет? Может быть, свершение людей — это вовсе не постепенное улучшение, а один единственный поступок, к которому идешь всю жизнь? Выживешь после него или умрешь — не так важно. Тогда, как понять, что ты сделал тот самый, верный шаг?

У дома Бренди под фонарем трое окружили одного. Иней видел такое на берегу ксеноморфов, когда несколько расторопных охотников загоняли неудачливого свершенного. Иней неожиданно для себя направился к людям под фонарем и окликнул их. Троица, как по команде, повернулась к нему.

— Те че надо, босота бендюжная? — самый низкорослый из охотников вразвалочку подошел к Инею, — На перо захотел?

Иней не понял почти ничего из сказанного, но запах угрозы почуял отлично. Кожа под комбинезоном грузчика уплотнилась. Ногти на пальцах загрубели и заострились. Одновременно с этим неведомо откуда пришла целая волна незваных сведений. Мелкий ударит первым. Уклониться вправо, быстро вырубить его ударом в шею и дальше атаковать самого крупного. Уклонение, двойка в голову, потом пах, колено, снова уклонение… Да что такое? Откуда это? Иней тряхнул головой, изгоняя чужие мысли.

— Это мой человек. Пошли прочь! — зарычал он, копируя голос Назимова.

— Сам напросился! Вали грузового, братва! — приземистый ударил полукругом от пояса вверх. Нож рассек комбинезон, чиркнул по коже, не причинив вреда. Иней атаковал в ответ, расчертив грудь коротышки кровавыми полосами.

— Порезал, сука! Порезал меня! — взвыл злобный недомерок, — Вали его, Хват!

Самый крепкий из громил шагнул вперед и вдруг застыл, удивленно всматриваясь в лицо Инея. Нет, он смотрел на плечо. Рассеченный ножом приземистого комбез открыл кожу. На грубом, словно рубленном из дерева лице Хвата отразилось нечто похожее на изумление.

— Мы приносим извинения, попутали короче. Не взыщите, господин хороший, — громила повернулся и пошел прочь.

Приземистый начал было что-то возражать, но здоровяк сцапал его за грудки и, не обращая внимания на вопли, прорычал что-то на незнакомом наречии. После чего вся компания как ни в чем не бывало скрылась в одном из проулков.

Иней повернулся к спасенному человеку. Тот так и стоял у фонаря.

— Кто вы? — спросил Иней.

— Я? Всеволод Игоревич. Т-то есть Сева, у-ученый, зоолог. А вы… вы тоже будете меня грабить?

— Что? Нет! Я в порту работаю, грузчиком.

— Тогда, может пойдем ко мне, я осмотрю вашу рану?

— Я прилетел вчера, — Сева расчистил захламленный диван, свалив на пол ворох одежды, жестом велел садиться, — собираюсь исследовать Берег ксеноморфов. У нас на Петунии нет ни одного образца. Знаете, как трудно получить разрешение на отлов? Мне теперь будут сниться чиновники из городской администрации. Заполните форму «С», заполните форму «Б»…

Ученый извлек из сумки медпакет, достал инструменты, подошел к Инею и аккуратно срезал с плеча грузчика поврежденную часть комбинезона.

— Так… что тут у нас? Проклятие! Ничего не видно. Система! Свет на максимум! — раздраженно крикнул ученый. Стало немного светлее.

— Экономят на батареях, а дерут за постой втридорога, — проворчал Сева, возвращаясь к своему пациенту, — Эй! Что такое? Ваша рана… ее нет. Затянулась! И эта татуировка. Теперь понятно почему эти типы ретировались!

Иней скосил глаза и глянул на свое обнаженное плечо. Там был странный рисунок. Черный зверь с большой круглой головой и длинными завитыми в кольца щупальцами. По всей видимости, рисунок возник одновременно со вспышкой чужой памяти. Иней удивленно уставился на зоолога.

— Вы не знаете? Боже! — Сева нервно заходил по комнате, — Черные спруты — элита спецназа. Это же легенда! Да про них все знают!

— Бренди говорила, у меня потеря памяти, — попытался подыграть Севе Иней.

— Послушайте, но ведь тогда все сходится! Боевые навыки, заживление ран и биомодификации! Вы ведь не ударили того коротышку. Вы его… поцарапали.

— Биомодификации? — этого слова Иней раньше не слышал.

— Ну да, полезные изменения организма. Придание дополнительных свойств. Знаете, на самом деле все мы биомо-дификанты. Переселенцам и космолетчикам внешних планет до сих пор внедряют гены тритона Ламберта. Иначе гибернация не проходила бы так гладко. В результате у детей вместе с молочными зубами отходят перепонки. Конечно, у Черных спрутов модификации куда совершеннее. Рассказывают даже, что как-то на Нимфере одного солдата проглотил дикий грифолот. Через несколько дней тварь сама пришла к воротам базы и там издохла. Из ее брюха достали ослабленного, но живого Спрута. Он адаптировал под себя нервную систему грифолота и остановил процесс пищеварения, а затем заставил чудище топать прямиком к защитному периметру. Представляете?

Иней кивнул. Теперь он понимал, что тело, которое досталось ему, было необычным даже по людским меркам. Вот откуда эти видения и вспышки памяти! Поглощенный Спрут и после смерти пытался адаптировать чуждый организм.

— Что ж, выходит вам не нужна моя помощь, — развел руками Сева — но может тогда вы согласитесь немного заработать? Видите ли, как я уже говорил, моя цель — берег ксеноморфов. Вы согласились бы стать моим охранником? Хотя бы на время ближайшей вылазки?

Вот он, шанс добраться до корабля! Иней даже вздрогнул — так легко все выстраивалось. Однако ученый принял его волнение за нерешительность.

— Соглашайтесь! Я заплачу. Вы ведь знаете дорогу к побережью?

Иней кивнул. Дорогу он помнил прекрасно.

— Какой-то он… хрупкий, — Иней с сомнением разглядывал большую прозрачную каплю о шести суставчатых ногах. Вездеход Севы выглядел не особенно внушительно. Однако зоолог нетерпеливым жестом отверг все сомнения.

— Внешний вид обманчив. Вот ты тоже на первый взгляд — портовый грузчик, а на самом деле сложнейший организм в биологическом смысле.

Они погрузились в салон вездехода, и Сева привел паукообразный аппарат в движение. Скалы сразу обступили машину с обеих сторон. Невысокие, прихотливо изогнутые, они сами походили на чудных зверей.

— Какая необычная фактура у этого камня! — восхищался зоолог — Эти бороздки и трубчатые каналы… Удивительно напоминает костное вещество. Похоже, теория о Прародителе подтверждается!

— О чем вы? — Иней старался не отвлекаться от дороги, но речь ученого заинтересовала его.

— Вообразите себе, что когда-то очень давно здесь обитало некое совершенное в биологическом смысле животное. Потом под воздействием неизвестных факторов ему пришлось дестабилизироваться, распавшись на более примитивные биологические формы. И теперь осколки титана вновь пытаются собраться воедино, умножая возможности, тасуя гены.

Ученый потер руки. Его трясло от возбуждения.

— Нужно немедленно взять образцы! Остановите машину. Я выйду наружу.

Иней заставил паука замереть на месте, открыл кожух и весь обратился в слух. Ничего. Ни шороха, ни скрежета когтей по камням. Только туман стелется у земли, да посвистывает между черных скал прохладный морской ветер.

Исследователи двигались между скал около часа, не встречая никаких следов ксеноморфов. Уже и Сева ощутил странность происходящего.

— Я читал отчеты других экспедиций. Было сказано, что активность существ падает днем. Но ведь не настолько!

Иней приоткрыл кожух и вновь втянул ноздрями воздух. Наконец, он уловил отголосок знакомого запаха. Тот шел со стороны берега. Иней поделился наблюдениями с ученым, и тот велел сворачивать к морю.

Через некоторое время лес каменных ребер поредел. Открылся берег, покрытый сероватым, мелким, как мука, песком. Небо над головой дыбилось наростами грозовых туч. Между морем и пляжем что-то копошилось, блестело и сокращалось. Иней вгляделся и вздрогнул. Это были ксеноморфы. Десятки тысяч существ. Приплюснутые продолговатые тела в роговой броне, длинные гибкие хвосты, короткие мощные лапы с перепонками. Вокруг и внутри бассейнов сотни рожденных стремились в сторону моря. Свершение шло однообразно и очень быстро. До воды добирались уже зрелые особи. Короткие лапы сменились ластами, шеи удлинились, а роговой панцирь на спине заместил роскошный черно-красный гребень. Море на много метров вперед вскипало и топорщилось шипастыми хребтами чудовищ.

— Что происходит? — ученый с интересом и тревогой разглядывал ксеноморфов.

Иней покачал головой. Он включил внешнюю вентиляцию кабины и жадно вдыхал знакомый запах. Знакомый, да не совсем.

— Страх, — наконец проговорил Иней — они чем-то напуганы. Спасаются в море. Меняются, чтобы приспособиться.

— Что же их напугало?

— Не знаю. Но вы можете смело брать образцы. Им сейчас не до нас — он поднял кожух.

Ученый пожал плечами и полез наружу. Иней тоже спрыгнул на песок. Что-то ткнулось в сапог. Маленькая слепая копия гребнистого монстра пыталась проложить себе путь к свершению. Не туда, малыш! Иней подобрал рожденного. Оглядел, сжал в кулаке маленькое горячее тело. Преодолел минутную слабость, ощущая, как зверек жадно впитывает его, Инея материю. Мгновение и на ладони человека вставала на колени миниатюрная двурукая и двуногая копия, сохранившая гребень вдоль спины и остатки хвоста. Еще секунда и на Инея уставились большие круглые глаза. Рожденный зашипел, открывая крохотный зубастый рот, соскочил с ладони человека и стремительно побежал к морю, ловко укорачиваясь от своих неуклюжих собратьев.

— Готово! Помогите мне! Надо же, тяжелый какой! — Ученый тащил к вездеходу внушительный контейнер. Сквозь прозрачное оконце можно было видеть уже развившегося рожденного. Вместе они перенесли контейнер к грузовому отсеку и опустили внутрь. Вдруг Иней резко повернулся к ученому, схватил того за руку.

— Вы поранились! Немедленно в машину! — Сева непонимающе уставился на проводника, потом взглянул на свою руку. Там была большая ссадина уже окрасившаяся бордовым. В песок упала тяжелая капля.

— Кровь! Скорее-скорее! Вас учуют! — Иней буквально зашвырнул ученого в вездеход, захлопнул крышку. Напряженно всмотрелся в ксеноморфов. Однако те продолжали свой морской исход.

— Вот видите, все спокойно — ученый сердито уставился на проводника — незачем было так грубо тащить… — договорить он не успел. Прозрачный купол накрыла тень. По гладкой поверхности заскользили когти, а затем что-то тяжелое ударило в замок кожуха.

Крылатые! Как он мог забыть? Иней поднял голову и увидел, как вновь опускается на купол роговая коса чудовищного клюва. Удар был настолько сильным, что вездеход просел на своих паучьих ногах. Иней схватил джойстик и бросил машину назад, под защиту скал. От сильного рывка монстр не удержался и соскользнул вниз, неуклюже кувыркаясь в песке. Рядом пронеслась еще одна крылатая тень. Еще мгновение и они углубились в скальный лабиринт. Крылатые не отставали, снова и снова нанося удары.

— Никогда бы не подумал! Просто удивительно! Ставлю восьмитомник «Космоботаники», что они пробьют панцирь! — возбужденно тарахтел зоолог.

— Они же нас уничтожат!

— Ну конечно уничтожат! Что? A-а… вы об этом… — восторг зоолога несколько приутих, — нужно поискать укрытие, да?

— Я знаю одно… Недалеко, — Иней повернул вездеход и двинул его в узкое ущелье. Летуны не отставали.

