Рождение и возвышение богов и людей – предмет моей книги «Миф», а ее продолжение «Герои» освещает великие подвиги, похождения и приключения смертных героев – Персея, Геракла, Ясона, Тесея и других. Чтобы получить удовольствие от книги «Троя», читать предыдущие необязательно: там, где мне это представлялось полезным, я разместил постраничные сноски, отсылающие к событиям и персонажам, о которых идет речь в предыдущих двух томах, но для того, чтобы взяться за «Трою», предварительно знать что-то о мире греческой мифологии не требуется. Время от времени – особенно в начале книги – я напоминаю вам: ни на миг не подумайте, что необходимо запоминать все эти имена, места и родственные отношения. Чтобы ввести вас в курс дела, я в общих чертах рассказываю об основании всевозможных династий и царств, но, уверяю вас, когда дело дойдет до основных событий, многочисленные нити повествования превратятся из путаницы в гобелен. Рассуждения о том, в какой мере изложенное – история, а в какой – миф, вы найдете в двухчастном приложении в конце книги.

Троя. Чудеснейшее царство на всем белом свете. Жемчужина Эгейского моря. Блистательный Илион, город, воздвигшийся и павший не единожды, но дважды. Царство золота и лошадей. Суровый пестун провидцев, царевичей, героев, воинов и поэтов. Под защитой АРЕСА, АРТЕМИДЫ, АПОЛЛОНА и АФРОДИТЫ стояла Троя воплощением всего, чего можно достигнуть в искусствах войны и покоя, торговли и сделок, любви и ремесла, державности, благочестия и гражданской гармонии. Когда же пала она, разверзлась брешь в мире людей, какую не затянуть никак – только лишь в памяти. Да воспоют поэты предание о Трое вновь и вновь, да передадут его из поколения в поколение, дабы не утратили мы вместе с Троей часть самих себя.

Чтобы постичь конец Трои, необходимо постичь ее начала. Многие перипетии и повороты предшествовали этой истории. Не счесть имен, характеров и семейств, то появляются они на сцене, то исчезают. Нет нужды запоминать все имена, узы крови и брака, все царства и провинции. Повествование сложится, а важные имена застрянут в памяти – даю слово.

После смерти Эрихтония престол унаследовал его сын ТРОЙ. У Троя была дочь Клеопатра и три сына – ИЛ (названный в честь дяди), Ассарак и ГАНИМЕД. История царевича Ганимеда хорошо известна. Столь непревзойденной была его красота, что всепоглощающая страсть одолела самого Зевса. Приняв облик орла, он слетел с небес и утащил юношу на Олимп, где Ганимед сделался любимым прислужником Громовержца, его товарищем и виночерпием. Дабы воздать Трою за утрату сына, Зевс послал к нему ГЕРМЕСА с подарком – двумя божественными лошадьми, до того стремительными и легкими, что могли они скакать галопом по воде. Утешили Троя и эти волшебные животные, и заверения, что Ганимед теперь – и, по определению, вовек – бессмертен[4].

Новый город основал брат Ганимеда Ил и назвал его в честь Троя. Царевич Ил стал победителем среди борцов на Фригийских играх, в награду получил пятьдесят юношей и пятьдесят девушек, а вдобавок – что важнее – корову. Корову исключительную, которую оракул велел Илу использовать при основании города:

– Где эта корова ляжет, там и строй.

Если б Ил слыхал историю о КАДМЕ – а кто ж ее не слышал? – он бы знал, что Кадм с Гармонией, исполняя указания оракула, двинулись за коровой и подождали, пока животное не уляжется и тем самым не укажет, где строить поселение, в дальнейшем ставшее Фивами, – первым великим городом-государством Греции. Может показаться, что практика поручения коровам выбора, где закладывать город, спорна и диковинна, но если вдуматься, не такая уж она и странная. Там, где стоять городу, должно быть вдоволь мяса, молока, кожи и сыра для горожан. Уж не говоря о сильных тягловых животных – волах, чтобы пахать поля и таскать повозки. Если условия в окрýге кажутся корове достаточно благоприятными и она решает здесь прилечь, на это стоит обратить внимание. Так или иначе, Ил с готовностью последовал за полученной в награду телкой из Фригии на север вплоть до Троады[5], мимо склонов горы Иды и на великую равнину Дардании – и вот здесь-то, неподалеку от Дардана, первого города, построенного дедом Ила, коровка наконец улеглась.

Ил огляделся. Хорошее место для нового города. На юге возвышался массив горы Иды, а поодаль, к северу, пролегал Геллеспонт. На востоке виднелось Эгейское море, а по самόй зеленой плодородной равнине вились реки Симос и Скамандр.

Ил преклонил колена и помолился богам – пусть ниспошлют знак, что ошибки нет. Ответ последовал мгновенно: с неба упал перед Илом, подняв облако пыли, деревянный предмет. Высотой примерно с десятилетнего ребенка[6], это была вырезанная статуя АФИНЫ ПАЛЛАДЫ с копьем в одной воздетой руке и с прялкой и веретеном в другой – символами искусств войны и искусств мира, которым покровительствовала сероглазая богиня.

От вида столь священного предмета Ил мгновенно ослеп. Прозрения в дела олимпийцев ему хватало, а потому он не переполошился. Вновь пал он на колени и вознес к небесам молитвы благодарности. Через неделю усердных радений Ил был вознагражден: зрение вернулось к нему. Бурля обновленной силой и пылом, немедля взялся он закладывать основание своего нового города. Улицы он спланировал так, чтобы расходились, как спицы колеса, от центрального храма, который Ил собирался посвятить Афине. В святилище храма он поместил деревянную статую Афины Паллады, что упала с неба, – ксоан, Оберег Трои, символ и подтверждение божественности города. Пока этот священный тотем не осквернен, стоять Трое и процветать. В это верил Ил – и люди, что собрались вместе с ним строить и населять новый город. Деревянную статую они называли Палладием, город в честь отца Ила поименовали Троей, а самих себя – троянцами.

Вот какая династия основателей получается: от Дардана к его сыновьям Илу Первому и Эрихтонию, чей сын Трой породил Ила Второго, в честь которого Троя носит еще одно название – Илион[7].

Существовала в Ионии и другая царственная династия, о которой нам полагается помнить: ее важность переоценить трудно. Возможно, вы уже знаете историю царя ТАНТАЛА, правившего Лидией, царством к югу от Трои. Тантал подал богам жаркое из своего сына ПЕЛОПА[8]. Боги вернули юноше Пелопу тело и воскресили его, он вырос и стал пригожим и любимым в народе царевичем, а также любовником ПОСЕЙДОНА; бог моря подарил ему колесницу, запряженную крылатыми конями. Та колесница привела к проклятию, приведшему к… приведшему едва ли не ко всему вообще.

Беззаконие Тантала возмутило владыку Трои так же, как и всех остальных, и Ил военной силой изгнал Тантала из тех краев. Казалось бы, Пелопу ли возражать против изгнания отца: в конце концов, Тантал убил собственного сына, покрошил и подал олимпийцам фрикасе из него, – но куда там. Не успел Пелоп возмужать, как собрал армию и напал на Ила, однако Ил его легко одолел. Теперь уже пришел черед самому Пелопу убираться из Ионии, и устроился он в землях далеко на западе, на полуострове в материковой части Греции, названном в его честь Пелопоннесом. На той замечательной земле возникли прославленные царства и города – Спарта, Микены, Коринф, Эпидавр, Трезен, Аргос и Писа. Эта Писа – не итальянский город с наклонной башней, конечно, а греческий город-государство, которым, когда явился Пелоп, правил царь ЭНОМАЙ, сын Ареса, бога войны.

У Эномая была дочь ГИППОДАМИЯ, чья красота и родословная привлекали множество ухажеров. Эномай страшился пророчества, предсказывавшего ему смерть от руки зятя. Но не водилось в ту пору монастырей, куда можно было упрятать дочь, а потому Эномай решил оставить ее в старых девах иным способом: объявил, что Гипподамию отдаст в жены лишь тому, кто победит его в гонке на колесницах. В этом условии имелась закавыка: награда-то за победу, может, и рука Гипподамии, зато цена проигрыша – жизнь соискателя. Эномай считал, что не сыщется колесничего ловчее его на всем белом свете, а потому не сомневался, что дочь навеки останется незамужней и зятя, какого пророчество сулило ему в убийцы, не возникнет. Вопреки внушительной цене проигрыша и непревзойденной репутации Эномая-колесничего, восемнадцать смельчаков приняли вызов. Велика была красота Гипподамии, а возможность заполучить и ее, и богатый город Пису заманчива. Те восемнадцать состязались с Эномаем – и все восемнадцать проиграли: их головы в разных стадиях разложения украсили шесты вокруг ипподрома.

Когда Пелоп, изгнанный из своего царства в Лидии, прибыл в Пису, красота Гипподамии покорила его тут же. В свои силы наездника он, конечно, верил, однако счел разумным обратиться за дополнительной помощью к своему былому любовнику Посейдону. Бог моря и лошадей с радостью прислал с волной колесницу и двух крылатых жеребцов великой мощи и прыти. Чтобы уж точно все получилось без промаха, Пелоп подкупил МИРТИЛА, колесничего Эномая и сына Гермеса, чтоб тот помог Пелопу выиграть гонку. Миртил (воодушевленный обещанием полцарства Эномая и одной ночи в постели с Гипподамией, в которую тоже был влюблен) ночью накануне заезда прокрался в конюшни и заменил бронзовые втулки на колесах Эномаевой колесницы на восковые.

Назавтра, когда началась гонка, юный Пелоп ринулся вперед, но столь искусен был Эномай в этом деле, что вскоре начал догонять соперника. Почти настиг он Пелопа и занес было копье для смертоносного удара, но тут восковые втулки не выдержали, колеса слетели с осей и Эномая до кровавого месива затоптали его же лошади.

Миртил потребовал своей заслуженной, как он считал, награды – ночи с Гипподамией, но царевна прибежала к Пелопу жаловаться, и тот сбросил Миртила со скалы в море. Перед тем как утонуть, Миртил, барахтаясь в воде, успел проклясть Пелопа и всех его потомков.

Миртил – не самый известный древнегреческий герой. И все же та часть Эгейского моря, куда он свалился, и поныне зовется Миртойским морем. Бессчетные годы местные жители ежегодно приносили Миртилу жертвы в храме его отца Гермеса, где лежало забальзамированное тело возничего. Столько почитания – и все какому-то похотливому слабаку, принявшему взятку, которая привела к гибели его же царя.

Но вернемся к проклятию, наложенному на Пелопа. Оно важное. Ибо у Пелопа и Гипподамии родились дети. А у тех детей родились свои дети. И проклятие Миртила пало на них всех. И нам предстоит в этом убедиться.

Если есть в этой повести – повести о Трое – смысл или мораль, они сводятся к простой старой истине: у действий бывают последствия. Сотворенное Танталом отяготилось деяниями Пелопа, и поступки обоих навлекли погибель на важнейший в Греции царственный дом.

В то самое время, когда Гесиона, прикованная к скале, принялась возносить Олимпу молитвы о своем спасении от Посейдонова морского дракона, к воротам Трои прибыли Геракл и его спутники – они возвращались после Девятого подвига Геракла, добыв пояс Ипполиты, царицы амазонок[13].

Геракла и его друзей ТЕЛАМОНА и ЭКЛА препроводили к царю. Хоть и почетен был троянскому двору визит великого героя, ум Лаомедонта занимали истощенные склады измученного болезнью и невзгодами города, а не честь принимать в гостях Геракла и его товарищей, какими бы знаменитыми и обожаемыми ни были они. Геракл странствовал в сопровождении небольшой армии, и Лаомедонт знал, что армия эта ожидает кормежки. У самого Геракла аппетита хватило б на сотню мужей.

– Милости просим, Геракл. Надолго ль ты и честная компания твоя пожаловали к нам?

Геракл удивленно оглядел сумрачных придворных.

– Чего такие кислые? Мне рассказывали, что Троя – богатейшее и счастливейшее царство на белом свете.

Лаомедонт завозился на троне.

– Тебе как мало кому должно быть известно, что люди – всего лишь игрушки богов. Что есть человек, как не беспомощная жертва их мелочных капризов и мстительных завистей? Аполлон наслал на нас заразу, а Посейдон – чудище, перекрывшее нам морской путь.

Геракл выслушал эту жалобную и почти целиком выдуманную версию событий, повлекших за собой жертвоприношение Гесионы.

– По-моему, невелика беда, – произнес он. – Всего-то и надо, что очистить фарватер от того дракона да спасти твою дочку… как бишь ее?

– Гесиона.

– Во, ее самую. А мор скоро ветром сдует – так оно всегда бывает, сдается мне.

Лаомедонт усомнился.

– Ну предположим. А дочка моя как же?

Геракл поклонился.

– Дел тут на минутку.

Лаомедонт, как и всякий в греческом мире, слыхал байки о подвигах, совершенных Гераклом: об очистке стойл царя Авгия, об усмирении Критского быка, о поимке великого клыкастого вепря на горе Эриманф, об истреблении Немейского льва и уничтожении Лернейской гидры… Если этот вол неуклюжий, завернутый в львиную шкуру и с дубом наперевес вместо палицы, и впрямь поборол всех этих жутких тварей, может, сумеет и Геллеспонт очистить, и Гесиону спасти. Но вечно же этот вопрос оплаты.

– Царство мы небогатое… – соврал Лаомедонт.

– Не бери в голову, – отозвался Геракл, – с тебя я взял бы твоих коней.

– Коней?

– Тех самых, что мой отец Зевс послал твоему деду Трою.

– А-а, тех коней. – Лаомедонт взмахом руки словно бы переспросил: «Всего-то?» – Дорогой мой дружище, освободи пролив от дракона и верни мне дочь – и получишь коней и их серебряные сбруи в придачу.

И часа не прошло, как Геракл, зажав нож в зубах, уже нырнул в воды Геллеспонта и попер грудью на встречную волну Посейдонову. Гесионе, прикованной к скале, вода уже доходила до талии, и девушка изумленно наблюдала, как здоровенный мускулистый мужчина, гребя изо всех сил, направлялся прямиком к теснине пролива, где таился дракон.

Лаомедонт, Теламон и Экл вместе с преданными греческими спутниками Геракла наблюдали за ним с берега. Теламон шепнул Эклу:

– Только глянь на нее! Видал ли ты кого-нибудь красивее?

Пусть Гесиона и являла собой чарующее зрелище, взгляд Экла влекло зрелище иное: его вожак устремлялся навстречу морскому дракону – в той самой простой, незамысловатой и зверски вызывающей манере, какой был славен. Геракл плыл к чудовищу напролом, однако дракон не просто не выказывал страха – он разинул пасть пошире и сам двинулся к Гераклу.

Экл считал, что друга своего и повелителя знает хорошо, но следующее решение Геракла оказалось совершенно неожиданным. Не сбившись с ритма, тот заплыл прямиком чудовищу в пасть. Крики поддержки с берега пресеклись и угасли в потрясенной тишине – Геракл пропал из виду. Сглотнув и щелкнув исполинскими челюстями, чудище восстало из воды с победным ревом, а затем нырнуло на глубину. Гесиона оказалась спасена – хотя бы на время, – а вот Геракл… Гераклу пришел конец. Величайшего, сильнейшего, храбрейшего и благороднейшего героя Геракла заглотили целиком – он толком и не сопротивлялся.

Впрочем, Экл и все остальные поторопились с выводами. В смрадном нутре зверя Геракл немедля принялся кромсать ножом. Прошло сколько-то времени, показавшегося вечностью[14], и на поверхность начали всплывать ошметки мяса и чешуя. Первыми их заметил Теламон – он вскричал во весь голос и показал туда, где вода вскипела кровью и ворванью. Когда же, громогласно отфыркиваясь, в брызгах морской воды вынырнул и сам Геракл, все сборище греков и троянцев разразилось оглушительным «ура». Как смели они сомневаться в величайшем герое на свете?

Вскоре дрожащая Гесиона благодарно приняла плащ и заботливую руку Теламона, и вместе с ликовавшими воинами они сопроводили Геракла обратно к Лаомедонту[15].

У некоторых людей есть врожденная неспособность учиться на собственных ошибках. Когда Геракл потребовал коней, обещанных ему в уплату, Лаомедонт с присвистом цыкнул зубом – в точности так же, как прежде при Аполлоне и Посейдоне.

– Ой нет-нет-нет, – сказал он, качая головой. – Нет-нет-нет-нет-нет. Мы условились, что ты очистишь Геллеспонт, а не оставишь его забитым жиром, кровью и костями. Моим людям теперь не одну неделю прибираться на берегу от этой пакости. «Очистить фарватер» – твои же слова, и таково было условие. Оспорит ли кто?

Лаомедонт выставил вперед бороду и пронзительно оглядел собравшихся придворных и стражников из своей гвардии.

– Его же слова…

– «Очистить» – так он и сказал…

– Как всегда, твое величие, ты прав…

– Видишь? Никак не могу я тебе заплатить. Благодарен, конечно, за Гесиону, однако уверен, что дракон бы ее не обидел. Мы б и сами ее со скалы забрали со временем – и уж точно безобразия такого устраивать бы не стали.

С ревом негодования Геракл потряс дубиной. Воины Лаомедонтовой стражи тут же оголили мечи и взяли своего царя в оборонительное кольцо.

Теламон встревоженно зашептал Гераклу на ухо:

– Брось, дружище. Перевес сил не в нашу пользу: тысяча к одному. Кроме того, тебе нужно вернуться в Тиринф вовремя и взяться за последний – десятый – подвиг. Опоздаешь хоть на день – потеряешь всё. Девять лет усилий впустую. Оставь, он того не стоит.

Геракл опустил палицу и плюнул в стражников, за которыми трусливо спрятался Лаомедонт.

– Твое величие еще меня увидит, – прорычал он. Низко поклонившись, он развернулся и удалился. – Тот поклон – понарошку, – пояснил он Теламону и Эклу по дороге к кораблю.

– В смысле – понарошку?

– Это был саркастический поклон.

– А, – отозвался Теламон. – А то я уж было подумал…

– Батюшки, до чего ж неотесанные они, греки эти, – проговорил Лаомедонт, наблюдая с высоких стен города, как корабль Геракла поднимает паруса и отчаливает. – Ни манер, ни стиля, ни обращения…

Гесиона взирала вслед отплывавшим судам с некоторым сожалением. Геракл ей понравился, и уж она-то не сомневалась: что бы там ни говорил отец, Геракл действительно спас ей жизнь. И друг его Теламон – тоже учтивый и обаятельный. Да и смотреть на него приятно. Потупилась Гесиона и вздохнула.

Царь Эврисфей Микенский и царь Лаомедонт Троянский – два дрянных сапога пара. И Лаомедонт от своей части сделки с Гераклом отказался, и Эврисфей. Вернувшись из Трои, Геракл совершил десятый (и, как ему казалось, последний) подвиг – переброску через все Средиземноморье громадного стада Герионовых рыжих коров, – да только Эврисфей заявил, что два предыдущих подвига не считаются и подвигов итого получится двенадцать[16]. Так сложилось, что прошло целых три года, прежде чем Геракл стряхнул с себя узы обязательств и взялся разбираться с коварством царя Лаомедонта, – за это время обида в герое лишь окрепла и сделалась горше.

Геракл быстро собрал армию добровольцев и подался флотилией из восемнадцати пентеконторов – пятидесятивесельных гребных судов – через Эгейское море. В порту Илиона он оставил Экла старшим по флоту и резервным силам, а сам вместе с Теламоном и основным воинством отправился сражаться с Лаомедонтом. Лазутчики предупредили подлого троянского царя о прибытии греков, и ему удалось перехитрить Геракла – покинуть Трою и обходным маневром напасть на Экла и корабли. Когда Геракл обнаружил, что происходит, Экла и резервное войско перебили, а силы Лаомедонта в сохранности вернулись за стены Трои и изготовились к долгой осаде.

В конце концов Теламону удалось сокрушить одни ворота, и греки хлынули в город. Они безжалостно прорубались ко дворцу. Геракл, чуть отставая, тоже проник в пролом и услышал, как его люди чествуют Теламона:

– Уж точно он величайший воин на свете!

– Слава Теламону, нашему вождю!

Такого Геракл вынести не смог. На него низошел этот его красный туман. Ревя от ярости, он ринулся вперед, желая отыскать и убить своего помощника.

Теламон, возглавлявший войска, почти вступил во дворец Лаомедонта, но тут сзади донесся шум. Зная своего друга и устрашающие последствия его припадков ревности, Теламон тут же бросился собирать камни. Когда подбежал запыхавшийся Геракл с палицей наперевес, Теламон громоздил камни один на другой.

– Тсс! – сказал Теламон. – Погоди. Я занят – алтарь строю.

– Алтарь? Кому?

– Да тебе, конечно же. Гераклу. В память о том, как ты спас Гесиону, как прорвал оборону Трои – твоей власти над людьми и чудищами, – и искусству боя.

– Ой. – Геракл опустил дубину. – Ну что ж, молодец. Очень хорошо. Я… да, очень разумно. Очень сообразно.

– Стараюсь как могу.

Рука об руку друзья взошли по ступеням царского дворца Трои.

Последовала ужасающая кровавая резня. Лаомедонта, его жену и всех сыновей убили – вернее, всех, кроме младшего – ПОДАРКА. Спасся тот в примечательных обстоятельствах.

Геракл с мечом и дубиной, с которых стекала кровь половины царственной династии Трои, оказался в спальне у Гесионы. Царевна стояла на коленях. Заговорила она очень спокойно:

– Забери мою жизнь, и да воссоединюсь я с отцом и братьями.

Геракл уже собрался было удовлетворить это пожелание, но в комнату вошел Теламон.

– Нет! Гесиону не трожь!

Геракл глянул на него удивленно.

– Чего это?

– Ты однажды спас ей жизнь. Зачем отнимать ее теперь? Кроме того, она красавица.

Геракл понял.

– Тогда забирай. Она твоя, делай с ней что хочешь.

– Если я ей люб, – сказал Теламон, – возьму ее на Саламин своей невестой.

– Но у тебя уже есть жена, – произнес Геракл.

Тут до слуха Геракла донесся шум из-под кровати.

– Вылезай, вылезай! – вскричал он, тыча туда мечом.

Возник мальчонка, перепачканный пылью. Собравшись с духом, выпрямился во весь рост – уж сколько роста в нем было.

– Если суждено мне умереть, умру с готовностью, как гордый троянский царевич, – произнес он, однако достоинство сказанного несколько смазалось тем, что при этом мальчик чихнул.

– Сколько же у него сыновей вообще? – сказал Геракл, вновь занося меч.

Гесиона закричала и вцепилась Теламону в руку:

– Не надо Подарка! Он так юн. Молю, владыка Геракл, молю тебя!

Но Геракл на уговоры не поддался.

– Юн-то он юн, однако сын своего отца. Безобидный парнишка способен вырасти в могучего врага.

– Позволь мне купить его свободу, – стояла на своем Гесиона. – У меня есть покров из золотой ткани – говорят, принадлежал он самой Афродите. Предлагаю его тебе взамен на жизнь и свободу моего брата.

И это не произвело на Геракла впечатления.

– Я его и так могу забрать. Вся Троя – моя по праву завоевания.

– При всем почтении, владыка, тебе тот покров не найти. Он лежит в укромном тайнике.

Теламон ткнул Геракла локтем.

– Стоит хотя бы взглянуть, как считаешь?

Геракл буркнул, ладно, мол, и Гесиона подошла к высокому комоду с причудливой резьбой, стоявшему у кровати. Царевнины пальцы отстегнули скрытую защелку на задней стенке, и сбоку выдвинулся ящик. Гесиона извлекла из него отрез золотой ткани и протянула его Гераклу.

– Нет ему цены.

Геракл оглядел покров. Чудесно текла эта ткань свозь пальцы – почти как вода. Герой опустил громадную руку мальчику на плечо.

– Ну что ж, юный Подарк, повезло тебе, что твоя сестра любит тебя, – проговорил он и сунул покров себе за пояс. – А сестре твоей повезло, что мой друг царевич Теламон, кажется, влюблен в нее.

Геракл и его воинство покинули Трою, обращенную в руины. Победители забрали себе корабли троянского флота и нагрузили их всеми сокровищами, какие только поместились в трюмы. Гесиона, препровожденная на борт Теламоном, оглянулась на город, в котором родилась. Повсюду курился дым, стены рухнули в десятке мест. Троя, некогда прекрасная и сильная, лежала разметанная до щебня и курившейся золы.

В городе же троянцы бродили по трупам и обломкам. Их внимание привлек юноша, еще совсем ребенок, – он стоял у уцелевшего храма с палладием: хотя бы его пощадили нападавшие. Уж не царевич ли Подарк это?

– Граждане Трои! – воззвал мальчик. – Не падайте духом!

– Как так вышло, что он жив?

– Говорят, спрятался под сестриной кроватью.

– Царевна Гесиона купила ему свободу.

– Купила?

– За золотой покров.

– Выкупленный!

– Да, – вскричал Подарк, – я выкупленный! Хотите – скажите, что это моя сестра, а хотите – что это боги. У всего есть причины. Я, Подарк, кровный потомок Троя и Ила, говорю вам: Троя восстанет. Мы выстроим ее заново, и будет она красивей, богаче, сильней и величественней прежнего. Троя станет величайшим городом во всей истории человеческой. – Пусть и был он юн да замурзан, весь в пыли и грязи, троянцы все же не смогли не поразиться силе и убежденности в голосе царевича. – Не стыдно мне, что сестра купила мою свободу, – продолжал Подарк. – Возможно, придет время, и я докажу, что стоил того. Выкупив меня, как провижу я это, Гесиона выкупила саму Трою, ибо аз есмь Троя. Возмужаю я – и Троя возвысится к славе.

Нелепо такому юнцу быть столь самоуверенным, однако пареньку не откажешь: он был красноречив. Троянцы вместе с Подарком пали на колени и вознесли молитву богам.

С того дня Подарк стал вождем своего народа и управлял восстановлением их разрушенного города. Не заботило владыку, что прозывают его «тем, кого выкупили», – на троянском наречии «ПРИАМ». Со временем прозванье стало ему именем.

Оставим же юного Приама – пусть гордо возвышается он над пепелищем и разрухой Трои, – а сами отправимся за море, в Грецию. Там происходит такое, о чем имеет смысл знать.

С Теламоном мы расстались, когда он и невеста его Гесиона отправились на Саламин. В судьбе Трои Теламон и его семейство сыграли роль достаточно важную, чтобы обратить взгляд в глубь времен – на истоки той семьи. И вновь не принуждаю я вас запоминать все подробности, но проследить за ходом этих историй – предысторий, как они теперь именуются, – дело полезное, и все необходимое в памяти застрянет. Кроме того, истории эти просто замечательные.

Теламон и брат его ПЕЛЕЙ выросли на острове Эгина, в процветающей морской и торговой державе, расположенной в Сароническом заливе между Арголидой на западе и Аттикой, Афинами и материковой Грецией на востоке[17]. Их отец ЭАК, царь-основатель этой островной страны, был сыном Зевса и Эгины, водяной нимфы, подарившей острову свое имя. Мальчишки росли в царском дворце, к счастью, преданные друг другу настолько, насколько это бывает у братьев, – и, чуть менее к счастью, высокомерно своевольные, как полагается внукам Зевса. Их мать ЭНДЕИДА, дочь кентавра ХИРОНА и нимфы Харикло, души в сыновьях не чаяла; будущее сулило роскошь и легкую власть. Но, как обычно, у мойр нашлись свои соображения.

Царь Эак отвернулся от Эндеиды и увлекся морской нимфой ПСАМАФОЙ – и та подарила ему сына ФОКА. Как это бывает у стареющих отцов, царь Эак обожал младшее чадо свое – «утеху преклонных лет», как он любовно звал Фока. Сын стал пригожим и хорошо сложенным юношей, всеобщим любимцем во дворце. Эндеида с ролью брошенной первой жены смириться не смогла: ее поглотила ревнивая ненависть к Псамафе и ее ребенку, и ревность эту разделяли и единокровные братья мальчика Теламон и Пелей, кому в ту пору было уже слегка за двадцать.

– Вы поглядите на него, расхаживает по дворцу точно у себя дома… – шипела Эндеида, вместе с сыновьями наблюдая из-за колонны, как по коридору вышагивает Фок, изображая, будто трубит в рог.

– Если выйдет по-отцову, дворец отойдет Фоку, – проговорил Теламон.

– Гнусный маленький спиногрыз, – пробормотал Пелей, – надо бы его проучить.

– Нам под силу и не такое, – сказала Эндеида. Затем перешла на шепот: – Эак собирается устроить пентатлон в честь Артемиды. Сдается мне, нужно убедить малыша Фока участвовать. А теперь слушайте…

Никогда прежде Фок так не воодушевлялся. Пентатлон! И старшие братья подталкивают его участвовать. Ему всегда казалось, что он им не очень нравится. Может, все потому, что он слишком маленький, на охоту с ними ему рано. Наверное, теперь считают, что он дорос.

– Предстоит тренироваться, – предупредил его Пелей.

– Ой да, – сказал Теламон. – Нельзя же тебе выставить себя болваном перед царем и придворными.

– Я вас не подведу, – пылко заверил их Фок. – Буду тренироваться все дни напролет, честно.

Укрывшись в рощице неподалеку, Теламон и Пелей наблюдали, как младший брат кидает диск в поле за дворцовыми стенами. Получалось у него до неприятного хорошо.

– Как такому карапузу удается кидать так далеко? – проговорил Теламон.

Пелей взялся за свой диск и взвесил его на руке.

– Я смогу и подальше, – сказал он. Прицелившись, замахнулся, свернулся пружиной и выпустил диск. Тот плоско и стремительно рассек воздух и попал Фоку точно по затылку. Мальчик рухнул без единого звука.

Братья ринулись к нему. Фок был совершенно мертв.

– Несчастный случай, – прошептал переполошившийся Теламон. – Мы тренировались, а он оказался на пути у твоего диска.

– Даже не знаю, – побледнев, выговорил Пелей. – Нам разве поверят? Весь двор знает, до чего он нам не нравился.

Посмотрели на труп, переглянулись, кивнули и сжали друг другу предплечья, тем самым закрепляя бессловесные узы. Через двадцать минут они уже забрасывали сухой листвой и веточками черную землю, под которой погребли тело своего единокровного брата.

Когда во дворце и окрестностях прошел слух о пропаже царевича Фока, никто не метнулся искать его с бόльшим рвением, нежели Эндеида и ее сыновья. Пока Эндеида гладила по руке ненавистную свою соперницу Псамафу и изливала обнадеживающие речи ей в уши, Теламон и Пелей шумно присоединились к поисковой суматохе.

Царь Эак выбрался на крышу дворца и голосом все более заполошным принялся выкликать с верхотуры имя возлюбленного юного сына своего, и клич его несся над полями и лесами во все стороны. Прервал его крики застенчивый кашель. К нему приблизился перемазанный грязью и сажей старый раб.

– Ты что тут делаешь?

Старик низко поклонился.

– Прости меня, владыка царь, я знаю, где юный царевич.

– Где?

– Я выхожу на эти крыши ежедневно, твое величие. Труд мой в том, чтобы крепить кровлю тростником и смолою. Примерно в полдень глянул я вниз и увидел. Я видел все.

Кровельщик отвел царя к тому месту, где братья захоронили Фока. Призвали Пелея и Теламона, они покаялись в своем преступлении, и изгнали их из родного царства.

Теламон перебрался на близлежащий остров Саламин – правил им царь КИХРЕЙ, сын морской нимфы Саламины, в честь которой остров и назвали[18]. Теламон Кихрею пришелся по нраву, и, как это по силам лишь царям и бессмертным, тот предложил очистить царевича от чудовищного кровавого злодеяния – братоубийства[19]. Вслед за этим он назначил Теламона своим преемником, отдав в жены дочь свою Главку. В свой черед, Главка родила мужу сына потрясающих размеров, веса и крепости, и назвали они его АЯКСОМ, – и придет день, когда имя это прогремит во всех уголках мира (обычно вместе с эпитетом «Великий»)[20].

Нам уже известны позднейшие приключения Теламона – он помог Гераклу отомстить Лаомедонту. После разгрома Трои и убийства всей тамошней царской династии (за исключением Приама) Теламон вернулся на Саламин со своей наградой – Гесионой, с ней родили они сына ТЕВКРА, которому суждено было прославиться как величайшему из греческих лучников[21].

С Теламоном более-менее разобрались. Он играет роль своего рода помощника при великих героях – Ясоне, Мелеагре и Геракле, но в сказании о Трое важен нам именно как отец Аякса и Тевкра. То же применимо и к его брату Пелею, но сын Пелея для нашей истории гораздо важнее, и рождение у него очень примечательное, а потому он заслуживает большего внимания.

Когда братьев изгнали из Эгины за убийство юного царевича Фока, Пелея занесло дальше, чем Теламона. Он пересек материковую Грецию и подался на север в маленькое царство Фтию в Эолии. Выбор тот неслучаен: земли Фтии были для Пелея наследными. Чтобы обнаружить связь между Эгиной на юге и Фтией на севере, нам нужно проникнуть еще дальше вглубь времени.

Как вы помните, отец Пелея Эак – сын Зевса и морской нимфы Эгины. ГЕРА, вечно ревнуя и неистовствуя из-за похождений мужа, выждала, пока Эак возмужает, а затем наслала на его остров мор, уничтоживший всех людей, кроме Эака.

Одинокий и несчастный Эак бродил по острову и молился отцу своему Зевсу о помощи. Уснув под деревом, он проснулся от того, что по лицу его шествовала колонна муравьев. Он огляделся и увидел, что вокруг него кишит целый муравейник.

– Отец Зевс! – вскричал Эак. – Пусть возникнет на этом острове столько смертных, сколько муравьев на этом дереве, чтоб был я не один.

Зевса он застал в хорошем настроении. В ответ на молитвы сына Царь богов превратил муравьев в людей, и Эак назвал их мирмидонянами – от мирмекс, что по-гречески означает «муравей». Со временем почти все мирмидоняне покинули Эгину и обжились во Фтии. Вот почему Пелей выбрал Фтию местом своего изгнания и искупления – чтобы воссоединиться с мирмидонянами[22].

Царь Фтии ЭВРИТИОН, в точности как Кихрей Саламинский – Теламона, радушно принял Пелея, очистил его от скверны преступления, назначил преемником и выдал в жены дочь свою.

Женитьба на АНТИГОНЕ[23], рождение дочери Полидоры, высокое положение во Фтии как наследника престола мирмидонян, очищение от пролитой крови – жизнь у Пелея вроде бы налаживалась. Но они с Теламоном были слеплены из материи энергичной, беспокойной, и оседлая семейная домашность не устраивала ни того ни другого. За последующие годы братья отличились и на борту «Арго» в походе за Золотым руном, и далее, как и многие ветераны-аргонавты, они отправились в Калидон поучаствовать в охоте на чудовищного вепря, которого Артемида наслала разорять тамошние края[24]. В разгар той легендарной погони копье Пелея пролетело мимо цели и смертельно ранило его тестя Эвритиона. Случайно или нет, вышло еще одно кровное преступление, еще одно убийство родственника, и вновь Пелею понадобилось царское прощение.

Царем, предложившим очистить его на сей раз, оказался АКАСТ, сын Пелия, старого недруга Ясона, и теперь Пелей держал путь в эолийское царство Акаста – в Иолк[25]. Запаситесь терпением, читатель.

К тому времени Пелей изжил в себе непривлекательные черты, из-за которых сыграл столь чудовищную роль в убийстве своего единокровного брата Фока: теперь Пелея считали скромным, доброжелательным и обаятельным человеком. Уж таким скромным, обаятельным и приветливым – и пригожим вдобавок, – что вскоре жену Акаста АСТИДАМЕЮ одолела к Пелею страсть. Однажды ночью она явилась к нему в опочивальню и сделала все возможное, чтобы соблазнить его, – но втуне. Астидамея прижималась к нему так и эдак, но Пелей застыл от ужаса – ничего другого приличия и не позволили б ему: он гость и друг Акаста. Любовь уязвленной отверженной Астидамеи превратилась в ненависть.

Те из вас, кому известна история Беллерофонта и Сфенебеи или сына ТЕСЕЯ по имени Ипполит и Федры[26] – или, само собой, Иосифа и жены Потифара из Книги бытия, – знакомы и с мифологемой «отвергнутой женщины», и с тем, какова у этой мифологемы неизбежная развязка.

Горя от стыда, Астидамея отправила письмо жене Пелея Антигоне – та сидела дома во Фтии, растила их с Пелеем дочку Полидору.

«Антигона, пишу, дабы наставить тебя насчет супруга твоего Пелея, кого ты считала уж таким верным: он влюблен в мою падчерицу Стеропу. Воображаю, до чего болезненна тебе эта новость. Неприязнь к тебе Пелей никак не скрывал. Тело твое с тех пор, как ты родила, – так говорил он при дворе – теперь пухло и рыхло, как перезрелая фига, и невыносим ему вид твой. Уж лучше ты узнаешь это от меня, а не от того, кто желает тебе зла. Твоя подруга Астидамея».

Прочтя это письмо, Антигона вышла из дома и повесилась.

Но и такого чудовищного исхода не хватило мстительной Астидамее: отправилась она к своему супругу, склонив голову и давясь рыданиями.

– О муж мой… – начала она.

– Что случилось? – спросил Акаст.

– Нет, не могу, не в силах сказать.

– Повелеваю тебе изложить, что печалит тебя.

И полилась взахлеб ужасная история. Как похотливый Пелей явился к ней в опочивальню и попытался силою взять ее, Астидамею. Как она, отвращенная этим насилием, сообщила о неверности мужа Антигоне. Как Антигона в унижении и горе лишила себя жизни. Как желала она, Астидамея, утаить все это от Акаста, Акасту же так мил Пелей, однако Акаст вытянул из нее… ох батюшки, можно ль надеяться, что поступила она верно, рассказав ему обо всем?

Утешал Акаст жену, а сам мысленно настраивался быть неумолимым. Впрочем, он понимал, что необходима осмотрительность. Убить гостя – нарушить священный закон гостеприимства. Пелей, кроме того, еще и внук Зевса. Обижать его неблагоразумно. Тем не менее Акаст исполнился решимости погубить самонадеянного низменного злодея, посмевшего тронуть царскую жену.

Назавтра Акаст и его придворные взяли юного гостя с собой на охоту. Ближе к вечеру Пелей, утомленный погоней, нашел травянистую лужайку у темного леса и погрузился в глубокий сон. Подав знак, чтобы люди его затаились, Акаст подкрался к Пелею и забрал у него меч – мощное оружие, выкованное ГЕФЕСТОМ, им Пелея наделил сам Зевс. Акаст спрятал его в навозе неподалеку и вместе со своими спутниками, довольно ухмыляясь, тихонько удалился, оставив Пелея крепко спать. Акаст знал, что ночью эти места смертельно опасны из-за набегов кентавров – наполовину коней, наполовину людей, они уж точно наткнутся на Пелея и убьют его.

И впрямь: не прошло и двух часов, как на опушке леса появился табун диких кентавров – они принюхались и уловили запах человека.

К слову сказать, у любого человека есть два дедушки[27]. По отцовской линии у Пелея был Зевс, а по материнской – мудрый, ученый и благородный Хирон, бессмертный кентавр, бывший наставником у АСКЛЕПИЯ и Ясона[28]. Так вышло, что в тот вечер Хирон оказался в табуне, появившемся из леса и поскакавшем к спящему Пелею. Хирон обогнал всех в галопе, разбудил Пелея и отыскал его меч. Проводив остальных кентавров, они обнялись. Пелей был Хирону любимейшим внуком.

