Звон упавшей на голову отца сабли оглушил Самсона. Краем глаза он поймал мгновенный блеск сверкнувшего клинка и ступил в лужу. Левой рукой уже мертвый отец толкнул его в сторону, и из-за этого толчка следующая сабля упала не на его рыжеволосую голову, но и не мимо — отсекла правое ухо, и он увидел его, падая в придорожную канаву, успел протянуть руку, поймать и зажать в кулаке. А прямо на дорогу рухнул отец с разрубленной надвое головой. И лошадь припечатала его еще раз к земле подкованным копытом задней ноги. После чего наездник шпорнул ее и рванул вперед, где с десяток бегущих горожан сами бросились в канавы по обе стороны, понимая, что их ждет. За ним — еще пять всадников.

Но Самсон их уже не видел. Он лежал на склоне канавки, левой ладонью упершись в мокрую землю и опустив голову на подложенный под нее кулак правой руки. Рана на голове горела, горела громко и звонко, словно кто-то нарочно над ней лупил молотом по стальной рельсе. Горячая кровь лилась по скуле на шею, затекала за воротник.

Снова закапал дождь. Самсон поднял голову. Посмотрел на дорогу. Увидел откинутую подошвой к нему ногу отца. Темно-синие пуговичные английские ботинки, даже измазанные грязью, выглядели благородно. Отец их носил постоянно и бережно уже шесть лет, с 1914-го, когда, испугавшийся начала войны, торговец обувью на Крещатике сбросил цену, справедливо полагая, что война — не лучшее время для продажи модных товаров.

Он не хотел видеть мертвого отца полностью, с разрубленной головой. Именно поэтому попятился по канаве, не разжимая кулака с ухом. Выбрался на дорогу, но распрямиться не смог. Стоял худой и сгорбленный, не давая себе обернуться назад. Сделал пару шагов и споткнулся о тело. Обошел, и тут снова страшный шум обрушился на его голову и хлынул внутрь ее. И шум этот вливался раскаленным оловом в отрубленное ухо. Он прижал кулак к кровоточащей ране, словно пытаясь заткнуть ее и перекрыть врывавшийся в голову грохот, и побежал. Побежал просто прочь, хоть и туда, откуда они с отцом пришли, в сторону родной Жилянской. Сквозь грохот и шум услышал отдельные выстрелы, но это его не остановило. Самсон бежал мимо растерянных, озирающихся и никуда не идущих горожан и горожанок. И когда уже почувствовал, что дальше не может, что силы закачиваются, зацепился взглядом за большую вывеску над дверью двухэтажного особняка: «Лечение глазных болезней. Доктор Ватрухин Н. Н.».

Подбежал к дверям, потянул за ручку левой рукой. Закрыты. Стукнул.

— Откройте! — закричал.

Затарабанил по ним кулаками.

— Что вам? — донесся изнутри явно старый женский перепуганный голос.

— Мне к доктору!

— Николай Николаевич сегодня не принимает!

— Он должен! Он обязан меня принять! — взмолился Самсон.

— Кто там, Тоня? — раздался удаленный и глубокий мужской баритон.

— Да кто-то с улицы! — ответила старушка.

— Впусти!

Дверь приоткрылась. Старушка посмотрела на окровавленного Самсона сквозь щелку, потом впустила и сразу закрыла дверь на замок и два засова.

— Ой, господи! Кто это вас?

— Казаки. А где доктор?

— Пойдемте!

Гладковыбритый седоволосый доктор, посмотрев на рану, молча ее обработал, приложил к ней тампон с мазью и перебинтовал голову.

Самсон, немного успокоенный тишиной квартиры, посмотрел на него с тихой благодарностью и раскрыл перед ним правый кулак.

— А ухо можно как-то пришить? — спросил едва слышно.

— Я вам не скажу, — грустно покачал головой доктор. — Я по глазным болезням. Это вас кто так?

— Не знаю, — парень пожал плечами. — Казаки.

— Красное безвластие! — сказал Ватрухин и тяжело вздохнул.

Он отошел к столу, порылся в верхнем ящике и, вынув коробочку из-под пудры, протянул парню.

Самсон снял крышечку, внутри было пусто. Доктор оторвал клочок ваты и сунул на дно коробочки. Самсон опустил в нее ухо, закрыл и спрятал в накладной карман куртки-френча.

Поднял взгляд на доктора.

— У меня там отец остался, — он тяжело вздохнул. — На дороге. Зарубили.

Доктор горько причмокнул и мотнул головой.

— Разве можно сейчас по улицам ходить? — Он развел руками. — И что же вы собираетесь делать?

— Не знаю, надо забрать его…

— Деньги у вас есть?

— У него были, в портмоне! Мы за костюмом к портному шли.

— Пойдемте, — Ватрухин жестом указал на дверь в коридор.

Улицы в этот раз оказались безлюдными. Где-то далеко стреляли из ружей. Небо еще ниже наклонилось над сглотнувшим кровь городом, словно собиралось улечься на ночь на его крыши и кладбища.

Когда дошли до Немецкой, где Самсона и отца настигли казаки, впереди увидели две подводы и с десяток мужиков. На одну подводу уже подняли несколько убитых, но отец Самсона так и лежал на краю дороги. Только теперь он был босым — кто-то снял английские пуговичные ботинки.

Самсон наклонился к его телу, стараясь не смотреть на голову. Полез рукой под грудь, нащупал во внутреннем кармане пальто портмоне. Вытащил. Его пухлость несколько смутила и удивила. Сунул портмоне в карман куртки-френча и, поднявшись на ноги, оглянулся на подводы.

— Везти надо? — спросил мужик, державший лошадь пустой подводы под уздцы.

— Да, надо, — кивнул Самсон. И оглянулся на доктора.

— А который похоронный дом тут поближе? — спросил мужика доктор.

— Да к Гладбаху ближе всех! — ответил тот. — Деньги-то есть? Только не эти, не карбованцы!

— «Керенки» есть, — сказал доктор.

— Хорошо, — кивнул мужик. — Давайте помогу поднять, а то ж испачкаетесь!

Самсон посмотрел на свои грязные штаны и грязную куртку и одновременно с мужиком наклонился к телу отца.

Вторник 11 марта 1919 года стал днем, перечеркнувшим его прошлую жизнь.

— Пальто я бы вам советовал забрать, — сказал по-русски с польским акцентом приказчик похоронного дома. — В пальто не хоронят! Там оно не согреет. А вот на ноги надо бы!

Тело отца лежало в грубо сколоченном гробу. Голова, покрытая квадратом китайского лилового шелка, казалась целой. Работник похоронного дома перебинтовал ее, чтобы стянуть расколотые половинки черепа.

— А вот эта доска? — Самсон указал взглядом на боковину гроба, явно уже бывшую в ином употреблении.

— Вы знаете, у нас же своя лесопильня под Фастовом, но теперь туда не доехать, а если доехать, то не вернуться, — сказал приказчик. — Там, где не хватило доброго дерева, вставили из поваленного забора… Клиентов слишком много, столяра́ не успевают… Может, ваш отец мимо этого забора и ходил!

На обычно малолюдном Щекавицком кладбище в этот раз стоял уличный шум. И даже карканье сотни ворон, облюбовавших крону могучего дуба на старообрядческом участке, было не в состоянии этот шум заглушить. Шум, плач, сердитые, но все же траурные голоса доносились с края кладбища, со стороны обрыва. Самсон же находился в самом центре, стоял и наблюдал, как двое мужиков, найденных приказчиком, углубляли узкую яму между старыми могилами. Время от времени он отходил на пару шагов, чтобы выбрасываемая из ямы бурая земля не упала на ботинки.

— Глубже нельзя! — крикнул из ямы один. — Тут уже гробы!

Видимо, для подтверждения своих слов, он ударил лопатой по дереву, которое прозвучало в ответ глухо и жалобно.

Самсон заглянул вниз.

— А гроб станет?

— Если втиснуть, то станет! — ответили ему. — Может, чуть ужмется!

Справа выглядывало потемневшее ребро гроба мамы, похороненной тут пять лет назад. Она ушла следом за сестренкой Верочкой, заразившись от нее болезнью легких. Вот теперь и папа ляжет рядом, третьим, не оставив ему, Самсону, места в семейной могиле.

Взгляд поднялся на памятник — бетонное дерево с обрубленными ветками. С вырезанной надписью «Колечко Веруся, Колечко Зинаида Федоровна. Покойтесь с миром. От отца, мамы и брата».

Надпись смутила Самсона.

Мужики опустили гроб на веревках. Узкая, «ножная» его часть легко стала на дно могилы, верхняя же застряла на два фута выше.

Мужики лопатами подтесали бурую землю в тесном месте, и верхняя часть гроба опустилась на несколько вершков вниз.

— Дале сейчас не пойдет, — покачал головой мужик. — Но потом оно осядет! Оно всегда так! Всегда оседает!

Самсон кивнул. И почувствовал, как повязка сползает. Нашел на ощупь узелок бинта над отрубленным ухом, развязал, подтянул и связал кончики наново.

— Болит? — участливо спросил один из мужиков.

— Нет, — ответил Самсон. — Только ноет.

— Оно всегда так! — сказал мужик и с видом всепонимающего мудреца закивал непокрытой головой. После чего достал из кармана ватной куртки мятую клетчатую кепку и покрыл голову.

Получив расчет, мужики пошли к подводе. Самсон остался один. И тут из-за туч выглянуло солнце, и под его лучами словно притихло все на кладбище. Вороны замолчали. И со стороны обрыва никто не шумел и не плакал. Все притаилось и задержало дыхание. Все, кроме прохладного мартовского ветерка.

Бурые пятна земли на старом заскорузлом снегу вокруг свежей могилы показались Самсону пятнами крови.

Добротное, но грязное отцовское пальто, отмыв воротник и утепленные ватином плечи, он повесил в левой половине шкафа, в правой висела одежда мамы и ее любимый полушубок из серой лисы.

Зашел в кабинет отца. В эту маленькую, но уютную комнатку с одним окном, выходящим на улицу, он заглядывал редко. Письменный стол отец содержал в немецком порядке. По правую руку на краю столешницы лежал абакус[1], подаренный хозяином торговой фирмы, где отец счетоводил до самого ее закрытия год назад. Боковинки ореховой рамы абакуса были инкрустированы вставками из слоновой кости. Сами счетные костяшки тоже были благородными, из костей «морского зверя», как любил говаривать отец.

По левую руку на столе обычно лежали картонные папки на завязках с документами. Но когда торговая фирма закрылась, эти папки перекочевали на пол. Выкидывать их отец не спешил, говорил, что жизнь невозможна без воздуха, воды и торговли, а потому думал, что и торговая фирма может снова открыться, как только «недовольные станут довольными».

На стене слева и на стене справа висело на вбитых гвоздях еще три десятка счет — целая коллекция. Раньше Самсону они казались одинаковыми, но теперь, когда он остался в квартире один и смог к ним присмотреться, то очень быстро увидел разницу и форм, и оттенков, и цвета счетных костяшек. Странно и глупо на украшенных абакусами стенах смотрелись несколько фотографий в деревянных рамках. Дедушка с бабушкой, отец с матерью, он, Самсон, с сестрой Верой маленькие в матросках…

Самсон подошел поближе к фотографии себя и сестрички. Рука потянулась к абакусу, висевшему под ней.

Он с силой толкнул костяшку влево на свободный край железной спицы.

— Вера! — сказал он грустно. Потом толкнул туда же следующую и произнес: — Мама! — А отправив за ними следом третью, уже совсем потухшим голосом сказал: — Отец!..

Потом чуть отделил четвертую костяшку от оставшихся в ряду и повозил ее пальцем по спице налево-направо.

Хмыкнул и отошел. Сел за отцовский стол. Выдвинул верхний левый ящик. Взял в руки их семейный паспорт. На фотографии они были вчетвером. Дата выдачи — 13 февраля 1913 года. Папа его оформил, мечтая о семейной поездке в Австро-Венгрию, на воды. Теперь ни Австро-Венгрии, ни Российской империи, ни папы. Один только паспорт.

Закрыл Самсон серую книжечку, положил туда, откуда взял. А рядом с ней — коробочку из-под пудры со своим ухом. И тут дотронулся до правого виска, пощупал рану под бинтом. Она действительно ныла, но не болела.

Щелкнул пальцами возле раны, и показался ему щелчок громким и звонким.

«Хорошо, что еще слышу», — подумал.

На девятый день после убийства отца посмотрел Самсон на себя в зеркало, на запавшие глаза, на впалые щеки, на грязный разлохмаченный бинт.

Дни пронеслись как дождевая вода по Владимирскому спуску — шумно и под ногами. Только на улицу Самсон не выходил, а выглядывал из окна отцовского кабинета или из окон гостиной. Окна его спальни, как и окна спален сестры Верочки и родителей, выходили во двор на еще голые ветки старого клена. Спальни Верочки теперь как бы не существовало. Ее дверь была полностью закрыта буфетом. Дверь в спальню родителей Самсон «спрятал» два дня назад. Теперь она находилась за передвинутым шкафом. В этих закрытых от постороннего мира комнатах пряталась боль утрат. И от этого Самсону становилось чуть легче думать о своих ушедших родителях и сестренке.

Дождь сменялся мокрым снегом, хлюпанье ног по лужам то и дело заглушалось цоканьем подков по булыжнику, а иногда и шум мотора налетал, как ветер, и тогда всё в нем тонуло, но не надолго.

Съев тарелку вчерашнего овсяного киселя, уже надоевшего за последние дни, вычистил Самсон в коридоре щеткой из отцовского пальто высохшую грязь и надел его на себя. Снова в зеркало глянул. Нет, и пальто не делало его похожим на отца, у которого мудрость и самоуверенность светились на лице одновременно с благодушием, вечно присутствовавшим во взгляде карих глаз. Пальто своей солидной важностью просто подчеркивало противоречие между ним и перепуганной, небритой физиономией Самсона.

Спрятал он вычищенное пальто в шкаф, но мысли об отце, справедливо нахлынувшие на него на девятый день, требовали каких-то действий. Ехать на Щекавицкое кладбище на могилу? Нет, это Самсон сразу из головы выкинул. Далеко и опасно. Даже если выстроить вдоль всего маршрута красноармейцев с винтовками, все равно опасно! Кто их знает, что у них на уме и в ком они вдруг врага увидят? Ведь могут и в нем увидеть и выстрелить! В церковь пойти и свечку поставить? Это, конечно, можно было бы, но ни отец, ни он сам особенно набожными не были. Только мать ходила на праздничные службы, да и то стеснялась об этом объявлять или рассказывать.

Достал Самсон отцовское портмоне, присел за его письменный стол, слушая долетавшие сквозь закрытое оконное стекло звуки Жилянской улицы. Вытащил «керенки» и «думки», пересчитал. Три визитные карточки, книжечка члена Киевского общества правильной охоты, сложенная многократно расписка портного в получении всей суммы оплаты за ткань и за пошив костюма с подтверждением правильности всех снятых для этого мерок, несколько гербовых марок для оплаты различных пошлин и сборов путем приклеивания, вырезанная по овалу фотография мамы…

Накануне вечером вдова дворника постучала ему в двери и сообщила, что в парадном соседнего дома крестьянка продает молоко и масло. Он успел в темноте сбегать и купить полфунта масла и литр молока. И когда скрипнула под его ногой нижняя ступенька деревянной лестницы, как раз у дверей дворницкой квартирки, та же вдова, женщина лет сорока пяти, любившая носить на голове неброские дешевые платки, позвала его зайти к себе на кухню. Запах там стоял страшный и сочный — будто часами кто-то лук жарил. Но, не жалуясь, принял Самсон приглашение присесть к столику и выпить с ней чаю.

— Ты ж теперь сиротка, — сказала она с жалостью и с частично вопросительной интонацией. — А оно так нельзя долго! Губительно!

— А что же делать? — спросил Самсон просто для продолжения ее словесного участия в обсуждении ситуации, в которой благодаря судьбе оказался.

— Жениться, — твердо посоветовала она. — Женитьба сиротство прогоняет. И с питанием тогда наладится! — Она посмотрела на его лицо критически. Видимо, небритость и впалость щек вызвали у нее такой взгляд. — Если повезет с женой, то и страдания твои прекратятся…

— Молодой я еще, — подумав, сказал ей Самсон. — Рано мне.

— Чего рано? — не согласилась она. — Мне вон четырнадцать было, когда замуж вышла!

Допил Самсон чай, поднялся на ноги, прихватив с колен бутылку молока и пакет с маслом. Поблагодарил соседку.

— Если у меня кто на примете появится, я тебе скажу! — пообещала на прощанье вдова и закрыла за ним дверь.

Молоко и бутылка с маслом теперь стояли внутри окна, на одно стекло ближе к улице. Холодные кафельные печки просили дров. Но Самсону казалось, что в воздухе квартиры еще витает тепло прошлой топки. Перед сном он пол-охапки дровишек сжег в той печке, что и гостиную, и спальню грела. В отцовском кабинете, конечно, колючий холод стоял, но все равно не такой, какой бывал зимой в те дни, когда оставались они с отцом вообще без дров. Но как-то же перезимовали. А под конец зимы вдруг оказалось, что кто-то в их подвале огромное количество дров спрятал. Видимо, краденых. Спрятал и пропал. Так что теперь дом мог жить в тепле. Но солнце уже на весну повернуло. До настоящего природного тепла оставалось ждать недолго.

Когда посерело за окном и время сумерек приблизилось, надел Самсон свою гимназическую шинель и, опустив в ее карман расписку от портного с указанием его адреса на Немецкой улице, вышел из дому.

Люди по улице ходили осторожно и старались не смотреть по сторонам, будто боялись увидеть что-то неприятное. На ходу напомнила о себе перевязанная рана. Поправив бинт и перезавязав его наново, продолжил Самсон тот самый путь, который последним для отца оказался. На месте его гибели остановился, на канавку посмотрел, на край дороги. Вспомнил, как сюда с доктором приходил. Загудело в голове, словно кровь поднялась в мысли его. И стали его мысли тяжелыми, малоподвижными и с привкусом крови, и словно старались его этой малоподвижностью и тяжестью охватить. Поэтому ушел оттуда Самсон решительным шагом дальше, свернул на Немецкую и уже возле дома портного остановился перед вывеской «Портной Сивоконь. Костюмы. Визитки. Фраки».

В окне мастерской горел неяркий свет. Ярче он был в двух окнах на втором этаже особнячка. Самсон стукнул по двери громко и стал ждать.

Портной, которого Самсон только пару раз и видел в своей жизни, приоткрыл дверь и спросил, не поздоровавшись: — Что вам в неурочный час?

Самсон назвался, просунул расписку через дверь, которую цепочка шире, чем на кулак, не раскрывала.

Портной впустил Самсона, выслушал его, покивал сочувственно.

— Вы же помельче батеньки вашего будете, — сказал и вздохнул. — Я, конечно, могу его на вас перешить… Но сейчас как-то некстати. Руки дрожать стали. Обождать надо. Хотите, можете забрать! Или можете пока тут оставить, если боитесь по вечерней улице нести?

— Я заберу, — сказал Самсон.

Николай Николаевич Ватрухин, казалось, нисколько не удивился, увидев перед собой Самсона.

— Ну, давайте-ка посмотрим ваше ухо! Проходите! — пригласил он парня в кабинет, кивнув прислуге, выглядывавшей из-за спины визитера.

Сняв грязную повязку с его головы и брезгливо бросив ее в корзинку для мусора, он наклонился к оголенному ушному отверстию.

Самсон заметил, что в руках доктора появилась лупа на перламутровой ручке.

— Так-так-так, — закивал задумчиво Ватрухин. — Заживает как на студенте! — протянул он, словно сам удивился данному открытию. — Теперь уже можно без бинта. Я мазью обработаю, а там…

— А можно еще разок забинтовать? — попросил Самсон.

— Отчего ж нельзя, можно! Но ведь необязательно! Теперь надо, чтобы рана дышала!

— Да ведь сыро и холодно! — растерянно говорил Самсон. — Ну, и если по правде, боюсь я без уха по улице ходить. Это же на виду у всех!

— Ладно, ладно, — доктор махнул рукой. — Не подумайте, что мне бинта на вас жаль! Хоть теперь и не купишь! Старыми запасами живу! А слух как? Давайте-ка гляну, хоть и не специалист!

Перед тем как забинтовать наново голову, доктор двумя руками с силой ее оголенным ушным отверстием к окну повернул.

— Видимых повреждений нет. Слышите-то хорошо?

Самсон вздохнул:

— Иногда кажется, что слишком хорошо! Даже заснуть трудно!

— Ну это, братец, потому, что теперь у вас слух этим ушным отверстием всенаправленный, а не такой, как левым! Ухо-то нам дано не только для того, чтобы слышать, а прежде всего, чтобы прислушиваться! Направленный слух — он выделяет из шумов жизни то, что нам надо, а всенаправленный — засоряет внимание. Уразумели?

Самсон кивнул.

— В доме кто есть, кто может наново перевязать?

Парень отрицательно мотнул головой.

— Ну во всяком случае всегда можете к парикмахеру с бинтом прийти, они умеют! И я б советовал раз в два дня этот бинт стирать! Тогда на пару недель хватит!

— А можно вас о глазах спросить? — осмелился Самсон.

— Ну чего ж, спрашивайте!

— Мне некоторые предметы теперь краснее обычного видятся… Я вот и на свечу горящую в церкви смотрел. Знаю, что у нее огонь желтоватый, а вижу красный!

Снова в руках у доктора увеличительное стекло появилось.

— Давайте-ка в окно посмотрите!

Уставился Самсон в немытое окно, на которое снаружи мокрые снежинки оседали и тут же вниз ползли, за собою серый грязный след волоча.

— А глаза не щиплют? — поинтересовался доктор.

— Щиплют немного.

— Пятна какие-то у вас на сетчатке… Красноватая грязь… Сейчас промоем!

Отошел он к медицинскому металлическому шкафу с белыми эмалированными ребрами. Звякнула дверца.

— Теперь в потолок смотрите! — приказал Самсону.

Задрал парень голову. Широко глаза открыл.

— Ой господи! — выдохнул неожиданно доктор.

— Что там? — перепугался Самсон.

— Это ж, наверное, кровь отца вашего в глаза попала! И вон частичка мозга присохла к роговице. Сейчас отмочим.

Закапал доктор в глаза парню капли.

— Сидите пока так, пусть глазки ванну примут!

Назад домой брел Самсон медленными шагами, под ноги себе глядя.

— Ни в коем случае глаза под снег не подставляйте! — строго-настрого напутствовал его доктор. — Умывайте их теплой водой раз пять на дню! Сегодня вторник, в пятницу опять придете! Будем вашу роговицу чистить!

За спиной зазвенели о мостовую подковы спешащей лошади. Самсон, испугавшись, бросился под ближний дом. На ходу оглянулся, увидел красноармейца, напряженно всматривавшегося вперед по лету лошади. Цоканье теперь отдалялось, и кто-то еще отпрыгнул с дороги, уступая ее вооруженному конному стражнику новой власти.

Мысль о новой власти вызвала у Самсона горькую усмешку. Когда была одна власть, пусть и старая, жизнь казалась неприглядной, понятной и привычной. И так же привычно было ее ругать, хотя при ней даже и после начала Мировой войны как-то и трудности, по сравнению с тем, что произошло потом, были не трудностями, а так, неудобствами. Ну а потом старая царская власть обрушилась и на ее место пришло много мелких и яростных, сменявших друг друга со стрельбой и с ненавистью. Только во времена немецкого гарнизона и невидимого гетьмана жизнь вроде бы стала опять безопаснее и тише, но и это затишье закончилось страшными «зверинецкими» взрывами и пожарами, оставившими сотни трупов киевлян и тысячи увечных и бездомных.

Тогда, в июне 1918-го воздух Киева оседал на языке и егозил в носу запахом сгоревшего пороха. Сейчас при каждом намеке на оттепель от заледеневших сугробов из мусора и снега, громоздившихся по углам жилых домов, несло теплым навозом, словно первым делом приближение весны чувствовал именно лошадиный навоз, щедро добавленный к мусорным сугробам деревянными лопатами дворников. Его словно укладывали в фундамент расширявшихся сугробных куч, и поэтому он всегда был рядом, ближе к прохожему люду, чем мусор ранней зимы, который теперь лежал где-то в холодной глубине этих черных мерзлых киевских Аппалачей и Кордильер.

При первом же скрипе нижней ступеньки деревянной лестницы дверь в дворницкую квартирку отворилась. Вдова дворника поманила рукой Самсона в свое никогда не проветриваемое царство сочных, тяжелых запахов.

— К тебе красноармейцы приходили, — сказала она. — Контрибуцию требовать хотели. Я им сказала, что ты сирота! Это им понравилось, но они все равно вернутся. У них теперь весь список жильцов. Выселить тебя хотят.

— Как? Чего это?

— Ну они ж за справедливость! Каждому по углу должно быть, а не по квартире! А еще они спрашивали про музыкантов в семье… Музыкальные инструменты реквизируют. Сами хотят музыку играть.

— Скрипка у нас была, — вспомнил Самсон. — Можно и отдать, только отец и умел на ней!

— Да я тебя не к тому позвала! Ты про женитьбу подумал?

Парень удивленно глянул в глаза вдове.

— Нет, — признался он.

— У меня на примете есть одна! Из образованных, но такая, что все умеет! И квартиру защитит, чтобы не выселили!

— Как она защитит? — не поверил Самсон.

— Ей пальца в рот не клади, она и мягкой, как масло, может быть, и твердой, как чугун! Ты бы посмотрел! Тебе б такая жена все равно что винтовка была б! Таких даже солдаты боятся! Ты знаешь что, загляни сегодня вечером на селедку! Я и ее позову, сам присмотришься!

Озадаченный Самсон поднялся к себе. Не разуваясь и не снимая гимназического пальто, прошелся по квартире, в которой действительно теперь было и холодно, и одиноко. Остановившись перед тремя березовыми поленьями у левой печки, тяжело вздохнул. Надо спускаться в подвал за дровами — от трех поленьев только чугунная дверца печной топки нагреется, а чтоб сама кафельная печная стенка теплой стала, поленьев штук десять надо!

Остановился взгляд его на жестянке из-под монпансье, внутри которой коробочка из-под пудры от мышиных зубов спряталась. Взял, отнес обратно в отцовский кабинет. В ящик стола опустил. Нет еще таких мышей, которые могли бы жестянку прогрызть!

Поменял гимназическое пальто на старую ватную отцовскую куртку и отправился в подвал за дровами.

В дверь грубо постучали, когда уже трещали вовсю березовые поленья в печке, в той, что и гостиную грела, и спальню его. А после грубого стука сразу другой, вежливый и вопросительный стук в дверь постышался.

На пороге Самсон увидел двух красноармейцев разного роста, но приблизительно одного возраста в мятых, вроде как большего, чем надо, размера шинелях. Рядом сбоку — вдова дворника. Понял он, что первый грубый стук по двери это от них был, а второй, вежливый, — от нее. Видимо, показала, как по-городскому в двери стучать надобно.

— Это другие, — сказала она Самсону, кивая на красноармейцев, которые уставились на него одновременно и враждебно, и смущенно. — Я им сказала, что у вас швейной машинки нету, а они не верят! Покажите им!

— А на что вам машинка? — удивился Самсон и на всякий случай на их руки, из широких рукавов шинели выглядывающие, посмотрел. Пальцы у обоих были крестьянские, не тонкие, как у музыкантов или у портных.

— А нам приказано, — ответил на это тот, что повыше, стараясь своему голосу грубости придать. Был он, может, одних лет с Самсоном.

— Заходите, смотрите, — пожал плечами Самсон. — У нас дома никто не шил!

Зашли красноармейцы в коридор, в гостиную, оглядываясь по сторонам с опаской.

— А там? — спросил тот, что пониже, остановившись перед дверью в отцовский кабинет.

И, не дожидаясь позволения, заглянул внутрь.

— А зачем всю стену этими обвешали? — обернулся он к Самсону.

— Для красоты, — просто так ответил тот. — Отец считать любил…

— А сам он где?

— Убили недавно.

— На улице?

— На улице, — подтвердил Самсон. И понял, что теперь оба красноармейца на его перебинтованную голову уставились.

— А тебя шо, ранило? — спросил короткий.

Самсон молча кивнул.

— Вот тут тепло, смотри! — отвлек его тот, что подлиннее, ладонь на кафельную стенку печки положив.

— Ну чего греетесь! — закричала на них остававшаяся в коридоре у входа в гостиную вдова дворника. — Швейной машинки нет, увидели? Вот и идите!

— Чего ты такая злая? — Короткий стянул с плеча винтовку. — Я вот щас влуплю тебе промеж глаз, тогда посмотрим!

В глазах вдовы мелькнуло опасение — это Самсон заметил. Но на лице ни один мускул не дрогнул.

— Я тебе влуплю! Я твоего комиссара квасом угощала! Вот скажу ему!

Забросил короткий винтовку обратно на плечо.

А длинный протянул руку и прошелся пальцами по рукаву стеганой ватной куртки, которую Самсон после того, как за дровами спускался, не снял еще.

— А от отца низиков не осталось? Может, кальсоны какие? — спросил он. — Зима-то у вас затяжная, не то что у нас!

— А вы откуда? — поинтересовался Самсон.

— Мелитополь.

Поспешил Самсон в свою спальню, открыл сундук, что в углу правом стоял, взял одну пару собственных кальсон и вынес красноармейцу. Заметил, как короткий на длинного с завистью посмотрел и как-то нехорошо слюну сглотнул.

— Идите-идите, — начала торопить их вдова дворника. — Только отметьте у себя, что в этой квартире нет никакого швейного инвентаря…

Вышли они не попрощавшись, а сама вдова задержалась на мгновение. Про свое приглашение на вечернюю селедку напомнила.

Ночной Киев, по которому он возвращался домой с Подола, бесконечно поразил и напугал Самсона. Если, провожая и слушая на ходу Надежду, он легко шутил и даже побежал по Крещатику за трамваем, везшим вместо пассажиров какие-то мешки с красноармейской охраной, пообещав Надежде остановить его и убедить трамвайщика и солдат довезти их хотя бы до Думской площади, то легкость сменил страх, как только за девушкой закрылась зеленая парадная дверь двухэтажного дома на Набережно-Никольской. Еще до Александровской площади он дошел спокойно по безлюдным, страшным своей внезапной пустотой улицам. А как только ступил на Александровскую, то над головой грянул винтовочный залп, и Самсона пригнуло к мостовой так, что он едва руками ее не коснулся. Определить, откуда этот залп донесся, Самсону не удалось. Вспомнил он слова доктора Ватрухина о том, что ушная раковина, освобожденная от уха, все шумы без разбору и направления в голову приносит. Понял по крайней мере, что залп откуда-то с правой стороны донесся. Заставил себя выпрямить спину и ускорить шаг, чтобы быстрее открытое пространство площади пересечь.

И тут, как раз слева, со стороны, слышимой теперь лучше и тише, зазвенел приближающийся трамвай. Время для трамваев было уже позднее, так что ехать он мог только в трамвайные гаражи. Остановившись под деревом, слившись в темноте с его стволом, Самсон смотрел на приближающийся вагон. Смотрел и удивлялся, понимая, что едет он не пустой, а везет людей, и люди эти как-то слишком одинаковы — красноармейцы. Не останавливаясь на остановке, поехал трамвай дальше на Межигорскую, исчезнув за темными громадинами двухэтажных и трехэтажных зданий.

Самсон, переждав минуту, поспешил к левому боку Гостиного двора, а оттуда — вверх по Андреевскому спуску.

И тут, на Андреевском, ожидало его еще одно потрясение. Потому как сначала послышались краткие и злые перекрикивания мужских голосов. Он остановился и спрятался за угол одноэтажного домика с темными окнами. Оттуда уже увидел, как распахнулись двери дома по другой стороне спуска и чуть выше и как из них красноармейцы вынесли какую-то мебель. А следом за ними выскочил человек в пижаме и стал хватать одного из солдат за рукав. Второй солдат снял с плеча винтовку и проткнул человека в пижаме штыком насквозь. Тот сначала осел, а потом упал лицом вниз на булыжник. Фыркнула лошадь. «Грузи!» — крикнул кто-то, и лошадь вытащила под свет неяркого фонаря телегу, и на нее стали солдаты забрасывать стулья, а потом подняли и ножками кверху опустили обеденный стол небольших размеров, наверное, на четырех персон.

Двери так и остались распахнутыми. Ямщик хлестанул лошадь, развернул ее мордой вверх, в сторону церкви Андрея Первозванного. Медленно потянула она поклажу, а красноармейцы — было их, может, четверо — стали запрыгивать, чтобы тоже на телеге подняться. Ямщик попытался их остановить окриками, но быстро замолк, получив в ответ обещание помочь ему с жизнью расстаться.

Когда телега скрылась за плавным поворотом спуска, Самсон подбежал к человеку в пижаме. Тот уже не дышал. Тогда Самсон заглянул в распахнутые двери, крикнул: «Есть кто?» и, не дождавшись ответа, прошел в подъезд, шагнул в другие распахнутые двери. Там, в небольшой квартирке, все было разбросано по полу. Под ногами хрустнула разбитая чашка. Самсон увидел протянутый по стенке проводок к люстре. Нашел выключатель. Щелкнул, но свет не зажегся. Частным домовладениям этой ночью электрику не давали.

Постояв на улице еще с минуту над телом убитого, он, тяжело вздохнув, поспешил вверх к Михайловской площади. Поспешил, однако то и дело останавливался и вслушивался, не желая нагнать случайно телегу с красноармейцами и реквизированной дорого́й, ценной мебелью.

В дом зашел в начале третьего, окутанный неприятными, сгущенными ночной влажностью запахами неубранных улиц. Снял стеганую ватную куртку, понюхал ее перепуганно. Показалось, что впитала она в себя всё это нервирующее уставшую душу амбре. Снова надел, чтобы согреться. Сил хватило лишь на то, чтобы в печке три полена зажечь, отчего, конечно, будет больше теплого запаха, чем тепла. Но не сидеть же у топки до утра! Штаны Самсон снял, а спать лег в двух парах кальсон и в вязаном свитере, надетом на теплую зимнюю рубаху.

Однако выспаться не получилось. За окном только засерел мартовский жиденький рассвет, как в дверь грубо заколотили. Точно так, как накануне, когда приходили красноармейцы, регистрировавшие швейные машинки, находящиеся в частной собственности. Но тогда после грубого стука прозвучал стук учтивый — от вдовы дворника. В этот раз ее рядом со стучащими, похоже, не было.