Дорогу он все же помнил не досконально. Корабль появился внезапно. Вынырнуло из-за скалы гладкое серебристое тело.

— Это же звездолет! Универсал! — восхитился зоолог — Чей он?

— Видимо, мой, — Иней подвел машину к самому входу. Едва они остановились, крылатые атаковали снова.

— Когда я открою купол, бегите ко входу как можно быстрее, справитесь? — Иней испытующе глянул на ученого. Тот сглотнул, нервно закивал большой головой.

— Хорошо… Тогда на счет три: один, два…

Иней поднял кожух, заставив его полностью открыться. С хриплым карканьем большой монстр опрокинулся назад и рухнул на своих собратьев. Иней прыгнул вперед, оттолкнулся от корпуса вездехода, соскочил на землю, быстро огляделся и вдруг заметил белый скелет в обрывках серебристой ткани. Внезапно рядом с останками что-то блеснуло — и в тот же миг Крылатый атаковал. Спланировал вперед, выпуская когти. Иней ушел от удара стремительным кувырком, так чтобы оказаться поближе к костям астронавта. Мгновение и его пальцы сомкнулись на холодной поверхности лучевого жезла — только бы работал!

Ему повезло. Световое копье пронзило голову чудовища. В следующую секунду огонь обрушился на дерущихся в пыли Крылатых. Иней чувствовал ярость и азарт схватки. Нет! Это не он. Это тот, чьи кости лежат на камнях. А как бы поступил настоящий Иней? Спасался бегством — вот как! Столько смертей не могут остаться незамеченными. Он словно шагнул из тени к самому себе, протянул руку и положил двойнику на плечо. Опомнись! Беги!!

Он вовремя стал отступать к кораблю. В небе показалась целая стая. Иней подбежал к порталу звездолета, где его дожидался ученый. Зоолог был бледен, но держался молодцом.

Иней подошел к двери, приложил ладони к холодному металлу. Вход открылся мгновенно и совершенно бесшумно. Они скользнули внутрь. Дверь вновь встала на свое место. Вовремя! Что-то тяжелое ударило снаружи.

— Что теперь? — раздался из темноты голос зоолога.

— Я… я не знаю, — Иней был в растерянности. Двойник подсказал ему, как открыть вход, но потом умолк. Что же делать?

— Амнезия, да? — Сева шумно вздохнул — Я не великий специалист в звездолетах, но корабли этого типа должны иметь индивидуальные настройки и голосовое управление. Попробуйте отдать команду.

— Но что скомандовать?

— Пускай для начала будет свет.

— Корабль, свет на максимум! — скомандовал Иней, вспомнив, как ученый, зажигал освещение в квартире.

Немедленно вспыхнул яркий свет. Моргая, беглецы огляделись.

Помещение, в котором они оказались, занимало практически все пространство корабля и казалось пустым, за исключением небольшого возвышения в центре, очерченного на полу желтым кругом. Иней прошел к нему.

— Спартанские условия, прямо как у меня в общаге, — прокомментировал говорливый Сева.

— Мне нужно понять, что я делал здесь, — Иней пристально оглядывал внутренность корабля, но не мог отыскать желанных подсказок.

— Обычно информация хранится в бортовом журнале, но здесь вообще ничего нет, — пожал плечами зоолог.

Бортовой журнал! Ну, конечно! Ведь он смотрел сведения о кораблях. А где же хранится бортжурнал?

— Корабль! Активируй мостик! — Иней не знал, откуда появилось это «активируй». Он уже привык, что слова возникают сами собой.

Послушный воле хозяина, звездолет уже приступил к изменениям пространства. На месте возвышения возникло и сгустилось удобное пилотское кресло. От желтого круга поднялись мерцающие полотна информационных экранов. Иней опустился в кресло, поднял руки. Тотчас перед ним развернулась веером панель управления. Стены корабля приобрели дивную прозрачность, демонстрируя скалы, мрачное серое небо и пирующих крылатых.

— Ничего себе! Вот это я понимаю — техника! На наших посудинах ничего подобного нет — восхитился впечатлительный Сева.

— Активировать бортовой журнал? — приятным женским голосом предложил корабль.

— Подтверждаю, — отозвался Иней. Незнакомые слова так и лезли наружу, точно рожденные из бассейна. У прозрачной стены замерцал и сгустился воздух, через мгновение приобретя знакомые черты. Пришелец в серебристых одеждах стоял спиной к Инею и сквозь прозрачную стену глядел на неприветливую планету.

Потом он повернулся и подошел к мостику. Иней с интересом разглядывал свое-чужое лицо. Движения четче, в глазах спокойствие и уверенность. Перед Инеем стоял могущественный свершенный. В этом не было никаких сомнений.

— Я, Зенон Аркай, капитан корабля «Гамаюн». Согласно Кодексу флота внутренних планет, приступаю к отчету перед высадкой на…

Зенон… Зенон Аркай…

Призрак говорил, а в сознании Инея чудными цветами распускались воспоминания. Каждое слово вызывало целый водопад образов. Среди этого водоворота промелькнуло что-то очень важное. То, что нужно было прямо сейчас. Он сосредоточился, пытаясь дотянуться до нужного воспоминания. Это получилось не сразу. Но вот поток видений схлынул. Зенон Аркай стоял посреди пустоты. Над ним, словно рыжее небо, раскинулась Розетта. Ее гигантский, свитый из пламени диск охватывала роскошная сияющая корона.

— Впечатляющее зрелище. Неправда ли, комиссар Аркай? — из тени выступил худой мужчина лет пятидесяти. Его вытянутое лошадиное лицо оживилось широкой неискренней улыбкой. Звали его Джон Маклейн, и он был директором проекта «Манна». — Теперь мы можем использовать эту красоту в своих целях. Только представьте, корабли будут восстанавливать свои ресурсы, не прибегая к услугам пересадочных станций! Черпать энергию прямо из вселенной! Ремонт и заправка на ходу…

— Я смотрел рекламные фильмы и читал техническую документацию. Думаю, что получил достаточно сведений о транспортере вещества, — сухо ответил Аркай.

— Я вовсе не хотел читать лекцию. Просто делился своей радостью, — обиделся Маклейн. — Вижу, вы не настроены общаться. Тогда зачем было отрывать меня от работы?

— Я пригласил вас потому, что в отчете о работе научной группы не упомянут один очень важный факт.

— Вот как? И что же это? — забеспокоился Маклейн.

— Вы успешно провели транспортировку и сконденсировали вещество на границе метеоритного пояса. Однако это вызвало гравитационную аномалию. Компьютер! Реконструкцию! — перед Аркаем тут же возникло объемное изображение пояса астероидов. Орбиты небесных тел прочертили яркие линии. — Как видите несколько объектов сошли с орбиты. Они стали удаляться от Розетты по расширяющейся дуге.

— Да, не скрою. Небольшой выхлоп имел место. — Пожал плечами Маклейн. — И что с того? Этот сектор пространства практически необитаем. Движение кораблей минимальное. Рой уйдет за фронтир и растворится в дальнем космосе.

— Боюсь, все не так радужно. Мой бортовой компьютер только что закончил расчет траектории роя. На его пути есть обитаемая система. Планета Хаб и ее луны окажутся под ударом с вероятностью девяносто восемь процентов. Маклейн поморщился. Вгляделся в объемную схему. Однако почти сразу отвернулся от проекции. На тонких губах ученого появилась холодная улыбка.

— Как вы сказали? Хаб? Я знаю десяток планет с таким названием. Очередная захолустная перевалочная база, не так ли? И конечно же, принадлежит частной компании? Они еще и страховку получат.

— Да, верно, но что это меняет? На Хабе и лунах живет около десяти тысяч человек!

— На внутренних планетах обитает сто два миллиарда человек, и они нуждаются в этом изобретении. Вот что! — Маклейн взъерошил свои короткие седые волосы.

— Боюсь, я уже отправил сообщение в Комиссию разногласий — наблюдать как бледнеет лошадиное лицо директора было неожиданно приятно. И все же ученый не выглядел разбитым.

— Комиссия — серьезная организация, но все же не настолько. Если эта мелкая неприятность выплывет наружу, проекту конец. Огромное количество денег канет в черную дыру! Неужели вы считаете, что руководство Ассамблеи пойдет на это?

— Как вы сказали? Невмешательство!? Но это же убийство! — Зенон был вне себя. Он разглядывал застывшее в центре экрана спокойное лицо главы Комиссии разногласий Олда Вайдена.

— Господин Аркай, не сгущайте краски. Любая планета может подвергнуться метеоритной бомбардировке. Рассматривайте это как несчастный случай — Вайден был невозмутим. Его полные губы двигались медленно и ровно, словно он пережевывал утреннюю яичницу.

— Но рой еще можно отклонить или уничтожить!

— Слишком сложная операция. Ее нельзя провести незаметно. Лига внутренних миров не должна иметь к этому никакого отношения. И никто из руководства не может быть замешан. Вы меня поняли, Аркай? Никто!

— Но это неправильно!

— Неправильно? — Вайден наклонился вперед. В глазах его больше не было покоя. — Послушайте, майор, я был вашим командиром когда-то. Помните Крусейд? Пангею? Алькабр? Вы сражались против них. Убивали их! А теперь испугались? Боитесь руки замарать? Десять тысяч жалких отщепенцев против народа, который вы поклялись защищать. Спрут бывшим…

— Не бывает — откликнулся Зенон, — только вот теперь нет войны.

— Черт побери, Аркай, они ведь даже не вполне люди!

— Как и я, господин генерал, — Зенон мрачно смотрел в холодные глаза своего начальника.

— Упорствуете? Что ж. Вы не оставляете мне выбора. Активировать код сто шестнадцать! Объект — Зенон Аркай.

Зенон почувствовал, как кто-то чужой, помимо воли, заставляет его тело замереть.

— Знаете, почему Спруты так полезны? — усмехнулся Вайден — Они обладают прекрасными боевыми качествами, однако не это главное. Соль в том, что они абсолютно управляемы, если в этом есть необходимость. Нашим ученым-задротам в кое-то веки удалось добиться прекрасных результатов. А теперь слушайте приказ: Вы, Зенон Аркай, не будете мешать работе проекта «Манна» и не станете сообщать о метеоритном рое ни теперь, ни после. В отчете вы напишите, что деятельность директора Маклейна заслуживает высочайшей оценки и нареканий нет. Вы меня поняли?

— Так точно!

— Вот и хорошо. Выполнять!

— Иней! Зенон! Господин Аркай? — Иней открыл глаза. Над ним нависло обеспокоенное лицо зоолога Севы.

— Что…что случилось?

— Вы отключились. Я не мог вас добудиться, — покачал головой ученый, — знаете, прозрачность стен вашего корабля оказалась весьма кстати. Мне посчастливилось любоваться пиршеством Крылатых. Все же удивительные создания! Под конец их осталось не больше дюжины. Выросли почти вдвое, настоящие гиганты! Только что последний улетел. Ну вот и вы как раз очнулись.

— Нам нужно спешить, — Иней встал из ложемента.

— Почему? Вы вспомнили что-то важное?

— Да. Я знаю от чего бегут ксеноморфы. — Иней оживил системы управления двигателями.

— Боже! У вас такое лицо, словно вы потеряли что-то очень важное.

— Время, Всеволод, я потерял время!

Когда Иней вошел, глава администрации Кел Фраумер как раз заканчивал прививать мандарины. Немолодой, грузный мужчина с лицом мопса. Деловой костюм сидел на нем нелепым мешком. На посту Главы Хаба Кел ничем особенным не отличился, зато его оранжерея была выше всяких похвал.

— Кто вас сюда пропустил? — Сердито ответил он на приветствие вошедшего и только потом поднял голову от мандаринового дерева. Глянул, кто нарушил его покой, и обомлел.

— Простите, бога ради, досточтимый господин. Прошу вас, проходите. Мой кабинет сразу за оранжереей.