– Я за тобой присматривал, – сказал кентавр. – Ты жертва большого злодейства.

От Хирона Пелей узнал, чтό натворила Астидамея, и горестно оплакал утрату Антигоны – а еще рассвирепел от несправедливости того, как с ним обошлись. Вернулся он во Фтию, воздвиг усыпальницу своей покойной жене Антигоне и возвратился в Иолк с армией лучших фтийских воинов – отборных мирмидонян. Акаста убили, злодейку Астидамею порубили в куски, а на престол взошел Фессал, сын Ясона, старинного друга Пелея. С тех пор Эолию стали называть Фессалией – так оно и поныне.

Пелей же не вернулся во Фтию жить-поживать царевичем и наследником престола – он принял приглашение Хирона пожить с ним в горной пещере и поучиться, сидя у стоп этого легендарного кентавра[29]. Многой мудростью и знанием мог поделиться Хирон, и около года жизнь на горе Пелион шла своим тихим чередом. Но Хирон начал примечать в Пелее некое новое смятение, переросшее чуть ли не в печаль.

– Что-то беспокоит тебя, – произнес Хирон как-то вечером. – Поведай мне, в чем дело. Занятия наши ты посещаешь без прежней радости и рвения. Вперяешь взгляд в море, и в глазах у тебя растерянность. Все еще горюешь по Антигоне?

Пелей обратил к кентавру лицо.

– Вынужден признаться – нет, – отозвался он. – Другая это любовь.

– Но ты же никого не видел целый год.

– Я видел ее давным-давно. Когда был в морях с Ясоном. Но так и не смог забыть.

– Рассказывай.

– Ой, это все так глупо. Стоял я как-то раз ночью на корме «Арго». Видал ли ты когда-нибудь, как сияет из моря зеленый огонь?

– Нет у меня моряцкого опыта, – ответил Хирон.

– Да, разумеется. – Пелей улыбнулся, представив, как цокают и разъезжаются копыта Хирона по скользкой палубе. – Поверь тогда мне на слово: иногда по ночам в воде зажигается волшебный огонь.

– Несомненно, морские нимфы.

– Несомненно. Думаю, наверное, в ту ночь мы плыли как раз над морским дворцом самого Посейдона. Огни были особенно яркими. Я склонился поближе к воде, и из глубин возникло существо. Я никогда не видел никого и ничего прекраснее.

– А.

– Она глядела на меня, я глядел на нее. Казалось, прошла целая вечность. И тут воду потревожил дельфин. Чары развеялись, и девушка ушла на глубину. Я был как во сне… – Пелей умолк, вновь переживая те минуты.

Хирон ждал. Знал наверняка, что история тем не заканчивается.

– Возможно, тебе известно, – наконец вновь заговорил Пелей, – что фигуру на носу «Арго» вырезали из дерева, добытого в роще священных дубов Додоны, и у фигуры той был пророческий дар?

Хирон склонил голову в знак того, что эта хорошо известная истина знакома и ему.

– Я спросил у фигуры: «Кто это создание?» Фигура ответила: «Да это же ФЕТИДА, твоя будущая невеста». И это все, что мне удалось вызнать. Фетида. Я навел справки. Жрецы и мудрецы в один голос говорили, что есть морская нимфа с таким именем. Но кто она, Хирон? Во всякую ночь ее образ возникает во снах моих – как возникла она тогда в волнах.

– Фетида, говоришь?

– Да. Так что же, слыхал ты о ней?

– Слыхал ли я? Да мы родня. Двоюродные, по-вашему говоря. ТЕФИДА у нас общая бабушка[30].

– Правда ль, она?..

– Фетида в точности так же прекрасна и желанна, какой ты ее запомнил. Все боги в разное время подпадали под ее несравненное обаяние…

– Я так и знал! – простонал Пелей.

– Дай договорить, – продолжил Хирон. – Все боги подпадали под чары ее красоты – особенно Зевс. Однако много лет назад Прометей явил пророчество о Фетиде, и все боги и полубоги оставили любые попытки искать ее расположения.

– Какое-то проклятие?

– Для богов это и впрямь суровое проклятие, а вот для тебя, смертного, может, и нет. Прометей предсказал, что сын Фетиды, когда возмужает, превзойдет отца своего. Ты, думаю, понимаешь, у меня нет никаких сомнений, что не найдется такого олимпийца, кто пожелал бы себе сына, способного затмить – или тем паче свергнуть – отца. Урана, первого Владыку неба, сверг его сын Кронос, а Кроноса, в свою очередь, сбросил с престола его сын Зевс[31], и у Зевса, будь уверен, нет ни малейшего желания выходить на тот же круг. Вопреки ее красоте и Зевсовой похотливой натуре, Царь небес оставил Фетиду в покое. Да и прочие олимпийцы не решались с нею соединяться.

Пелей захлопал в ладоши от радости.

– И все? Страх, что их сын возвысится над ними? Мне-то чего опасаться? Я стану гордым отцом того юноши, кто затмит меня в славе и доблести, чего ж не радоваться?

Хирон улыбнулся.

– Не все боги – да и не все люди, что уж там, – подобны тебе, Пелей.

Пелей отмахнулся от комплимента – если то был комплимент.

– Так или иначе, – проговорил он с легким унынием, поскольку в его мысли вернулась стылая действительность, – но моря бескрайне широки. Как же мне ее отыскать?

– А, вот в чем дело… Твой друг Геракл никогда не рассказывал тебе о своей встрече с ее отцом?

– С Океаном?

– Нет, Фетида – нереида[32]. Все произошло, когда Геракла отправили добыть золотые яблоки Гесперид, то был одиннадцатый его подвиг. Он понятия не имел, где их искать. Нимфы реки Эридан подсказали ему найти Нерея, сына Понта и Геи. Но, как и Протей – да и вообще любые морские божества, – Нерей способен менять облик по своему желанию. Гераклу пришлось крепко стискивать старого морского бога в объятиях, пока тот превращался во всевозможных существ. Наконец силы старика иссякли. Он сдался и поведал Гераклу все, что тому было надобно знать. Дочка Нерея Фетида – такая же. Сдастся она лишь тому, кто удержит ее в тугих объятиях, сколько б ни превращалась она.

– Геракловой силы у меня нет, – промолвил Пелей.

– Но у тебя есть страсть, есть цель! – возразил Хирон, нетерпеливо притопнув копытом. – Что ты почувствовал, глядя на воду за кормой «Арго» и видя, как поднимается из глубин Фетида, – сильно ль то чувство, чтобы удержать ее?

– Сильно ль? – переспросил Пелей, а затем сам себе и ответил с удвоенной уверенностью: – Уж точно достанет в нем силы!

– Так отправляйся же на берег и позови ее.

Вышел Пелей на берег Эгейского моря и стал звать Фетиду, пока не охрип. Со скал и гор медленно наползали на пляж тени, словно сумрачный прибой, по мере того как ГЕЛИОС на своей солнечной колеснице укатывался за спиной у Пелея на запад. Вскоре поплыла по небу над головой у него СЕЛЕНА, изливая лунной своей колесницей серебристо-голубой свет на мокрый песок у стоп Пелея. Все смотрел и смотрел он в черные воды и сипло выкликал имя Фетиды. И вот наконец…

Пригрезилось ли ему или действительно восстал вдали из волн бледный очерк? Кажется, все крупнее он…

– Фетида?

Приблизилась она достаточно, чтобы достать до дна ногами. Двинулась по песку к Пелею, и лишь ленты водорослей прикрывали ее глянцевитую наготу.

– Что за смертный дерзает звать меня? О! – Так быстро она оказалась рядом с ним, что он отшатнулся в страхе. – Я знаю это лицо. Ты однажды ночью осмелился вперить в меня взгляд. Что было в том взгляде? Он меня растревожил.

– То была… любовь.

– Ах любовь. И это всё? Мне показалось, я заметила что-то еще, чему не знаю названия. И все еще вижу это.

– Судьбу?

Фетида расхохоталась, запрокинув голову. Влажная шея, украшенная, как ожерельем, тонкой нитью водорослей, показалась Пелею красивее чего угодно, что повидал он на белом свете. Упускать возможность нельзя. Он ринулся вперед и схватил Фетиду за талию. Вмиг ощутил он, как развело ему руки, и соскользнули они. Фетида исчезла – в объятиях Пелея оказался дельфин. Стиснул Пелей дельфина так крепко, что кровь запела у него в ушах, и чуть не завалился он вперед: держал Пелей теперь осьминога. Следом возникли угорь, скат, медуза, тюлень – и сверх того столько всяких морских существ, что Пелей потерял им счет. Не желая поддаться отвращению от устрашающе странного своего занятия, закрыл он глаза, встал покрепче, поднатужился и хватку не ослаблял, ощущая всевозможно шипастое, скользкое, шелковистое и мягкое, пока не услышал вздох и вопль. Истощенная непомерным расходом сил, потребных на то, чтобы столько раз сменить облик, да еще и так быстро, Фетида сдалась. Когда Пелей открыл глаза, Фетида обмякла у него на руках, вся заалевшая, загнанная.

– Я был прав, – нежно проговорил Пелей, – сие предначертано. Ты не побеждена. Не в моих ты руках – ты в руках МОРОСА[33]. Мы оба.

И там, на влажном песке, он уложил ее и со всею ведомой ему любовью сделал своею.

Чтобы узнать, кто это, отправимся за Эгейское море и вновь окажемся на равнине Илиона. Трою мы оставили, как вы помните, в дымящихся руинах. Мужскую линию Ила, Троя и Лаомедонта пресекла мстительная сила Геракла и Теламона. И лишь младший в этой линии – Подарк – избежал кровавой гибели. Оставив в живых Подарка – впоследствии мир стал именовать его Приамом, – Геракл пощадил незаурядного царевича, из которого вырос выдающийся правитель.

В величественном остове грандиозных стен и ворот, возведенных Аполлоном и Посейдоном, Приам взялся восстановить Трою вокруг храма палладия, который Геракл с Теламоном из уважения к Афине тоже пощадили. Приам оказался прирожденным вожаком, внимательным к деталям; он глубоко разбирался в устройстве торговли и обмена – ныне мы называем это экономикой, коммерцией и финансами. Расположение города у входа в Геллеспонт – пролив, по которому и на восток, и обратно география вынуждала двигаться всех мореходов, – предоставляло Трое огромные возможности для обогащения, и возможности эти царь Приам использовал умело и дальновидно. Налоги и пошлины потекли в казну царства, и крепло его величие и богатство. Даже если б не деньги от торговли с далекими царствами, благосостояние Трои прирастало бы плодородием земель у горы Иды. Коровы, козы и овцы на горных склонах обеспечивали молоко, сыр и мясо, а низины, напоенные реками Кебрен, Скамандр и Симос, что ни год, заполняли амбары, хранилища и склады зерном, оливками и фруктами в таком изобилии, что голод не грозил ни единому троянцу.

Башни нового дворца Приама высились над стенами города и сверкали на солнце, сообщая всему миру, что Троя, жемчужина Эгейского моря, – величайший город на белом свете, и правит им могущественный царь, и процветает царство его под опекой богов.

Царицу Приама звали ГЕКУБА[39]. На заре их брака она подарила Приаму сына и наследника – царевича ГЕКТОРА.

Через год с небольшим забеременела она вновь. Однажды утром, когда до родов оставалось совсем недолго, она проснулась в поту и премного расстроенная увиденным красочным и необычным сном. Она описала его Приаму, а тот немедля призвал самого доверенного предсказателя и провидца ЭСАКА, сына от своего первого брака[40].

– Страннейшее увидела я – и необычайно тревожное, – произнесла Гекуба. – Приснилось мне, что рожаю не ребенка, а факел.

– Факел? – переспросил Эсак.

– Факел, горевший ярким пламенем. Как головня, понимаешь? И видела я, как бегу с этим факелом по улицам и переулкам Трои и все вокруг меня занимается огнем. Означает ли это, что рожать мне болезненнее, чем в прошлый раз? Или… – проговорила она с надеждой в голосе, – может, это значит, что моему ребенку суждено озарить мир пламенем славы и доблести?

– Нет, твое величие, – тяжко вымолвил Эсак, – не значит оно ни того ни другого. Значит оно нечто совсем иное. Значит оно…

Голос его затих, Эсак потеребил полу плаща нервными пальцами.

– Не бойся, говори, – сказал Приам. – Твой дар у тебя не просто так. Что б ни сказал ты, нам хватит ума не винить тебя за сказанное. Что же говорит нам этот сон о нашем ребенке и его судьбе?

Эсак вдохнул поглубже и затараторил, словно бы стараясь навсегда исторгнуть слова с уст и изгнать из ума.

– Он говорит нам, что… ваш ребенок станет всем нам погибелью, причиной полного уничтожения этого города – и всей нашей цивилизации. Говорит нам этот сон, что если ребенок из чрева твоего доживет до мужской зрелости – ибо известно, что это мальчик, – Троя сгорит дотла и никогда больше не восстанет. Илион сделается всего лишь воспоминанием, горелой страницей в книге истории. Вот о чем сообщает нам царицын сон.

Приам с Гекубой вперились в Эсака.

– Оставь нас, сын, – произнес Приам после долгого молчания. – Помни: ты поклялся хранить тайну.

Эсак, склонившись, ушел из покоев. Поспешил прочь из города, ни словом не обмолвившись ни с единой душой. Бежал он и бежал в глухомань к своей возлюбленной Гесперии, дочери речного бога Кебрена.

Больше в Трою он не вернулся. Вскоре после того сна Гекубы Гесперия умерла от укуса ядовитой змеи. Безутешный Эсак бросился со скалы в море. Древняя богиня Тефида сжалилась над ним, и не успел он удариться о воду, как превратился в морскую птицу. Та птица в горе своем все ныряет и ныряет в глубины, вечно повторяя самоубийство.

Приам и Гекуба ставили Трою превыше всего. Превыше любви, здоровья, счастья и родства. Не для того строили они этот город, чтобы подвергать его угрозе разрушения. Пророчество Эсака, окажись оно правдой, представлялось жестоким, случайным и ничем не накликанным, однако Мойры ни милосердием, ни справедливостью, ни здравомыслием не славились никогда. Будущее Трои превыше всего. Ребенок должен сгинуть.

Схватки у Гекубы начались в тот же день. Когда ребенок родился (Эсак не ошибся – то действительно был мальчик), он жмурился, лепетал и лучился улыбкой с таким обаянием и так безупречно был красив, что не поднялась у родителей рука его удавить.

Приам вглядывался в улыбчивое лицо сына.

– Нужно послать за АГЕЛАЕМ, – сказал царь.

– Да, – сказала Гекуба. – Только он, и никто другой.

Агелай, старший пастух при царском дворе, стерегший скотину на склонах горы Иды, к счастью, не играл никакой роли ни в городской политике, ни в дворцовых интригах. Был он предан царю, ему доверяли, и он умел хранить тайны.

Поклонился Агелай царю и царице, не в силах скрыть изумления от вида младенца на руках у Гекубы.

– Не слыхал я счастливых вестей – о приходе в мир нового царевича или царевны, – молвил он. – В колокола не били, глашатаи рождение не объявляли.

– Никто и не знает, – сказала Гекуба. – И не узнает пусть никогда.

– Этот ребенок должен умереть, – проговорил Приам.

Агелай вытаращился.

– Владыка?

– Ради Трои, – сказала Гекуба. – Забери его на гору Иду. Убей быстро и милосердно. Предай тело загробному миру со всеми положенными молитвами и жертвоприношениями.

– А когда свершишь все, принеси нам доказательство того, что ребенок мертв, – добавил Приам. – Лишь когда мы узнаем, что дело сделано, станем скорбеть.

Агелай посмотрел на царя и царицу: оба они рыдали. Открыл было рот, да слова не шли.

– Не стали б мы просить тебя ни о чем столь чудовищном, – сказал Приам, опуская ладонь на плечо пастуху, – сам знаешь, не стали б, если б не зависела от этого жизнь всех нас.

Агелай забрал ребенка из рук Гекубы, уложил его в кожаную котомку, что носил за спиной, и отправился к себе в каменную хижину на склоне горы Иды.

Глядя на милое личико ребенка, Агелай понял, что убить такую совершенную красоту он в силах не более, чем Приам или Гекуба. А потому забрался выше границы леса и оставил нагое пищавшее дитя в каменистой расщелине на холодном горном склоне.

– Скоро явятся дикие звери и совершат то, что не под силу мне, – проговорил он сам себе, бредя угрюмо домой. – И никто не сможет сказать, что Агелай убил царское чадо.

Не успел он исчезнуть из виду, как откуда ни возьмись появилась медведица; привлеченная незнакомыми звуками и запахами, она принюхивалась и облизывалась.

Уж так распорядилась удача… Удача ли? Нет, Судьба, Провидение, Предназначение… а может, Рок, но не Удача, точно не Удача, – как Провидение распорядилось, стало быть, тем же утром стая волков отняла у медведицы медвежонка. Склонилась она, лизнула попискивавшего младенца громадным языком, подобрала и прижала к груди.

Через несколько дней Агелай вскарабкался на то место – осмотреть останки и добыть какое-нибудь подтверждение для царя и царицы, что сын их мертв.

Не поверил Агелай глазам своим, увидев младенца – бодро пускавшего слюни, здорового и довольного.

– Жив! Румян да пухл, как призовой поросенок! – Забрал он ребенка и сунул к себе в котомку. – Раз боги желают тебе жизни, кто я такой, чтоб перечить богам?

Закинул он котомку за спину и собрался уйти, но тут из-за валуна воздвиглась здоровенная медведица и преградила пастуху дорогу. Агелай застыл в ужасе, а медведица уже не рычала – она ревела; однако младенец высунул голову, улыбчиво залепетал, и медведица тут же опустилась на все четыре лапы, исторгла долгий, громкий и скорбный вой, после чего убрела прочь.

Вернувшись к себе в лачугу, Агелай положил ребенка на стол и заглянул ему в глаза.

– Проголодался, малыш?

Налил козьего молока из кувшина в плотный шерстяной мешочек и поднес его к губам младенца. Смотрел, как ребенок сосет и насыщается, пока не наелся тот до отвала.

Никаких сомнений уже не осталось: Агелай вырастит его как собственного, но сперва нужно выполнить обещание, данное Приаму и Гекубе. Они требовали доказательств, что ребенок их сгинул.

Так вышло, что лучшая овчарка Агелая в то самое утро принесла пятерых щенков; один держался еле-еле, сил бороться за место у соска ему не хватало, как пить дать издохнет к концу дня. Агелай забрал этого заморыша, быстренько утопил его в корыте и отрезал язык.

Перед тем как отправиться в Трою, взглянул Агелай напоследок на своего подопечного.

– Побудь тут, мой мальчонка из котомки, – прошептал он. – Я ненадолго.

Приам с Гекубой глянули на отсеченный язык, и глаза их налились слезами.

– Забери и похорони с прочими останками, – молвила Гекуба. – Все положенные жертвы принес?

– Все сделал как дόлжно по законам.

– Будет сказано, что царский сын умер, едва родившись, – сказал Приам. – Погребальные игры в его честь пусть происходят в этот день отныне и вовек.

Остальным пастухам Агелай сказал, что ребенка, которого он растит, оставили на ступенях маленького храма Гермесу, что стоял у подножия горы. Поверили ему без труда – такое случалось довольно часто. Тщетно пытаясь измыслить имя приемышу, Агелай продолжал звать его «котомочкой». По-гречески это будет пера, и имя мальчика, пока он рос, невесть как превратилось в ПАРИСА.

На склонах горы Иды Парис вырос в красивого и необычайного умного мальчика, юношу, молодого мужчину. Ни один пастух не стоял крепче за свое стадо или, конечно же, за отца своего и других скотоводов. Когда была очередь Парису следить за стадами, ни телята, ни ягнята, ни козлята не доставались волкам и медведям, никакие скотокрады или разбойники не посягали на его пастбища. Среди жителей тех мест заслужил он себе и другое имя – АЛЕКСАНДР, или «защитник людей».

Вскоре Парис познакомился с ореадой – горной нимфой – ЭНОНОЙ, дочерью речного бога Кебрена[42], и влюбился в нее. Они поженились, и казалось, что суждена этой паре райская идиллия.

Житейские пристрастия Париса были просты и немногочисленны – красавица Энона да благополучие скотины, за которой он следил при отце (как он считал) Агелае. Особенно он гордился быком из своего стада – громадным белым зверем с безупречно симметричными рогами и чудеснейшей густой и кучерявой челкой.

– Ты, – говорил он быку, с нежностью похлопывая животное по боку, – лучший бык на всем белом свете. Если увижу прекрасней, клянусь, поклонюсь ему и увенчаю золотом. Даже у богов нет быка столь же красивого, как ты.

Так вышло, что бог Арес, обожавший Трою и ее жителей, услышал эту похвальбу и донес о ней Гермесу.

– Глупый смертный считает, будто этот бык красивей наших.

– О! – воскликнул Гермес. – Чую я тут каверзу.

– Каверзу? – переспросил Арес.

– Забаву, шалость, шутку. Всего-то и надо: ты превратишься в быка, а остальное предоставь мне.

Гермес в общих чертах обрисовал суть розыгрыша, и на лице бога войны расплылась улыбка.

– Вот мы проучим негодника, – проговорил он, изготовившись к превращению. Неугодны были Аресу пастухи и землепашцы. Прохлаждаются на полях, а могли бы сражаться и убивать.

В тот самый миг в травянистых предгорьях Иды Парис и впрямь прохлаждался на поле. Точнее сказать, крепко спал. Разбудила его тень, павшая ему на лицо. Он глянул вверх и увидел, что стоит над ним некий юный пастух, а в глазах у него хитринка.

– Чем могу служить?

– Ты же Парис, верно?

– Верно. А ты кто будешь?

– Ой, да я скромный гуртовщик. Слыхал я о твоем первоклассном быке, какого ты считаешь непревзойденным.

– Я знаю, что он непревзойденный, – поправил его Парис.

– Слыхал я даже, что ты увенчаешь золотом любую животину, что окажется краше?

– Говорил я такое, да, – растерянно признался Парис, – но не думал, что меня слышат.

– А, ну если ты не всерьез… – И гуртовщик собрался уйти.

– Всерьез, – сказал Парис.

– Тогда жди здесь, я приведу своего, – молвил гуртовщик, – сдается мне, ты пожалеешь о своей похвальбе.

Гермес – ибо то был, разумеется, он – ушел и привел Парису своего быка, с громадным удовольствием хлопая его по крупу и подхлестывая по спине хлыстом, – с воинственным и вспыльчивым богом войны на такое обычно не отваживался ни один олимпиец.

В тот же миг, как увидел Парис Ареса-Быка, признал он, что этот зверь крепче, белее, красивее и во всех отношениях привлекательнее, чем даже его первоклассное животное.

– Не верю глазам своим, – произнес он, любуясь толстой шкурой и блестящими рогами. – Я думал, с моим ни один нипочем не сравнится, но этот красавец… – С этими словами опустился Парис на землю и принялся рвать в траве чистотел, акониты и лютики. – Золотой венец мой – лишь венок из желтых цветков, – сказал он Гермесу, устраивая венок на рогах у быка. – Но дай время: я накоплю богатство, отыщу тебя и вознагражу настоящим золотом.

– Пустяки, – сказал Гермес, кладя руку Парису на плечо и улыбаясь. – Твоя искренность уже достаточная награда. Штука это редкая и прекрасная. Реже и прекраснее даже, чем мой бык.

Шло время; мимоходом рассказав Эноне о замечательной красоте неведомого быка как о примере того, что чудес на белом свете куда больше, чем отыщется на склонах одной горы, Парис выбросил тот случай из головы. А потому более чем удивился, пробудившись вскоре после той встречи от приятного дневного сна, когда вновь упала ему на лицо тень; сел он, вскинув лицо к солнцу, притенив глаза ладонью, и увидел перед собой все того же юного гуртовщика.

– Ох ты батюшки, – проговорил Парис. – Надеюсь, ты не за венцом золотым явился уже?

– Нет-нет, – сказал Гермес. – Я пришел кое за чем другим. Принес тебе послание от отца моего Зевса – он зовет тебя оказать ему громадную услугу.

Изумленный Парис рухнул на колени. Теперь-то он разглядел – как удалось ему не увидеть этого в прошлый раз? – что лицо у юноши сияло так, как не бывает у смертных. И как не заметил Парис живых змей, что обвивали посох гуртовщика, – или крыльев, что трепетали у него на сандалиях? Это же Гермес, посланник богов, и никто иной.

– На что пригоден я, бедный скотовод и пастух полевой, Царю небес?

– Для начала встань-ка с колен, Парис, и идем со мной.

Парис встал и последовал за Гермесом через редкую рощицу. Бог показал на лужайку, испятнанную солнечными бликами, и Парис разглядел на ней три сияющие женские фигуры. Он тут же понял, что это бессмертные. Великие бессмертные. Богини. Олимпийские богини. Замер он, попытался заговорить – но сумел лишь пасть на колени.

– Ишь какой падкий, – проговорил Гермес. – Вставай, Парис. Твою искренность и незамутненное суждение признали выдающимися. Они нам сейчас нужны. Возьми это яблоко. Видишь, что тут написано?

– Я не умею читать, – проговорил Парис и зарделся. – Не научился.

– Не беда. Тут написано «Красивейшей». Тебе предстоит решать, которая из этих трех достойна получить это яблоко.

– Но я… я же просто…

– Этого желает мой отец.

Гермес все еще улыбался, но что-то в его голосе со всей ясностью сообщило: отказа он не примет. Парис взял яблоко в дрожащие руки. Оглядел три женские фигуры. Никогда прежде не видал он такой красоты. Энона его была прекрасна – сама дочь бессмертного. Полагал Парис, что никакая красота не сравнится с ее. Но он и о быке своем думал то же самое.

Шагнула к нему первая богиня. Он узнал ее по пурпурному шелку, павлиньим перьям в уборе на голове, по изящным скулам, по величию и горделивой царственности – это могла быть только Гера, сама Царица небес.

– Отдай яблоко мне, – проговорила Гера, подойдя близко и заглядывая Парису в глаза, – и обретешь владычество над всеми людьми. Царства и провинции по всему белу свету окажутся под твоим началом. Имперское господство, богатства и державность, каких не бывало ни у одного смертного. Твое имя прогремит в истории – император Парис, уважаемый, почитаемый и любимый всеми, подчинивший всех.

Парис изготовился вложить яблоко прямиком в ее протянутую ладонь – столь очевидно принадлежала ей награда по праву. Красота Геры наполнила Париса благоговением и почтением, а плата, которую ему предлагала богиня, наделила бы Париса всем, о чем только мечтал он, – и не только. Где-то глубоко внутри он всегда чувствовал, что суждено ему величие, суждены власть и слава. Гера всем этим его наделит. Пусть яблоко достанется Гере. Но Парис осознал, что должен быть справедливым и позволить двум другим богиням хотя бы заявить свое участие, какими бы нелепыми ни были эти заявки по сравнению с предложением Царицы небес.

Парис взглянул на вторую богиню – та теперь шла к нему, и суровая улыбка играла на ее устах. На поверхности щита, который несла та богиня, – силою некой уловки, непонятной Парису, – виднелся яростный и напуганный оскал Медузы. Одна лишь эта эгида подсказала ему, что богиня перед Парисом – Афина Паллада, и слова ее подтвердили эту уверенность.

– Поднеси яблоко мне, Парис, и я дам тебе кое-что большее, чем власть и владения. Я предлагаю тебе мудрость. С мудростью приходит все остальное – богатства и власть, если пожелаешь, покой и счастье – если выберешь их. Будешь проницать ты сердца мужчин и женщин, темнейшие уголки космоса и даже дела бессмертных. Мудрость создаст тебе имя, какому никогда не исчезнуть с лица земли. Когда все цитадели и дворцы великих рассыплются в прах, твое знание и мастерство в искусствах войны, мира и самόй мысли возвысят имя Париса превыше звезд. Сила ума сокрушает мощнейшие копья.

«Что ж, слава небу, я не отдал яблоко сразу Гере, – подумал Парис. – Тут предлагают награду выше любых наград. Она права. Конечно же, она права. Мудрость – первым делом, а власть и богатство наверняка последуют. Кроме того, что толку во власти без проницательности и ума? Яблоко должно достаться Афине».

Но остановил он себя и не вручил яблоко, только вспомнив, что необходимо выслушать еще одну соискательницу.

Третье видение шагнуло к нему с томно склоненной головой.

– Не могу предложить я тебе ни мудрости, ни власти, – тихонько произнесла она.

Подняла она лицо – и Париса ослепило увиденное. Никогда прежде не падал его взгляд ни на что столь же непревзойденно светозарное.

– Меня зовут Афродита, – произнесло это виденье, застенчиво глядя на Париса из-под ресниц. – Не мудра я и не хитра, увы. Не смогу обеспечить тебя ни золотом, ни славой. Подвластны мне лишь одни владения – любовь. Любовь. Столь малой кажется она по сравнению с империями на суше и на море – или с империями ума, верно? И все же, сдается мне, ты мог бы согласиться, что любовь, столь незначительная и бестолковая, – зачем она вообще нам нужна? – возможно, достойна внимания. Вот мое тебе предложение…

В руках Афродита держала створчатую раковину – и вот протянула она ее Парису. Он помедлил, богиня ободряюще кивнула.

– Возьми, открой, Парис.

Парис послушался; внутри раковины, подвижный и живой, вспыхнул переливчатый образ самого упоительного, чарующего, завораживающего лица, какое Парису доводилось видеть. То был лик молодой женщины. Пока глядел он в раковину, женщина вскинула подбородок и словно бы вперилась прямиком Парису в глаза. Улыбнулась – и Парис чуть не утратил равновесие. К щекам прихлынуло пламя; в сердце, в горле, в голове и в животе застучало так сильно, что, казалось, Париса сейчас разорвет. Сама Афродита выглядела сногсшибательно, однако при виде нее глазам делалось едва ли не больно и хотелось отвернуться, а вот от этого зрелища хотелось нырнуть внутрь раковины.

– Кто… кто… кто? – только это смог он выговорить.

– Ее зовут ЕЛЕНА, – ответила Афродита. – Если яблоко достанется мне, Елена достанется тебе. Всю себя посвящу я тому, чтобы соединить вас. Стану защищать вас обоих и вечно оберегать ваш союз. Вот тебе моя клятва – и нарушить ее нельзя.

Не задумываясь ни на миг, Парис сунул яблоко Афродите в руки.

– Награда – твоя! – хрипло молвил он и, повернувшись к остальным, добавил: – Простите меня, надеюсь, вы поймете…

Но Гера с Афиной, одна из них – насупившись, а вторая – печально покачивая головой, взмыли в воздух и скрылись с глаз. Парис, повернувшись поблагодарить Афродиту, увидел, что не стало и ее. Пропала и раковина у него из рук. И не стоял он на ногах. Лежал в траве, солнце опаляло ему щеки. Все это был лишь полуденный сон?

Но то лицо …

Елена. Елена. Елена.

Кто она такая, эта Елена?

Кто она такая, эта Елена?

Мы с вами – Икар и Дедал, летящие к западу в вышине на оперенных крыльях, или, может, мы с вами Зевс в обличье орла, несущий в когтях троянского царевича Ганимеда на Олимп, а может, Беллерофонт, рассекающий воздух на крылатом своем коне Пегасе. Далеко внизу рябит эгейская синь. Пересекаем береговую линию неподалеку от горы Пелион, обители кентавра Хирона. Пролетаем над пиком горы Офрис – домом первых богов. В его тени видим царство Фтию, где Пелей правит мирмидонянами. Новая жена его, нимфа Фетида, беременна мальчиком. Мы скоро к ним вернемся. Забирая западнее, летим над Аттикой и ее великой столицей – Афинами. Через Саронический залив подлетаем к острову Саламину, теперешней родине Теламона и сыновей его Аякса и Тевкра. Перед нами – громадный полуостров Пелопоннес, где располагаются самые могущественные царства греческого мира. Коринф и Ахея на севере, родина Тесея Трезен – на юге. Еще дальше к западу раскинулись Пилос и Лакония, но прямо под нами различим Аргос и соседние с ним Микены – величайшие из величайших царств. Не будем спешить и разберемся, кто здесь живет.

Пелоп, сын Тантала (изгнанный из Лидии, что на юге Трои, царем Илом), как вы помните, пришел на запад от Писы и там выиграл Гипподамию, дочку царя Эномая, в гонках на колесницах[43]. Пелоп выиграл гонку, но колесничий Миртил, обманутый Пелопом, проклял и самого царевича, и весь род его.

Пелоп, погубив Эномая и заполучив в жены Гипподамию, стал править Элидой и в поселении Олимпия постановил раз в четыре года проводить атлетические состязания (кои происходят и по сей день под названием Олимпийские игры). У них с Гипподамией родились двое сыновей – АТРЕЙ и ФИЕСТ[44]. С нимфой Аксиохой Пелоп также зачал еще одного мальчика – ХРИСИППА[45]. Фиванский царевич ЛАЙ, получивший прибежище в Элиде от междоусобного кровопролития, бушевавшего в его родном городе, влюбился в красавца Хрисиппа, похитил его и тем самым навлек на себя проклятие, каковое приведет к краху дома Лая и гибели сына Лая Эдипа и его потомков. То проклятие, усилив другое, исходное, наложенное на Кадма, основателя Фив, и распространившееся на детей Эдипа, можно рассматривать как зеркальное отражение проклятия дома Тантала[46].

Потерпите еще чуть-чуть. Буран географических и генеалогических сведений уже накрыл эти страницы, но – как всегда с греческими мифами – в этом гобелене есть несколько ключевых нитей, да простится мне смена метафоры, какие нужно подобрать в ярких тонах, иначе отчетливо не проступят сюжетные линии этой истории. Нет нужды знать, где находятся все города-государства Пелопоннеса, материковой Греции и Троады, как незачем помнить всех до единого двоюродных братьев и тетушек великих родов, правивших в тех краях, каким суждено было сыграть значимые роли в грядущей драме, но кое-какие более чем заслуживают наших усилий и времени: царственный дом Трои – Приам, Гекуба и их дети, например. Также важны Теламон, Пелей и их отпрыски. Дом Тантала, вплоть до Пелопа и его сыновей и сыновей их сыновей, осеняет тенью своей всю историю Троянской войны и ее последствий. Проклятие Тантала с каждым следующим поколением удваивалось – это каскад проклятий, чья сила влечет нас к крушению всего и вся.

Переведя дух, вернемся на Пелопоннес. Лай похитил Хрисиппа. Пелоп проклинает его и засылает двух своих законных сыновей Атрея и Фиеста вызволить Хрисиппа, их единокровного брата. Вместо этого Атрей с Фиестом убивают его[47]. То ли из ревности, как вышло у Пелея и Теламона с их братом Фоком, то ли еще по каким причинам – неясно.

Теперь-то вы хорошо уяснили, что кровное преступление можно смыть лишь с участием бессмертного существа – или возведенного на престол царя. Цари Эвритион и Эсак помогли с этим Пелею, царь Кихрей – Теламону. В давние времена, когда Беллерофонт нечаянно убил своего брата, очистил его, совершив необходимый ритуал, царь Прет Микенский[48]. И как раз в Микены устремились Атрей и Фиест, ища очищения, когда Пелоп изгнал их из Элиды за братоубийство.

То, что случилось далее с Атреем и Фиестом, уж до того путанно и безумно, что я по совести не могу обрушивать на вас все подробности. Если же попытаться объединить в одном абзаце пояснения ко всему произошедшему, всплывут три имени, важные для дальнейшего в нашей истории.

Братья Атрей и Фиест осели в Микенах, свергли тамошнего царя (Эврисфея, деспота, заставившего Геракла совершить двенадцать подвигов) и взялись предавать друг друга всеми мыслимыми чудовищными способами в борьбе за микенский трон, завоевывая его, уступая и отвоевывая обратно. Фиест выкрал жену Атрея Аэропу. В отместку Атрей подал Фиесту на пиру его же сыновей[49]. Оракул сообщил Фиесту, что отомстить своему брату Атрею он сможет, лишь родив сына от собственной дочери, – сын этот вырастет и убьет Атрея. Фиест возлег с дочерью своей Пелопией, а та прилежно понесла от него сына ЭГИСФА. Супружеская измена, избиение младенцев, людоедство и кровосмешение – все это последовало одно за другим стремительно и смачно. Пелопия так глубоко устыдилась этого кровосмешения, что сразу после рождения Эгисфа бросила его в глухомани. По традиции младенца нашел какой-то пастух и в неумолимом повороте судьбы принес его дяде Эгисфа – царю Атрею, кто, не подозревая, что это ребенок его брата Фиеста, человек, которому пророчеством суждено убить царя Атрея, усыновил Эгисфа и вырастил его вместе со своими тремя детьми от Аэропы, сыновьями АГАМЕМНОНОМ и МЕНЕЛАЕМ и дочерью Анаксибией.

Если вы все еще не потерялись во всем этом, я благоговею перед вами.

Лишь когда Эгисф возмужал, его «дядя» Фиест открыл ему, что вообще-то он Эгисфу отец (и дед), а также что рожден Эгисф для того, чтобы стать орудием возмездия. Эгисф же вовсе не ужаснулся, узнав, что он – порождение столь мерзостного союза, а, напротив, сделал папаше/деду Фиесту одолжение и прикончил Атрея, чьи сыновья Агамемнон и Менелай сбежали из Микен, оставив власть Фиесту и Эгисфу.

Куда же подались Агамемнон с Менелаем? Они отправились на юг Пелопоннеса, в процветавшее царство Лаконию (или Лакедемон), что в наши дни мы знаем под названием, которое все еще горячит кровь, – Спарта[50]. Молодых царевичей приветил тогдашний спартанский царь ТИНДАРЕЙ, женатый на ЛЕДЕ, царевне из царства Этолия, что на северной стороне Коринфского залива.

Как-то раз предавались Тиндарей с Ледой любви у реки. Сделав свое дело, Тиндарей удалился – как это принято у мужчин, – оставив жену лежать с закрытыми глазами, озаренную солнцем, в тепле счастливой истомы.

Через миг-другой она изумленно ощутила, что муж покрывает ее вновь. Необычно это для него – так скоро восстанавливать запасы любовного пыла.

– Экий ты нынче игривый, Тиндарей, – пробормотала она.

Однако что-то шло не так. Волосат был Тиндарей, но не косматее среднего грека. И уж точно не шерстист. Но погодите-ка, даже не шерсть осязала она всей своей плотью, а что-то другое. Это… ну не может же быть?.. перья?

Леда распахнула глаза и увидела на себе громадного белого лебедя. Лебедь не просто лежал на ней. Птица насильно овладевала Ледой.

Кто это, как не Зевс? Леда была красавицей, и, когда глянул Владыка неба на Спарту в тот ранний вечер, обнаженное тело ее на речном берегу оказалось для Зевса неодолимо притягательным. Чтобы уестествлять красивых девиц, юнцов, нимф и всевозможных сильфид, Царь богов за свою протяженную сладострастную биографию превращался много в кого. В орлов, медведей, козлов, ящериц, быков, вепрей – даже в золотой дождь, было дело. Лебедь по сравнению со всем этим казался едва ль не обыденным.