Пошатываясь, Самсон вышел в коридор, приоткрыл двери, и тут же его оттолкнули в сторону, а в квартиру что-то внесли. Все это происходило в полумраке. Электричества еще не было, как и солнца за окном, а зажечь свечу сонный хозяин квартиры не додумался.

Но он заметил, что визитерами опять были военные красноармейцы в своих мышиного цвета шинелях. Топот их сапог скапливался в голове, вызывал боль. Самсон прижал под бинтом голую ушную раковину, отступил назад. И тут перед его лицом вспыхнула спичка, и кто-то всмотрелся в его глаза. Этот кто-то, низенький, прищуренный, показался знакомым.

— Здоров, барин! — сказал он. — Мы у тебя были, помнишь?

Самсон кивнул.

— Это пока вещи свои занесли, три ящика. Не чипай! А позже заселимся! Нам командир бумажку дал. Всё по закону!

И он протянул Самсону мятый обрывок бумаги.

В квартире внезапно стало тихо, но на улице за окном заржала лошадь и послышался тележный скрип колес.

Умывшись, Самсон оделся. Спустился на первый этаж, постучал к вдове.

Она уже не спала, встретила на пороге с керосиновой лампой в руке, но в квартиру не пустила.

— Они сказали, что ко мне вселятся! — пожаловался Самсон.

— Ну а что я могу, — вздохнула она. — Может, вашего папеньки друзья какие остались, которые помочь могут?!

— Ладно, извините! — Самсон развернулся, ступил на первую ступеньку, она жалобно скрипнула.

Как только вернулся в квартиру, дали электричество. Под стенкой в коридоре стояли три военных ящика без замков. Он поднял крышку ближнего. Сверху лежала бархатная портьера. Самсон приподнял ее край и увидел серебряный подсвечник, деревянные колодки для обуви, сапожный молоток, коробку фотоаппарата…

Вспомнил о бумажке, полученной от низенького красноармейца. Прочитал: «Сим подтверждаю, что красноармейцы Цвигун Антон и Бравада Федор определяются на постой по адресу Жилянская, 24, квартира 3. Проживатели квартиры обязаны их кормить и обеспечить тремя сменами нижнего белья, не считая двух смен белья постельного». В конце: «Комиссар» и неразборчивая подпись, а поверх нее смазанная печать.

Самсон совсем сник. «Чем же я их кормить буду?» — задался он вопросом.

Пересчитал остававшиеся в доме «керенки», «думки» и карбованцы, нашел еще несколько царских банкнот и монет. Царские, конечно, в Киеве уже давненько не принимали, но кто его знает, деникинцы ведь недалеко и, по слухам, наступают! А сам Деникин — человек царский, если они победят, то и деньги с двуглавыми орлами вернут. Царские банкноты оставались самыми большими и самыми красивыми. И хрустели в руках так, что отдавались в голове хрустом свежего яблока на зубах. «Керенки» и карбованцы не хрустели вообще. И размером больше говорили о кризисе в бумажном деле, чем о своей платежной способности. Хотя и о платежной способности тоже могли размером рассказать, если посчитать, сколько штук карбованцев или «керенок» может на одной царской трехрублевке или даже «катеринке» поместиться!

«А может, надо на работу устроиться? — задумался тут Самсон, понимая, что денег надолго не хватит и вспомнив, как Надежда про свою службу рассказывала. — Она ведь службой не тяготится, нравится ей быть полезной, а еще и зарплату государственную получать! И карточки на хлеб по первой категории, а не по третьей!»

Захотелось Самсону с кем-то из тех, кто к новой власти приноровился, посоветоваться. Доктор Ватрухин для совета не подходил. Было понятно, что он от всего нового прячется. Из тех, с кем Самсон вместе учился, только Бабукин горел революцией, а не тягой к знаниям. Надо к нему на Столыпинскую сходить! Он, как человек, которому Самсон всегда взаймы давал, старую дружбу вспомнит и помощь окажет!

Окрыленный своим решением, Самсон позавтракал овсянкой из чуланных запасов, выпил чаю, упаковка которого, купленная недавно за сто «керенских», своими слонами звала в Индию.

Как стемнело, собрался он было на выход, но тут пришли два красноармейца, которых комиссар с неразборчивой подписью определил Самсону на постой.

— А я уходить собирался, — пробормотал он растерянно, когда они со стуком поставили свои винтовки в коридоре прикладами вниз.

— Да идите, идите! Нам то что! — махнул рукой высокий.

— Вы ж, наверное, Федор? — предположил Самсон, вспомнив имена на бумажке.

— Не, я Антон, а Федор — он! — Высокий ткнул пальцем на напарника.

От их снятых шинелей поднялась в коридоре волна нового потного запаха.

— Нет, давайте я вас сначала определю, — предложил Самсон, подумав, что они могут самовольно его спальню занять.

— А чего нас определять? Мы уже определились! Будем жить в комнатке, в той, где по стенкам счетные доски висят! — сказал Антон. — Нам много места не надо, стеснять вас не хотим!

Самсон кивнул.

— Тогда я пойду? — спросил.

— Идите-идите, вы ж тут хозяин! Только ключ оставьте! А мы, если пойдем куда, двери запирать не будем! — добавил низкорослый Федор.

Советских столовых по центру города открылось уже штук пятнадцать. Об этом Самсон от вдовы дворника знал. Как и то, что кормили там госслужащих по особым талонам и что в эти обеденные талоны хлеб не входил.

Внутри его встретил аппетитный запах чуть подгоревшей пшенной каши. Он осторожно подошел к поварихе, стоявшей по другую сторону от стола выдачи.

— Вы без талонов кормите? — спросил.

— Вы по списку губисполкома? — спросила она и стала искать глазами что-то под столом выдачи, видимо, этот список.

— Нет, я так, просто проголодался.

Она окинула взглядом помещение столовой, в котором в данный момент только одна женщина громко ела суп.

— Хорошо, — вздохнув, негромко сказала. — Пшенная каша с подливой и чай. Шесть пятьдесят.

— Это какими? — осторожно поинтересовался Самсон.

— А какие у вас есть?

— «Керенки».

— Тогда двадцать, — перешла она на шепот.

Пшенная каша с густой коричневой подливой жевалась тяжело, но оказалась вкусной. На кончике рукоятки ложки из странного серого и легкого металла, может, из нечистого алюминия, была выдавлена пятиугольная звезда. Она все время отвлекала Самсона от еды, ему хотелось ее рассмотреть. Да и рука, привыкшая к тяжелым и благородным столовым приборам, держала ложку неуверенно, даже снисходительно. А к этому еще добавлялось ощущение, что у ложки свой кисловато-ржавый привкус, который оставался на губах после каждого ее прикосновения. Привкус Самсон запивал чаем. Чай своей сладостью помогал пропихивать кашу глубже в глотку, в горло, в пищевод. По мере опустошения тарелки с синей надписью по краю «Советская столовая» желудок Самсона наполнялся тяжестью и спокойствием. Мысли постепенно отходили от еды и начинали «засматриваться» на другие темы. Вспомнилась Надежда, которая поначалу, перед встречей, представлялась ему хрупкой, тонкой, воздушной. После встречи, перевернувшей это представление на противоположное, разочарования не наступило. В ее спортивной сбитости и даже в том, как на ней с трудом застегивался черный каракулевый полушубок, во всем этом чудилась ему невероятная, почти акробатическая устойчивость к потерявшей эту самую устойчивость ежедневной жизни и к ее вызовам и проблемам.

«Как же теперь я ей комнату дам, если ко мне красноармейцы вселились? — задумался Самсон не без горечи. — Может, переведут их куда в скором времени? Не может же армия по квартирам граждан жить!»

Зайдя в коридор, Самсон сначала натолкнулся на военные ящики, а потом, в темноте, и на винтовку, что к стене приставлена была, как метла. Она упала и выстрелила. От испуга Самсон на корточки бросился и услышал сквозь грохот, как внутри квартиры с грохотом двери захлопнулись.

Дождавшись тишины, он еще раз щелкнул электрическим выключателем лишь для того, чтобы убедиться, что света действительно нет. Потом прошел в гостиную, нашел в привычном месте спички и свечу. С ней в руке осмотрелся, пытаясь понять: куда красноармейцы делись? Там их не было, и он заглянул в отцовский кабинет. И увидел их в углу прямо на полу сидящих с перепуганными, а оттого при свечном освещении еще более драматичными лицами.

— Ты это что? — дрожащим голосом вопросил Антон, поднимаясь на ноги.

— Темно, — ответил виновато Самсон. — Она упала и выстрелила.

— Это ты винтовку заряженной оставил? — Антон обернулся и злобно зыркнул на товарища.

— А чего я? Я не заряжал! — ответил Федор, тоже поднимаясь с пола.

Самсон их уже не слушал, он пытался понять, как они на ночь в этом кабинете разместятся, где только одна кушетка и стои́т.

— Может, вам лучше в гостиной спать? — спросил он.

— Большая больно! — ответил Федор, почесав небритую щеку. — Оборону трудно держать!

— Какую оборону? — не понял Самсон.

— Ну, если нападут. Надо быть всегда готовым, чтоб оборону держать. Тут меньше, сподручнее.

— А как же вы будете оборону держать, если винтовки в коридоре?

Не заметив в вопросе иронии, красноармейцы переглянулись.

— Не, на ночь сюда заберем, — сказал Антон. — Только нам тут матрац нужон и теплые покрывала.

Нашел им в чулане Самсон два узких матраца, из сундука постельное белье вытащил. Даже одну большую подушку, сильно пахнущую сапокарболем[2], достал.

Вышла на полу кабинета лежанка, при которой, конечно, головами они в письменный стол упирались, а ногами в кушетку.

— Ну идите, мы теперя спать будем! — стал Антон выпроваживать хозяина, когда напольная постель разложена была.

Самсон и ушел. Подтопил свою печь чуток, прислушиваясь к шорохам из отцовского кабинета. Потом спать лег.

Сон долго не приходил, мешал ему унылый ветер за окном. Но когда ветер стих, поплыл медленно Самсон в царство Морфея. Уже и волны его теплые щеками ощутил, как вдруг где-то рядом шепот раздался:

— Ты это, подвинься! — Голос явно Антону принадлежал.

— Я ж и так с краю, куда еще? — прошептал в ответ второй красноармеец.

— Матрац-то сырой, его бы на печке сперва пропарить!

— Да у них тут печки никудышные, простенные, только воздух греть!

— Эт-точно! И то не греют! Да он просто дрова на нас жалеет!

Отчетливость услышанного насторожила Самсона и он открыл глаза. Проверил рукой повязку — та сползла, оголив ушную раковину.

— Может, убить его? — прошептал Федор. — Бесполезный человек, а квартира богатая, если поискать, найдем немало!

— Спи, Федя, — ответил второй. — Тебе б только убивать! А когда запретят, а ты уже привык? Куда пойдешь? На дорогу?

— Да чего привык? Не привык я! Все равно болесно убитых видеть!

— А комиссар что сказал вчера? Не помнишь? Никаких случайно убитых!

Самсон поправил повязку, осторожно присел на кровати, весь в слух обратился. Стало ему окончательно понятно, что это его же отрезанное ухо, которое там, в ящике письменного стола в отцовском кабинете лежит, его об опасности предупреждает. Иначе как бы он этот шепот услышал?

«Бежать?» — подумал он и сразу отрицательно головой мотнул. Некуда было бежать. Можно было бы к вдове спуститься, у нее до утра посидеть. Она пустит. Но потом что? Да и ведь это его дом, его квартира! Почему он должен бежать? Может, взять винтовку да убить их? Только как проверить, что в ней, в той, что не упала и не выстрелила, патрон есть? И если есть один патрон, а этих двое, то второй потом его самого убьет. Они ж убивать умеют, в армии этому учат. А может, в их армию только тех берут, кто уже сам убивать научился? Вон сколько трупов по улицам Киева год назад лежало? Да и позже тоже. И когда отца убили…

Самсон осторожно встал с кровати. Холодный деревянный пол уколол голые ступни. Он нащупал тапочки, влез в них, и ступням теплее стало.

— Не надо его убивать, — снова прошептал Антон, и Самсон на мгновение благодарность к нему ощутил.

— Я ж токо так, предложил, — пошел на попятную Федор и громко зевнул.

— Ты ж не хочешь в одной квартире с трупом жить? — продолжил высокий красноармеец. — А вынести и на улице бросить уже не положено. Дворник заметит и пожалуется, да и патрули ходят…

— Холодно как-то, и эти вши, суки, кусаются! Им, наверное, тоже холодно! — Федор снова зевнул.

— Чего это им холодно? Ты ж еще живой, еще теплый!

После этого замолчали они, а еще через минуту услышал Самсон храп. Испугался поначалу, что теперь до утра этот храп слышать будет, но, видимо, храпящий повернулся удобнее, и стало в голове у Самсона тихо.

Он вышел в гостиную, постоял в темноте. Поежился из-за холодного воздуха. А потом оделся и со свечкой в одной руке и с пустым мешком в другой в подвал за дровами спустился. Набрал их десятка полтора и осторожно, переступив снова через скрипучую первую ступеньку, поднялся к себе.

Затопил каминную печку, от которой тепло и на его спальню шло. А потом решил и вторую печь в гостиной затопить, ту, что задней стенкой кабинет отца обогревала. Туда даже больше дров не пожалел, думая, что в тепле красноармейцы дольше проспят и, возможно, в хорошем и мирном настроении проснутся.

Те вышли утром из кабинета действительно благодушными. Пофыркали по очереди, умываясь в ванной комнате, — водопровод, на удивление, работал. Потом, ни слова не сказав, ушли, забросив на плечи винтовки.

При дневном свете заметил Самсон, что пуля, вечером из винтовки вылетевшая, расщепила толстую дубовую дверь из коридора в гостиную и там же застряла. Повреждение двери оказалось неприятное глазу, но малозаметное, потому что находилось оно внизу, в вершке от пола.

Возвращаясь мыслями от вчерашнего случайного выстрела упавшей винтовки к жизни, понял Самсон, что наступила пятница, и именно в пятницу звал его доктор Ватрухин, чтобы глаза почистить.

В этот раз закрыл он за собой дверь квартиры на ключ, полагая, что красноармейская служба только к вечеру заканчивается. В стеганой ватной куртке и в грязых мятых штанах, чтобы не привлекать на улице внимания, отправился Самсон к доктору.

По Жилянской слышалось хлюпанье воды под сапогами прохожих. Мерзлые мусорные сугробы пахли сильнее, а это значило, что весна опять стала отвоевывать у зимы свое календарное пространство. Март нехотя приближался к апрелю. Где-то недалеко раздался звон трамвая, а через мгновение и сам он вынырнул с Владимирской и зазвенел по Жилянской к своей конечной остановке.

На углу с Кузнечной Самсона остановил стук молотков. Он удивился, оглянулся и увидел рабочего, стоящего на деревянной лестнице, приставленной к дому. Поверх названия «Кузнечная» он приколачивал кусок фанеры с черной надписью «Ул. Пролетарская».

Перед домом доктора Самсон ощутил беспокойство раньше, чем понял его причину. С фасада над дверью пропала длинная вывеска, извещавшая, что в этом здании принимает доктор глазных болезней. Сердце у Самсона сжалось, и из памяти вынырнул ночной шепот Федора: «Может, убить его?»

Страшные предчувствия, однако, не повернули Самсона вспять, превозмог он их и постучал в двери вежливо, как положено.

Пожилая прислуга доктора впустила визитера сразу. Выглядела она неважно, лицом была бледной, а вокруг глаз имела темные круги, говорившие о бессоной ночи.

— Ах да, — обрадовался, увидев Самсона, доктор. — Не забыли! Ну проходите, проходите! Тут пока Тонечка убирает.

Прислуга действительно начала подметать с пола разбитое стекло. Сам Ватрухин одет был в домашний теплый халат, но на плечах и на груди к халату прицепились опилки и какой-то другой плотницкий мусор.

— У меня тут ночью неприятное приключение произошло, — заговорил доктор Ватрухин, начав отряхивать халат, на который сам, казалось, обратил внимание только сейчас — благодаря пристальному взгляду Самсона. — Ворвались в дом два солдата, с постели подняли! Один кричал: «Лечи!» и винтовку наставлял. Оказалось, он своему товарищу при политическом споре глаз штыком выколол! А тут моя вывеска, как назло! И он этого беднягу с вытекшим глазом ко мне толкает! И кричит: «Лечи, сволочь!» Я ж ему пытаюсь объяснить, что лечить-то уже нечего! Но потом повел в кабинет, обработал рану, тот вопит, этот штыком меня в бок покалывает, торопит. Я объясняю, что тут уже всё, только надо следить, чтобы сепсиса не было, в сухости глазницу держать. А он мне продолжает: «Лечи, а то я тебя вылечу!» А в медицинском шкафу, как назло, глазной протез лежал, декоративно-рекламный. На память о покойном товарище-протезисте. Этот солдат с винтовкой штыком стекло в шкафу разбил, схватил глаз и мне сует: «Вставляй ему! Спасай моего товарища!» Я ему объясняю, что глаза делают по размеру и после того, как глазница заживет. В общем, забрал он глазной протез, в карман шинели сунул и пообещал вернуться и камня на камне не оставить. Утащил своего товарища. Я тогда двух дворников из соседних домов поднял, сбросили мы втроем с дома вывеску, и взяли дворники ее в оплату труда, для растопки! Ну ладно, я уже отдышался от этих неприятностей. Только замок двери повредили еще, надо исправить. Показывайте ваши глаза!

Освободил доктор роговицу глаза Самсона от инородной частицы, саму сетчатку хорошенько осмотрел.

— Ну теперь-то красного вам меньше видится? — спросил.

— Меньше, — ответил Самсон.

— А бинт вы так и не стирали! — покачал головой доктор. — Я же не могу вам больше новый повязывать — медицинской пользы он вам более не несет!

— Да ничего, я дворничиху попрошу, она постирает, — ответил Самсон. — Всё времени не было. Думал на работу устроиться, только пока не нашел.

— На работу? К ним? — с сомнением произнес Ватрухин. Но потом голос его чуть смягчился. — А может, и надо! Говорят, что работать у них легче, чем при царе. Никто никого не эксплуатирует. Никто над головой не стоит и не проверяет. Зарплата, карточки, талоны… Я тоже думал в клинику устроиться, в Александровскую. Пришел, а там двадцатилетний студент мне говорит, что медицина теперь бесплатная, а значит, и доктор должен без зарплаты лечить. Мол, доктора достаточно при царе заработали! Я что — гражданин враждебного класса, третьей категории, полфунта хлеба всего положено! А должны были вторую категорию дать, я ведь не купец! Ан нет, оказалось, что эксплуататор! Прислугу имею. А я ей ведь говорил: «Идите, Тонечка, вы свободны! Наступило ваше время!» А она мне: «Нет, Николай Николаевич, куда я пойду? Некуда мне! Я у вас останусь!» Эх, хотя бы порядок в городе навели! Бандитов бы и солдат убрали, и то уже легче жилось бы!

Доктор вздохнул. Упомянутая Тонечка тут же в дверях кабинета появилась, вернулась после того, как убранное с пола битое стекло вынесла.

— Я вам чаю заварю, — сказала твердо.

— Сделай, сделай! — согласился доктор. — Чай — это то лекарство, у которого побочных действий не бывает!

В ночь на субботу шепот красноармейцев Самсона не беспокоил. Услышал он только жалобу Федора на то, что он по маме скучает и что без его крестьянских рук маме с землей не справиться.

Ну а утром через грязное окошко в спальню солнце заглянуло, подчеркнув своими лучами и то, что оконные стекла грязные, и общий беспорядок, за который родители, будь они живы, отчитали бы Самсона по полной. Живо и радостно закаркали на дворе звонкие киевские вороны.

Выйдя в гостиную, из-за тишины подумал Самсон, что красноармейцы еще спят. Взял в чулане веник с совком, подмел спальню.

Тут из коридора вежливый в дверь стук раздался.

Проходя к выходу, заметил Самсон, что винтовок под стеной нет.

Открыл незапертую дверь.

— Вот, всем жильцам приказано «указівку» раздать, — сунула ему в руки вдова дворника желтоватую бумажку. — А еще сегодня субботник по обязательной уборке с улиц мусорных сугробов! В десять утра.

Новость о субботнике не могла омрачить хорошего, солнечного настроения. Но вот «указівка», напечатанная с экономией типографской краски, заставила задуматься.

«Граждане жители, с 22-го марта сего года по городу Киеву будет производится реквизиция излишней мебели для обустраивания советских учреждений. Реквизиция будет проводиться красноармейцами и представителями губисполкома в присутствии уполномоченных домового комитета. Взамен мебели будет выдан документ, подтверждаемый список реквизированного с печатью и подписью.

Не подлежит реквизиции необходимая для проживания мебель из рассчета: стул и кровать на каждого члена семьи или жильца, один шкап, один обеденный и один письменный стол на семью. Кухонная мебель, не упомянутая выше, реквизиции не подлежит.

Председатель губисполкома, факсимильная подпись, печать».

Перечитав «указівку» дважды, Самсон решил проведать письменный стол отца и осторожно вошел в кабинет. Красноармейцев уже не было, но матрацы с постелью скособоченно лежали на полу, да и вещи их тут же валялись. И запах их стоял нерушимо, как столб, — странная смесь из затхлости, табачного дыма и машинного или оружейного масла.

Первым делом Самсон проверил верхний ящик стола. Жестянка лежала на месте, как и другие бумаги и их семейный паспорт. В нижнем ящике царил прежний порядок — немецкая карандашница слева, оплаченные старые счета рядом с ней, неоплаченные старые счета правее.

Вытащил Самсон неоплаченные счета, полистал. Все они касались 1917 года. Тут и от киевского водопровода, и от электростанции, и от магазина минеральных вод, давно закрывшегося, и за очки с костяной оправой, и от аптекаря за сдобрительную мазь для пяток…

Опустил он счета на место, вытащил из глубины стола пузырек с мазью «Лаинъ». Отец ею лечил экземы на ногах. Покрутил в руках, сунул обратно и ящик задвинул.

Наклонился над столом, открыл окно, желая выветрить немного красноармейский дух. В отцовский кабинет ворвался громкий и говорливый уличный шум, непривычный для субботы. По другой стороне Жилянской двое пожилых хорошо одетых мужчин старались откалывать от их мусорного сугроба края — один лопатой, а второй — коротковатым ломом.

«Субботник!» — вспомнил Самсон и прикрыл окно, но не полностью, чтобы кабинет и улица могли обменяться воздухом.

Вернувшись без приключений с Подола на Жилянскую, Самсон увидел перед парадным дома устланную сеном подводу. Извозчик как раз разворачивал брезент и раскладывал его поверх соломы. Двойные двери парадного медленно раскрылись, и из них спиной выдвинулся красноармеец, что-то несущий. Через мгновение Самсона взяла оторопь, потому что увидел он, что его постояльцы, Антон и Федор, вынесли на улицу отцовский письменный стол и опустили его рядом с подводой. Следом за ними вышел из парадного еще один военный, постарше, в кожаной куртке вместо шинели.

— Извините, — подскочил к ним Самсон, — что это вы себе позволяете? Это мой стол!

— Мы ж говорили, он мешает, — виноватым голосом попробовал объяснить Федор.

— Гражданин, ваш стол реквизирован! — обернулся к Самсону мужчина в куртке. — Дворник должен был вас предупредить. У нас не на чем дела вести! Грузите!

Красноармейцы поднатужились и перевернули стол на подводу, опустив его на брезент столешницей. Самсон отчетливо услышал, как зазвенело-затарахтело, как монеты в кубышке, всё, что лежало в выдвижных ящиках.

— Да там же мои вещи! Документы! — закричал он, чувствуя в этот момент такую же свою беспомощность, как тогда на дороге, когда убили отца.

— Ящики опечатаны, ничего не пропадет! — нервно сказал, обернувшись, человек в кожаной куртке.

— Да как же ничего не пропадет! Куда вы его забираете?

— В учреждение милиции, на Тарасовскую!

— В полицию? — удивился Самсон и вспомнил, как его самого с университетским товарищем доставляли туда два года назад жандармы за участие в манифестации возле памятника Александру Второму на Царской площади. Их попытались обвинить в краже с ограды памятника серебряных венков, однако венки нашлись быстро — оказалось, что их украли рабочие арсенальных мастерских. Так что даже переночевать им в отделении полиции не пришлось, но саму жандармскую обстановку он хорошо запомнил: пухлые кожаные диваны невероятной тяжести и массивности, такие же рабочие столы, заваленные папками, лампы с мраморными ножками на столах.

— Так ведь там полно мебели! — Самсон вскинул на человека в куртке набравшийся внезапной решительности взгляд.

— Разграбили, а то, что не смогли через двери вынести, то топорами порубали! — ответил тот, потом, повернувшись к извозчику, крикнул: — Чего стоишь! Пошел!

Хлестанул извозчик лошадь и левый поводок натянул. Стала подвода разворачиваться, скрипя колесами и выбрасывая из-под них под ноги стоящим осколки мусорного сугроба.

Антон и Федор, потоптавшись на месте, вернулись в парадное. Самсон, проводив их взглядом, обернулся вослед подводе, увидел, как запрыгнул на нее человек в куртке. Может, с минуту чувствовал он себя опять насильно лишенным важной части своего тела, но потом толкнула его некая сила в спину и зашагал он поспешным шагом за подводой, зашагал, не глядя под ноги. А когда подводу быстрее лошадь потянула, то почти перешел Самсон на бег, чтобы не отстать и не потерять зрительный контакт с отцовским письменным столом. И показалось ему в этот момент, что бежит он за гробом своего отца, который подвода на Щекавицкое кладбище везет.

— Васыль, чаю сделай! — крикнул товарищ Найден кому-то, увидев поднимающегося по лестнице с красными перилами вчерашнего озабоченного письменным столом визитера.

Завел Самсона Найден в тот же кабинет, и поразился парень сразу происшедшим за ночь изменениям — теперь кроме его стола и стула под другой стенкой стоял книжный шкаф без книг, а по бокам — два важных купеческих кресла. Перед правым из них — шахматный столик.

— Садитесь! — указал Найден именно на это кресло, возле которого столик стоял. — Сейчас чаю попьем!

Самсон осторожно опустился, и приняло его кресло как некую значительную особу. Усадило оно его в себя мягко и уважительно. Так, что даже сам он себя на мгновение важным почувствовал.

— Прочитал я вашу реляцию, — выдохнул задумчиво Найден. — Хорошо пишете!

В кабинетное помещение зашел с двумя кружками чаю стариковатый, сутулый мужчина с проседью в волосах. Протянул одну кружку опустившемуся во второе кресло Найдену, а вторую — Самсону.

— Хорошо пишете, — повторил Найден, когда Васыль вышел. — Давно так легко не читал! И мысли умеете излагать точно и детально!

— Спасибо, — ответил Самсон на похвальбу, ожидая от говорившего скорейшего перехода к сути вопроса.

Суть вопроса тоже прозвучала, но визитера не порадовала.

— Вынужден наложить на вашу реляцию отказ, — после паузы проговорил Найден грустно. — Ответственного сотрудника, который реквизировал стол, накажем за два проступка по должности: за реквизицию не подлежащего реквизиции и за невыдачу документа о реквизируемом столе. Но стол, — Найден бросил на упомянутый предмет разговора задумчивый взгляд, — стол нам очень нужен. Дел все больше, а работать не на чем, да и почти некому…

Он повернулся теперь лицом к Самсону и посмотрел на него выжидательно.

Самсон сник. Понял он, что зря вечером накануне так старался выводить карандашом по бумаге убедительные мысли.

— Я вижу, он вам дорог, — участливо добавил Найден.

— Это стол отца, в ящике его… наш семейный паспорт…

— Ну, эти документы скоро не будут иметь смысла, выдадим новые, — Найден отпил горячего чаю и, видимо, обжег губу о край кружки, скривился.

— А вы к деникинцам как относились? — спросил, отвлекшись от ожога.

— Никак, плохо.

— А к гетьману?

— Как все, — осторожно ответил Самсон. — Так же, как и к его немцам!

— Ага, — закивал Найден. — А директории сочувствовали?

— Почему? — удивился парень вопросу.

— А нашей, рабочей власти?

Самсон посмотрел вдруг на собеседника с реальной жалостью во вгляде.

— Вам сочувствую, — сказал он, имея в виду именно этого уставшего, давно не высыпавшегося собеседника с почти утраченными из-за образа жизни чертами лица.

Найден помолчал, потом подошел к столу, взял написанную накануне реляцию, снова опустился в кресло.

— Я могу вам помочь, только если вы захотите помочь нам, — сказал он.

— Это как же?

— Мы должны остановить уличный бандитизм и беспорядок. Нам нужны решительные, — при этом Найден бросил взгляд на истрепанную бинтовую повязку Самсона, — решительные и грамотные люди… Если вы согласитесь, этот стол будет вашим рабочим столом! И весь кабинет будет вашим! Мы тут еще кушетку поставим, чтобы можно было отдохнуть, не покидая помещения!

— Это как? Кем я тут буду? — Самсон огляделся по сторонам, примеряясь к кабинету.

— Ну по должности — это мы решим, а по службе будете бороться с грабежами, будете на страже порядка! Всем, чем сможем, мы вас обеспечим. Талоны в советскую столовую я вам смогу хоть завтра выдать, если согласитесь!

Самсон чуть помедлил с ответом. В его памяти снова сверкнула сабля, которой убили отца, и вторая сабля, отсекшая его ухо, ухо, лежащее теперь тут, в этом кабинете, в верхнем левом ящике отцовского стола. Выходило так, что сам стол переехал из квартиры в милицейское учреждение, чтобы отомстить за смерть хозяина, чтобы принять участие в борьбе за порядок, которого теперь не было нигде, даже в самой его, Самсона, квартире, где лежали украденные и награбленные Антоном и Федором вещи.

— А оружие дадите? — Он посмотрел на собеседника пристально, почти требовательно.

— Конечно!

— Я согласен, — сказал Самсон, и тут же его губы пересохли. Захотелось чаю, уже чуть подостывшего, а значит, не такого обжигающего.

— Правильно, — кивнул Найден. — Сейчас я принесу бумагу, и мы все оформим по правилам.

— И можно будет из ящиков вещи забрать?

— Это же ваш стол, можете забрать, можете хранить. Только опечатывание должен товарищ Пасечный снять. Он опечатывал, он и распечатать должен.

— Наденька про вас рассказывала, — улыбнулся при рукопожатии Трофим Сигизмундович, невысокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти, с животиком, арестованным жилеткой, надетой поверх белой рубашки, и с накинутым на плечи пледом. — У нас с дочечкой очень доверительные отношения! Проходите! Милочка, поставь чаю! — Это он уже крикнул жене, которая тут же выбежала из комнаты, чтобы выполнить поручение.

Отец Надежды усадил Самсона на мягкий стул, сам присел на кушетку рядом.

— Она вот-вот появится, наша Наденька. К тетушке побежала, тетушка тут рядом живет!

Чувствуя при отсутствии Надежды осторожную дистанцию с ее впервые встреченными родителями, Самсон медлил с разговором. Однако понимал, что молчать невежливо.

— Холодновато у вас, — он осмотрелся по сторонам в поисках печки. Увидел ее в противоположном углу, выстроенную столбиком и покрытую изумрудного цвета кафелинами.

— Неужели у вас теплее? — удивился Трофим Сигизмундович и забросил на ноги боковые края накинутого пледа. — Мы-то почти привыкли! Но весны ждем с нетерпением!

— Не теплее, — Самсон поежился, потер ладони одну о другую, словно желая их нагреть, глянул на дверь, в которую вышла посланная поставить чай хозяйка, — но весна вот-вот будет! Недаром в городе уже и мусор убирают.

Отец Надежды закивал.

— У вас дача есть? — спросил.

— Дача? — удивился вопросу Самсон. — Была, под Васильковом… Даже не знаю, что там теперь!

— Давно не ездили?

У Самсона сжалось сердце. С ужасом он подумал, что о летнем семейном гнезде, каковым являлась на протяжении сладких годов его детства их дача, он уже года два не вспоминал! Да и от отца о ней не слышал после того, как вдвоем они остались. Припомнилась тут долгая дорога туда конным экипажем, папины списки необходимых на летнее переселение вещей, галочки напротив каждого упакованного предмета. Господи, неужели вроде бы такое недалекое прошлое может казаться таким далеким, словно вычитанным из книг, а не своим собственным?

— Давно, — Самсон кивнул.

— Что-то вы погрустнели, молодой человек, — Трофим Сигизмундович участливо заглянул в лицо гостя. — Или разграбили ее, вашу дачу?

— Даже не знаю, что там, — признался Самсон и услышал в собственном голосе словно слезы о прошлом.

— Ничего, как все успокоится, поедете, посмотрите! Океан вот может месяцами штормить, а потом все равно наступает штиль, мертвую рыбу на берег выбрасывает, природа очищается и отдыхает.

Самсон ухмыльнулся. Мама Надежды внесла чайник, стала накрывать на стол. В коридоре застучали о деревянный пол каблучки, и в комнату заглянула Надежда в каракулевом полушубке и с теплым платком на голове.

— Гости? — изумилась она, блеснув глазками на Самсона. — Если б я знала, я бы раньше прибежала!

— Да я без предупреждения, — стал оправдываться Самсон. — Хотел новостью поделиться!

— Какой новостью? — Она сняла платок, повесила его аккуратно на спинку стула, расстегнула полушубок, присела.

— На службу определился, — сообщил парень.

— Не может быть! — всплеснула ручками девушка. — И куда?

— В милицию, Лыбедской участок.

— О! Так это у вас там рядом, на Тарасовской! И ходить на службу далеко не надо! — она улыбнулась.

— На Тарасовской? — повторил отец Надежды. Обернулся к жене, уже наполнявшей чашки чаем. — А помнишь, мы туда к Савельевым в гости ходили?

— Не к Савельевым, а к Трушкиным, — поправила жена. — Савельевы на Назарьевской жили, а Трушкины возле Мариинского приюта, на Паньковской.

— Ах да! — закивал глава семейства. — Все-то я перепутываю!

С пледом на спине перекочевал Трофим Сигизмундович за стол. Все расселись дружным кругом.

Самсон, видя, что к чаю ничего не предложено, ощутил легкий голод. Но тут зашумело что-то в его голове. Словно птица, хлопая крыльями, попыталась через оголенную ушную раковину и через повязку внутрь, в голову влететь. Закрыл он правый висок ладонью, вызвав на себя вопросительные взгляды и отца, и матери Надежды.

— Рана не зажила еще? — участливо спросил Трофим Сигизмундович.