— Нет времени на долгие разговоры, господин Фраумер. Хабу угрожает опасность. Необходимо срочно организовать спасение людей!

Рассказ комиссара Лиги был коротким и обескураживающим. По его словам метеоритный рой был уже на подходе. Счет шел на часы. Кел примостился на табуреточке под мандарином и глубоко задумался. Каждый день он просил бога, чтобы ему не приходилось принимать сложные решения. Все шло спокойно столько лет. И вот нате вам, пожалуйста! Метеориты!

— Почему Лига решила помочь нам? — наконец спросил он у незнакомца. — Внутренним планетам нет резона вмешиваться в дела периферии.

— Лига не поможет. Я прилетел по личной инициативе, — помрачнел пришелец.

Фраумер ухватился за эти слова. Личная инициатива! Вот что! Значит — это авантюрист! А если нет? Однако он действует без санкции совета Лиги. Можно задержать нарушителя и не торопясь разобраться.

— А вы уверены… насчет опасности? — робко поинтересовался он, потихоньку активируя защитну.

— Опасность бесспорна, поверьте. Ваши системы недостаточно совершенны, чтобы отследить рой.

Чем дальше незнакомец говорил, тем меньше Кел верил ему. И все же, если опасность действительно существует, — нужно было предпринять какие-то меры. Фраумер запросил космопорт и велел подготовить свой корабль к вылету. Первым делом нужно переместить оранжерею… Похоже, последние слова он сказал вслух.

— Оранжерею? О чем вы, Фраумер? — комиссар с удивлением смотрел на чиновника — Вы собираетесь бежать один?

— А вы что думаете? Я буду вывозить десять тысяч человек на прогулку в космос? Для этого нужен флот! И что прикажете делать потом?

— Вы могли бы использовать имеющиеся летательные средства для перевозки людей на территорию бывшей военной базы. Там есть, где укрыться.

— Территория, о которой вы говорите, принадлежат частным инвесторам. Мне нужно запрашивать разрешение на полеты в этой зоне, не говоря уже о размещении людей и расконсервации базы. Ближайший офис расположен в соседней звездной системе. На оформление документов уйдет вечность. Это бессмысленно.

— Что же вы собираетесь делать?

— Ну, я думаю сообщить капитанам грузовиков, чтобы забирали груз и уходили в авральном режиме. Они повязаны договорами со своими заказчиками и не будут болтать. Потом сообщение в новостях. Рекомендации использовать убежища…

— Убежища?! Вы в своем уме? Если случится импакт, здесь живого места не останется. Никакие убежища не помогут. Это убийство, господин Кел!

— Какое еще убийство? О чем вы? — Кел развел руками — Посмотрите на меня, разве я могу кого-то убить. Я маленький человек, господин комиссар.

— Я вижу. Но все-таки не думал, что настолько маленький.

— Вы можете оскорблять меня сколько угодно. Это ничего не поменяет.

— Я не могу этого допустить, — чужак шагнул вперед и… наткнулся на стену.

— Небольшая предосторожность на случай внезапных осложнений, замкнутое силовое поле, — хихикнул Фраумер.

— Куда же вы направитесь?

— Ну, для начала поднимусь над этим несчастным мирком и подожду пару дней. Нужно проверить ваши слова. Если импакт все же случится — направлюсь в управляющую компанию и сообщу о трагедии. Отсюда давно нужно было улетать. Мои предки основали здесь колонию и надеялись, что этот шарик станет процветающей планетой. Однако место для города было выбрано неудачно — деньги на детальную разведку решили сэкономить. В результате оказалось, что здешняя вода содержит слишком много железа, а земля требует дорогих удобрений, — Фраумер погладил листья мандаринового дерева, — Накопленные средства таяли, а выхода не было. Пришлось обратиться за ссудой в банк Махаона. Долги росли, и колония очень быстро утратила самостоятельность. В результате мы стали обслугой для грузового порта. Здесь собрались отбросы, неудачники. Материал, отбракованный человечеством.

— Но вы по-прежнему в ответе за этих людей! Одумайтесь, Фраумер! Как вы будете жить с этим?

— Я не знаю, — пожал плечами Кел, — думаю, как-нибудь приспособлюсь. Ну что ж, мне нужно сделать еще несколько важных дел до отлета. Оставляю вас любоваться оранжереей.

Иней еще раз ощупал стены своей темницы. Зона, локализованная полем, была невелика, значит, генератор не так уж силен. Зато клетка имела и пол, и потолок. Иней опустился на гладкие плиты, глубоко вздохнул. Интересно, сможет ли он пережить импакт?

Теперь большинство воспоминаний Зенона были доступны ему. Тот принес себя в жертву не случайно. Аркай искал способ обойти запрет генерала. И обнаружил его. Он переродился в теле ксеноморфа и обрел новую личность, другое имя и свободу от нейроблокады. Но теперь все это бесполезно.

Послышался шум. В оранжерею вошли несколько роботов-грузчиков, принялись собирать и вывозить блоки с растениями.

— Вот это да! Араукария желтая! У господина Фраумера отличная коллекция! — Иней вскочил.

— Сева! Как вы здесь… Я же просил вас оставаться на корабле!

— Вас долго не было, и я решил отправиться на поиски, — развел руками зоолог, — но я вижу, все идет хорошо.

— Все пошло не так. Я под замком. Здесь силовое поле…

— Поле? Как это занимательно! — Сева шагнул вперед и натолкнулся на невидимую стену.

— Нужно попробовать отключить его.

— Я не большой специалист в технике, — зоолог беспомощно оглянулся.

— Вряд ли генератор поля далеко. Это слишком дорогое удовольствие. Я попробую перегрузить сеть. Тогда вы сможете отследить источник.

Когда свет погас, на стенах затеплились синие фонари аварийного освещения. Старый транспортник еще не растерял свой функционал. Дверь в кабинет Главы администрации открылась. Фраумер вбежал в оранжерею. В руке его вместо садовых ножниц был пистолет. Кел подошел к лежащему у коробки генератора человеку. Тот был без сознания и слабо дышал. Фраумер секунду колебался, но потом оставил лежащего и прошел в центр помещения к пленнику. Тот по-прежнему стоял на своем месте.

— Вот как, притащили сообщника? — Кел покачал головой. — Господин комиссар, боюсь вы не оставляете мне выбора. — Он перевел щит в проницаемый снаружи режим. Затем активировал на своем метателе звукоподавитель.

— Значит, все-таки способны убить человека? — усмехнулся пленник.

— Я вынужден… Ничего не попишешь. Кроме того, я навел справки о вас, господин Аркай. Вы слишком опасны, чтобы оставлять вас за спиной, а метеоритный удар сотрет все улики, — Фраумер поднял пистолет. На мгновение ему почудилось, что сквозь невидимый барьер на него смотрит жуткая зубастая тварь в костяном панцире. Вот-вот — и монстр бросится вперед. Кел нажал на спуск.

— Господин Фраумер, вы уверены, что не полетите сейчас? «Клеония» полностью готова, — капитан личного корабля Главы администрации удивленно смотрел на хозяина яхты.

— Нет не сейчас. У меня еще есть дела в порту. Однако будьте наготове. Команду не распускать — Глава администрации вынул платок и промокнул лоб от обильной испарины, затем поднял голову и втянул носом воздух, словно пытался поймать ускользающий запах. Капитан тоже отчего-то тревожно взглянул на небо. Легкое беспокойство, возникшее с самого утра, никак не отпускало. Серое небо словно придвинулось, давило на плечи. Что за черт? Все эти предчувствия и гадания для старушек или впечатлительных девушек, а не для матерого звездного волка. Он щелкнул каблуками, выпятил грудь и гаркнул:

— Слушаюсь, господин Фраумер!

— Очень хорошо. Ждите дополнительных распоряжений, — чиновник развернулся и пошел к своему мобилю, — Мне нужно собрать капитанов всех грузовых судов, которые пришвартованы сейчас на причалах. Займитесь этим немедленно! — обратился Фраумер к молодому человеку в деловом костюме. Тот быстро кивнул.

«Взял нового секретаря. По всему видно — умник. Да и сам как-то поменялся. Похудел что ли? — подумал капитан «Клеонии», — может дела на лад пойдут?».

— Использовать трюмы грузовых кораблей для спасения населения? Умно. Ничего не скажешь, — Дживан Го, директор филиала банка Маханона с интересом разглядывал Главу администрации Нового Хаба. Они расположились в открытой беседке. За спиной Кела Фраумера сквозь просторные порталы открывался вид на морской простор. Высаженные в открытый грунт растения оранжереи пошли в рост. За десять лет на приморских террасах вымахал настоящий лес. Позитивные перемены коснулись и самого чиновника. Перед господином Го сидел подтянутый, уверенный в себе человек. Портрет из досье нужно было обновлять.

— Я вижу, перемена места пошла городу на пользу. За время, прошедшее после импакта, вы достигли впечатляющих результатов. Поставки фруктов и овощей на Веселую гавань, снабжение дарами моря ближайших колоний. Скоро к вам полетят туристы, — банкир выдал одну из своих самых искренних улыбок.

— Иногда нужно просто сойти с привычного маршрута, чтобы открылись новые перспективы, — Фраумер вернул улыбку.

— Тем не менее должен напомнить вам о нескольких сложных моментах. Вы потеряли немало ценных грузов, другие — использовали для восстановления города. Владельцы захотят возместить убытки.

— Мы используем для компенсации страховку, — проклятый чиновник говорил совершенно спокойно и даже немного надменно. Это выводило господина Го из равновесия.

— Не помню, чтобы городское имущество страховали от метеоритного удара, — возразил банкир.

— По счастливой случайности это было сделано за два дня до импакта. То же самое касается уничтоженного груза. Так что, думаю, с этими издержками мы разберемся без помощи банка.

— Вот как? Что ж, это интересная информация. Ее нужно еще проверить. Однако, даже если все документы в порядке, остается вопрос незаконного захвата территории побережья и военной базы, не принадлежащей жителям Хаба.

— А что же мне нужно было сделать, господин Го? Оставить людей под метеоритным дождем? — Фраумер с интересом разглядывал директора филиала.

— Эти решения полностью в вашей компетенции. Не мое дело судить о моральной стороне вопроса. Однако нарушение имело место. Владелец может потребовать компенсации.

— И вы готовы предложить свои услуги по решению разногласий в обмен на долю в наших новых сделках?

— Именно! Мы компенсируем ущерб, причиненный владельцам территории, и сможем способствовать положительному судебному решению этого вопроса, — наконец-то этот чертов абориген начал задавать правильные вопросы.

— Это щедрое предложение, — кивнул Фраумер, — однако я думаю, что мы в состоянии сами отстаивать свои права на эту территорию.

— И каким же образом, позвольте узнать?

— Пойдемте со мной, — чиновник стремительно поднялся из-за стола и подошел к увитому плющом порталу. Банкир с завистью отметил игру мышц под тканью делового костюма. Надо бы спортом заняться.

Дживан Го встал рядом с Келом Фраумером и не без удовольствия оглядел зеленый парк, белую полоску пляжа и безбрежную синеву моря. В воде плескались десятки купальщиков. Что-то дикое, первобытное было в их грациозных движениях. Вот один из пловцов выбрался на берег. У директора филиала вырвался невольный вскрик. Вышедшее на пляж создание имело длинный, гибкий хвост и острый гребень на спине.

— Не может быть… — наконец произнес директор, — это обман, подлог…

— Вовсе нет. К ним подошел молодой человек в облегающем сером комбинезоне.

— Позвольте представить. Всеволод Игоревич Киров, ученый-зоолог из Планетарного университета Петунии. Он возглавляет группу по изучению аборигенов Хаба, — улыбнулся Кел Фраумер.

— Это антропоморфная разновидность обитателей скалистого побережья, — бодро доложил ученый, — мы предполагали, что метеоритная катастрофа полностью уничтожила этот вид, но геном ксеноморфов оказался очень гибок и богат на сюрпризы.