Те, кому известна история рождения Геракла, осведомлены о понятии гетеропатернальной суперфекундации[51]. Довольно распространенное явление у животных – свиней, собак и кошек, – однако у людей оно редкое, хотя и не неслыханное. В 2019 году был задокументирован такой случай[52]. Это разновидность полиспермии: в результате разных половых соитий оплодотворяется одна и та же яйцеклетка, что приводит к рождению близнецов с разными отцами. В случае Леды этот диковинный трюк зиготы оказался даже более примечательным – она родила две пары близнецов. Хотя на самом деле это не совсем правда. Все было еще страннее. Когда пришло время рожать, Леда отложила два яйца, в каждом – по паре близнецов.

Да-да, не то слово. Но потерпите еще чуточку.

Из одного яйца родились девочка и мальчик, и назвали их КЛИТЕМНЕСТРА и КАСТОР, из другого – тоже девочка и мальчик, и они получили имена ЕЛЕНА и ПОЛИДЕВК (также известный по имени Поллукс). По традиции считается, что Зевс был отцом Полидевка и Елены, а Тиндарей – Клитемнестры и Кастора. Кастор и Полидевк росли вместе, как любящие братья-близнецы, безраздельно приверженные друг другу. Елена и Клитемнестра, повзрослев, нашли себе пары, оказавшиеся судьбоносными и определившими основные сюжетные линии всей этой истории.

Есть и другая версия этого мифа, согласно которой Зевс стал отцом Елены иным путем. Говорят, он преследовал НЕМЕЗИДУ, дочь Ночи, богиню божественного воздаяния, карательницу гордыни, ниспровергательницу тех, чья спесь и тщеславие приводят к чрезмерным посягательствам и возмущают порядок мироздания. По-над реками, лугами и горами преследовал ее бог. Она меняла обличия, превращаясь в рыбу и скользя в океане, но Зевс не отступался, пока – когда приняла Немезида облик гусыни – не обратился Царь небес в лебедя и наконец ею не завладел. Во благовременье Немезида отложила яйцо, некий пастух нашел его и принес царице своей Леде. Та выдерживала яйцо в деревянном сундуке, пока не треснула скорлупа, и растила вылупившееся человеческое дитя – Елену – как собственную дочь[53].

В любом случае отцом Елене приходился Зевс, однако Леда с Тиндареем воспитывали ее как свою, вместе с сестрой ее Клитемнестрой и братьями Кастором и Полидевком.

Кастор с Полидевком были решительно пригожи. Прелесть Клитемнестры будила восхищение в любом, кто видел ее, а вот Елена… с самого начала было ясно, что такая красота, какая по рождению досталась ей, случается лишь раз на целое поколение. А то и реже. Раз на каждые два, три, четыре или даже пять поколений. Может, единожды за целую эпоху или жизнь цивилизации. Никто, чьим взорам являлась она, не в силах был вспомнить ни единого человека, хоть на одну десятую столь же прекрасного. Шли годы, а привлекательность Елены все прибавлялась, и всяк, повидавший ее, не умел забыть. Вскоре слава Елены Спартанской сравнялась с таковой у любого великого правителя, отважного воина или героя – истребителя чудовищ, да и у любого смертного, что когда-либо жил на белом свете.

И все же при всей своей ошеломительной красе Елена ухитрилась не избаловаться и не стать самовлюбленной. Помимо умений во многих искусствах, какие поощряли в женщинах в те времена, располагала она и ярким, живым чувством юмора. Ей нравилось разыгрывать своих родственников и друзей, а помогал ей в этом замечательный дар подражания. Не раз и не два морочила она голову матери, зовя ее голосом сестры своей Клитемнестры. Не раз и не два смущала она отца, зовя его голосом матери своей Леды. Все, кто знакомился с Еленой, предрекали ей ослепительное и чудесное будущее.

Всего двенадцать исполнилось ей, когда Тесей, царь Афин, с подачи своего буйного дружка ПИРИФОЯ, похитил Елену и привез ее в Афидну, один из двенадцати городов Аттики. Оставив растерянную и напуганную девочку под опекой Афидна, властителя города, и своей матери Эфры, Тесей с Пирифоем отправились в царство мертвых, чтобы провернуть сумасбродную задумку Пирифоя и выкрасть Персефону. Замысел, разумеется, с треском провалился, и взбешенный Аид приковал обоих к каменным тронам, где просидели они узниками Преисподней, пока, совершая свой двенадцатый подвиг, не явился Геракл и не спас Тесея[54]. Пока торчали они у Аида, Елену спасли ДИОСКУРЫ, как частенько называли ее братьев Кастора и Полидевка[55], и вернули ее в Спарту, в лоно семьи. Впрочем, Елена привыкла полагаться на Эфру, и женщина сопроводила ее до Спарты – уже не как страж, а как рабыня. Немалое понижение для Эфры – не только матери великого Тесея, царя Афин и истребителя Минотавра, но и дочери царя Питфея Трезенского, а также в прошлом любовницы морского бога Посейдона[56].

После того как Диоскуры спасли сестру из заточения в Афидне, Елену стали стеречь куда зорче. Превратившись из девушки в молодую женщину, у своей двери денно и нощно терпела она присутствие стражников, а также общество служанок, наставниц, телохранителей и дуэний во главе с матерью Тесея Эфрой, даже если желала Елена всего-то прогуляться по дворцу.

Красота, вероятно, представляется одним из величайших благословений, но может оказаться и проклятием. Некоторые рождены с красотой, какая словно бы доводит людей до безумия. К счастью, нас таких очень мало, но власть наша, бывает, сеет сумятицу, а то и хаос. Так вышло и с Еленой. Мать ее Леда и отец Тиндарей (ее смертный отец, во всяком случае) вскоре поняли, что каждый неженатый царь, царевич и военачальник на Пелопоннесе и еще много где на материке, островах и самых удаленных окраинах греческого мира выстраиваются в очередь за ее рукой и сердцем. Бескрайняя толпа пылких властительных ухажеров начала стекаться во дворец Тиндарея, а с ними – их шумные и крепко пьющие свиты. Они б при любых обстоятельствах счастливы были заполучить столь высокородную царевну из столь великого царского рода, но красота Елены теперь уж так расхвалена и воспета была по всему известному миру, что любой, кому б досталась она в жены, обрел бы несравненный престиж и славу, не говоря уже о непревзойденном преимуществе просыпаться ежеутренне и видеть рядом с собой такое вот обворожительнейшее лицо.

Среди самых влиятельных и настойчивых кавалеров были постоянные гости самогό спартанского царского дома – сыновья Атрея Агамемнон и Менелай, однако усердно ухаживали за красавицей Еленой далеко не одни они. Аякс Саламинский[57] встал в очередь за ее рукой, как и единокровный брат его Тевкр. Прибыл во дворец Тиндарея и ДИОМЕД, царь Аргоса[58], а также ИДОМЕНЕЙ, царь Крита, Менесфей, царь Афин[59], царевич ПАТРОКЛ, наследник престола Опунта (царства на восточном побережье материковой Греции), ФИЛОКТЕТ из Мелибеи, ИОЛАЙ и его брат Ификл, правители фессалийских филаков, и много других вождей, старейшин, князьков, знати, землевладельцев и мелких прихлебателей. Список их слишком длинен, всех не перечислишь[60].

Один высокородный и почтенный правитель, не явившийся в Спарту завоевывать расположение Елены, – ОДИССЕЙ с Итаки. Все, кто знал его, считали Одиссея коварнейшим, хитрейшим и лукавейшим молодым человеком во всем греческом мире. Отцом Одиссею приходился аргонавт ЛАЭРТ, владыка Кефалонии и ее прилежащих островов в Ионийском море[61]. Мать Одиссея АНТИКЛЕЯ была внучкой Гермеса – через воришку и пройдоху АВТОЛИКА[62]. Лаэрт отдал Одиссею власть над Итакой, одним из островов Кефалонийского архипелага, подчинявшегося Лаэрту[63]. Пусть и не была Итака ни самым плодородным, ни самым процветающим Ионийским островом, Одиссей не променял бы ее ни на какие сокровища и чудеса Пелопоннеса. Итака была ему домом, и он любил на ней каждую иззубренную скалу и каждый чахлый кустик.

И друзья, и враги сходились во мнении: от своего деда Автолика и прадеда Гермеса Одиссей унаследовал более чем достаточно плутовской двуличности и шкодливой хитрости. Враги держались от него подальше, не доверяя ему и опасаясь его проницательности и коварства, друзья же полагались на его советы и уловки. Он бывал возмутительно бесчестным и двуличным, если приходился кому-то не по нраву и ему не доверяли, – и восхитительно ловким и находчивым, если оказывался нужен.

Как раз в этом духе и обратился к нему раздосадованный Тиндарей.

– Одиссей! Ты посмотри, во что превратился мой дворец. Всякий холостяк со всякого острова, горы и дола сюда заявился, все просят руки Елены. Мне предлагают такой выкуп, что глаза на лоб лезут. Находятся болваны, которые считают, что мне повезло с дочерью, но они попросту не вдумались как следует. Похоже, не понимают, что, отдай я ее кому-то одному, тут же почти гарантированно наживу непримиримых врагов во всех остальных.

– Никаких сомнений, – отозвался Одиссей, – вообще никаких сомнений – те, кто не получит Елену, отнесутся к этому скверно. Еще как скверно.

– Весь Пелопоннес вскипит кровью!

– Если только мы с тобой не пошевелим мозгами.

– Шевелить мозгами будешь ты, – сказал Тиндарей. – Когда я берусь за это дело, у меня голова начинает болеть.

– Есть одна мыслишка, – промолвил Одиссей.

– Правда?

– О да. Простая и очевидная. И гарантированно сработает, но есть у нее и цена.

– Назови ее. Если может она предотвратить гражданскую войну и подарить мне покой, она стоит всего, чего б ты ни потребовал.

– Хочу ПЕНЕЛОПУ в жены.

– Пенелопу? Моего брата Икария Пенелопу?

– Ее самую. Она обещана какому-то царевичу в Фессалии, но я люблю Пенелопу, а она – меня.

– Так вот почему ты единственный, кто не ошивается у покоев Елены, вывалив язык, да? Так-так. Ну поздравляю. Уладь мою беду – и повезешь Пенелопу на Итаку с ближайшим же приливом. Что ты надумал?

– Созови всех ухажеров и скажи им вот что…

Одиссей выложил свой замысел, Тиндарей его выслушал. Прежде чем царь наконец всё усвоил, пришлось повторить детали трижды. Сердечно обнял Тиндарей друга.

– Великолепно! – сказал он. – Ты гений.

Раздал Тиндарей указания. Взревели трубы, загремели барабаны. Забегали по дворцу босоногие рабы, сзывая гостей собраться немедля в большом зале. Воздыхатели ответили на этот призыв нервным воодушевлением. Принято ли решение? Выбрала ли Елена? Выбрали ли ее родители за нее? После финальных фанфар и под барабанный бой Тиндарей, Леда и заалевшая Елена появились на высоком балконе. Грандиозное собрание царей, вождей, старейшин, князьков, воевод, знати, землевладельцев и мелких прихлебателей умолкло.

Одиссей сидел на скамье в тени и улыбался. Как поведут себя ухажеры в ответ на его план? Им придется смириться. Конечно же. Поначалу неохотно, однако в конце концов они смирятся.

Тиндарей откашлялся.

– Друзья мои. Царица Леда, царевна Елена и я чрезвычайно тронуты пылким интересом, какой выказали вы к тому, чтобы связать себя… сокровенными узами с нашим царским домом. И так много вас, и все вы столь утонченны, благородны и достойны. Мы постановили, что решить эту задачу справедливо можно лишь…

Он умолк. Послышался скрип кожи и бряцание меди: пять десятков мужчин подались вперед, прислушиваясь.

– …лотереей.

Раздался великий стон. Улыбка Одиссея сделалась еще шире.

Тиндарей вскинул руку.

– Понимаю, понимаю. Вас страшит, что вероятность выигрыша невелика. Или, быть может, страшит вас, что боги против вас? Ибо если победителя определяет жребий, выбирать этого человека не мне, не царице и не Елене, а Моросу и Тихее[64], и всегда лишь от них происходят Рок или Удача, к добру ли, к худу ли.

Воздыхатели вроде бы усмотрели справедливость в этом – по мнению Одиссея – нравоучительном доводе и пробурчали в ответ свое согласие.

Тиндарей, вскинув руку, вновь потребовал тишины.

– И еще одно. За каждый лотерейный билет в этой жеребьевке предстоит заплатить.

Публика недовольно забубнила. Одиссей готов был обнять сам себя.

– Нет, уверяю вас, не в золоте и не в богатствах измеряется та цена, – продолжил Тиндарей. – Ценой назначаем мы клятву. Притязающие на руку Елены получат право участвовать, только если сперва поклянутся всеми богами Олимпа, жизнями детей своих и внуков: кто б ни выиграл, смирятся участники без всяких жалоб с исходом жеребьевки. Более того, поклянутся защищать Елену и ее законно признанного супруга от всех, кто посмеет встать между ними.

Пала тишина – ухажеры впитывали сказанное. Великолепный замысел, как ни поверни. Тиндарею такое нипочем бы в голову не пришло. Кому еще, как не Одиссею с Итаки, хватило находчивости предложить выход столь простой и безупречный? Удачливый победитель получит руку Елены и навеки пребудет в безопасности. Неудачливые проигравшие, как бы обижены или разочарованы ни были, ничего не смогут с этим поделать, не нарушив священной клятвы. Клятвы, засвидетельствованной собранием властителей, грандиозней которого не видывала история.

Неохотно ворча, притязавшие опускались один за другим на колени и клялись перед богами своей честью защищать и беречь любого из собравшихся, кто б ни вытянул счастливый жребий из громадной медной чаши, внесенной в зал[65].

Победителем стал царевич Менелай. Тиндарей очень обрадовался такому исходу и сказал Одиссею, что усматривает в столь приятном стечении обстоятельств благосклонное вмешательство богов[66].

– Он подходящего возраста. Он мне нравится. Он нравится Леде, а Елене он нравился всегда. Полагаю, он сможет ее осчастливить. Наверняка Аполлон или Афина направляли руку его, когда тянул он свой жребий.

– Будем надеяться, что нет, – отозвался Одиссей. – Когда боги вот так глубоко влезают в наши дела, следует считать себя проклятыми.

– Циник ты, Одиссей, – молвил Тиндарей.

Тут как раз подошел к ним Агамемнон и оделил Одиссея нехорошим взглядом.

– Твоя гениальная мысль небось?

Одиссей склонил голову. Агамемнон – всего лишь царевич в изгнании, царь без страны, однако было в нем что-то такое, чего нельзя было не уважать. Где б ни появлялся, приносил он с собой дух силы и вескость. Могучую ауру авторитетности.

Агамемнон был младше Тиндарея почти на двадцать лет, однако царь Спарты всегда смущался в его присутствии.

– Надеюсь, ты рад за брата?

Все трое глянули в зал, где Менелай и Елена уже уселись на трон и принимали поздравления и обещания верности от проигравших воздыхателей.

– Смотрятся они точь-в-точь как юные любовники, каких художники рисуют на тарелках и вазах, верно? – проговорил Одиссей.

– Неправильно это, – сумрачно промолвил Агамемнон. – Она должна была выйти за меня. Я старше и – при всем уважении – как мужчина лучше. Тут дела назревают. Скоро я возьму Микены. Будь Елена моей, она б оказалась владычицей величайшего царства на свете.

Несусветное заявление, подумал Одиссей. Однако рявкнул Агамемнон все это с такой угрюмой неколебимостью, что вышло убедительно.

– О да, – продолжал Агамемнон, слово бы уловив сомнения Одиссея. – Мой провидец КАЛХАС заверил, что впереди меня ждут великие победы. А Калхас никогда не ошибается. Я ничего против брата не имею. Менелай славный малый, но он – не Агамемнон.

Смущенный Тиндарей метнул в Одиссея умоляющий взгляд.

– А не приходило ли тебе в голову, – сказал Одиссей, – что у Елены сестра имеется? Может, не в точности такая же красавица – нет таких среди смертных, – но Клитемнестру точно можно числить средь прекраснейших женщин на всем белом свете. Не родись Елена, о Клитемнестре бы слагали стихи и песни.

– Клитемнестра, значит? – проговорил Агамемнон, задумчиво почесывая бороду. Глянул на Еленину сестру. Клитемнестра стояла подле матери и оглядывала толпу, сгрудившуюся вокруг Елены и Менелая, с видом отстраненного насмешливого самообладания. Не выказывала она ни малейшего намека на обиду или зависть ко всей этой истерии, какую порождала красота ее сестры. Поворотился Агамемнон к Тиндарею. – Обещана ль она?

– Нет-нет, – рьяно отозвался Тиндарей. – Мы собирались сперва сбыть Елену… в смысле, сперва подобрать пару Елене…

– Давай же! – встрял Одиссей, осмеливаясь ткнуть Агамемнона локтем в бок. – Женись на Клитемнестре! Что тут может пойти не так?

Шесть сыновей подарила Фетида Пелею, но знаменитое пророчество о сыне Фетиды, который вырастет и затмит отца величием своим, никак не сбывалось: все шесть детей умерли в младенчестве. Нет, не совсем так. Говорить, что они умерли, – лукавство. Точнее было б сказать – с точки зрения Пелея, во всяком случае, – что они исчезали. Он никак не мог взять этого в толк, но был чересчур деликатен, чтобы выспрашивать подробности у откровенно расстроенной Фетиды. Младенцы чаще умирают, чем выживают, как ни поверни. Пелей это знал. Шесть подряд вроде бы перебор, но не ему, всего лишь мужчине, лезть в такое слишком глубоко.

Впрочем, причины превосходили его понимание не потому, что он был всего лишь мужчина, – они превосходили его понимание, потому что он был всего лишь смертный мужчина.

Отчаявшаяся Фетида, беременная седьмым их с Пелеем ребенком, навестила своего отца, морского бога Нерея.

– Это ужасно огорчительно, – сказала она. – Я все делаю правильно, сомнений у меня никаких, но младенцы продолжают сгорать.

– Что, прости? – переспросил Нерей.

– Пелей – прекрасный человек и хороший муж, – сказала Фетида, – но смертный.

– Конечно, он смертный. А что ты там о горении?

– Сама я буду жить вечно. Вечно – это очень долго. Если предстоит мне родить сына от смертного Пелея, сына, которому суждено достичь громадного величия, я не снесу, если и ему быть смертным. Его не станет в мгновение ока. Я едва успею как следует узнать его, а он уж состарится, одряхлеет, а следом и умрет. Я смирилась с тем, что так случится с Пелеем, но мой великий сын должен жить вечно.

– Но любое дитя твое от смертного отца родится смертным, само собой, – проговорил Нерей. – Таков порядок вещей.

– Да, но это если я не сделаю его бессмертным! Океаниды говорили мне, что есть способ. Заверили, что способ тот действен. Но, боюсь, они заморочили мне голову.

По щеке Фетиды скатилась сверкающая сфера. Они сидели в громадном подводном гроте у Нерея, что по масштабам и величию уступал лишь дворцу самого Посейдона. Когда Фетида плакала над водой, слезы она проливала соленые, как любое созданье суши и воздуха, однако под водой слезы ее были пузырьками воздуха.

– Ты советовалась с океанидами? – переспросил ее отец. – Океаниды ничего не понимают. Что за чепуху они тебе наболтали?[68]

– Они сказали, что человеческого ребенка можно обессмертить, если обмазать с головы до пят амброзией и подержать над огнем. В точности так я все шесть раз и делала, но каждый раз… каждый раз… ребенок лишь вопил, воспламенялся и погибал.

– Ах ты глупое, глупое, глупое дитя!

– Они мне сказали неправильно?

– Не неправильно, нет, а не полностью, – а это, считай, так же скверно, как неправильно. Да, обвалять ребенка в амброзии, а следом поджарить на пламени, безусловно, придаст ему бессмертия, но сперва дитя нужно сделать неуязвимым, понимаешь?

– Неуязвимым?

– Конечно.

– Ой, – промолвила Фетида: до нее начало наконец доходить. – Ой! Да, об этом стоило подумать. Сперва неуязвимым и лишь затем амброзия и огонь.

– Океаниды! – презрительно буркнул Нерей.

– Вот еще что… – проговорила Фетида, помолчав.

– Так?

– Как именно можно сделать ребенка неуязвимым?

Нерей вздохнул.

– В Стиксе, само собой. Полное погружение в воды его.

Вы же помните – то есть совершенно простительно, если забыли, – что Пелей унаследовал трон Фтии, царства мирмидонян на востоке материковой Греции. Именно там и жили Фетида с Пелеем, и туда поспешила она после разговора с Нереем – в самый раз к родам их седьмого ребенка, еще одного сына. Пелей был доволен, что естественно, однако его уютное отцовское довольство значительно уменьшилось из-за тревоги: он увидел, с каким воодушевлением, радостью и оптимизмом Фетида празднует это рождение. После шести младенческих смертей вкладывать в этого младенца столько любви и надежды казалось опрометчивым.

– На этот раз все будет хорошо, я уверена, – приговаривала она, прижимая к себе дитя. – Прелестный ЛИГИРОН. Видел ли ты когда-нибудь столь светлые волосы? Все равно что золотые нити.

– Схожу принесу быка в жертву, – сказал Пелей. – Может, на сей раз боги помилосердствуют.

В ту ночь, пока Пелей спал, Фетида вынула малыша Лигирона из колыбели и отправилась к ближайшему входу в Преисподнюю. Стикс, Река ненависти, что протекала по Аидову царству мертвых, сама была океанидой, одной из трех тысяч отпрысков титана Океана и Тефиды. Ее воды были холодны и черны – буквально стигийски черны. Фетида пала на колени и обмакнула нагого Лигирона в реку. Чтобы стремительное течение не уволокло ребенка прочь, она держала его за щиколотку, зажав пятку левой ноги между указательным и большим пальцами. Досчитала до десяти, вынула малыша из воды и завернула в одеяльце. Ледяная вода разбудила Лигирона, но он не заплакал.

Вернувшись в свои покои во фтийском дворце, Фетида уложила мальчика на стол и заглянула ему в глаза.

– Ты теперь неуязвим, юный Лигирон, – выдохнула она. – Никто не сможет поранить тебя. Ничье копье не проткнет тебе бок, никакая палица не сокрушит тебе кости. Ни яд, ни мор тебе не грозят. А теперь я сделаю тебя бессмертным.

Согрела она в ладонях пригоршню амброзии, а затем обмазала ею Лигирона[69]. Дитя счастливо лепетало, притирание растекалось ему по коже. Фетида удостоверилась, что все тело обмазано целиком, и понесла ребенка к очагу, где пылал добрый огонь.

Вот теперь-то. Теперь все получится. Ее мальчик никогда не умрет.

Фетида склонилась и поцеловала Лигирона в лоб, почувствовала на губах знакомую сладость амброзии.

– Давай, мой милый, – прошептала она, помещая ребенка в пламя.

– Нет! – С яростным воплем Пелей выхватил ребенка из огня. – Ах ты извращенная ведьма! Ах ты безумная, жестокая, больная…

– Ты не понимаешь!

– О, уж я-то понимаю. Теперь я понимаю, что случилось с нашими шестью сыновьями. Вон отсюда. Вон из дворца. Уходи! Уходи…

Фетида встала лицом к лицу с мужем, во взгляде ее пылал гнев. Пелей подкрался сзади, и ее это потрясло, однако она была нереидой и склонности выказывать даже намек на слабость не имела.

– Ни один смертный не смеет меня выгонять. Сам ступай прочь. Ты иди вон.

Лигирон на руках у Пелея заплакал.

Пелей стоял бессловесно.

– Я знаю, ты и меня можешь убить, если пожелаешь. Что ж, давай. Боги увидят, что ты за тварь.

Фетида притопнула.

– Верни мне ребенка! Говорю тебе, ты не понимаешь, что я делала.

– Вон отсюда!

Фетида испустила вопль досады. Смертные. Не стоят они усилий. Да и ладно. Не удалось ей сделать своего сына бессмертным. Лигирон умрет, как и все люди. Ей есть чем заняться, не снисходить же до вульгарной склоки. Вообще не надо было связываться со слабой смертной плотью.

В вихре и всплеске света Фетида исчезла.

Сколько-то простоял Пелей, держа на руках лепетавшего и зардевшегося малыша Лигирона. Казалось невероятным, что мать, хоть божество, хоть человек, способна претерпеть тяготы и муки беременности и родов, чтобы следом… чтобы следом проделать то, что смогла Фетида. Предать ребенка огню. Наверняка она спятила. Нездоровая до мозга костей. Возможно, с годами пророчество как-то исказилось. Не дожить ее сыну до большего величия, чем отец его, – ему не выжить совсем.

Посмотрел Пелей в глаза своему седьмому сыну.

– Выживешь ли ты теперь и возмужаешь ли так, чтобы затмить меня, Лигирон? Не сомневаюсь, так и будет.

Отнес Пелей ребенка в пещеру к своему деду и спасителю Хирону. В ту самую, где они с Фетидой женились в присутствии всех богов, в тот день, когда бросила здесь Эрида золотое яблоко.

– Ты был мне наставником, – сказал Пелей кентавру, – и ты вырастил Асклепия, Ясона и Геракла. Поможешь ли ты с этим и моему сыну? Будешь ли ему учителем, наставником и другом?

Хирон склонил голову и принял ребенка на руки[70].

– Вернусь за ним, когда ему исполнится десять, – сказал Пелей.

Хирону имя Лигирон не понравилось. Оно значило «скулить и ныть» – и Хирон сделал вывод, что такое имя ребенок получил в насмешку, как прозвище. Все младенцы скулят и ноют, что уж там. Наверняка, если бы все складывалось как обычно, Пелей и Фетида подобрали бы сыну другое имя, поблагородней. Поразмыслив, Хирон остановился на АХИЛЛЕ[71].

Вот так и вышло, что Ахилл провел раннее детство в пещере у Хирона, учась там музыке, риторике, поэзии, истории, науке, а позднее, когда его сочли достаточно зрелым, уже в отцовском дворце во Фтии Ахилл совершенствовался в искусствах метания копья и диска, управления колесницей, сражения на мечах и рукопашного боя. В этих вот последних – в искусствах войны – показал он талант совершенно потрясающий. К его одиннадцати годам никто во всем царстве не мог догнать его на беговой дорожке. Считали, что бегает он быстрее самой Аталанты[72] – проворнее любого смертного из всех, кому доводилось жить. Быстрота его, зоркость, равновесие и непревзойденная атлетическая ловкость придавали ему блеск, особую ауру, что восхищала и зачаровывала любого, кто общался с Ахиллом, даже в его столь юные годы. С Золотым Ахиллом, чье достославное и героическое грядущее уже было не за горами.

Когда этот брильянт дорос лет до десяти и окончательно перебрался ко фтийскому двору, царь Менетий и царица Полимела из соседнего царства Опунт послали Пелею депешу. Полимела была ему сестрой, а Менетий – собратом-аргонавтом, из давних дней похода за Золотым руном. Они спрашивали Пелея, не примет ли он их сына Патрокла, в припадке ярости нечаянного убившего какого-то ребенка и теперь вынужденного расти в изгнании за пределами Опунта, чтоб искупить свою вину. Юный Патрокл, если не считать той дикой выходки, был юношей уравновешенным, благожелательным и чутким, и Пелей с радостью согласился на такого кузена-компаньона для Ахилла. Мальчишки далее росли вместе и стали не разлей вода.

Давайте вспомним, кто есть кто и где они все. В ТРОЕ Гекуба и Приам пополняют семью – помимо многих прочих детей[73] – еще и сыновьями ДЕИФОБОМ, ГЕЛЕНОМ и ТРОИЛОМ, а также дочерями Илионой, КАССАНДРОЙ, Лаодикой и ПОЛИКСЕНОЙ. Их старший сын царевич Гектор женится на киликийской царевне АНДРОМАХЕ, а Парис, «мертворожденный сын» (как было сообщено всем), которого никто в Трое не считает живым, прохлаждается со своими стадами и отарами на горе Иде, все никак не в силах забыть странный сон, что привиделся ему однажды вечером: Гермес, яблоко, морская раковина, богини и то лицо – лицо столь прекрасное, что Парис готовится видеть его в грезах вечно.

Лицо принадлежит Елене, теперь уже царице СПАРТЫ, она замужем за Менелаем. Пара благословлена дочерью ГЕРМИОНОЙ и сыном НИКОСТРАТОМ. Елене прислуживает ее рабыня – мать Тесея Эфра.

Агамемнон правит МИКЕНАМИ со своей молодой женой Клитемнестрой. Она принесла ему трех дочерей – ИФИГЕНИЮ, Электру и Хрисофемиду, а также сына Ореста.

На острове САЛАМИНЕ Теламон правит со своей женой Гесионой (троянской царевной, которую он привез с собой, когда они с Гераклом громили Трою отца Гесионы – Лаомедонта). У них рождается сын Тевкр, потрясающе одаренный стрелок; он прекрасно ладит со своим единокровным братом Аяксом – сыном Теламона от первого брака.

Брат Теламона Пелей правит ФТИЕЙ без своей изгнанной супруги Фетиды. Их сын Ахилл, неразлучный со своим другом Патроклом, того и гляди покажет свою исключительность.

Одиссей, благополучно уладив дела Тиндарея, увозит свою невесту Пенелопу на ИТАКУ.

Если все это более-менее улеглось у нас в головах, можем отправиться в обратный путь через Эгейское море и навестить Трою.

Даже к восемнадцатой годовщине его гибели муки совести, стыд и печаль, обуревавшие Приама с Гекубой из-за убийства их второго сына, ни в какой мере не утихли и не смягчились.

В ту пору бытовал обычай ежегодно проводить погребальные игры в память об утраченном ребенке – в день его рождения и смерти. В Трое никто, за исключением Агелая, знать не знал, что царь с царицей отправили своего ребенка умирать на горном склоне. Весь мир считал, что царевич родился мертвым. Бывает. Мало у какой пары все дети доживали до зрелых лет.

Сам Парис, живя с горной нимфой Эноной на высокогорных пастбищах Иды, знал, что погребальные игры эти проходят сколько он себя помнит, но ему невдомек была исключительная связь между этими играми и ним самим – не ведал он, что эти игры увековечивают его собственную гибель. Что же до явления Гермеса и трех богинь… ну, как известно, если заснуть на лугах Иды, МОРФЕЙ, бывает, является и навевает аромат маков, лаванды и тимьяна тебе в ноздри, и оттого возникают в уме, словно миражи, яркие видéния[74]. Парис решил, что Эноне о той грезе знать незачем. Несколько лет назад родила она Парису сына КОРИФА, и пусть Парис никогда не давал ей никакого повода сомневаться в его любви к ней, было у него чувство, что на историю с тремя богинями, золотым яблоком и смертной красавицей по имени Елена посмотрит Энона косо. А потому оставил причудливый сон при себе. И все же то лицо… как же неотступно возникало оно пред мысленным взором Париса.

Как-то раз под вечер, за пару дней до ожидавшегося начала ежегодных погребальных игр, на Иду явились шестеро воинов и их начальник – забрать великолепного быка, чьей красой Парис за несколько месяцев до этого похвалялся как непревзойденной. Из-за той самой похвальбы возникло явление Гермеса и весь дальнейший загадочный курьез.

Парис никак не мог взять в толк, с чего это отряд солдат пришел за его скотиной.

– Он принадлежит мне и моему отцу Агелаю! – воспротивился Парис.

– Этот бык, как и любое животное на горе Ида, включая и тебя самого, юноша, – ответил начальник отряда с надменным презрением, – есть собственность его величества царя Приама. Бык этот будет первым призом на играх.

Парис бросился сообщить Агелаю о судьбе их любимого быка, но нигде не мог найти отца. Как посмел царь Приам забирать быка? Да, в принципе он – собственность царского дома, но как скотоводу заниматься своим трудом без племенного быка? Парису досадно было думать, что его благородного зверя может выиграть какой-нибудь спесивый атлет – выращенный в городе троянец, которому бык совершенно без всякого толку. Никаких сомнений, что после игр великолепного красавца-быка принесут в жертву. Бездарный расход ценной скотины.

Возмутительно. Парис готов был биться об заклад: он проворней и сильнее любого избалованного городского юнца. Вообразил, как бегает, прыгает и метает всякое в состязании с лучшими, кого могла выставить Троя.

Внезапно в голове у него зашептал голос.

Почему бы и нет?

Почему бы ему не спуститься с горы, не записаться в участники игр и не заполучить своего же быка? Соревнования открыты для всех, верно?

Однако много лет назад Агелай взял с пасынка клятву, что Парис никогда не войдет в Трою. Парис как-то раз спросил со всей невинностью, какова она, Троя, и можно ли туда когда-нибудь наведаться. Пыл отцовского ответа поразил его.

– Никогда, сынок, никогда!

– Но почему?

– Троя тебе на беду. Я… слыхал это от одной жрицы. В храме Гермеса, где я подобрал тебя, еще младенцем. «Ни за что не пускай его в ворота Трои, – сказала она мне, – иначе жди беды, и ничего более».

– Какой беды?

– Да какой бы то ни было. У богов свои резоны. Не нам знать. Поклянись, что никогда туда не сунешься, Парис. Никогда не войдешь в город. Дай клятву.

Парис поклялся.

Однако внутренний голос подсказывал, что игры проходят за пределами Трои. На равнине Илиона между рекой Скамандр и городскими стенами. Можно явиться на игры, посоревноваться, выиграть быка и вернуться с ним – и при этом не нарушить данного Агелаю слова.

И поскакал с горы вприпрыжку Парис вслед за воинами и быком. Углядел за деревьями проблески сверкавшей бронзы и отсветы каменной кладки, и вот наконец явили себя его взору все турели, башни, стяги, зубцы, валы и стены – и великие врата Трои. Сразу следом за воинами и быком Парис перешел Скамандр по деревянному мосту и обозрел величественный вид, открывшийся ему.

Троя достигла зенита славы. Богатства, накопленные благодаря торговле с Востоком, являли себя не только в мощи, крепости и качестве каменных стен, но и в сверкавших доспехах войск, богато крашенных одеждах горожан и в здоровых сытых лицах детворы. Даже собаки выглядели процветающими и довольными.

Кругом шла подготовка к играм. Возле беговой дорожки длиной в целый стадий[75] уже разметили площадки для метания диска и копья, а также для рукопашных боев. Из боковых ворот города всё валили и валили толпы людей. Их ждали торговцы и потешники. Играли музыканты. Отплясывали танцоры, позвякивая сагатами и рисуя в воздухе разноцветные узоры пестрыми ленточками. Продавцы снеди расположились со своими лотками и выкликали названия и цены лакомств. Собаки носились и задорно лаяли, откликаясь на счастливую суматоху цвета, благоухания, шума и зрелища.

Парис приблизился к важного вида субъекту, стоявшему у входа на беговую дорожку, и спросил, где тут можно вызваться участвовать в играх. Смотритель показал ему на очередь молодых людей, выстроившуюся к низенькому деревянному столу. Парис пристроился к этой веренице, вскоре получил жетон, и его направили к выгородке, где атлеты снимали с себя лишнюю одежду и принимались разминаться[76].

Щелчок кнута, окрик. Толпа, напиравшая на выгородку, расступилась, и выкатилась пара колесниц, управляемых гладкими, ухоженными молодыми людьми спортивного вида.

– Царевич Гектор и его брат Деифоб, – прошептал кто-то из соперников Париса. – Блистательнейшие атлеты на всю Троаду.

Парис оглядел царевичей с головы до пят. Гектор, наследник престола, был высок, неоспоримо привлекателен и ладно сложен. Он кивал и улыбался, сходя с колесницы и вручая поводья рабу, – положил ему руку на плечо и, кажется, благодарил. Едва ли не с застенчивым взмахом руки почтительно принял ликование толпы и присоединился к Парису и другим атлетам. Его брат Деифоб спрыгнул с колесницы, но поводья бросил на землю и протиснулся сквозь толпу, ни с кем не встречаясь взглядом и не общаясь. Смотрелся он поджарым и мускулистым, но было в его повадках нечто высокомерное и презрительное, что сразу Парису не понравилось.

Толпа повернулась на рев фанфар. На самом верху городской стены Парис увидел глашатаев. Под ними распахнулись громадные ворота.

– Скейские ворота! – зашептал кто-то из участников рядом с Парисом. – Это могут быть только царь с царицей.

Парис ожидал, что выкатится грандиозная колесница или повозка в сопровождении глашатаев и всадников. Уж во всяком случае должна быть процессия, несущая царскую чету в паланкине или на передвижном ложе, как принято у правителей на Востоке. А вот пару средних лет, выступившую пешком рука об руку, Парис не ожидал увидеть совсем. Больше похоже на обычных супругов, вышедших на утреннюю прогулку, подумал Парис, чем на великого владыку и его жену. Послышалось громогласное ликование, пара отозвалась кивками и радушными улыбками.

– Это правда царь Приам? – спросил Парис соседа-атлета.

В ответ атлет пал на колени – вместе со всеми остальными участниками соревнований, включая царевичей Гектора и Деифоба. Парис тоже преклонил колени и наблюдал, как Приам и Гекуба добрались к приготовленному для них помосту, с которого открывался вид на все поле.

Царь Приам вскинул руки, подавая всем знак встать.

– Восемнадцать лет назад, – провозгласил он, – родился у нас царевич. – Голос у царя был громкий и ясный. – Чаду не довелось вдохнуть и единожды, но ребенок этот не забыт. Мы с царицей Гекубой думаем о нем ежедневно. Сегодня вся Троя думает о нем. Сегодня память его почитается пред богами. – Он обратился к атлетам: – Будьте сильны, будьте честны, будьте горды, будьте троянцами.

Атлеты вокруг Париса принялись колотить себя кулаками в грудь и пятикратно выкликнули: «Сильные! Честные! Гордые! Троянцы!» – с каждым разом последнее слово кричали они все громче. Парис смекнул, что таков здесь обычай, и влился в общий хор, бия себя по грудной клетке и выкрикивая слова, ощущая дрожь воодушевления и восторг принадлежности.

Троянец! Что может быть благороднее?

Принесли в жертву барана и ярку. Жрец выпустил в небо восемнадцать голубиц – по одной на каждый прошедший год, как пояснили Парису, со дня смерти малыша-царевича.

С безграничным задором и энергией ринулся Парис состязаться. Был он в полном расцвете юности, тело закалено многими годами беготни за телятами, поросятами, козлятами и ягнятами и их усмирения, оно заматерело на горном воздухе и напиталось лучшей тушеной бараниной, козьим молоком и диким тимьяновым медом. Парис побеждал в каждом состязании – к немалому веселью толпы, которую мгновенно обаял этот неведомый, но неимоверно пригожий и по-мальчишески рьяный участник. Всерьез угрожали Парису соперничеством лишь двое – царские сыновья. В одном соревновании Парису поведали, что последние семь лет победителем игр неизменно оказывался кто-то из царевичей.

Гектора, судя по всему, никак не задевало, что в состязаниях его превосходит какой-то юный незнакомец, а вот брат его Деифоб, пока день клонился к закату, супился и досадовал все сильнее. Восхищенные крики, гремевшие над толпой зрителей всякий раз, когда Парис одолевал Деифоба, уязвляли царевича сильнее всего. Тем более некстати оказалось, когда бросили жребий, кому с кем соревноваться в рукопашном поединке, последнем событии дня: Деифобу выпал в пару этот самонадеянный выскочка.

– Я этому клятому крестьянину покажу, чтоб не резвился мне тут, как у себя дома, – прорычал он Гектору. – Этот спесивый заморыш оглянуться не успеет, как от него мокрое место останется.

– Давай-ка с ним полегче, – предупредил Гектор. – Выкажи снисхождение, а? Народ на его стороне, и каков бы ни был исход, победителем окажется этот парень.