— Иногда побаливает, — ответил Самсон, опуская руку и чувствуя неловкость.

А тут опять шум услышал и как бы оглянулся, в поисках того, кто этот шум производил. И опять поймал на себе смущенный от любопытства взгляд хозяйки.

И на фоне этого непонятного шума прозвучали громко, словно не рядом, а прямо внутри его головы два выстрела, отчего он вскочил и почему-то к окну бросился. Выглянул на улицу с высоты второго этажа, не видя на ней никакого движения и вообще никого.

— Вы слышали? — спросил Самсон, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что слышали? — уточнил отец.

— Выстрелы!

— Не было, — ответила Надежда обеспокоенно. — Я не слышала.

В голове Самсона продолжали нагромождаться шумы, тяжело сдвинулась рядом мебель с протяжным скрипом по деревянному полу. Он уже начал догадываться, откуда все это слышит. И от этого стало ему страшно, страшно и неудобно перед семьей Надежды.

— Извините, мне надо бежать! — Он повернулся к окну спиной, посмотрел на двери в коридор и прошел туда спешным шагом. Спрыгнул по деревянной лестнице к выходу из дома. И по улице действительно побежал, чувствуя в ногах и силу, и усталость и пытаясь не наступать на разбросанные по булыжнику мерзлые осколки мусорных сугробов, с которыми, похоже, субботник накануне боролся по всему городу. После нескольких минут бега он сбавил против своей воли шаг, почувствовал, что наваливается на его плечи тяжесть, которую ему не снести. И тут увидел впереди у обочины пролетку с извозчиком. Запрыгнул.

— Гони к милиции на Тарасовскую! — крикнул неподвижному увальню, сидящему на передней лавке.

Тот, в шапке с опущенными ушами, обернулся, и увидел Самсон его неприятельские глаза и скривившийся рот, и жидковатую бородку.

— Не поеду! — прошипел он. — Я свою гнедую вашими талончиками с печатью не накормлю! Мне на овес надо работать!

Вытащил Самсон из кармана пальто «керенку» — сороковку. Толстая кисть извозчика высунулась из длинной трубы широкого рукава мешковатой, во множестве складок, подпоясанной красным кушаком темно-синей поддевки, выхватила «керенку», и тут же словно плечи у извозчика поднялись, а на самом деле поднял он только правую руку и стеганул свою гнедую, прикрикнув: — Но! Но!

И застучали колеса пролетки по булыжникам, а Самсон, пытаясь отдышаться, глазел по сторонам и вперед тоже заглядывал.

Когда только закричал извозчик: «Тпру!», натянув поводья, а лошадь еще не остановилась, спрыгнул уже Самсон на дорогу и в открытые двери милицейского учреждения забежал. И сразу по лестнице вверх, перехватывая левой рукой красные перила. Остановился в дверях кабинета, который ему Найден определил. Перед его столом лицом вниз красноармеец лежал. Справа, на полу, облокотившись спиной о низ кресла, лежал сам Найден, прикрывавший ладонью рану над сердцем, из-за которой верхняя часть френча потемнела, напитавшись кровью. Два красноармейца, стоявшие почему-то бездеятельно слева, покосились на вбежавшего Самсона. А он бросился к Найдену.

— Что тут? — выкрикнул. — Что случилось? Вы ранены?

— За врачом уже побежали, — выдавил из себя Найден. — Эти вот дураки дезертира привели, а обыскать его не додумались! А он наган выхватил! И успел стрельнуть, пока я его не убил!

Застучали ноги по лестнице и через мгновение в кабинет втолкнули молодого парня с желтым саквояжиком в руке. За ним следом ввалился, тяжело дыша, тот самый мужик в черной куртке, который стол у Самсона реквизировал.

— Давай! Быстро лечи! — скомандовал он парню, кивая на раненого.

— Это кто? — спросил, глядя на парня, Найден.

— Доктор! Прямо из университета привезли!

— Студент? — В голосе Найдена прозвучало возмущение.

— Четвертый курс, уже выученный!

Найден еле себя сдержал, чтобы не сказать еще что-нибудь обидное. Самсон это по его болезненно искривившемуся лицу увидел.

Студент опустился на колени рядом с раненым и раскрыл на полу саквояжик. В руках у него блеснуло лезвие.

— Что это? — спросил Найден.

— Медицинский нож, надо же рану освободить!

— Не трожь! — захрипел раненый. — Я тебе дам резать! Помоги снять! Кто мне потом новый френч пошьет? Ты?

Найден, постанывая, приподнял руки, показывая, что сначала надо с правой руки рукав стянуть. Самсон бросился на помощь студенту. Раздели они Найдена быстро и аккуратно, не причинив никакой дополнительной боли.

— Вы спиной на пол лягте! — попросил раненого студент, вытаскивая из саквояжика пузырьки и бумажный пакет с бинтом.

Самсон поднялся на ноги, подошел к убитому дезертиру и тут увидел, что письменный стол кровью забрызган. Неприятно стало Самсону, и он будто вкус этой чужой крови на своих губах ощутил. Захотелось сплюнуть.

Осмотрелся по сторонам, увидел, что стариковатый Васыль тоже в кабинет заглядывает.

— Принесите воды и тряпку, — попросил он Васыля.

— Воду я вон для доктора принес. Больше пока нет. Только в чайнике немного чая!

— Давайте чай! — попросил Самсон.

Пока оттирал он уже подсыхающие кровяные пятна со столешницы и ящиков, студент бинтовал грудь Найдена белоснежным бинтом. Даже только краем глаза следя за этим, чувствовал Самсон неудобство из-за того, что его бинт на голове такой грязный и обтрепанный.

— Васыль, раздень его! — прозвучал вдруг голос Найдена тверже и решительней.

Васыль присел на корточки перед убитым дезертиром, перевернул его на спину, отодвинув от письменного стола. Лицо убитого было словно в глубь пулею вломано — видно, попала она под ноздри, а может, и в самый нос.

— Целехонькое все, — прошептал довольно громко Васыль, выворачивая правый борт шинели, чтобы вытянуть из рукава руку убитого. — Влучно вы его!

Снова появился в кабинете мужчина в кожаной куртке. Задержал удивленный взгляд на Самсоне, дочищавшем от крови левые ящики стола.

— А это ж у вас реквизировали! — вспомнил он, напрягши лоб. — Так что вы тут делаете?

— Он тут служить будет, Костя, — ответил перевязанный Найден, которому студент только-только помог в кресло усесться.

— Пулю заберете? — спросил студент у раненого, показывая ему что-то красное, зажатое в пинцете.

— Заберет, заберет, — ответил за Найдена мужчина в куртке. — У меня уже две таких!

Найден закивал.

Студент опустил пулю в почкообразный эмалированный лоток, где уже лежал окровавленный медицинский нож и два других, не знакомых Самсону, хирургических инструмента. Полил на пулю жидкости из пузырька, потом обтер ее кусочком ваты.

Васыль, закончив порученное дело, оглянулся на двух стоявших в нерешительности красноармейцев.

— Винтовки отставьте и вынесите его к двери, токо не на улицу! — скомандовал он, кивнув на обезличенный меткой пулей раздетый донага труп.

Самсон привлек к себе внимание мужчины в куртке.

— Это же вы опечатывали? — спросил, кивая на ящики.

— Я. Константин Пасечный меня зовут, можете просто Костей.

— Распечатать можно?

— Ну да, — ответил тот. — Только сделайте себе печать и будете на ночь сами опечатывать! Чтобы за внутренним порядком следить!

— А что, тут тоже воруют? — удивился Самсон.

— Бывает по мелочам, — с сожалением выдохнул Пасечный. — Но мы с этим покончим! Обязательно покончим! Да, товарищ Найден?

Найден, сидевший в кресле, кивнул. Его лицо было бледным, да и голые чуть посиневшие от холода плечи подрагивали.

— Вас надо накрыть! — участливо сказал Самсон.

— Я сейчас, у нас тут одеял хватает! Спать-то нам здесь приходится, — произнес Пасечный.

Он вышел и быстро вернулся с толстым синим пледом. Накрыл Найдена по подбородок. Потом взгляд его на вещи убитого дезертира упал. Поднял он снятую с того шинель и ее тоже на раненого накинул, поверх пледа. Потом приказал Васылю горячего чаю организовать.

— Музыку бы послушать, — мечтательно протянул Найден.

— Будет тебе музыка! — уверенно заявил Пасечный. — Обязательно будет!

Когда Самсон вернулся домой, Антон и Федор тут же спрятались в отцовском кабинете. Не хотели сталкиваться с хозяином лицом к лицу. Пока он копался в сундуке с одеждой в спальне, услышал торопливые шаги. Понял, что красноармейцы ушли.

Самсон решил убедиться и вышел в коридор. Винтовок не было, но зато к вчерашнему мешку с выкройками и другим добром добавился еще один, из него торчала женская пыжиковая шапка.

Вытащил Самсон ее из мешка и заглянул глубже, даже рукой внутрь полез, накололся пальцем на вилку, вытащил — серебряная, с вензелями хозяев, бывших хозяев.

Ком стал в горле у Самсона, он задумался о стоящих в гостиной ящиках с чужим добром. Удивился, почему его раньше появление этих вещей не удивило? Это же чужие вещи, украденные или забранные силой, а стало быть — красноармейской силой, которую собой и представляли тут Антон и Федор! Они же, чтоб им было куда удобнее ноги ночью протягивать, забрали и отдали в милицию стол его отца! Это хоть с грабежом и не вязалось, однако все равно было поступком подлым и низким.

Самсон почувствовал, что прямо сейчас в его мыслях между ним и этими красноармейцами вырастала стена, и похоже было, что эта стена — классовая. Вороватость и подловатость красноармейцев заставила его почувствовать себя лучше их, чище, честнее. И от этого другое неприятное чувство возникло в душе — будто он не имеет права думать о них плохо. Они же воюют, и даже умирают в бою! Это здесь, где война замерла, они чувствуют себя не у дел, а может, и враждебно. Потому что люди ходят по городу, как будто все хорошо. Трамваи ездят, автомобили гудят. Плакаты с буржуями, толстое пузо которых проколото штыком, висят на каждом шагу и словно призывают их, этих замерших из-за отсутствия боя красноармейцев, найти такого буржуя, проткнуть штыком и сорвать пыжиковую шапку с подлой капиталистической головы. Имеет ли он право их судить?

Остановил Самсон свои мысли, распереживался, но тут вспомнился убитый дезертир, который Найдена ранил. Он же тоже красноармеец, только дезертир. А может, он просто войну закончил, раз его больше в бой не звали, а переодеться ему было не во что! Так вот и становятся дезертирами? Нет?

Легкий голод отвлек Самсона от размышлений. Вытащил он из кармана гимназического пальто полученные от Васыля обеденные талоны. Потом внимательно изучил и три других бумажки с важными синими печатями. Одна — разрешение ходить по городу в любое время ночи, вторая — направление на однодневные курсы стрелков и третья — направление на склад воинской одежды для подбора и получения положенного обмундирования.

На курсы стрелков ехать завтра, а вот вопросы обеда и обмундирования следовало решить сегодня.

С гордостью протянул Самсон поварихе талон на обед в советской столовой на Столыпинской, где уже побывал однажды в качестве обычного гражданина третьей категории. Получил все, кроме хлеба — гороховую похлебку, пшенку с подливкой и теплый молочный кисель. Подсел к громко жующему, серовато одетому гражданину. Больше свободных мест не было. Принялся за суп, и тут знакомые голоса в голове услышал.

— А ты по старой картотеке проверил? — спросил голос Пасечного.

— Да проверил! — ответил голос Найдена. — Жандармами задерживался за вандализм памятника царю Александру. Больше ничего. А пишет хорошо.

— Красиво?

— Нет, очень понятно и грамотно! Лучше, чем ты.

— Я на писаря не учился. Стрелять метко всё одно важнее! Как он стреляет?

— Никак пока. Отправил на курсы.

— Ну-ну, а из какой семьи?

— Отец — счетовод, так что и с арифметикой у него должен быть порядок.

— А с головой у него что?

— Да казаки какие-то шалили, отца зарубили насмерть, а ему ухо отсекли.

И тут длинный тяжелый звук подсказал Самсону, что кто-то из говорящих выдвинул ящик его стола.

— Глянь, какой паспорт! Это, вот, значит, отец!.. И мать ничего, и сестричка тут! — протянул голос Пасечного.

— Нет их всех, один он остался.

— Погром? Он что, из евреев?

— Нет, из православных, но неверующий! Это я сразу понял.

— А это что за монпансье?

— Не надо, Костя! Не привыкай в чужих вещах рыться!

— Хе-хе! — засмеялся Пасечный. — А чем мы с тобой занимаемся?

— Мы, если уж говорить напрямую, роемся в преступлениях! А не в вещах!

Ящик стола был с силой задвинут.

Гороховую похлебку повариха недосолила, что подчеркивало, что советские столовые снабжались не очень-то и хорошо. Соль, конечно, давно стала дефицитом, ею, наверное, можно было и извозчикам вместо денег платить!

В голове стихло, видимо, Найден и Пасечный отошли от стола.

Сладкий молочный кисель лег на недосоленный похлебкой язык нежно, как теплое одеяло на младенца.

Снова услышал Самсон громкое чавканье соседа, но не ощутил раздражения. Тот уже доедал кашу, а кисель свой, видимо, допил еще до того, как Самсон к нему за стол присоседился.

Только зайдя в квартиру, понял Самсон, что из всего полученного обмундирования померял на складе только сапоги. И подошли они ему с первого раза. Тут же вспомнился чиновничьего вида мужчина в сером костюме с острыми карандашами, торчащими из нагрудного карманчика. Вспомнилось, как тот измерил его взглядом так, словно его взгляд и был оптическим глазом точнейшего немецкого нивелира. Видимо, уверенность этого человека в своем правильном определении размеров одежды передалась в тот момент Самсону, из-за чего и мысли не возникло на месте примерить полученное.

Но теперь, опустив мешок с обмундированием на обеденный стол в гостиной и желая воспользоваться тем, что он один — ведь винтовок в коридоре не было, а в самой квартире царствовала тишина, — решил Самсон посмотреться в зеркало уже одетым в полученное обмундирование. Натянул темно-синие штаны, хоть и нуждавшиеся в приглаживании утюгом, но все равно имевшие приличный, не обтрепанный вид. Поверх суконной зеленой рубахи натянул кожаную куртку. Линейный порез на рукаве сразу выпятился, и, глядя в зеркало, представил себе Самсон, откуда он взялся, ведь проходил он прямо по задней части локтя. А значит, прежний обладатель куртки защищался от кого-то поднятым локтем, но что может локоть против сабли?

Слезы навернулись на глаза Самсона. Предстал пред ним тот последний миг жизни отца, и блеснула в памяти вторая сабля, падавшая на его, Самсона, голову и не достигшая своей цели только благодаря последнему, посмертному акту отцовского сынолюбия. И ведь он даже подумать не успел, что можно поднять руку для защиты! Потому-то и осталась целою его одежда!

Вытер Самсон тыльной стороной ладони слезы. После этого сунул ладонь в карман куртки, наткнулся пальцами на бумажку. Вытащил, глянул — кусок самокрутки. Проверил другой карман — там пусто. Полез во внутренний и вытащил оттуда конверт, а в нем — фотография.

Женское милое личико, чуть наклоненное к правому плечу, взятое фотографом в овал, смотрело на Самсона с любовью и с грустью.

Справа под овалом подпись: «От любящей жены Насти мужу и бойцу Петру на щемящую память».

Тяжелый вздох сам вырвался изо рта Самсона. В коридоре раздался шум — вернулись красноармейцы, со стуком поставили прикладами на пол винтовки, зашли в гостиную и замерли, увидев хозяина с фотографией в руке.

Подошли, посматривая на мокрые глаза Самсона. Антон глянул на фотографию, закивал грустно, потом достал из-за шинельной пазухи свою фотографию, и тут движение его руки стало бережным. Он поднес фото своей жены так, чтобы Самсон мог и ее рассмотреть. Тут фотограф был попроще, но лицо гладковолосой молодой крестьянки с воротничком блузки или кофты под самую шею показалось Самсону все равно симпатичным, хоть никакой овал его романтичности не подчеркивал.

Самсон осторожно взял фото у Антона, повернул обратной стороной.

«Дорогому мужу Антонию на надежную память!» — прочитал.

Федор, стоявший рядом, тоже было полез за пазуху, да вдруг остановился и вытащил руку обратно, в карман шинели сунул.

— Ты за стол извини, — попросил Антон. — Но больно он уж мешал!

— А за куртку сколько отдал? — он примерился взглядом к ее коже.

— Бесплатно, — ответил Самсон. — От службы выдали!

— На службу устроились? — удивился Федор. — На какую?

— На милицейскую.

Федор и Антон напряженно переглянулись. Антон кивнул, и пошли они в отцовский кабинет. Закрыли за собой дверь.

Посмотрел Самсон еще раз в зеркало. И боком стал, и анфас. Показалась куртка ему чуть жесткой. С другой стороны, у человека, который сталкивается с опасностью, она должна быть жесткой, защитной. Хотя предыдущего обладателя куртка не защитила, иначе бы до сих пор ее носил!

Сам Самсон зашивать не умел. Спустился к вдове дворника. Попросил об услуге.

Она, прощупав толщину кожи в месте пореза, замотала головой.

— Не проткну, — сказала. — Силы не хватит!

Надел тогда Самсон куртку и решил на Немецкую к отцовскому портному сходить.

Портной принял Самсона дружелюбно, чаем угостил. Шов на локоть машинкой наложил быстро, потом черной ваксой промазал и щеткой до блеска довел. Теперь рукав казался цельным.

На обратном пути остановился Самсон перед домом доктора Ватрухина. Теперь этот дом ничего не говорил о своих жильцах. Новых вывесок не появилось, старая исчезла, равно как и мусорный сугроб, который еще недавно устойчиво у правого угла дома на тротуаре стоял.

Постучался Самсон в двери, и прислуга Тонечка тут же их открыла.

Сам Николай Николаевич выглядел плохо, одет был в теплый банный халат, из-под которого выглядывала кофта синего цвета, покашливал.

— Я на минутку, — сразу предупредил его Самсон, зайдя в сопровождении прислуги в кабинет. — Только вопрос хотел задать.

— А вы так бинт и не постирали, — с сожалением и укором произнес Ватрухин.

— Не выходило никак.

Присел Самсон на стул для пациентов сбоку от письменного стола. А доктор на свое место опустился, и выражение его лица стало профессиональным, внимательным.

— Ну так что за вопрос? — поинтересовался он.

— Когда к вам красноармейцы ворвались, они протез глаза украли. Правильно?

— Ну да, забрали, реквизировали, — иронично подтвердил доктор.

— А тот протез, он ведь только с виду глаз заменяет, чтобы дырки не было? Он же не видит?

— Конечно не видит! Это для душевного удобства.

— А не знаете ли, может, кто протезы уха делает?

— Не встречал, честно говоря, — доктор пожал плечами. — Из гипса-то сделать легко, но крепиться не будет…

— Мне бы тоже для душевного удобства помогло… Я б тогда и бинт сразу снял.

Доктор снова поднял взгляд на забинтованную голову парня.

— Вы бы его все равно сняли! Я уж не знаю, сколько на нем теперь вирусов и бактерий! Не дай бог заражение крови случится!

— А как же мне с дыркой вместо уха по улице ходить? — чуть не страдальческим голосом спросил Самсон.

— Ну что вы как юнец несмышленый, — удивился доктор. — Сейчас по погоде, можно сказать, зима еще. Можете шапку с ушами носить — никто не увидит вашу рану. Потом другой головной убор найдете или закажете! Что вам этот бинт дает? Только внимание на себя обращает!

Подсказка доктора зажгла мысли Самсона радостным огнем.

— Как это я сам не додумался? — поразился он.

— Я вам не знаю как благодарен, — сказал он тут же Ватрухину. — Не знаю, почему это мне самому в голову не пришло!

— Ну не за что, не стоит! — отмахнулся доктор. — С глазами-то как? Не тревожат?

— Нет, не тревожат! Завтра еще зрение на стрельбах проверю!

— На каких стрельбах? — От неожиданности доктор откинулся на спинку стула, словно чтобы лучше сидящего перед ним визитера осмотреть.

— На службу пошел, в Лыбедской участок милиции. Завтра на курсы по стрельбе. В тир Общества правильной охоты, за Куреневкой.

— Знаю, знаю! — закивал задумчиво доктор. — Сам когда-то охотой баловался! И что ж, большевиком станете? — он посмотрел на куртку Самсона.

— Нет, что вы! — поспешил заверить доктора парень. — Я за порядок буду бороться.

— Порядки разные бывают, — доктор пожевал растерянно губами. — Есть большевистский порядок, есть махновский, есть деникинский. Все они на бумаге не записаны, и все они меняются, как погода в Англии. Ничего не устаивается. А для жизни нужен устоявшийся, оформившийся законами порядок, чтобы одинаковые правила для всех…

— Будет, — пообещал Самсон доктору. — Обязательно будет! Пойду я уже.

— Ну-ну, идите! Наводите ваш порядок! — несколько омраченно напутствовал парня Ватрухин. — А если что с глазами, приходите! У медицины один закон и один порядок уже тысячелетия! Потому что болезням наплевать и на большевиков, и на петлюровцев!

Не имея более своего уха в кабинете отца, Самсон всю ночь не спал, беспокоился, подходил к двери и пытался услышать: не шепчутся ли опять о чем-то живущие у него красноармейцы. Только когда оттуда донесся отчетливый храп, успокоился Самсон и улегся в постель окончательно, ощущая ломоту во всем теле.

Рассвет встретил с открытыми глазами. Чай с ломтем хлеба привел его в чувство, а одевание в полученное накануне обмундирование придало уверенности. Единственное, что заставило задуматься, так это то, что вчера ему не выдали фуражки! Но в шкафу нашлась отцовская бобровая шапка, сплошная, без ушей на завязочках, и, хоть она стилем и не вязалась с грубой кожей куртки, но Самсон решительно заменил ею обтрепанный бинт. Так как у отца голова была покрупнее, шапка закрыла и левое ухо, и то, что осталось от правого. И вышел он на улицу в сапогах и кожаной куртке совсем не так, как привык выходить в гимназическом пальто и английских ботинках. Сутуловатая спина, за которую его больше некому было дома ругать, сама выпрямилась, натянулась под курткой, как тетива лука. Сапоги требовали особой походки, и эта походка сама у ног появилась, словно ноги знали, как и в какой обуви ходить.

Под милицейским учреждением стоял легкий грузовоз «Уайт». Возле кабины курил Пасечный и разговаривал с водителем через опущенное стекло дверцы. Водитель тоже курил. Самсон видел, как облачко папиросного дыма вылетело из кабины. Подошел. Поздоровался.

— Еще одного товарища ждем, — предупредил его Пасечный.

— А как товарищ Найден? — поинтересовался Самсон.

— На месте. Вчера вечером врач его смотрел, сказал пока из дому не выходить.

— Так он дома?

— Тут его дом, — Пасечный кивнул на двери участка. — В своем кабинете на кушетке лежит. А что это они тебя не по форме одели? — Пасечный с интересом поднял глаза на бобровую шапку.

— Нет, это я пока отцовскую взял. Мне вчера ничего на голову и не предложили!

— Ну да, не буденновку же тебе носить! — закивал понимающе Пасечный. — Ничего, найдем что-нибудь! Да и мастерские скоро заработают! Тринадцать швейных машин уже реквизировали, скоро сядут за них работницы, и польется песня по просторам! Ты что, не куришь?

— Нет, — признался Самсон. — В гимназии попробовал — не понравилось!

— Ага, — усмехнулся Пасечный. — Значит, ты только то, что нравится, делаешь? О! А вот и товарищ Холодный! — переключил он вдруг внимание на кого-то за спиной Самсона.

Самсон обернулся и увидел перед собой крепко сбитого, щекастого мужчину с удивительно белой кожей на нижней части лица, в коричневой кожанке и черных мешковатых штанах.

— Это вот Самсон Колечко, тоже наш новый сотрудник, — кивнул на Самсона Пасечный.

— Се́ргий Холодный, — представился подошедший.

— Се́ргий? — переспросил Самсон, так же, как и представившийся, сделав ударение на первом слоге имени.

— Ну как хотите, — махнул рукой мужчина. — Называйте просто — товарищ Холодный!

— Товарищ Холодный был служителем культа, — пояснил Самсону Пасечный. — Осознал ложность религии и недавно от Бога отрекся! Хочет со злом бороться! Поэтому к нам пришел!

Самсон глянул в лицо Холодному с новым интересом, и тут ему стала понятной непривычная белизна нижней части лица бывшего служителя культа. Видно, очень долго он носил бороду и вот только недавно сбрил. Кожа, не видевшая света белого из-за защищавшей ее бороды, пока словно стыдилась окружающего мира.

— Так, — привлек их внимание к себе Пасечный, достав из кармана часы и отщелкнув серебряную защитную крышку. — Пора нам уже! Залазьте в кузов!

Уселись Холодный и Самсон на лавки лицом друг к другу. Грузовичок тронулся, и сразу жесткость его деревянных лавок дала о себе знать. Хоть и не разгонял водитель машину, а трясло их по булыжной улице сильно. Пожалел в мыслях Самсон, что не на трамвае они поехали. Ведь трамвай тоже в ту сторону ходит! Но не ему решать, каким транспортом должно в бывший тир Общества правильной охоты добираться.

После Галицкой площади кружил водитель странными улочками, пока не выехали они минут через сорок перед Кирилловской площадью и дальше медленно поехали по широкой Куреневской, то и дело утыкаясь в подводы и крестьянские телеги и иногда удачно их обгоняя, при этом заезжая на трамвайные рельсы, из-за чего руки Самсона и Холодного сами хватались за лавку.

— Я тут вчера уже был, — кивнул Самсон Холодному на трамвай, поехавший в сторону Подола.

— На курсах?

— Нет, на складе обмундирования! А вы в каком чине Богу служили?

— Священником, — охотно и громко, чтобы перекричать шум движения, ответил собеседник. — В Черниговской губернии.

— Семья там осталась? — спросил Самсон.

— Семья в Чернигове пока! Некуда ее звать! Вот приселят меня в какую квартиру, тогда позову! Хотя там, в Чернигове, понадежнее! И к Москве ближе! Я сначала думал в Москву ехать и там от Бога отречься, но там уже таких много!

— Да, в Киеве о таком я не слышал, — признался Самсон.

— А вы-то сами, товарищ Самсон, от Бога тоже отреклись?

— Я с гимназических лет атеист!

— А, так вам и не пришлось! А скажу, что жаль мне вас! Не пережили вы такого душевного очищения, какое я пережил!

Территория бывшего тира Общества правильной охоты больше напоминала огороженный участок леса. Но среди сосновых стволов то и дело стояли фанерные истуканы, разрисованные плохим художником в разнообразных врагов революции. У всех этих врагов на нарисованных носах сидели нарисованные очки и пенсне. Каждый третий фанерный истукан изображал бородатого попа.

Эхом в кроны уносились короткие, как точка, выстрелы. Сейчас стреляла группа из четырех начинающих чекистов. Инструктор выстроил их в линию и сначала исправил начальную стойку для стрельбы из нагана, а потом уже по очереди позволял стрелять по фанерным мишеням.

Далее около получаса инструктор занимался девушками в длинных черных юбках и в черных кожаных куртках с кожаными беретами на головах. Их форма Самсону приглянулась, но вид стреляющих из нагана девушек внушил осторожность в суждениях о них. Тем более, что они, как оказалось, уже не первый раз тренировались на курсах и стреляли отлично. В какой-то момент Самсону показалось, что одна из девушек неожиданно отвлеклась от прицела и бросила на него вопрошающий взгляд. Он тут же отвернулся.

Только потом очередь дошла до Самсона и Холодного. Держать наган на весу оказалось делом не таким легким, как Самсону думалось раньше. Кроме того инструктор заставил его снять бобровую шапку, сказал, что такие шапки при стрельбе очень мешают. Болела кисть, но Самсон старался исполнять все указания инструктора. Стрелять, согнув руку в локте, ему было легче, чем с вытянутой руки. Но пули летели мимо разрисованной фанеры. Не то что у Холодного, который с первого разу попал в лицо прообразу врага да и держал наган так крепко и уверенно, будто родился с ним. Самсон даже позавидовал бывшему священнику. А инструктор, поработав с Холодным, вернулся к Самсону и, в конце концов, добился от него относительного прогресса. Последние пять выстрелов достигли своей фанерной цели.

Перед тем как покинуть территорию тира, Пасечный завел обоих в деревянный домик бывшего Общества правильной охоты, взял в канцелярии две рукописные бумажки с лиловыми печатями. Одну дал Холодному, вторую Самсону. Тот сразу уставился в документ.

«Выдано Колечко Самсону Теофиловичу в том, что он закончил курсы красной стрельбы 22 марта 1919 года».

— Берегите бережно и всегда в кармане! — наказал Пасечный. — Вообще, чем больше в кармане документов, тем лучше!

— А новые паспорта выдавать будут? — спросил вдруг Самсон, вспомнив о старом семейном паспорте, в котором главной персоной значился покойный отец, а значит, без отца этот паспорт для остальных членов семьи, живых и неживых, оказывался бесполезным.

— Будут, — кивнул Пасечный. — Как только определятся границы нашей власти, сразу будут и паспорта!

Вернувшись в милицейский участок, Самсон и Холодный получили на руки наганы с ремнем и деревянной кобурой и с десятком патронов каждый, а к ним письменное разрешение на оружие.

Самсон подпоясался и ощутил на ремне справа приятный вес. Теперь жизнь должна была измениться. Она всегда меняется, когда человек получает оружие.

— Я тебе на стол пару дел царской полиции положил, чтобы ты понял, что такое сыск и разведка, — сообщил Пасечный Самсону. — Иди работай, а мы с товарищем Холодным обсудим другие дела!

В кабинете Самсон воодушевленно уселся за родной отцовский стол, осмотрел всё еще опечатанные печатью Пасечного ящики. Сорвал печати, выдвинул левый верхний. Посмотрел с нежностью на круглую жестянку из-под монпансье и на вспоминаемый недавно семейный паспорт отца.

Потом пододвинул к себе папку, на которой красивым размашистым почерком было написано: «Дело об убийстве заводчика Корниенко С. П. и членов его семьи по адресу Жилянская, 47, третий этаж».

Перед глазами Самсона всплыло знакомое здание в двух кварталах от его дома. Поискав на папке дату, он понял, что дело было заведено в январе 1916 года. Раскрыл и принялся вчитываться в первый рукописный листок — донесение о преступлении, одновременно пытаясь припомнить: не слышал ли он об этом убийстве ранее?

Память в ответ напомнила, что в те годы он старался не слышать об убийствах, потому что случалось их множество, и жизнь из-за этого казалась хрупкой и нуждающейся в защитном футляре, как сосуд из венецианского стекла. Теперь, когда на правом боку он ощущал вес нагана, читать описание убийства целой семьи, жившей неподалеку от них, на той же улице, было не так волнительно и боязно.

Трофим Сигизмундович, открыв дверь квартиры, испугался, сначала не узнав Самсона, а когда узнал, то испугался еще раз, но внутрь пустил.

— Вам все-таки гимназическое пальто больше к лицу, — сказал он, ожидая, пока гость повесит на вешалку ремень с кобурой и куртку.

Надежда же особенно не удивилась новому виду Самсона. Хотя во взгляде девушки он и прочитал жалость и сразу понял, что причиной этой жалости стало не покрытое бинтом правое ухо. Он сразу внутренне в комок сжался. Шапку-то тоже на вешалке оставил, не садиться же в ней за стол?

Чай по чашкам разлила Людмила, мама Надежды. Она же еще и пряники в игривой фарфоровой конфетнице выставила.

— Я, извините, ваше отчество забыл, — заглянул в глаза Самсону отец девушки.

— Теофилович.

На губах Трофима Сигизмундовича вздулась улыбка одобрения. И одновременно в глазах Надежды проблеснула ирония.

— Человек должен иметь право освобождаться от того прошлого, которое стесняет! — сказала она хитроватым тоном.

— Мне вот не от чего освобождаться, — вставил отец.

— А мне есть, — упрямо, но довольно весело заявила она. — А вам, Самсон?

Парень задумался.

— Мне бы кое-что из утраченного вернуть, — произнес осторожно, боясь, что девушка потребует продолжения мысли. И сразу решил поменять тему. — У нас в милицейском участке новый сотрудник появился! Бывший священник!

— Расстрига? — оживился Трофим Сигизмундович.

— Да, сказал, что от Бога отрекся и хочет бороться за порядок!

— Вы с ним поосторожней, — озабоченно заговорила мама Надежды. — Когда человек становится своей противоположностью, он может запутаться в добре и зле!

— Каждый может запутаться, — махнул рукой отец. — Время такое, что иногда и непонятно: где добро, а где зло? Вот, например, я уже знаю, что петлюровцы — зло, а по поводу гетьмана даже сказать не могу! А деникинцы? Придут они в Киев — это добро или зло?

— Не придут, — сердито остановила отца Надежда. — Киев не лодка, чтоб ее так качало!

— Ну большевики-то уже второй раз пришли! — продолжил отец.

— А Бог троицу любит, — произнесла мама и тут же закрыла рот ладонью, словно осознав неуместность сказанного.

После чаепития, натянув шапку и надев куртку и амуницию, повел Самсон Надежду на недалекую прогулку.

Вечер казался удивительно спокойным. Вороны каркали размеренно. Мимо позвякивали железными колесами о рельсы трамваи.

— Куда вы меня ведете? — допытывалась Надежда.

Ей нравилось, как прохожие кто с интересом, а кто и с опаской косились на кобуру Самсона.

— Скоро узнаете! — тянул время Самсон.

Они шагали мимо закрытых железными занавесями витрин магазинов, мимо горящих фонарей, освещавших перекрестки, мимо тумб театральных афиш, с которых бросались в глаза незнакомые названия пьес. Вышли на северный край Александровской площади.

— Мы на Крещатик? — снова заинтересовалась целью прогулки Надежда.

— Нет, мы почти пришли!

Остановились они у пустынного базарчика, раскинувшегося возле Самсонова колодязя.

— И что тут? — она разочарованно огляделась по сторонам. — Я думала, вы меня в кафе позвали!

Самсон вздохнул.

— Осмотритесь внимательнее! — попросил он.

Надежда игриво в пируэте обернулась вокруг себя, как балерина, и остановила взгляд на нем.

— Ну говорите же! — попросила.

Он подошел к краю фонтана-колодязя, указал рукой на фигурку Самсона, разрывающего пасть льву.