— Они разумны? — спросил банкир.

— Да, но это не технологическая цивилизация. Их тела дают им все необходимое. Однако у них есть свой язык. Кроме того, они с удовольствием осваивают наш. Сюда уже прибыли ксено-лингвисты с Пангеи, а также космозоологи с Петунии и Нимферы. Были уже и представители прессы.

— Вы ведь уже поняли, что это значит, господин Го? Данная территория автоматически становится зоной с особым режимом использования и любые земельные притязания в ее границах не имеют силы, — веско сказал Фраумер.

Банкир еще некоторое время следил за игрой ксеноморфов. Потом вздохнул и повернулся к ожидающим его людям. Что-то изменилось в холеном неподвижном лице финансиста.

— Это и в самом деле редкое зрелище. Знаете, в детстве я не раз представлял себе, что становлюсь первооткрывателем и нахожу неизвестную науке цивилизацию. Однако судьба сложилась иначе.

— Просто ваше свершение пошло по иному пути. Так бывает, — кивнул Глава администрации.

— Свершение? Странное слово. Хотя… да, пожалуй, вы правы, — банкир покачал головой. — Что ж, я вижу, ваш подход к работе с банком стал… иным. Надеюсь, это не значит, что наши взаимоотношения прекращаются.

— Напротив, — Кел широко улыбнулся, — мы готовы обсудить с вами возможность открытия отделения банка Махаона на Хабе. Научные исследования требуют субсидий. К тому же, благодаря нашим хвостатым соседям, цена земли здесь существенно возрастет.

— Я все хотел спросить, — зоолог подошел к Келу Фраумеру, который так и стоял у портала после ухода банкира, — с тех пор в оранжерее ты ни разу не хотел принять прежний облик?

— Нет, — покачал головой тот, кого теперь именовали Главой Фраумером, — кроме того, я утратил способность к преображению. Свершение завершилось. Зенон Аркай и добрый грузчик Иней погребены в руинах старого Хаба.

— А как насчет Лиги внутренних миров? Они ведь будут искать тебя.

— Вряд ли. Но даже если и так, что они обнаружат? Мертвого бунтаря и разбитый корабль.

— И ты не вернешься обратно?

Мужчина, называющий себя Келом Фраумером, провел рукой по каменному парапету, прищурился вглядываясь в небо.

— Может быть, однажды. У меня есть вопросы к одному генералу.

— Все-таки ты очень загадочный человек. Полное изменение физических характеристик, это просто потрясающе! Не уверен, что даже Спрут способен на такое, — ученый покачала головой.

— У тебя, конечно же, есть гипотеза? — усмехнулся мужчина у портала.

— Разумеется. Я же ученый! Только это совсем безумная теория. Пожалуй, я оставлю ее при себе.

Они помолчали, разглядывая берег. Ксеноморфы вернулись в воду и плыли в открытое море.

— А в городе люди говорят… — ученый хитро поглядел на своего собеседника.

— Что говорят?

— Да так… ерунда… говорят, наши Дети моря похожи на одного грузчика из старого порта. Мол, лицо один в один.

— А вот это уж точно чепуха! — рассмеялся чиновник, — Сказка, в биологическом смысле.

© Николай Калиниченко, 2015

© Почтенный Стирпайк, илл., 2015

Если бы оно было человеком и имело голос, то, наверное, закричало бы. От потрясения, изумления и легкого страха оно могло бы издать какой-то звук, задрожать, распахнуть глаза, ощутить участившееся сердцебиение. Все это оно по-своему проделало. И оно наблюдало. Потрясенное, изумленное и испуганное, оно смотрело на объект, спускающийся с неба.

Длинный и поджарый летательный аппарат с тремя парами крыльев планировал с небес, описывая широкую спираль. Когда до земли осталось всего несколько метров, его крылья согнулись, расширились и поймали воздух, тормозя поступательное движение. Он словно завис на мгновение, пока выдвигались посадочные опоры, и коснулся грунта с деликатностью и изяществом птицы.

Далеко вверху, пронизывая внешние границы этой звездной системы, летел его материнский корабль «Кахутара». Он совершал путешествие в один конец. Горы материи были потрачены на то, чтобы разогнать его до небольшой части скорости света, и эту скорость он не сбросит никогда. Его конструкция не предусматривала никаких способов, позволяющих ему затормозить или остановиться. «Кахутара» летел вглубь галактики по извилистой траектории, проходя мимо звездных систем каждые два-три столетия. И возле каждой его команда выходила из анабиоза и приступала к исследованиям. Для этого они использовали шлюпки — небольшие корабли, способные обогнать «Кахутару», достичь лежащей на пути звездолета планетной системы и потратить несколько дней или недель на изучение одной или нескольких планет. Шлюпки могли выходить на орбиту, а иногда совершать посадки на планеты, собирая информацию настолько быстро, насколько это способны делать люди и машины. Но проходило мучительно мало времени, и им приходилось взлетать и разгоняться, догоняя материнский корабль.

Сотни людей на борту «Кахутары» посвятили жизни этому путешествию. Пока не настанет очень далекий день их смерти, они будут погружаться в анабиоз и выходить из него, посещая звезду за звездой. Все собранные сведения они передавали на Землю, но к этому моменту полета любые сообщения, которые могли быть посланы в ответ, стали слишком слабыми для приемных антенн «Кахутары». Теперь они не могли знать, получена ли драгоценная информация, содержащаяся в их посланиях. С планетой, когда-то бывшей домом, их теперь соединяла лишь призрачная ниточка одностороннего общения.

Генрик отошел на несколько шагов от шлюпки и остановился, глубоко и с наслаждением вдыхая воздух планеты. Ровный ветерок шевелил его седые волосы и прижимал комбинезон к высокому худощавому телу. Шлюпка приземлилась в слегка холмистой степи, поросшей ковром невысокой, по щиколотку, травянистой растительности. В одном направлении, под восходящим солнцем, виднелись невысокие горы, покрытые более высокими растениями, напоминающими деревья. На севере тек извилистый ручей. В сапфировом небе плыли белые пятнышки облаков. Генрик подставил лицо теплому солнечному свету.

— Красота, — сказал он.

Присев на корточки, он обнаружил на клочке почвы прямо под ногами десяток разных видов растений, после чего начал путаться в том, какие из них он уже подсчитал. Он слышал, как позади три других члена экспедиции выгружали и устанавливали оборудование. Автономный вездеход уже полз по неровному грунту, а несколько летающих зондов были запущены со шлюпки еще во время посадки. Неподалеку от Генрика возилась Эмили, настраивала установленный на треногу мультисенсор, работая на его клавиатуре. Она проделывала это слишком близко к Генрику, и ее торопливые и решительные действия подозрительно контрастировали с неподвижностью позы.

Генрик встал, на миг поморщившись, когда его колени выпрямились. Нажав кнопку рации, он задал вопрос всей команде:

— Все еще никаких признаков животной жизни на суше или в воздухе?

Урсула и Кент ответили «нет», через секунду такой же ответ дала Эмили.

— Я вижу на некоторых растениях структуры, — сообщил всем по рации Генрик, — которые, кажется, предназначены для выделения или приема пыльцы, но нет ничего, поощряющего насекомых переносить пыльцу, — Выключив рацию, он обвел взглядом ландшафт, затем посмотрел на Эмили. — «Ни тени, ни света, ни бабочек, ни пчел», — продекламировал он, возвысив голос, — «ни фруктов, ни цветов, ни листьев, и не птиц. Ноябрь!» — И, улыбнувшись, добавил: — Томас Худ, тысяча восемьсот какой-то.

— Генрик, у нас очень много работы, — с каменным лицом напомнила Эмили.

— Нам работы хватит на тысячу жизней, Эмили. На миллион жизней. Нужно изучить целую планету, а у нас на это всего несколько дней. Так что да, ты совершенно права. Займусь-ка я лучше делом.

Он направился обратно к шлюпке. На ходу он набрал команды на коммуникаторе на запястье, дав сервомеханизмам инструкции выгрузить его поддон с приборами и оборудованием и установить возле корабля.

Несколько часов спустя, собирая образцы, его взгляд кое-что привлекло. У вершины длинностебельного растения высотой около метра, чуть ниже пучка листьев, Генрик увидел серый конический бугорок с основанием примерно в полсантиметра. Он протянул руку, чтобы коснуться его, но, едва палец приблизился, крохотная структура внезапно рассыпалась в пыль, которую сразу унес ветерок.

— Этого старика вообще не следовало брать в экспедицию, — заявила Эмили, — Он в лучшем случае перегорел, а в худшем — впадает в старческое слабоумие. По его поведению и словам видно, что он не воспринимает нашу работу всерьез. Для него она так себе, развлечение. И он предпочел бы сидеть под деревом, жевать травинку и читать стихи.

— Эмили, доктор Тарковски — самый уважаемый ботаник на всем корабле, — ответила Урсула, не отрывая взгляда от экрана, перед которым сидела, — А его информационный вклад в результаты нашей миссии доказывает, что до сих пор он работал превосходно.

— Ты имеешь в виду, что он ухитрился собрать несколько образцов, бормоча себе под нос «Оду земляному червю»?

— Я такую оду не знаю, — возразил Генрик, входя через открытый люк в главную кабину шлюпки, — И, в любом случае, на этой планете нет земляных червей, так что ода прозвучала бы напрасно. Как вы считаете?

— Ты опоздал, Генрик, — сказала Урсула, — Нам пришлось тебя ждать.

— Извините, — Генрик смотрел на запястье, набирая на коммуникаторе команды, — Кто-нибудь заметил эти структуры?

На дисплее, служившем в кабине и экраном, и крышкой стола, появилось изображение — маленький хрупкий конус, теперь уже на стволе дерева.

— Генрик, — начала Урсула, — на совещаниях полагается придерживаться определенной повестки…

— Пыль, — сказал Кент, сидящий у дальнего конца стола. — Мы еще на орбите выяснили, что на этой планете много углерода в коре, по большей части в виде карбида кремния. Что ж, как оказалось, большая его часть существует в виде разносимой ветром пыли. Гранулы карбида кремния, когда их несет ветром, накапливают заряд статического электричества. — Он стал касаться запястья, и на экране появились другие изображения, — В любом случае, эти конусы представляют собой комочки богатой углеродом пыли, а конфигурацию им придает электростатический заряд. Они здесь повсюду.

— Им не нравится, когда к ним прикасаются, — добавил Генрик.

— Да, я это заметил. — Кент был молод, но когда он улыбался, как сейчас, на его лице появлялись глубокие морщины, — Если подойти слишком близко, то электростатическое поле вокруг тела разрушит статический заряд, удерживающий пылинки вместе. — Он примиряюще поднял руку. — Во всяком случае, таково мое предположение. А с полным анализом и моделированием придется подождать, пока не вернемся на корабль. — Он повернулся к Урсуле. — Кстати говоря, это имеет отношение к моему главному открытию на сегодня…

Он вопросительно взглянул на Урсулу.

— Пожалуйста, продолжай, — сказала она.

— Эта пыль является источником очень слабого радиошума. Мы определили, что радиоволны излучаются с поверхности. Тут десятки разновидностей пылевых гранул, они отличаются минеральными примесями в карбиде кремния. У каждого типа минерала свои четкие электростатические характеристики. Иногда статический заряд перераспределяется по скоплению гранул с микроскопическими искрами — отсюда и радиошум. Есть много разных типов взаимодействий как между, так и внутри скоплений пылевых гранул. Пока компьютер смог промоделировать лишь некоторые робкие аппроксимации наиболее простых взаимодействий, — Он снова постучал по запястью, и стол-экран заполнили изображения и формулы, — Короче говоря, эолия этой планеты может рассматриваться как очень сложная и динамичная система, уникальная в нашей структуре знаний.

— Эолия? — переспросил Генрик.