Стиль борьбы в тех играх назывался панкратион, или «все силы», похож он был на смесь бокса и рукопашного боя, без всяких запретов на какие бы то ни было захваты, а изобрел его Тесей, когда боролся с Царем борцов – Керкионом Элевсинским[77]. Деифоб был уверен, что его невинный оппонент к суровым пинкам, укусам за нос и за уши, выдавливаниям глаз и крученью мошонки окажется не готов, а все это правилами допускалось[78]. Однако и Деифоб оказался не готов к тому, как скакал вокруг него Парис: поди достань его. Еще и смеет улыбаться… Чем больше Деифоб ревел и кидался, тем шустрее, казалось, отскакивал от него Парис. Зрители выли от хохота.

– Стой смирно, будь ты проклят, – орал Деифоб. – Стой и дерись!

– Ладно, – отозвался Парис, ныряя и ставя Деифобу ловкую подножку. – Если тебе угодно…

Еще миг назад Деифоб стоял – и вот уж лежит навзничь, а сельский невесть кто прижимает коленями плечи царевича к земле.

– Хватит с тебя? – спросил Парис, смеясь сверху вниз, одной рукой приветствуя толпу. Юные девы рвались вперед и одобрительно верещали.

Вот это уже чересчур. С ревом раненой гордости Деифоб вскочил на ноги и крикнул своему слуге, чтоб кинул ему меч.

– Ты у меня получишь урок, какого не забудешь вовек! – прорычал он, ловя оружие.

Но Парис оказался слишком шустр. Он пустился наутек – к городским стенам, хохоча на бегу. Он знал, что обгонит Деифоба на любой дистанции. Уже доказал это в трех разных забегах.

– За ним! – заорал взбешенный царевич.

– Оставь его, – проговорил Гектор. – Мальчишка победил честь по чести.

– Он шептал богохульства мне на ухо, – сказал Деифоб. – Говорил мерзости о нашей матери.

То была ложь, но ее хватило, чтобы воодушевить Гектора, и тот крикнул:

– Хватай его!

Все еще смеясь, Парис не сбавлял скорости, не зная, куда бежит, но преисполнялся радости, какую дарят победа и телесное усилие, – он хохотал и любил жизнь. Шум погони у себя за спиной он слышал, но не сомневался, что сможет увертываться, увиливать и ускользать от любых бед. Не задумываясь, бросился в распахнутые городские ворота и внутрь. Чуть помедлил – полюбоваться лабиринтами переулков и улочек, расходившихся во все стороны. Вот она, значит, какая – Троя. Садики, лавки, фонтаны, площади, улицы, люди. Очень много людей. Ослепительно, ошеломительно. Парис все сворачивал и сворачивал, чувствуя себя Тесеем в критском лабиринте. Шум и крики позади него делались все громче. Парис выбрал прямую узкую улицу и рванул во всю прыть по ней, пока не оказался у каменных ступеней, ведших к золоченым воротам. Слишком поздно осознал он, что ворота эти заперты и он теперь в тупике.

Шум погони нарастал, и Парис затряс ворота, закричал:

– Помогите! Если это храм, молю о прибежище во имя всех богов! Помогите, помогите!

Ворота открылись, возникла из тени и спустилась к нему прекрасная юная жрица, протянула руку.

– Идем… – молвила она.

Парис потянулся к ней, но в тот миг, когда его рука соприкоснулась с ее ладонью, дева отшатнулась и охнула, а глаза ее распахнулись от ужаса.

– Нет! – воскликнула жрица.

– Прошу тебя, молю! – вскричал Парис, поглядывая через плечо. Деифоб и Гектор с мечами наголо возглавляли целую лавину сторонников, зрителей, взбудораженных собак и детей.

– Нет! – повторила жрица. – Нет! Нет! Нет! – И вновь растаяла в тенях, захлопнув за собой дверь.

Парис заколотил в ворота кулаками, но Деифоб уже настиг его – зубы оскалены, ревет от ярости.

– Держи его, Гектор. Поглядим, как засмеется его наглая башка, когда слетит с плеч.

Гектор, ростом выше брата, схватил Париса и поднял его над землей.

– Не стоило расстраивать Деифоба, – сказал он. – Если смиренно извинишься, я прослежу, чтобы тебя за все хлопоты лишили всего одного уха.

Деифоб занес меч.

Но тут зазвенел голос – громкий и пронзительный:

– Стой! Нельзя убивать родного брата!

Деифоб и Гектор обернулись. Парис обернулся тоже – и увидел, как сквозь толпу протискивается отец его Агелай.

– Отпусти его, владыка Гектор! Отпусти брата!

Толпа по одну сторону расступилась и дала Агелаю пройти. А по другую сторону она расступилась, пропуская царя Приама и царицу Гекубу. Агелай увидел их и повалился на колени.

– Не смог я, ваши величия! Не смог убить дитя. И рад тому. Вы гляньте на него. Им надо гордиться.

И вся давнишняя история вылетела из Агелая скороговоркой. Толпа притихла.

Первой оторопевшего Париса обняла Гекуба. Приам прижал его к себе и назвал сыном. Гектор нежно толканул его в плечо кулаком и назвал братом. Деифоб пихнул его в другое плечо кулаком – заметно сильнее – и тоже назвал братом. Толпа ликовала неустанно, а царственное семейство вознамерилось отправиться во дворец.

Золотые ворота на вершине лестницы распахнулись, и вновь появилась жрица – она рыдала и размахивала руками, словно завладел ею демон.

– Уведите его прочь, прочь из города! – стенала она. – Он – смерть. Он навлечет на всех нас погибель.

Может, кто и услышал ее, да не придал значения.

Звали ее Кассандра, и жизни царевны она предпочла стезю жрицы. Красивейшая и талантливейшая из всех дочерей Приама и Гекубы, царевна Кассандра посвятила себя храму Аполлона в Трое. На беду, привлекла она к себе внимание самого Аполлона, и он, плененный ее красотой, наделил ее даром прорицания. Скорее то была взятка, нежели подарок. Бог шагнул к ней, чтобы заключить в объятия.

– Нет! – тут же произнесла Кассандра. – Никому не дамся, ни богу, ни смертному. Не согласна. Нет, нет!..

– Но я ж наделил тебя величайшим даром, какой может достаться смертному, – воскликнул разгневанный Аполлон.

– Это запросто. Но я не просила о нем и совершенно точно не обещала тебе взамен мое тело. Нет. Отказываю тебе. Нет.

Отнять дар Аполлон не мог – таков нерушимый закон: ни один бессмертный не в силах отменить то, что сотворил сам или другой бессмертный[79], – а потому в ярости своей плюнул он Кассандре в рот как раз в тот миг, когда она приоткрыла его для очередного «нет». Слюна стала проклятием. К Кассандриным пророчествам никогда не будут прислушиваться. Как бы точно ни предсказывала она будущее, никто ей не поверит. Судьба ей не быть услышанной.

Что именно сообщило ей краткое прикосновение к руке брата Париса, нам знать не дано. Чтό увидела она мысленным взором, остается лишь догадываться. Возможно – тот самый пожар, какой видела во сне восемнадцать лет назад Гекуба. Оставим жрицу на ступенях храма заламывать руки и стенать в отчаянии.

Порыв, повлекший Париса вниз по склону вслед за племенным быком, – не бог ли какой наслал его? Тот голос в голове у Париса, шепнувший: «Почему бы и нет?» Почему б не спуститься с горы, не поучаствовать в состязаниях и не отыграть того быка? Почему бы и нет? Был ли то собственный голос Париса, его честолюбие и юношеский порыв – или божественное вдохновение?[80]

Афродита пообещала ему: если отдаст яблоко ей, она подарит ему Елену. Принятие Париса в царском дворце Трои принесло юноше восторг и воодушевление, перемену в жизни, на какую он не мечтал и надеяться. Но походило все это скорее на исполнение Гериного посула власти и земель, нежели Афродитиного обещания любви. Житье царевичем во дворце чарует, слов нет, однако оно нисколько не приблизило Париса к видению того лица, той обетованной «Елены».

Или как?

У богов свои повадки.

Да, житье царевичем и впрямь чаровало. Рабы, богатства, роскошные одежды, а также еда и питье такого качества, каких не доводилось ему вкушать сроду. Граждане Трои при его приближении падали на колени. Поначалу это было восхитительнее и упоительнее, чем он мог когда-то вообразить. Но, похоже, за всю эту роскошь, послушание и положение нужно платить. Похоже, царевичам полагается знать все на свете.

Искусства войны, к примеру. Парис был прирожденным атлетом, чему стала свидетелем вся Троя. Но как ему приладить свой природный атлетизм к более суровым воинским умениям? В отличие от братьев Гектора и Деифоба, он не имел ни мышечной силы, ни воинской дисциплины, потребной для бойца, однако пока ему удавалось выкручиваться благодаря проворству, равновесию и согласованности движений. Кроме того, на что нужна она, эта военная сила? Видал ли белый свет город мирнее Трои?

Искусства мира же Парису показались несносно занудными. Церемонии, история, торговля, налоги, дипломатия, закон… уроки по этим предметам держали его в четырех стенах, и на них он скучал до полной потери внимания.

Как-то раз возлежал он на подушках в покоях у отца. Голос Приама все бубнил и бубнил, царь излагал бесконечно сложные истории царских династий греческого мира. Парис овладел искусством создавать на лице выражение, казавшееся увлеченным и заинтересованным, пока ум его витал сам по себе.

– Твоя тетушка Гесиона, о которой я тебе уже рассказывал, – втолковывал Приам. – Моя дорогая сестра. Я обязан ей жизнью. Она выкупила меня у Геракла, когда тот вознамерился перерезать мне глотку, о чем я уже говорил тебе. Как рад был бы я повидаться с нею. Но когда я был еще мальчишкой, о чем я тоже уже упоминал, ее забрал Теламон Саламинский. С ним она и живет. У них есть сын Тевкр. По крайней мере троянское имя, скажу я тебе с удовольствием. А теперь переберемся-ка мы с тобой на другой берег – на сам Пелопоннес. Арголидой владеет великий микенский царь Агамемнон, само собой. Жена его – царица Клитемнестра. У них четверо детей…

Парис отважился тайком глянуть в окно. Слышно было, как где-то упражняются на мечах. Долетала и музыка – пели девушки. Парис подумал о своей жене Эноне и сыне Корифе, и его уязвило мелким уколом совести. Порядочно было б настоять на том, чтобы они воссоединились с ним во дворце, но Парису казалось, что они с Агелаем – из его былой жизни. Старый пастух вполне сообразно пожелал остаться на горе Иде.

– Овцы и коровы будут скучать по тебе, мой мальчик, – сказал Агелай. – И я буду скучать по тебе. Но твое место – с твоей настоящей семьей.

Энона повела себя не так благоразумно. Она пролила много слез и закатила Парису сцену. Вошла бы в его положение, что ли… Однако он все равно поступил по-своему. Энона с их сыном остались на горе Иде, а Парис теперь жил в царском дворце в Трое. Так должно быть. Тем временем Приам все еще зачитывал бесконечный список царей, цариц, царевичей и царевен. Что проку Парису знать все подробности обо всех клятых царских фамилиях и их бесчеловечных взаимоотношениях? Гордиев узел и тот был не более путаным и нерасплетаемым[81].

– Далее обратимся к Спарте, – продолжал Приам, – где правит ныне брат Агамемнона Менелай с женою своей Еленой. Их отец Тиндарей…

Парис резко сел, и к щекам его прихлынула кровь.

– Какое имя ты назвал, отец?

– М? Тиндарей. Подобно тому, как Геракл – потомок Персея, исходно он…

– Нет, до этого. Ты назвал имя…

– Я назвал множество имен, – произнес Приам с печальной улыбкой. – И понадеялся, что ты запомнишь их все. Говорил я об Агамемноне и Клитемнестре…

– Нет, следом…

– Менелай? Елена?

– Да… – Парис внезапно охрип. Он откашлялся и попытался говорить как ни в чем не бывало: – Елена, значит? И кто же она?

Приам терпеливо изложил родословную Елены, обойдя стороной историю Леды и лебедя. Доходили слухи о двух яйцах, из которых вылупились две пары близнецов, но Приам не счел нужным ссылаться на какие-то там россказни.

Парис дал отцу договорить, после чего откашлялся еще раз. На него накатило вдохновение[82].

– Мне тут пришло в голову, отец, – сказал он. – Та история, что ты рассказал мне, – о том, как Теламон похитил твою сестру Гесиону… во времена Геракла…

– И что?

– Мне не кажется правильным, что моя тетя живет на Саламине. Она троянская царевна. Вот было б… нет, сумасбродная мысль…

– Что за сумасбродная мысль?

– Ну, ты всегда говоришь мне о дипломатических задачах, царственной ответственности и всяком таком, – сказал Парис. – А что, если мне собрать – как это называется? – «посольство», да? Или это «миссия»? Либо то, либо другое. Может, взять мне посольство – или миссию – и отправиться к Теламону, разузнать, не пожелает ли он отпустить Гесиону домой? Сюда, в Трою. Ну то есть ты же сказал, что хотел бы повидать ее, и…

– Мой мальчик! Мой дорогой, дорогой мальчик! – Приам растрогался до слез.

– Позволь мне отплыть на Саламин, – смелея, продолжал Парис. – На кораблях с дорогими дарами – ну ты понимаешь, шелка там, пряности, вина и сокровища. Я передам твое радушное и любезное послание Теламону – и дипломатия, глядишь, освободит мою тетю.

– Чудесная мысль! – воскликнул Приам. – Немедля призову ФЕРЕКЛА, пусть соберет флотилию. Ты хороший мальчик, Парис, я благословляю день, когда ты вернулся к нам.

Однако хорошим мальчиком Парис не был. Не имелось у него никакого намерения плыть на Саламин и договариваться об условиях возвращения какой-то там престарелой тетушки, до которой ему не было никакого дела. Что Гесиона ему, что он Гесионе? Афродита нашептала ему его истинное место назначения. Спарта и обещанная Елена.

Нет, не был Парис хорошим мальчиком.

Зевс серчал. Афродита осмелилась над ним смеяться. Перед всеми олимпийцами. Этот звонкий торжествующий смех, от которого Зевс всегда скрежетал зубами.

Зевс был Царем богов, Владыкой неба и непререкаемым властителем Олимпа. Но, как это свойственно многим вождям, его угнетало чувство, что все вокруг – от грязнейшего смертного до лучезарнейшего божества – свободнее его самого. Не такие стреноженные, стесненные и стиснутые обстоятельствами. Его связывали по рукам и ногам, с одной стороны, договоры, обязательства и заветы, а с другой – постоянная угроза мятежа, непослушания и бунта. Остальные одиннадцать богов Олимпа могли вести себя более-менее как им заблагорассудится, особенно в своих владениях. Они признавали Зевса как своего царя, но он понимал, что они никогда не наделят его той безусловной личной властью, какой по праву пользовались отец его Кронос и дед Уран. Аполлон, Посейдон и все прочие осмеливались дерзить ему в прошлом – и даже заковывали его в цепи, но более остальных – даже более своей могучей жены Геры – он опасался одной бессмертной. Афродиты.

Богиня любви, дочь первородного бога неба Урана, а значит – из поколения старше Зевса и прочих олимпийцев[83], Афродита проводила почти все время на своих родных островах, Кипре и Китире, но накануне вечером ужинала с остальными на горе Олимп. Настрой у нее был задиристый, боевитый и вызывающий.

– Вы, боги, считаете себя сильными, могучими, неуязвимыми. Ты, Посейдон, со своим трезубцем и приливными волнами, ты, Арес, со своими боевыми конями, копьями и мечами. Ты, Аполлон, со своими стрелами. Даже ты, Зевс, с этими своими молниями и грозовыми тучами. Но я сильнее вас всех.

Зевс нахмурился.

– Правлю здесь я. Ни у кого нет надо мной власти.

Гера многозначительно откашлялась.

Зевс уловил намек.

– Если только… если только, скажем, сам не решаю подчиниться… головам помудрее и здравомыслию покрепче, – добавил он. – Как в случае с моей дорогой женой, разумеется.

Гера удовлетворенно склонила голову.

Но Афродита не сдалась так просто.

– Признай, – сказала она, – у меня есть власть над вами всеми. Не считая Афины, Гестии и Артемиды. Эти три неуязвимы.

– А. Потому что поклялись в вечном целомудрии, – сказал Зевс. – Ты говоришь о любви, надо полагать.

– Ты посмотри, что она вынуждает вас делать! Всех вас. Последнее достоинство теряете. В корчах желания к обычнейшим самым бросовым смертным вы превращаетесь в свиней, козлов и быков – во всех смыслах. Готовы на что угодно, лишь бы овладеть предметом своей похоти. Это неимоверно потешно.

– Ты забываешь, кто я.

– Да, ты способен метнуть молнию, зато мы с моим сыном ЭРОТОМ стреляем кое-чем куда мощнее. Молния способна распылить противника на атомы, но один любовный дротик может сокрушить целые царства и династии – вероятно, в один прекрасный день и твое царство, и всю олимпийскую династию.

Насмешки Афродиты и ее несносные переливы серебристого смеха звенели у Зевса в ушах и назавтра. Он ей покажет. Она его недооценивает. Не только она умеет унижать. В чем, задавался Зевс вопросом, слабость Афродиты?

Слабость Афродиты, присущая всем богам (включая Зевса, хотя признавать этот факт ему не очень хотелось), – тщеславие. Ни похвал, ни преклонения, ни жертв никогда не бывало вдоволь. Зевс знал, что она, Аполлон и ее любовник Арес[84] разделяют особую любовь к городу Трое и его народу. Так вышло, что как раз в то время в одном из ее храмов в предгорьях Иды проходили празднества в честь Афродиты. Наверняка она там поприсутствует. Как и многие боги, она, по обыкновению своему, смешивалась с толпой поклоняющихся, скрываясь под личиной, подслушивала молитвы, возносимые к ней, упивалась похвалами и карала нечастые богохульства, соскальзывавшие с уст просителей.

Зевс глянул на гору Иду, поискал какого-нибудь обычного смертного. Взгляд его пал на пастуха, спавшего на травянистой лужайке, – ни в чем не повинного малого по имени АНХИЗ.

Зевс послал за Гермесом. Вестник богов, покровитель воров, разбойников и прохиндеев склонил голову, прислушиваясь к указаниям отца.

– Проникни во дворец Эрота. Найди способ выкрасть у него стрелу. Затем отправляйся на восток, в Троаду. А там…

Пока Зевс обрисовывал замысел, Гермес ухмылялся все шире. Плеснув крыльями на сандалиях, он полетел выполнять наказ.

Через несколько дней у подножия горы Иды Афродита в обличье деревенской девушки сияла от удовольствия, прислушиваясь к молитвам людей, стекавшихся по горным склонам к храму богини. Громадное раскрашенное изваяние ее, увитое цветочными гирляндами, покачивалось на плечах приближавшейся толпы. За ее спиной Гермес подпихивал Анхиза.

– Да я тебя вообще не знаю, – говорил скотовод. – И что это за девушка, которая, с твоих слов, в меня влюблена?

– Ты мне еще спасибо скажешь, когда ее увидишь, – отвечал Гермес.

Афродита досадливо обернулась – кто-то в толпе подобрался слишком близко, и в бок ее кольнуло что-то острое. Взгляд ее уперся в человека, стоявшего к ней ближе всех, – мужчину с добрыми карими глазами. Она уже собралась выбранить его, как ее вдруг захлестнуло неведомое чувство. Что такое в этом человеке? Юный спутник рядом с ним – голова склонена, лица не разобрать – подтолкнул к ней кареглазого. Тот застенчиво замер перед нею, рдея от неловкости.

– Ты кто? – спросила Афродита.

– Я… меня зовут Анхиз.

– Идем со мной. Идем немедля! – вымолвила Афродита. Сердце у нее колотилось, в ушах звенела кровь.

Она повела его прочь от процессии. Гермес смотрел им вслед, и лицо его расплывалось в улыбке.

Приам, как и обещал, дал задание лучшему корабельщику и инженеру Трои Фереклу построить и оборудовать судно, подобающее великой миссии Париса – задаче вернуть Гесиону домой из ее саламинского плена. Своего друга Энея Парис назначил заместителем себе в этом посольстве. Пока Ферекл завершал труды на флагманском судне, Эней присматривал за подготовкой шести кораблей поменьше – им предстояло быть защитным конвоем.

Вся троянская царственная семья – Приам, Гекуба, Гектор, Деифоб и Кассандра – собралась на пристани, чтобы проводить флотилию.

– Парис не поплывет на Саламин, – выла Кассандра. – Он собирается в Спарту! Потопи́те корабль, и пусть Парис утонет. Он вернется со смертью для всех нас, со смертью для всех нас!

– Пусть Посейдон и все боги берегут тебя, – молвил Приам, пока жрецы метали ячменные зерна, пшено и цветы на палубы. – Поспеши назад, как только сможешь. Каждый день без тебя – мука для нас.

Оказавшись в море, Парис уведомил команду об истинном месте назначения.

– Спарта? – забеспокоился друг Париса.

– Ой, ну какой же ты весь из себя святой, Эней, – отозвался, смеясь, Парис. – Живи-гуляй! Это будет величайшее приключение в твоей жизни.

В Спарте царь Менелай встретил Париса, Энея и других посланников Трои со всем радушием. Пусть визит их и оказался неожиданностью, Менелай был слишком хорошо воспитан, чтобы об этом говорить. Качество и ценность даров, какими Парис осы́пал их, доказывало, что визит троянцев мирный, и Менелай, наслышанный о репутации Приама, решил, что все это – ради укрепления дружественных связей и процветающей торговли между Спартой и Троей. Они с Еленой щедро потчевали и развлекали гостей девять дней кряду.

На девятый день Диоскуры – братья Елены Кастор и Полидевк – получили из Аркадии сообщение и, коротко извинившись, поспешили в дорогу. Что-то там с давней враждой между ними и их двоюродными братьями[87]. А на следующий день пришла депеша и для Менелая – его ждали на погребении деда по материнской линии, КАТРЕЯ Критского. Ни о чем не подозревая, он немедля отправился в путь.

И вот Парису и его свите представилась возможность разграбить дворец и похитить беззащитную Елену. С собой забрали они и Елениного малыша Никострата, а также рабыню-служанку Эфру, мать Тесея; а вот дочку Гермиону оставили в Спарте.

Сразу возникает уйма вопросов. Похитили ли Елену против ее воли? Влюбилась ли она в Париса так, как люди влюбляются обычно? Оба они, как ни крути, были молоды и прекрасны собою, – или же все это подстроила Афродита, крепко помнившая о своем обещании? Разумеется, в некоторых пересказах этой истории богиня отправила сына своего Эрота в Спарту, чтобы пустил он стрелу в Елену, и та влюбилась в Париса. Стояла ли Афродита и за смертью Катрея – тем внезапным событием, что так кстати отвлекло Менелая?[88] Все эти вопросы возникали всегда, и их продолжат задавать до скончания времен, однако с уверенностью можем сказать, что Парис отплыл, увозя с собой значительную часть дворцовых сокровищ Менелая, включая и величайшее из них – красавицу Елену.

На обратном пути в Трою Парис останавливался на Кипре, в Египте и в Финикии. Финикийский царь Сидон гостеприимно увеселял его и за все свои хлопоты был убит. Парис разворовал тамошнюю сокровищницу и продолжил путь в Трою, нагрузив все свои суда.

Приама, Гекубу, Деифоба, Гектора и всю царственную семью Трои явление Елены потрясло, однако их расположило к ней ее обаяние, ослепила красота, а также зачаровали сокровища на кораблях – роскошь, добытая в Спарте и Финикии. Новую невесту Париса приняли во дворце с большим теплом.

Кассандра бросилась объяснять им, что из-за присутствия Елены Троя неминуемо будет уничтожена и все погибнут, но ее словно бы никто не слышал.

– Кровь, пламя, убийство, разруха и смерть – всем нам! – надрывалась она.

– Ну, за Елену! – провозгласил Приам, поднимая кубок с вином.

– За Елену! – вскричали придворные. – За Елену Троянскую!

Для участия в погребальных церемониях своего деда Катрея Менелай и Агамемнон добирались на Крит порознь. На Пелопоннес же они вернулись вместе.

– Поедем к нам, побудешь со мной и с Еленой, – уговаривал Менелай брата, когда их корабль вошел в воды Арголидского залива.

– Любезен ты, но я спешу домой к Клитемнестре и детям.

– Всего на несколько дней. Там Парис, троянский царевич, о котором я тебе рассказывал, он со своей свитой по-прежнему у нас. Я б вас познакомил. Хорошие отношения с Троей в наших общих интересах.

Агамемнон буркнул: так уж и быть – и сошел вместе с братом в порту Лаконики Гитионе.

Добравшись до Спарты, они застали в царском дворце форменный кавардак. Пока Парис и его люди грабили и разоряли дворец в свое удовольствие, челядь и рабов они заперли в погребах. Но Менелая, подобно молнии Зевса, наповал сразило именно похищение сына Никострата и, что превыше всего – превыше всего на белом свете, – похищение возлюбленной Елены, жены и царицы.

Агамемнон взревел от ярости. Для него это была не личная утрата, а нечто куда худшее – поругание, оскорбление, жест пренебрежительного подстрекательства и предательства, и все это – здесь, на его Пелопоннесе, который Агамемнон считал своей вотчиной.

– Я слыхал, царь Приам мудр, – громыхал он. – Слыхал, он почтен. Вранье эти слухи. Ни то он, ни другое. Бесчестен он. Пойдя против Агамемнона, он показал себя глупцом. – Агамемнон был из тех, кто не прочь говорить о себе в третьем лице.

Великий рог – метафорический, не всамделишный – протрубил по всем царствам, провинциям и островам Греции. Царей, вождей, старейшин, князьков, воевод, знать, землевладельцев и мелких прихлебателей, кто собрался когда-то в Спарте ради руки Елены и поклялся защищать и чтить ее брак, теперь сзывали исполнить клятву.

Гомер нигде не именует армию союзников, созванную Агамемноном, «греками» и очень редко называет их даже «эллинами». Обычно он зовет их «ахейцами» – в честь Ахеи, области на севере центрального Пелопоннеса, куда входили земли Коринфа, Микен и Аргоса[89], но когда-то Ахеей считался весь полуостров, включая города-государства на юге Пелопоннеса Спарту и Трезен. Вслед за Гомером я буду называть союзников ахейцами, аргивянами (или аргосцами, «из Аргоса»), данайцами[90], эллинами или панэллинами, но чаще – просто греками…

И собрались они все – не только из Ахеи и c Пелопоннеса, но и из Афин и Аттики, что на юго-востоке материковой Греции, а также из Фессалии на северо-востоке. С Ионийских островов, с Крита, Саламина и островов Эгейских – со Спорад, Киклад и Додеканеса. Гонцы толпами разбегались из микенского дворца Агамемнона и призывали каждого царя привести как можно больше кораблей и людей и собраться в фиванском порту Авлида на берегу Беотии, что смотрела на восток, за Эвбею и через Эгейское море на Трою.

На Саламине Великий Аякс подчинился призыву вместе со своим братом Тевкром, могучим лучником. Чтобы все еще более запутать, на призыв откликнулся еще один значимый Аякс – царь локров из центральной Греции. Традиционно известен как Малый Аякс, что никак не умаляет его внушительной отваги и воинского рвения, но просто чтоб отличать его от Аякса Теламонида, чьи размеры и мощь превосходны были в сравнении с любым жившим, и уступал он лишь бессмертному Гераклу. Чтобы избежать путаницы, будем величать локрийского Аякса ЭАНТОМ – есть такой греческий вариант произношения этого имени.

Еще один очень важный царь, вошедший в союз, – Диомед Аргосский, свирепый и одаренный воин и силач, любимец богини Афины, человек, которому доверял сам Агамемнон (а его доверие, как нам предстоит убедиться, завоевать непросто), а также близкий друг Одиссея с Итаки, кто вообще измыслил и ту жеребьевку, и клятву. Идоменей, царь критский, внук великого Миноса, прибыл с восьмьюдесятью кораблями – столько же привел Диомед Аргосский. И лишь НЕСТОР Пилосский и сам Агамемнон выставили больше – девяносто и сто кораблей соответственно.

Шли недели, все больше и больше союзников приплывало в Авлиду, и отсутствие Одиссея делалось все подозрительнее.

– Проклятье, – бурчал Агамемнон. – Этот-то должен был, по идее, явиться первым.

– Уверен, скоро дождемся его, – преданно отозвался Диомед.

Но об Одиссее ни слуху ни духу. Наконец пришла весть, что с царем Итаки приключилась худшая из бед. Он утратил рассудок.

– Все так и есть, Царь людей, – сообщил гонец, низко склоняясь перед Агамемноном. – Совершенно спятил, говорят.

– Вот видите, это нам всем урок, – сказал Агамемнон брату и собравшимся придворным. – Не говорил ли я всегда, что разум бывает скорее проклятием, нежели благословением? Такие вот мозги, что вечно лопочут да клокочут, измышляют да воображают, хитрят да мудрят, в конце концов до добра не доведут. Прискорбно. Прискорбно.

– А жена его Пенелопа к тому же только-только родила ему сынка, – промолвил Менелай, печально качая головою.

Их двоюродный брат ПАЛАМЕД поджал губы.

– С Одиссеем никогда и ни в чем нельзя быть уверенным.

– Да, ловкий он гаденыш, спору нет, – отозвался Агамемнон.

– Откуда нам известно, что он действительно не в своем уме?

– Может, придуривается, хочешь сказать?

– С него что угодно станется, – ответил Паламед.

– Не повредит узнать наверняка, – сказал Агамемнон. – Не могу я позволить себе упустить такие мозги в своем штабе. Отправляйся на Итаку, Паламед. Разведай, как, что да почему.

Паламед Одиссея недолюбливал всегда. Хитроумию и коварству, восхищавшим других, он не доверял. По его мнению, человек Одиссей крученый, как свиной хвостик. И такой же поганый. Коли есть у задачки два решения, одно прямое, другое пройдошливое, Одиссей выберет пройдошливое. Агамемнона, Менелая, Диомеда, Аякса и всех прочих подкупало это поверхностное обаяние, и они поддерживали Одиссеевы хитрости да ловкости. Их вроде как веселило все это – как родителей, что выхваляются умением чада плясать или изображать других. Паламед же знал, что происходит Одиссей от Автолика и Сизифа, двух лютейших прохвостов и двурушников, каких видывал белый свет. Стало быть, и Гермес ему предок. Но это-то не беда: по отцовской линии Паламед сам был правнуком Посейдона, а по материнской – правнуком царя Миноса Критского, а значит – праправнуком самого Зевса. Родословная Одиссея не производила на него впечатления в точности так же, как сам Одиссей – своими уловками.

Но, прибыв на Итаку, Паламед и его свита обнаружили, что все местное население сокрушенно скорбит. Их возлюбленный юный царь, похоже, действительно спятил. И Пенелопа, и придворные безутешны, сообщили Паламеду. Его проводили на южный берег острова, где, как его заверили, он своими глазами увидит несчастного полоумного Одиссея и во всем убедится сам.

Паламед застал царя Итаки за плугом. Перед этим Одиссей, раздевшись догола, извалялся в грязи. Борода не стрижена, в волосах торчит во все стороны вроде как солома. Пронзительно и немелодично царь что-то распевал. Языка, на каком пел Одиссей, Паламед не слыхал доселе ни разу. Но и это еще не самое странное. Плуг тащили вол и осел. Скорость, размеры и сила животных разнились настолько, что плуг дико мотало из стороны в сторону и он пропахивал кривую случайную борозду по песку и суглинку. У Одиссея на шее висела на веревке открытая сума. Из нее он зачерпывал пригоршни соли и бросал ее в борозду, неумолчно горланя свою песню.

– Бедолага, – сказал помощник Паламеда. – Сеет соль в песок. Он и впрямь спятил, верно?

Паламед нахмурился, задумался. А затем позвал Одиссея по имени. Раз, другой, третий, все громче. Одиссей не обращал внимания. Пел себе и сеял соль, словно не замечая ничего вокруг.

За происходящим, окруженные небольшой свитой, наблюдали родители Одиссея – Лаэрт и Антиклея. Жена его Пенелопа стояла в сторонке, лицо страдальческое. У ног ее покоилась корзина.

По пляжу, яростно лая, носился молодой пес, еще вчера бывший щенком, а Одиссей тем временем развернул свою разномастную упряжку и принялся творить встречную борозду – столь же чокнутую и кривую, как и предыдущая.

Без единого слова Паламед вдруг ринулся к Пенелопе, схватил корзину и – к изумлению своих спутников и ужасу Пенелопы – выбежал на пляж и поставил корзину прямо на пути у вола и осла.

После чего вернулся к своим спутникам, слегка отдуваясь, но с видом премного довольным.

– Что в корзине? – спросил его оруженосец.

В ответ Паламед лишь улыбнулся и показал пальцем на поле.

Из корзины высунулась детская головка. Пенелопа закричала. Вол и осел перли прямиком на корзину. Довольное дитя пускало слюни и размахивало кулачками.

Вдруг Одиссей умолк. Спина у него выпрямилась, он рявкнул волу и ослу команду остановиться и отвел их в сторону. Плуг прошел мимо корзины всего в одном пальце. Одиссей бросил ручки плуга, обежал его кругом и поднял ребенка на руки.

– ТЕЛЕМАХ, Телемах, – забормотал он, покрывая мальчика поцелуями.

– Ну что ж, – приблизившись, сказал Паламед, – ты не очень-то и безумен на самом деле, надо полагать.

– Ох, – промолвил Одиссей. Поворотив лицо к Паламеду, одарил его горестной улыбкой. – Но попробовать-то стоило…

Молодой пес, носившийся туда-сюда по песку с громким лаем, теперь прыгал на Паламеда, рыча и клацая зубами.

– Сидеть, АРГОС, сидеть! – приказал Одиссей, весело примечая неудовольствие Паламеда. – Боюсь, псу моему ты не очень нравишься.

Паламед сухо кивнул и отправился раскланяться с Пенелопой.

Одиссей смотрел ему вслед.

– И нам он тоже не очень нравится, правда, Телемах? – добавил он вполголоса, обращаясь к сыну. – И того, что он сделал, мы не забудем, верно? Никогда.

Пенелопа схватила Паламеда за руку.

– Дай слово, что не станешь намекать царю Агамемнону, будто мой муж – трус.

– Ну, согласимся все же…

– Но это я настояла! Оракул предрек, что если Одиссей покинет Итаку ради войны, он не вернется сюда двадцать лет.

– Двадцать лет? Бред какой-то. Ты же не поверила в это, разумеется?

– Сказано было очень внятно.

– Оракулы не бывают внятны. Должно быть, имелись в виду двадцать месяцев. Или, может, сгинут двадцать его людей. Или что вернется он с двадцатью пленными. Что-нибудь в таком роде. Но не страшись, я передам эту весть двоюродному моему брату Агамемнону. Отплываю немедля. Скажи своему супругу, чтобы приготовился и прибыл к нам в Авлиду как можно скорее, хорошо?

Паламед покинул Итаку, ликуя: он сумел перехитрить хитреца.

Но хитрец был не из тех, кто забывает или прощает. Одиссей поклялся: наступит день, и Паламед заплатит за свой поступок.

А пока много чего предстояло уладить. Отбросив свое деланое безумие, Одиссей рьяно взялся за приготовления к войне. Двести двадцать четыре сильнейших и благороднейших итакийца вызвались отплыть с Одиссеем и воевать под его началом, и через несколько быстро пролетевших недель двенадцать ладных пентеконторов, свежепокрашенных и полностью обеспеченных всем необходимым, выстроились у пристани, готовые к отплытию в Авлиду.

Одиссей подал сигнал, и флотилия отчалила. Глядя с кормы флагманского судна, бросил он последний взгляд на Итаку, жену свою Пенелопу и сына Телемаха у нее на руках.

Стоя на причальной стене, Пенелопа смотрела на строй из двенадцати кораблей – как темнеет он, как уменьшается среди огромной небесной белизны. Аргос лаял на море, негодуя, что его бросили. Когда хозяина и его флот медленно поглотила дымка горизонта, лай перешел в безутешный вой.

По дороге к Агамемнону Одиссей остановился на Кипре, чтобы закрепить союз с царем КИНИРОМ[91]: тот пообещал флот из пятидесяти кораблей. Когда же сын его МИГДАЛИОН прибыл в Авлиду всего на одном судне, все разочаровались.

– Обещано было пятьдесят! – неистовствовал рассвирепевший Агамемнон.

– Их и есть пятьдесят, – отозвался Мигдалион, спуская со своего корабля сорок девять миниатюрных моделей корабликов, выполненных из кипрской глины, на каждом – керамические фигурки воинов.

Эту выходку Одиссей с Диомедом склонны были Мигдалиону простить, но вот у Агамемнона определяющей его слабостью было чувство собственной важности. Любая подначка или выражение непочтительности для его занозистой натуры все равно что искры сухой соломе. Нам всем знакомы такие люди. Он проклял Кинира и навеки запретил упоминать его имя. Впрочем, смилостивился, когда Кинир преподнес ему в подарок великолепную нагрудную пластину[92].

Пока флот в Авлиде дожидался все новых и новых судов, прибывавших из удаленных царств и провинций, старейший и мудрейший советник Агамемнона Нестор Пилосский сумел убедить царя: может, все-таки стоит рассмотреть дипломатическое решение неувязки с похищением Елены.

Согласно этому решению, за Эгейское море ко дворцу царя Приама послали депеши – сперва угодливую, затем настойчивую, а потом и угрожающую. Пусть вернут Елену.

Приам отозвался на первую волну требований ссылками на прецеденты. Похищение – очевидно, не преступление, какое вообразил себе Агамемнон. Разве сам Зевс не похитил Европу и Ио?[93] Обратимся к смертным: великий Ясон разве не забрал Медею из ее родной Колхиды и не привез в материковую Грецию?[94] Да и сам царь Агамемнон не мог же забыть, как весь из себя благородный Геракл похитил родную сестру Приама Гесиону из Трои и силой женил ее на своем друге Теламоне? По тому случаю Приам отправлял посольства с сокровищами на Саламин и умолял вернуть сестру, однако просьбы его встречали высокомерным презрением. Елена счастлива в Трое с Парисом. Агамемнону и его брату следует с этим смириться. Дальнейшими, более напористыми посланиями троянский царь пренебрег.

– Быть посему, – постановил Агамемнон. – Быть войне.

Более серьезный удар по боевому духу собиравшихся греческих сил случился, когда Калхас, жрец Аполлона, которого держали как царского провидца при дворе Агамемнона и особо чтили за его умение читать будущее по полету, поведению и крикам птиц[95], стал свидетелем тому, как змея заползла в воробьиное гнездо и сожрала восемь птенцов и их мать.

– Узрим же! – сказал Калхас. – Аполлон шлет знак. Змея поглотила девять птиц. Это знак того, что Трою нам осаждать девять лет, и лишь на десятый возьмем мы ее.

Агамемнон высоко ценил Калхаса, однако, как и большинство могущественных людей, находил способы либо пренебрегать неприятными пророчествами, либо приспосабливать их под свои интересы.

– Откуда тебе знать, что речь не о десятой неделе или десятом месяце? – потребовал он ответа.

Но Калхас и свои интересы блюсти умел.

– Другие толкования тоже возможны, владыка мой царь.

– Славно. Так и не бросайся больше такими вот унылыми пророчествами.