— Знаете, кто это?

— Самсон? — спросила она и тут же звонко расхохоталась. — Вы решили мне своего тезку показать?

— Да, — кивнул парень. — Тут впервые познакомились мои родители. На базарчике. А потом бросили сюда монетку. И меня назвали Самсоном в его честь, — кивнул он на смешноватую фонтанную фигуру. — Не было б его, не было б и меня!

— Как пьетозненько[3]! — всплеснула она ручками. — Но вы действительно милашка! — Ее рука коснулась плеча куртки, словно она хотела привлечь Самсона поближе к себе. Коснулась и вернулась на место.

— Мне кажется, важно сохранять какие-то фамильные истории! Чтобы тепло в душе оставалось, — голос Самсона стал серьезным, чуть назидательным. — Я сегодня про старые убийства читал… Ну я не буду вам сейчас настроение портить, но мне потом раненый товарищ сказал, что каждый человек есть свидетелем зла или преступления, что каждый, в конце концов, за это заплатит или тем, что станет жертвой, или тем, что будет признан соучастником. И сказал, что я должен еще раз внимательно осмотреться по сторонам, чтобы увидеть то зло, которое я сознательно не замечаю…

— И где вы его увидели? — несколько обиженно спросила Надежда. — У нас дома?

— Что вы, мне ваши родители очень милы! Нет! Зло сейчас находится в моей квартире! Прямо в кабинете покойного отца. Они там спят, они там обсуждают дезертирство, чтобы успеть домой к посевной!..

— И кто же это они?

— Антон и Федор, красноармейцы, — пояснил Самсон. — Они принесли в квартиру три ящика с реквизированным или ворованным добром. И мешок с вещами портного…

— Но, может, они действительно реквизировали?

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Теперь я знаю, что реквизированное отвозится на склады, а не на квартиры, где солдат определили на постой!

Надежда замолчала. Она думала и смотрела на безводный фонтан, на мусор, валявшийся под ногами, на деревянные прилавочки, кособокие и изломанные.

— Я бы на вашем месте спросила их прямо! — сказала она вдруг, решительно подняв взгляд на Самсона.

— Завтра я заведу на них дело и опишу свои подозрения подробно! Потом дам товарищу Найдену, и он своей рукой напишет, что делать дальше.

— Видите! Вы переживаете, а правила уже существуют! Надо только не забывать им следовать!

— Да! — согласился Самсон. — Пойдемте, я вас проведу домой!

— Пойдемте!

Когда они вышли к углу Межигорской и Спасской, неожиданно вокруг погасли электрические фонари.

— Ну вот, — грустно выдохнул Самсон. — На электростанции закончились дрова!

— Вы можете достать наган? — спросила испугавшаяся темноты Надежда.

Самсон отстегнул деревянную крышку кобуры, вытащил тяжелый наган, показал ей.

— Не бойтесь, — сказал нежно. — Я вас смогу защитить!

Его глаза привыкли к темноте довольно быстро. Они шли медленнее обычного, стараясь прислушиваться не только к своим шагам. Остался позади покинутый пассажирами и водителем вагон трамвая, остановившийся, видимо, по той же причине внезапной пропажи электрической энергии.

Надежда взяла Самсона под руку и прижалась к нему боком. Они остановились.

— Ты можешь выстрелить? — прошептала она заговорщицки.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы боялись не мы, а нас! — Ее теплое дыхание ударило прямо в левое ухо.

Самсон зарядил наган, посмотрел в темное, спрятавшееся в себя небо и туда же выстрелил. Воздух от выстрела зазвенел и посыпался эхом на крыши близлежащих домов и дальше. Было слышно, как кто-то сорвался с места и побежал, громко ударяя подошвами по булыжнику.

— Спасибо! — прошептала в левое ухо Надежда. И тут же он ощутил ухом прикосновение ее нежных, чуть липких губ.

То, что кабинет у Найдена был в два раза меньше его кабинета, удивило Самсона сразу. Но спросить об этом он решился только этим утром, когда постучал и зашел к нему также и с вопросом заведения дела о преступлении.

Найден сидел на кушетке за столом и с выражением лица, какое может возникнуть, если в рот залетела муха, читал какие-то рукописные бумаги. Левая рука, согнутая в локте, неподвижно висела, подвешенная к шее полотняным ремнем. А может, это был и ремень от винтовки. При виде Самсона на лицо его набежала благосклонность. В ответ на безобидный бытовой вопрос Найден кивнул на буржуйку у окна.

— Тут уютнее, — сказал он. — Быстрее топится, да и сосредотачиваться легче! Как в тюремной камере!

— А что, в большом кабинете работать труднее?

— Там стены не давят, а когда стены давят — это стимулирует! Меньше пустых размышлений, больше работы!

— У меня ведь совсем большой кабинет, — растерянно высказал Самсон, задумавшись о только что услышанных словах.

— Да мы тебя скоро уплотним! — пообещал Найден. — Ты-то по какому делу? А то мне вот каракули агентов читать надо!

— Хотел совета, — признался Самсон. — Мне дело заводить, как при царе было? Через «Донесение»?

— А что, уже есть дело?

— Оно и было, но я до вчерашнего разговора этого еще не понимал. Вы же сказали вчера, что каждый человек живет среди преступников и преступлений, но старается их не замечать, пока сам не станет жертвой!

— Ну?

— У меня в квартире на постое два красноармейца. Они уже снесли ко мне три ящика и два мешка награбленного и планируют дезертировать для возвращения домой к посевным работам.

— А я что говорил! — покачал головой Найден. — Ну давай, впрягайся!

— Так получается, что я доношу сам себе о преступлении?

— Нет, «донесений» больше не пишем! Ты пиши заявление о преступлении в судебно-уголовный розыск Лыбедского участка. Потом покажешь мне, и я тебе наложу резолюцию на расследование! Понял?

Самсон кивнул и отправился за свой стол. Снял ремень с кобурой, опустил на пол по левую от стула сторону. Сразу задышалось ему легче, и, словно боявшиеся прежде его вооруженности, новые мысли в голову пришли. Позвал Васыля, попросил чаю и бумаги. Тот принес папку с делами царской полиции.

— Чистой бумаги пока нет, — сказал он. — Расшивайте дела и на свободных оборотах пишите! А чай сделаю!

Стараясь не отвлекаться на царские протоколы и заключения, выбрал Самсон несколько мало исписанных страниц. Опустил перед собой на покрытую туго натянутой темно-зеленой кожей часть столешницы. Достал ручку и чернила. Сверху написал: «Заявление». Ну и дальше пошло оно легко, словно он всю жизнь заявления писал: «Сим заявляю о преступных деяниях красноармейцев Антона и Федора, готовящихся к дезертированию из Красной армии и подозреваемых в грабежах и незаконных реквизициях…»

Тут легкость, с которой ему писалось, пропала. Понял он, что фамилий своих постояльцев не знает, видел их только в документе определения на постой и тут же забыл. Кроме того, не знает, из какого они отряда или полка. То есть вообще ничего конкретного, кроме адреса их пребывания, то есть своего адреса, он в заявлении обозначить не может. Снова идти к Найдену не хотелось, ведь только-только он его отвлекал от агентских донесений!

Решил по памяти дописать Самсон в заявление то, что видел в мешке и в ящиках. В конце короткого сообщения приписал: «Прошу арестовать вышеупомянутых граждан для проведения подробного следствия и для определения для них меры наказания».

Попив чаю, снова заглянул к Найдену.

— Хорошо пишешь, — закивал тот, прочитав бумагу. — Только мало, не хватает подробностей! Конечно, такие и сами на допросе все расскажут, но подумай! Может, еще что полезное из разговоров с ними вспомнишь?

В обед Самсон вместо советской столовой отправился домой. С собой в кармане он прихватил жестянку из-под монпансье. Красноармейцев в квартире не было. Он зашел в отцовский кабинет. Тут пахло табаком и потом. Увидел, что постояльцы нарушили порядок костяшек на счетных досках, висевших на стенах. Заметил еще два мешка в углу. Порылся в них, а там только одежда, среди которой атласная костюмная жилетка большого размера. Хмыкнув, он отошел к книжному шкафу, открыл дверцу и засунул жестянку с ухом между книгами и верхом второй полки. Дверцу же шкафа оставил приоткрытой.

Заглянул и в деревянные ящики еще раз, пересмотрел их содержимое повнимательнее, стараясь запомнить все, что увидел.

Когда Самсон шагал назад к участку, чуть не сбила его пролетка. Обматерил его, обернувшись, извозчик, а напоследок еще и «гнусью большевистской» назвал.

Поэтому в кабинет свой вернулся Самсон с кислой миной. И мина эта помимо воли Самсона на его лице, видимо, сохранялась не меньше часа, потому что Васыль, заглянув к нему, вдруг спросил, не стали ли в столовой наконец нормально супы и каши солить?

Но в тот момент на первом этаже раздался крикливый шум, и Васыль, не дождавшись ответа, исчез. Самсон, прихватив наган, тоже спустился вниз. Увидел, что агенты двух бандитов со связанными за спиной руками в подвал повели, чтобы их в арестантскую затолкать.

Поднимаясь обратно, Самсон столкнулся с Найденом, который решил посмотреть на улов собственными глазами или же хотел агентов о делах расспросить.

— Ну что, пишешь? — спросил Найден.

— Пишу! — кивнул Самсон.

На самом деле, вернувшись за стол, принялся он на обороте другого полицейского протокола записывать вопросы и слова, с помощью каких можно было бы сегодня вечером у красноармейцев побольше об их черных делах выведать. Понятно, конечно, было, что любые его вопросы могут вызвать у постояльцев тревогу и подозрения. Но ведь и тут он не проиграет! Чем больше они затревожатся, тем больше потом шептаться будут! А шепот их ему может куда важнее оказаться, чем любой с ними разговор!

Пересыпанные в его печку угли тепла спальне Самсона не добавили. Улегся он под одеяло и только силой воли заставил себя отвлечься от холода. Замер, напрягши мышцы ног, рук и шеи.

И обрадовался, тут же услышав шепот Антона и Федора.

— Тепло-то как! — сказал Федор. — Все равно что в бане после бани остаться!

— Да, — прозвучал голос Антона. — В таком-то здоровом виде и снова завтра в патруль или в охрану отправят! Надо нам, думаю, уже бежать! А то ведь скоро могут на казармы бросить! Деникин, говорят, все ближе!

— А в чем бежать? Надо бы где крестьянскую одежду добыть. Или извозчиков ночью раздеть! У этого дурня вся одежда такая, что нашим лицам не подойдет! Сразу остановят!

— Ну а чего, — не согласился Федор. — Там у него еще что-то в шкафу, костюм городской. Можно в пепле извалять, тогда в глаза не бросится!

— Знаешь, — зашептал после паузы Антон, — кажись, он в наших вещах рылся! В ящиках вилки наверху, а были на дне.

— Украсть хочет?

— Думай, Федя! Ты забыл, куда он на службу пошел?

— Ой! — вырвалось у Федора совсем не шепотом. Но сразу он на шепот вернулся. — Так лучше, может, задушим, пока спит?

— Не хочется, — ответил Антон. — Не хочется! Но может, и надо. Но ведь его искать начнут! Сюда сразу придут из милиции! Нет. Надо Гришке сказать, чтоб он этого одноухого на улице подстерег и ударил. А мы давай завтра вещи к Якобсону перенесем и скажем, что мы на его цену согласные. Деньги и за то, что раньше отнесли, и за это получим, и сразу скатертью дорожка к родной рогожке! А будет пручаться, скажем, что продадим все аптекарю!

— Ага, — твердо прошептал Федор. — Складно ты думаешь, не то что я!

— Ну так ты служкой звонаря не был! А я был! Как вспомню, так и в голове эхо!

— А если б не война, ты бы звонарем стал? — спросил Федор.

— А чего? — шепот Антона зазвучал радостнее. — Это ж каждый день можно на колокольню, и все вокруг как твое! Понимаешь! И все гудит от твоей руки! Сила!

Самсон, успокоенный пониманием того, что этой ночью его душить не будут, заснул. И ранним утром первым квартиру свою покинул.

Посидел за отцовским столом без движения, только вспоминая и обдумывая все услышанное. А потом складно и детально заявление свое наново написал.

В этот раз Найден протянул правую свободную руку и похлопал Самсона по плечу, проявляя свое одобрение только что прочитанному письменному документу.

— Следующей ночью их заберем, — сказал. — Пошлем грузовик и четверых агентов. Сам-то хочешь участвовать?

— Нет, — честно признался Самсон. — Я их голыми видел. Мне как-то стыдно будет.

— Перед ними? — удивился Найден.

— Перед собой. Перед покойными родителями.

— Ну и ладно, — успокоил его Найден. — Но тебе на аресты выезжать надо! Оно закаляет! И будешь лучше людей в лицо понимать! Да, и вот у меня еще что для тебя есть!

Он протянул Самсону кожаную черную фуражку.

— Теперь ты полностью в форме!

Самсон натянул фуражку на голову, понял сразу, что полностью она оголенную ушную раковину не покрывает, но не стал об этом задумываться. Поблагодарил Найдена.

— Руки вверх! — прогремело внутри головы у Самсона, и он резко обернулся, словно искал поддержки, а то и спасения от Холодного.

Тот, заметив резкое движение головы напарника по патрулю, остановился и посмотрел на Самсона вопросительно.

— Ты ничего не слышал? — спросил Самсон.

— Нет, — признался Холодный.

Они уже шагали назад к началу Жилянской. Фонари на перекрестках только-только погасли. До рассвета оставалось около часа.

— Никого! — Самсон вздохнул и внимательно осмотрелся.

Холодный тоже осмотрелся. Выглядел он уставшим, но вполне самоуверенным и твердым. В темноте кожа его нижней части лица не выглядела такой белой, как днем.

Самсон, уже понимая, кому приказали поднять руки, вслушивался в происходившее в кабинете его отца. Но происходившее там не было слишком громким или отчетливым. Шум, топтание, хлопок двери, пару ударов прикладом по голому или почти голому телу. Было понятно, что красноармейцев арестовали и они тоже теперь двигались к Лыбедскому участку, где их препроводят в подвальное арестантское помещение.

Самсону захотелось домой. Проверить, что там, закрыть двери на замок, выветрить запах чужих постояльцев. А потом выспаться. Но мало ли что человеку хочется, когда он себе более не принадлежит?

На Жилянской их обогнал автомобиль с водителем в военной форме. Восточный край неба засветился. Холодный зевнул на ходу.

Поднявшись на второй этаж, они заглянули к Найдену и доложили об окончании патрулирования. Он уже не спал, был одет, сидел на кушетке и при дрожащем свете свисавшей с потолка лампочки пытался разобрать какой-то рукописный документ.

— Твоих жильцов уже взяли! И вещи краденые тоже, они у тебя! Сделай опись в двух экземлярах, а потом возьми у Васыля заявления потерпевших, посмотри! Может, найдешь хозяев ворованным вещам! А вас Пасечный ждет, — перевел Найден взгляд на стоящего в дверном проеме Холодного.

Тот сразу исчез.

В своем кабинете Самсона пробрал холод. То ли действительно из-за холода, то ли из-за того, что справа под стенкой он увидел не только три военных ящика и два мешка, притащенные на Жилянскую красноармейцами, но и свой собственный сундук из спальни, в котором он держал чистое постельное белье и нижнюю одежду.

— Там они по ошибке мой личный сундук принесли! — пожаловался он Найдену.

— Бывает, — кивнул тот, опять отвлекшись от документа. — Напишешь заявление об ошибочном изъятии и о возврате! Я наложу резолюцию, и заберешь!

Лампочка светила неуверенно и нервно. Не снимая куртки, а только расстегнув ремень с кобурой и опустив его на пол, подсунул Самсон поближе чистый оборот какого-то царского протокола и озаглавил листок словом «Опись».

Начал с мешка, вытрусив его прямо на пол. Под конец со звоном из него выпало несколько серебряных ножей, но все, что было сверху, оказалось выкройками и отрезами ткани. Ткань на ощупь казалась теплой и толстой, коричневые полоски чередовались с черными, и это сочетание казалось Самсону необычным, странным.

Он взял одну выкройку, похожую на бок и перед жилета. Белым мелом были наведены линии будущего шва, а также размеры в сантиметрах.

Самсон попробовал сложить из выкроек костюм и, на удивление, получилось это у него легко и быстро. Полосатый коричнево-черный костюм выглядел строгим и высокомерным и уж точно не подходил к этому моменту времени. Куда можно было бы сейчас пойти в таком костюме?! В советскую столовую?

Вставив выкройки и отрезы такой же ткани в опись под номером «один», он далее записал 4 серебряных ножа и отошел к первому военному ящику.

Когда Васыль занес Самсону кружку чаю и кусок булки, опись вещей перебралась уже на второй лист бумаги — тоже оборот какой-то старой справки о неблагонадежности с печатью, в центре которой красовался царский двуглавый орел.

Под номером четырнадцать Самсон вписал четыре голенища и до двух десятков других сапожных заготовок, включая три задинки и шесть подошв. Под пятнадцатым номером пошли в опись девятнадцать серебряных столовых приборов. Далее тяжелые подсвечники, также из серебра, два портсигара, желтый кожаный портфель с пачкой царских облигаций и акций паровой мельницы.

К обеду наконец Самсон опись закончил, и заняла она четыре плотных столбца, в которые поместилось все краденое. Только теперь оно выглядело не абстрактными скинутыми в ящики и мешки бандитскими трофеями, а отдельными наборами предметов, указывающими частично на возможных жертв этих ограблений, среди которых отдельно выделялись пострадавшие ремесленники: портной и сапожных дел мастер. Остальное добро могло принадлежать любому зажиточному киевлянину.

Отвлекшись от добычи арестованных красноармейцев, Самсон написал заявление на возврат своего сундука. Отнес к Найдену на резолюцию, но тот потребовал присовокупить к заявлению опись содержимого. Так что вернулся в свой кабинет Самсон с тем выражением лица, которое не скрывало ни усталости, ни сердитого разочарования.

Составление описи своих вещей не принесло Самсону особой радости. А тут еще случайно на дне сундука обнаружил он связку писем, полученных от своей первой любви Полины, уехавшей в 1917 году вместе с родителями в Сербию. Эту пачку он в опись не вставил, а сунул в верхний ящик стола поверх семейного паспорта.

Только пробежав взглядом дозаполненное заявление, Найден диагонально написал размашистым почерком вверху «Вернуть» и поставил подпись. Глянув на бледное лицо парня, отправил его в столовую на обед, после чего посоветовал вернуться домой на пару часиков и подремать.

Поздноватый обед в советской столовой на Столыпинской вдохнул в Самсона новые силы, но эти силы не добавили бодрости телу — только мыслям.

Хлебая картофельный суп, он думал про арестованных красноармейцев и про их добычу. Планы и цели этой простой, крестьянской парочки становились Самсону сейчас куда понятнее, чем накануне. Оба думали вернуться домой к посевным работам. Оба должны были найти себе другую, не военную одежду. Отсюда, ясное дело, и ограбление портного, и налет на сапожную мастерскую. Но и то, и другое можно было с уверенностью назвать провалом. У портного они разжились только тканью да выкройкой костюма, а у сапожника — заготовками, из которых сапоги может сделать только сам сапожник! Получается, переодеться, чтобы незаметно дезертировать, им все равно было не во что! Там, среди награбленного, конечно, еще имелись пару портьер, скатерть с бахромой и даже женская шуба! Но все это годилось лишь на продажу или обмен! А из других ценностей в ящиках и мешках спрятаны были только серебряные предметы! Ни золота, ни ювелирных камней!

Самсон, думая, и не заметил, как отставил пустую тарелку от супа и на ее место придвинул тарелку с пшеничной кашей, политой мясной подливкой.

«Наверное, они брали это в домах в отсутствие хозяев, иначе попались бы ему и серьги, и перстни золотые, и бумажники, — Самсон тут вспомнил о желтом кожаном портфеле с акциями и облигациями. — Это тоже, видимо, где-нибудь в тайном месте нашли, на шкафу. Еще года два назад содержимое портфеля могло стоить немалых денег. Но теперь? Они, наверное, и не разбирались. Заглянули внутрь, а там пачки бумаг, похожих на деньги! Потому и потащили!»

Компот оказался несладким. Уходя, Самсон попрощался с поварихой, но она только кивнула. В столовой теперь она оставалась одна.

Весенний, обещающий скорое тепло ветер дунул ему в лицо. Мимо прошла дама в облезлой лисьей шубе и с красным платком на голове, завязанным так, что только ее глаза и нос были видны. Ее деревянные каблуки гулко стучали по мостовой. Когда он обернулся ей вослед, она остановилась и закашлялась.

Захотелось пройти давно не хоженными улицами, и Самсон свернул на Святославскую, по ней дошел до Нестеровской и вышел на Фундуклеевскую. Больше решил не кружить и отправился прямиком к дому.

Вечером, сидя в кабинете, Самсон перечитывал заявления пострадавших. Васыль принес ему толстую папку. Написаны они были в произвольной форме, и это сразу подсказывало Самсону, что за человек писал ту или иную бумажку. В основном потерпевшие заявляли о грабежах, о снятых пальто и шубах, о портмоне и золотых монетах, отданных грабителям под угрозой оружия. Шесть заявлений, в которых упомянуто было столовое серебро, Самсон отложил в сторону. Попались ему и сразу два заявления от пострадавших сапожников, причем один из них имел мастерскую неподалеку от его, Самсона, дома. У одного сапожника украдены были готовые сапоги и три пары отремонтированной женской обуви, у другого — всё подчистую, включая заготовки для яловых и хромовых сапог, а также коробка медных сапожных гвоздей. Оба эти заявления Самсон присовокупил к отложенным. Далее пошли заявления об угнанных экипажах с лошадьми, об украденном охотничьем австрийском ружье фирмы «Франц Зодиа Ферлах», о похищенных медных музыкальных инструментах. Но ни одного заявления от портного!

Васыль принес кружку чаю, посмотрел на парня с сочувствием и тут же зевнул.

— Товарищ Найден просил к нему зайти! — сказал он и исчез за дверью.

Поднимаясь из-за стола, Самсон пошатнулся. И вспомнил, что не выполнил поручение Найдена, касающееся домашнего короткого сна. Зайдя домой после позднего обеда, он проветривал квартиру и даже мыл керосином пол в кабинете отца, выглядевшем теперь очень странно без письменного стола, но со счетными досками на стенах. Вот и сейчас у него в носу витал запах керосина, вызывавший до сих пор неприятные воспоминания. Однако теперь он мог быть спокоен о дезинфекции такой дорогой ему комнаты. Надо только все-таки заполнить в ней эту странным образом возникшую пустоту!

— Ты уже своих арестантов допрашивал? — поинтересовался Найден.

— Нет, изучал заявления от пострадавших!

— Одно другому не мешает! Тем более, что они могут и помнить, кого и где грабили!

— Так мне что, сейчас их вызвать на допрос? — переспросил Самсон, с трудом понимая, как это все будет происходить.

— Нет. На первом этаже есть комнатка для дознания. Васыль покажет. И даст тебе красноармейца, который будет конвоировать арестованных и стоять на страже. Будешь по одному брать и все записывать в протокол, а потом брать у них под протоколом подпись или отпечаток большого пальца правой руки. Из них двоих кто главный?

— Антон.

— Тогда начинай со второго! Понял?

Самсон кивнул.

Взяв бумаги и ручку с чернилами, отправился он следом за Васылем на первый этаж. Комнатка для дознания походила на тюремный карцер. Окна в ней не было, железные двери запирались на два засова изнутри. Стол тут стоял со старых времен и выглядел он, как парта в плохой гимназии — исцарапан ножами или другими острыми предметами, много раз перекрашенный, последний раз в грязно-зеленый цвет. С одной стороны стола жесткий, неудобный стул с черным квадратом кожи не для мягкости, а для какой-то странной красоты или для порядка. По другую сторону — табурет на удивительно толстых ножках. Под его сиденьем крупная железная цепь свисала к кольцу, вмурованному в каменный пол. Самсон из любопытства подвинул этот табурет, но натянувшаяся цепь не отпустила его дальше чем на вершок.

В дознавательную комнату постучал и сразу зашел молодолицый красноармеец.

— Сказали к вам прийти, — доложил он.

— А как вас зовут? — спросил Самсон.

— Вы бы со мной на «ты», товарищ милиционер, — голос красноармейца звучал непривычно музыкально, мягко. — Семен я, из Калуги.

— Хорошо, товарищ Семен, — кивнул Самсон. — Приведи ко мне на допрос Федора Браваду.

— Слушаюсь! — кивнул красноармеец и вышел.

Самсон настроился на сердитый разговор. Прямо перед собой подготовил бумагу и ручку, долго выбирал правильное место для синей стеклянной чернильницы, в конце концов выбрал, рассчитав расстояние так, чтобы легко было опускать в нее ручку и снова возвращать ручку к бумаге.

Когда Семен завел Федора в комнатку, Самсон его не узнал. Лицо в синяках, один глаз запух. Губы тоже казались теперь толще, чем он их запомнил.

— Садись! — Самсон кивнул ему на табурет.

Тот сел.

— Ну рассказывай!

— Чего рассказывать?

Самсон взял в руку листки с описью.

— Где и у кого забирали найденные у вас вещи?

— Какие? — Федор смотрел взглядом уставшего сельского дурачка на сидевшего перед ним милиционера.

— «Выкройки мужского костюма и отрезы ткани, — зачитал Самсон. — Четыре ножа столовых серебряных, два больших подсвечника серебряных…»

— Да как же я знаю, где мы их забрали? — Федор энергично пожал плечами, из-за чего шинель на нем наежилась. — Я ж не из Киева, улиц тут не знаю…

— То есть просто заходили в дома и грабили? — уточнил Самсон.

— Ну да!

Возникшая после этого пауза дала Самсону возможность вспомнить первую встречу с этими красноармейцами. Тогда привела к нему их вдова дворника и что-то говорила о том, что они ищут швейную машинку.

— А зачем вы швейную машинку искали? — спросил он, глядя Федору в глаза. — Тогда же еще машинки не реквизировали!

— Ну чтоб сшить себе что! Штаны, рубаху.

— А кто из вас шить умеет?

— Я не умею, — признался Федор. — Может, Антон.

Самсон, вздохнув тяжело, заскрипел пером по бумаге, пересказывая письменно свои вопросы и ответы допрашиваемого. Снова поднял на него взгляд.

— А не легче ли было просто сапоги с кого-нибудь снять и пальто со штанами? Зачем заготовки брать?

— Да конечно легче бы! — согласился Федор. — Но так вышло…

— Странно вышло, — кивнул Самсон. — А что, в квартирах, куда вы заходили, только серебро попадалось? Ни золота, ни камней?

— Да Антон говорил только серебро брать, ничего другого! Он… — И тут Федор замолк, словно спохватившись, что наговорил лишнего.

— Он что?

— Да нет, ничего… так получилось, с серебром. Ничего другого не попадалось!

— А портфель с ценными бумагами?

— Да то я по дурости, думал, что деньги, — на худом лице Федора промелькнула глупая улыбка.

— А что там Антон говорил про серебро? — вернулся Самсон к только что услышанному.

— Да ничего, ничего он не говорил! То мне показалось!

Снова записал Самсон свои вопросы и его ответы на бумагу. Задумался. Посмотрел на неподвижно стоящего возле двери красноармейца Семена, державшего в руке винтовку, уперев ее прикладом в каменный пол.

— Ну хорошо, — снова заговорил Самсон. — А кто тот Гришка, которого вы хотели попросить меня убить?

Федор вздрогнул.

— Не было такого! — вскрикнул он.

— Было, — спокойно возразил Самсон. — У меня в квартире особые стены. Они мне все докладывают!

— Да боец один, — промямлил Федор.

— Он с вами на разбой ходил?

Федор отрицательно мотнул головой.

— Нет, он не хотел! Но у него острая классовая ненависть. Он уже несколько жирных котов штыком проткнул.

— Это я, что ли, жирный кот? — удивился Самсон.

— Не, вы нет, — Федор посмотрел на него пренебрежительно, словно до звания «жирного кота» Самсону было не дорасти.

— А как фамилия Гришки?

— Фертичный.

— Полк? Рота?

— Нежинский полк, повар.

— Гришка — повар? — удивился Самсон.

— Ага!

— А стены мне еще докладывали, что вы про какого-то Якобсона говорили! — пошел Самсон дальше на свою хитрость.

Федор замер. Словно заморозился. Губы толстые сомкнул.

— Ну что, кто это?

— Не знаю, — прошептал Федор, и шепот его был наполнен ужасом. — Такого точно не было.

— Чего не было?

— Не говорили мы о таком!

— А об аптекаре?

— А что об аптекаре?

— Вы говорили, что краденое продадите или аптекарю, или Якобсону!

— Никакого Якобсона не было!

— Ну хорошо, — Самсон вдруг почувствовал волнение. — Якобсона не было, а кто этот аптекарь?

— Не знаю, это Антон его знает! — забубнил Федор. — Мне в отхожее надо, отпустите! — попросил он.

— Подожди, запишу! — Самсон обмакнул перо в чернильницу и принялся дополнять свой протокол допроса. Закончив, заставил Федора поднести связанные в запястьях руки к столу и сунуть в чернильницу большой правый палец, а потом поставить его отпечаток внизу документа.

— Теперя можна? — спросил Федор.

— Отведи его! — скомандовал Самсон красноармейцу Семену.

— Потом привезти назад? — спросил тот.

— Нет, не надо. Потом приведешь мне Антона Цвигуна!

Нижняя ступенька деревянной лестницы скрипнула под ногой Самсона около полуночи. Он успел подняться еще на шесть ступенек вверх, когда за спиной громко открылась дверь дворницкой квартиры и из проема решительно выглянула вдова, одетая в черную юбку и черную кофту.

— Самсон! — окликнула она. — Куда спешишь? Там тебя никто не ждет! Арестовали твоих постояльцев!

Меньше всего в этот момент сонному и уставшему парню хотелось говорить со вдовой дворника, но пойман так пойман. Он обернулся.

— Знаю я! — сказал и хотел было подниматься дальше — до двери оставался еще один пролет лестницы.

— Спустись! У меня же для тебя письмо! — крикнула вдова.

— Почтовое? — удивился вслух Самсон.

— Нет, от Наденьки!

Тут уж ноги сами сбежали вниз. И не минул он, забывшись от счастья, первой ступеньки, которая опять резко скрипнула, вызвав на лице у вдовы болезненную гримасу.

— Зайди, — сказала она, хотя Самсон уже вошел и сразу повернул на кухню.

Свет электрический в эту полночь горел. Значит, дров на электростанции хватало. Самсон, усевшись за стол, заставленный грязными тарелками и чашками, бросил взгляд на потолок, на скромный желтый абажурчик из какой-то натянутой на круглый проволочный каркас материи.

— Я чаю греть не буду, — выдохнула, присаживаясь рядом на стул вдова. — Могу настойки налить!

— Налейте! — согласился Самсон.

Бутылка с красноватой настойкой уже украшала стол. И рюмка граненая на ножке стояла перед вдовой — себе она и налила сначала. Потом взяла другую рюмку. Не было очевидно: чистая она или нет. Наполнила и поставила перед гостем.

— Ты что-то лицо потерял, — произнесла с сочувствием.

Самсон пригубил. Настойка оказалась крепкой и горькой. А ему хотелось сладкого. Он вспомнил тяжелый и безрезультатный разговор с красноармейцем Антоном, который смотрел на него с ненавистью и обещал в следующий раз не жалеть и своими руками задушить. Особенно раскричался он, когда Самсон спросил его про Якобсона. Если бы руки Антона не были связаны, наверняка схватился бы он что было силы за Самсонову шею. Но не давали веревки Антону руки распустить, а когда совсем раскричался арестант, то красноармеец Семен двинул его в щеку прикладом ружья, и тот сразу стал смирный, но угрюмый. Протокол вопросов-ответов с ним не получился, потому что молчание словами не запишешь, а оскорбления и угрозы Самсон записывать не хотел. Ведь сразу было бы видно, что не смог он провести допрос. Отвел его потом Семен назад. Сам Самсон еще заглянул в свой кабинет, оставил бумаги на столе и решил, что с Найденом обо всем поговорит завтра. Дело можно скоро и закончить. Краденое вернется пострадавшим, несостоявшиеся дезертиры и состоявшиеся грабители получат свое наказание, а он займется другими делами! И среди этих других дел обязательно бы нашлось время для Надежды. Но тут неожиданно оказалось, что она сама приходила и оставила письмо.

— Так ты теперь в милиции? — спросила вдова, взглянув на парня заинтересованно и задумчиво.

— Ну да.

— И можешь убийц разных найти?

— Могу, — излишне самоуверенно заявил Самсон и посмотрел на пустую рюмку.

Вдова тут же ее наполнила. И себя не забыла.

Выпили.

— Если ты убийц моего Петра найдешь, я тебе золотом заплачу! — сказала вдруг она.

Самсон вспомнил ее мужа, дворника — крупный, бородатый, шумный и приветливый мужик, который всегда отпирал парадное, когда возвращался он гимназистом поздно после гулянки. Руки имел крепкие. Однажды поругался с ломовым извозчиком и тремя ударами топора разрубил его телегу пополам. Извозчики его потом здорово поколотили, но он, полежав дома дня два, уже на третий снова был бодр, весел, задирчив и шумлив. Мертвым его нашли под домом год назад, в восемнадцатом. Было похоже, что кто-то ночью в парадное громко колотил, а он взял и открыл. Почему открыл — уже никто не узнает.

— Вот твое письмо, — протянула вдова Самсону записку, сложенную вчетверо.

Он отвлекся от ее покойного мужа. Взял записку. И тут снова прозвучало в его голове обещание вдовы за найденных убийц золотом заплатить. «Откуда у нее золото?» — подумал. И в ответ на эту мысль припомнился допрос Федора. «Сказали только серебро, ни золота, ни камней не брать!» — Так или почти так пояснил сначала Федор, почему в их добыче не было золота. И припомнилась фамилия Якобсон, которую они упоминали ночью и которую услышав, так испугался Федор.

А голова Самсона тем временем заболела, загудела, стала сна и отдыха просить.

«Дорогой Самсон! Куда же это вы пропали? Я думала, что наши встречи вас радуют! А тут уже несколько дней ни лица вашего не вижу, ни голоса не слышу! Может, я вам надоела? Так все равно честнее будет мне об этом сообщить любым способом! Надежда»

— О господи! — вырвалось у Самсона.

— Что случилось? — испугалась его возгласа на записку вдова.