— Это та часть реголита, то есть рыхлых поверхностных отложений, которая переносится движением воздуха, — пояснил Кент. — Кажется, происходит от Эола, греческого бога ветров.

— А, конечно.

— Ты нашел какие-либо указания на то, что эта пыль как-то связана с отсутствием здесь наземной жизни? — спросила Урсула.

— Нет, минералогия этот факт не объясняет. Нет причин думать, что пыль или количество углерода в коре планеты способны подавить животную жизнь на суше.

— Если у этой планеты есть главная загадка, то это отсутствие животной жизни, — сказала Урсула. — Вот о чем мы должны все время помнить, собирая данные. Растительность на суше очень разнообразна, а морская жизнь, похоже, эволюционировала далеко за ту точку, когда на Земле она принялась заселять сушу, хотя, конечно, мы не знаем, насколько универсальна такая модель. Есть какие-нибудь теории, Эмили?

— Парциальное давление кислорода здесь лишь немного выше нынешней земной нормы. Когда на Земле появились первые сухопутные организмы, оно было намного выше. Быть может, именно относительно низкое содержание кислорода и мешает морским животным совершить эволюционный прыжок и перейти к воздушному дыханию?

— Какая чепуха, — возразил Генрик. — Я отказываюсь верить, что жизнь настолько робка или что эволюция настолько нерешительна, — Улыбаясь, он взглянул на Эмили, — Дайте мне минутку, и я вспомню подходящие стихи.

На следующий день около полудня Генрик сидел на камне, потирая левое колено. Его взгляд привлекло какое-то движение, но он быстро понял, что это лишь качнувшаяся на ветру ветка. Какое-то время он не сводил с нее взгляда, а затем продекламировал:

Прищурившись, он посмотрел на небо.

— Где же твои птицы, планета? — уже громче спросил он. — Где твои звери земные и птицы небесные? Разве ты не знаешь, что плохо оставлять все эти растения, всю зеленую жизнь без животных? Без них ты мертва. Пуста, мертва и истрачена впустую.

Опустив взгляд, он заметил пылевой конус на камне рядом с тем, на котором сидел. Этот конус был слегка наклонен, а его кончик нацелен ему в лицо. Генрик медленно наклонился и протянул руку, наставив палец на конус. Когда до него от кончика пальца осталось несколько сантиметров, конус рассыпался, а составлявшую его пыль развеяло ветром.

— Ах, — вздохнул Генрик. — «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха»[8]. Это Томас Элиот, год тысяча девятьсот какой-то.

— Вот ведь что интересно, — сказал Генрик позднее, на вечернем собрании команды, — Я пустил зонд летать на небольшой высоте и снимать меня сверху, пока я собирал образцы. Потом я изучил картинку, высматривая маленькие пылевые конусы. И нашел целых семь. — На столе-экране появилось изображение Генрика, снятого сверху. Затем в семи точках на картинке появились круги. — Вот эти конусы под увеличением. — Участки изображений с конусами расширились, а центр каждого из них увеличился. — Никто ничего не заметил? — Он обвел взглядом сидящих за столом, ожидая возгласов. — Все они нацелены на меня, — Он широко улыбнулся и провел пальцем несколько линий на экране монитора. Все они сошлись на Генрике. Картинка на экране изменилась, — А вот наша доблестная Эмили, кажется, деловито программирующая вездеход и сфотографированная с той же высоты. Восемь конусов, и все нацелены на нее. — Изображение опять сменилось. — И наконец, вот несколько фотографий наугад выбранных участков, где поблизости нет никого из нас. Та же высота, та же точка съемки. На каждом я смог отыскать лишь один или два конуса, и все они нацелены в непересекающихся направлениях.

Какое-то время все молчали, потом Урсула спросила:

— Кент… или Генрик… кто-нибудь из вас определил, есть ли внутри этих конусов какая-то упорядоченная структура?

Кент начал отвечать, помедлил, глядя на Генрика, затем продолжил:

— Они… э-э-э… распадаются, как только к ним приближается любая значительная масса. Статический заряд, удерживающий их вместе…

— Они не хотят, чтобы к ним прикасались, — перебил его Генрик. — Они застенчивые. Они боятся. Или, скорее, как я полагаю, боятся.

— И что ты хочешь этим сказать, Генрик? — спросила Урсула. Ботаник опять сменил изображение на экране.

— При достаточном увеличении видно, что у каждого конуса на вершине есть отверстие. Маленькое — достаточно маленькое, например для микроскопической камеры. И, судя по количеству образующейся после распада пыли, конусы полые.

— Генрик, — жестко повторила Урсула, — что именно ты хочешь?..

— Я просмотрел данные Кента по его моделям взаимодействия пылевых частиц, — ответил старик, — Это не моя область, но выводы вполне ясны, если взглянуть на них должным образом, — Он прошелся пальцами по кнопкам на столе, и на экране появилась схематическая анимация, — Смотрите. Вот одна пылевая частица, статически заряженная. Она представляет собой диполь с положительным зарядом на одном конце и отрицательным на другом. Теперь приближается другая частица, отрицательный монополь. Она присоединяется к положительному концу более крупной первой частицы. Теперь еще один диполь, и на этот раз он присоединяется своим положительным концом к отрицательному концу первого диполя, — Он махнул рукой, пока на экране продолжалась анимация. — И так далее и так далее. Частицы различной формы с различными зарядами дрейфуют ближе и присоединяются к структуре. По мере роста скопление рано или поздно становится нестабильным и распадается, создавая новую конфигурацию, а та, в свою очередь, определяет, какие новые частицы могут быть притянуты и стать частью комка. Процесс продолжается, и комок растет, пока в какой-то момент удерживающие его статические заряды не утекают в воздух, после чего комок разваливается, а пыль уносится ветром.

Генрик взглянул на Урсулу. Та, хмурясь, смотрела на экран.

— В любом случае, — сказал он, очистив экран, — главное то, что из-за необычных характеристик пыли на планете идут постоянные процессы наподобие этого. Когда ветер гоняет пыль, постоянно создаются и уничтожаются различные конфигурации, и некоторые из этих конфигураций стабильнее других. Находки Кента показывают, что частицы пыли существуют преимущественно в фиксированном количестве размеров, форм и зарядов. Это означает, что имеется фиксированное количество правил, определяющих их взаимодействие, и образующихся в результате конфигураций, поэтому система не является хаотической, — Он перевел дыхание. — И наконец, некоторые из этих конфигураций ведут себя как логический элемент, а это создает динамические структуры, сравнимые с математическими конструкциями, называемыми «клеточными автоматами».

Он снова сделал паузу, на этот раз глядя на пустой экран.

— Я предполагаю, — продолжил он, выделив голосом это слово, — что в далеком прошлом из миллионов образовавшихся конфигураций заряженных гранул возникли такие, которые были способны динамически поддерживать свое существование неограниченно долго.

Урсула еще больше нахмурилась.

— Динамически… — медленно произнесла она.

— Именно так, — подтвердил Генрик. — Это ключевое слово. Я говорю не о комке слипшейся пыли, превратившемся в песчаник. А о динамической системе, поддерживающей свое существование за счет постоянных и периодических изменений. Путем накопления необходимого материала, его использования и непрерывной пересборки себя по краям, по мере того как ядро теряет энергию и начинает рассыпаться. Другими словами, некоего аналога жизни.

Эмили медленно выдохнула через нос.

— Это… чертовски интересная теория, Генрик, — сказал Кент. — Но, на мой взгляд, чересчур смелая.

— Значит, по-твоему, пылевые конусы представляют собой именно это? — спросила Урсула. — Примеры таких динамически стабильных конфигураций?

— Нет, не совсем. Понимаете, если говорить об аналогии с жизнью, то здесь главное то, что жизнь эволюционирует. Поначалу будет много различных типов таких пылевых образований. И все они будут черпать из конечного запаса свободных и статически заряженных пылевых частиц, необходимых для продолжения их существования. Это означает, что начнется конкуренция за ресурсы и наиболее сложные и приспосабливаемые… э-э… существа… получат преимущество. Начнется эволюция, и началась она, наверное, миллиарды лет назад.

— И где же результат этой эволюции? — быстро спросила Урсула. — Даже если ты прав, дальше маленьких конусов эта пылевая жизнь не продвинулась.

— Нет, это лишь та ее часть, которую мы видим. Все, что она позволяет нам увидеть. Думаю, и конусы вскоре исчезнут, как только это существо поймет, что мы о них знаем. Уверен, у него есть и более тонкие способы наблюдать за нами. — Он подался вперед, положив руки на стол. — А оно наблюдает за нами, это ясно. И это означает, что оно достаточно разумно, чтобы проявлять любопытство. Понять, что мы нечто необычное, и поэтому следит за нами. Это установленный минимум. А максимум — кто знает? У нас нет способа рассчитать вычислительную мощность или разумность всего существа.

— Ты говоришь «оно», — сказала Эмили. — А я подумала, что ты представляешь их как множество существ или сущностей, эволюционирующих через конкуренцию.

— Первоначально это наверняка были многочисленные существа. Но мы сейчас говорим не о биологической жизни. Для нашей пыли правила будут иными. Их индивидуумы не имеют ни кожи, ни костей, ни фиксированной морфологии. Поэтому нет причин, из-за которых множество таких существ не могло бы слиться воедино. И как только оно научится общаться по радио, то сможет существовать в виде любого числа дискретных единиц, рассеянных по всей планете.

— Радио? — переспросил Кент. — A-а… радиошум от статических разрядов.

— «Что для одного шум, то для другого сигнал», — сказал Генрик, — Эдвард Нг,[9] тысяча девятьсот какой-то.

В нескольких тысячах километров от них, на побережье единственного континента планеты, небольшое ракообразное морское существо оказалось на берегу после отлива. Существо было самкой, и несло на себе оплодотворенные яйца. Ее вид приспособился обшаривать прибрежное мелководье, питаясь мертвым планктоном. Они не эволюционировали настолько, чтобы жить вне воды, но и ее отсутствие не становилось для них мгновенно фатальным. Это существо было знакомо с толчками небольших волн во время кормежки на отмелях, и в тот день оно питалось в таком месте, где после отката волн тело на несколько секунд оказывалось на воздухе. Инстинкты приказывали самке отступить в более глубокие воды, но здесь было много пищи, и она сопротивлялась этим приказам. Причина была не в слабости инстинкта или силе голода. Просто в глубине ее крошечного протомозга существовало нечто вроде храбрости: сопротивление страху и тяга к новым ощущениям. Не имея социальной группы для сравнения, она даже не осознавала своей храбрости — как и того, что половина ее потомства унаследует этот ген.

Волны накатывались и откатывались, она кормилась, перемещаясь, когда тело погружалось в воду, и становясь неподвижной из-за собственного веса в интервалах между волнами. А потом особенно большая волна приподняла ее и вытолкнула на полметра на берег. Там волна бросила ее, и после этого волн уже не было. Теперь ни волн, ни моря для нее не будет, пока через несколько часов не вернется прилив.

Слабенький разум подсказал: произошло что-то неправильное. Утратив подводную плавучесть, она едва могла передвигаться, к тому же вода больше не омывала те участки полупроницаемой кожи, через которые в кровь поступал кислород. Она не знала, что почти наверняка умрет до того, как вернется прилив, но сознавала, что находится в плохом месте, и ей было страшно. Она отчаянно пыталась двигаться, но слабые конечности оказались почти бесполезны. Но все же она боролась, и за несколько минут смогла немного приблизиться к воде. Вероятность ее выживания увеличилась.