– И впрямь не буду, владыка, – сказал Калхас, склоняя голову. Однако гордость водилась и в нем, а потому он не удержался и добавил: – Но в одной правде я совершенно уверен…

– Так-так?

– Нет вероятности победить троянцев, если не будет в рядах греков величайшего на свете воина.

– Ну, сам я в рядах греков. Более того, я – вождь всех греческих рядов.

– При всем величайшем почтении, владыка, есть воин, превосходящий тебя.

– Вот как? – ледяным тоном произнес Агамемнон. – И кто же это?

– Ахилл, сын Пелея и Фетиды.

– Он же наверняка еще ребенок?

– Нет-нет, он уже вполне себе эфеб, насколько я знаю[96].

– Но не опробован. Может, он быстр на стадионе и умеет бросать копьецо, однако…

Калхас встал.

– Величие твое, я со всей ясностью видел, что царевич Ахилл окажется величайшим воином твоих армий, и без него нет нам надежды на победу.

– Ладно, ладно, будь ты клят, – пробурчал Агамемнон и обратился к Менелаю и Диомеду: – Пошлите за этим самородком.

Но тут проявилась неувязка. Ахилл куда-то подевался. Никто не знал, где он.

Люди в Авлиде вскоре услыхали о пророчестве Калхаса насчет незаменимости Ахилла в своих рядах, и хотя Агамемнон уже настроился плыть на Трою без Ахилла, воины его оказались достаточно суеверны – или почтительны к Калхасу, – чтобы настаивать, вплоть до настоящего мятежа: Ахилл должен быть найден и поставлен в строй. Но где он? Агамемнон призвал Одиссея и Диомеда.

– Отыщите Ахилла, – приказал он. – Возьмите с собой столько людей, сколько потребно, однако только посмейте мне, так-растак, возвратиться без него.

За несколько лет до этого Пелей немало удивился, увидев у себя во фтийском дворце Фетиду. Та чудовищная сцена, где Фетида держит младенца Ахилла над пламенем, никак не шла у Пелея из ума.

Теперь Фетида приблизилась робко и простерлась перед ним, хватая его за колени и плеща волосами ему по ногам, зашлась в слезных мольбах, какие были б чрезмерны для крестьянки или рабыни, а уж для бессмертной совсем неслыханны.

– Прошу тебя, – выговорил смущенный Пелей, поднимая ее с пола. – Это лишнее.

– Я давно задолжала тебе объяснение, – сказала Фетида. – Гнев тогда не дал тебе выслушать меня, но теперь ты просто обязан мне внять.

Когда наконец он понял, как и почему первые шесть сыновей его сгорели и погибли, пришел черед рыдать Пелею.

– До чего же лучше было б, Фетида, доверься ты мне и все расскажи сразу.

– Я понимаю! – воскликнула Фетида. – Ни дня не проходит, когда не жалею я о своем молчании. Но теперь, Пелей, я всем буду делиться с тобой. Весь мир знает о пророчестве Прометея…

– …что какой-то твой сын превзойдет отца своего в величии? Конечно – и тебе известно, что меня это не огорчало никогда. И пророчество это воплощается. Видала б ты Ахилла на стадионе. Ни один мальчишка ему не ровня!

– Думаешь, не знаю? – проговорила Фетида. – Я тут частенько бываю – в разных обличьях, – любуюсь на его прыть и мощь, на его искусность и ловкость. Но есть и другое пророчество, тебе не известное, – видение, явленное лишь мне одной.

– Какое видение?

– Явлено мне было, что у Ахилла два будущих. Одно – жизнь безмятежного счастья, долгая, благословленная детьми, удовольствиями и покоем. Но жизнь никому не известная. Его имя умрет вместе с ним.

– А другое будущее?

– Другая жизнь – блеск славы, какой не видывал белый свет. Жизнь, исполненная героизма и доблести, подвиги, какие затмят Геракла, Тесея, Ясона, Аталанту, Беллерофонта, Персея… любого героя, жившего в этом мире. Вечная слава и честь. Жизнь, воспетая поэтами и бардами во веки веков. Но жизнь краткая, Пелей, до чего ж краткая… – И вновь наполнились слезами глаза ее. – Естественно, даже первая жизнь – долгая и никому не известная – будет коротка для меня. Девяносто зим и лет мелькнут для бессмертного, словно вспышка. Но второе будущее… – Она содрогнулась. – Короче мгновения ока. Этого нельзя допустить.

– Ну, мы же, разумеется, должны ему дать право выбора?

– Ему четырнадцать лет.

– Пусть так, однако выбор должен быть за ним.

– Надвигается война.

– Война? – Пелей уставился на Фетиду. – Но никогда прежде не был мир таким тихим. Никаких угроз покою, куда ни глянь.

– Тем не менее надвигается война. Я чую это. Я это знаю. Такая война, какой мир не видывал доселе. И они явятся за нашим сыном. Позволь забрать его и спрятать.

– Куда ты его заберешь?

– Лучше тебе не знать – лучше не знать никому. Лишь тогда будет он в безопасности.

Прибытие Ахилла и его мирмидонян неимоверно воодушевило все ахейское воинство. Пророчества знали все. Ахилл – залог победы. Он станет их вожаком, их талисманом. Необходимой была эта поддержка боевого духа: десятки тысяч маялись в Авлиде, прохлаждаясь в ожидании приказа об отплытии к Трое.

Агамемнон встретил Ахилла со всем радушием, на какое вообще был способен.

– Ну наконец-то можно поднять паруса и заняться делом.

Но паруса поднять не удалось. Никакой флот, сколь угодно могучий, не способен плыть без ветра, а ветра не стало никакого. Ни дуновения. И игрушечную лодочку через пруд не перегонишь. Травинка не шелохнется. Судам, груженным провизией, оружием, обслугой и всем остальным необходимым на войне, требовался ветер. Несусветная глупость – воинам гнать в Трою свои пентеконторы на веслах без судов снабжения.

– Калхас! – взревел Агамемнон. – Найдите мне кто-нибудь моего клятого прорицателя!

Калхас низко склонился перед царем, но заговорил неохотно.

– Что с тобой такое? Не томи, старик. Чего это ветра нету? Или тебе неведомо?

– Ведомо, твое величие, однако… может, я тебе лучше потом скажу – наедине?

– Наедине? – Агамемнон огляделся. Его старший командный состав – Менелай, Диомед, Аякс, Одиссей и царь Нестор Пилосский – весь стоял рядом. – Никаких мне тут секретов. Выкладывай.

– Я… было… было явлено, что… скажем так… богиня Артемида… она вот…

– Артемида?

– Она, Царь людей, велела Эолу, хранителю ветров, унять морской бриз.

– Но почему? Кто ее обидел?

– Ну… кажется… что… что…

– Может, хватит уже открывать да закрывать рот, как клятая рыба, да сказать все прямиком? Кому достало безумия обидеть божественную Артемиду?

Отчаяние на лице Калхаса было очевидно, а причина его ясна по крайней мере одному человеку среди присутствовавших.

– Сдается мне, – сказал Одиссей, – что Калхасу трудно произнести твое имя, Агамемнон.

– Мое? Ты смеешь намекать…

– Это он едва смеет намекать на что бы то ни было, когда ты эдак вот над ним рокочешь, – проговорил Одиссей. – Хочешь, чтобы он говорил, или хочешь, чтобы он устрашился до полной бессловесности? Либо одно, либо другое.

Агамемнон досадливо махнул рукой.

– Можешь говорить свободно, Калхас, сам знаешь. Я, может, и лаю, да не укушу.

Калхас набрал в грудь воздуха.

– Помнишь ли, владыка царь, как на прошлой неделе отправился ты охотиться в рощицу к востоку отсюда?

– И что?

– Я в свое время говорил, если помнишь, Царь людей, что та роща священна для богини…

– Говорил? Не помню. И что?

– Ты… ты подстрелил оленя в тот день. Превосходный выстрел, но… но олень тот, похоже, священ и для Божественной Охотницы. Она сердится, владыка.

Агамемнон преувеличенно вздохнул – так вздыхают все вожди, когда желают показать, что окружены болванами и вечно обременены бедами, какие сломали бы любого, меньшего по величию.

– Ясно. Понятно. Надо, видимо, принести какую-нибудь жертву, чтобы ее умилостивить, так?

– Владыка разумеет верно.

– Ну так отдай приказ! Я что, сам все должен делать? Что именно надо пожертвовать? Что тут приличествует? Другой олень? Бык, козел – что?

Калхас теребил подол плаща и смотрел куда угодно, лишь бы не на царя.

– Она не на шутку сердита, очень-очень. Действительно очень сердита.

– Десять быков? Двадцать? Целую клятую гекатомбу?[100]

– Все… все хуже, твое величие… богиня требует принести в жертву ни много ни мало… – Голос провидца сел до хриплого шепота, на глаза навернулись слезы. – Твою дочь.

– Мою дочь? Мою дочь? Ты шутишь?

Страдальческая гримаса у провидца на лице отмела этот вопрос. Повисло ледяное безмолвие. Агамемнон нарушил его вопросом:

– Которую?

Калхас еще туже скрутил кромку плаща.

– Только подношение твоей старшей умиротворит богиню.

Менелай, Одиссей и остальные поглядели на Агамемнона. Его жена Клитемнестра подарила ему трех дочерей. Электра и Хрисофемида были еще маленькие, а вот Ифигения уже приближалась к раннему женству. Слыла она умной, благочестивой и добросердечной.

– Нет, – произнес Агамемнон после долгого молчания. – Ни за что.

– Так, минуточку, – проговорил Менелай. – Мы все поклялись участвовать в этом предприятии.

– Вот и жертвуй свою дочку!

– Коварный троянский гаденыш умыкнул у меня жену и сына Никострата, – сказал Менелай. – Я уже пожертвовал изрядно. Не забудь о клятве.

– Что Ифигения-то плохого сделала?

– Я понимаю, это трудное веленье, Агамемнон, однако если Артемида требует…

Агамемнона было не уломать.

– Есть другие боги. Да хотя бы Афина. Она благоволит Одиссею и всегда на его стороне, что б ни предпринял он. Посейдон тоже за нас. И Гера. Они уговорят Зевса вмешаться. Артемида не может вечно держать наш флот. Если хорошенько подождать, все наладится.

Но дни шли, а ветра не было и в помине. В жаре и духоте Авлида стала рассадником хворей. Среди греков поползли слухи, и многие пришли к выводу, что мстительная Артемида даже запустила моровые стрелы в военный лагерь. Минули недели, но ни ветер не поднялся, ни зараза не исчезла.

Наконец Агамемнон сдался давлению, нараставшему со всех сторон.

– Иди кораблем в Микены, – велел он Одиссею.

– Идти? Да вся загвоздка-то…

– Греби! Греби в Микены. Будь ты клят, прекрасно же понимаешь, что я имею в виду. Да хоть вплавь, но доберись туда. Скажи Клитемнестре, что тебе велели привезти Ифигению сюда, чтоб женить.

– И кто же счастливый жених?

– Ахилл, – ответил Агамемнон.

– Да неужто? – Одиссей вскинул бровь. – И как к этому относится сам юный царевич?

– Незачем ему докучать, – отмахнулся Агамемнон. – Не будем мы их женить на самом деле. Это все просто… просто… как это называется?

– Уловка? Предлог? Притворство? Ложь?

– Не обсуждай мои приказы. Иди.

– Но тебе не кажется, – продолжал Одиссей, – что почти неизбежно…

– Что?

– Ну… тебе не кажется, что, возможно, стоит отыскать предлог получше?

– Чепуха. Мой замысел безупречен. Что может быть лучше помолвки с Ахиллом? Он же всеобщий любимец.

– Да, но… – Одиссей повел очами, ища, как бы поточнее выразиться.

– Хватит разглагольствовать. Вперед!

Пока корабль его огибал южный берег Греции на пути к Пелопоннесу, Одиссей размышлял о причудах и непоследовательностях в делах собратьев-человеков. Не сомневался он, что Агамемнон – блистательнейший на свете военачальник. Можно лишь восхищаться проворством, отвагой и решимостью, с какими он завоевывал и объединял разрозненные города-государства, царства и провинции Арголиды и превращал Микены в величайшую державу – а они ею, несомненно, стали. И вместе с тем как столь могучий военный вождь способен вести себя так глупо, когда дело доходит до вопросов личных, порывов и чувств? Совершенно неизбежно жена Агамемнона Клитемнестра настоит на том, чтобы сопровождать Ифигению в Авлиду к выданью. Какая мать не посетит даже самую обыденную помолвку – что уж говорить о союзе столь достославном, какой заявлен? Как может Агамемнон, способный в бою опережать мыслью лучших вражеских военачальников, такого не понимать? И как Клитемнестра поведет себя, обнаружив, что их с дочерью заманили в Авлиду под ложным предлогом – и с совершенно чудовищной целью? И как порывистый Ахилл воспримет то, что его имя впутали в подобный обман?

Что ж, не Одиссею с этим разбираться… Одиссею – лишь наблюдать с его привычным видом иронической отстраненности.

Его предположения сбылись, стоило ему добраться в Микены. Как только с его губ сорвались слова «женитьба» и «Ахилл», весь дворец захватила бешеная кутерьма приготовлений. Ифигения была вне себя от счастья, а Клитемнестра – от гордости. Одиссей чувствовал: что б ни сказал он сейчас, чтобы пригасить волну их неизбежного воодушевления, толку не будет. Мышцы у него на лице ломило от натужной улыбки. Да, ну не самая ли чудесная это будет свадьба из всех вообразимых? Ахилл и впрямь такой красавец, как о нем толкуют. Ну не самые ли везучие молодожены наши невеста с женихом? Триумф Микен, Фтии и всей Фессалии. До чего же умно Агамемнон это придумал – до чего же благоприятное деянье перед тем, как отправиться спасать бедную дорогушу Елену.

Некоторое время ушло у Клитемнестры на то, чтоб под ее руководством и к ее удовлетворению корабли нагрузили, по ее мнению, подобающим количеством рабынь, музыкантов и кухарок, а также серебряной утвари, изысканных тканей и вина, дабы свадебный пир соответствовал столь золотой паре. Одиссею пришлось ждать две полные недели, прежде чем флотилия Клитемнестры изготовилась последовать за его кораблем в Авлиду.

Но в тот миг, когда Клитемнестра сошла на авлидскую пристань, заметила она, что тут что-то не так. Жаркий неподвижный воздух в порту смердел отвратительно. Лица встречающих выражали ужас, враждебность или необъяснимое сочувствие.

Агамемнон искренне удивился, увидев жену.

– Незачем тебе было приезжать, дорогая, – сказал он, целуя ее в щеку.

– Незачем приезжать? Глупыш. Одиссей говорил то же самое. Чушь какая! Можно подумать, Ифигении не хотелось бы, чтоб мать отдала ее в жены. Чего это все вокруг такие измученные?

Через полчаса она все узнала, и пристыженный Агамемнон вновь передумал насчет жертвоприношения.

– Дурное это дело, – сказал он своим военачальникам. – Царица права. Убийство столь невинного человека – непотребство. Боги не могут такого желать.

Менелай открыл было рот, чтобы возразить, но не успел начать, как в собрание ворвался Ахилл.

– Ты посмел использовать мое имя, чтобы заманить несчастную девушку сюда на погибель? – заорал он, давясь яростью. – Ты посмел? Отправь ее обратно тотчас же.

– Не позволю я сомневаться в моих решениях какому-то мальчишке, – произнес Агамемнон.

Тяжко сопя, они сошлись и уже собрались занять боевые стойки, как встрял Одиссей.

– Тише, тише, – сказал он, – давайте владеть собою.

Ахилл сплюнул и молча удалился.

Одиссей возрадовался, что не он верховный командующий этими экспедиционными войсками. Он понимал, что такое руководство ничего, кроме головной и сердечной боли, не несет. В этом случае Агамемнон, ясное дело, что бы ни решил – пострадает. Естественно, все его инстинкты отца и мужа люто противятся самой мысли о погибели дочери. Однако теперь уже весь военный союз, до последнего раба, знал и о том, что он убил священного оленя, и о том, какое воздаяние требует Артемида. Все от Менелая и ниже взывали к Агамемнону: пусть покорится. Ифигения должна умереть, или весь этот замысел по спасению Елены из Трои провалится. Что такое одна жизнь по сравнению с честью стольких греческих царей и царевичей? Что такое одна жизнь по сравнению с нараставшей волной смертей от мора, накрывшей флот в порту? Что такое одна жизнь по сравнению с троянскими сокровищами, ожидавшими их победоносную армию?

Той ночью даже Ахилл преодолел в себе ярость, что его сделали невольным орудием обмана, и добавил свой голос в хор, требовавший ее смерти. Девушки ему глубоко жаль, но мирмидоняне не расположены околачиваться в Авлиде ни днем больше необходимого. В тот вечер пришли к нему двое его военачальников – ЭВДОР и ФЕНИКС, – чтобы донести о настроениях в рядах мирмидонян[101].

– Они любят тебя, царевич Ахилл, – сказал Феникс, – но о том, что Агамемнон пренебрегает пожеланьями богини, слушать не захотят.

– Так и есть, – сказал Эвдор. – Артемида неумолима. Моя мать Полимела служила ей когда-то[102]. Артемида не прощает. Охотницу нужно задобрить. Лазеек не будет. Если Ифигению не пожертвуют, вся наша затея впустую.

В конце концов этот мертвый узел разрубила сама же Ифигения.

– Я возлягу на жертвенный камень и с радостью отдам жизнь свою за Грецию, – сказала она устрашенной и не поверившей своим ушам Клитемнестре. – Эта жертва – вечный мне памятник, это мне и свадьба, и материнство, и слава – все в одном. И это правильно, мама[103]…

Вот так перед всеми ними уложили ее на алтарный камень.

Калхас воздел серебряный нож повыше – лицо его и прыть, по мнению Одиссея, выдавали несколько чрезмерное рвение – и воззвал к богине, пусть примет жертву.

Клитемнестра рыдала. Ахилл отвел взгляд. Агамемнон зажмурился.

Калхас обрушил нож. Но Ифигению он не пронзил: та исчезла. В тот самый миг, когда нож опустился, ее не стало. Ее место занял олень, и лезвие пронзило его шкуру, а не бледную кожу девушки.

Фонтаном забила оленья кровь. Не замешкавшись ни на мгновенье, забрызганный кровью провидец обратился к толпе с торжествующим криком:

– Узрите милосердие Охотницы. Она пощадила девушку! Она благоволит нам!

Послышался приглушенный клич ликования. Действительно ли пощадила богиня Ифигению или это какая-то уловка, подстроенная Агамемноном и его жрецом? Пока же толпа решала, Калхас показал на деревья, опоясывавшие поляну.

– Смотрите! – вскричал он. – Богиня шлет нам ветер!

И действительно: воздух вокруг нежданно пришел в движение.

– Зефир! – возопил Калхас.

Не просто какой-то ветер, а западный – тот самый, что нужен для скорейшего движения на восток, к Трое.

– Зефир! – заорали греки. – Зефир! Зефир! Зефир!

В восторге и лихорадке приготовлений Агамемнон даже не заметил, как удалились Клитемнестра и ее свита.

– Уплыла, не попрощавшись, – сказал он Одиссею. – Ну да не беда. Эта война скоро закончится. Немножко поразмышляет и поймет, что выбора у меня не было. Кроме того, богиня в любом случае явно отправила Ифигению домой. Дочь будет во дворце встречать их, когда они вернутся. Ну конечно, так и будет. Надеюсь, корабли твои уже оснащены и готовы, Одиссей. Отплываем завтра на рассвете. На Трою!

– На Трою, – отозвался Одиссей. Без восторга.

И вот так флот – величайший в мире от начала времен – отправился на восток через север Эгейского моря в Троаду.

Во второй Песни «Илиады» в разделе, известном под названием «Перечень кораблей»[104], Гомер перечисляет эту великую армаду в 266 строках. Текучим дактилическим гекзаметром – стихотворным размером от двенадцати до семнадцати слогов – излагает он нам, откуда все эти суда и кто их ведет. Классицисты и историки не один век с упоением анализировали этот перечень, сравнивая его с другими источниками и взвешивая вероятность того, способен ли каждый пентеконтор везти до 120 человек, если верить Гомеру[105]. Арифметика, складывающаяся по списку Гомера, дает такую оценку сил: 1186 кораблей, а бойцов на них 142 320[106]. Исследователи используют археологические, документальные и исторические данные (вдобавок к некоторым догадкам) и составляют свои оценки.

В некотором смысле это смахивает на «Большую игру», какой увлекаются пылкие шерлокианцы, обсуждающие Холмса и Уотсона, словно это всамделишные люди, жившие взаправду, чьи расследования, изложенные Артуром Конан Дойлом, следует воспринимать как фактические. Игра эта веселая и вдобавок плодотворная. Так сыграем же в нее применительно к Троянской войне. Сколько исторической правды лежит в основе этого повествования, я исследую в Приложении, стр. 361. Но даже если считать, что по большей части такое действительно происходило, нестыковок останется немало. Я уже посетовал насчет хронологии. В основных линиях повествования – в том виде, в каком оно дошло до нас, – между похищением Елены и выходом флота на войну зазор – по крайней мере в восемь лет. Это путает картину возрастов некоторых участников так, что я даже туда не полезу. С поправкой на вмешательство богов и другие волшебные и сверхъестественные происшествия, я – как говорилось во Введении, которое вы столь разумно пропустили, – решил, что лучше всего изложить историю войны и ее последствий, не пытаясь расставить галочки над всеми «йотами» хода событий или подрисовать перекладинки всем хронологическим «тау».

Для наших целей довольно знать, что громадное ахейское экспедиционное войско состояло из невиданного по своим масштабам флота, груженного воинами, стянутыми из десятков царств и провинций, под командованием верховного царя союза – Агамемнона Микенского.

Но, прежде чем мы вместе со всеми теми силами высадимся на илионском берегу, нам предстоит узнать еще об одном приключении, выпавшем грекам на их пути. Это событие стало достаточно значимым, чтобы оказаться решающим – хотя никто из ключевых участников знать этого в свое время не мог – для исхода всей кампании. Истоки того происшествия, как и происхождение великого города и цивилизации, к которым направлялись греки, восходят к величайшему из смертных детей Зевса – Гераклу.

Ахейский флот приблизился ко входу в пролив Геллеспонт и остановился у острова Тенедос.

– Последняя стоянка перед Троей, – объявил Агамемнон. – Пусть наши люди повеселятся, прежде чем возьмутся за мрачное дело войны.

Греки поперли на остров, экспромтом затеяли атлетические игрища, охоту и беготню за островитянками.

Ахилл с восторгом наткнулся на привлекательнейшую девушку – та купалась в пруду. Но не успел он подкатиться к ней, как из-за деревьев выскочил мужчина и преградил Ахиллу дорогу, размахивая мечом и гневно ревя.

– Так-так, – произнес Ахилл. – Кто это у нас тут?

– Ты вторгся в мое царство, наглый мальчишка.

– Твое царство?

– Я ТЕНЕД, сын Аполлона, правитель этого острова. Вы, дикари, отринув приличия и не спросив позволения, гоняете дичь по нашим землям, портите поля и виноградники, а ты теперь еще и к сестре моей лезешь. Ты за это поплатишься.

Тенед затопал ногами и снова взревел. Но для Ахилла этот рев утонул во взволнованном шепоте, зазвеневшем у него в голове. То был голос его матери Фетиды:

– Берегись, Ахилл! Сынов Аполлона не убивай, не то Аполлон непременно убьет тебя.

Действительно ли она говорила с ним или Ахилл вспомнил ее давние слова, он не знал и сам. Фетида предупреждала его обо всем на свете сколько он себя помнил – об опасностях, ловушках, подстрекательствах, табу, запретах, проклятиях. Все матери так опекают, Ахилл это понимал. Фетида же, бесспорно, опекала больше, чем почти любая другая. Возможно, она когда-то сказала ему, что те, кто убивает детей богов, могут быть убиты теми же богами. Очень на нее похоже. Ахилл не боялся. Внутренний голос свой он приглушил. А вот горячая кровь его разгулялась. Вид этого самонадеянного островитянина, что скалился да потрясал мечом своим, показался Ахиллу невыносимым.

Финт влево, шажок вправо, рывок вперед, резкий поворот кисти – и меч Тенеда упал на землю, а свой Ахиллу доставать и не пришлось. Еще один резкий поворот – и шея Тенеда оказалась сломана, а жизнь прервана. Сестра царя закричала и убежала.

Тем временем царственная партия с Атридами[107] во главе покинула Тенедос и переместилась на соседний остров поменьше – Хрису. Там они собирались принести жертву Гераклу, а тот, в свою очередь, когда-то приносил на этом же острове огненные жертвы богам, прежде чем напасть на Лаомедонта Троянского. Их отвел к тому самому месту один из самых приверженных спутников Геракла Филоктет, сын царя Пеанта из Мелибеи, – он был здесь с Гераклом тогда, много лет назад.

Филоктет присутствовал и при гибели великого героя. Наблюдал с беспомощным отчаянием, как разъедающая отрава с туники Несса пожирает Гераклову плоть[108]. В лихорадке своих мучений Геракл вырывал с корнем деревья для своего же погребального костра. Затем он воззвал к друзьям, чтоб развели они огонь, но все отшатнулись. И лишь у Филоктета хватило на это мужества. В благодарность умирающий Геракл завещал ему свой лук и легендарные стрелы. Со слезами на глазах Филоктет поднес горящий факел к погребальной пирамиде и смотрел, как громадная измученная Гераклова душа покидает его громадное измученное тело[109].

Лук юный Геракл получил, говорят, от самогό бога-лучника Аполлона. Но важнее всего были стрелы. Геракл обмакнул их наконечники в ядовитую кровь многоголового водяного дракона Гидры. Эти смертоносные стрелы обеспечили ему победу во многих последующих стычках[110], но со дня его смерти – вернее, со дня его вознесения к бессмертным на Олимп – лук и стрелы свирепо стерег преданный Филоктет; со временем и он оказался в той же толпе высокородных соискателей, собравшихся в Спарте ради руки Елены. Вместе со всеми остальными принес он и клятву оберегать брак Елены; великим силам вторжения во главе с Агамемноном он предоставил семь кораблей.

Впрочем, его вклад в общее дело исчерпался, не успев начаться: привел он Агамемнона и остальных к тому месту, где, по памяти Филоктета, Геракл приносил жертву много-много лет назад, старого друга Геракла угораздило наступить на гадюку, и та мгновенно бросилась на обидчика и впилась ему клыками в ногу. Через несколько мгновений плоть на ступне распухла, и Филоктет едва мог идти. Диомед помог ему перебраться через остров и взойти на судно, которое должно было отвезти его к его кораблям, но к тому времени рана уже нагноилась и источала чудовищную вонь. Одиссей шепнул Агамемнону и Менелаю, что подобное поражение вылечить не удастся и есть риск, что зараза распространится на другие корабли. Атриды постановили, что Филоктета нужно оставить на острове. Им хватило участливости – участливости по их собственным понятиям, но, возможно, не по мнению Филоктета – согласиться, что Хриса слишком мала и бесприютна для него[111], а потому хромого, подвывавшего и негодовавшего Филоктета бросили на соседнем острове Лемнос, который к тому времени стал необитаемым[112]. Командование его семью кораблями и тремя с половиной сотнями гребцов и лучников передали Медонту, единокровному брату Эанта – Аякса Малого.

Филоктету пришлось остаться на Лемносе, где он маялся от раны, которая отказывалась заживать; десять лет он питался плотью птиц и зверей, каких мог подстрелить из лука ядовитыми стрелами. Приберегите его имя где-нибудь на задворках памяти, он к нам еще вернется.

– Итак, – молвил Агамемнон, – пусть оповестят всех. Флот атакует завтра на рассвете.

И полетело слово с палубы на палубу, по всем кораблям.

– Троя!

– Троя!

– Троя!

Открытые башни Трои сверкают на солнце. С ее стен стражники и часовые кричат и дуют в трубы. Они узрели такое, что способно вселить страх в самое отважное сердце.

Далеко на западе горизонт, отделяющий море от неба, почернел. Нежная полоса дымки, что прежде каждый день разграничивала море и небо, теперь стала жирной черной чертой, простирающейся и влево, и вправо, докуда хватало взгляда. На глазах у троянцев эта черта утолщается. Словно Посейдон выталкивает на поверхность новый остров, а то и новый материк.

Вскоре они осознаю́т, что эта черная черта – не громадная скала, вздымающаяся из моря. Это невообразимо огромный флот, прущий на их берег. Сотни, сотни и сотни кораблей.

Троянцы к войне готовились. Месяц за месяцем они крепили свою оборону. Вся Троя знает: идут на них проклятые ахейцы, однако размеры этого флота, самый вид его… к такому их подготовить не мог никто.

Гектор с Парисом взбираются на бастион при первом же кличе труб.

– Сколько? – спрашивает Парис.

Гектор всматривается. И часа не прошло, как Эос распахнула врата рассвета для брата своего Гелиоса и его колесницы. Титан солнца уже довольно высоко в небесах: лучи его рассыпают искры по морю. Сквозь дымку видит Гектор вспышки вдали – это солнце блистает на носах, мачтах, корпусах и рассекающих воду веслах.

– Совсем скоро подплывут они достаточно близко, тогда и посчитаем, – говорит Гектор. – Пора принести жертвы, а следом… вооружаться.

Пока мы ждем, когда подойдут корабли, а троянцы приготовятся и поднесут жертвы богам, самое время осмыслить вопрос, каким богам троянцы эти жертвы предложат. Тем же, что и греки? Выбрали ли боги, на чьей они стороне?

Зрелище закипавшей у смертных бури распаляло богов все сильнее. Завороженно и со всевозрастающим пылом следили они за тем, как ахейцы, приготовившись, отправляются к Троаде.

Олимпийцам нравится смотреть, как дерутся да бранятся их игрушки, их человеческие питомцы. Войны у смертных – восторг богов. Раззадоривало их это все и затягивало, как елизаветинских дворян, делавших ставки при травле медведей, или лордов эпохи Регентства на петушиных боях в Ист-Энде, или банкиров с Уолл-стрит на нелегальных кулачных боях в недрах Манхэттена. «Трущобничать» – вот как называли денди Регентства подобные визиты в простецкие слякоти. Премерзкое притяжение грязи и ее головокружительной угрозы насилия. И, как у тех удалых аристократов, у богов тоже есть любимцы. Не на золото играют бессмертные – на кон они ставят честь, место в иерархии и гордость. И в точности как те удалые аристократы, боги – как нам предстоит убедиться – не гнушаются подпортить что-нибудь бегуну или наезднику, если он им не люб, и бесчестно содействовать тем, кого поддерживают сами.

Утихомирив ветра и потребовав от Агамемнона принести в жертву дочь, Артемида, божество охоты и лучной стрельбы, придержала греков в Авлиде и пригасила в них задор, что намекает нам, на чьей Артемида стороне. Она и близнец ее Аполлон предпочитают троянцев и в дальнейшие годы сделают все возможное, чтоб их поддержать. Как и их мать, древняя титанида Лето. Афродита на стороне троянцев по умолчанию – с тех самых пор, как Парис удостоил ее Яблоком раздора (а может, и раньше, когда Афродита сошлась с Анхизом и родила ему Энея). Арес, бог войны и любовник Афродиты, тоже встал за Трою[113]. Эти четверо олимпийцев станут могущественнейшими союзниками троянцев.

Ахейцам можно искать поддержки от Геры и Афины – не развеялась еще их обида от Парисова отвержения, как они это восприняли. Кроме того, Афина, конечно, с особым теплом относилась к Диомеду и Одиссею и всегда будет приглядывать за ними. Гермесу Одиссей тоже дорог[114], но в первую очередь пронырливый бог-вестник предан отцу своему Зевсу. Посейдон, правитель моря, встал на сторону ахейцев, как и Гефест, бог огня и кузни, – возможно, без особой на то причины, кроме одной: неверная супруга его Афродита и ее любовник Арес выбрали Трою. Естественно, Фетида ради сына Ахилла всегда сделает все от нее зависящее в поддержку греков.

Аиду плевать, кто кого победит, ему довольно и того, что этот конфликт пополнит Преисподнюю новыми мертвыми душами. Он надеется, что война будет затяжной и кровопролитной.

Дионис не участвует деятельно, однако удовлетворен знанием, что винные возлияния ожидаются обильные, состоятся дикие пляски, а в периоды празднеств и разгула, какими неизбежно перемежаются кризисы и прорывы в битвах, он, Дионис, ожидает жертвоприношений в свою честь.

Деметра и Гестия, богини плодородия и домашнего очага, делами войны интересуются или связаны с ними наименее всего. Их заботят женщины и дети, оставленные дома, горюющие семьи, труженики и рабы на полях и в виноградниках – те, кто, как говорили в ту пору, поддерживает огонь в очаге.

А что же Зевс, повелитель небес и царь всех богов, – он за кого?

Зевсу нравится считать себя мудрым и доброжелательным наблюдателем, беспристрастным зрителем, восседающим высоко над потасовкой. Он принимает на себя роль судьи, великого арбитра. Остальным олимпийцам тоже велел не вмешиваться, но будет спускать им с рук, если полезут в драку. Не воздержится он и в тех случаях, когда станут уговаривать вмешаться его самого. Его собственная смертная дочка Елена сама, разумеется, просхема, казус белли[115], пламя, поджегшее фитиль; можно предположить, что это подтолкнуло Зевса взять сторону троянцев, но был свой интерес у Зевса и в ахейской игре. Возлюбленный его сын Геракл посадил Тиндарея на трон Спарты[116] и разграбил Трою Лаомедонта. Другой сын Зевса, Эак, – дед троих важнейших воинов в греческих рядах: Аякса, Тевкра и Ахилла. Зевс потерял счет своим потомкам среди греков (и, конечно же, троянцев). Но все равно считает себя величественно нейтральным.

Некоторые историки и мифологи выступали с замечанием, что Троянскую войну развязал сам Зевс в сознательной попытке завершить проект «Человек». Чтобы стереть род людской с лица земли раз и навсегда. Или, во всяком случае, проредить разраставшееся население. Человечество, делаясь все многочисленнее, стало трудноуправляемым. Даже бессмертным богам не под силу теперь ввязываться в дела, отношения, шашни и управление судьбами этих честолюбивых, изобретательных и самовлюбленных созданий, когда их стало так много. Да они уже вообще столь же высокомерны и заносчивы, как сами боги. И все крепче забывают свои обязательства, исполняемые во храмах, пренебрегают молитвами и огненными жертвоприношениями. Забыли свое место. Особенно те, кто произошел от самого Зевса – или от других олимпийцев. Мир, заполненный героями-полубогами, неустойчив и опасен. Геракл спас Олимп, но, возможно, кто-то другой мог бы восстать и самонадеянно силой сместить богов[117]. Зевс свергнул отца своего Кроноса, а тот узурпировал трон своего отца Урана. Фетиду Зевс избегал как раз из-за пророчества, сообщавшего, до чего великим вырастет ее сын. Ахилл, похоже, подтверждал истину этого предречения.

Но Зевсу не хватало ни сосредоточенности, ни прозорливости, ни внимания к деталям, чтобы составить или воплотить подобный план до всесторонне продуманного завершения. Он, скорее, из тех, кто доводит псов до бешенства и стравливает их друг с другом, – или подобен римскому императору, который смотрит свысока на рабов и гладиаторов, злорадствуя от вида крови и выпущенных на песок потрохов. Не кукловод он, не гроссмейстер тактики. Не было у него терпения тянуть за все эти ниточки. Не доставляло удовольствия вперяться в доску, впившись пальцами в виски и погрузившись в мысленный анализ, предвидеть каждый ход и предвосхищать его. Тряхануть хорошенько и посмотреть, что получится, – вот это по-Зевсову. Подпалить фитиль у шутихи и отойти подальше.

А род человеческий пускай сам порвет себя в клочья.

Мы знаем, что ахейская военная мощь – это более сотни тысяч воинов из десятков царств, островных владений и провинций, составляющих греческий мир. А как обстоят дела с обороняющейся стороны? Неужто одним лишь обитателям обнесенного стенами города отбивать столь неслыханную угрозу?

На самом деле троянский союз состоит почти из столь же многих разрозненных элементов, как и ахейский. Гектор и Приам собрали и скрепили коалицию сил из окрестных государств Троады и шире: на севере – аж из Пеонии и Фракии (нынешняя Болгария), на юге – из материковой Африки. Перечень троянцев приводится в «Илиаде» в Песни второй – там же, где и «Перечень кораблей». В войну царевич Эней поведет союзников-дарданов[118], МЕМНОН Эфиопский, сын Зевса САРПЕДОН и царица амазонок ПЕНФЕСИЛЕЯ тоже встанут на сторону троянцев. Другие значимые воины коалиции еще заявят о себе по ходу войны.

По Гомеру выходит, что все ахейцы разговаривают между собой по-гречески, а вот троянцам, хоть сами они и понимали греческий, и общались на нем с врагом в нескольких случаях, когда вели переговоры или обменивались вестями, приходилось мириться с союзниками, что «непрестанно блеют» на сотнях языков, а это означает, что Гектор и другие военачальники для передачи приказов и сообщений вынуждены полагаться в бою на переводчиков. Современная филология предполагает, что в действительности троянцы общались на языке, возникшем после хеттского, – лувийском. Мы же согласимся с условностью, предложенной Гомером и продолженной Шекспиром, а также почти всеми драматургами, авторами исторических романов и кинематографистами. Кроме тех случаев, когда обстоятельства повествования требуют разных наречий, все участники, будем считать, понимают друг друга и разговаривают на одном языке. К счастью для нас, язык – как раз вот этот. На котором вы сейчас читаете.

Флагманом у греков был элегантный черный микенский пентеконтор с ярко раскрашенным носом. На борту находились старшие советники Агамемнона. Вражеский берег возник в прямой видимости, и ум Агамемнона ринулся вперед, живописуя высадку и составляя планы первой атаки, но Нестор Пилосский призвал его не спешить. Верховный владыка уже был сыт по горло отсрочками и ничьим вмешательствам не радовался, но для Нестора время отыскивал всегда – тот считался мудрейшим человеком во всем греческом мире. Старейшим ближайшим советником Агамемнона он был совершенно точно, и пусть Царь людей нетерпелив, порывист и упрям, Нестору хватало рассудка понимать, что здравый совет ничего не стоит, зато способен отвести сколько-то бед. Нестор убедил Агамемнона, что, прежде чем бросать все силы в атаку, благоразумно отвести флот чуть подальше, отправить одиночное судно с посольством к царю Приаму и дать ему последнюю возможность вернуть Елену.

– Они уже наверняка заметили, – сказал Нестор, – какая небывалая сила надвинулась на них. Приама считают разумным человеком. Он узрит ценность благородной уступки.

Делегатами выбрали Менелая, Одиссея и Паламеда.

– Но потребуйте больше, чем одну лишь Елену, – велел Агамемнон. – Наши расходы при подготовке к войне тоже надо покрыть. Пусть Приам откроет для нас свою сокровищницу.

Часовые на сторожевых башнях Трои увидели, как от строя судов отрывается корабль и в одиночку движется к берегу. На мачте плескал белый флаг Эйрены, богини мира. Навстречу посольству отправили троянца по имени АНТЕНОР, служившего Приаму так же, как Нестор Агамемнону, – мудрым доверенным советником[119].

Ожидая вестей, троянский двор разошелся во мнениях. Гектор и Деифоб – с подачи пылавшего яростью Париса – убеждали Приама, что гнев Агамемнона и Менелая из-за бегства Елены из Спарты липовый, вымышленный, а на самом деле всего лишь повод для нападения.