— Почти случилось! — ответил он и ушел в себя, пытаясь понять, когда он завтрашним днем может Надежду увидеть. Когда и где?

— Раз вы уж этих красных арестовали, то, значит, можете Наденьку у себя поселить! — сказала вдруг вдова. — Оно и ей приятно будет, ведь работа рядом! Ну а про ваше удовольствие я вообще молчу!

Последняя фраза чуть было не разозлила Самсона. О каком его удовольствии эта старая вдова подумала! Но что касается проживания Надежды рядом, то тут она права, и хорошо, что напомнила! Надо только с утра, на свежую голову об этом подумать! Да, впрочем, можно еще перед сном написать Надежде записку и оставить ее у дежурного красноармейца, который на входе в их советское учреждение стоит. Так он ей уже с самого утра сообщит, что все ее опасения напрасны и что он только о ней думает в каждую свободную минуту. Просто минут этих в последние три дня не было!

В квартире все еще пахло керосином. Холод присутствовал в воздухе тоже, но не был таким злым, как еще неделю назад. Затопив ближнюю к спальне печку четырьмя березовыми дровами, Самсон забрался под одеяло, и тут же понесло его течением усталости к Морфею. Только и вспомнить успел о желании записку Надежде написать, но глаза уже закрылись, и тело налилось тяжелой, оловянной теплотой, не позволявшей шевелиться или другим способом от глубокого сна отвлекаться.

Утром, как только проснулся, он вспомнил о Надежде и о записке. Попросил в послании своем заранее прощения, что зайдет к ним домой довольно поздно. Но пообещал постараться, чтобы даже поздний его визит прошел в рамках приличия. Объяснил, что теперь он полностью принадлежит службе, и она, Наденька, как сама советская служащая, должна его хорошо понимать.

Дежурный красноармеец взял записку так привычно, словно на почте работал. Видимо, этот способ коммуникации в статистическом бюро был весьма распространен.

В участке Самсон первым делом доложил Найдену о допросах и выводах. Не забыл упомянуть и о том, что нашел некоторых пострадавших.

— Вот что, — остановил его Найден, сидя на кушетке и разминая пальцами здоровой руки пальцы левой руки, подвешенной ремнем к шее. — Ты дурью не майся! Столовое серебро возвращать не будем, пойдет в казну! Ткани и кожу можешь вернуть, если они сами придут и предъявят свою опись украденного. Все остальные твои мысли забудь! Есть два преступления у этих крестьян: грабеж и подготовка к дезертирству. Дезертирство смывается кровью, а грабеж… Ну без войны это три года тюрьмы! А с войной, так и расстрелять можно!

— Но мне кажется, ими кто-то руководил! — вставил Самсон. — И они его очень боятся. Какой-то Якобсон! Который приказывал воровать только серебро!

— Чушь! — отмахнулся здоровой рукой Найден. — Может, кто и давал наводку! Но мы его искать не будем! Я завтра посоветуюсь! Скорее всего предложим им кровью смыть свои преступления! Фронт-то все ближе!

— И что, могут снова Киев захватить? — осторожно спросил Самсон.

Найден вздохнул.

— Нет, не захватят! — сказал после паузы уверенным голосом. — Кишка у них тонка с нами бороться!

— Товарищ Найден, а можно еще вопрос?

— Ну?

— А зачем человек может приказывать воровать только серебро и не воровать золото и бриллианты? — В глазах Самсона загорелось искреннее любопытство, и Найден не мог этого не заметить.

— Может, ему слитки нужно серебряные лить… или пули, — пожал он плечами.

— Серебряные пули? — удивился Самсон.

— Ну это вряд ли! Суеверные люди думают, что серебряной пулей можно вампира убить, — Найден усмехнулся.

— А вы верите в вампиров? — осторожно спросил парень.

Найден отрицательно мотнул головой.

— Ты лучше у Холодного спроси! — посоветовал он. — Может, в церковных книгах что-то про вампиров и серебряные пули есть? Я их не читал и читать не буду! А в тех книгах, которые я читаю, о такой чепухе не пишут!

Сапожника Голикова со спины можно было легко принять за юнца лет шестнадцати. Щуплый, низкорослый и сутулый, даже когда он стоял, то лоб его нависал над носками ботинок так, словно он именно носками своих ботинок в этот момент пристально интересовался. Все становилось на место, когда он садился в своей мастерской за сапожную лапу. Тут уже сразу становился понятен постоянный наклон его головы.

Когда Самсон подошел к углу Жилянской и Дьяковского переулка, то сразу растерялся, потому что очевидного жилого дома тут не было. Однако пострадавший от кражи сапожник указал в заявлении не домашний адрес, а мастерскую — небольшой, приземистый деревянный домик, покрашенный в городской синий цвет и именно этой покраской как бы подчеркивавший свой ранг и свое отличие от обычного деревянного сарая, какие предприимчивые местные жители, ощутившие отсутствие привычного закона и порядка с наступлением революции и войны, понастроили во всех возможных закутках Галицкой площади и прилегающих базарных улочек и переулков. Но если в тех не крашенных сараях жители хранили для продажи дрова и прочее, тут, в приличной сапожной мастерской, в глаза бросался забытый было порядок, а в нос — аромат сапожного вара, воска, ваксы и разных видов вымоченных и еще не вымоченных кож.

— Вы меня расстрогали! — На глаза сапожника набежали слезы. Он смотрел на высыпанные из мешка на рабочий стол заготовки и постоянно трогал их руками, словно именно руки соскучились по украденному. — Я уже не верил! Мне и жена говорила: «Не неси никаких жалоб! Тебя еще виноватым сделают! Что, не видишь, что даже убитых с улиц не сразу убирают!» Но я же помню, как при царе было! Меня ведь уже грабили! Шесть раз!

— Шесть? — удивился Самсон. — А мне казалось, раньше столько краж не было!

— Что вы, молодой человек! Тут? Да тут, вокруг Галицкой всегда были грабежи и кражи! Я уже молчу про карманников на рынке! Но вы меня расстрогали! Можно, я хоть денег вам дам?

— Что вы! Ни в коем случае! — испугался Самсон. — Мое дело — вернуть краденое, и все! Вот тут распишитесь в получении! — подсунул он сапожнику опись возвращенного имущества.

Тот достал карандаш и поставил закорючку.

— Медных гвоздей, о которых вы писали, у воров не оказалось!

— Они их на улице уронили! — махнул рукой сапожник. — Я их потом сколько увидел на дороге, столько и собрал! Конечно, меньше, чем было! Они мелкие, между булыжников засыпались! А может, пойдемте ко мне! Жена борщу нагреет! Пообедаете с нами?

— Нет, я в столовой обедаю! — решительно отказался Самсон.

Но в душе у него разливалось небывалое раньше тепло от осознания того, что вот простого, можно сказать — простейшего человека он сделал счастливым, просто совершив служебную справедливость, вернув краденое. Прав Найден — человек, у которого украли столовое серебро, вряд ли будет так благодарить, если ему вернут все вилки-ложки или их часть.

Сапожнику, если судить по лицу, было лет сорок, хотя тяжелый труд и сама рабочая поза уже наложили на его фигуру отпечаток, который останется с ним до смерти. Черный фартук, надетый поверх овечьей безрукавки, выглядывавшей краями шейного выреза возле головы, придавал ему основательность и самоуважение.

— Если сапоги прохудятся — сразу ко мне! — сказал напоследок хозяин мастерской. — Я перед вами в долгу! Так что не забывайте!

Уже на улице под свежим весенним ветерком спрятал Самсон пустой мешок из-под заготовок в холщовый саквояж-баул, одолженный у Васыля из кладовки вещдоков. Там пока лежали костюмные выкройки, но занимали они дорожную сумку не полностью, так что для мешка в ней места хватало с лихвой.

Дальше по намеченному плану отправился Самсон на трамвае «девятке» до угла Мариинско-Благовещенской и Кузнечной, а оттуда дальше пешком на Немецкую к портному покойного отца, от которого он хотел услышать мысли о том из его коллег, который стал жертвой грабежа или кражи и не сообщил об этом.

Портные, конечно, являли собой класс более высокий, чем сапожники. С ними можно было пить чай и говорить о политике, что как раз портной покойного отца и доказал уже дважды. Ну и кроме того, думал на ходу Самсон о том, что портных в городе не так много и наверняка они друг друга знают, как и сапожники, которых должно быть в Киеве больше, чем портных, ввиду приземленности и крайней необходимости их труда для всех жителей, а не только для тех, кто имеет вкус и деньги.

В дверь закрытого парадного в доме Надежды Самсон стучал, пока не заболела кисть. И только когда перестал, услышал оттуда женский перепуганный голос:

— Вы к кому?

— К Надежде! — выкрикнул он. И сразу добавил: — И к Трофиму Сигизмундовичу!

— Так они спят! У них и свет не горит!

— Света в городе вообще нет, — Самсон оглянулся в сторону темного перекрестка. — Видно, на станции дрова кончились!

— А вы подождите, я спрошу! — сообщил женский голос и пропал.

Самсон услышал со стороны ближнего перекрестка чьи-то шаркающие шаги. Стало не по себе. Сплошная темень словно заставляла его прильнуть к закрытой двери, стать ее частью, ее доской. Рука легла на деревянную кобуру нагана. Палец столкнул натянутый ремешок крышки кобуры с медного «грибка». Отпущенная крышка приподнялась.

И тут, когда Самсону показалось, что приблизившийся невидимый человек добрался до угла дома, с другой стороны двери тяжело проскрипел вытащенный засов и в проеме заколыхалось пламя свечи, в бликах огонька которой он увидел лицо Надежды, доброе, взволнованное, нежное.

— Быстрее! — поторопила она.

Самсон потянул что было сил дверь на себя, и засов снова сделал ее неприступной.

— Милочка уже спит, — сообщил вошедшему позднему гостю Трофим Сигизмундович, сидевший за столом в теплом банном халате, накинутом на обычную одежду не ради ощущения «домашности» обстановки, а для дополнительного согревания тела.

На столе в пятирожковом подсвечнике горели три свечи. Пахло керосином, и Самсон сразу увидел откуда! В трех аршинах от стола на грубой кухонной табуретке стояла керосинка «Триумф», на которой кипел медный чайник, добавляя в воздух гостиной теплой сырости.

— Мы уже два раза воды добавляли! — проследив за взглядом гостя, произнес вполне миролюбиво отец Надежды. — Милочка так вас ожидала, но ее свалила мигрень. Садитесь! Расскажите, что нас ждет?

Самсон снял ремень с кобурою, крышку кобуры снова закрыл, натянув ремешок дыркой на медный «грибок» сбоку. После повесил на край спинки стула. Подождал, пока Наденька разольет чай.

— Разное говорят, — произнес грустно и ответственно. — Война ведь по всей стране. Ну а у нас свой фронт… Только да, хуже стало!

Трофим Сигизмундович закивал.

— Уже и фонари на улице не горят! — добавил он.

— Это временно… Но есть еще такая беда, как воровство казенных дров…

— Знаю. Главное до тепла продержаться!

— Ну, уже-то теплее! — более радостным голосом вступила в разговор Надежда. — Еще чуть-чуть, и будем клумбы высаживать! Тогда и настроение у всех поднимется!

Разговор плавно ушел к весенним мотивам, и Самсон действительно ощутил прилив теплоты. Душевной теплоты. Даже улыбнулся внутренне, но тут же понял, что теплом на самом деле повеяло от керосинки, стоявшей рядом.

Отец Надежды, снова проследив за взглядом гостя, поднялся и, быстро подойдя к керосинке, загасил ее. Вернувшись на свое место за столом, он зевнул, чем заставил Самсона вспомнить о времени.

— Трофим Сигизмундович, — обратился к нему молодой гость, — у меня в квартире уже постояльцев нет! То есть налицо излишки площади. Вот хотел предложить Надежде комнату! Это же прямо рядом с ее службой, и не надо будет по темноте домой возвращаться каждый вечер!

Трофим Сигизмундович задумался.

— Даже не знаю, как нам без нее, — проговорил после минутной паузы. — Хотя вы правы, как никто другой! Время тревожное, трамваи то ходят, то стоят, фонари не горят, люди вокруг такими невзрачными стали, что за «керенку» и убить могут!.. Я бы Милочку спросил, но она спит уже. Мигрень…

Он посмотрел на дочь. Она, казалось, тоже в этот момент размышляла, поглядывая на Самсона пытливо и проницательно, словно искала в его лице, в его глазах некое подтверждение своим мыслям и догадкам.

— Я бы, наверное, с радостью, — наконец выдохнула она. — А Валерьян Сергеич, мой начальник, он бы распоряжение написал, чтобы все по правилам!

— Но мы-то у вас ни разу не были, — растерянно проговорил отец. — Как-то даже неловко спросить, каковы в вашей квартире удобства для девушки?

— Ну вы знаете, у меня же сестра была… Ее комната свободна. Я туда никого не пускал!

— Да-да, знаю про сестру, — закивал Трофим Сигизмундович и тяжело вздохнул. — Как же это вам удалось ее комнату от новой власти уберечь?

— Да они и не знают! Я и родительскую спальню спрятал. Одни двери буфетом задвинул, а вторые — шкафом.

— Может, казенной по рюмочке? — неожиданно предложил отец Надежды.

— Папа, что вы! — удивилась девушка.

— Доченька, ты бы, может, уже отдыхать? Тебе ведь с утра на службу! А мы еще минут десять посидим, и я молодого человека из дома выпущу.

Надежда с доводами отца согласилась. Попрощалась с Самсоном кивком головы, улыбнулась и ушла. А папа достал из буфета графин и рюмочки. Пододвинул свой стул поближе к Самсону.

— Я понимаю, что вы за нее беспокоитесь не меньше нашего, — зашептал он, взяв рюмку двумя пальцами и поднеся ко рту. — И это меня к вам располагает… — он выпил водку и подождал, пока Самсон последует его примеру. А потом продолжил: — Но мне бы не хотелось, чтобы у вас с Наденькой… Ну чтоб без ответственности и приличия, понимаете?

Самсон кивнул.

— Вы в Бога верите?

— Не верю, но уважаю, — ответил Самсон.

— Уважаете Бога?

— Уважаю веру как традицию. Но сам не верю.

— Ну так и я больше про традицию, — закивал отец. — Чтобы если вдруг у вас большее возникнет, чем соседство по квартире, то через венчание…

— Конечно, — заверил его Самсон. — Я же только про соседство и опеку!

— Ну да, я вижу! — Трофим Сигизмундович напряженно улыбнулся и налил себе еще полрюмки.

Чтобы вытянуть засов и открыть дверь, Самсон опять что было сил потянул на себя бронзовую ручку. Засов выскользнул почти беззвучно. За дверью пахло дымом. Тишина прерывалась эховыми осколками то ли от позднего трамвая, то ли от ударов подков по булыжным мостовым.

— С богом! — попрощался отец Надежды и закрыл дверь.

По внезапно оборвавшемуся скрежету засова Самсон понял, что сил у Трофима Сигизмундовича не хватило дожать дверь так, чтобы закрылась она намертво. Взял Самсон и подпер дверь плечом.

— Давайте! — крикнул.

— Ой, спасибо, спасибо! — донеслось из-за двери, когда лязгнул засов легко и уже негромко, пройдя до упора под железной скобой.

Быть невидимым, но хорошо слышимым, идя в полной темноте по Подольской улице, Самсону не нравилось. И хоть пробовал он ступать по дороге мягко, а все равно железные набойки на подошвах сапог выдавали его с головой. Он уже пробовал идти на носках, но слишком тяжелым и утомительным для ног оказался такой способ.

Возле Самсонова колодязя остановился он отдохнуть. Тут вроде как и шумнее казалась городская ночная тишина. Словно сверху, с холмов накатывались какие-то звуки. А то и эхо чьих-то шагов долетало справа через не ограниченную ухом ушную раковину, создавая ощущение неудобства и опасности.

Натянул Самсон фуражку на правый висок, стараясь от лишних ночных звуков закрыться. Оттого набекренилась она на голове точь-в-точь, как кепи у подольской шпаны.

Стало ему чуть спокойнее, и отправился он дальше в сторону Андреевского спуска.

И тут от церкви Пирогощи выступил ему навстречу силуэт человека и раздался выстрел. На фоне оглушающего эха этого выстрела тонким комаром рядом с правым виском пропищала не знающая своего пути пуля. Самсон бросился на булыжник, отстегнул верхний ремешок кобуры, быстро вытащил наган и, все еще видя в темноте выстреливший в него силуэт, разрядил в него весь барабан, переполнив уже нарушенную тишину еще семью громами и молниями. И на громогласном обрушившемся на него фоне боя что-то еще упало недалеко на дорогу, а вместе с падением донесся до Самсона стон. И где-то невдалеке кто-то засвистел и закричал неистовым голосом. Но те звуки и крики пришли из-за домов, возможно, оттолкнувшись не раз от их ночных холодных стен.

Быстро вскочив на ноги, Самсон подбежал к лежавшему рядом с церковью Пирогощи человеку. Рассмотреть он его не мог, да и спичек в кармане не имелось. Лежавший стонал. Самсон легко вынул из его руки маузер, а потом правой полез по карманам коротковатого пальто. Это пальто придало Самсону уверенности в своей правоте и смелости, так как с маузером и в пальто по ночному Киеву ходить мог только бандит.

Из внутреннего кармана вытянул Самсон какие-то картонки-бумажки. Забрал. Из бокового кармана выгреб пригоршню патронов.

И тут снова и уже ближе кто-то закричал, и цоканье подбитых сапог зазвучало совсем рядом.

Самсон, не зная, кто еще сюда бежит, рванул вверх по Фроловской, оставив позади и раненого нападавшего, и спешащих на шум внезапного боя неизвестных. В бесфонарной городской темноте доверять было некому.

Утром, еще лежа на боку на самом краю кровати, в рассеянном свете рассвета рассматривал Самсон брошенные накануне на пол сапоги, кобуру с наганом и маузер без кобуры. Кожаная куртка удостоилась более уважительного места — она висела наброшенной на спинку стула у туалетного столика.

Голова чуть гудела, и списать это Самсон мог легко как на две рюмки казенки, выпитой дома у Надежды, так и на стрельбу, из которой он дивным образом вышел победителем.

Вспомнился короткий ночной разговор и со вдовой дворника, которую ему пришлось разбудить, чтобы подняться к себе. Дверь в парадное, обычно остававшаяся допоздна открытой, в этот раз встретила его таким же крепким засовом, какой сдерживал накануне двери в парадное дома Надежды. И тоже стучать пришлось Самсону минуты, может, две, прежде чем услышал он, как заскрипела, открываясь, дверь дворницкой квартиры.

— Кто там? — кричала сонным голосом вдова. И только разобрав ответ, открыла.

— От кого заперлись? — устало поинтересовался Самсон, мысленно, впрочем, одобряя ее осторожность.

— От кого, от кого? — раздраженно забурчала она. — Вам ли не знать! От петлюровцев!

— А что, они уже в городе? — пошутил парень.

— Если нет, то завтра — послезавтра обязательно будут!

— И кто это вам сказал?

— На базаре сказали!

— Много они там на базаре знают! — ответил на это Самсон.

— Ой много, Самсончик! — заявила вдруг вдова, и голос ее прозвучал уже не сонно, а душевненько. — Так много, что ты и представить себе не можешь! Базар же это не тока торговля, обман и обмен! Это ж большая политика! Там люди за слова не отвечают, поэтому всю правду-матку в глаза и режут!

У Самсона не было ни сил, ни желания обсуждать базарные новости. Он хотел было помочь вдове засов на место поставить, но она это сделала легко и сама. Потому что двери, сделанные с душой и ответственностью, оставались соразмерными своим замкам и засовам, не выгнулись, не разбухли, не перекособочились из-за дождей, снегов и ветров.

Самсон осветил свечой более темный по краске прямоугольник деревянного пола между спинкой кровати и широким подоконником. Там еще недавно стоял его сундук, в котором он бы мог сейчас взять себе чистое исподнее, а то и постельное белье поменять! Но сундук, несмотря на уже имеющуюся резолюцию Найдена на заявлении о возврате, все еще занимал место в его кабинете. И если б не занимал, то и куртка бы лежала теперь на нем, а не на спинке стула. Туда одежду бросать было удобнее, на крышку сундука, покрытую белой кружевной бельгийской скатеркой, которую мама раньше два раза в году стирала.

Опустив ноги на пол, Самсон еще пару минут посидел на кровати, после чего встал и достал из кармана куртки бумаги, вытащенные у напавшего на него ночью неизвестного.

Первая же развернутая и прочитанная бумажка бросила Самсона в дрожь! «Предьявитель сего товарищ Мартенс Леонтий Адамович действительно есть помощник заведывающего Активной частью Особого отдела Всеросийской чрезвычайной комиссии при 3-й Армии. Коему все учреждения, как гражданские, так и военные, обязаны оказывать всяческое содействие при исполнении им служебных обязаностей, как то: арестовывать указанных им лиц, по первому его требованию проводить обыски и выемки, проверять документы у кого он найдет нужным. Товарищу Мартенсу разрешается ношение и хранение всякого рода оружия и беспрепятственный и свободный проход и проезд». Приклеенную фотографию на левой стороне дополнительно прошили нитками, которые своими концами были вплавлены в красную сургучную печать выдавшего документ учреждения.

В голове зашумело.

«Это что же, я в чекиста стрелял?» — с ужасом подумал Самсон.

И тут же, словно в кинематографе увидев вчерашнюю ночь, вспомнил, что чекист стрелял в него первым. А вот почему он стрелял? Может, он сидел в засаде и перепутал Самсона с настоящим врагом?

Пальцы рук ощутили холод, и ладоням стало холодно. Соединил Самсон свои руки, стал тереть друг о дружку ладони, чтобы согреться. Взгляд его упал на кровать слева, где другие бумаги из кармана напавшего на него чекиста лежали. Опустив удостоверение с другой стороны кровати, Самсон поднес к глазам следующий документ.

«Мандат. Дан сей как удостоверение личности тов. Кириллову Михаилу Владимировичу, что он является членом Киевского Губернского Военно-Революционного комитета и членом Киевской Губернской Чрезвычайной комиссии, что подписями и приложением печати удостоверяется».

Следующий картонный документ оказался какой-то польской легитимацией на польском языке и на фамилию Будржевского, однако тоже без фотографии. А вот на последней бумажке фотография присутствовала. Этот документ удостоверял личность помощника начальника Киевских железнодорожных мастерских Кочевых Петра Филимоновича.

Мысли Самсона спутались. Он взял в руки первое удостоверение с красной печатью и последний документ. Фотографии оказались одинаковыми: квадратноликий мужчина среднего возраста с русыми волосами и немного презрительным взглядом светлых глаз. Один — чекист Мартенс, второй — помощник начальника железнодорожных мастерских Петр Кочевых.

Тяжесть в груди нарастала. Подумалось Самсону, что вчера, совершенно без всякого умысла, а только из-за отсутствия дров на электростанции он сорвал чекистам какую-то важную операцию. Об их операциях и облавах он уже слышал, но как-то жизнь уберегала его от роли свидетеля или, что хуже, подозреваемого. И вот совершенно нежданно-негаданно он стал больше чем свидетелем невероятной и трагической ошибки!

«Надо доложить Найдену», — решил Самсон. И сразу стало ему спокойнее.

«Честность — это лучший способ сохранения самообладания и самоуважения». Так говорил отец, когда видел, что маленькому Самсончику не хочется признаться в каком-то мелком проступке. Эти слова тогда казались Самсону странными и тяжеловесными. Он знал, что человека должны уважать другие люди, но не понимал: почему человек должен так же уважать сам себя? Теперь ему слова отца были понятнее, но сказать об этом отцу уже не представлялось возможным. Разве что на могиле на Щекавицком кладбище!

Собрав документы, а также опустив в портфель маузер с россыпью патронов, отправился Самсон в участок, даже не подумав о чае и завтраке. По поводу чая он, конечно, мог оставаться спокойным — Васыль чай разносил всем на втором этаже. Может, и на первом тоже, но жизнь первого этажа с канцелярией и камерой для дознаний Самсона интересовала не сильно.

Найдену, что-то писавшему, сидя у себя за столом в маленьком кабинете, неожиданный ранний визит Самсона пришелся не ко времени. Он попросил зайти через полчаса. И вот в эти полчаса пропал у Самсона весь запал выложить старшему товарищу ночное происшествие как на духу. Может, поэтому рассказывал через полчаса Самсон Найдену о перестрелке возле церкви путанно и сбивчиво. Однако вроде никаких деталей он не упустил и на стол Найдену выложил из портфеля маузер с патронами и все взятые из кармана раненого бумажки.

— Прикажете написать все? — спросил он в конце.

— Погоди! — остановил его Найден.

Изучил документы, покрутил в руках маузер — левая рука уже была не на привязи к шее, а значит, ранение оставило Найдена в покое.

— Ничего не пиши! Это оставь мне! Я узнаю! Потом подумаем! — сказал он, не скрывая озабоченности.

Вежливый стук в двери легко пробудил Самсона. Сон у него после выхода в ночной патруль крепостью не отличался. Тело, конечно, требовало отдыха, но голове спать все равно не хотелось. Голову мысли беспокоили. Мысли и свежие воспоминания о прошедшей ночи, на протяжении которой встретились им три других патруля, включая один «китайский». И, конечно, при каждой такой встрече проверяли патрульные документы друг у друга. Но у Самсона все эти удостоверения и подтверждения личностей теперь полного доверия не вызывали. Перед глазами всплывали бумаги Мартенса-Кочевых, человека с двумя фамилиями, одним лицом и одним маузером. Думал он, что если к фотографии можно другую фамилию подставить, то что уж говорить о документах, в которых нет фотографий? Как таким документам доверять? По печатям и подписям? Так этих печатей и подписей сотни и тысячи. Почему-то только бумаги китайских красноармейцев не вызывали у него сомнения. Да и вообще китайские имена, написанные русскими буквами, вызывали даже уважение, а иногда и восхищение. А еще в правой ушной раковине до сих пор гремело эхо убегающих ног. Они такое эхо несколько раз слышали, но в погоню не отправлялись. Потому что непонятно было, откуда и куда убегает кто-то по киевской темноте. А вот последнее эхо самым громким оказалось, и там вроде бы и понятно было, куда за убегающим бежать. Но все равно они не стали преследовать неизвестного. Вот если бы он выстрелил, а потом убежал! Но ведь выстрела не было. Были другие выстрелы, более далекие, то ли от Днепра, то ли с Печерска. Однако они только подчеркнули то, что и так всем троим в патруле ясно было — вместе с таянием снега и льда оттаяла замершая было на зиму нечисть. И пошла эта нечисть красть, грабить и убивать чаще обычного. Тех, кто крал, было больше, и так уж случилось, что именно их кражи казенных дров на вокзалах и станциях лишали город ночного фонарного освещения, делая грязную грабительскую работу проще и легче.

Деревянный пол уколол мелким холодом босые ступни Самсона. Спал он не раздевшись, а только разувшись, поэтому, пошатываясь, сразу в коридор вышел и двери открыл.

— Тут к вам Наденька с молодым кавалером! — объявила ему вдова дворника и сама же посторонила его, проходя в коридор и заводя за собой упомянутую пару.

Наденька в расстегнутом полушубке улыбалась. Молодой мужчина в необычной черной тканевой куртке, по покрою напоминавшей обычную кожанку, и в коричневой кожаной фуражке приветственно кивнул Самсону и тут же протянул ему руку.

— Валерьян Поддомов, — представился он. — Я Надежды начальник, она сказала, что могла бы вас тут уплотнить! Решил посмотреть, все ли у вас в порядке.

— Да все в порядке, — заверил его Самсон и зевнул.

Остановились в гостиной. Валерьян Поддомов заглянул через открытую дверь в спальню, где у кровати сапоги валялись. Самсон тут же ее прикрыл.

— Вот, видите, две печки! — обратил он внимание начальника Надежды на источники квартирного тепла.

— А ретирада работает? — спросил тот, обернувшись в сторону коридора.

— Конечно! — Самсон повел всех за собой к кухне, открыл дверь в туалетную комнату, потом показал и ванную. — Вода, как знаете, теперь не всегда есть.

— А где же вы Надежду определите? В какой комнате?

Вдова рыскала взглядом по всем закоулкам квартиры, что Самсону не понравилось. Она ведь уже бывала у него тут, и в прежние свои захаживания никакого любопытства к квартире не проявляла, но теперь ее глазки бегали.

Вернувшись в гостиную, Самсон глянул на буфет, за которым скрывалась дверца в спальню покойной сестры. Потом перевел взгляд на шкаф, надвинутый на дверь в спальню родителей.

— Не больно-то у вас просторно, — с сомнением произнес Валерьян Поддомов.

Самсон опять задержал взгляд на его странной, словно собственноручно сшитой куртке. Показалось, что видит он на ней какой-то узор черным по черному. Словно бы кресты!

— Помогите! — попросил он начальника девушки и подошел к левому боку шкафа. — Давайте его отодвинем.

— Не пустой он у вас, — выдохнул Валерьян, когда они переместили одежный шкаф под правую стенку, где теперь он между двух окон, выходящих на улицу, стоял, частично правое из них перегораживая.

Самсон открыл ранее спрятанные шкафом двери. Там, в просторной спальне родителей посередине стояла широкая кровать. Слева от нее — туалетный столик с зеркалом, два стула, этажерка со стеклянными парфюмерными пузырьками и пудреницами.

— Ой как мило! — всплеснула ладонями Надежда. — Правда же? — она обернулась к начальнику.

— Ей-богу, мило! — согласился Валерьян. — Мы с женой тоже семью одного кондитера уплотнили, тут недалеко. Но обстановочка у нас куда беднее этой!.. Так что, Надежда Трофимовна? Будете въезжать?

— Буду-буду!

— Ну, спасибо! — снова протянул Валерьян руку Самсону. — Я ордер на доселение выпишу и с печатью и подписью через Надежду Трофимовну передам!

— А скажите, — взгляд Самсона уже в третий раз остановился на куртке визитера. — Это вы сами сшили?

— Что вы! — рассмеялся начальник девушки. — Нам на службу для сотрудников реквизированные подрясники из Выдубецкого монастыря привезли. По два на каждого выдали. Вот я портному отнес, а он мне из них куртку пошил. Внутрь ватин заложил, чтобы теплее было.

— Вот как! — закивал Самсон и вспомнил немецкого портного, а следом и выкройки костюмные вспомнил, которые в саквояже-бауле до сих пор лежали.

Перед обедом в участок вернулся. Доложился Найдену и, попросив красноармейца Семена привезти для допроса Федора Браваду, зашел в безоконное помещение со стулом, столом и табуреткой на цепи.

Федор в этот раз выглядел получше. То ли синяки с лица сошли, то ли дали ему старательно и с мылом умыться. Уселся он на табуретку и насупился, глядя на Самсона. Это выражение его лица Самсону не понравилось. Отозвал он красноармейца Семена к двери и шепотом попросил сходить к Васылю и чаю попросить.

Так сидели они вдвоем с Федором в мрачной комнате и молчали, пока красноармеец железную кружку с чаем не принес. Тогда Самсон передал кружку Федору. Тот лицом выразил удивление. Связанные в запястьях веревкой руки поднял. Схватил горячую кружку и на колени опустил.

— Скажи, — обратился к нему Самсон, — сколько портных вы ограбили?

— Не упомню, — ответил Федор. — Я ж говорил, что к двум вломились, но там у них ничего ноского не было.

— А того портного, у которого выкройки и ткань забрали, вы видели? Был он там собственной персоной?

— Был, но прятался. За креслом сидел.

— И что, ничего не сказал?

— Ругался.

— А ругался он на каком языке?

— На каком, я что, слушал его? Он ругался, когда Антон его прикладом ударил, а поначалу он вперед выпрыгнул и кричал!

— Но что он кричал? С акцентом? Или, может, по-иностранному?

— Да швалью нас ругал и еще как-то! Точно, одно слово нерусское было! Какое-то «швайсе»…

— Может, швайне или шайсе? — уточнил Самсон.

— О! Точно! Шайсе!!!

Самсон удовлетворенно закивал. Потом написал на листке свои вопросы и ответы Федора и решил поменять тему допроса. Опять про серебро и Якобсона спросил. Но тут замолчал Федор намертво. Даже лицо от допрашивающего отвернул в сторону красноармейца Семена. Стал на него смотреть и на ружье, столбиком стоящее и штыком в мрачный серый потолок тыкающее.

— Ну ладно, пей свой чай! — смирился Самсон с тем, что разговор дальше не пойдет.

Теплые лучи солнца дотянулись и подкрасили золотом горы черной земли, выкопанной для просторности братской красноармейской могилы на левом дальнем краю Александровского парка, далековато и от Александровско-Невской церкви, и от разбросанных вкруг ее старых могил. Играл духовой оркестр. Музыканты с обрюзгшими невоенными лицами одеты были в шинели и сапоги. Но головных уборов не имели и тоже не могли не ощущать макушками голов лучезарное солнечное касание, как не могли не ощущать и ветерок, ерошивший волосы. Третий день апреля мог бы остаться в памяти как изначальный момент весны, если бы не холодок, коим веяло со стороны обширной ямы глубиной не менее десяти аршин, на дне которой живые красноармейцы уплотняли лежавших в неотесанных сосновых гробах плечом к плечу мертвых.

Самсон не хотел считать гробы. Не хотел, но не получалось не считать. Двадцать два по дальнюю сторону длинной ямы, а значит, и двадцать два по ближнюю, не видимую им сторону.

Рядом стояла Надежда в стареньком, видимо, мамином пальто черно-серого цвета, с красным платком на голове. В глазах блестели слезы. Они выкатились, как только заиграл духовой оркестр.

Оркестр, доиграв «Вы жертвою пали», принялся выдувать другую, менее внятную, но все равно трагическую мелодию, похожую на слезливый романс.

Над головой Самсона каркнула ворона и неожиданно спрыгнула с веток на землю, прошлась вразвалочку между собравшимися в сторону могилы. Самсон удивленно следил за ней. Больше, казалось, никто не обращал внимания на черную птицу.

Музыка смолкла. На сбитые из досок небольшие подмостки вспрыгнул комиссар.

— Дорогие товарищи, — заговорил он. — Война забирает лучших. Враг не побежден. Он затаился и стреляет из-за угла. Но мы больше не будем этого терпеть! Еще год назад мы объявили врагам революции красный террор! И он поглотит их, пережует и выплюнет! И никто больше о них не вспомнит! А мы не забудем вас, наши погибшие герои! Мы возведем вас в сан красных святых, тех, кто не побоялся ради веры в светлое будущее пойти на жертву! Вы жертвою пали в борьбе роковой! И борьба продолжается! И уже пришли те, кто займет ваше место в строю! Мы — неистощимы! Мы непобедимы! Мы обречены победить, чего бы это нам ни стоило! Ура!!!