В нескольких метрах от самки на сухой песок упала частичка углеродистого минерала. Скоро ветер принес еще одну, привлеченную электростатическим притяжением первой. Потом еще одну, и много других. Частицы сбивались в комок, терлись друг о друга, побуждаемые отчасти меняющейся динамикой их статических зарядов, а отчасти шепотом радиоволн, окутывающих поверхность планеты. Ядро из черной пыли росло. Через несколько минут оно превратилось в рыхлую сферическую оболочку диаметром в несколько сантиметров, ощетинившуюся и потрескивающую из-за статического заряда в десятки киловольт. Затем ниточка, удерживающая сферу на грунте, разорвалась, и она покатилась, подгоняемая ветром, и через несколько секунд столкнулась с маленьким ракообразным. Толчок запустил каскадный разряд накопленного статического заряда. Сфера рассыпалась с громким треском и брызгами искр. Панцирь ракообразного слегка задымился. И самка, и ее невылупившееся потомство были мертвы.

Генрик поднялся по рампе и вошел через люк в главную кабину шлюпки. Было начало третьего дня экспедиции, и в кабине осталась только Эмили. Она сидела возле одного из небольших экранов, отслеживая передаваемое летающим зондом видео.

— Не обращай на меня внимания, — сказал он. — Я лишь хочу воспользоваться большим экраном.

Несколько минут спустя Генрик склонился над столом, где появилось панорамное изображение местности. Он задумчиво хмыкнул и выпрямился.

— «И вдруг увидел пред собою, — громко продекламировал он, — нарциссов желтых целый рой. В тени деревьев у реки бриз волновал их лепестки»[10]. — После секундного молчания он повернулся к Эмили, сидящей возле экрана, — Извини, Эмили. Не надо было тебя дразнить. Но вообще-то здесь есть кое-что интересное. Не хочешь взглянуть?

Эмили молча встала, подошла к столу и посмотрела на экран.

— Это вид с вершины одной небольшой горы к востоку от нас. Я послал туда вездеход, чтобы он снял эту картинку с уровня земли — вид на долину сверху вниз. Чудесно, не правда ли?

— Совсем не обязательно посылать вездеход на гору, чтобы сделать такой кадр, Генрик. У нас есть спутниковые и воздушные снимки всей планеты.

— Я подумал, что вид с горы — с уровня земли и вниз на долину — будет особенно интересным, — ответил Генрик. — И оказался прав — это впечатляющее зрелище. Обрати внимание на цвета и текстуру растительности. Лес на восточном и южном склонах, затем более темная зелень вьющихся по земле лиан, переходящая в желтую траву на южном склоне, рассекающий луг ручей, отражения солнца на воде… — Генрик смолк, пригладил венчик седых волос на затылке. Улыбнулся, кратко взглянув на Эмили, — Я тут кое-что обнаружил, Эмили, пусть даже в это и трудно поверить, — Он постучал по каким-то органам управления на столе, и на экране появились другие изображения, выстроенные рядами и колонками. — Все это фотографии похожих долин, снятые под близкими углами и на близких высотах. Разница лишь в том, что для них я использовал летающие зонды, потому что все они расположены в местах, где нет гор, с которых открывается вид на эти долины. Другими словами, такие фотографии могли быть сделаны только с воздуха. Видишь разницу?

Эмили присмотрелась.

— На всех снимках растительность более однородная. Наверное, состав почвы, микроклимат…

— Совершенно верно. Растительность здесь скучная. И на нескольких фото есть ручьи, текущие с холмов, но их едва можно разглядеть, потому что они заросли лесом. Ни травянистых лугов по берегам ручья, ни солнечных искр на воде… — Он вернул на экран первое изображение. — Моя жена… она умерла давно, на Земле, еще до начала экспедиции. Она была садовником. Любила выращивать самые разные растения, и у нее было подлинное понимание эстетики, талант к прекрасным ландшафтам. Я всегда выращивал непримечательные образцы, просто чтобы положить их под микроскоп, зато она по-настоящему видела растения. Видела их красоту, знала, как работать с этой красотой, какие растения будут хорошо смотреться рядом с другими, как использовать сходство, контраст, акцент. Она всегда что-то переделывала в нашем саду, улучшала, строила планы на будущий сезон, — Его голос стал мягким, еле слышимым, — Жена бы одобрила эту долину. Она бы ей понравилась.

Эмили постояла, глядя на Генрика, затем вернулась к работе.

— Первый вид более красив, потому что он был задуман и создан красивым, — сказал Генрик, — Он скомпонован так, чтобы рассматриваться с этой конкретной точки, с этого склона горы. Это сад, задуманный и поддерживаемый пылью. И вообще, вся суша планеты — это сад. Какие-то его части продуманы более тщательно, чем остальные, но все это — один сад.

— Я составил карту радиошума, идущего с поверхности, — сообщил Кент на вечерней встрече команды. — Наиболее активные участки планеты — пустыни на юге и востоке. Я не сумел выявить, есть ли в этих сигналах какая-либо информация, зато обнаружил интересную аномалию. Какую бы модель я ни использовал, все равно оказывается, что общая энергия радиоволн превышает значение, которое можно приписать электростатике, генерируемой ветром. Значит, должен существовать и другой источник.

— Интересно, — заметил Генрик. — Такое мне не приходило в голову, но смысл в этом есть. Для вычислений необходима энергия, так что вполне разумно предположить, что пыль научилась использовать солнце. Наверняка большую часть «мышления» она выполняет в пустынях.

Урсула вздохнула.

— Но пока мы не смогли найти никаких доказательств, что эта… разумная пыль вообще существует, Генрик. А твоя идея о том, что она каким-то образом установила контроль над всеми растениями…

— Пока не может быть поддержана, — договорил за нее Генрик, — Согласен. Как и сама идея разумной пыли. И я не думаю, что за имеющееся время у нас много шансов отыскать хоть какие-то четкие доказательства в пользу этой теории.

— Тогда мы соберем как можно больше информации и проанализируем ее позднее, — решила Урсула, — Возьмем образцы…

Генрик нетерпеливо прервал ее взмахом руки.

— Как только любой образец пыли будет отделен от этой планеты, от всего этого существа, он станет просто пылью. Возможно, интересной по составу, но всего лишь пылью. Эквивалентом нескольких нейронов в мозгу человека. Самое большое, что мы можем надеяться доказать на корабле, так это то, что мое предположение теоретически возможно.

— Значит, тогда это все, что мы можем, — решительно заявила Урсула, — Нам нужно завершить всю прочую работу. В частности, необходимо сосредоточиться на вопросе об отсутствии наземной животной жизни.

— Ах, это… — протянул Генрик. — Причина этому тоже пыль. Извините, я думал, что ясно дал понять — это тоже часть моей гипотезы. Видите ли, на суше здесь нет никаких животных, потому что пыль не разрешает им возникнуть, — До сих пор он стоял, но теперь подошел к стулу и сел, чуть поморщившись, — Местная гравитация не согласна с моим коленом, — пояснил он, потирая левое колено ладонями. — Похоже, мне пора сделать новую замену хряща. А может, я просто становлюсь слишком старым для таких миссий… «старым, седым и сонливым…». — Он взглянул на остальных с мимолетной улыбкой. — Животные очень разрушительны, — пояснил он, глядя на Урсулу. — Представь, что ты состоишь из пыли. И представь, что стада животных будут топтаться по твоему мозгу, небрежно давя при этом глаза. И какой наступит хаос и беспорядок в мире, который ты привыкла считать только своим. — Он махнул в сторону стола, как бы указывая на изображение, которого там уже не было. — И я готов поспорить, что этому существу не нравится идея о животных, калечащих ландшафт, особенно если растения там организованы так, как на том виде с горы. — Он откинулся на спинку стула, полузакрыв глаза, — Когда Айсако была жива и у нее был свой сад, там завелся сурок, который изводил ее год за годом. Он копал ходы под всем садом, поедал саженцы флоксов, васильков, анютиных глазок… Она выходила утром, а от всей клумбы остались только огрызки. Конечно, она никогда не помышляла убить сурка, потому что была очень доброй женщиной…

— Генрик, — начала Урсула, — нам нужно, чтобы ты…

— Кстати, — прервал ее Генрик, и в его глазах блеснула мысль. — Это еще одно интересное обстоятельство, о котором я не подумал. Действительно очень интересное.

— Какое?

— Оно нас не убило. Оно знает о нас, интересуется нами, наверняка опознало в нас животных и все же не убило. Очень и очень интересно.

— Убить нас? — удивилась Эмили, — Да как оно может?..

— Например, забить нам рот и нос пылью, — предположил Генрик. — Или ударом тока. Наверняка есть и другие способы. Оно сотни миллионов лет тренировалось убивать животных.

Урсула поднесла руку к лицу и помолчала.

— Хорошо, — решила она, — На тот случай, если ты прав и опасность существует, отныне мы будем герметизировать корабль и пользоваться своей атмосферой. Вход и выход только через шлюз, а за пределами корабля всем носить маску-респиратор и брать запас воздуха.

— Не думаю, что это изменит его мнение, — возразил Генрик. — Поразительно даже представить, что оно, должно быть, думает по нашему поводу — каким откровением и шоком наверняка стал для него простой факт нашего существования. И все же оно подстроилось под этот шок, а не отреагировало способом, который наиболее очевидно гарантировал защиту. Оно решило позволить нам жить, чтобы оно смогло нас изучить. Таким разумом можно лишь восхищаться.

Был день четвертого дня экспедиции.

— Генрик! — кричала Урсула в коммуникатор, — Куда ты подевался, черт побери? Тебе надо вернуться в шлюпку. Немедленно!

— Прошу тебя, Урсула, не кипятись, — ответил голос Генрика, — У меня все будет в порядке. Если вы окажете мне любезность и оставите комплект для долговременного выживания, у меня будет синтезатор пищи, энергия и жилье. А я смогу передавать свои открытия на «Кахутару», пока вы сможете ловить мои передачи.

Эмили, стоявшая в кабине рядом с Урсулой, произнесла в свой коммуникатор:

— Генрик, пожалуйста… ты не должен этого делать.

Она сжала губы, лицо ее напряглось.

— А, Эмили. Боюсь, что должен. «Не бродить нам вечер целый под луной вдвоем…»[11] Или я имел в виду другое… «Моряк из морей вернулся домой, охотник с гор вернулся домой, он там, куда шел давно»[12]. Время настало, Эмили. Для меня больше никаких экспедиций, никаких планет. Пора мне остаться на одном месте и сделать что-то с остатком моей жизни.

— Генрик, — сказала Урсула. — У нас до взлета еще два часа. Позволь мне прийти и всего лишь поговорить с тобой.

— Я сейчас далеко. Я взял вездеход и одну из портативных консолей. Я ей пользуюсь, чтобы показывать пыли разные картинки. Как выяснилось, я ошибся в предположении, что оно перестанет создавать конические структуры. Сейчас вокруг меня их десятки. Оно мне даже позволяет к ним прикасаться.

— Черт побери, Генрик… — произнесла Урсула в коммуникатор на запястье. Рука у нее дрожала.

После краткой паузы голос Генрика послышался вновь:

— Знаешь, я так и не закончил ту историю про Айсако и сурка. Каждую весну и лето она сотни раз проклинала сурка за все, что тот творил. Но однажды мы нашли его мертвым перед сарайчиком, где жена держала садовые инструменты. Наверное, его убила собака или еще кто-то. И Айсако опустилась на колени перед бедняжкой и заплакала. А потом похоронила его в саду и возвела над могилкой небольшой каменный храм. И до конца своих дней сажала на могиле флоксы, васильки и анютины глазки… — Он помолчал, медленно вдохнул. — А здесь так красиво, но неправильно… планета пропадает зря, она мертва без животных. Понимаешь? Здесь должны быть животные.

— Это не нам — и не тебе — решать, Генрик, — сказала Урсула.

— Пыль сама решит, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее убедить. До сих пор она реагировала консервативно, думая только о лучшем и самом легком способе защитить себя. Она не понимает, от чего отказывается, что теряет. Она не знает, насколько прекрасным может стать этот мир с бабочками, пчелами, птицами, сурками…

Два часа спустя шлюпка взлетела. Стоя на краю залитой солнцем прерии, Генрик смотрел, как ниточка огня и дыма прочерчивает дугу в небе.