– Атридам наплевать на Елену, – сказал Гектор, – им нужна военная пожива.

– Выслушайте посольство! Выслушайте! – молила Кассандра.

– Гектор прав, – сказал Деифоб. – Эллины глазом своим завистливым косятся на нас через Эгейское море уже много лет.

– Прислушайтесь к ним, иначе Троя падет!

– Они нашего золота и сокровищ хотят.

– Прислушайтесь к ним, иначе Троя сгорит!

– Не забрать им у меня Елены, – сказал Парис.

Кассандра зарыдала.

– Если Елену не вернуть, мы все погибнем! Все до единого, кто сейчас в этой комнате.

– Кроме того, – добавил Гектор, – не знал белый свет города укрепленней. И армии подготовленней. Троя неуязвима.

– Надо, во всяком случае, принять их, – сказал Приам, – и послушать, что скажут.

Когда корабль переговорщиков бросил якорь у Троадского берега, Гелиос уже скользнул за горизонт на западе. Одиссей, Менелай и Паламед в сопровождении оруженосцев приплыли к берегу в небольшой лодке, и там их ждал Антенор – он поприветствовал посольство с большим почтением и непритворной учтивостью. В сопровождении стражи все проследовали по равнине Илиона через реку Скамандр и в высокие Скейские ворота в город, где их препроводили во дворец к Приаму. Толпы троянцев выстроились вдоль улиц и безмолвно наблюдали за процессией.

Красота Менелая не осталась незамеченной.

– Но и близко не так пригож, как Парис, – пробормотала одна женщина.

– А кто же тот человек, что улыбается так, будто известна ему великая тайна? – гадали другие. Пролетел шепоток, что это Одиссей Итакийский, и кто-то негодующе зашипел. Слухи о его двуличности и коварстве долетели и до Трои.

Приам и Гекуба приветствовали делегацию с торжественным достоинством. Троянские царевичи были учтивы, но холодны. Парис с Еленой держались поодаль. После пира, музыки и протокольных хвалебных стихов, спетых в их честь, греков отвели в дом к Антенору, где им предстояло провести ночь, а затем вернуться поутру во дворец для официальных переговоров.

– Добро пожаловать под крону моего дома, – сказал Антенор. – Спите сладко, помолимся богам, чтобы наша завтрашняя беседа сложилась благополучно.

Во дворце же Приам отыскал Елену в ее покоях.

– Париса нет?

– Строит планы, – ответила Елена. – Тревожится, что Менелаю с Одиссеем удастся уговорить тебя от меня отказаться.

– Как раз об этом я хотел тебя спросить. Действительно ли таково твое желание – остаться?

– Парис – мой муж, здесь мой дом.

– Ничто в тебе не хотело б вернуться в Спарту с Менелаем?

– Ничегошеньки.

– Больше ничего мне знать и не было нужно.

На самом же деле Парис выскользнул из дворца и пробрался к дому АНТИМАХА, высокородного, но отнюдь не богатого придворного, задолжавшего Парису больше денег, чем мог даже надеяться вернуть. Ему Приам доверил вести переговоры с греками.

Парис сунул ему в руку золото.

– Не только прощаю я тебе твой долг, – сказал он, – но и добавлю еще золота.

– Если?.. – уточнил Антимах.

– Если, – ответил Парис, – убедишь переговорщиков замкнуть уши от ахейской лжи и завиральных посулов. И получишь золота больше, чем видел в жизни – или даже грезил о стольком, если ахейские псы, что спят сейчас у Антенора в доме, не доберутся к себе на корабль живыми.

Менелаю оказалось чистой мукой находиться в городе: так близка была от него Елена, однако законы дипломатии требовали, чтоб придержал он и язык, и норов. Лежа в постели и пытаясь уснуть, он раздумывал, не выбраться ли ему из дома Антенора и не отправиться ли во дворец. Если обнаружит он подлого Париса рядом со своей обожаемой женой, перережет этому трусу глотку. Нет, забьет его до смерти кулаками. Будет колотить его, колотить, колотить…

С этим упоительным сценарием на уме – кулаки крушат и месят смазливое наглое лицо Париса в кашу – резко пробудился он от настойчивого стука в дверь.

Антенор был придворным искушенным. Придворные не доживают до искушенности, если не держат при себе развитую сеть лазутчиков и осведомителей. Антеноровы лазутчики проследовали за Парисом до самого дома Антимаха и подслушали каждое слово в его замысле против греческого посольства.

– Стыжусь земляков своих, – проговорил он, торопя Менелая и остальных собраться в передней. – Не все мы столь коварны. Но вам небезопасно оставаться в городе. Прошу вас, идемте со мной.

Под покровом ночи он отвел греков обратно к их лодке.

Когда добрались они к флагманскому судну и доложили новости о кровожадном намерении Париса, Агамемнон взревел от ярости, но в глубине души недоволен не был. Полномасштабный поход на Трою принесет ему славу, какой не довелось стяжать ни одному человеку на свете – ни Ясону, ни Персею, ни Тесею, ни даже великому Гераклу. Золото, сокровища, рабы – и вечная слава. Боги, возможно, даже вознесут его на Олимп. И себе самому не мог он в этом признаться, но окажись миротворческая миссия успешной, он бы ужасно расстроился.

Имелось у провала посольской миссии и еще одно преимущество. Слух о тайном заговоре Париса разлетелся по всей флотилии, как лесной пожар, и каждое ахейское сердце преисполнилось ярости. Если энергия и боевой дух поникли от словно бы нескончаемых приготовлений и череды темных предзнаменований, обременявших все это предприятие, подтверждение троянского вероломства оказалось как раз тем, что требовалось, чтобы разжечь страсть и укрепить приверженность во всех до единого воинах в армии вторжения.

Назавтра с рассветом Агамемнон скомандовал отправить по флотилии сигнал. Гребцы напружили спины, и флот двинулся вперед.

У каждого корабля в шеренге имелся нос, выкрашенный в яркие цвета и обычно оснащенный резной фигурой. С носа флагманского судна Агамемнона с имперским презрением взирала голова Геры, Царицы небес. На других судах виднелись лица богов и божеств, опекавших их царство или провинцию.

Вообразите картину: сотни корабельных носов втыкаются в песок, ухмыляются, щерятся, скалятся носовые фигуры; слышите, как десятки тысяч воинов колотят мечами по щитам и выкрикивают боевые кличи? Кровь стынет.

Но Гектор в сияющих доспехах, великолепный в своей колеснице, повел троянцев из города по мостам через Скамандр на высадившихся греков, подбадривая свое воинство.

Судно Агамемнона замерло у берега и бросило якорь с кормы. Ахилл взобрался на корабельный нос.

– За мной! – заорал он, показывая мечом на дюны. – Нам по силам оказаться в городе еще до заката!

Агамемнон в тот миг еще облачался в доспехи. Его уело, что великий миг высадки на вражескую территорию возвестил кто-то другой. Он уже собрался рявкнуть и отменить приказ, но тут крикнул провидец Калхас – велел Ахиллу остановиться.

– Провижу я, что первый, ступивший на троянскую почву, будет убит, – произнес он. – Если человек этот – ты, Пелид[120], наше дело пропащее еще до его начала.

– Да обо мне больше пророчеств, чем дней в году, – презрительно отозвался Ахилл. – Не страшусь. Да и не почва это, а песок.

Однако, привело б это к гибели Ахилла или нет, великий миг достался не ему. Не успел он спрыгнуть, как голос у него за спиной возопил:

– Я первым брошусь в бой!

И с корабля спрыгнул какой-то юнец.

– Кто это? – заорал Агамемнон.

Молодой человек обернулся с широкой улыбкой и поманил остальных. Они узнали в нем Иолая, вождя филакского контингента[121].

Вид его, юного, жизнерадостного и уверенного, вдохновил остальных. Они ринулись с кораблей вслед за ним, в свою очередь воодушевляя воинство позади. Несколько мгновений – и весь берег заполнился греческими воинами, колотившими в щиты и вопившими:

– Эллада! Эллада! Греция! Греция!

Они устремились вверх по дюнам и последовали за Иолаем на равнину. Война началась.

Иолай врезался в гущу троянцев, скопившихся на равнине и ждавших греческого наступления. Убил четверых и ранил с десяток, но тут враг вокруг него внезапно расступился, и Иолай оказался лицом к лицу с высоким одиноким воином. Шлем воина скрывал его черты, но крики «Гектор!» из троянских рядов объяснили Иолаю, кто его противник. Он яростно сражался, но куда ему до Гектора с его ловкостью и силой – Иолай быстро пал в вихре взмахов меча, выпадов и отражений ударов. Умер он на месте. Пророчество Калхаса исполнилось. Первый ахеец, коснувшийся троянской земли, погиб.

Двое из филакского войска оттащили тело Иолая назад к грекам. Гектор дал им уйти. Отвага восхищала его, но превыше всего чтил он обычай, столь глубоко значимый и для греков, и для троянцев: павшего следует отдать, чтоб омыли его и сожгли или захоронили свои. Ибо оставлять тело на земле, чтоб сгнило оно, – величайшее бесчестье, какое может на них пасть. Подобное кощунство порицали обе стороны. Война, какой предстояло бушевать столько лет, еще покажет невыразимую жестокость, варварство и чудовищное кровопролитие – лютейшую и безжалостнейшую дикость, но тем не менее обычаи и ритуалы необходимо блюсти, а важность их невозможно переоценить. Как это покажет время.

С тех пор Иолая прозвали ПРОТЕСИЛАЕМ – «первым шагнувшим вперед». Не одно поколение потом, многие годы после войны в его честь по всему греческому миру воздвигали храмы и статуи. Командование сорока кораблями филаков в союзе взял на себя ПОДАРК[122], брат Иолая.

Когда тело Протесилая убрали за линию греческих войск, битва разгорелась в полную силу. Ахилл и Гектор сражались в самой гуще, но наиболее устрашающим воином на всем поле быстро прослыл троянец по имени Кикн. Ревя, он пер вперед и рубил мечом направо и налево.

– Я Кикн, сын Посейдона, – орал он, – и ни одно копье, меч или стрела не способны пронзить мне кожу!

Мясорубка, которую он учинил, начала смещать равновесие битвы, и стало казаться, что греки проигрывают, не успев толком напасть. Действительно похоже было, что Кикн неуязвим. Стрелы Тевкра отскакивали от него, соскальзывали и наконечники дротиков Аякса. Ахилл, нисколько не устрашенный, взбудораженный боем, понесся прямо на Кикна с оглушительным воплем, вскинув щит. Сила этого внезапного натиска и щита, врезавшегося в лицо, сбила Кикна с ног. Ахилл молниеносно напрыгнул сверху, схватил упавшего воина за ремни шлема и принялся скручивать их все туже и туже на горле противника, пока не удавил его. Шкура у Кикна, может, и непроницаема, зато, как любому смертному, ему необходимо было дышать.

Пусть в основном Посейдон брал сторону ахейцев, Кикн был ему сыном, а потому Посейдон не оставил его и сейчас. Не успел последний надсадный вздох покинуть тело воина, как превратился он в белого лебедя, вознесшегося над полем боя и полетевшего прочь, на запад. Прочь от Трои[123].

Троянцы сочли это знаком и обратились в бегство – в укрытие родного города.

Агамемнон приказал не преследовать.

– Всему свое время, – сказал он. – Теперь мы знаем, чего они стоят. Сперва займемся своими убитыми, поднесем богам жертвы и произведем все должные приготовления.

Ахейский флот нельзя было и дальше оставлять растянутым в тонкую цепочку вдоль берега, вне поля зрения по обе стороны от командного судна, открытым для нападения троянских диверсионных групп. Но и стягивать корабли чересчур плотно означало делать их не менее уязвимыми. В первую очередь – для огня. Агамемнон провел достаточно кампаний на море, чтобы понимать: ряды кораблей могут стать неподвижными мишенями для горящей смолы или масла. Огонь способен распространяться от палубы к палубе с устрашающей скоростью. Царь людей приказал всем флотским соединениям войти глубже в любые защищенные узкие заливы и бухты, какие смогут отыскать, – или же отплыть подальше в море. На всех приставших к берегу судах держать круглосуточную охрану. Кара сторожевому за сон на посту – смерть.

Далее последовало строительство заградительного частокола. За этим забором, ощетинившимся заточенными кольями, греки смогли обустроить надежный лагерь. Временный, разумеется, – Троя станет ахейской через неделю, ну две, – но небрежность не годится. В основном эгейские приливы и отливы были нежны, как озерная рябь, однако Эвр, Западный ветер, как известно, если взыгрывал в нем норов, мог бить и трепать с разрушительной силой. Лишь флагман Агамемнона и корабли важнейших вожаков решили оставить вблизи частокола. Корабли обеспечения со всеми их рабами, слугами, маркитантами, ремесленниками, жрецами, кухарями, плотниками, музыкантами, танцорами и прочими необходимыми обозными пусть снуют туда-сюда между берегом и морем.

Нестор с Одиссеем изобрели простенький сигнальный язык хлопков, дуделок, флажков и огней, посредством которого удалось установить какое-никакое сообщение «корабль – корабль», «корабль – берег», «берег – корабль». Для старших командиров и их свит поставили шатры. Кампания скоро завершится, а потому расширять это миниатюрное поселение незачем.

Агамемнон был доволен. Боевой дух реял высоко.

У нас с вами есть преимущество сравнительно свежей истории: мы понимаем, что уверенные в себе силы нападения и уверенные в себе оборонительные силы, равно оснащенные техникой, ресурсами и тактическими навыками, довольно быстро оказываются в патовом положении. Нам известно, как войны, в которых обе стороны не сомневаются в скорой развязке, способны растягиваться на месяцы и годы. Греки с троянцами, вероятно, обнаружили эту печальную истину первыми.

Агамемнон и его военачальники скоро осознали, что Троя слишком велика и в кольцо осады ее не взять, а троянцы слишком умны и наружу для решающей битвы их не выманить.

Шли месяцы. Завершение первого года отметили песнями, жертвоприношениями и играми. Следом прошел еще один год. И еще один. Пат – с тех пор как Протесилай ступил на троянскую почву и до полноценной битвы армий – продлился невероятные девять лет. Бытовал страх, что сделать первый шаг – значит открыть врагу свое слабое место; подобный расклад шахматисты именуют цугцвангом.

За эти годы ахейские укрепления делались, разумеется, все мощнее и мощнее, серьезнее и прочнее. В лагере под защитой частокола прибавилось шатров и хижин, защищавших от непогоды, маршрутов поставки продовольствия и других черт того, что можно назвать городской жизнью, никак иначе. Импровизированные базары, питейные заведения и храмы вскоре уже стало не отличить от тех, к каким греки привыкли дома. Тропы, пролегавшие между кораблями и укрепленным лагерем, на некоторых участках превращались в грунтовки или расширялись до площадок для публичных собраний и вскоре стали походить на городские дороги, улицы и площади. Со временем они обрели и названия. Коринфский тракт. Фессалийская улица. Фиванская дорога. Низошел дух постоянства.

Сложность структуры, питавшей этот исполинский лагерь, невозможно создать единым осознанным действием. Столь причудливую сущность могла вырастить лишь медленная эволюция. Со всеми своими венами, нервным центром, артериями и дренажными каналами греческий лагерь обрел свойства живого организма – и, как любому живому организму, ему требовалось постоянное жизнеобеспечение.

Город же Троя пусть и был сам по себе неуязвим, никак не мог он помешать Ахиллу, Диомеду, Одиссею, Аяксу, Менелаю и прочим собирать военные отряды и совершать набеги на окрестности, грабить и разорять. Вино, зерно, скот, рабыни – все считалось честной добычей, все шло в дело прокорма великого лагеря. Девять лет подряд Троянская война была скорее разбоем, а не боем.

На таких налетах специализировались мирмидоняне. Гомер сообщает, что за девять лет они под водительством безжалостного и неумолимого Аякса разграбили более двадцати прибрежных городов и поселков. У одной такой вылазки последствия оказались далекоидущими и убийственными. Скоро поведем речь и об этом, но сперва надо рассмотреть несколько других значимых случаев тех застойных времен.

Помните двоюродного брата Агамемнона – Паламеда, человека, распознавшего, что безумие Одиссея липовое? Те двое невзлюбили друг друга не на шутку. Одиссей был не чужд затаенным обидам, застарелой вражде и планам неторопливой мести. Обстоятельства вызрели после того, как Агамемнон отправил его на север во Фракию с поручением добыть и привезти оттуда зерна столько, сколько поместится в его трюмы. Когда Одиссей вернулся с жалким количеством оливкового масла и кислого вина, Паламед высмеял его перед его же людьми.

– Великий итакиец, верховный тактик, Одиссей гениальный, Одиссей мудрый и чудесный. Такой надежный. Такой находчивый.

Одиссей сдержался и ответил ледяным тоном:

– Когда речь идет об уме и изобретательности, мы все склоняемся перед Паламедом. Несомненно, у него получилось бы лучше.

Последовал неожиданный ответ:

– Само собой. У кого угодно получится лучше. У кого угодно, кто не спасует перед фракийскими дикарями, трясущими своими копьями.

– Докажи.

К великой досаде Одиссея, Паламед доказал. Отплыл на своем корабле и через несколько недель вернулся, нагруженный по самый планширь зерном и фруктами превосходного качества.

В последующие месяцы Одиссей супился и смекал, затевал и замышлял, но держался при этом доброжелательно. Паламеда любили рядовые бойцы – не в последнюю очередь за то, что он изобретал азартные игры и всякие настольные затеи, которыми безумно увлеклось все воинство.

Как-то вечером к Агамемнону явилась ватага микенцев. В греческом лагере обнаружился мертвый троянский лазутчик. Тело обыскали и нашли на нем записку – судя по всему, от царя Приама Паламеду.

«Сведения, какими поделился ты, бесценны для дела Трои. Золото, что мы послали тебе, – лишь малая толика нашей благодарности».

Паламеда со связанными руками привели к Агамемнону. Показали ему записку, но он расхохотался и принялся все отрицать.

– Дешевый и вопиющий подброс. Либо троянцы желают посеять смуту, либо какой-то мой недруг неуклюже пытается меня опорочить.

– Согласен, – участливо кивая, произнес Одиссей. – Мы с тобой, Паламед, может, и недолюбливаем друг друга, но я б ни за что не подумал, что ты способен на столь низменное предательство.

Паламед поклонился, слегка удивившись и встревожившись от поддержки с этой стороны.

– Да, но печать-то однозначно Приамова, – сказал Агамемнон.

– Тю, легко подделать, – отозвался Одиссей. – Да и к тому же, даже если это и впрямь печать Приама, это в той же мере подтверждает троянское коварство, в какой и вину Паламеда. Сдается мне, ты установишь, что друг наш невиновен. Никаких не найдется тайн, выменянных на золото.

– Ну, это скоро выяснится, – произнес Менелай. – Пусть обыщут ставку Паламеда.

Одиссей недовольно покачал головой.

– Такой жест недоверия может лишь…

– Обыскивайте, – сказал Паламед. – Нечего мне скрывать.

Ко всеобщему потрясению и отвращению – и к мучительному расстройству Одиссея в особенности, – прямо позади Паламедова шатра обнаружился богатый тайник с троянским золотом.

Агамемнон не согласился ни на что меньшее: прилюдная казнь через побивание камнями. Паламед погиб, упорствуя в своей невиновности, а еще пуще покарал его последний взгляд, брошенный на Одиссея: тот качал головой и поджимал губы в скорбном осуждении, а затем – когда не сомневался, что больше никто на него не смотрит, – оделил Паламеда широченной улыбкой и торжествующе подмигнул ему.

Новость достигла Эвбеи и отца Паламеда, царя НАВПЛИЯ, устрашенного вестью, что его сын оказался повинен в чудовищном преступлении – предательстве. Был у него второй сын, Эакс, – он-то и убедил отца, что Паламед пал жертвой заговора. Его популярность и изобретательность[124] угрожали уютно устроившейся клике Агамемнона, Менелая, Одиссея и Диомеда, утверждал Эакс. Одиссей – вот кто паук в середке всей этой гнусной паутины заговора. Не простил он Паламеду разоблачения его жалкой попытки изображать безумца на Итаке. Или прилюдного поношенья за фракийский набег.

Во многих милях от Троады, за Эгейским морем, ни Навплий, ни Эакс ничего не могли поделать, чтобы отомстить за гибель Паламеда. Покамест. Но Навплий, сын Посейдона, умел ждать своего часа не хуже Одиссея, уже доказавшего эту свою способность.

До нас дошла еще одна история, касающаяся тех лет военного бездействия, – история Троила и КРЕССИДЫ, увековеченная не Гомером и не Вергилием, а двумя англоязычными поэтами, жившими гораздо, гораздо позже: Чосером и Шекспиром. Их версии опираются на сочетание классических и средневековых источников и собственного воображения.

В простейших и самых ранних изложениях Троил выступает младшим сыном Приама и Гекубы. Еще подросток, но, по общему мнению, необычайно хорош собой, он рвется деятельно участвовать в стычках и мелких боях, которые и составляли всю войну в первые годы, но семья удерживает его от этого, памятуя о пророчестве, гласящем, что Троя никогда не покорится грекам, если Троил доживет до двадцати лет. Поэтому троянцы намерены уберечь его от вреда и сделать все, чтоб ничто не помешало ему достичь этого возраста, и тем обеспечить безопасность своему городу[125]. На беду Трои, Афина нашептывает суть этого пророчества Ахиллу, и Ахилл устраивает засаду на Троила, когда тот выезжает из города со своей сестрой Поликсеной. Они прячутся в храме Аполлона. Ахилл, которому недосуг блюсти приличия в священном месте, врывается внутрь и отсекает Троилу голову, а следом, в лихорадке кровопролития, рубит в куски и тело. Поликсену щадит. Она смотрит Ахиллу в глаза. Между ними словно бы возникает связь. Эта связь много позже приведет к кризису.

Считалось, что жестокое убийство Троила окончательно упрочило противостояние Аполлона грекам и особенно разожгло в нем ненависть к Ахиллу. Спускать с рук подобные кощунства, совершенные на их священных землях, олимпийским богам свойственно не было.

В позднейших изложениях добавлен романтический элемент. Троил по-прежнему юн и красив, но еще и влюблен в Крессиду – дочь провидца Агамемнона Калхаса[126]. Вспыхивает запретная любовь через линию фронта, ее поддерживает и содействует ей троянский придворный ПАНДАР. Гомер представляет Пандара как почтенного и отважного вожака, у Чосера он довольно обаятелен – эдакий добрый дядюшка-посредник, но у Шекспира он получился нашептывающим льстецом, тошнотворно похотливым сводником и сутенером[127].

Калхас уговаривает Агамемнона потребовать возвращения дочери. В ту пору (по крайней мере, в версии Шекспира) греки держат в плену знатного троянского вельможу – Антенора, спасителя Менелая и первого греческого посольства, поэтому складывается обмен: Крессида на Антенора. Но Диомед влюбляется в Крессиду, а Крессида влюбляется в него. Троил узнает об этом предательстве и клянется отомстить Диомеду. Как ни странно – а Шекспирова пьеса считается одной из самых противоречивых и соблазнительно чудны́х во всем его каноне, – у Шекспира ни Троила, ни Крессиду не настигает обычный рок злосчастных возлюбленных. Пьеса завершается убийством Гектора и обращением Пандара к публике, в котором он оплакивает свою долю «сводника»[128] и завещает зрителю свои венерические недуги. Троила и Крессиду оставляют в живых, а их историю – без всякой развязки.

Среди многочисленных вылазок, предпринятых Ахиллом и его мирмидонянами, случилось нападение на Иду, мать-гору троянцев. Эней в основном держался в стороне от военных действий – пока на него и его стада не напал зверски Ахилл. Утрата скота и разорение пастбищ привели Энея и отца его Анхиза в Трою, где Эней и остался сражаться плечом к плечу со своими двоюродными братьями Гектором, Деифобом, Парисом и прочими вплоть до последних минут войны.

Аякс тоже внес свою лепту в грабежи и налеты[129]. Одна история рассказывает о его нападении на царство Фригия на юго-востоке Троады, откуда он забрал царскую дочь ТЕКМЕССУ, с которой у него сложились нежные и плодотворные отношения. Приводится и еще один трогательный случай: Аякс и Ахилл до того увлекаются настольной игрой, что не обращают внимания на подобравшийся к ним отряд троянцев[130]. И лишь вмешательство Афины спасает их от неминуемой гибели. В таких обстоятельствах бог или богиня приходят на выручку, напуская густой туман и тем самым помогая своим любимцам скрыться.

Одна из вылазок Ахилла, у которой оказались самые далекоидущие последствия, привела его в город-государство Лирнесс, что в Киликии, к югу от Троады. Там он убил царя и всех его сыновей, но пощадил дочь царской семьи по имени БРИСЕИДА. Она отправилась вместе с тем же караваном пленных, какой таскали за собой по всем провинциям Малой Азии разбойничавшие ахейцы, продолжая грабежи и пожоги. Агамемнон и его микенская когорта тоже не бездействовали: они сровняли с землей город Хрис и пленили среди прочих ХРИСЕИДУ, дочь ХРИСА, жреца в храме Аполлона[131].

Когда налетчики вернулись в ахейский лагерь, трофеи, добытые в разоренных городах, включая и людей, пересчитали и распределили между всеми. Агамемнону дали право присмотреть женщину, и он выбрал себе в личные рабыни Хрисеиду. Ахилл взял себе в награду Брисеиду. Остальные сокровища и прочих рабов – и мужчин, и женщин – раздали великим царям, царевичам и военачальникам, далее – их подчиненным и следом всем вплоть до рядовых бойцов, а те разбирали оставшееся жеребьевкой.

Ближе к концу девятого года ни с той, ни с другой стороны достигнуто не было ничего. Троянцам не удалось изгнать ахейцев, а ахейцы нисколько не приблизились к тому, чтобы вернуть Елену, – все осталось так, как было в тот первый день, когда в бою пал Протесилай.

Но все того и гляди изменится. Чуть тлевшая война вскоре займется огнем.

Располагавшиеся поодаль от командирской ставки Агамемнона корабли и шатры мирмидонян стали для Брисеиды средоточием ее жизни. Оставаясь в собственности у Ахилла, она перемещалась по лагерю, оплакивая утрату всего и всех, кого знала и любила в Лирнессе. Патрокл, друг Ахилла и время от времени его любовник, относился к юной царевне с приязнью и теплом и делал все, что в его силах, чтобы утешить и порадовать ее.

– Ахиллу ты более чем люба, – говаривал он. – Когда все это закончится, он заберет тебя во Фтию – женой своей и царицей. Разве не хорошо тебе будет?

На что Брисеида лишь скорбно улыбалась и качала головой.

Между тем Агамемнон упивался плодами своих грабежей и налетов, выбрав себе в личные рабыни и прислужницы красавицу Хрисеиду.

Хрис, жрец Аполлона и отец Хрисеиды, оставил дымившиеся развалины родного города Хриса[132] и приплыл к греческому лагерю. У строго охраняемых ворот в палисаде он взмолился, чтобы его пропустили внутрь и дали поговорить с военачальниками. Стража отвела его в ставку к Агамемнону. Простершись перед троном, Хрис вцепился в колени Агамемнона – как полагалось, если просишь одолжения у властителя.

– Наш город назван в честь золота, что когда-то было нашим богатством. Верни мне мою дочь, великий Агамемнон, и все сокровища, какие есть у меня, будут твоими.

Агамемнон оттолкнул руки старика от себя.

– Все, что есть у тебя, мы вольны забрать когда пожелаем, – промолвил он. – А Хрисеида – моя. Законная добыча войны. Она меня услаждает и состарится у меня в услужении. У прялки днем, а ночью в постели моей.

Стража и прислуга захихикали. Хрис повесил голову и вновь обнял колени Агамемнона.

– Во имя милосердия, устрашающий царь…

– Хватит мне тут, старик! – Агамемнон пнул Хриса. – Твои сопли и слезы мне отвратительны. Убирайся немедля – или сам окажешься в плену.

Хриса собаками отогнали вдоль берега назад к его кораблю. Буйные дети военного лагеря бежали за ним и кидались камнями, насмехаясь над его горючей бедой. Там же на песке пал он на колени и воззвал к своему божественному заступнику.

– Аполлон Сминфей, повелитель мышей и людей! Златой бог лучников и авгуров. Если служение мое и преданность хоть сколько-нибудь радовали тебя, отомсти за меня сейчас этим жестоким данайцам. Насмехаясь над приверженным жрецом твоим, они насмехаются над тобой. Отомсти за меня – и отомстишь за свою честь. По стреле твоей за каждую мою слезу.

Аполлон услышал эту молитву и внял ей тут же. Ринулся он с Олимпа с полным колчаном чумных стрел за спиной. Сперва расстрелял ими животных – мулов, лошадей и псов, – а следом взялся за ахейских мужчин, женщин и детей[133]. Девять дней ядовитые стрелы дождем сыпались на корабли и по всему лагерю. Зараза в военном лагере наводит больше страха, чем пожар, нападение из засады или любая угроза вражеского штурма. Распространение хвори казалось неостановимым. Все больше и больше мертвых тел приходилось сжигать ахейцам. Повсюду царил смрад смерти.

На десятый день Ахилл, встревоженный разорением в рядах своих мирмидонских ратников и тем, до чего стремительно падает боевой дух и настрой во всем воинстве, призвал провидца Калхаса на сход всех ключевых военачальников – Агамемнона, Менелая, Одиссея, Диомеда, Идоменея, Нестора, Аякса и самого себя.

– Калхас, – сказал он, – ты одарен взором, проницающим непроглядные замыслы бессмертных и проявления Рока. Скажи, за что карают нас этим дождем погибели? Какого бога обидели мы и как можно это исправить?

Калхас сплел и расплел пальцы.

– Говори! – велел Ахилл.

Калхас опечаленно покачал головой.

– Хочешь сказать, что не ведаешь?

– Милый сын Пелея, ведаю я даже слишком отчетливо, – ответил Калхас, – но есть здесь такие, кто не пожелает услышать правду. Если скажу прямо, боюсь, это взбесит того, кому достанет власти убить меня за то, что я открыл свое знание.

– Любому, кто посмеет угрожать хоть единому серебряному волосу на твоей голове, сперва придется иметь дело со мной, – заявил Ахилл. – Клянусь в этом. Ты под моей защитой. Говори вольно.

От этих слов Калхас приободрился.

– Хорошо же, – молвил он. – Случившееся вполне ясно. Сияющий Аполлон ответил на молитвы слуги своего Хриса, чью дочь царь Агамемнон отказывается возвращать. Эта напасть – кара Аполлона за то, как мы обошлись с тем, кто дорог Аполлону. – Тут он нервно глянул на Агамемнона. – Не прося никакого выкупа, ты обязан вернуть Хрисеиду ее отцу, Царь людей. Когда совершишь это и принесешь жертвы Аполлону – лишь тогда хворь уйдет.

Агамемнон изумленно вытаращился.

– Что-что?

– Пока Хрисеида остается в твоей свите, болезнь продолжит бушевать.

– Всякий раз, когда я прошу тебя о пророчестве, – проговорил Агамемнон, постепенно заливаясь краской, – всякий клятый раз выходит сплошной мрак и ужас. Твои советы вечно сводятся к тому, чтоб я чем-нибудь пожертвовал – моей дочерью, моим золотом, моей свитой… Вечно я крайний. Никогда не какой-нибудь другой царь или царевич – всегда я. Почему я должен терять Хрисеиду? Она красивая, мудрая, сообразительная и сноровистая. Она мне дороже моей жены Клитемнестры в Микенах. Я ее заслужил. Она моя по праву. А ты, значит, осмеливаешься наказывать мне, чтоб я ее вернул за так? Без малейшей выгоды? Да тебя удавить надо за твою наглость.

– Ты в своем праве, владыка, – невозмутимо отозвался Калхас, – но ты, надо полагать, помнишь, что Ахилл только что пообещал за меня вступиться. Это, вероятно, тебе захочется обмозговать, прежде чем поднимать руку в гневе.

Ахилл встал перед Калхасом, скрестив на груди руки.

То, что верховный царь крепко не в духе, теперь уже стало зримо всем, однако ему достало инстинкта самосохранения, чтобы удержаться от физической стычки с человеком, который, как он понимал, одолеет его в любом виде рукопашного боя. Кроме того, в самом сердце своем понимал он и другое: Калхас, должно быть, прав. Он всегда прав. Однако сочетание вызывающего блеска в глазах Ахилла и осознания, что Хрисеиду придется отдать, оказалось для Агамемнона чрезмерным. Так принизить его не только при всех владыках и военачальниках у себя в войске, но и при их стражниках и штабных – несносное оскорбление гордости и достоинства. Весть об этом – несомненно, преувеличенная, чтобы выглядел он еще глупее и беспомощнее, – разлетится по всему лагерю быстрее лесного пожара, быстрее этой клятой хвори.

– Хорошо же, – произнес он наконец, надеясь, что прозвучало со сдержанным или даже скучающим великодушием. – Одиссей, возьми корабль и верни девушку отцу, но в возмещение пусть позволено мне будет взять себе в наложницы другую. Это по правде, верно?

Остальные согласно закивали.

– Справедливо, – сказал Менелай.

– Хорошо, – молвил Агамемнон. – Тогда выбираю я девушку, на какую глаз положил Ахилл, – Брисеиду, так ее звать, кажется?

– Ой нет, – произнес Ахилл. – Ни за что.

– Не я ли командующий ахейской армией? Почему это расставаться с сокровищами ради общего блага всегда приходится мне? Беру Брисеиду. Решено.

Ахилл взорвался яростью.

– Ах ты свиноглазый куль пьяного дерьма! – С этими словами он выхватил меч и выдал залп пенно-плевого бешенства прямиком Агамемнону в лицо. – Ах ты ублюдок беспородной сучки… Да как ты смеешь! Я приплыл за тобой куда ворон костей не носит, чтобы помочь вызволить твою невестку. Лично мне троянцы ничего плохого не сделали, но и сам я, и мирмидоняне мои ежедневно рискуем жизнью ради тебя и твоего брата. Когда я последний раз видел тебя в доспехах, идущим на смерть? Тебя надо прикончить – как подлого, жалкого, смрадного, трусливого пса.

И Ахилл действительно нанес бы Агамемнону смертельный удар, не сходя с места, не прозвучи из глубин в нем самом голос Афины:

– Ради меня, Ахилл, и ради Царицы небес, любящей равно и тебя, и Агамемнона, убери меч! Поверь, настанет день, когда обретешь ты славу, какой не доставалось никому прежде, но сейчас наберись отваги отступиться.

Ахилл глубоко вздохнул и сунул меч в ножны. Тихо, а потому с еще более устрашающей силой произнес он:

– Возьмешь у меня Брисеиду – и не видать ни тебе, ни армиям союза ни Ахилла, ни мирмидонян его.

Для Агамемнона же никакой внутренний голос божественного спокойствия и разума не прозвучал.

– Плыви себе прочь, мальчишка! – заорал он. – Обойдемся без твоих чар, чванства и помпы. Не нужен ты нам со своими мирмидонянами. Ты, может, и золото, а мы сирая-убогая бронза, но спроси у любого воина, из какого металла они предпочтут себе меч или наконечник копья – из благородного золота или из бронзы. Катись отсюда и предоставь воевать настоящим мужчинам.

Не успел распаленный Ахилл ответить, как выступил вперед Нестор, вскинув руки.

– Прошу вас, прошу вас, прошу! – заговорил он. – Послушай вас сейчас Приам с Гектором, они б хохотали, радуясь и торжествуя! Они бы смеялись и ликовали! Ибо если двое величайших мужей наших войск вцепляются друг другу в глотки, это погибель всему благородному делу, какое мы поклялись совершить. Послушайте меня, я видал в этом мире больше лет, чем оба вы, взятые вместе. Я воевал с дикими кентаврами в горах вместе с Пирифоем и Тесеем. Я участвовал в охоте на неукротимого Калидонского вепря и в походе за Золотым руном в Колхиду, бок о бок с каждым героем, о каких вам доводилось знавать[134]. Поверьте мне, когда говорю вам: подобные междоусобицы – угроза для нас пострашнее даже мора, насланного Владыкой Аполлоном. Агамемнон, великий властитель! Выкажи силу и мудрость. Отступись от Хрисеиды…

– Разве не сказал я уже, что отступлюсь?

– …и согласись не искать ей замены ценой Ахилловой добычи. Ахилл, пади на колени пред своим военачальником. Царственный и божественный скипетр в руках его сообщает нам, что Агамемнон есть наш царь царей, помазанник Зевса[135]. Признай его. Если обниметесь, не проиграть нам.

– Да-да, все это мило, – произнес Агамемнон, опередив Ахилла, – но этот избалованный паскудник восстал против меня. Считает, что это он у нас ключ, каким отопрем Трою и освободим Елену. Войско должно внятно понимать, кто тут командует. Обойдемся без него и его капризных истерик.

– Вот и обходúтесь! – вскричал Ахилл. – Слушай, что провозглашу я, презренная ты лепеха из Тифонова зада. С этого мига объявляю себя вне твоей войны. Самим богам не убедить меня даже пальцем шевельнуть, чтоб вернуть твоему брату драгоценную его жену из Трои. Она мне никто – а ты, царь свиней, даже меньше того. Наступит день, когда приползешь ко мне на коленях, рыдая, слизь ты предательская, и взмолишься, чтоб я воевал за тебя. И когда наступит тот день, я посмеюсь тебе в лицо.

Ахилл вышел вон с высоко поднятой головой. На собрание пала тишина. Агамемнон резко и презрительно фыркнул.

– Вот и прекрасно, что мы от него избавились. К делу.

Хрисеиду забрали, и Одиссей препроводил ее в родной город Хрис к отцу на корабле, груженном быками, коровами и овцами – для жертвоприношения, как велел Калхас. Следом Агамемнон призвал своих глашатаев ТАЛФИБИЯ и ЭВРИБАТА.

– Отправляйтесь в ставку к царевичу Ахиллу и велите ему отдать вам Брисеиду. Сообщите ему, что если откажется, я приду и заберу ее сам.

Глашатаи поклонились и подались, икая от страха, вдоль берега туда, где вытащены были на берег мирмидонские корабли. Перед ними виднелись шатры и хижины Ахилла и его присных.

Ахилл принял их почти тепло.

– Заходите, заходите. Я знаю, кто вы. Не страшитесь. С вами у меня нет раздора. Патрокл, веди Брисеиду. Выпьете со мною вина, любезные мужи?

Те расплылись в улыбках облегчения. Когда Ахиллу того хотелось, он умел ослепить ненатужным обаянием.

Патрокл отыскал Брисеиду и объявил ей ее судьбу. Она поникла головой.

– Прости, царевна, – сказал Патрокл. – Чему быть, того не миновать. Не по доброй воле отпускает он тебя. Поглядим, как можно будет тебя вернуть. Он станет по тебе скучать. И я стану.

Патрокл смотрел, как Талфибий и Эврибат уводят Брисеиду в ставку Агамемнона.

Едва глашатаи удалились, Ахилл стряхнул личину спокойного безразличия. Не сообщая Патроклу о своих планах, он вдруг вышел из шатра. А снаружи бросился бежать, летя над мокрым песком вдоль череды кораблей, перескакивая через швартовочные канаты один за другим совсей ошеломительной прытью и ловкостью, на какие среди смертных был способен лишь он один. И не останавливался, пока не добрался до пустынной части берега, где пал на колени и воззвал к волнам.

– Мать, приди ко мне! Помоги своему несчастному сыну!