После его «Ура!!!» снова заиграла музыка, красноармейцы и командиры сняли фуражки. Десяток лопат засверкал на солнце клинками, и застучала по гробам возвращаемая в яму земля.

Чья-то тяжелая рука легла Самсону на плечо. Он вздрогнул от неожиданности, обернулся. По правую сторону от него остановился Найден. Он уже убрал руку, но, поймав взгляд Самсона, малозаметно и уважительно кивнул.

— Здесь будет кладбище героев, — сказал он негромко. — Славное место для памяти! Над Днепром.

— Он хотел меня спасти, — грустно проговорил Самсон, вспоминая Семена.

— Он тебя спас! — поправил Самсона Найден. — В этом и есть простой человеческий героизм. А ты бы его спас, если бы в него стреляли?

Самсона словно паралич мысли разбил. Он в этом вопросе не вопрос услышал, а неприятное для него утверждение.

— Не знаю, — признался после недолгой паузы.

— Да это я просто, — мотнул головой Найден. — Я вот и себя на его месте представил! Понимаешь, он сделал это потому, что не думал. Только не думая наперед можно совершить геройство, спасти кого-то! А если привык думать и не можешь не думать наперед, то и не получится…

Самсон кивнул. С этим он не мог не согласиться. И внезапно понял, что иногда мысли мешают. Именно тогда, когда что-то важное можно сделать, только если не думаешь!

— Зайдемте к нам на минуту, — предложил Самсон Найдену и проверил взглядом: услышала ли его приглашение Надежда.

Она услышала, наклонилась чуть вперед, заглядывая Найдену в лицо.

— Да-да, давайте к нам зайдем!

Найден согласился.

— Там на хозяйстве Пасечный, с пополнением работает! — объяснил он скорее сам себе кратковременное отклонение от служебных обязанностей, на которое ввиду траурных событий согласился.

В квартиру к Самсону он зашел так, будто сто раз тут бывал. Даже по сторонам не посмотрел. Нашел взглядом стол в гостиной, уселся.

Выпили они втроем по рюмочке медицинского спирта, который папа Надежды с дочкой передал. Не закусывали. Молчали.

— Трудно будет Киев отстоять, — проговорил вдруг Найден. — Окружили нас бандиты! И от Борисполя, и от Святошина… То они с нами, то сами по себе… Вылазки на окраины делают, грабят. Нам бы армию усилить!

Самсон тяжело вздохнул.

— А у Семена жена была? — спросила вдруг Надежда.

Самсон молча поднялся, сходил в спальню и взял на подоконнике бумаги, вытащенные из кармана шинели убитого красноармейца. Кроме удостоверения личности и пропуска на хождение по Киеву в любой время ночи хранил Семен в кармане и фотографию жены — простенькой, тонколикой женщины с чуть вздернутым кверху носом. Опустил Самсон эти бумаги на стол. Надежда сразу к фотографии рукой потянулась.

— «Милому супругу Семену от вечно тоскующей жены Зинаиды», — прочитала она дрожащим голосом. Снова побежали у нее слезы по щекам. — Никогда я не выйду замуж! — проговорила она. — Незачем такое горе на свои плечи взваливать…

Самсон посмотрел на нее, широко открыв глаза.

— Наденька, что ты говоришь!

— Не хочу быть вечно тоскующей! — пояснила она едва слышимо.

Найден глянул на Надежду критически. Поднялся из-за стола, перевел взгляд на Самсона.

— Пора нам уже! Помянули, и в бой!

— Мне б туда наведаться, — Самсон тоже поднялся на ноги, но менее решительно. — Обыскать мастерскую портного надо! Может, найду что-то важное!

— Ну так пойдем, я ордер на обыск выпишу!

— А вдруг кто-то раньше залезет?

— Там же опечатано!

— Но караульного же нет!

— Караульного нет, — согласился Найден. — Хорошо, иди! Вечером ордер выпишу, все равно надо к делу подшить.

— Это же к тому же делу по красноармейцам-дезертирам? — уточнил Самсон.

— Ну что у тебя в голове? — рассердился Найден. — Все в одну кучу валить хочешь! Нет, это новое дело об убийстве, о двойном убийстве! Понял?

Самсон кивнул.

Солнце продолжало греть булыжники мостовой и стены домов. Среди встречных попадались только плохо и бедно одетые прохожие, хотя лица некоторых выдавали в них участников маскарада, в котором никто не хотел выделяться костюмом. Только солдаты и командиры не притворялись, что они не солдаты и не командиры. Ходили привычно быстро, словно только по службе. И сидели в машинах и на пролетках тоже с видом озабоченным и занятым.

Мимо прозвенел трамвай-семерка, огибая крытый Бессарабский рынок, и какая-то женщина уставилась на Самсона из его окошка так, словно старого знакомого увидела. Свернул трамвай на Круглую Гору.

Печать с дверей в швейную мастерскую Бальцера никто не срывал. Может, сюда и не подходил никто в последние два дня. Кто его знает? Открыл Самсон двери, зашел внутрь. Мертвая тишина мастерской напомнила о трагическом конце портного и Семена. Захотелось помянуть их минуткой скорбной мысли.

Заглянул Самсон во все коробки и ящики мастерской, перелопатил два десятка больших отрезов тканей. Потом снял простыню с ножной швейной машинки и увидел под ее иглой три кусочка уже знакомой ему йоркширской черно-коричневой шерсти, по которым мелом циферки, линии и стрелки означены были. Эти выкройки словно сродни были тем, от возврата которых Бальцер так резко отказался. Свернул их Самсон трубочкой и в карман кожанки сунул. Из бокового ящичка швейного столика вытащил Самсон пачку исписанных карандашом бумажек и два блокнота. Прошел в жилую часть помещения. Там оказалась комнатка с железной кроватью, кухонька с дорогой двухъярусной керосинкой, туалет с умывальником и тазом. В комнатке под кроватью обнаружились два фанерных чемодана. Один на замочке, а второй ремнем перетягивающим закрыт. В том, что на замочке был, обнаружил Самсон не только немало «керенок», «думок» и карбованцев, но и немецкие марки. А также маленький дамский пистолет и кинжал с гравировкой «Got mit uns» вдоль лезвия. Во втором чемодане кроме личной одежды, слишком простоватой, как для портного, ничего другого Самсон не нашел. Вспомнил он тут, что карманы убитого портного не проверил. Странно было, как он еще успел карманы шинели Семена прощупать и бумаги вытащить? Это ж в полной темноте и в оглушенном от выстрела состоянии ума!

Все, что заинтересовало Самсона, сложил он в один чемоданчик и, запечатав за собой двери, ушел.

Уже в участке вытащил из саквояжа-баула выкройки, приложил к ним вновь найденные кусочки. Присмотрелся к рисункам мелом и понял, что нашел у Бальцера выкройки карманов пиджака. Представить себе эти карманы по выкройкам он не мог, но сомнений в своей правоте у него не возникло.

Вспомнились вдруг слова портного Сивоконя, который эти выкройки просмотрел. Что он там по поводу размера сказал? Что это для «пухлого недоросля» шилось?

Напряг Самсон свою память. Лицо Бальцера вспомнил, когда тот с керосиновой лампой в руке двери ему открыл. И потом, не без труда, вспомнил он тот момент, когда после выстрела Бальцер падать на него начал и как за его спиной фигура стрелявшего возникла. Высокая, крепкая, истуканистая. Ведь как легко он вывернулся, когда Семен его схватить попробовал. Вывернулся, выстрелил в Семена и по лестнице с грохотом вниз побежал.

Вспомнил Самсон и грохот этот гулкий по деревянной лестнице. Значит, тяжелым был бегущий. И когда, перепрыгивая две или три ступеньки, падал он ногой на третью или четвертую, грохот и гул заполнял парадное с новой силой.

Внезапная догадка изумила мысли Самсона. Тот, кто убил портного и Семена, тот и должен был этот костюм носить, если бы не вмешались тут красноармейцы Антон и Федор, которым для дезертирства домой цивильная одежда понадобилась! Вот оно как!

Самсон откинулся на спинку стула. Расстегнул ремень с кобурой и опустил на пол. Посидел так минут пять. А потом спрятал выкроенный, но не сшитый костюм обратно, а из чемодана бумаги и блокноты Бальцера достал. Опустил их на стол чуть левее от кожаного подкладочного квадрата для ведения дел. А на квадрат положил чистый оборот от старого жандармского циркуляра. Вывел на нем карандашом: «Дело об убийстве красноармейца Семена Глухова и портного Фридриха Бальцера, немецкого подданного. Начато 3 апреля 1919 года».

В пятницу вечером уставший и обеспокоенный Самсон принимал гостей — родителей Надежды, привезших на подводе чемодан и сундук ее вещей.

Вдова дворника выскочила на улицу, чтобы успеть получше рассмотреть вещи, прежде чем их подняли в квартиру Самсона.

Трофим Сигизмундович с ней поздоровался почтительно, но когда узнал от Самсона, кто она, взгляд его в сторону вдовы более уважения не выражал.

Вдова крутилась и на лестнице под ногами, словно ожидала, что Самсон и ее позовет в квартиру. Однако он был занят куда более серьезным вопросом, а потому, видя ее, только раздражался.

Ужин приготовить ему и Надежде не удалось, слишком много у обоих было работы. Но по дороге домой заехал Самсон на пролетке в советскую столовую на Крещатике и уговорил насыпать ему в казенную кастрюлю перловой каши со шкварками на четыре обеденных талона. Молодая повариха, понимая, что перед ней представитель власти и порядка, сыпанула ему каши, скорее всего, талонов на шесть! Но, конечно, никакого супа или компота не предложила. Да и если бы предложила, не довез бы он жидкой еды до дома без потерь. И вот пока грелась каша со шкварками на кухонной плите, думал лихорадочно Самсон о том, что нет у него казенки! Полбутылки любимой отцом ореховой настойки сохранилось, но ставить на стол полбутылки было неприлично. Думал сначала Самсон к вдове спуститься и у нее попросить, но вдова казенке предпочитала самогон и горькие настойки, которые и дешевле выходили, и по вкусу простонароднее. В конце концов, уже открыв дверцу буфета, остановил свой взгляд он на графине, и тут все решилось само собой. Ореховая настойка, оставив в бутыли ореховый жмых, перелилась в графин и приобрела достойный вид.

Надежда завела пока родителей в свою комнату, бывшую спальню покойных родителей Самсона. Оттуда через минут пять вышел Трофим Сигизмундович и объяснил, что дочка к столу переодевается.

Самсон тут же представил себе, как Надежда перебирает платья и юбки в привезенном только что сундуке и примеряет их, наклоняясь к зеркалу на туалетном столике. А потом, должно быть, у мамы одобрения спрашивает.

Вскоре уселись они все за стол. И Надежда в темно-синей, ниже колен юбке и белой блузке, и мама ее Людмила в черной юбке и теплой кофте зеленого цвета, ну и, конечно, Трофим Сигизмундович в своем костюме с носовым платочком, торчащим из нагрудного кармашка пиджака.

Кашу со шкварками ели радостно. Надежда с мамой от настойки отказались, так что попивали ее Самсон и Трофим Сигизмундович вдвоем.

— Спится тут сладко, — говорила Надежда. — Окошки во двор, а во двор никто зайти не может. Ворота на замке, потому что там два сарая — дворницкий и соседский.

— Два сарая! И не грабленных! — Отец девушки поднял вверх указательный палец правой руки. — Вот где порядок! У нас-то во дворе погреба, да только уже пустые и с замками вырванными!

— Ну что ж ты хочешь, Трофимушка! — ласково посмотрела на него жена. — У нас же Подол, а тут, наверху, за порядком лучше следят!

— Да, — кивнул Трофим Сигизмундович. — Пока ехали на подводе, пять патрулей насчитали. Три китайских и два обычных! Я, кстати, с китайским красноармейцем поговорил! Когда за хлебом ходил. Они, оказывается, железнодорожные строители! В Мурманск по царской концессии перед войной рельсы тянули! А потом война, революция. Вот они по войне и по революции до Киева добрались. Им тут нравится, но домой все равно хотят!

— Кто ж их сейчас отпустит! — усмехнулся Самсон. — Я бы их наоборот, всех в милицию взял!

— Ну в губчека китайцы уже есть, — подтвердил Трофим Сигизмундович. — Мне соседка пересказывала разговор двух чекистов на Житнем рынке. Так они спорили: кто лучше врагов пролетариата расстреливает? Солдаты-красноармейцы или китайцы? И один сказал, что китайцы лучше! Что у них никогда руки не дрожат и мускулы лицо так неподвижно держат, будто они собою саму Фемиду являют!

— Ой, Наденька! А ты рассказывала Самсону о вашей великой работе? — вскинула Людмила восторженный взгляд на дочку. — А то сколько можно о расстрелах! — Она тут же обернулась на мгновение, чтобы критическим взглядом супругу своему претензию высказать.

— Нет, не говорила, — призналась Надежда. — Мы о работе с Самсоном не беседуем! Он сразу задумчивым становится и замолкает! — Она одарила парня нежным взглядом. — У него-то работа совсем непредсказуемая!

— Ну у тебя тоже! — вставил отец.

— Почему? — не согласилась девушка. — У нас как раз предсказуемая! Потому что все на математике основано!

— Так расскажи! Вы ведь уже Киев пересчитали? — снова вступила в разговор мама.

— Переписали. А считать еще долго будем! — закивала Надежда. — Это же не простая перепись населения, как при царе было! Мы одновременно все дома и заводы замеряли, все помещения, все квартиры… Товарищи Биск и Двинянинов гигантскую работу организовали!

— Ну и сколько же нас в Киеве? Я уже забыл, ты вроде и говорила! — спросил Трофим Сигизмундович.

— Больше пятисот тысяч! — сказала Надежда.

— Это с красноармейцами? — поинтересовался Самсон, выказав лицом удивление.

— Нет, без красноармейцев!

— И что, без китайцев? — спросил отец.

— И без тех китайцев, которые красноармейцы, — ответила девушка. — А те китайцы, которые просто живут, конечно, посчитаны!

— А кого больше всего по национальности? — спросила мама.

— Русских! Потом украинцы и около двадцати процентов еврейского населения.

— А немцев много? — задумчиво спросил Самсон.

— Да откуда она помнит? — вступилась за замешкавшуюся вдруг с ответом Надежду мама.

— Отлично помнит! Не помнила бы, на работу не взяли! — встал на защиту дочери отец.

— Три тысячи четыреста! — наконец проговорила отчетливо Надежда. — Тех, кого мало, считать легче! — добавила она, улыбнувшись.

— А по профессии эти немцы кто? — взгляд Самсона вдруг стал очень сосредоточенным.

— По профессии мы не спрашивали. Только национальность, возраст и грамотность!

— Ну и как у киевских немцев с грамотностью? — не отставал от Надежды заинтересовавшийся вдруг переписью Самсон.

— Ой, там сложно, — Надежда неожиданно вздохнула. — По карточкам половина из них безграмотны! Но это они по-русски безграмотны, а на своем языке они очень грамотны! Но и у французов то же самое!

— А что, в Киеве и французы живут? — удивился отец.

— Да, но немного, чуть больше трехсот.

— Никогда бы не подумал! — воскликнул Трофим Сигизмундович. — Но, может, люди себя французами назвали, чтобы отличаться? А сами-то малоросы или караимы?

— Папа, если б было больше времени, то статистически можно было бы даже посчитать, сколько в Киеве лгунов! — Она засмеялась. — А на самом деле меня больше всего удивило, что у нас в городе есть умные улицы и глупые улицы!

— Это как? — не поверил Самсон.

— А так! Вот мы тут на одной из самых грамотных улиц живем! Подол только чуток глупее, а самая безграмотная в Киеве — это Приорка!

— А я там никого и не знаю! — развел руками отец девушки. — Даже и сказать нечего!

— Потому вы и не знаете никого! — улыбнулась ему Надежда. — Грамотные, оказывается, любят около грамотных селиться, а безграмотные возле безграмотных! Так и получается, что где-то улица умнее, а где-то совсем глупая!

— Ну нельзя так высокомерно! — не одобрила вывода дочери Людмила. — Безграмотный человек не обязательно глупый! Грамоте научиться можно! А вот ума набраться — это другое!

Разговор про статистику и Киев мог продолжаться бесконечно, но закончился тогда, когда Трофим Сигизмундович стал без устали зевать. Вышел Самсон с родителями Надежды в служебном виде и с наганом. Пролетку они только на углу со Степановской нашли, возле бань. К удивлению Самсона, бани работали, но, возможно, только для красноармейцев. Потому что как подошли они к пролетке, из дверей бани трое разрумяненных лицами солдат вышли в шинелях, но без оружия.

Извозчик, поняв, что не человека с наганом повезет, а почтительную пару, услужливо закивал, усадил Трофима Сигизмундовича и Людмилу и колени их дерюгой теплой прикрыл.

Застучали колеса пролетки по булыжнику к Галицкой площади. И подковы забили железом по камню, добавляя в вечернюю темноту шумной живости. Оглянулся Самсон по сторонам. Помытые солдаты уже с глаз пропали. Рядом, на Степановской, горел фонарь. И на Галицкой площади, куда Степановская выходила, светлее было из-за фонарей, которые, правда, из-за углов светили и потому сами в поле зрения Самсона не попадали.

Утром Самсону вспомнилось, как проснулся он однажды ребенком в той же своей спальне, в которой теперь жил. Проснулся от внезапного страха. И вышел он в гостиную, чтобы к родителям в их комнату попроситься. Остановился тогда перед закрытой дверью в их спальню, да так и не решился ни постучать, ни без стука открыть.

Вспомнилось это потому, что приснился под утро ему убитый красноармеец Семен, как он про Чернигов и про свою собаку рассказывал. Собака к ним попала беглая, безхозяйная, но дорогая — пудель черного цвета. На ней еще ошейник был кожаный и грязный. И вот прибилась она к ним, зайдя во двор дома через дырку, оставшуюся на месте снятой ворами калитки. С калитками тогда напасть в Чернигове была. Сначала все думали, что какая-то банда завелась, которая самые красивые калитки в городе с петель снимает и в другую губернию на продажу везет. Дело, значит, год назад было, в 1918-м. Только потом люди поняли, что калитки воруют, чтобы согреться! Чтобы дрова, вдруг такими дорогими ставшие, не покупать. Тогда уже некоторые хозяева сами свои калитки сняли и в сараях и погребах спрятали. Ну а те, кто позажиточнее был, стали лучше своих собак кормить, чтобы хватало у них сил лаем воров отгонять. Пудель, которого они как раз в это время приютили, вообще не лаял! Так что проку от него не было. Но не прогонять же скотинку только из-за ее бесполезности! Так и докормили они его до весны. К тому времени Семен своими руками простенькую калитку из старого забора сбил. Ее приподнимать надо было, чтобы открыть. Не держалась она на весу. Но зато до сих пор служит. Так Семен говорил. А собака, которая пудель, убежала потом. Или вспомнила, где прежний хозяин живет, или просто так, из-за того, что во многих людях и животных весной бродяжнический дух просыпается.

И так тронул Самсона этот вспомнившийся рассказ убитого Семена, что вышел он, не одеваясь, в гостиную и остановился перед дверью в спальню родителей. Как тогда, в детстве. И рука сама к бронзовой ручке потянулась. Но тут он словно очнулся, перепугался, вспомнил, что там Надежда в кровати родителей лежит и спит еще. Потому что рано. И за окном только-только рассвет зарождается. А она ведь уставшая! По ее рассказам, накануне вечером даже представить себе сложно было, как ей удавалось киевское население пересчитывать? Ну конечно, не одна Надежда там. Сама говорила, что было их не меньше трехсот, тех, кто опрашивал киевлян и всё важное про них записывал. Одна девушка из этих трехсот и его в марте опрашивала, так что есть в этой переписи и его, Самсона Теофиловича Колечко, след.

А еще немцы вспомнились, которых в Киеве больше трех тысяч и только половина из которых по-русски грамотны. А с немцев мысли Самсона на портного Бальцера перекинулись. И тут круг замкнулся. Понял Самсон, что хоть и не подсчитана полностью перепись киевских жителей, а уже она неправдива и неточна! Потому что Бальцер по этой переписи наверняка живой! А Семена в этой переписи нет. Так что не так она важна и точна, эта статистика! Но ведь не говорить Надежде об этом! Она не поймет!

Вернулся Самсон к себе, оделся. Захотелось ему справедливой мести за Семена! И понимал он, что только от него эта месть зависит. Найдену, у которого столько хлопот и проблем в голове, ни смерть Бальцера, ни смерть Семена близко на сердце не легла. А вот Самсону легла. И болит, как рана.

Рука при этих мыслях к ушной раковине потянулась, пальцы рубцы бывшего уха погладили. Зажила рана, хоть и осталась навсегда.

«Навсегда? — повторил мысленно Самсон это неприятное слово. — Нет, надо что-то придумать! Уродлив я без уха!»

Заглянул он в отцовский кабинет, вытащил из книжного шкафа жестянку из-под монпансье. Хотел было открыть, но передумал. Испугался. Испугался увидеть часть своего лица мертвой, скрюченной, как осенний лист. Только пальцем по жестянке постучал и прислушался. И понял, что не утратило его отделенное ухо своего удивительного дара — отдельно все слышать и его внутреннему уху услышанное передавать.

Это на лице у Самсона улыбку вызвало. Добрую и сдержанную.

Позже взял он саквояж-баул с выкройками Бальцера и к Сивоконю на Немецкую на пролетке приехал.

Портной отца встретил его радушно, одет был в рабочий фартук.

В мастерской понял Самсон, что у Сивоконя заказ. На швейном манекене был надет недошитый френч малого размера, который застегнуть на манекене никому бы не удалось.

— Есть работа? — спросил Самсон.

— Есть, — кивнул портной. — И слава богу! Хоть и не деньгами заплатят, а дровами и едой. А что вас ко мне привело? К Бальцеру заходили?

— Да, — кивнул парень. — Заходил. Два раза. Убили его, когда я в третий раз к нему пришел. При мне убили. Я чудом живым остался.

Сивоконь тяжело вздохнул.

— Я вот френч тоже красному комиссару шью. Китайскому.

— А! — понял Самсон. — Да, они все страшно худые. Недоедают…

— Это у них в культуре. Для выносливости и для выхода из сложных ситуаций. Он мне объяснил.

— Я вас тоже о работе попросить хотел!

— Костюм отцовский на вас перешить? — попробовал догадаться портной.

— Нет. Вы можете костюм по тем выкройкам Бальцера сшить?

— А зачем вам? — удивился Сивоконь.

— Понимаете, мне кажется, что тот, для кого он костюм шил, и убил его и Семена. А так, когда костюм сшит, я лучше пойму его фигуру! Вы же сами сказали, что она особенная! Так что костюм важной уликой может стать!

— Ну доставайте! — кивнул портной.

Выложили они выкройки на большом швейном столе. Сивоконь умело и быстро все три части костюма как бы собрал. Последние найденные в мастерской Бальцера кусочки выкройки в руках с интересом покрутил, головой помотал. Потом еще разок все осмотрел.

— Да, размеры пекулярные[4]! У меня в жизни такие не попадалось! В высоту не больше пяти футов, а объема — пивной бочонок! Но ноги не толстые, — подошел он к выкройкам штанов. — Странная фигура, ломаная, словно два разных человека сложены: внизу один, а вверху другой!

— Ну это вы фантазируете! — покачал головой Самсон.

— Почему фантазирую? — серьезно возразил Сивоконь. — А может, штаны для другого человека шились?

Самсон внимательно осмотрел выкройки жилетки, пиджака, штанов.

— Ткань ведь одинаковая!

— Ткань одинаковая, — согласился Сивоконь. — А как же вы мне за работу заплатите?

— Выпишу у командира! Это же для следствия! Чтобы убийцу найти.

— Ну хорошо, — произнес тяжело Сивоконь. — Только ж вы мне заказчика на примерку приводить не будете! А мне надо, чтобы костюмчик сидел!

— Так а что? — не понял Самсон.

— Надо будет по размеру швейный манекен заказать! — Он кивнул на манекен с френчем для китайского комиссара.

— А что, дорого?

— Ну недешево!

— Заказывайте! Если вдруг не будет хватать служебных, я своими доплачу!

Стариковатый Васыль, как оказалось, почти всю свою рабочую жизнь провел в этом же здании, сидя за столом канцелярии полицейского участка. Но узнал об этом Самсон только тогда, когда попросил Васыля о совместном чаепитии. Васыль покладисто принес две кружки и уселись они вдвоем в мягкие реквизированные у кого-то «излишние» кресла, хоть пить чай, сидя в них, и было весьма неудобно. Приходилось наклоняться вперед, чтобы случайно не налить себе на шею.

Первым делом Самсон поинтересовался, кто у них в участке за отпечатки пальцев отвечает.

— Никто, — усмехнулся Васыль и бросил на Самсона хитрый, прищуренный взгляд. — Это ж разве работа? То, что у нас сейчас происходит? — Видимо, забыв, что в правой руке кружка с чаем, Васыль чуть не сделал резкий жест, но вовремя себя сдержал, хотя на пол и выплеснулось полглотка. — Это революционная какофония! Оружия в руках немеряно, порядка нет, бандитов и грабителей в сто раз больше, чем было! Ну и, конечно, старых полицейских и следователей поразгоняли, только вон их подписи на старых делах остались!

— А ты знаешь, как отпечатки снимать? — перебил его Самсон.

— А почему я должен знать! Я же — канцелярская крыса! Я должен знать всё про точки и запятые и про правильность печатей! А чемоданчик дактилоскопический мне не положен!

— А у нас тут такой чемоданчик есть? — оживился Самсон.

— Да откуда же? Нестор Иваныч, когда участок первый раз громили, вместе с ним выскочил и деру дал! С тех пор и нету!

— Нестор Иваныч?

— Ну да, полицейский дактилоскопист! Он у нас пальцами преступников заведовал.

— А он жив?

— А кто его знает? Может, и жив, только вот где жив?

— А его адреса у вас случайно нет?

— А чего нет? Тут еще не все пылью покрылось, — постукал Васыль себя левым пальцем по виску. — Дионисьев переулок пять, квартира три. Я ж за ним, бывало, даже ночью ездил. Когда посылали. Только ж то ж в последний раз два года назад было!

— А давайте проверим! — предложил Самсон, глаза его заиграли огоньками азарта. — Вдруг нам повезет?

— Так вам чемодан нужен или он сам, Нестор Иваныч? — Тон Васыля стал более серьезным.

— Оба, — кивнул Самсон. — И сам Нестор Иваныч, и его инструментарий.

Уже через час, на пролетке обогнав трамвай «четверку», они свернули на Дионисьев переулок и остановились возле дома номер пять. Пасмурное небо обещало дождик, но обещало его уже с утра, и народ перестал поглядывать вверх, понимая, что обещания в нынешние времена ничего не стоят. Даже обещания природы.

Деревянные ступеньки, щедро проскрипев под ногами Васыля и Самсона, вывели их к обшарпанной двери на втором этаже. Номера на двери не было, но по всему было видно, что Васыль сюда захаживал. Ведь его рука потянулась к правому углу, над которым выше верхнего края коробки зияла дырочка в аккуратно вделанной в стену круглой железке, напоминавшей блюдечко для варенья.

Самсон понял, что хотелось Васылю дернуть за шнурок внутреннего звоночка, но шнурка теперь не было.

Растерявшийся Васыль напыжил губы, хмыкнул и трижды стукнул по двери ребром ладони.

— Все пообрывали! — буркнул он. — Шпана, наверное!

За дверью зашаркали шаги.

— Это кто? — раздался хрипловатый голос.

— Это я, Васыль, из участка!

Дверь открылась. Самсон, ожидавший увидеть древнего старика, удивился — перед ним стоял черноволосый невысокий мужчина с вполне моложавым лицом. Одет он был в домашние теплые шаровары цвета валенок и в черную кофту на больших пуговицах. Этот Нестор Иваныч выглядел моложе Васыля.

В коридоре Самсон заметил, что хозяин квартиры прихрамывает.

— Ну чего там, — говорил он, поглядывая с любопытством на молодого мужчину, пришедшего вместе со старым полицейским сослуживцем. — Проходите на кухню. Квартирка у меня крохотная. Только кровать и кухня!

— А куда же комната делась? — с удивлением оглянулся по сторонам Васыль.

— Отрезали! — сказал Нестор Иваныч и вздохнул. — От меня отрезали, досками забили, а прирезали ее к бывшим апартаментам Кривощекова. Там теперь общежитие командирских курсов.

— Ну хоть ретираду оставили? — спросил сочувственно Васыль.

— Оставили, — он кивнул на узкие двери в туалет. — Давно ты не заходил!

— Да сам видишь, как теперь! — присаживаясь на табурет, сказал Васыль. — Садись, чего стоишь! — глянул он на Самсона и указал взглядом на венский стульчик рядом со столом. Потом вернул взгляд на хозяина. — Это вот наш новенький следователь, так сказать, Самсон, вдруг про тебя спросил.

— Про меня? — удивился Нестор Иваныч и, заметив на кофте крупный окатыш шерсти, оторвал его и бросил под ноги.

— Ну про чемоданчик, про твою работу.

Нестор Иваныч оживился. Разговор зашел негромкий, но заинтересованный.

— А что, папиллярные узорчики больше никто не собирает? — спросил он, не поверив словам Васыля, что дактилоскописта в участке уже год, как нету.

— Нет, не совсем уж так, — мотнул головой Васыль. — Если что, то помогали нам из ЧК. Но так, чтобы свой и постоянный, такого после тебя не было!

— Так что, вам сказали за мной приехать и на службу вернуть? — с надеждой в голосе спросил хозяин.

Оба визитера отрицательно мотнули головами.

— Понимаете, мне по делу об убийстве на Бассейной надо было отпечатки снять, а никто не сказал! А сам я вообще специалист по электричеству, а не по убийствам, но так уж получилось… — добавил к жесту Самсон.

— А кого же там на Бассейной убили? — серые маленькие глазки Нестора Иваныча загорелись.

— Двоих, — пояснил Самсон. — Немца-портного и красноармейца из Чернигова, он со мной был.

— Значит, и вас могли убить?

— Могли, но красноармеец как раз в борьбу с ним вступил, с убийцей. В неравную борьбу.

— Угу, — закивал Нестор Иваныч. — Ну что я вам могу сказать?

— А вот если попросить вас туда поехать и отпечатки поискать? — Самсон заглянул в глаза хозяину заискивающе. — Что вы на это скажете?

— Ну если за пролетку туда и домой заплатите, то пожалуйста! Прискорбно ведь жить без смысла, когда смысл твоей жизни может пригодиться для доброго дела!

Вечером, сидя за отцовским столом и просматривая в третий раз бумаги портного Бальцера, Самсон то и дело возвращался мыслями к вновь опечатанной им двери в доме на Бассейной. Опечатывание это смысла имело мало, только словно предупреждало, что милиция за этими дверьми приглядывает. Но и предупреждение такое могло возыметь как раз обратное действие на людей, привыкших к переменам властей и отсутствию порядка и закона. Мало ли почему опечатано? Может, там что ценное лежит, то, что милиционеры или полицейские из-за обилия преступной жизни вынести не успели?

Гнал, конечно, Самсон из головы эти мысли. Старался сосредоточиться, взгляд заострить и осмыслить, что-то важное в этих записках и счетах на русском и на немецком языках рассмотреть.

Но если не боязнь за опечатанные двери, то вопросы разные в голову все равно лезли. И про походную кровать-носилки, и про пятно засохшей крови! А тут еще дактилоскопист Нестор Иваныч припомнился. Самсон его после работы сюда, в участок звал, а он не согласился. Отправился пешком домой на Дионисьев переулок. Сказал, что всю работу он может и дома сделать, а вот для обсуждения результатов работы надо будет повидаться! Но тоже не в участке, а в другом месте. Можно и к нему приехать, но не раньше завтрашнего вечера.

До завтрашнего вечера вроде и далеко, а вроде и близко. Время теперь летело чуть медленнее, потому что солнце дольше, чем месяц назад, на небе задерживалось. И даже если его видно не было, все равно темнело позже и жизнь на улице длилась чуть дольше, хотя она-то от солнца зависела меньше всего. Жизнь больше от самих людей зависит. От их смелости или глупости.

— Самсон Теофилович, я вам чаю? — спросил, зайдя в кабинет с кружкой в руке Васыль.

Самсон кивнул.

— Вы Нестором Иванычем довольны? — поинтересовался Васыль украдчиво, уже выходя, схватившись за ручку двери.

— Не знаю, — оторвал взгляд от бумажки в руках Самсон, посмотрел на него. — Но все равно вам спасибо! Завтра, может, подойду к нему. Он сюда зайти не захотел!

— Ага, — кивнул Васыль. — Он по службе ругливый был, так что и его тут особенно не жаловали. Не жаловали, но ценили!

— А чего ругливый?

— У него внимание острое. Он следователям по их службе подсказывать пытался. А они этого не любили. Особенно начальник.

— Ну так теперь же тут другие люди!

— Теперь другие, а как быть, если старые вдруг вернутся? — Васыль многозначительно округлил глаза, приподняв свои седые, густые брови.

— А чего им возвращаться? — не понял Самсон. — Новая власть — новая милиция…

— Ну дай бог, дай бог! — прошептал Васыль и вышел, аккуратно за собой двери прикрыв.

Самсон пожал плечами. Бросил взгляд на пол по левому боку, на ремень с деревянной кобурой. Подумал, что если вдруг что, то может и наган не успеть достать! А потом сам этой мысли удивился, понял, что из-за болтовни Васыля она возникла. Махнул рукой, взялся за другую бумажку-квитанцию.

«Лаврентий Говда, улица Кузнечная, 8, сюртук зеленый переоблицованный получил. Подпись». И тут же в правом нижнем углу два немецких слова: «vollständig bezahlt» — «Полностью оплачено».

«Так все-таки не только он шил, а и ремонт одежды делал, — подумал Самсон. — А Кузнечная — это же тут по соседству! Два квартала всего! А номер квартиры этого Лаврентия можно у дворника узнать!»

Около девяти, уже по темноте, отправился Самсон со службы домой через Кузнечную. Восьмой номер нашел быстро. Закрытую дверь в парадное бородатый дворник ему после первого же удара кулаком открыл. Самсон сказал ему, что по милицейскому делу к жильцу Говде пришел.