Прошло время.

Однажды на прибрежном мелководье небольшое ракообразное морское существо оказалось на сыром песке после отлива. На ближайшем камне начал образовываться комочек пыли. Он оставался там несколько часов, наблюдая. Комочек рассматривал существо с некоторым страхом, но смешанным с удивлением и восхищением. И смотрел, пока не начался прилив и волны не вернули существо в безопасную воду.

© Karl Bunker.

This quiet dust 2014.

Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале

Analog science fiction and fact

/экспертное мнение

/гуманитарные технологии

Каждому времени свойственны свои психозы, обусловленные культурно и социально. Императрица Екатерина II боролась с масонами, викторианская Англия — с заговором мирового еврейства, США эпохи «холодной войны» — с красной угрозой. Список можно продолжать практически бесконечно, и в почетном топе, конечно же, будут находиться конспирологические теории, связанные с пришельцами.

Джозеф Аллен Хайнек (Josef Allen Hynek) —

американский астрофизик, профессор, уфолог, участник нескольких проектов Федерального авиационного агентства США по поиску пришельцев на Земле (Project Sign, Project Grudge, Project Blue Book), создатель и популяризатор уфологии как псевдонаучного направления. Изначально выступал критиком всех теорий НЛО, однако впоследствии, после общения с очевидцами, изменил свою точку зрения.

Так исторически сложилось, что XX и XXI века изобилуют отличными поводами для психозов. Летающие тарелки и пришельцы среди нас — один из таких поводов: они органично встроились в общий дискурс «а власти скрывают!». Во всем, конечно, виноваты Лукиан, Джордано Бруно, Доктор Кто и Фокс Малдер. Но свою лепту в нагнетание паранойи вокруг пришельцев внесло и правительство США, которое в еще 1948–1969 годах последовательно выделяло деньги на проекты по поиску свидетельств об НЛО. Тот факт, что из 12 тысяч собранных свидетельств необъясненными остались всего 700, не убавил энтузиазма широкой публики. На фоне бума конспирологических теорий, подстегнутого Вьетнамом и уотергейтским скандалом, Федеральное агентство по делам авиации США в 1975 году даже согласилось провести официальную конференцию по вопросу происхождения НЛО. Именно на этой конференции Аллен Хайнек выступил с предложением развития уфологии как науки. В 1976 году в соответствии с законом о свободе информации были обнародованы данные правительственных проектов по поиску и объяснению происхождения НЛО. После этого тема набрала обороты, причем никого уже не волновало, что изначально уфологи считали НЛО военными разработками кого-то из потенциальных противников.

Контактеры — люди, которые утверждают, что имели личные или ментальные контакты с представителями внеземных цивилизаций.

Как и в случае с другими массовыми психозами, превращение уфологии в вид помешательства связано с целым комплексом факторов.

Первая и очевидная причина популярности уфологии, контактерства и пр. — неблагоприятная ситуация с психическими заболеваниями. По статистике Всемирной организации здравоохранения только депрессией в мире страдает около 350 млн человек (и это не считая не диагностированных случаев), порядка 800 тысяч в год совершают самоубийства. Случаев диагностированной шизофрении тоже становится все больше: в 2014 году количество больных в мире оценивалось в 21–25 млн. Точной статистики по странам, как водится, нет — в том числе и потому, что методики постановки диагноза сильно разнятся от страны к стране, но в целом по миру за последние 20 лет количество людей, страдающих различными психическими расстройствами, увеличилось на 40–45 %. В США в последние годы вообще открыто говорят про эпидемию психических заболеваний, связанную с неравенством доходов, безработицей и пр. Если прибавить сюда возрастные расстройства вроде деменции (это на фоне стареющего-то населения!), картина получится и вовсе удручающая. Если прямо сейчас организовать международную компанию по производству безразмерных шапочек из фольги, безбедная старость обеспечена. Кто-нибудь готов сделать бизнес-план?..

Еще одна причина распространенности уфологии (в версии «а власти скрывают») — глобализация и рост мобильности людей. Конечно, может показаться, что поиск тарелочек и братьев по разуму не имеет отношения к общемировым процессам, но это не совсем так. Уфология и контактерство — этакая странная, хитро вывернутая вариация на тему страха всего чуждого и непонятного. Бояться соседей-мигрантов без вреда для своего и чужого здоровья можно только до ограниченных пределов: в какой-то момент придется либо съезжать, либо брать в руки ломик и идти устранять причину стресса (конечно, еще есть вдохновляющий вариант с толерантностью и уничтожением собственных тараканов, но он доступен далеко не всем). А пришельцев, в особенности жаждущих поработить человечество, можно бояться сколько угодно и с минимальным риском. Опять же, поскольку наличие либо отсутствие пришельцев на Земле доказать невозможно, страх перед ними не может быть устранен конвенциональными методами вроде убеждения, логики или там приведения доказательств. Что само по себе большой плюс для сторонников разнообразных теорий заговора. Если мы до сих пор не нашли внеземной разум — значит, он уже среди нас, просто мы плохо его ищем.

Помимо более-менее очевидного страха перед чужими люди вынуждены иметь дело со сверхсложным и сверхбыстрым миром, который меняется каждые три-четыре года. Люди физически не успевают за этими переменами — и через какое-то время просто выпадают из контекста, начинают подбирать объяснения сложным, незнакомым вещам. Есть даже специальный термин — «синдром современника», обозначающий диссонанс со временем, невозможность угнаться за переменами. В таких условиях понятны и погоня за простотой, и то, что люди неизменно делают выбор в пользу примитивных объяснительных моделей. Хаос и неопределенность — наверное, худший из кошмаров среднестатистического человека. Гораздо проще сжиться с нелепыми, зачастую трагическими случайностями, которыми изобилует окружающий мир, если подвести под них какое-то рациональное обоснование: хоть неисповедимость путей господних, хоть мировой заговор, хоть разлагающее влияние пришельцев.

Опять же мир изобилует явлениями и событиями, на которые среднестатистический человек не в состоянии повлиять, — цунами, землетрясения, рак, обвал национальной валюты. А если нельзя повлиять, то надо хотя бы объяснить. Это тоже снижает тревожность. В конце концов, психологический механизм рационализации давно изучен, а некоторые психологи и философы (в т. ч. Ж.-Ф. Лиотар) вообще считают, что многие явления, включая искусство, религию и пр., — это способ адаптации человека к неопределенности и сложности.

Свою лепту в рост ужаса перед непонятным вносит технологическое развитие. В современном мире, полном гаджетов, беспроводных сетей и всевозможных средств мониторинга, грань между реальностью и фантазиями очень зыбка: если вы параноик, это еще не значит, что за вами никто не следит. В середине 2000-х в США имели место протесты против безобидных «умных» счетчиков электроэнергии, которые передавали энергокомпаниям информацию о потреблении электричества в режиме реального времени. В России еще свежи в памяти пляски вокруг китайских утюгов-шпионов, самовольно пытающихся подключиться к Wi-Fi. Ну a Windows 10, собирающая информацию обо всех действиях пользователя, — пожалуй, квинтэссенция подхода «privacy не существует», которая вполне способна породить новую волну шпиономании. Ситуация ухудшается тем, что технологии все больше напоминают магию: для рядового пользователя смартфон — это черный ящик, напичканный неизвестно чем и работающий неведомо почему. Пришельцы, следящие за делами землян и периодически вмешивающиеся в дела планеты, прекрасно вписываются в сверхсложный непознаваемый мир.

Сценарии развития уфологии как массового психоза, конечно же, связаны с потенциальным контактом с пришельцами — и оттого выдержаны в лучших традициях отечественных анекдотов: пятьдесят на пятьдесят — либо встречу, либо не встречу.

Если контакта таки не будет, градус страстей вокруг пришельцев существенно понизится (собственно, он поступательно понижается в последние 20 лет по всему миру; Россия, пожалуй, едва ли не единственное исключение). Просто потому, что объемы человеческого ужаса перед непонятным и неопределенным ограничены, а количество поводов для паники поступательно растет. Терроризм, войны, птичий грипп, вредоносные прививки, продажные чиновники, рептилоиды, заговор производителей биоимплантов — да мало ли что может привлечь внимание людей, склонных к конспирологии. Кроме того, под раздачу с легкостью могут попасть роботы, правительство (в очередной, леденящий душу раз), любители авторской песни, адепты нейронета — проще говоря, любые группы и сообщества, не понятные окружающим, а то и вовсе несуществующие. Впрочем, с учетом постоянного роста населения Земли можно ожидать, что совсем уж уфология не вымрет: на нее найдется спрос, как и на любой другой продукт.

Что интересно, после гипотетического контакта с представителями внеземной цивилизации количество конспирологов, разоблачителей заговоров и контактеров не только не уменьшится — оно стремительно возрастет. Потому что неясный, не существовавший в реальности повод для спекуляций и страхов внезапно станет предметным, будет явлен, так сказать, во всей своей красе — и оттого будет совершенно не пригоден для дальнейшей эксплуатации: как уже было сказано, невозбранно фантазировать можно только в тех случаях, когда доказать наличие либо отсутствие явления принципиально невозможно. Соответственно, люди, склонные к вере в разное странное, будут вынуждены искать себе новые поводы для психозов. В конце концов, первична не информация об НЛО, первично истовое желание в эту информацию поверить.

Впрочем, еще есть призрачный шанс, что вызовы сложности и неопределенности все же будут преодолены и конспирологические психозы просто отомрут за ненадобностью. Современная психология вообще активно работает с темой того, как человеческая психика справляется с неопределенностью: уже разработаны и используются специальные методики для определения уровня «толерантности к неопределенности», уровня когнитивной сложности и пр. Решения проблемы адаптации к неопределенности могут быть разными. Например, один из вариантов — сверхсложные индивидуальные технологии мышления, создаваемые для каждого отдельного человека с учетом особенностей психики. Ровно противоположная версия — концепция множественного интеллекта, этаких распределенных вычислений, которые осуществляются на базе сети из «железных» дата-центров и «органических» ячеек человеческого мозга.

Солипсизм — философская доктрина, рассматривающая индивидуальное человеческое создание в качестве единственной реальности; окружающий мир в солипсисгком понимании — не более чем виртуальная реальность, являющаяся следствием работы сознания. Зачастую термин «солипсизм» используется в негативном смысле, обозначая «крайний индивидуализм и эгоизм».

В любом случае для мира, базовой характеристикой которого является сложность, простота не просто хуже воровства, она — новое варварство. И поддержание хрупкого баланса между бытовой простотой и сложностью внешнего мира — только кажущийся выход: в какой-то момент сознание разорвет на много маленьких хомячков, потому что раздвоение личности может быть управляемым только до какого-то момента. Большому кораблю — большое плавание, сложному миру — сложных людей. Конечно, где-то в мире могут сохраниться «заповедники простоты», допускающие использование простых объяснительных моделей — хоть конспирологических, хоть религиозных. Но толку от них не будет, разве что в отпуск съездить: пляж, этнографическая деревня, заповедник простоты. Не более того.

Ужас будет корениться не в неопределенности и сложности, а в чем-то другом. Скорее всего — в осознании того, что мир существует только постольку, поскольку зафиксирован в каждом отдельно взятом мозгу. Точно можно ожидать постоянных сомнений в реальности собственного существования: солипсизм на марше, имплантация воспоминаний и прочие ужасы в духе «Ghost in the shell» и Станислава Лема, «Господи, если ты есть, помоги мне, пожалуйста, если я есть». Если человеческое тело и сознание — это продукт инженерии, то кто определяет техническое задание на эту инженерию? И где заканчивается инженерия и начинается свобода воли?.. То есть проблема будущего — проблема границ человеческой личности.

И это уже совсем, совсем другая история, которая охотникам за тарелочками и не снилась.