Всплеск, вспышка – и вот уж Фетида ступила из волн и бросилась обнимать своего возлюбленного мальчика.

Материнство давалось Фетиде тяжко. Знание о том, что она живет вечно, а ее сын – лишь краткую вспышку смертного времени, мучило ее непрестанно. Видеть, до чего он несчастен, и потому быть несчастной самой – переживание, от какого ей не укрыться. Сострадание бессмертным не очень-то свойственно, однако стоит ему случиться, оно явлено как боль.

– Что стряслось, Ахилл, любовь моя?

И полилось: муки и боль, ярость от несправедливости, предательства, оскорбления и злоупотребления. Если Фетиде и подумалось, что он раздувает из мухи слона, виду она не подала. По-матерински. Видела лишь горе его и отчаяние.

– Возмутительно, подло, чудовищно, – бормотала она, гладя его по золотым локонам. – Но что я могу поделать?

– За Зевсом перед тобой числится должок, – проговорил Ахилл. – Иди к нему. Скажи, пусть нашлет троянцев ордою, пусть навалятся на ахейский лагерь, пусть убивают – и убивают без жалости. Хочу, чтоб ахейское войско прижали к их кораблям, как загнанную скотину. И как загнанную скотину порубили. Пусть Агамемнон увидит, какая беда приходит, когда он оскорбляет Ахилла. Пусть греки всё потеряют. Хочу, чтоб присмирели они. Хочу, чтоб сломались. Чтоб пали в пыль. Как смеет он забирать у меня Брисеиду? Как смеет он? Как смеет? Пусть воинство Греции загонят в море. Пусть корабли их охватит пламя, и я возликую. Пусть приползет ко мне, пусть скулит и рыдает, моля о прощении, и я плюну ему в бороду.

Фетида остужала пылающий лоб сына, пела ему, а затем оставила его одного, убедившись, что он себе не навредит. Сама же отправилась на Олимп – искать помощи Зевса[136]: пала пред его троном и, моля, обняла колени Царя богов. Он выслушал ее. Любил Зевс Фетиду и желал пойти ей навстречу, поскольку, как справедливо заметил Ахилл, водился за Владыкой долг[137]. Но боялся Зевс и гнева супруги своей Геры.

– Она так и не простила Париса за то, что отдал яблоко Афродите. Сама знаешь, как ненавидит Гера Трою и всех троянцев. Если отдам я им победу над греками, даже чтобы потрафить Ахиллу, прижать Агамемнона и приблизить троянский триумф, я не доживу до конца этой повести.

– Но поможешь ли?

– Склоняю голову, – промолвил Зевс, кивая. – Тебе ведомо, что это знак данного мною слова, какое нельзя нарушить. Я найду способ. Предоставь это мне.

Фетида удалилась и нырнула в океан. Зевс остался и погрузился в раздумья.

Решение он отыскал коварное донельзя. В ту ночь наслал Зевс на Агамемнона грезу – сон, принявший облик Нестора.

– Царь людей, – произнес приснившийся Нестор. – Небесный отец рад отправить меня вестником: завтра – Тот Самый День. После девяти лет час победы аргивян наконец-то пришел. Если подымешь рать и бросишь ее в бой, стены Трои падут. Знай, что сие слово Зевса.

Агамемнон проснулся и распространил весть по всем войскам союза: пусть вооружаются и готовятся к великой победе. Может, удивился и растерялся Нестор от того, что явился Агамемнону в грезе без всякого своего ведома, однако решил оставить это при себе[138].

Менелай и Парис вооружились хорошенько. Шлемы с гребнями из конского волоса прижаты локтями к торсам, оба воина потряхивали здоровенными бронзовыми щитами, отделанными крепкими шкурами. На солнце сверкали наконечники ясеневых копий, наточенные заново.

Царевич Гектор выступил вперед, держа свой шлем в вытянутой руке. В него он опустил два камня – белый и черный. Высоко подняв шлем, он провозгласил:

– Белый – царевич Парис, черный – царь Менелай!

Толпа притихла, Гектор сильно встряхнул шлемом. Выпал белый камень.

– Царевичу Парису предстоит метать первым!

Не дикой и безобразной дракой предстояло быть тому бою, а ритуальной дуэлью. Агамемнон, со своей стороны, и Приам – со своей принесли богам в жертву быков и козлов. И сами они, и жрецы их не сомневались, что происходящее – то самое, что приведет войну к завершению, так или иначе, и должно складываться со всеми возможными честью и достоинством.

Громады войск с обеих сторон сдерживать свое воодушевление умели хуже. Дух карнавала уже витал. Скоро они вернутся домой. Что б ни случилось, все вернутся домой. Двое мужчин, расходившихся друг от друга, стали абсолютной сердцевиной событий – Менелай, муж Елены, и Парис, ее любовник. Обычному вояке до того, кто выйдет победителем, дела не было почти никакого, однако стоял немаловажный вопрос добычи: Парис обещал, что, если проиграет, вернет не только Елену, но и великие сокровища. В основном, само собой, они достанутся царям и царевичам, но достаточно поживы дотечет и до рядовых.

Когда Парис и Менелай разошлись друг от друга ровно на столько шагов, сколько Гектор счел правильным, тот крикнул им, чтоб остановились. Царевичи повернулись лицом друг к другу. Сгустилось безмолвие. Парис взялся за копье, отвел руку, метнул…

Толпа громогласно охнула – долгая тень копья устремилась к своей цели. С могучим стуком наконечник его воткнулся в самую середку Менелаева щита, но толстая шкура согнула металл. Прекрасный бросок, но удар не ранящий. Греческий контингент облегченно вздохнул, а троянцы разочарованно застонали.

Теперь пришел черед Менелая. Он взвесил копье на руке, прочувствовал точку равновесия.

Надо отдать Парису должное: он не съежился и не струсил. Стоял крепко и прямо. Менелай прицелился и выпустил копье. Оно тоже ударило строго в середину щита, но тут пробило его насквозь. Парис увернулся с атлетической ловкостью – в последний миг. Наконечник копья не пронзил его, однако задел ему бок. Услышав резкий невольный крик Париса и увидев кровь, Менелай учуял победу. С диким воплем он помчался на Париса и обрушил меч на Парисов шлем. Раздался грохот, но сокрушен оказался меч, а не шлем. Оглушенный Парис попятился, Менелай схватил его за гребень на шлеме и резко дернул. Парис пал на колени в пыль, и Менелай поволок его по земле за ремень на горле. Так бы и удавил Париса – как когда-то Ахилл прикончил Кикна, когда ахейские корабли едва прибыли к этим землям, – если б не вмешалась и не вступилась за своего любимца Афродита. Она оборвала ремни, и в руках у чуть не потерявшего равновесие Менелая остался лишь пустой шлем.

Тут Афродита и сокрыла Париса в вихре пыли и суматохи. Менелай выкликал его имя, но видеть его не мог. Никто не мог его видеть. Парис перенесся в свои покои во дворце.

Толпа взревела от досады и разочарования.

Во дворце Афродита возникла перед Еленой и велела ей идти к Парису – ухаживать за ним и одарять его любовью.

– Победил мой настоящий муж Менелай, – отозвалась Елена. – С чего мне идти к трусу Парису? Если ты его так крепко любишь, иди к нему сама. Сама утирай ему лоб, сама с ним любись. А меня от одного его вида воротит.

Лицо Афродиты преобразилось в перекошенную маску ярости.

– Только попробуй меня ослушаться! Наживи во мне врага себе – на своей шкуре почуешь, до чего возненавидят тебя и троянцы, и греки. Никакой женщине за всю историю не видать такого поношенья, хулы и кары на свою голову, какие я нашлю на твою, будь уверена. Ступай!

От зверской ярости Афродиты Елена содрогнулась. Божественно лучезарная красота стремительно превратилась в горгонью гримасу визжащего уродства – подобное зрелище напугало б и могучего Аякса. Обернув плечи потуже в сияющую белую шаль, Елена отправилась в покои к Парису.

Тот сидел на кровати, осторожно ощупывая ссадину на боку и морщась.

– Так, значит, могучий воин возвратился с великим и достославным триумфом, его ужасные раны брызжут кровью, – брезгливо проговорила Елена. – Все эти годы ты рассказывал мне, как прошьешь Менелая копьем, будто жареную утку вертелом. До чего сильнее, быстрее, хитрее и храбрее ты… и вот посмотри на себя… убожество.

– Менелаю Афина помогала! – заныл Парис. – Но завтра я до него доберусь. А пока давай-ка с тобой любиться… Иди, ложись-ка в постель.

Менелай меж тем орал, обращаясь к троянским бастионам:

– Что, получил, Парис? Получил? Тогда победа за нами! Сегодня же мы заберем Елену и отплывем от этого тлетворного града навеки. Навеки!

Елена не сомневалась: ликование с обеих сторон – самый громоподобный шум, сотворенный толпой смертных, какой белый свет слышал от своего сотворения.

Внизу на равнине воины обеих армий торжествующе бесновались.

«Домой! – считали греки. – Домой!»

«Покой! – считали троянцы. – Покой!»

Но ненависть Геры к Трое требовала большего, гораздо большего – она требовала полного разрушения города, чтоб стерт он был с лица земли.

И на Олимпе Гера с Афиной не давали Зевсу покоя.

– Дело не решенное, ты сам это понимаешь, – говорила Гера.

– Разве можно так оставлять все это, отец?

– Нелепица.

– Ничего не улажено, обе стороны лишь обесчещены.

– Обесчещены и боги. Все мы – но особенно ты, Зевс.

Объединенной настойчивой силе супруги и дочери Зевс противостоять не мог и склонил голову.

– Вперед, коли так, – произнес он. – Если вам невтерпеж.

Афина перенеслась на стены Трои, где, приняв облик Лаодока, сына-воителя Антенора, отыскала троянского лучника Пандара и нашептала ему, что ждет его вечная слава, если вскинет он лук и подстрелит Менелая, – тот еще расхаживал туда и сюда и призывал Париса быть мужчиной и выйти на бой.

Пандар тщательно прицелился и выстрелил. Стрела пронзила бы доспех Менелая и добралась до какого-нибудь жизненно важного органа, однако Афина отвела ее[143], и наконечник вошел царю в ногу – рана не смертельная, но достаточно серьезная, чтобы брызнула кровь и Менелай рухнул наземь.

От подобного вопиющего предательства законов перемирия греки взревели в ярости, и теперь уж армии сшиблись. Впервые за девять лет разгорелась на равнине Илиона настоящая битва. Река Скамандр – иногда именуемая Ксанф, то есть Желтая река, – вскоре потекла багрянцем.

Рану увечному Менелаю исцелил Махаон, сын Асклепия, применив снадобье, замешанное самим кентавром Хироном[144].

Битва разразилась со всем яростным безумием. Выстрел в брата словно бы пробудил в Агамемноне истинного вожака: он бросался в самую гущу, громоподобно выкрикивая слова поддержки своим военачальникам – Одиссею, Аяксу, Эанту и Диомеду.

Этот последний, царь Диомед Аргосский, сын Тидея, преисполнился особой ярости и отваги. Пришел его час, его аристея. Он прошибал себе путь средь троянцев подобно циклону. Пандар с высоких стен Трои стрелял в Диомеда и ранил его, но тот едва крякнул, когда его друг и напарник СФЕНЕЛ выдернул стрелу из раны.

– Крепче старайся, трусливый Пандар, – проорал он, а затем вновь бросился в бой, истребляя всех налево и направо.

Олимпийцев эта внезапная вспышка насилия застала врасплох. После стольких лет застоя боги потрясенно созерцали, как две армии бросаются друг на друга, как рубят мечи, грохочут колесницы, летают стрелы и копья, а воздух полон боевых кличей и воплей раненых и умирающих. От вида же неистовствовавшего Диомеда изумленно моргал даже сам бог войны. Однако вскоре Арес – неизменно на стороне троянцев – опамятовался и ввязался в бой, полез в самую гущу, раскидывая греческих воинов и неумолимо продвигаясь к Диомеду, которого и завалил бы, если б не возопила Афина и не велела ему предоставить смертных самим себе. Арес убрался на берег Скамандра дуться.

Никто не видывал прежде воина столь полно и устрашающе исполненного силы, каким был в тот день Диомед. Он горел энтузиазмом, а это слово на самом деле происходит от эн-тэос – скажем так, «вобожествленности». Будь такое слово в нашем языке, мы бы сказали, что Диомед был «вобожествлен», и богиня, которую мы тут имеем в виду, – Афина. Она даже наделила его силой различать самих бессмертных.

– Если понадобится, вступай в бой с любым, – шептала ему Афина, – кроме Афродиты. Она божество не боевое, ее втягивать не надо.

Диомед убил двух сыновей Приама, а затем и Пандара, когда тот в припадке избыточной самоуверенности спустился с городских стен и ввязался в бой на земле. По крайней мере десяток старших воинов из троянцев пали под натиском Диомедовой раскаленной ярости. Казалось, вдохновленному аргивянину на милость сдастся и сам царевич Эней, вожак дарданов. Диомед занес над головой его валун, какой двое крепких мужчин не смогли бы сдвинуть с места, и обрушил его на Энея, попытавшегося увернуться. Валун не попал ему по голове, но размозжил бедро. Диомед выхватил меч и уже изготовился прикончить Энея, но вмешалась мать его Афродита. Диомед в своей неутолимой жажде крови и бешенстве бросился на нее и рассек ей запястье. Серебристо-золотой ихор хлынул из раны, и Афродита, стеная, кинулась прочь к реке, где по-прежнему хандрил ее любовник Арес.

– Диомед этот безумен! – вскричала она. – С таким-то настроем он и за самого Зевса возьмется! Одолжи мне своих лошадей, слетаю на Олимп исцелиться.

А тем временем за Энеем, сокрытым в тумане, что нагнал Аполлон, ухаживали Аполлонова сестра-близнец Артемида и ее мать, титанида Лето. Затем Аполлон призвал Ареса и велел ему прекращать таращиться на реку, словно обидчивый подросток, и вернуться к драке.

– Диомед уничтожает наших лучших троянских бойцов! Подними задницу и ступай биться.

Уязвленный и пристыженный Арес протиснулся в ряды троянцев, и в ходе битвы наметился перелом. Диомед, может, и положил уйму троянцев, но Арес взялся угробить вдвое больше греков.

Афина ринулась на Олимп и взмолилась перед Зевсом, чтоб он дал им с Герой вступить в битву.

– Если Аресу позволено помогать троянцам, пусть нам дадут помогать ахейцам.

Зевс застонал и в отчаянии покачал головой. Именно этого он и боялся – и так надеялся избежать. Полного божественного вмешательства в то, что предполагалось как дело исключительно смертных. Но вновь пришлось покорно склонить ему голову.

Афина бросилась в ряды троянцев, сверкая своей эгидой с Горгоной.

– Эй, Диомед! – крикнула она. – Боец ты или баба? Смотри, вон Арес в самой гуще сражения. По силе ль тебе он? По силе ль тебе сам бог войны?

С ревом, от какого в сердце свертывается кровь, Диомед метнул копье прямиком Аресу в брюхо, в самые потроха.

Обе армии содрогнулись, услышав вой боли, исторгнутый раненым богом войны, не похожий ни на что ими прежде слышанное. Разумеется, лишь Диомеду было дано видеть бессмертных. Для сражавшихся звук был столь же загадочен, сколь и ужасен. На краткий миг сражение прекратилось: все озирались, устрашенные, оторопевшие.

Арес, вопя, умчал на Олимп исцеляться. Зевс сочувствия не выразил. Бог войны был самым нелюбимым его чадом. Владыка небес неохотно распорядился, чтоб за Аресом поухаживали, но когда Афина с Герой тоже вернулись на Олимп, Зевс с большим удовольствием объявил им, что далее любые подобные вмешательства запрещены.

– Никогда прежде не видывал я подобных сцен, – сказал он. – Вы олимпийские боги или буйные дети? Мне за вас стыдно. Отныне вы в сражениях не участвуете. Предоставим смертным разбираться между собой без нашей прямой помощи. Понятно?

Вымотанные и мимолетно пристыженные, боги, склонив головы, покорились.

О своем обещании Фетиде Зевс, впрочем, не забыл.

Теперь, когда Арес устранился из битвы, греки вновь смогли придвинуться к стенам Трои. Диомед вел атаку, поддерживали его Аякс, Одиссей, Агамемнон, Менелай, Эант, и даже старик Нестор пробился к ним, с не по возрасту лютой силой размахивая мечом.

Гектор увидел, что троянцы уступают и город вскоре может пасть. Он понимал, что в его власти переломить ход битвы, а времени у него и у Энея, сражавшегося с ним бок о бок, ровно столько, чтоб отвести троянскую армию в город, закрыть ворота и как следует подготовиться к контратаке.

В царском дворце Гекуба обняла его и предложила чашу вина – и немного отдохнуть. Гектор отвел чашу в сторону.

– Благодарю тебя, мать, но любое вино замедлит мне ум и ослабит решимость.

Поднялся по лестнице в покои Париса и Елены.

– Полируешь доспех, брат? Да, это вполне в твоем стиле, я бы сказал.

Парис вспыхнул.

– Не насмехайся надо мной, Гектор. Я, может, и не наделен твоими умениями и отвагой, но воевать могу и буду. Пойду наточу меч и наконечник копья. Скоро тебя догоню.

Елена проводила его взглядом.

– Ты воюешь ожесточенней любого, – молвила она Гектору, когда Парис удалился, – рискуешь своей жизнью – ради чего? Все ради меня, недостойной. И, конечно, ради твоего жалкого брата Париса и его тщеславия. Лучше бы не появляться мне на свет, чем навлекать это все на тебя.

Гектор вгляделся в прелестнейшее лицо из всех, какие ему доводилось видеть.

– Прошу, – отозвался он, – не изводи себя. Я делаю то, что должен. Никто в нашей семье тебя не винит, Елена. Все понимают, чтό тебе пришлось пережить с тех пор, как тебя забрали из дома. Мои отец и мать радушны с тобой. Ты царевна троянская. Ты моя возлюбленная сестра. Мы воюем и за твою честь, и за нашу. И воюем охотно, с гордостью.

У Скейских ворот Гектор наткнулся на свою жену Андромаху с их младенцем на руках.

– Привет, малыш Скамандрий, – проговорил Гектор, глядя на спящего ребенка, которого вся остальная Троя именовала Астианаксом – «Владыкой города». – До чего же хорош он. Словно звезда.

– О Гектор! – воскликнула Андромаха. – Надо ль тебе воевать? Я не хочу, чтобы мой сын рос без отца. Ахилл убил моего отца, а ну как он – или Диомед – убьет и тебя?

– Мы рождены со своею судьбой, и никому не удавалось ее избежать, – проговорил Гектор. – Кроме того, как жить мне с позорным знаньем того, что столь многие мои братья и сограждане-троянцы рисковали своими жизнями, а я сбежал к себе в дом и спрятался там? Смерть лучше бесчестья. Я сражаюсь за вас со Скамандрием. Если сейчас сдадимся, данайцы разграбят город и поубивают нас всех. А тебя заберут рабыней в какой-нибудь греческий дом. Этого я не позволю.

Шлем Гектора поймал солнце. Блик на полированной бронзе разбудил Астианакса, младенец открыл глаза. От вида великолепного гребня на шлеме, нависавшем над ним, ребенок в страхе заплакал. Андромаха и Гектор рассмеялись. Отец снял шлем, взял ребенка на руки и расцеловал.

– Расти хорошим человеком, получше своего отца, Скамандрий, – молвил он, подбросив и поймав сына и возвращая его жене. – И не страшись, обожаемая Андромаха. Я не сгину. Уж точно не сегодня.

Кивнув стражам ворот, Гектор вышел наружу – и тут его бегом нагнал Парис, сверкая добротными доспехами.

– Ну вот, брат, – сказал Парис. – Я обещал, что буду скоро? Надеюсь, ты не заждался.

Гектор улыбнулся.

– Нельзя на тебя подолгу сердиться. Я знаю, что ты отважен, готов и способен к бою, но мне разбивает сердце, когда другие на тебя хулу возводят. Давай сегодня потрудимся так, чтоб оба наших имени прожили столько, сколько роду людскому хватит его языка слагать песни.

Рука об руку братья вышли из города на равнину, где бушевала битва.

Тут же ринулись они в бой и оба положили по знатному ахейскому воину.

Афина и Аполлон наблюдали, бросая косые взгляды друг на дружку.

– Полагаю, тебе очень хочется ринуться во все это и принести победу своим обожаемым аргивянам, – проговорил Аполлон. – Что помешает мне сделать то же самое для троянцев?

– Наш отец запретил нам… давай-ка лучше остановим кровопролитие и провернем кое-что помудрее…

– А именно?

Афина изложила Аполлону свой замысел, и брат ее кивнул.

– Будь по-твоему…

Сын Приама Гелен, семейный ясновидящий и прорицатель, услышал голос, шептавший ему в ухо. Он тут же отправился искать своего старшего брата – тот рубился в самой гуще боя, выкашивая вражеские ряды.

– Гектор! – позвал Гелен, оттаскивая брата в сторонку. – Послушай. Со мною говорили боги: чтобы прекратить кровопролитие, пусть стороны выдвинут по воителю.

– Что? – переспросил Гектор, отдуваясь. – Мы уже пробовали…

– Почему б не попробовать еще раз? Поединок между Менелаем и Парисом ничего не решил. Твоя жизнь против того, кого выдвинут греки, м? Один на один.

Гектор быстро обдумал это и возвысил голос над грохотом боя, бросая вызов противнику:

– Слушайте, воины-эллины! Пришлите мне лучшего своего воина. Если меня победит он, пусть забирает себе мой доспех и мое оружие, но тело мое пусть вернет в Трою на омовение и сожжение. Если моя возьмет, заберу себе его доспех и оружие, но тело оставлю вам, заберете на очищение. Наш бой все решит. Согласитесь ли?

Тут же заговорил Менелай – предложил себя в воители, – но его прервал Агамемнон:

– Ты, брат, повоевал уже крепко. У тебя на ноге рана еще не зажила. Кроме того, каким бы великим воином ни был ты, не ровня ты Гектору. Он тебя превосходит даже ростом.

Вызвались девять других выдающихся греков – сам Агамемнон, Диомед, Идоменей, Аяксы Великий и Малый, Одиссей и еще трое. Каждый нацарапал свое имя на камешке, и все их бросили в шлем Агамемнону. Агамемнон встряхнул шлемом, и выпрыгнул камень с именем Аякса Теламонида – Аякса Великого.

Раздался великий ликующий вопль: ахейцы успели уверовать, что этот исполин неуязвим. В размерах и силе его не превосходил никто ни с той, ни с другой стороны. Аякс вооружился и вознес свой громадный осадный щит, собранный из семи слоев толстой шкуры и отделанный слоем кованой бронзы. Оторвать такой щит от земли нам с вами было б по силам в той же мере, в какой поднять гору.

И вновь расступились армии, образуя арену.

Аякс и Гектор встали друг перед другом. Гектор выиграл честь метнуть копье первым, и оно пробило первые шесть слоев шкур, но последний остановил его. Настал черед Аякса, и его копье пробило Гектору щит и пронзило бы плоть ему самому, не увернись Гектор в последний миг.

Воины по обе стороны слишком увлеклись поединком и не улюлюкали. Трепетали от понимания, что зрят историю. Историю столь глубочайшей важности, что станет она легендой. Изящество и проворство Гектора против мощи и силы Аякса.

Вот сошлись они снова. Аякс вторично пробил Гектору щит и нанес скользящий удар троянцу в шею, царапнув мягкую кожу. Гектор метнул здоровенный валун, Аякс же ответил валуном вдвое большим и сбил Гектора с ног; тот пал на колени.

Придвинулся к нему Аякс и глянул в небо.

– Свет меркнет, – молвил он, протягивая Гектору руку и помогая ему встать. Дуэль отложили. С царственной галантностью Гектор преподнес Аяксу свой серебряный меч, а Аякс склонил колени и предложил Гектору свой пояс. Знать этого они не могли, но серебряный меч Гектора и боевой пояс Аякса сыграют громадную трагическую роль в дальнейшей драме.

Вот так завершился их одиночный поединок. Ожесточенное сражение того дня тоже подошло к концу, однако война приблизилась к развязке не больше, чем в первый день девять лет назад.

В ту ночь в трое в зале советов Приамова дворца Антенор призвал вернуть Елену. Парис категорически отказался.

– Я верну сокровища, какие забрал из Спарты и Микен, и добавлю свои, но Елену отдать не могу – и не отдам.

Заключили перемирие, и это предложение гонцы доставили в ахейский лагерь – и оно оказалось отвергнуто.

Назавтра продолжилась на равнине война. В ответ на повторные просьбы Фетиды сдержать обещание и покарать Агамемнона Зевс пролил на греков дождь молний.

Ряды ахейцев смешались, устоял один лишь Нестор – он в своей колеснице бросался на троянцев вновь и вновь. Пример этого человека, вдвое старше любого старейшего военачальника, наполнил греков новой отчаянной отвагой, но и Нестора наконец вывели из строя: стрела Париса пронзила мозги его лошади. Диомед спас Нестора, пересадив к себе в колесницу. Великий стон разочарования и страха пронесся над ахейской ратью.

Войска ахейцев бросились бежать по равнине к своим кораблям. Агамемнону развернуть их было не по силам. Обливаясь слезами, он вскинул голову к небесам.

– Ты бросаешь нас, великий Зевс? Все эти знаки и предвестья, что заставили нас поверить в нашу победу, – и теперь вот так? По крайней мере дай моим бравым воинам избежать гибели. Если суждено нам проиграть в войне, пусть так, но резня – это несправедливо. Несправедливо. Несправедливо.

Увидев, как Агамемнон, Царь людей, рыдает, словно малое дитя, Зевс, которого, как обычно, терзали противоречия – потрафить и Гере с Афиной, и Фетиде, и своему инстинктивному обожанию героев с обеих сторон, – расстроился. Послал орла, воспарившего над полем брани с олененком в когтях. Греческая армия сочла это благим знаком и сплотилась.

За дело теперь взялся Тевкр Саламинский, величайший лучник обеих армий, – под прикрытием щита своего единокровного брата Аякса он принялся одного за другим подстреливать вражеских воинов. Восемь царственных и благородных троянцев пало от его стрел, но не главная цель этой снайперской охоты – Гектор. Впрочем, ему устранить удалось Гекторова возничего Архептолема – но это лишь разъярило Гектора: он спрыгнул с колесницы, напал на Тевкра с камнем наперевес и двинул им в грудь лучнику, не успел тот выпустить очередную стрелу. Аякс бросился на выручку. Он оттеснил Гектора, сгреб Тевкра в охапку и побежал, забросив лучника себе на плечо, за ахейскую линию обороны – а за ним с ревом неслись Гектор и, похоже, чуть ли не вся троянская армия.

Все греческие экспедиционные войска спрятались в своем лагере за частоколом, а заточенные колья его стали последним отчаянным рубежом обороны от троянских орд.

Агамемнон, все еще в слезах, продолжал корить Зевса за то, что оставил тот греков.

– Отпусти нас домой, – выл Агамемнон. – Нас побили. Не взять нам Трою. Они прижали нас к морю. Того и гляди начнут метать огонь. Нам лучше сесть на корабли и уйти.

Но тут встал Диомед.

– Уму непостижимо, что наш военачальник так слабо верит в себя и в нас. Боги дали Царю людей всё. Богатство, какого даже Мидас Фригийский не видывал. Достославное имя. Лучшие земли, лучшую семью… все дано ему в жизни – и вот он в этой единственной неудаче хнычет, как дитя, и молит, чтобы забрали его домой. Что ж, отправляйся домой, Агамемнон. А я остаюсь. Сфенел, надо думать, со мной?

– С тобой! – рявкнул Сфенел, хватив копьем оземь[145].

– Кто еще? – спросил Диомед.

Поднялся Нестор.

– Я остаюсь, – сказал он. – Царь людей, осуши слезы и слушай! Троя сплотилась, потому что Гектор, их величайший воин, их благороднейший царевич, их лучший боец бодрит их своим примером и своим боевым мастерством. У нас есть один воитель, более чем равный Гектору, – он быстрее, ловчее, сильнее, способней во всем, но он сердится в своем шатре, отказываясь надевать доспехи и воевать за нас. Почему? Потому что ты забрал Брисеиду и оскорбил его. Неужто не видишь ты, что исправлять это сам же и должен?

Повесив голову, Агамемнон бил себя в грудь кулаками.

– Я был глупцом! – вскричал он. – Сын Фетиды и Пелея в одиночку стоит целого воинства. Гордыня моя и норов обуяли меня. Но я все исправлю. Дюжиной олимпийцев клянусь, я все исправлю!

Внезапно почудилось, будто переполняет его опьяняющая смесь раскаяния, смирения и решимости, – столь же страстен он был в своем теперешнем желании явить Ахиллу щедрость, сколь прежде стремился унизить его.

– Пошлю золото, десятки лучших коней, семь наложниц и, разумеется, эту его Брисеиду, коей он так дорожит. Скажите ему по всей правде, что с нею я не возлегал. И кроме того, – голос Агамемнона звенел теперь силой и уверенностью, – кроме того, когда мы возьмем Трою, пусть Ахилл сам выбирает себе сокровища. А когда вернемся домой, я дам ему семь городов моей империи, и пусть возьмет одну из моих дочерей себе в жены.

Ахейское воинство возликовало. Вот это щедрая уступка! От такого предложения никто был бы не в силах отказаться. По всем священным эллинским законам чести Ахилл обязан согласиться.

Ходатайствовать от имени Агамемнона выдвинули Одиссея и Аякса, а также старика Феникса. Хитроумный замысел включить его в переговорщики принадлежал Одиссею. После того как Ахилл покинул пещеру Хирона, именно Феникса Пелей избрал юноше в воспитатели. Было известно, что Ахилл любит старика почти столь же истово, что и Патрокла. Три делегата добрались до главного шатра в лагере мирмидонян, где и нашли Ахилла – тот играл на серебряной лире и распевал песню о подвигах великих воинов далекого былого. Слушавший его Патрокл встал поприветствовать посольство. Ахилл предложил им поесть, выпить и изложить дело, с каким явились они.

Приняв вести о раскаянии, извинениях, хвалах и роскошных дарах, Ахилл скроил осуждающую гримасу.

– Немудрено, – поспешил добавить Одиссей, – что от эдакой щедрости Агамемнона ты его презираешь пуще прежнего. Очень понятно. Но пусть его, Агамемнона, – согласимся, что царь он скверный и глупый. Подумай лучше вот о чем: поборешь ты Гектора, ляжет Троя к ногам твоим – и достанутся тебе тогда слава и почет, каких ни одному человеку, включая Геракла, не перепадало.

Ахилл улыбнулся.

– Не первый день знаю я, Одиссей, – проговорил он, – что, выступи я против Трои, мое имя останется жить в веках – как незабвенного и несравненного героя. Так говорила моя мать. Сказала она и другое: если пожелаю, смогу выйти я из этой войны, и судьба мне будет прожить долгую, благополучную и счастливую жизнь.

– Но безвестным, – сказал Одиссей. – Безвестным и невоспетым.

– Безвестным и невоспетым, – согласился Ахилл. – И из этих двух дорог в грядущем я выбрал вот такую. А потому возвращайтесь к Агамемнону и скажите ему, что более не сержусь я на него, принимаю его извинения, но выбираю за него не воевать. Если Гектор приблизится к кораблям моих мирмидонян, тогда и только тогда возьмусь я за оружие ради защиты их. Это все, что могу обещать.

Послы ушли, понимая, что предложение Ахилла грекам почти без толку. Корабли мирмидонян стояли от центра берегового плацдарма дальше некуда.

В ставке командования Одиссей доложил об отказе Ахилла. Агамемнон принял его с угрюмой улыбкой.

– Да. Этого я и ожидал. Мы все связаны обычаем и законами чести. И лишь Ахилл среди мужчин связан исключительно требованиями личной гордости. Ну что ж. Унывать мы не станем.

«От слез ярости и разочарования к внезапной несгибаемой решимости, – подумал Одиссей. – Вот таков он, наш Царь людей».

В ту ночь Агамемнон и Менелай уснуть не смогли. Разбудили и остальных военачальников.

– Необходимо, – сказал Агамемнон, – послать лазутчика за линию троянских войск и разведать, что они замышляют на завтра. Диомед, выбери кого-нибудь себе в пару.

Диомед тронул Одиссея за плечо, и эти двое растворились во тьме. Троянцы стояли лагерем и спали по всей долине Скамандра, какую смогли отвоевать у ахейцев. Диомед с Одиссеем беззвучно двигались по-пластунски к троянским позициям. Услыхав шаги, замерли. Кто-то приближался.

– Прикинься мертвым, – одними губами сказал Одиссей Диомеду. Оба застыли на месте.

Когда шедший к ним человек – несусветно наряженный в волчью шкуру и шапку из хорька – протопал мимо, они вскочили и схватили его.

– Молю, молю! – заскулил волчья шкура. – Не убивайте меня!

– Тсс! Ты кто?

Волчья шкура промямлил имя:

– ДОЛОН. Я вам ничего не сделаю.

Одиссей приставил ему к горлу нож.

– Говори.

– Пощадите меня. Я все расскажу.

– Пощадим, даю слово, – прошептал Одиссей, – но говори быстро. И тихо. У меня руки тряские, и, если не будешь скор, внятен и четок, это лезвие у твоего горла может запросто соскочить и добраться до твоей дыхалки.

– Клянусь, клянусь! – Слова сыпались из Долона хриплым перепуганным шепотом. – Это все Гектор. Обещал мне бесценные сокровища, если проберусь я на разведку в ваш лагерь.

Одиссей улыбнулся. Так, значит, у Гектора та же затея, что и у Агамемнона, а? Заслать лазутчика во вражеский лагерь.

– Что ж там за «бесценные сокровища» такие?

– Ахилловы кони и золотая колесница.

– Балий и Ксанф? – уточнил Одиссей. – Это свадебный подарок его матери Фетиде и отцу Пелею от бога Посейдона. Никто среди живых, кроме Ахилла, не способен ими управлять. Крысеныша вроде тебя они вмиг сбросят под колеса. Кроме того, с чего Гектор взял, что они ему когда-нибудь достанутся?

– Он меня обманул! – заныл Долон. – Теперь-то мне ясно. Но мой отец, глашатай Эвмед, – он богат. Он меня выкупит. Только молю… не убивайте.

– Рассказывай, что важного произошло сегодня в троянском лагере?

– Н-ну… прибыл царь РЕС с белыми конями его.

– С белыми конями? И что в них важного?

– Говорят, что если кони царя Реса Фракийского вступят в Трою, городу никогда не пасть. Он въедет на них завтра, и победа будет за нами.

– И где же фракийский лагерь?

– В-вон там.

– Отлично, – одобрительно сказал Одиссей. – Я тебя подержу, а друг мой Диомед перережет тебе глотку быстро и…

– Но ты же сказал…

– …что пощажу тебя? Сказал, да. На пять минут – столького твоя жизнь и стоит.

Диомед стремительно и чисто резанул – и Долон, булькая горлом, замертво упал наземь.

– Удивительное дело, – молвил Одиссей. – Нож оказался гораздо острее, чем мы думали. Ты глянь – чуть голову ему не отрезал.

Эти двое прокрались во фракийский лагерь, убили спавшего Реса и десяток его стражников, после чего пригнали белых коней к своим, где их встретили ликующие вопли ахейцев.

На рассвете Гектор разъезжал перед рядами троянцев и подбадривал их.

– Они в наших руках, друзья! – заверял он. – Ничто нас теперь не остановит!

Пусть сотни греков и полегли при натиске, который возглавил Гектор, сейчас настал миг, когда Агамемнон явил свои устрашающие черты воителя. Как царь и вождь он, может, и давал слабину, однако в это утро его аристеи – славы его – он показал себя воином необычайной отваги. С безжалостным напором оттеснил он противника к реке, убив двух сыновей Приама и многих других троянцев. Гектор приказал основным силам отступить к Скейским воротам, восстановить порядок в построении и приготовиться к молниеносной контратаке, но тут брат его Гелен призвал подождать:

– Зевс явил мне, что наносить встречный удар лучше всего, когда Агамемнон получит рану, которая выведет его из строя. Это случится. Имей терпение.

В этот миг Агамемнон одним смертоносным ударом копья пронзил Антенорова сына Ифидаманта насквозь. Склонился к поверженному и на глазах у ликовавших греков сорвал с тела доспех. Торжествующе вскинул добычу над головой, но тут откуда ни возьмись брат Ифидаманта Коон ринулся вперед, требуя мести, и, ткнув в Агамемнона мечом, рассек ему предплечье. Не поморщившись и даже не моргнув, Агамемнон занес свой меч и обезглавил Коона одним ударом. Теперь, разъярившись, он сражался и сражался, но потеря крови из раны в руке вынудила его шатко отступить вглубь ахейских рядов.

Гектор заметил это и понял, что его час настал. С великим воплем бросился он в гущу греческой рати, перебив шестерых в одном свирепом порыве. Диомед с Одиссеем держали удар, пока Парис не подстрелил Диомеда в стопу, тем самым выведя его из строя до конца дня. Затем ранили и Одиссея – он бы так и сгинул на поле брани, не спаси его Менелай с Аяксом. Сам Аякс бился как одержимый. Ревя подобно Критскому быку, он ломился сквозь троянские ряды, кроша и рубя все на своем пути. Земля на равнине Илиона насквозь пропиталась алой кровью греков и троянцев.

Гектор теснил Аякса и греков к их частоколу и рвам. Пять отрядов троянской армии под водительством Гектора, Париса, Гелена, Энея и Сарпедона рвались теперь вперед, чтобы нанести последний удар милосердия – атаковать греческий флот за палисадом.

Старшие греки, почти все уже раненные, поспешно собрались на совет. Агамемнон, так славно начав этот день, вновь убоялся и призвал греков срочно отплыть, пока не подожгли их корабли. Одиссей угомонил его окриком:

– Корабли остаются! Если бойцы на равнине и во рву увидят, что флотилия пошла врассыпную, они упадут духом.

Троянцы напирали, все ближе придвигаясь к кораблям, Аякс Великий защищал их теперь чуть ли не в одиночку. Троянский авангард добрался до судна, с которого девять лет назад спрыгнул Протесилай. Аякс размахивал исполинской пикой и прошибал любого троянца, подбиравшегося близко, однако троянцы шли волна за волной – эдакий натиск невозможно отбивать бесконечно даже такому могучему воину, как Аякс.

Дела у греков складывались очень скверно. Гектор был окрылен. Неукротим. Что теперь могло остановить троянцев?

Патрокл, понаблюдав битву у кораблей, помчал к Ахиллу.

– Гляньте на это чадо – бежит в слезах к матери, подергать ее за фартук. Хочешь сказать, скверные вести из дома?

– Надо что-то делать! Они почти победили!

– Ой, и всего-то? Я уж подумал, у тебя во Фтии отец помер. Или у меня.

– Ради всего святого, Ахилл. Надо вмешаться, надо – иначе троянцы победят!

– А если я вмешаюсь, он победит. После того, кáк этот человек со мной обошелся. Сколько презрения. Сколько сознательного унижения. Это нельзя простить.

– Но, Ахилл…

– Я сказал, что корабли мирмидонян от Гектора оборонять буду, если он явится к ним, но его пока здесь нет.

– Тогда хотя бы позволь мне воевать вместо тебя, – взмолился Патрокл. – Заклинаю тебя, дай мне возглавить ахейские ряды в твоих доспехах. Они решат, что я – это ты, и это их точно сплотит.