— Давно пора! — ответил на это дворник и, казалось, обрадовался. — Сколько можно кровь из трудового народа пить? Третий этаж, двери слева!

Поднимался Самсон по каменным ступеням медленно. Непривычно было ему не слышать скрипа под ногами, какой всегда на деревянных лестницах звучал. Да и упоминание дворника про то, что «хватить пить кровь», возвратило его к недавнему разговору с Холодным, который ему про серебряные пули и вампиров рассказывал, хотя сам, по его словам, во всю эту потусторонщину не верил, как не верил и в Бога, хотя отказывался признать, что Бога нет.

— Все-таки народ про кровь думает, а то чего бы об этом говорить! — решил Самсон.

Остановился перед высокой дверью из двух половинок. Справа от нее в углу — железная ваза для зонтиков и рядом декроттуар, какие иногда раньше ставили у входа в парадное. Тут же и уличная щетка для сапог, словно стало нормальным в грязных сапогах по лестнице подниматься и только перед входом в жилище их от грязи чистить.

Хмыкнул Самсон, но сунул сначала левый сапог в щетку, поерзав им вперед-назад в щеточном канале, потом и правый почистил. Только после этого рука потянулась к дверному звонку-крутилке в круглой вогнутой латунной накладке. Покрутил он железную лапку туда-сюда и задребезжало за дверью.

Нервные быстрые шаги приблизились и дверь распахнулась. Перед Самсоном стоял высокий мужчина в черных штанах и зеленом сюртуке с недовольным лицом и с тремя игральными картами в правой руке, зажатыми веером между большим и указательным пальцами.

Он тут же бросил взгляд на сапоги стоящего перед ним человека, потом на свои чистильные приспособления, затем задержал взгляд на деревянной кобуре.

— Что вам? — спросил нетерпеливо.

— Я из милиции, — сообщил ему Самсон. И в свою очередь уставился на зеленый сюртук. — Вы этот сюртук у Бальцера чинили?

— Вы очень не вовремя! — высказался хозяин квартиры. — Да, чинил! И что в этом такого? Я сейчас очень занят!

Он явно не хотел впускать Самсона внутрь.

— У меня только два вопроса, — вполне вежливо обратился к нему Самсон. — Дело в том, что вашего портного убили!

— Немца? Убили? — удивился тот и как бы отклонился, словно новость ему пришлась не по душе.

— Я могу вам задать пару вопросов? — снова обратился к нему Самсон.

— Ну быстрее! — Лаврентий Говда скривился. — Вы же видите, что я очень занят!

— Хорошо, — Самсон нервно облизал губы. — Вы что-нибудь важное о Бальцере можете сказать?

— Какое важное! — опять отклонился спиною назад хозяин, скривил губы, словно хотел хмыкнуть. — Он же портной! Что там у него может быть важного?

— Ну а какой он был, как человек? Приятный? Скрытный?

— Да чего вы к нему прицепились? Приятный немец, не то что другие! Я когда с ним полностью за сюртук расплатился, он меня рейнским угостил! Специально в погреб спустился! Такое у наших портных не принято, чтобы клиента хорошим вином угощать! Наши только жидкого чаю могут поднести!

— В погреб? — переспросил Самсон. — Он же на втором этаже живет? Он вас на Бассейной на втором этаже принимал?

— Ну да! А потом спустился вниз в погреб, пришел с бутылкой. Раскупорил ее! Выпили мы ее быстро, потому как спешил я! Вот и все! Да я у него же только два раза и был! Один раз занес сюртук, второй раз забрал!

Самсон даже попрощаться не успел, как дверь перед его носом закрылась, и услышал он и повешенную на крючок цепочку, и лязгнувший засов.

«Ну да, — подумал, вспомнив слова дворника об этом типе. — Понятненько!»

А когда спускался по каменным ступенькам лестницы, догнала его мысль о том, что этот Лаврентий совсем его нагана и кожаной куртки не испугался. И, казалось, отрубленного уха не заметил. И вообще вел себя так, как в нынешнее время мало кто себе позволить может — надменно и сухо.

Вытащил Самсон засов с внутренней стороны входной двери и сразу скрип двери раздался. Снова дворник вышел.

— Ну, — спросил он пытливо, — показали ему, где раки зимуют?

— А почему вы думаете, что ему надо это показать?

— Да как же! У него ж там буржуазная малина! В карты играют, женщин на пролетках привозят легко одетых! Это что же, ради этого мы под царские пули ходили?

— А вы ходили? — с сомнением спросил Самсон, глядя на круглое, мясистое и щекастое бородатое лицо дворника.

— Ну а что такое? — рассердился дворник. — Я говорю о народе, о тех, кто силы прикладывал!

— Ну я пока по другому делу приходил, — решил Самсон успокоить дворника, не зная, чего от него ожидать. — Его портного убили, вот я и пришел ему сказать…

— О как! — опять лицо дворника приветливым стало, словно новость ему показалась интересной. — Стало быть, было за что?

— Пока не знаю, — признался Самсон и вышел на улицу.

За спиной лязгнул закрывающий двери засов. В лицо ударил прохладный влажный воздух. И откуда-то сверху донесся тонкий, назойливый лай мелкой собачонки.

Удивленный Самсон задрал голову, осмотрел все шесть балконов на фасаде восьмого номера. Никакого движения на них не заметил.

Вдова дворника открыла парадное быстро, по первому стуку. В руке держала керосиновую лампу с выкрученным вниз до минимума фителем. В ее свете бросила взгляд на лицо жильца.

— Что-то ты не в духе, — сказала. — Наденька уже два часа, как пришла! Тоже уставшая!

Самсон не ответил. Молча поднялся на второй этаж, переступив через первую ступеньку. В квартире было тихо. Электрический свет отсутствовал. Но с улицы светила луна и ее синие пятна лежали на полу под окнами.

Оставив сапоги в коридоре, Самсон подошел к двери в спальню родителей. Прислушался, почти прильнув к двери правой ушной раковиной, словно хотел услышать всё: и случайные шумы, и те звуки, которые могли бы подсказать ему, спит ли Надежда или еще бодрствует, думая о чем-то и глядя в потолок.

Зажег свечу, набрал стакан воды из медного таза на кухне. Пригубил ее — вкус был обычным. Видимо, Надежда набрала ее для чая и еды, когда вернулась в квартиру. К восьми вечера водопровод обычно уже не работал.

Кипятить воду для чая у Самсона не было ни сил, ни желания. Нет, керосина в керосиновой печке хватало, но возиться и полчаса ждать, пока вода закипит? Нет! Ему и так плохо! Плохо и стыдно! Почему его сразу не отправили на настоящие курсы по расследованию преступлений? Почему только на курсы стрельбы? Почему его совершенно не испугался этот Лаврентий Говда, не только не испугался, но и не выказал ни малейшего уважения! Продержал его в дверях и потом перед носом эту же дверь захлопнул? Почему он сам не подумал, что надо снимать отпечатки пальцев на месте преступления? Почему он даже дом на Бассейной не осмотрел и не изучил полностью? Не проверил: живет ли там кто-нибудь еще? Не подумал спуститься в подвал, откуда Бальцер приносил бутылку рейнского вина?

С кружкой воды уселся Самсон за стол в гостиной. Горящую свечу поставил чуть дальше, на расстоянии вытянутой руки. Сделал глоток, и вода словно остановилась в горле, застряла в нем, как кусок холодного льда. Он пощупал шею, будто думал найти эту застрявшую воду на ощупь и нажать, протолкнуть ее дальше.

А мысли теперь путались. И на языке словно возник привкус белого рейнского вина, того самого, наверное, которым Бальцер угощал богатого клиента в швейной мастерской!

«Почему богатого? — засомневался вдруг Самсон. — Богатый закажет новый сюртук или френч, а не будет просить переоблицовать старый? Значит, не богатый! А если не богатый и такой высокомерный, то значит жулик, мелкий аферист! Да что там, он же картежник! Он держал в руке три карты!»

Правая рука словно заныла, видимо, неудобно он упер ее локтем в столешницу. И тут почему-то, видимо, опять же из-за напрашивающегося в мысли и чувства самобичевания Самсон уронил открытую ладонь на стол, хлопнул громко и сам того звука испугался. Оглянулся на дверь в спальню родителей.

— Надо идти спать, — твердо приказал себе и не сдвинулся с места.

И тут дверь в спальню родителей открылась и в проеме он увидел ангельское лицо Надежды, немного испуганное, немного вопросительное.

— Ты не спишь? — спросила она.

Желтый вельветовый халат она подтянула за край рукой, видно, забыла взять и завязать пояс, когда поднялась и набросила его.

Присела рядом на стул.

— Что с тобой?

— Да я запутался, — признался Самсон. — Чувствую себя дураком, да и другие меня дураком видят!.. Понимаешь, мне учиться надо! На курсах! Сейчас же все учатся! Никто не может вот так просто без учебы прийти на должность и исполнять ее хорошо! А меня учиться не посылали! А теперь я понимаю, что у меня все из рук валится. Из рук и из головы! Я же вот честно того, кто Семена убил, найти хотел! Нельзя такое прощать. Да, он и портного Бальцера убил, и был у портного в мастерской, когда мы с Семеном туда пришли. И я думаю, что через портного можно его найти! Даже через убитого портного! Но одновременно сомневаюсь! Знаешь, у меня пропало чувство правоты!

— Правоты? А в чем ты не прав?

— Нет, не той правоты! У меня такое ощущение, что я глуп! Что я не вижу чего-то важного и очевидного! Просто не обращаю внимания! Не умею думать так, как надо! Чтобы все сразу становилось понятно! Ну, чтобы возник конкретный план: что делать?

— Надо записывать, — произнесла Надежда и нежно протянула руку к его лицу. Дотронулась холодными пальцами до щеки, до левого уха, виска, шеи. — Надо все записывать! Ты, наверное, полагаешься на память или интуицию… А надо записывать. Как мы! Вот как во время переписи в марте! Триста человек с сумками переписных карточек, с карандашами, и все вносят в карточки, все графы заполняют. Только так можно быть уверенным в своей правоте, в результате! В правильном подсчете!

Самсон вздохнул.

— Но перепись — она же легче! Там уже все понятно: что спрашивать, куда записывать! У меня нет карточек… Точнее, есть правила, и я уже кое-что могу делать по этим правилам. Допрос записывать: вопрос и ответ! Но как мне мысленно найти ответ на вопрос, который я полностью не вижу и не понимаю?.. У меня нет таких карточек, понимаешь?

— Самсончик, дорогой, — Надежда зевнула, отпустила край халата, прикрыла рот ладонью левой руки. — Ты просто устал. Попробуй понять, что тебе надо делать завтра, и сразу захочется спать, чтобы завтра быть готовым ко всему!

— Завтра? — повторил Самсон и задумался. — Завтра мне надо обязательно в подвал! Надо к Нестору Иванычу.

— Завтра уже очень скоро! Иди отоспись, чтобы быть свежее всех живых!

Самсон медленно замотал головой. Скорбно опустил ее.

Надежда ладонями приподняла его голову и повернула к себе. В его глазах играло симметричное отражение огонька свечи.

— Пойдем, — сказала она нежно. — Я тебя присплю!

На ватных ногах Самсон зашел следом за ней в спальню родителей. Она сняла с него одежду, посадила на правый край кровати, потом нежно, сильными руками положила, проследив, чтобы затылок утонул в мягкой подушке. Сама зашла и легла с другой стороны кровати под то же одеяло.

Пару минут тишины и темноты несколько оживили его. Он лег на бок лицом к ней. Увидел нечеткую линию ее профиля — она лежала на спине. Ровное дыхание поднимало и опускало грудь, накрытую одеялом. Она, должно быть, спала.

— Наденька, — прошептал Самсон. — Выходи за меня!

Его шепот не сбил ее ровного дыхания. И ничего не дрогнуло в ее профиле. Она точно спала.

Он перевернулся на живот. Справа зажужжал комар, и Самсон вытащил руку и хлопнул себя по ушной раковине, по зарубцевавшейся ране. Хлопок понесся внутренним эхом куда-то в сокровенные далекие уголки мозга. И тут подумал он о том, что рано еще комарам появляться! Холодно для них пока! И еще подумал, что это его ухо отрубленное в отцовском кабинете что-то услышало. Но ведь оно в жестянке, а жестянка может какие-то звуки искажать. Это только человеческие голоса она не искажает, но добавляет их звучанию железности и звонкости.

— Все будет хорошо! — прошептал он уже сам себе.

Шум от хлопка в голове затих, и снова царствовали вокруг тишина и темнота. И ровное дыхание Надежды являло собой в этот момент самую сладкую часть тишины, именно ту ее часть, под которую ему тут же захотелось заснуть.

По приходе в участок Самсона ожидал такой камуфлет, что, зайдя в свой кабинет, он остолбенел. За столом отца в полумраке плохо освещенного помещения сидел кто-то, разложив перед собой какие-то карточки. А на левом крыле стола лежал открытый чемоданчик.

— Что это вы тут? — после того, как остолбенение прошло, спросил Самсон.

— Ах, здравствуйте! Меня Васыль впустил! Говорит: садись да тут его подожди! — ответил знакомый голос.

Самсон вздохнул с облегчением.

— Сидите, сидите, Нестор Иваныч! Я думал к вам вечером зайти, но так даже лучше!

Самсон по привычке снял ремень и с ним в руках прошел к ближнему креслу. Уселся, опустив ремень рядом. Кобура гулко стукнулась о деревянный пол.

— Так с чем вы пришли? — спросил Самсон, понимая, что такой ранний визит мог обозначать что-то важное.

— Ну что, Самсон Теофилыч, докладываю! Вот вам уже дактилоскопическая карточка хозяина-портного и вот еще все пальчики, кроме мизинцев, второго жильца квартиры! — Нестор Иваныч помахал над столом двумя карточками. — Было еще пару старых эпизодических отпечатков, но никому актуальному они принадлежать не могут!

— То есть там жило двое?

— Да! Это понятно прежде всего по кухне и по спальне.

— А вот эти носилки-кровать? Которых я в предыдущий раз не видел?

— Там отпечатки второго жильца, — снова кивнул дактилоскопист.

— Двое! — повторил задумчиво Самсон. — Где же тогда второй? И кто он?

— Это вам уже искать, господин следователь! — усмехнулся Нестор Иваныч. — Вот, оставляю вам карточки! Если что, знаете, где меня искать! И еще, скажите своему начальству, что нельзя иметь такой запах на входе в участок!

— Это из арестантских комнат, из подвала! — пояснил Самсон.

Прозвучало, будто он оправдывается.

— Все равно нельзя! Вы что же, думаете, что блохи и вши по лестницам подниматься не умеют?

Щелкнул замочками закрывающийся чемоданчик. Нестор Иваныч легко его подхватил со стола и, попрощавшись еще раз кивком головы, вышел.

Самсон подошел к двери, несколько раз понажимал вверх-вниз черную лапку включателя света. Провел взглядом по косичкой переплетенному проводку, поднимавшемуся по стенке на потолок к плафону. Лампочка едва светила. За окном продолжалась пасмурность и серость. Словно чтобы удержать его бодрость и свежее расположение духа, вспомнилась прошедшая ночь, во время которой он впервые спал в родительской кровати. Да еще и рядом с Надеждой. Он подумал о ней с благодарностью. Подумал о том, что по-матерински она его вчера вечером приласкала, приспала, обнадежила. Хотя нет, обнадежила она его по-своему, по-девичьи. Может, ей приснился его шепот? Может, сквозь сон она его услышала? Не могла ведь она его совсем не услышать!

— Что ты тут устроил? Ты что, старьевщик? — почти кричал Найден, нервно меряя шагами оставшееся свободным пространство пола в кабинете Самсона.

Он опять подошел к трем деревянным ящикам с немецкими книгами, взял одну в руки и тут же бросил ее обратно, а на лице его нарисовалась брезгливость.

— Два раза гонять подводу и даже кровать железную не привезти? — продолжал он, возмущенно мотая головой. — Зайди вон к Холодному! Посмотри, как следует содержать рабочее место! Да, у него на столе ворох бумаг, но больше никакого мусора в кабинете! Никаких ящиков! И ведь он убийство кондитера Михельсона и его дочерей расследует! Там в квартире вещей поболе, чем в твоем подвале будет, и что? Он их сюда привез? Нет! Потому что он головой думает, а не руками! А у тебя руки ко всему увиденному тянутся!

— Но тут же два пуда серебра! Краденое! А книги я там просмотреть не мог, при свечах много не увидишь! — пытался оправдаться Самсон, переминаясь с ноги на ногу у своего стула, но не решаясь сесть в присутствии рассерженного командира.

— За серебром твоим выехали уже, из госбанка! Такое тут тоже хранить нельзя! Они тебе спасибо скажут, но я вот за этот хаос — никогда! — слово «хао́с» Найден произносил выделяя букву «о», словно именно она была в этом слове главной.

— Я им все не отдам, — запротестовал Самсон. — Мне один предмет для следствия нужен! С ним еще разобраться надо!

— Какой еще предмет?

— Да вот, — кивнул Самсон на стол, где завернутой в кожу лежала серебряная кость.

— Ну так оформи вещьдоком и не отдавай пока! Но все остальное? — Найден опять зло обернулся к ящикам с книгами.

— Чего шумим? — вслед за скрипом двери раздался добродушный голос Васыля, принесшего две кружки чаю. — Сегодня что-то везде шумят! И на первом этаже крик, и тут!

— А чего на первом крик? — Найден оторвал взгляд от раздражавших его деревянных ящиков.

— Цыганку с Евбаза привели. У комиссара пограничного полка золотой портсигар украла и успела так спрятать, что и не нашли! Вот кричит теперь, что не виноватая!

— Вот дурень! — опять рассердился Найден. — Зачем комиссару золотой портсигар? Что, не мог себе серебряный взять?

— Так, может, не было серебряных, — вступил в защиту неизвестного пострадавшего комиссара Васыль. — Серебряные вон все хотят иметь!

— Я кровать обязательно привезу! — заговорил Самсон, которому показалось, что Найден уже отходит от своего раздражения и вот-вот вернется в обычное, покладистое расположение духа.

— Какую кровать?

— Ну железную, от Бальцера, для караула!

— На чем ты ее привезешь? Ты думаешь, что я единственную подводу участка в твое распоряжение дал? У нас тут полный хаос! Я даже статистики по делам добиться не могу! В канцелярии работать некому! Люди нанимаются и на третий день исчезают!

— Товарищ Найден! — Самсон вдруг ожил, осмелел и решительно уселся за свой рабочий стол. — Мне еще бумага нужна! О содействии! Для губернского статбюро! Они недавно перепись Киева делали, там можно узнать, кто в домовладении Бальцера проживал!

Найден на мгновение замер, почесал пальцем за правым ухом, присмотрелся к Самсону.

— А тебе что, требования о содействии всех органов и учреждений не выписывали? — и он покосился недобрым взглядом на Васыля.

— Выписывали ему, как и всем! — скороговоркой ответил тот.

— Да, выписывали! — вспомнил и Самсон.

— Ну так и ходи по учреждениям с этим требованиям! А то у нас бумаги не хватит — на каждое отдельное учреждение отдельную реляцию писать!

Тут Найден опять посмотрел на ящики с книгами. Повел носом, словно внюхивался.

— И вынеси сегодня же отсюда эти книги! Хочешь, чтобы у тебя мыши завелись?

— Там, где хозяйничают крысы, мыши не заводятся! — миролюбиво заметил Васыль.

— Это кто у нас тут крысы? — резко обернулся к нему Найден.

— В подвале и в арестантских комнатах! Там провал в углу, видать, в канализацию! Оттуда и приходят!

— Так прикажи, чтобы заделали провал.

— Кому приказать?

— Той советской службе, которая провалы заделывает!

— У нас пока только те службы есть, которые бумажки выписывают! А из тех, которые что-то делают, — только трамвай, железная дорога и электростанция!

— Ну тогда молчи! И займись чем-то полезным!

— Так я и молчу! И занимаюсь!

— А кто про крыс сказал?

— Ну это я так! Без умысла!

— Во-во, всё-то ты без умысла! И словечко-то какое подобрал? Умысел!

— Ну как, с умыслом — оно отягчает преступление, а без умысла — наоборот!

По лестнице за дверью застучали чьи-то ноги. Кто-то взбегал отчаянно, словно гнался или наоборот — сам был жертвой погони.

— Товарищ Найден! Товарищ Найден! — дребезжащий крик ворвался через приоткрытую дверь.

— Что там? — крикнул в ответ Найден, и дверь тут же открылась. В проеме остановился запыхавшийся Пасечный.

— В Межигорье и Вышгороде мятеж! Красноармейцев с комиссарами схватили! Грозятся расстрелять!

— Кто? — Новость явно захватила Найдена врасплох. Лицо выразило на мгновение беспомощность и растерянность.

— Селяне местные! С атаманом Струком! Он уже начал селянам землю нарезать! Сказал, что большевики их все равно обманут! ЧК туда конный отряд выслали! Так что подавят, не беспокойтесь!

— Вот суки! — вырвалось у Найдена, и лицо его стало злым, как лезвие ножа. Он сплюнул на пол.

Самсону это не понравилось. Он, услышав новость, вскочил из-за стола, но теперь его взгляд уперся в пол, туда, куда сплюнул командир.

— Ты что, чистюля? — отреагировал Найден на взгляд Самсона и принялся размазывать плевок подошвой сапога.

Потом, бросив еще один недобрый взгляд на Самсона, он вышел, а за ним следом выбежал и Васыль.

Во взбудораженном от узнанного в губернском статбюро состоянии решил Самсон пройтись до покойницкой Александровской больницы, куда, как сообщил ему на следующий день после огнестрельной гибели Бальцера и Семена Васыль, увезли их безжизненные тела и откуда через день красноармейца для торжественных похорон в Александровский парк забрали. Семена-то забрали, а Бальцера оставили. И вот несколько раз уже вспоминал Самсон о том, что из-за упавшего на портного красноармейца не смог он карманы Бальцера проверить. Только в карманы Семена залез. А ведь человек, особенно в такое время, когда, выходя из дому, он не может быть уверен, что вернется, обязательно самое важное из легко носимого — фотографии любимых, документы — или просто в кармане держать будет, поближе к сердцу, а может, даже и зашьет такой карман, чтобы уберечь самое дорогое ему от особенно ловких рук воров-щипачей или даже от уличных грабителей.

Думать о том, что покойного Бальцера могли в покойницкой догола раздеть, Самсону не хотелось. Всякое, конечно, может происходить там, где на двести мертвых тел только два живых санитара. Но застреленный в упор и в спину портной должен был через эту страшную рану почти всю свою кровь излить, а значит, одежда его никому бы уже не сподобилась. Раздевать же покойника не ради одежды в это смутное время никто бы не стал, особенно если подумать о том, что сама больница давно уже стала вокзалом, через который и тифозные больные, и крепко раненые все чаще за пределы земной жизни отбывали. Говорили, что и санитары, служившие в покойницкой, то и дело менялись из-за собственных заражений и смертей. А потому старались они как можно меньше рядом со всеми этими переживающими удивительную тесноту покойниками пребывать. Ведь непохороненный покойник — он словно за собой живых зовет. Тех, кто рядом.

Мысли о Бальцере опять освежили в памяти Самсона тот страшный вечер. И фигура стрелявшего, как-то удивительно ловко изогнувшаяся в момент короткой стычки с Семеном и мимо потерявшего из-за стрельбы дар речи и движения Самсона вниз по лестнице пронесшаяся, ему вспомнилась. И снова не мог он понять, почему не заметил лица у этого человека, почему на его месте словно чернильное пятно оказалось? Почему ни блеска глаз его он не увидел, ни кончика носа? Ну и что, что темнота, он же в трех футах от него пробежал!

Торопливо, чеканя шаг, вышли Самсону навстречу из-за угла, с Малой Васильковской, шестеро красноармейцев с винтовками за плечами. Он же прошел до конца Рогнединской, а потом налево, на Прозоровскую свернул. Еще, может, минут семь, и достигнет он ночлежного дома, а там уж совсем рядом!

«Кто же этот Якобсон? И почему он у Бальцера жил? — задумался на ходу. — Да ведь похоже, что и не жил, а прятался у него! Только почему он прятался, если его красноармейцы-разбойники боялись? Вот загадка-то! А с другой стороны, если он прятался, то с чего бы ему про себя информацию для переписи давать? Или это Бальцер про него переписчикам населения рассказал? И год рождения, и подданство Бельгии! Нет, тут что-то не сходится! А с другой стороны — серебро ведь краденое в подвале было спрятано! И он там прятался, ночевал! Стало быть, это и есть тот самый Якобсон, которого Федор и Антон боялись! А у Бальцера он, возможно, угол снимал! Потому Бальцер так в первый раз Самсона и испугался! И не хотел признавать, что выкройки костюма у него украдены!»

— Будьте добры, — отвлек Самсона женский старческий голос.

Он остановился, увидел перед собой монашку, всю в черном, с посохом и котомочкой в руках.

— Да, что вам? — спросил.

— Как тут до лавры дойти?

— Да по Собачьей тропе, вон там направо и по дну оврага! — показал он рукой. — Только поторопитесь, а то место там глухое, обидеть могут!

— Да кто меня обидит! Меня Боженька защищает! Храни вас Господь! — прочирикала старушка-монашка и пошла, куда Самсон указал. Но пошла быстро, хотя шаг у нее был короче, чем у него.

Он, шедший в ту же сторону, без усилия вряд ли бы ее нагнал. Но его ходьбу замедляли мысли и вопросы, которые он пытался в уме как бы на невидимую стенку записывать и запоминать.

«И ведь сколько уже дней с гибели Бальцера прошло, а ведь только вчера он заметил эту свежую угрозу, угольком на стене возле двери выписанную: «Жди смерти!» Стало быть, это угроза тому, кто там прятался, то есть Якобсону! Тому, кого красноармейцы боялись и для кого они серебро воровали, — мотнул Самсон головой, словно от этого могло в его голове проясниться, как на небе после грозы. — Одни его боятся, другие угрожают. А вот серебряных пуль я ведь там не нашел! Только большая серебряная кость, вроде как из столового серебра выплавленная… А может, этот Якобсон — сын Бальцера? Но ведь Бальцер — немец, а Якобсон — бельгиец! Не складывается. А по годам рождения? Бальцеру, значит, пятьдесят два было, а Якобсону двадцать четыре?»

Снова фигура стрелявшего в портного и Семена вспомнилась. Приложил Самсон мысленно возраст Якобсона к этой фигуре и засомневался. Слишком уж решительные были у фигуры движения, и вот так легко человеку в спину выстрелить? В двадцать четыре года?

Если лежит Бальцер в покойницкой, то наверняка в своей пропитанной кровью одежде! И никто его там, скорее всего, не обыскивал! Из-за страха или заразы, или гнева Божьего! Все-таки простой народ — он богобоязненный!

К часу ночи девятого апреля в Лыбедском участке остались только Васыль и Самсон. Они то стояли с наганами в руках на пороге, прислушиваясь и к близким, и к далеким выстрелам, эхом долго потом скакавшим по киевским крышам, то заходили внутрь, но оставались за входной дверью, чтобы не оказаться в ловушке.

Найдена и Пасечного телефоном вызвали на оборону здания ЧК на Садовой.

— Стоять насмерть! — приказал, уходя, Найден. И в его словах «смерть» прозвучала как что-то совершенно конкретное и неизбежное.

Электрический свет потух, и теперь Самсона терзали сомнения. Означало ли это обычную нехватку дров, или же атаманы захватили электростанцию и затемнили Киев окончательно, желая быстрее его забрать себе?

Из подвала доносился шум, гул, лязг. Что делали арестованные, можно было только догадываться, но не хотелось. После двух упредительных выстрелов Пасечного там, среди этой разношерстной толпы, лежали или убитые, или раненые. Но все это казалось таким неважным. Вон и посреди дороги перед участком до сих пор лежал убитый Пасечным арестант. И никто его не собирался не только убирать, но и сдвигать к краю дороги. Потому что трупы должна убирать власть. А власть этой ночью боролась за выживание. Она была занята разбрасыванием трупов, а не их собиранием. И половина трупов принадлежала власти, половина власти лежала трупами.

— Как думаете? — спросил неопределенно Самсон у Васыля.

— Не знаю, — признался Васыль. — В такие моменты лучше не думать! Лучше прислушиваться!

И они снова замолчали, оба прислушиваясь к выстрелам, эху, шуму из подвала. И вдруг шум этот усилился, громыхнули упавшие железные решетки. Загудел низ лестницы голосами, хрипами, горловыми звуками. Волна арестантов вынеслась из подвала и рванула на улицу. Самсон и Васыль только успели отскочить с порога. Первый выбежавший споткнулся о труп посреди дороги и покатился, охая и постанывая, по булыжнику. Но тут же поднялся и побежал вверх к ботаническому саду. И стук его подошв утонул в собравшемся воедино стуке и гуле всех бегущих, хотя некоторые, может, даже большинство, побежали вниз по улице.

Самсон вскинул руку с наганом и пытался быстро решить — в какую удаляющуюся спину лучше выстрелить.

— Не надо! — остановил его Васыль. — Что тебе с того?

Удивительно быстро шум бегущих стих. И снова над крышами неслось эхо стрельбы.

— Там уже никого, давай зайдем! — кивнул Васыль на двери.

Они зашли и закрылись изнутри. Из подвала донесся стон. Кто-то не смог убежать.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет Самсона. Васыль зажег свечу.

— Может, чаю? — спросил он. — Керосин есть!

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Мне страшно, — проговорил он.

— Всем страшно, — попробовал успокоить его Васыль.

— Нет, мне не за себя! Надо сбегать домой! Там Надежда…

— А что ж, ты меня одного тут оставишь?

— Да я рысью, мигом! Только посмотреть, что все с ней хорошо! И сразу назад!

Васыль молчал. Молчал и смотрел на пламя свечи, ровнехонькое, малоподвижное из-за закрытых окон и дверей.

— Ну ты сбегай, — наконец после паузы проговорил. — Только одягнись по-другому! Там, в чулане вещдоков, тулупы есть и пальто! И кобуру тут оставь! В тулупах карманы глубокие!

Два дня спустя, к полудню одиннадцатого апреля Куреневский мятеж был подавлен. Солнце светило на город с совершенно чистого голубого неба. Наблюдало за улицами, по которым отправились по своим мирным делам мещане и по военным — красноармейцы. И те и другие обменивались при случайных взаимных приближениях подозрительными взглядами, но на большее вражда, еще витавшая в воздухе города, ни одних, ни вторых не подталкивала. Наоборот, расходились они быстрее, чем сближались, а потому возникало время от времени ощущение, что люди бегут. Хотя на самом деле шаги их ускорялись по мере приближения к избранной цели, что бывает и в обычное время.

Найден с Холодным вернулись в участок еще накануне ночью. Грязные, уставшие, злые. Узнав о побеге арестованных, Найден просто сплюнул и смолчал, но лицом стал багровый. А потом сказал, что он в своем кабинете подремлет, но если что — поднимать его сразу. Холодный тоже где-то в угол забился, чтобы отоспаться. Правда, оба в шесть уже были на ногах, и наконец услышал Самсон от Найдена краткую драматическую летопись последних трех дней, за время которых атаманские селяне захватили государственный банк и половину Киева с вокзалом, окружили гарнизонных красноармейцев на Подоле, и если бы не помощь китайского отряда, то перебили бы бандиты всех красноармейцев. Но теперь банк был очищен, вокзал тоже, а чуть позднее выяснилось, что с самого утра чекисты в цивильной одежде расстреливали на улицах тех, кто забыл снять с рукавов белые повязки. И таких смертельно забывчивых мятежников в разных частях города набралось до сотни.

По железной дороге из Харькова на подмогу Киеву прибыло два состава бойцов, и они укрепили окраины города, за которые теперь выходить стало опасно, так как все предместья и ближние села взяли под свой полный и жестокий контроль атаманы Зеленый, Струк и еще несколько. Правда, после неудачной попытки овладеть Киевом вряд ли бы они снова пошли в атаку. Теперь Киев ощетинился и был готов к новому бою. Три бронепоезда вернулись на места своей железнодорожной дислокации, один из них теперь привлекал восторженное или испуганное внимание прямо возле вокзала.

Тем же вечером, одиннадцатого, родителей Надежды Самсон отвез на подводе домой, на Подол, и первый вошел в их квартиру с наганом в руке. На случай непрошеных новых жильцов. Однако квартира от мятежа не пострадала, хотя у соседнего дома еще лежали не убранные два трупа в ватниках с белыми повязками на рукавах, но без сапог и оружия.

Ночевал Самсон следующую ночь тоже в участке, утонув в мягком реквизированном кресле.

Холодный тоже ночевал тут, не говоря уже о Васыле и Найдене, которые тут и жили, хотя все знали, например, что в хате Васыля на Протасовом Яру уже второй год течет крыша.

— Пасечный умер, — разбудил ночью Самсона Найден. — От ран! Только что сообщили. Завтра — траурный митинг. Много погибших! Вот и с ним попрощаемся!

— А дела продолжать? — осторожно спросил Самсон сонным голосом.

— Продолжать, начинать, заканчивать и сдавать в архив! Все как обычно! С перерывом на похороны! — сказал Найден и вышел.

Похороны погибших опять проходили в Александровском парке в левой дальней глубине, над обрывом к Днепру. Самсон смотрел на выкопанную яму, чуть меньше той братской могилы, в которой похоронили Семена. Смотрел и сомневался в своей точной памяти. Сейчас ему казалось, что новая яма была выкопана на месте старой. И стоял он вроде тут же, и те же деревья росли справа и за спиной, и на таком же вроде от него расстоянии. Но ведь этого быть не могло! Ведь и ту могилу выкопали глубиной в десять футов, а значит, копай они на том же месте, то давно бы наткнулись на гробы уже захороненных героев!

— А где же прошлая братская могила? — спросил шепотом Самсон у стоящего рядом Найдена. — Та, в которой Глухова закопали!

Найден осмотрелся. Потом показал рукой направо:

— Там вот, недалеко!

— А чего ж там памятника нет?

— Ну, рано еще! Памятники героям после полной победы ставят! А нам пока до полной победы неблизко!

Траурные речи в этот раз звучали недолго, и каждый оратор был немногословен. Все присутствовавшие имели вид истощенный, измученный. Женщин почти не было, как и детей с подростками, которые иногда целой гурьбой приходили смотреть на похороны героев.

— В участке помянем, — Найден кивнул Самсону, чтобы тот шел за ним. Оркестр еще играл последнюю траурную мелодию. Бойцы, скинув шинели, забрасывали могилу землей. На другом, правом дальнем краю, наоборот, десять человек рабочего вида только начинали рыть новую могильную яму. Должно быть, на завтра или просто впрок.