/экспертное мнение

/«дикие карты» /инопланетные цивилизации

«… Быть человеком в такое время — значит быть одним из бессчетных миллиардов. Жить при самом жестоком и кровавом режиме, какой только можно вообразить. Существуют истории о тех временах. Забудьте о силе технологии и науки, ибо столь многое было забыто и никогда не будет выучено вновь. Забудьте об обещаниях прогресса и понимания, ибо во мраке далекого будущего есть лишь война… Нет мира среди звезд, лишь вечность резни и убийств да смех жаждущих богов…»

Warhammer 40 000 — настольная игра, действие которой разворачивается в далеком будущем галактической экспансии человечества. Вселенная игры включает в себя целую галактику, охваченную бесконечной войной между разумными расами. Книги правил и сопутствующая литература по вселенной игры содержат подробные описания устройства мира, биографии героев и художественные произведения.

Одна из известнейших фантастических игровых вселенных Warhammer 40К, рамки которой охватывают существование человечества в период от 31 до 41-го тысячелетия нашей эры, предполагает центром Империума Человечества очень интересную планету. Именуемая Святой Террой, она, судя по отрывочным сведениям, представляет собой Землю с напрочь убитой экологией (вплоть до пересохших океанов), превращенную в мир-улей, центром которого является грандиозный комплекс Императорского дворца, занимающий изрядную часть Евразии.

По умолчанию предполагается, что Святая Терра — это Земля, проделавшая за 28 тысяч лет до начала Великого Крестового похода Императора Человечества определенный путь развития (или деградации). Но прямо на это ничего не указывает, если не считать того, что центральная звезда системы называется Солнцем, так же как совпадают, судя по всему, названия планет или, как минимум, известной их части.

Да, мир Вархаммера это Пафос и Большие Буквы и будем дальше именовать Великий Крестовый поход как ВКП

Известно, что человечество начало активно осваивать галактику в 18-22-м тысячелетии эры Вархаммера (назовем ее так), а в 25-30-м тысячелетии пережило эру раздора, когда вследствие сильных варп-штормов межзвездные путешествия стали невозможны. Многие человеческие миры оказались отрезаны и были предоставлены сами себе. Прошло несколько тысяч лет, прежде чем Император, покоривший и объединивший Терру с помощью генетически модифицированных суперсолдат (прообраз будущих космодесантников), начал ВКП.

…Насколько мы можем быть уверены в том, что планета, которую мы знаем как Земля, является именно будущей Святой Тер- рой, а не миром, освоенным в ходе расселения человечества по Галактике, впоследствии отрезанном и деградировавшем и сегодня восстанавливающем свое технологическое могущество после тысяч лет автономного существования Человека? А сходство названий объясняется тем, что заполучив звездную систему-близнеца (что совсем не исключено) люди просто назвали планеты так, как им было привычно?

Если верен второй вариант, то не исключено, что совсем скоро наша земля станет объектом пристального внимания очень разных сил, и хорошо бы понять, каким это взаимодействие может быть.

Имматериум, или варп, темное пространство, наполненное эмоциями всех когда-либо живших существ и населенное демонами. В 18-20-м тысячелетии стало использоваться для быстрых межзвездных полетов и обмена сообщениями, позволяя пересечь галактику за относительно короткий срок. Периодически пространство имматериума взрывается варп-штормами, затрудняющими связь и навигацию.

Для начала введем главное ограничение: очевидно, что наша Солнечная система, хоть и находится в достаточно периферийном районе Галактики, является не самым рядовым кусочком мира Человечества, и, скорее всего, мы можем предположить, что в стороне от главных событий ВКП мы не останемся. Проще говоря, стоит предполагать, что Земля была одной из наиболее пригодных для жизни и ценных планет, заселенных человеком в его экспансии (еще бы, мир-близнец), и Император, подробно знающий детали освоения Галактики, вспомнит об этой ценной колонии достаточно быстро, направив к ней крупную экспедицию. С этого момента дальнейшая судьба системы и ее третьей планеты будет зависеть от того, какая именно из экспедиций ВКП будет к ней направлена, а еще точнее, подразделения какого из Легионов Космодесанта, и еще точнее, кто из Примархов будет в ней задействован? Учитывая, что трагические события Ереси Хоруса и последующей Долгой Войны были вызваны именно расколом среди Космодесанта, от личностей тех, кому предстоит вернуть Землю в сообщество человеческой цивилизации, зависит очень многое в ее последующей судьбе.

Адептус Астартес, Космодесантники — генетически модифицированные суперсолдаты, отличающиеся огромным ростом и невероятными физическими возможностями. Благодаря силовым доспехам способны воевать в любых условиях, выживая под сильнейшим огнем и в непригодной для человека атмосфере. Созданы Императором для завоевания вселенной. Хроники Империума Человечества сообщают о 20 Легионах Космодесанта.

Еще в большей степени личностные характеристики представителей одного из 18 активных Легионов определят, насколько комфортным будет само воссоединение, и варианты тут очень сильно различаются.

Впрочем, стоит отсечь, наверное, наиболее жесткие варианты. Земля, с ее идеальной для человека атмосферой, вряд ли будет выбрана целью для Гвардии Смерти с их жуткой репутацией завоевателей миров с ядовитой и/или биологически агрессивной атмосферой и последующей не менее жуткой судьбой. Это не мир недоговороспособных дикарей (хм, я в этом уверен?), который потребовал бы для покорения карательной экспедиции в исполнении Пожирателей Миров или Космических Волков. Это не мир преступных кланов (а насколько это верно?), приводить которые в чувство и загонять в границы отправились бы Повелители Ночи. В целом, этот привлекательный мир, населенный хотя и не очень развитой, но в целом технологической цивилизацией, способной как воевать, так и договариваться, скорее всего, станет объектом внимания для одного из столь же всесторонне развитых Легионов. Лунные Волки (возможно, хотя и не хотелось бы, уже переименованные в Сынов Хоруса), Ультрамарины, Тысяча сынов, Альфа Легион, Темные Ангелы, Кровавые Ангелы, Дети Императора… или, допустим, Несущие Слово.

Ересь Хоруса — крупнейший раскол Империума, произошедший в конце Великого Крепового похода. Была инициирована Примархом Хорусом, поддавшимся на ложные обещания сил Тьмы. На сторону Хоруса перешла половина легионов Космодесанта. Хаоситы были разбиты в ходе битвы за Терру, но человечество потеряло Императора, который, получив тяжелейшие ранения, оказался навечно прикован к Золотому Трону.

Несущие Слово — один из Легионов Космодесанта, отличались крайним фанатизмом, насаждая культ Императора на завоеванных мирах. Перешли на сторону Хаоса.

Боги Хаоса.

Крупнейшие сущности Имматериума, также известные как Тёмные Боги или Губительные Силы, — могущественные существа Варпа, созданные и питаемые эмоциями и душами всех живых существ материальной вселенной. Боги Хаоса создают демонов и, как через них, так и самостоятельно, влияют на умы неустойчивых людей, подчиняя их себе. Кхорн — Бог войны, жестокости и крови.

Тзинч — Изменяющий Пути, архитектор судеб. Олицетворяет жажду перемен и изменений. Тесно связан с магией и колдовством, с интригами и хитроумными планами.

Слаанеш Принц удовольствий, бог похоти, жадности, излишеств, боли, удовольствия, перфекционизма и гедонизма.

Нургл — Повелитель Распада. Бог болезней и физического разложения.

Возможны варианты

Расслабиться и выдохнуть (как минимум, на некоторое время) получится, скорее всего, только в одном случае: если наша планетка станет целью очередного похода Ультрамаринов. Один из самых гуманных Примархов — Робаут Жиллиман и его подчиненные, пожалуй, самые вменяемые из Адептус Астартес — воинов Космодесанта — скорее всего, смогут найти способ убедительно доказать населению Земли необходимость мирного воссоединения без пролития крови. Наиболее интересно, какие выводы сделает предварительно проведенная экспедицией разведка — незаметно заброшенные скауты легиона (как там, не было сообщений об НЛО в последние дни?) — относительно перспективных для сотрудничества сообществ Землян и как на эти выводы повлияет двуглавый орел российского герба?

Впрочем, считать, что с появлением космодесантников в синей броне Земле больше ничего не грозит, — ошибочно. Предстоящая в ходе Ереси гражданская война начнется, среди прочего, атакой Тысячи сынов на миры Ультрамара, и кто знает, не станет ли наша планета одним из объектов этой атаки? До этого, впрочем, пройдет как минимум несколько десятилетий, так что время на «спокойно пожить» еще останется.

Все остальные варианты в списке хуже. Лунные Волки вполне приличны (если их не злить), но если они уже успели переименоваться в сынов Хоруса, то штатских их командиры к этому времени в основном рассматривают как незаслуживающий внимания мусор под ногами, так что разумно будет обзавестись билетом на лайнер, отлетающий куда подальше, как только откроется космопорт, не дожидаясь повторного переименования — уже в Черный Легион и характерных трансформаций.

Не лучше будет и участь Земли, если потенциальными завоевателями окажутся другие Легионы из списка будущих предателей: бежать стоит и от Несущих Слово — особенно если те уже перекрасились в красное, и от Детей Императора (первые, скорее всего, выберут в качестве опоры религиозных фанатиков, что будет плохо уже само по себе еще до их падения в одержимость демонами Варпа, вторые после определенного периода спокойного правления взорвут мир в приступе анархии, замешанной на садизме и насилии), крайне некомфортным будет существование в мире всеобщей слежки, доносительства и обмана Альфа Легиона. Темные Ангелы и Кровавые Ангелы — еще два ордена из списка лоялистов — также строят воинские миры для собственных нужд, рассматривая население, в отличие от миров Ультрамара, не как союзников и спутников на пути прогресса, а как чернь, призванную поставлять ресурсы и рекрутов (и это мы еще умолчим о кошмарных слухах, которые сопровождают Кровавых Ангелов на их пути). Разбирать все остальные варианты можно очень долго, но за аксиому, во всяком случае, можно принять следующее: хотя бы в какой то мере интересоваться желаниями и намерениями населения будут склонны очень немногие из лоялистов и никто из числа будущих союзников Хоруса в его великой Ереси.

Впрочем, если завоевание планеты состоится до Ереси, это уже будет большим везением. Если же окажется, что ВКП просто прошел мимо Земли, то все может быть гораздо хуже, особенно если планета в итоге откажется на пути очередного Черного крестового похода легионов-предателей. Здесь, в частности, можно задуматься: не есть ли предчувствие зомби-апокалипсиса признаком грядущего завоевания Земли как раз Повелителем Распада и его верной Гвардией Смерти уже после их падения в Хаос?

Привлечь внимание лоялистов, с одной стороны, конечно, лучше — есть надежда сохранить человеческий облик. С другой — когда комиссар экспедиционного флота, подпертый для убедительности братом-сержантом Черных Храмовников, предъявит документ и потребует покорности — даже те тени свободы, которыми сегодня привыкли пользоваться люди, окажутся пылью.

Всю свою историю прогрессивное человечество яростно ведет войны — и не менее яростно призывает к всеобщему миру. Прогресс и война то противоречат другу другу, то идут рука об руку. Вопреки распространенному мнению, военные наиболее гибко и оперативно реагируют на результаты новых фундаментальных исследований. А военное применение быстро переводит научные открытия в прорывные потребительские инновации. Именно понимание военного применения энергии распада урана, привело к мощной поддержке исследований, а баллистическая ракета Р-7 впервые вывела на орбиту Земли искусственный спутник. Оружие, уничтожающее землю, — и дешевая атомная энергия. Аварии на Three Mile Island, Чернобыле и Фукушиме — и радиологическое лечения рака, системы уникальной диагностики… Кибервойны уже на слуху, но о чем военные по секрету говорили с разработчиками передовых био- и нанотехнологий? Какие виды вооружения будут созданы? К чему приведет их неизбежное применение? И в какие удивительные чудеса они будут конвертированы потом?