Как вскоре выяснилось, знакомая Ватрухина княжна-хирург проживала совсем близко — на Круглоуниверситетской, 7. Однако расстояние глазной врач мерял не верстами, а усталостью ног. А ноги его теперь уставали очень быстро, после пяти минут ходьбы.

Самсон на это не обиделся. Даже наоборот — взыграл духом, поняв, что извозчик за такую дистанцию много не потребует.

Вера Игнатьевна Гедройц оказалась действительно человеком не только мужской профессии, но и мужской осанки. Роста она была такого же, что и Самсон, встретила их в черном брючном костюме, хотя покрой пиджака имел мягкие, женственные линии. Ватрухину она протянула руку довольно резким движением. После и Самсон ощутил ее сильное рукопожатие, убедившее его тут же, что сил для хирургических операций она имеет в руках достаточно.

— Это мой добрый знакомый, — отрекомендовал Самсона глазной врач. — Сейчас такое время, что знакомые могут кем угодно оказаться! — добавил он, как бы извиняясь. — Вот Самсон пошел служить в уголовный розыск, хотя всю жизнь об электричестве мечтал!

— Ну заходите, заходите уже! — оборвала Ватрухина хозяйка. Тембр ее голоса был низким. — Можем чаю с ветчиной выпить! Я как раз собиралась! Лажечка, ты где? — обернулась она назад.

— Тут я! — донесся голос прислуги.

— Нарежь еще два куска! — крикнула ей Вера Игнатьевна.

Провела их в комнату, которую легко можно было назвать залом. Широкие стулья с гнутыми ножками, что стояли вокруг стола, напоминали неких благородных пауков. На столе красовалась лампа с фарфоровой нимфой, державшей ручками легкий небесного цвета абажур.

Пелагея, прислужница, лицо которой не выдавало возраста, принесла и поставила возле нимфы самовар, потом снова появилась с тарелью, половину которой занимала порезанная булка, а вторую половину — толстые и душистые куски ветчины.

— Вот все как бы есть, — пробасила Вера Игнатьевна. — А масла нет! Лажечка, ты же чай разольешь?

Прислужница сначала налила в чашки самого чаю из стоявшего на вершине самовара заварника, а потом добавила кипятка.

Ветчина пахла сладким древесным дымом. Самсон не удержался и потянул себе кусок булки и кусок ветчины.

— У Самсона Теофиловича странный предмет оказался, — сквозь жевание проговорил Ватрухин. — Самсон, покажите, что же вы его на пол опустили!

Самсон наклонился, вытащил серебряную кость и протянул ее, ощущая вес, хозяйке.

Вера Игнатьевна словно выхватила кость из рук парня. Легко и уверенно. Сначала пробежала ее взглядом бегло, но потом остановилась внимательно на одном крайнем закруглении, а потом на втором, которое было менее крайним и имело как бы коротенькое продолжение.

— Что скажете? — спросил Ватрухин. — Я этакой os femoris еще не встречал, но ведь я и не по костям!

— Очень уж подробная работа, — задумалась вслух Вера Игнатьевна. — Подробнее, чем у ювелиров! И collum femoris в идеальной пропорции! Даже не знаю, зачем бы такую идеальную копию кости делать?

— Ну вот я припоминаю случай, когда профессору глазных болезней фарфоровый глаз на юбилей преподносили! — заговорил Ватрухин. — При мне было! Очень красиво! В коробке-футляре! При застолье вытащили — все просто ахнули!

— Мне, Николай Николаевич, челюстно-лицевая хирургия ближе! — усмехнулась Вера Игнатьевна. — Но подари кто серебряную челюсть, сразу бы моим пациентом стал! Или вашим! Это же дурновкусица — такое дарить!

— Но вкусы-то у людей разнятся! — Ватрухин раздумчиво пожал плечами. — Для одних и Арцыбашев — писатель, а для других…

— А ветчина вам нравится? — перебила глазного доктора хозяйка, указав взглядом на остававшийся на тарели, еще не взятый ею розовый кусочек мяса.

— Конечно! — ответил Ватрухин.

Самсон тоже закивал.

— Видите, есть критериум вкуса и есть его отклонения, обсуждать которые можно, но оправдывать — ни в коем разе!

Самсону вдруг интонация сказанного знакомой показалась. Задумался и припомнил, что учитель один в гимназии любил так певуче сентенции произносить, и к тому же к фразе «ни в коем разе» тоже имел привычку.

— О чем задумались? — обратила Вера Игнатьевна внимание на лицо молодого гостя. — Или не согласны?

— Отчего же, согласен! — отвлекся Самсон от воспоминаний. — А ваш интерес к челюстной и лицевой хирургии только челюсть охватывает? — неожиданно спросил он.

— Нет, весь череп! — усмехнулась она и, чуть наклонив голову, присмотрелась к рубцу раны на месте его правого уха. — Вас уже скальпель касался? — спросила участливо.

— Нет, сабля! — сказал Самсон и вздохнул: — Я вот думал, можно ли как-то исправить… Ну как протез сделать! Пришить?

— Рана ведь зажила! — утвердительно произнесла Вера Игнатьевна. — Новое не вырастет, а накладные протезы, какие иногда себе пациенты заказывают и на веревочках носят, негигиеничны! Я бы об этом думать не советовала!

И хозяйка наконец взяла с тарели последний ломоть булки и последний кусок ветчины. Откусила аппетитно. Ее нижняя челюсть задвигалась решительно вверх-вниз, придавая лицу мужское выражение.

— А вы знаете, — вдруг ее лицо замерло. — Есть в Еврейской больнице один говорливый хирург, над которым все потешаются! Так вот он то и дело говорит что-то вроде: «Были бы кости серебряные, не болели бы и не ломались!» Кто-то из больных мне рассказывал!

— А врачам дорогие подарки часто преподносят? — Самсон посмотрел в глаза Вере Игнатьевне, а потом перевел взгляд на Ватрухина, вспомнив его историю с подношением юбиляру фарфорового глаза.

— Хорошим врачам часто, — ответил Ватрухин.

— Эта ветчина — тоже подарок! — призналась Вера Игнатьевна. — Целый окорок свиной преподнесли вчера! С благодарностью!

— Отличная ветчина! — протянул глазной врач и облизнулся, глядя на уже пустую тарель. Словно хотел еще попросить.

— Сейчас без этого прожить трудно, — призналась хозяйка. — Голодного хирурга к операции допускать нельзя!

До Еврейской хирургической больницы Ионы Зайцева Самсон доехал на трамвае. Трамвай был переполнен пассажирами, вид которых вызывал желудочные колики. Самсону то и дело казалось, что кто-то незаметно дергает за кобуру. Он сначала сжимал дерюжную мешковину с серебряной костью, а потом сунул ее под ребра за пазуху. Так ему было спокойнее.

— А кто сейчас из хирургов есть? — спросил он у вышедшего нетвердой походкой из дверей больницы пожилого мужчины в замусоленном пальто серого цвета и с неуместной студенческой фуражкой на голове.

— К Третнеру не ходите, — приблизив побитое оспой лицо к Самсону, проговорил мужик. — Зарежет! От него водкой пахнет! Идите к Шору!

Самсон понял, что перед ним знаток местных хирургов, и очень захотел выведать больше. Но одновременно мысли путались, и подобрать правильный вопрос оказалось делом не легким.

— А Шор из немцев? — спросил Самсон.

— Все из немцев! И Третнер, и Шор, и Брандман! Кто ж еще забесплатно резать будет?

— Совсем бесплатно? — удивился Самсон. — И что, даже подарок давать не надо?

— Какой подарок? — Мужик посмотрел на парня в кожанке недоуменно. И тут заметил ремень с кобурой: — А вы небось мздоимцев ищете? — сказал и обнажил мелкие желтые зубы. — Тут не рыскайте! Это же для бедных!..

— Нет, я хирурга ищу! — Самсон постарался, чтобы голос его зазвучал взволнованно. — У товарища кости болят! Ходить не может! А старушка знакомая говорила, что тут хирург есть — лучше всех в Киеве. И он все какие-то поговорки про серебряные кости повторяет!

— Серебряные кости не болят и не ломаются? — Мужик усмехнулся. — Это Третнер! Не ходите к нему! Ваша старушка, видать, под его ножом не лежала! А то б уже червям ее скормили!

— Третнер! — повторил Самсон.

— Вот-вот, запомните! И обходите десятой дорогой!

Заглянув в приемный покой на первом этаже и встретившись взглядом с тремя пожилыми оборванцами и молодой беременной цыганкой, сидящими на лавке под стеной, Самсон сразу закрыл дверь и отправился на второй этаж. Дерюжину с серебряной костью он снова нес в руке.

Только зашел в коридор больницы, на него налетела низкорослая толстуха в синем халате.

— Куда в сапогах! — закричала она. — Там ждите!

— Мне к доктору Третнеру!

— Ведро с водой и хлоркой видели? Прямо у лестницы. Вот вымоете сапоги, тогда и зайдете!

Самсон вернулся за двери, к лестнице. От ведра шел неприятный, но медицинский запах. Он залез в ведро сначала одним сапогом, потом вторым, поднял с пола лежавшую там тряпку, обтер обувь. Теперь она выглядела если и не очень чистой, то мокрой. Зашел снова. Но теперь в коридоре крикливой санитарки не было.

Третнер оказался великаном, на голову выше Самсона. Увидев кобуру, он разрешил визитеру зайти во врачебный кабинет. На ободранных стенах висели старые медицинские плакаты со скелетами и какими-то пояснительными словами к ним.

— Я из милиции, — представился Самсон, усевшись на место для пациента. — У нас тут загадка одна! Вера Игнатьевна Гедройц подумала, что вы можете помочь.

— Вера Игнатьевна? — переспросил Третнер, и в голосе его не прозвучало уважения.

Но Самсон уже вытащил из дерюжины и кожи серебряную кость, протянул хирургу.

Третнер посмотрел на кость в недоумении, взял в руки.

— Os femoris, левая, — произнес утвердительно. — А откуда она у вас?

— Не важно! Вопрос в другом: для чего ее можно использовать? Может, в качестве подношения хирургу? Ну, как благодарность за операцию?

— Да вы что! — Третнер громко рассмеялся. — В больнице для неимущих?

— Ну, а если в больнице для имущих? В другой?

— Чепуха!

— А ваша любимая поговорка? — осторожно заговорил Самсон. — Про то, что серебряные кости не болят и не ломаются? Сама как бы мысль о серебряных костях, она у вас откуда?

— Сказка когда-то была, про серебряного мальчика. В детстве читал. Оттуда и прицепилось!

— Странно! Мы эту кость у одного бельгийца нашли, у него ноги больные. Может, почти и не ходит…

— Бельгиец? — переспросил Третнер задумчиво. — Молодой?

— Молодой, — кивнул Самсон.

— Этакий несуразный немного, — добавил, припоминая, хирург. — А погодите-ка! — Он поднялся и вышел из кабинета, оставив Самсона наедине с плакатированными медицинскими скелетами на стенах с облупленной краской.

Самсон поднялся со стула, присмотрелся к одному плакату.

Дверь открылась. Хирург прошел к столу с картонным конвертом в руках. Вытащил оттуда большую фотопластину, наклонил над ней голову.

— Якобсон? — спросил.

— Да, Якобсон, — обрадовался Самсон. — Люк Жанович.

— Этого тут нет, только Якобсон, еврей, бельгийский подданный. Рентгеновский снимок сделан бесплатно на Рейтарской, он его мне оставил, чтобы снова не приносить. Туберкулез левой бедренной кости. Os femoris! Точно такой.

Он снова взял серебряную кость в руки, опустил ее рядом с фотопластиной, попереводил взгляд с пластины на кость и назад.

— Точнейшая копия! — удивленно выдохнул. — Просто ювелирная работа!

— А что он хотел, когда приходил? — поинтересовался Самсон.

— Операцию, а что же еще! И бесплатно, ясное дело. Тут у нас всё бесплатно, только уже ненадолго.

— Так, может, он хотел, чтобы вы больную кость вырезали, а эту на ее место вставили?

— Нет, молодой человек! Живую кость серебряной не заменишь!

— Так серебряные ж кости не болят и не ломаются! — с улыбкой произнес Самсон.

— Только в сказках! — сухо ответил хирург. — Я уже не помню, что ему сказал. Но, судя по рентгену, операция ему уже не поможет!

— А когда он обещал снова к вам зайти? Он же снимок ноги оставил?

— Не припомню, — признался Третнер. — Пациенты каждый день приходят. Иногда возвращаются, кого-то берем, оперируем… Но уже месяца три прошло, с тех пор и не было его!

Всю ночь Самсон не спал и держал дверь в свою спальню открытой. Иногда ложился, чтобы успокоить тело и мысли, но как только чувствовал, что вот-вот провалится в царство Морфея, тут же прикладывал всю силу воли и опускал пятки на холодный деревянный пол. Только при зарождении рассвета в гудящей из-за насильного бессонья голове сложилась мысль, хоть и не спасительная, но вспомогающая. На цыпочках сходил он в отцовский кабинет и забрал оттуда жестянку с ухом. Отнес в коридор и вставил в зазор бронзовой дверной ручки, укрепив ее обрывком смятой газеты. Теперь если кто внезапно дверь выломает и откроет, выпадет из зазора жестянка, и грохот ее, благодаря отсеченному, но не бросившему хозяина уху, заполнит голову Самсона, сообщит о непрошеных визитерах!

Успокоенный, он вернулся в спальню и снова прилег. Силы покидали его. Глаза закрылись. И больше не оставалось у него ни воли, ни страха, чтобы бодрствовать.

— Самсон, Самсончик! — услышал он совсем рядом знакомый, теплый голос. — Там коробочка в дверях!

С трудом раскрыл глаза. Надежда стояла перед ним одетая, в полушубке и платке.

— Ты так стонал! Я подумала, заболел! Но лоб холодный! — добавила она заботливо. — Нездоровится?

— Нет, нет, — мотнул он головой. — Тошный сон снился, вот и бродил полночи!

— Что-то съел?

— Нет, — сознание возвращалось в голову Самсона, и он теперь понимал, что просто так, не предупредив, нельзя отпускать Надежду на службу. — Погоди, я встану!

— Мне уж пора!

— Прошу, минутку погоди! Выйди, я оденусь!

Она улыбнулась и отошла от кровати, закрыла за собой дверь.

Когда он вышел в гостиную, Надежда стояла у стола. Самсон дотронулся руками до ее плеч, словно хотел привлечь ее к объятиям. Но не сделал этого, а только внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты можешь сегодня у родителей ночевать? Сегодня и завтра?

— Почему? — удивилась девушка.

— Угрозу получил! Похоже, что кто-то за мной следил и выследил! И знают, где живу!

— А ты? — Лицо Надежды выразило внезапное беспокойство. — Тебе же тоже нельзя тогда! А если убьют?

— Я еще подумаю, но ты после службы к родителям возвращайся! Хорошо? И пока я тебе не скажу, сюда не приходи!

— Хорошо, — она кивнула, и какая-то обидившаяся мышца дрогнула на ее лице, выдала ее сомнения. — Я тебя ничем не обидела? — перешла она вдруг на волнительный шепот.

— Что ты, Наденька! Ты сейчас на улице, на углу дома, сама увидишь! Тогда и поймешь!

Надежда вернулась в свою спальню, собрала в сумку те вещи, без которых девушке не заснуть и не подняться после ночи, поцеловала Самсона в щеку и, не скрывая в глазах грусти и беспокойства, вышла.

Оставшись один, Самсон укрепил жестянку в зазоре дверной ручки еще одним мятым обрывком газеты. После чего с мокрой тряпкой в руке вышел на улицу и постарался стереть со стены угрозу, написанную-выцарапанную угольком. Надпись растерлась в продолговатое темное пятно. Однако буквы и перечеркнутая мордашка со стены исчезли.

Вести из Лукьяновской тюрьмы оказались безрадостными. Все собранные там дезертиры во время Куреневского мятежа сбежали. При этом пять человек охраны было убито, восемь ранено и двое — жестоко ранено. Им выкололи глаза. Видно, по злобе и по мести.

Холодного это известие омрачило не меньше Самсона.

— Их, наверное, уже и след простыл, — проговорил он. — Теперь кто домой, а кто к атаманам пойдет.

— Тогда выходит, что не они угрожают? — спросил с сомнением Самсон.

Холодный задумался.

— А может, и остались! Ты же никого другого разозлить не мог?

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Вот что, — сказал Холодный, — давай я эти дни у тебя поночую! Если придут, то дадим бой! Иначе ж их не найдешь! Кто его знает, где они в Киеве логово нашли?

Вспомнил тут Самсон, что с утра не завтракал, а днем не обедал. Все из-за нервного мышления и попыток разобраться в своем неожиданно опасном положении. А время уже шло к пяти и на улице серело, предвещая резкое наступление сначала темноты, а потом уже и вечера.

Предложил он Холодному пойти пообедать. Тот согласился, и отправились они в советскую столовую на Столыпинской. По дороге остановились в самом низу Столыпинской, на углу с Бибиковским бульваром. Кафейное заведение, располагавшееся там, светилось изнутри, словно цирк. И это при том, что сегодняшнее городское электричество было слабым, как больной котенок, и лампы в участке едва светили.

— Что это у них за яркость такая? — тоже обратил внимание Холодный.

— Наверное, свою динамо-машину поставили. Надо прислушаться! — посоветовал Самсон.

Однако городской шум тут, возле Галицкой площади, ввиду особой расстановки домов и зданий, мгновенно отягощался эхом, и разобрать в нем отдельные звуки могло оказаться невыполнимой задачей.

Холодный грустно покачал головой, показывая, что ничего особенного не слышит. Самсон, обернувшись к кафейному заведению левым ухом, тоже ничего особенного не услышал, а вот когда обернулся правой стороной, то заметил особый ритмический шум мотора, который не изменялся по громкости, а значит не был мотором проезжающей мимо машины.

— Наверное, во дворе поставили! — сообщил Холодному Самсон, и они продолжили путь вверх по Столыпинской.

Через два дома снова остановились, но уже не из-за очередной яркости. Тут Холодный обратил внимание на открытую цирюльню, в которой при довольно тусклом свете прочитывалась фигура сидевшего человека в цирюльном кресле.

Рука Холодного прошлась по его же щекам, заросшим щетиной.

— Давай зайдем, — попросил он. — Неприютно мне в таком виде… А моя бритва затупилась совсем, и ремень для правки у меня украли. Соседи пьющие, на канализационной станции работают… От них то перегаром, то рабочим их местом несет.

Зашли. Цирюльник обрадовался, вскочил, усадил Холодного в кресло, а Самсона на лавку. Самсону в руки старый дореволюционный журнал английской моды сунул, а сам стал пену в синей эмалированной ванночке взбалтывать.

Самсон листал журнал бездумно, не будучи в состоянии отвлечься от тяжести предыдущих мыслей и ожиданий. Но на какой-то странице взгляд его заострился, а рука, листавшая журнал, остановилась. Тут на фотографии более четкой, чем бывает в газетах, изображен был мужчина в точно таком костюме, в котором на днях встречала его и глазного врача Ватрухина хирургиня и княжна Вера Игнатьевна Гедройц.

«Так она что, мужскую одежду носит? — задумался Самсон. И тут же нашел этому открытию понятное объяснение: — Она же хирург, а это мужская профессия. Это чтобы ее коллеги на равных воспринимали!»

И ожила рука, листавшая журнал. Замелькали перед глазами Самсона другие картинки, но внимания его они уже не привлекали. Мысли вернулись к угрозам, написанным черным угольком, и к неопределенности наступающего вечера.

Описав подробно на обеих сторонах чистого желтоватого листа бумаги все, что произошло ночью, сунул Самсон этот лист в дело. Потом вспомнил про жестянку в кармане, переложил ее в верхний ящик стола, где ей уже было не привыкать храниться, и снова перебрался в мягкое, с излишним отклоном широкой спинки кресло. Задремал, думая о том, что чекисты в этот момент в его квартире орудуют. В дреме, правда, и дальше его сопровождали мысли о прошедшей ночи, но они как бы сбоку думались, а не как обычно — в самой середке мозга.

Перед тем, как только вернулись они с Холодным в участок, сразу Найдена разбудили и доложили ему, как все было. Он сам на Садовую позвонил. Оттуда сказали, что выезжают. А еще обозвал их — Семена и Холодного — дурнями, потому что о планах своих вступить в ночной бой с неизвестным количеством преступников ему заранее не доложили. Он бы не позволил! Так и сказал, но для того, чтобы рассердиться по-настоящему, был еще слишком сонлив и вял. Правда, после звонка в ЧК передал им приказ описать происшедшее подробно. Самсон, каким бы надломленным в тот момент ни был, а здраво решил, что для ЧК напишет Холодный, а сам он напишет для вложения в дело Якобсона и еще потом сделает копию для дела красноармейцев-дезертиров, один из которых уже, должно быть, лежал заслуженно среди «милицейских» трупов в покойницкой возле Собачьей тропы, если только чекисты свои трупы в другую покойницкую не отвозили.

В дреме вдруг возник милый образ Надежды, которую он уже больше суток не видел. С нежностью вспомнилась «неприкасаемая ночь», когда она его, взволнованного до бессонницы, к себе на кровать положила. И лежали они тихо в кровати, на которой два десятка лет его милые родители спали. Что-то было в этом волшебное. Эта неспешная преемственность неги и уветливости словно привиделась ему на средневековой гравюре. И почему-то в дреме увидел он под гравюрой фамилию автора, который явно был немцем, потому что назвал гравюру «Sorge» — «Забота». На гравюре, придуманной его дремой, на ложе, опрокинув голову назад, спал уставший герой. А за его сном участливо наблюдала полуобнаженная нимфа, лежавшая рядом на боку, но приподнявшаяся на локте. Ладонь поддерживала голову, а длинные волосы спускались словно по подставленной руке на ложе.

Кто-то заглянул в кабинет, но беспокоить не стал. Правда, стараясь тихонько закрыть дверь, недозакрыл ее. Теперь в кабинет влетали шаги, обрывки коротких разговоров. И вдруг донесся гул и шум. Что-то гупало внизу, на первом этаже. И несколько раз слишком громко хлопнули двери!

Самсон открыл глаза и оглянулся на второе кресло.

«А где Холодный?» — возникла первая мысль.

Потом вспомнил, что Холодный, подремав тут пару часиков, ушел к себе. Успокоился и сосредоточился на шуме снизу. Вышел к лестнице, спустился на несколько ступенек вниз и замер, уставившись на белые плотные мешки, стоявшие под стенкой и на ступеньках и прямо у входа по обе стороны. Прикомандированные красноармейцы заносили, сгибаясь под тяжестью, новые и сбрасывали кто где мог, стараясь оставить проход.

— Вниз не спускайте! — прозвучал голос Найдена.

Любопытство повело Самсона вниз.

— Да соль с воровского склада забрали, — не стал дожидаться вопросов Найден, увидев молодого следователя. — Агентов губпродкома вызвали, а они никак не доедут!

— Так много? — удивился Самсон, насчитав только под стенками лестницы и у входных дверей мешков двадцать.

— Ну а что ж ты желаешь? Это же как золото! Когда еще так было, чтобы соль дороже сахара ценилась?

Самсон вдруг вспомнил, что последнее время в советской столовой ему вся еда недосоленной казалась.

— Может, ее из столовых воруют? — предположил он вслух.

— Из столовых только по мелкому воровать можно, а тут мешками! Это из вагонов! Там вообще такой хао́с! — Найден опять подчеркнул в последнем слове букву «о» и выразил своим мужественным лицом многозначительный ужас.

— Так а кто там за порядком следит?

— Кто-кто? ЧК, конечно! Но железная дорога — как своя империя, каждая ветка — губерния со своим губернатором и войском!

— Так чего ж они товар от воров не защитят? — возразил Самсон.

— А кто сказал, что у них собственных воров нет? — Снисходительный взгляд Найдена остановил дальнейшие попытки Самсона выражать свои мысли. Но тут он вспомнил о просьбе портного Сивоконя и о долге за пошив костюма и манекен.

— А мы можем для нужд розыска себе один мешок оставить? — осторожно спросил он.

— А зачем нам мешок соли? Три фунта Васыль уже для наших нужд отсыпал!

— Да портному ж надо заплатить! За работу по сшиванию костюма преступника.

— А что, деньгами он не возьмет?

— Просил твердыми продуктами.

— И сколько, ты думаешь, ему стоит дать?

— Счет он на сто пятьдесят рублей выписал. Это с манекеном.

Найден задумался. Потом махнул рукой и сказал:

— Напиши реляцию с просьбой оплатить содействие твоего портного следствию. Да, заплатить солью из расчета на сто пятьдесят рублей. А сколько это будет соли — я позже уточню!

Бодрость потихоньку вернулась в тело и голову Самсона. Особенно после второй кружки чаю, занесенной заботливым Васылем вместе с куском свежего белого хлеба.

— Откуда хлеб? — спросил удивленный Самсон, привыкший уже давненько к пустому чаю, подкрепленному в редкий день баранкой или подсохшим у кого-то в буфете шимандориком[5].

— Пекаря с Галицкой площади спасли вчера! Вернули ему со стрельбой полпуда хлеба! Еще теплого! Случайно получилось! — объяснил Васыль.

— Как случайно?

— Да наши ехали грузовиком, а там налет! И бандиты с мешками хлеба из пекарни, как тараканы! Постреляли их. Хлеб вернули. Вот он с утра и принес свежего! Ценят нас! — В голосе Васыля прозвучала гордость.

Попивая чай, перечитал Самсон написанное перед дремой. Задумался. Бояться теперь ему было некого, не от кого ему теперь было «ждать смерти». А значит, и Якобсону тоже. Только ведь не может знать Якобсон, что ему больше некого бояться! Может, как-то ему сообщить, чтобы он из своей норы вылез? Только не станет ли тогда он бояться того, кто ему сообщит?

Вздохнул Самсон и задумался еще сильнее, попробовал мыслить тактически, шаг за шагом. Вот пойдет он сейчас снова на Бассейную. Вряд ли Якобсон там будет, но может, увидит Самсон следы его нового визита, ведь заходил он туда прежде, уже после убийства Бальцера. И почему-то кровать свою походную тоже туда перенес уже после убийства! Может, там ему на стене где-нибудь и написать, что опасность миновала? Но если он запуган или затравлен, то решит, что это ловушка, и еще глубже спрячется! Как же тогда его вытащить? Да ведь и вооружен он наверняка! Иначе зачем бы этот патронташ в карманах выдумывать? Без стрельбы его никак не возьмешь! Одно хорошо — понятно, что он один и без банды! Потому что иностранец и со своей бандой красноармейской поссорился! Знать бы причину!

Самсон глянул на потолок, потом на окно. Взгляд сам сполз на мешки с книгами, которые теперь стояли на месте ящиков, но ни у кого больше возражений не вызывали.

«Интересно, почему люди к мешкам относятся лучше, чем к ящикам? — зашел в голову странный вопрос. — Потому что не видно что внутри, если они завязаны? Или из-за формы?»

Белый мягкий хлеб таял во рту, растворялся в выпиваемом чае полностью, добавляя в него особой сладости, сытной.

«Но где-то он же должен кормиться? Ретирадой или клозетом пользоваться? В подвале ни едой, ни керосином не пахло! В кухне Бальцера запах какой-то съедобный стоял, но будто из прошлого! Надо идти и смотреть снова!» — решил Самсон.

Левая парадная дверь на Бассейной была ниже других двух парадных дверей этого же дома. То есть не была парадной.

Самсон, прежде чем подняться, прошелся вдоль фасада, присмотрелся к окнам.

От грязных пустых витрин помещения под швейной мастерской веяло войной и разрухой.

Сложнее прежнего открылись двери в парадное Бальцера. Присмотревшись, заметил Самсон, что на месте выломанного замка была вставлена деревянная болванка, которая вытесанным «молоточком» вплотную притиралась ко второй, более узкой половине двери.

В двери, за которой располагалось покинутое торговое помещение, Самсон увидел шляпки двухвершковых стальных гвоздей. Забиты они были по краям и с силой, потому как местами были примяты и краями загнаны под дерево.

На всякий случай потянул Самсон дверь за простенькую ручку на себя. Ясное дело, что зряшное усилие он применил — двери сидели в коробке намертво. Поднялся на второй этаж. Угольком написанной угрозы на стене возле двери не увидел. Зато такие же темные следы от стертой надписи, как и у него на углу дома. Значит, возвращался Якобсон!

Взгляд ушел на мастичную печать, которую он к двери в последний раз прилепил. Ее тоже не было. Но дверь оказалась запертой. Наклонился Самсон к замку, но увидел рядом шляпку такого же двухвершкового стального гвоздя, вошедшего рядом с замком под таким наклоном, чтобы дальше в дверной боковине застрять.

Потянул Самсон дверь на себя, не поддалась она, но чуть скрипнула жалобно. Не так ее загвоздили, как нижнюю!

Поднапрягся Самсон и выдернул гвоздь из боковины вместе с дверью. Замер, прислушиваясь. Тишина придала ему уверенности, и он спокойно, даже не сдернув верхний ремешок с крышки кобуры, зашел внутрь.

В швейной мастерской все стояло и лежало на своих прежних местах. Самсон прошел в жилую часть помещения. Разобранной походной кровати в комнате не было. Все остальное не обращало на себя внимания. Только вот на стене над кроватью Бальцера теперь висела на гвозде необычная горизонтальная фотография гравюрного размера в деревянной рамке под стеклом.

— Ну ты даешь! — удивлялся Холодный, услышав рассказ Самсона.

Холодный сидел на табурете возле постельной койки в палате хирургического отделения Александровской больницы. Самсона он по его же просьбе чуть приподнял, чтобы он спиной, а не головой, лежал на подушке. Перебинтованное левое предплечье он держал чуть ниже здорового правого.

— Надо было взять меня с собой! Тогда бы сейчас пили чай или пиво, а этот твой Якобсон лежал бы в покойницкой среди милицейских трупов!

— Поэтому я и пошел сам, — признался Самсон. — Знаешь, что удивительно! Когда китайские красноармейцы нас вдвоем сюда привезли, врач сказал, что в городе той ночью только два хирурга дежурят: Третнер и Гедройц! Я и сказал ему сразу: везите бельгийца к Третнеру, они знакомы! А меня к Гедройц!

— А чем твой Гедройц лучше Третнера? — Холодный вскинул вопросительно густые брови.

— Гедройц — это она! Женщина-хирург! Княжна! Я у нее недавно чай пил с ветчиной! Женщина же нежнее! — Самсон улыбнулся.

И тут в палату зашла женщина с твердым выражением лица и в черных туфлях без каблуков и в брюках, выглядывавших из-под низа халата.

— Ну что, Самсон Теофилович? Принимаете визиты?

— Вера Игнатьевна, это мой сотоварищ! По службе!

Холодный вскочил с табурета. Протянул руку, и по лицу сразу стало видно, что такого крепкого рукопожатия он не ожидал. Задав пару вопросов, Вера Игнатьевна ушла.

— Ну а твой Якобсон оттуда не сбежит?

— Он не может бегать! — ответил Самсон. — У него туберкулез левой бедренной кости. Да и некуда ему бежать!

— Плохо, когда некуда, — мрачновато произнес Холодный.

— Мне его тоже жалко! Глупый и неграмотный!

— В каком смысле неграмотный?

— В смысле переписи жителей Киева. Именно так его там записали! Я теперь понимаю почему! Я бы его записал другим словом — «дурак»!

Самсон едва заметно улыбнулся.

Через неделю они вдвоем с Надеждой дружно и старательно отмывали с пола гостиной кровь Антона и Григория. Ушло на это дело почти полтора часа. А потом ужинали и старались говорить только о погоде. Однако не смогли обойти нехватку соли и сахара. Надежда жалела о сахаре, Самсон — о соли.

Спать легли вместе в спальне родителей. Но как-то спокойно и устало.

— Тебе нельзя резко двигаться! — сказала Надежда, подоткнув под левый бок Самсона край одеяла.

Он уже спал часа два, когда посреди ночи вдруг проснулся от странного шума. Показалось ему, что слышит он шаги двух людей. Осторожно поднялся, проверил гостиную, свою спальню и кабинет отца. И только тогда понял, что слышит он все это своим вторым, отсеченным ухом.

И тут выдвинулся ящик отцовского стола, и он услышал мужские голоса.

— Глянь-ка! Старый паспорт! И какая-то коробка! Что там на него написали?

— Преступление по должности, — ответил второй голос. — Заявление о том, что сундук с краденым он оформил, как ошибочно у себя самого изъятый. И увез домой. Кроме того за казенные деньги сшил костюм для иностранного преступника!

— Хитер! — сказал первый голос. — А что там в коробке? Конфискованное у воров золото?

Жестянка открылась, лязгнув металлом о металл.

— Смотри, пергамент какой-то?

— Не видишь? Ухо отрубленное! Интересный типаж! Наверное, решил сохранить ухо убитого врага! Такие сотрудники и нам не помешали бы!

— Да. Жесткий! Так что, будем оформлять дело?

— Нет, — решительно сказал первый. — Понаблюдаем! Дело по бандитам-дезертирам он ведь до конца довел! В казну столько серебра прибыло! Как-то не складывается!

— А почему он арестованного иностранца не разрешил в тюремную больницу везти?

— Что-то ему, видно, от этого иностранца надо! Зря он, что ли, ему костюм пошил? Но ведь он уже сидит! Консула к нему вызывали. Вроде мошенник, а не бандит! У воров краденое хотел обманным путем похитить!

— Ладно, поехали! Нам еще на Приорку! — прозвучал голос второго, и жестянка закрылась, а потом была возвращена в ящик стола.

Ящик тоже закрылся. Шаги удалились, и дверь в кабинет захлопнулась, в замке скрежетнул ключ.

Самсон еще долго лежал с открытыми глазами. Слушал тишину, оставшуюся в его кабинете после ухода незнакомцев. И слушал тишину в спальне родителей, где эта тишина звучала теплее и роднее из-за ровного, тихого дыхания Надежды. Два уха — две тишины.

Абакус — счеты.

Сапокарболь — средство от моли.

Пьета (от итал. pietá) — милосердие, благочестие. Здесь: трогательно.

Пекулярный (от англ. peculiar) — необычный, особенный.

Шимандорик — печенье, о которое без чая легко было и зубы сломать.

Не пугайте! (Нидерл.)

Я вас не боюсь! (Нидерл.)

Мне не нужна смерть, мне нужна жизнь! (Нидерл.)

Амузировать — развлекаться.