Ахилл вытаращился на него.

– Небеси, да ты это всерьез.

– Верь слову. Воевать я пойду в любом случае, хоть в твоем доспехе, хоть в своем. Разницы никакой, иду туда.

Ахилл улыбнулся силе искренней страсти в своем друге.

В тот самый миг Гектор взял верх над вымотанным Аяксом и обломил наконечник у его пики. Аякс отступил, и Гектор приказал забрасывать факелы на судно – на корабль Протесилая. Крики тревоги пронеслись по ахейским рядам, и торжествующие вопли троянцев подвигли Ахилла.

– Что ж, надевай мой доспех, не тронь только меч и копье мои. И бери по пятьдесят мирмидонян с каждого из моих пятидесяти кораблей. Они все равно бузили и бурчали, что им не дают воевать. Но это все исключительно для обороны судов, имей в виду. И думать не смей прорубаться к Трое. От Аполлона не убережешься. Он направит стрелы бойцов, что стерегут городские бастионы. Только береговой бой. Даешь слово?

– Даю! – воодушевленно вскричал Патрокл и ринулся поднимать мирмидонян и облачаться к битве.

Вот так возник Патрокл в сияющих доспехах и шлеме Ахилла во главе двух с половиной тысяч свирепых, свежих и сумасшедше преданных мирмидонян. На сражение это подействовало мгновенно – и мощно.

– Ахилл! Ахилл! – торжествуя, вопили ахейцы.

– Ахилл! Ахилл! – страшась, завыли троянцы.

Подстегнутый ликованием войска, уверенный в доспехах своего товарища юности, друга и любовника, Патрокл совершенно преобразился, и ураган истребления, каким стал он, зажег в греках огонь безумия. Врага крошили бесчисленно, дух битвы переменился – троянцы пытались отступить от береговой линии и сбежать за реку Скамандр, к безопасности родного города. Но Патрокл прижал их, поймал в капкан между ахейскими укреплениями и морем; вместе с мирмидонянами и всей остальной ахейской ратью, вновь исполненной сил, они напитывали теперь землю багряной кровью загубленных троянцев.

С бессильным ужасом наблюдал Зевс, как его сына, ликийского царя Сарпедона, внука героя Беллерофонта и мощнейшего великого союзника Гектора, Патрокл пронзает копьем в грудь.

– Сражайтесь, возлюбленные мои ликийцы! – вскричал умирающий Сарпедон. – Не дайте грекам обесчестить мое тело.

Над павшим Сарпедоном разгорелась лютая сеча. Мирмидоняне попытались стащить с него доспехи, а отчаянные троянцы кинулись их отнимать. Гектор размозжил череп Эпигею Мирмидонянину, а Патрокл убил Сфенелая, одного из ближайших друзей Гектора[147]. Битва продолжила бушевать, и тело Сарпедона завалило брошенными латами, сломанными мечами и трупами. В конце концов давление на троянцев оказалось слишком велико, и они, устрашившись, бросились к городским стенам. Греки потрясали доспехами Сарпедона и выкрикивали оскорбления в спину безутешным ликийцам.

Патрокл, достигший своей аристеи, ревел от торжествующего кровожадного упоения. Все считали его Ахиллом, наконец восставшим и шедшим в потоках крови к победе, какую видели теперь его врожденным правом.

Ничто не стояло больше между Патроклом и Троей, кроме… бога Аполлона. Взбешенный тем, что один простой смертный смеет грозить городу и народу, какие он поклялся защищать, бог отбил и первую, и вторую, и третью атаку Патрокла. На четвертой, преисполнившись величественной ярости, Аполлон предупредил его:

– Не судьба тебе разорить Трою. Даже твоему возлюбленному Ахиллу не начертана эта честь. Отступись, Патрокл.

Патрокл отступил, а Аполлон, приняв облик брата Гекубы Асия, призвал Гектора напирать и перехватить инициативу. Гектор взобрался на колесницу и погнал на ахейцев, разметая их с пути, точно громовая буря.

Патрокл метнул камень в Кебриона, возницу Гектора, и убил его наповал. Последовала отчаянная бойня за павшего – и переросла она в отвратительное перетягивание трупа между Гектором и Патроклом. Патрокл и мирмидоняне отвоевали Кебриона и сорвали с него доспех. Тремя волнами накатывали троянцы за телом, и Патрокл убил по девять человек из каждого их натиска. Он казался неуязвимым – но теперь уж сам Аполлон растерял все терпение и принялся крушить Патрокла, удар за ударом. Сбил его с ног, сломал копье, вышиб щит у него из рук, сорвал грудную пластину и снес шлем у него с головы.

Шлем, знаменитый шлем Ахилла, покатился по земле, и всем явилось лицо Патрокла.

На миг воцарилась потрясенная тишина, а следом взревели троянцы. Они поняли, что не Ахилл это крошит их, словно ягнят, а Патрокл, и это знание воодушевило их действовать. Юный ЭВФОРБ метнул в Патрокла копье. Оно достигло цели. С копьем в боку Патрокл пошатнулся и, спотыкаясь, побрел прочь с передовой. Гектор прикончил его ударом копья, прошившего Патрокла насквозь.

– Думаешь, это ты сокрушил меня, Гектор, – просипел Патрокл. – На то понадобился бог Аполлон. Следом – Эвфорб. Ты, прославленный Гектор, благородный Гектор, был третьим. Ты меня всего лишь добил. Я умру, сознавая, что судьбу твою решит величайший из всех… мой Ахилл.

Гектор поставил ногу на грудь мертвому Патроклу, выдернул копье и отпихнул труп.

Лютыми были драки над телами Сарпедона и Кебриона, но они показались бы детской забавой по сравнению с тем бешеным животным варварством, с каким все бросились сражаться за мертвого Патрокла.

Менелай и сам возвысился до своей аристеи. И в поединке с Парисом, и в дальнейших вылазках сражался он храбро. Но до чего же давно, казалось, случились они. Теперь он полностью оправился от раны, нанесенной стрелой Пандара, и за павшего Патрокла бился, как обезумевший тигр. Эвфорбу за первую рану Патрокла он отплатил, пронзив ему горло, но когда вмешался Гектор, Менелай отступил и призвал на помощь Аякса.

Гектор принялся снимать с Патрокла доспехи – доспехи Ахилла, – но его остановил ГЛАВК Ликиец, друг и двоюродный брат Сарпедона[148].

– Отдай труп грекам и потребуй взамен тело Сарпедона.

Гектор покачал головой.

– Хватит любезничать. Он убил слишком много наших. Моих братьев. Твоего царя. Вся Троя пожелает отмстить.

– Сделай по-своему, царевич, и я уведу из Трои всех ликийцев до последнего – защищай тогда город сам.

Тут имеет смысл задержаться и вспомнить, до чего важно обеим сторонам, чтобы погибшие на поле брани удостоились подобающего погребения. Клеос – слава и почет, заслуженные отвагой и воинским мастерством, – обеспечит их именам вечную жизнь в истории на многие поколения. Почести, с какими тело погибшего омывают и сжигают на священном костре с положенными песнями, молитвами и поминальными речами, – первый шаг в воплощении клеоса. Умершие от болезни или по любой другой причине, кроме боевых ран, на подобные омовение и церемонии рассчитывать не могли, какими бы важными ни были эти люди при жизни. Сколь непристойными и нецивилизованными ни казались бы нам потасовки, завязывавшиеся над изуродованными останками павших воинов, надо понимать, что для греков и троянцев те покойники оставались живыми символами неуничтожимой репутации героических душ, что населяли теперь мертвые тела. В той же мере, в какой соратники сражались, чтобы спасти и далее чествовать тела своих павших товарищей, вражеские бойцы стремились удержать их у себя и далее надругаться над ними, а также оставить себе их доспехи как боевой трофей или сокровище, какое родственникам и друзьям павших предстояло выкупать.

Для Главка и ликийцев не заполучить тело своего родича и царя Сарпедона было равносильно несмываемому пятну на собственной чести[149]. Телом Сарпедона завладели греки, а потому предстояло добыть тело Патрокла, чтобы обменять его на погибшего ликийского царя. Ликийцы недвусмысленно сообщили Гектору, что он должен приложить все усилия ради этого обмена. Ликийский союз был для Трои слишком важен, чтобы им рисковать, а потому Гектор согласился отдать им тело Патрокла. Однако амуниция – меч, копье, шлем, нагрудная пластина и поножи – стала трофеем, на который Гектор, по его мнению, имел право и с чистой совестью мог оставить себе. Вот потому он и снял с себя свои доспехи и надел Патрокловы – то есть Ахилловы. Шлем отдал кому-то из троянских воинов на хранение. Надевать его не рискнул, чтоб не перепутали с Ахиллом и не пришлось сражаться со своими же.

Последовавшая драка за тело Патрокла – из самых кровавых и лютых стычек за все десять лет войны. Безжалостный Гомер медлит средь зверств этой мясорубки, чтобы подчеркнуть значимость происходящего для обеих сторон. Знай они, что это все лишь репетиция или в лучшем случае нежный пролог к грядущему – возможно, предались бы отчаянию.

К Эанту и Идоменею примкнули Аякс и Менелай – все четверо встали у тела Патрокла, как плакальщики у катафалка, но до чего же свирепые и безжалостные плакальщики! Они отбивали волну за волной лютых неумолимых троянцев с Гектором во главе, кто, подобно самой Смерти, кидался на них вновь и вновь. Среди всей этой бушевавшей жестокости ГИППОФООЙ-Троянец ухитрился пролезть по самой земле, обвязать тело Патрокла кожаным ремнем; уже собрался он было тащить его к Трое, как его приметил Аякс – и пронзил ему шлем копьем. Мозг брызнул из раны и затопил Гиппофоою шлем, как вино заливает медную чашу. Его друг Форк ринулся забрать Гиппофооя, но наконечник Аяксова копья выпотрошил его тут же. Гектор, со своей стороны, завалил несчетно ахейцев, раскалывая черепа, отсекая руки, головы и ноги, словно исполинская молотилка. Все больше греков окружало тело павшего героя, Аякс ревел, чтоб не уступали ни пяди. Троянцы перли шквалом смерти с неумолимым Гектором во главе. Накопленное напряжение, крах надежд, утраты, предательства, страх и досада – все взорвалось с такой силой и яростью, что даже боги взирали на бойню с трепетом.

Глядя на все это из-за частокола, Ахилл видел клубы пыли и слышал лязг боя, но не мог истолковать, что именно он видит и слышит. К нему по песку, весь в слезах, прибежал Антилох, сын Нестора, с вестью о том, что Патрокл погиб, а его тело стало теперь сердцем сражения.

Ахилла это сокрушило полностью. Скорбь обуяла его. Он сгребал землю руками и втирал ее себе в прекрасное лицо. Рвал на себе волосы и выл в совершеннейшей неукротимой тоске. Антилох пал на колени рядом с ним и схватил его за руки – в равной мере и чтоб посочувствовать и поддержать, и чтоб не дать Ахиллу себя изувечить.

Фетида услышала неистовые рыданья сына и явилась из океана утешить его. Но втуне.

– Я утратил волю жить дальше, – проговорил он. – Если не убью Гектора в отместку за Патрокла, незачем жить мне.

– О, сын мой! – воскликнула Фетида. – Предначертано, что за гибелью Гектора твоя последует тотчас же.

– Тогда пусть я и умру тотчас!

– А как же Агамемнон?

– Плевать. Что мне сокровища, что Брисеида, что честь или что угодно еще в сравнении с тем, кого любил я крепче и пуще всего, – с возлюбленным моим единственным Патроклом? Патрокл, о, Патрокл!

И Ахилл бросился ничком в грязь и отчаянно взвыл.

Тем временем битва за тело Патрокла бушевать не прекращала. Трижды Аякс и Эант отгоняли Гектора, но в четвертой атаке он бы победил, если б Гера не отправила радужную вестницу олимпийцев Ириду к Ахиллу, чтобы подал тот знак о своей готовности сражаться вновь. Пусть и не было на нем никаких доспехов, одного его вида – когда стоял он во весь рост на берегу, окутанный неземным светом, – и его пронзительного боевого клича оказалось достаточно, чтобы рассеять троянцев. Трижды Ахилл подал свой боевой клич. Троянцы и даже их кони преисполнились ужаса. Торжествуя, ахейцы принесли тело Патрокла в свой лагерь.

Но Гектор ничуть не собирался отступать – он попытался догнать греков. Его друг ПОЛИДАМАНТ призвал его не спешить опрометчиво[150].

– Ахилл вернулся в бой, мой царевич. Нам следует укрыться за городскими стенами.

– Ни за что. Мы побеждаем, Полидамант! Истекло время таиться, словно перепуганные узники в городе. Мы более не уйдем за реку. Встанем лагерем на равнине и завтра бросимся в последний приступ на греческие корабли. Мы обратим их в бегство! Я чую это.

Всю ночь ахейцы оплакивали утрату Патрокла, погребальные песнопения заводил сам Ахилл.

Меж тем на Олимпе мать его Фетида навестила Гефеста с мольбою выковать сыну новый доспех.

– Завтра ему воевать неизбежно, молю тебя, Гефест, ради любви ко мне, ему нужен наилучший доспех из всех, какие видывал белый свет. Потрудишься ли ты ночь напролет у себя в кузне? Ради меня?

Гефест был женат на Афродите, конечно, а та встала на сторону троянцев, однако кузнец, как и Зевс, обожал Фетиду и многим был ей обязан[151]. Родив Гефеста, своего первого сына от Зевса, Гера бросила на него всего один взгляд – на смуглого, косматого и уродливого Гефеста, отнюдь не сиятельное богоподобное дитя, на какое рассчитывала, – и швырнула его с Олимпа[152]. Пусть и бессмертный, младенец Гефест, возможно, не дотянул бы до зрелых лет и своего божественного положения, если б не спасли его Фетида и морская нимфа Эвринома и не забрали на остров Лемнос, где он и вырос. Там же и обрел он свои несравненные навыки кузнеца и искусника.

Гефест сердечно обнял Фетиду и засеменил к кузне. Всю ночь простоял он у горнила. Еще до первого румянца зари он создал то, что многие считают его шедевром, – щит Ахилла. Пятислойный – два слоя бронзовых, два оловянных и один, посередине, из чистого золота. На сверкающей поверхности, отделанной по кромке бронзой, серебром и золотом, он изобразил ночное небо – созвездия Плеяд и Гиад, Большую Медведицу и Охотника Ориона. Изысканно отчеканил там же целые города, а в них – свадебные пиры, базары, музыку и танцы. Изумительно подробно изобразил он армии и войны; стада, виноградники и нивы. Вся человеческая жизнь под небесами. К рассвету закончил он и смог поднести Фетиде не только щит, но и шлем из четырех пластин с золотым гребнем, сверкающую нагрудную пластину и, чтобы защитить ноги от колен и ниже, блестящие поножи из легкого, гибкого олова. Ничего прекраснее ради смертного человека не создавалось от начала времен.

В то утро Ахилл воздвигся на берегу и испустил свой пронзительный сокрушительный боевой клич – разбудить мирмидонян и всех воинов ахейского союза.

Вот тут и встали лицом к лицу наконец они с Агамемноном – на виду у Одиссея и всех греческих военачальников.

– Стоило ли оно того, великий царь? – вопрошал Ахилл. – Все эти смерти из-за нашей гордыни? Довольно. Поступлюсь я яростью своей.

Агамемнон же вместо того, чтобы склонить голову и обнять Ахилла, разразился путаной речью в собственное оправдание. Зевс наслал на него безумие, отнял у него способность судить здраво. Не было в том его вины. Он повторил предложение, от которого Ахилл уже отказался.

– Прошу тебя, забери Брисеиду, забери все сокровища, какие хочешь. Когда все закончится, возьми мою дочь себе в жены.

– Ничего не желаю – лишь сечи и мести, – отозвался Ахилл. – Я поклялся не есть и не пить, пока гибель моего Патрокла не станет отомщена, а Гектор не падет в пыль, истекая кровью.

– И очень похвально, – молвил Одиссей. – Но не кажется ли тебе, что, пусть сам ты откажешься, твои мирмидоняне будут сражаться лучше со славной трапезой в животе?

Как бы неромантично ни прозвучало, Ахилл узрел справедливость в этом очень практичном предложении.

Брисеида, отпущенная Агамемноном, пришла к Ахиллу в шатер. Увидев там истерзанное тело Патрокла, она сокрушилась и пала на него, обливаясь слезами.

– Никто не обращался со мной лучше него. О милый Патрокл, милый Патрокл. Ты меня защищал. Лишь ты выказывал мне доброту и почтение.

Одиссей, Нестор, Идоменей и Феникс молили Ахилла поесть и укрепить себя перед тем, что грядет, но он отказался. Мыслями обратился он к дому. Усоп ли отец его Пелей – вынесет ли старик вести о гибели племянника своего Патрокла?

– И о моей гибели, без сомненья, – предположил он. – И как там мой сын Неоптолем на Скиросе? Увижу ль его я вновь?

Подобные мысли напомнили всем о семьях и доме – и пало на лагерь безмолвие.

– Довольно, – сказал Ахилл. Ушел в свой шатер облачаться. Его ждали доспехи Гефеста.

Когда он появился вновь, весь ахейский лагерь изумленно вскричал. Сверкал чудесный щит, блестел шлем. Вот что каждый грек мечтал узреть. Ахилла с громадным ясеневым копьем в руке. Ахилла с мечом, чья рукоять серебряна, – с мечом отца его Пелея[153]. Ахилла, восходящего на колесницу. Ахилла в пламенном нимбе, готового повести их к славе. Прогремел великий ликующий клич. Ахейское воинство содрогнулось в предвкушении. Не проиграть им теперь. Гектор и Троя обречены. Се не человек. И не бог. Се Ахилл – больше чем то и другое.

Его колесничие АЛКИМ и АВТОМЕДОН запрягли фыркавших, гарцевавших Балия и Ксанфа – свадебный подарок Пелею и Фетиде. Стоя в колеснице, распаленный яростью, какую утолить способна лишь кровь, Ахилл исторг еще один великий клич, ударил хлыстом и громом понесся на Трою; ахейское воинство ринулось следом, словно потоп.

Не бывало прежде таких сражений. Не стояла прежде на кону такая слава. Не случалось прежде такой кровавой резни.

Боги знали: пришел день, памятный навсегда. Зевс метнул молнию, Афина с Аресом сшиблись щитами, Посейдон встряхнул землю могучими содроганьями.

Ахилл искал Гектора и вызывал его на бой. Но первым к Ахиллу вышел Эней.

– Ты, Эней! Пастушонок, – ощерился Ахилл. – Думаешь, если убьешь меня, Приам оставит тебе престол Трои? У него есть сыновья. А ты никто.

Эней не устрашился и метнул копье. Наконечник пронзил бронзовые и оловянные слои Ахиллова великого щита, но увяз в мягкой золотой сердцевине. Эней поднял громадный валун, Ахилл ринулся вперед с мечом наголо. Кто-то один наверняка погиб бы, если б Эней не исчез в громадном вихре пыли. Посейдон, при всей его любви к грекам, Энея тем не менее спас: знал Посейдон, что судьба Энея – исключительной важности.

– Ну что ж! – вскричал Ахилл, озираясь. – Не я один любим богами. Да и пусть, тут навалом троянцев, есть кого убивать.

И впрямь. Кружась волчком, Ахилл бросился в гущу троянского воинства и стремительно прикончил Ифитиона, Гипподаманта и Демолеона, сына Антенора.

ПОЛИДОР, младший сын Приама, которому отец воевать запретил, не удержался и полез в драку. Оказавшись лицом к лицу с величайшим среди греков, он обратился в бегство, но ему не хватило проворства. Ахилл уложил его копьем в спину.

Гектор услышал пронзительные крики самого младшего своего брата и метнул копье в Ахилла, однако порыв ветра прервал полет орудия – или, как намекает Гомер, сбила его с пути сама Афина?

Наконец-то Гектор попал в его поле зрения! Ахилл настиг его с жуткими воплями, но боги вновь вмешались, и Гектор исчез в клубах тумана. В этот раз добычу у Ахилла отнял Аполлон.

Разъяренный Ахилл порешил еще сколько-то троянцев. В описании того, каков Ахилл в своих убийствах, Гомер безжалостен и неумолим. Дриоп – пронзен копьем в шею. Демух – пробито колено, после чего порублен на куски. Братья Лаогон и Дардан – поражены копьем, покрошены. Юный Трой, сын Аластора, – рассечена печень, зарезан. Мулий – копье из одного уха в другое. Эхекл, сын Агенора, – голова расколота, кровь стекает по лицу. Девкалион – проткнут копьем, насажен на него, обезглавлен.

Ахилл: вот его аристея. Безжалостная оргия крови. Неукротимый циклон. Яростный лесной пожар. Испятнанная кровью колесница его катилась по трупам. Земля насквозь пропиталась темною кровью, когда Ахилл прижал троянцев к реке Скамандр. Стремительной чередой убил он Ферсилоха, Мидона, Астипила, Мнесса, Фразия, Эния и Офелеста, после чего разделался с Ликаоном, еще одним сыном Приамовым, и швырнул труп его в реку. Скамандр, чьи воды захлебывались мужами и лошадьми погибшими, умолял прекратить. Ахилл лишь смеялся и губил все больше троянцев, сваливал их тела в воду. Кипя возмущением, Скамандр призвал Аполлона: пусть прикончит Ахилла и подарит троянцам победу. Услышал Ахилл измученный вопль речного бога, нырнул в реку и принялся биться с водой.

На миг Скамандр опешил и замер: этот смертный спятил – он смеет сражаться с рекой. Но затем встряхнулся, вскинулся и превратил струи свои в белопенную стремнину. Ахилла понесло течением. Он потянулся к вязу, что склонялся к воде, и вытащил себя из потока, однако Скамандр не унялся. Послал вслед за Ахиллом исполинскую волну, громадный шквал стремительных вод, какие даже прыткий Ахилл не смог обогнать. Накатила волна. Барахтаясь, едва не тоня, Ахилл вскричал в отчаянии:

– Не дайте мне здесь сгинуть просто так! Позвольте сразиться мне с Гектором – победить иль пропасть. Хотя бы дайте пасть мне героем от его руки[154].

Боги вняли. Гера велела сыну своему Гефесту наслать огонь, что растекся по речному берегу. Сама она раздувала его ветрами, пока река не зашипела, не забурлила и не пошла паром, а Скамандр не возопил в муках и не отпустил Ахилла; тот уж выбрался из воды и вернулся на равнину, чтоб там продолжить убивать.

Приам смотрел со стен Трои и видел, как его армию уничтожают не только Ахилл с мирмидонянами, но их поддерживает вся воодушевленная и вдохновленная ахейская рать. Царь троянский велел открыть ворота и принять отступавших бойцов. Ахилл, воя, как бешеный пес, ринулся следом. Сын Антенора АГЕНОР, пусть и ужасно напуганный, метнул в Ахилла копье – и хорошо метнул, однако наконечник отскочил от свежевыкованных поножей Ахилла, и ахейский воитель, даже не сбившись с шага, бросился за Агенором. Аполлон унес настоящего Агенора прочь, а сам принял его облик, дразня Ахилла и ведя его через всю равнину Илиона, давая время сбегавшим троянцам скрыться в городе.

Наконец Аполлон/Агенор со смехом исчез, а рассвирепевший Ахилл поворотился срывать свою ярость на Трое.

Царь Приам смотрел вниз на воодушевленного, разъяренного и неумолимого Ахилла, мчавшего к городу, как ветер. Гектор стоял у Скейских ворот, готовый к последней стычке. Приам и Гекуба кричали ему сверху, молили скрыться внутри. Старый царь рвал на себе волосы: мысленным взором он прозревал судьбу своего города и троянского народа, если Гектор сложит голову.

Но Гектор на уговоры не поддавался. Он знал, что время прислушиваться и отступать в город было прошлой ночью, когда Полидамант призывал всех спасаться за стенами. В гордости своей Гектор отказался, и сгинуло множество великих троянцев – его братьев и дорогих друзей. Искупить свое безрассудство он мог теперь, лишь убив того, кто за это в ответе. Ахилла.

И вот он, роковой враг Гектора, его беда и проклятье – устремляется к нему, как ангел мщения, и ревет чудовищным боевым кличем. От одного взгляда на человека, превратившегося в бешеный лесной пожар, Гектор похолодел. Золотой, объятый пламенем неутолимой свирепости, бросился на него Ахилл.

Гектор обратился в бегство. Каким бы ни был Гектор великим, благородным и отважным, вид этого жуткого ангела смерти оказался невыносимым даже для него. Гектор бежал.

Ахилл гнался за ним. Трижды обежали они стены Трои.

Зевс над Гектором сжалился. Тот ему нравился, и Зевс склонился к тому, чтобы вступиться за героя. Но напала на него Афина:

– Отец, судьба Гектора решена. И ты это знаешь сам. Сперва ты запрещаешь нам лезть в дела мертвых и менять их рок, а теперь сам желаешь вмешаться и отвести рок от Гектора?

Зевс вскинул руки.

– Ты права. Ты права.

– Можно я просто спущусь к ним и прослежу, чтобы все складывалось так, как должно?

Скорбно кивнув, Зевс согласился, и Афина слетела к Трое. Приняв обличье Гекторова брата Деифоба, она возникла подле него и заявила, что будет сражаться рядом.

Ахилл надвигался, Гектор обернулся и воззвал к нему:

– Что ж, сын Пелея, довольно бегать. Время убить или быть убитым. Но скажу одно. Если я возьму верх, клянусь перед Зевсом, что уважу твое тело. Лишь заберу твой достославный доспех, а останки верну неоскверненными твоим людям. Поклянешься ли в том же на случай твоей победы?

Ахилл презрительно ощерился.

– Мне сделки без надобности. Охотники со львами не заключают сделок. Волки не договариваются с агнцами.

С этими словами он метнул копье. Гектор припал к земле, и орудие пролетело над ним, уткнулось в землю позади. Незримая для Гектора Афина извлекла копье и вернула его Ахиллу.

Теперь настал черед Гектора. Он прицелился и запустил копье. Лучший, сильнейший бросок за всю его воинскую жизнь. Наконечник метил в самую середку Ахиллова щита. Но тот выдержал, и копье отскочило.

– Еще копье, – потребовал Гектор, протягивая руку Деифобу, чтобы вооружиться заново, – но рядом того не оказалось.

Гектор тут же понял, что пришел его час. Выхватив меч, он бросился на Ахилла. Ахилл пригнул голову и ринулся навстречу.

На Гекторе был доспех, снятый с Патрокла. Прежнее Ахиллово облачение. Ахилл знал его досконально, каждую складку.

Воины надвигались друг на друга, а ум Ахилла спешил пуще тела. Приближение Гектора – щит выставлен, меч вскинут – виделось Ахиллу так, словно действие замедлилось. Ахилл нацелил копье на то место, где, как он знал, кожа не лежит внахлест с бронзой, оголяет тело и оставляет горло открытым там, где ключица подходит к шее.

Вот Ахилл ударил – и Гектор, царевич троянский, надежда и слава своего народа, пал наземь, смертельно раненный.

С последним выдохом Гектор воззвал к Ахиллу еще раз:

– Тело мое… верни моему народу на сожжение. Но не забирай его к своим кораблям, чтоб сожрали его собаки… мои родители заплатят неслыханный выкуп… прошу лишь…

Ахилл дикарски расхохотался. Не осталось в нем ни капли почтения, милосердия, нежности – никаких человеческих чувств.

– Псы и птицы получат тебя!

– Надо мной насмехаясь, насмехаешься над богами, – выдохнул Гектор. – Конец твой близок. Вижу тебя у Скейских ворот, сражен будешь Аполлоном и Парисом…

И Гектора не стало.

Ахилл склонился, чтобы снять с павшего доспехи. Его прежние доспехи. В которых сражался и пал Патрокл.

Ободренные зрелищем – величайший воитель Трои лежит теперь мертвым в пыли, – ахейские бойцы поперли полчищами, и всяк желал пырнуть великого Гектора. Через тридцать лет покажут они своим внукам капли крови на наконечниках своих копий и на мечах и станут бахвалиться тем, что участвовали в гибели великого троянского царевича.

Ахилл снял с покойника пояс – боевой пояс, подаренный Гектору Аяксом в память об их поединке. До чего учтивым и благородным был тот бой. И до чего ж давно.

Привязал Ахилл один конец того пояса к лодыжкам Гектора, другой – к оси своей колесницы. Взявшись за вожжи, он повел своих людей обратно к кораблям, волоча Гектора за собой.

Не видала та война ничего кошмарней горя Приама и Гекубы, смотревших, как тело их сына жестоко бьется о камни Илионской долины на пути к аргосским судам. Их достославный сын мертв, а с его телом обходятся так бесстыдно. Сокрушенно рыдала Гекуба, и плач ее достиг слуха жены Гектора Андромахи. Страшась того, чтό этот звук может значить, она выбежала на бастион и узрела, как окровавленный труп ее мужа волокут в пыли.

– О, Астианакс, – зарыдала она над своим младенцем, – не жена я Гектору больше, а ты ему больше не сын. До конца времен мы с тобою вдова и сирота!

И все женщины Трои завыли с ней вместе.

Пусть Ахилл и отомстил за смерть Патрокла, как и поклялся, но горевать по утрате возлюбленного друга он отнюдь не закончил. Нисколько не утихла, как мы убедимся, и его ненависть к Гектору.

Первым делом приказал он сложить исполинский погребальный костер. Этого ожидали. А вот то, что проделал он дальше, – нет. Он взял двенадцать троянских пленников, повелел привести их к погребальному костру и перерезал им глотки – без всяких угрызений совести и уж точно не более церемонно, нежели жрец режет глотки жертвенным агнцам или козлам. Это преступление против законов, каким подобает следовать воину, – и потрясло оно даже богов.

Далее на колеснице, к которой труп Гектора был привязан по-прежнему, Ахилл трижды объехал место упокоения Патрокла и оставил тело валяться ничком в пыли.

Тело Патрокла уложили на погребальный костер. Мирмидоняне отрезали у себя по пряди волос и укрыли ими покойника, словно блестящим саваном. Рыдая, Ахилл отсек у себя пару золотых локонов и нежно вложил их в мертвые руки Патрокла. Возле тела поместил он сосуды с медом и маслом; занялся от зажженных факелов погребальный костер, и душа возлюбленного товарища смогла наконец отлететь на поля Элизия.

Состоялись погребальные игры, тем самым дав разгоряченным ахейцам возможность стравить напряжение, помянуть героические поступки Патрокла и отпраздновать нежданный и благословенный поворот, какой, похоже, случился в этой войне. Всего день назад казалось, будто суда их спалят и война окажется проиграна. Теперь же величайший боец их врага погиб, а ахейский герой торжествует победу, неуязвим. Им не проиграть.

Но Ахилл свел еще не все счеты с Гектором. Каждый день, стоя в колеснице подобно демону мщения, вскинув руку с кнутом, он объезжал стены Трои, волоча за собою мертвое тело. Столь неукротимая ярость, столь безумная жестокость, столь открытое презрение вынуждали даже богов отводить взоры. После двенадцати дней такого ужаса Зевс наконец постановил, что это кощунство пора прекратить.

В ту ночь Приам покинул город в повозке, заполненной доверху сокровищем выкупа. Его старый слуга ИДЕЙ нахлестывал мулов к линии ахейских войск. Дорогу им заступил какой-то юнец.

– Старичье, вы совсем спятили? Катиться в повозке, набитой золотом, прямиком во вражеский лагерь? Дайте-ка мне поводья. Эй ты, – обратился он к Идею, – подвинься.

Что-то понравилось Приаму в том юнце, сказавшемся мирмидонянином, что-то в нем располагало к доверию. Юноша был пригож, лишь с первой тенью щетины на лице, но чувствовались в нем сила и некое веселое самообладание, на какое желаешь положиться.

– Ты явился за сыном Гектором, видимо? – спросил юноша.

– Я приехал забрать то, что оставили псы, – проговорил Приам, – но откуда тебе это ведомо?

– Утешься, старик. Ты не поверишь, но псы не тронули тела. Ни птицы, ни черви, ни мухи, ни их личинки. Ты даже ран не увидишь. Плоть нетронута. Он свеж, как утренняя роса. Я б сказал, он краше, чем был в ту пору, когда ты смотрел на него с городских стен.

– Слава богам! – воскликнул Приам в изумлении.

– Если точнее – Аполлону, – заметил юноша, улыбаясь. И вдруг Приам осознал, что не смертный сидит с ним в повозке, несуетно прицокивая мулам посреди греческого лагеря, – то бог.

Добравшись к мирмидонянам, Гермес – кому же еще это быть, как не божественному вестнику, сыну Зевса? – натянул вожжи и, показав своим крылатым жезлом на средний шатер, молвил:

– Иди туда и растопи дикарское сердце.

Вожди мирмидонян Автомедон и Алким никак не сумели скрыть свою оторопь, когда в их шатер вошел Приам, царь Трои, пал на колени перед сидевшим Ахиллом и обнял его за колени, словно жалкий нищий. Целовал эти руки, что убили стольких его сыновей.

– Ахилл, о Ахилл, – молил он, не утирая струившихся слез. – Вообрази отца своего Пелея. Такой же старик, как и я, и одна лишь утеха осталась ему, лишь одна. Мысль о тебе, его славном сыне, и образ твой. Наши дети значат больше для нас, чем все престолы, и земли, и золото. Вообрази же Пелея в его фтийском дворце. Кто-то прибыл по морю сказать ему о твоей смерти. «Ахилл, славный плод твоих чресл, погиб, владыка, – восклицает гонец. – Его тело брошено псам на съедение. Он осквернен и обезображен, а те, кто убил его, не позволяют сжечь его и похоронить с почетом и уважением, какие отвага его и благородство заслуживают». Способен ли ты вообразить себе это, Ахилл? Что почувствует отец твой Пелей, как ты думаешь?

У Ахилла перехватило дух. В глазах у него Автомедон разглядел слезы.

– Понимаю, тебе казалось, что есть у тебя причины для мести, – продолжил Приам, не выпуская из объятий колени Ахилла. – Я привез тебе сокровища. Не возместить мне утрату человека, столь дорогого тебе, каким был Патрокл, но пусть будет почтительный выкуп. Предложенный из любви и надежды. Может, ты сжалишься над стариком. У меня было пятьдесят сыновей, известно ль тебе? От царицы Гекубы, конечно, а также от прочих жен. Пятьдесят. Осталось их самая малость. Цветок Трои и тот теперь срезан. Гектор, последний из всех, оборонявший любимые земли и народ. Победа была твоей, и…

Ахилл бережно разжал пальцы Приама.

– Сядь, – сказал он, показывая на стул. Голос его был хрипл, Ахиллу пришлось откашляться. – Твоя отвага, с какой ты явился сюда. Твоя прямота…

Алким и Автомедон благоговейно смотрели, как пали друг другу в объятия эти двое и заплакали, словно дети. Когда не осталось у них больше слез, поели и выпили вместе, немногословно заключили сделку о выкупе Гектора и расстались. Договорились о двенадцати днях перемирия, чтобы провести должное погребение Гектора.

Все оказалось по слову Гермеса. Пусть минуло время, пусть лежало тело Гектора под жарким солнцем, пусть таскали его по грязи и острым камням на равнине так долго, осталось оно нетронутым и прекрасным.

Троянские женщины с Еленой, Андромахой и Гекубой во главе оплакали Гектора, воспев его славу. Елена сокрушалась едва ли не так же, как Андромаха. Гектора она любила за смелость, за благородство, а превыше всего – за беспредельную учтивость и доброту, какие выказал он ей, гречанке средь них, принесшей лишь смерть и отчаяние. В Гекторе было все то, чего не водилось в тщеславной пустышке Парисе.

Тело сожгли, залили пламя вином и погребли прах под курганом с видом на город, за оборону которого Гектор отдал жизнь. Вот так распростились троянцы с Гектором, величайшим средь них[155].

Толчок, какой придали ахейским силам присутствие Ахилла и гибель Гектора, может, и привел бы к немедленному концу войны. Но как раз когда троянцы оказались безжалостно загнаны в угол, а город того и гляди падет, на подмогу к ним прискакали с востока новые союзники – амазонки под водительством своей устрашающей царицы Пенфесилеи[156]. «Прискакали на подмогу» – точное описание: амазонки первыми начали воевать верхом. В остальном Средиземноморье лошадей впрягали в колесницы, а также скрещивали с ослами, чтобы получались мулы, необходимые для перевозки припасов, но именно амазонки, народ женщин-воительниц с берегов Черного моря, забрались на лошадей верхом и первыми стали вести конные бои[157]. Пенфесилея была дочерью Ареса и единокровной младшей сестрой Ипполиты, величайшей амазонской царицы, которая то ли стала супругой Тесею, то ли погибла от руки Геракла, когда совершал он свой девятый подвиг[158].

Пенфесилея привела с собой в Трою двенадцать свирепых амазонских царевен-воительниц[159], и на ее личном счету в первой же боевой вылазке оказалось восемь незадачливых ахейцев. От самого присутствия амазонок у противника греческие ряды охватили напряжение и тревога. Никто никогда не воевал со смертными женщинами – тем паче с такими, кто пускает из лука стрелы, сидя верхом[160]. Ахейцы сплотились и собрали всю отвагу в кулак, чтобы сражаться с этими женщинами на копьях и мечах, как с мужчинами. Эант, Диомед и Индоменей влезли в бой и сразили шестерых из восьми царевен.

Троянские женщины, наблюдая с высоких стен, так воодушевились натиском людей одного с ними пола, погнавшим ненавистных аргивян прочь от Трои, что решили полезть в битву и сами, однако Феано, жрица Аполлона, предупредила их, что, в отличие от Пенфесилеи и ее спутниц, рожденных и воспитанных для боя, троянки сражаться не обучены и их всех поубивают, Трое же никакого проку от этого не будет – лишь дополнительные потери и повод для скорби.

Воодушевленные непреклонной Пенфесилеей, троянцы погнали ахейцев к кораблям, где Ахилл и Аякс, величайшие воины среди греков, держались вне сражения на берегу, все еще скорбя у могилы Патрокла. Однако взялись за оружие и они, увидев, как теснят и гонят их соратников. Ахилл единолично погубил пять амазонок. Пенфесилея метала копья в Аякса, которого спасла лишь крепость его щита и серебряные поножи, уберегшие ему голени. Увидев это, Ахилл бросился на царицу амазонок с гневным кличем и пронзил ее своим копьем. Смерть Пенфесилеи навела страх на троянцев, они обратились в бегство и кинулись под защиту городских стен.

Ахилл грубо лишил Пенфесилею ее доспехов, но когда снял шлем и увидел ее лицо – опешил от изумления. Такой он представлял себе богиню Артемиду. Гибель всей этой красоты, отваги и чести оплакал он. Рыдал об утрате ее. Следовало ее пощадить – завоевать ее, забрать с собой во Фтию и править с нею как с царицей.

В любой армии, в любой компании, в любой конторе, в любом классе, в любой спортивной команде водится свой злой шутник, свой едкий критик. У греков был ФЕРСИТ, уродливейший (как настаивает Гомер) и жесточайший сатирик среди ахейцев[161]. Одиссею прежде довелось тюкнуть его скипетром Агамемнона и пригрозить, что разденет его догола и отлупит покрепче, коли не придержит Ферсит свой язык, но такие типчики редко мотают на ус[162]. Услыхав, что Ахилл оплакивает смерть Пенфесилеи, Ферсит зарвался совсем уж несусветно.

– Вы гляньте на великого Пелида, хнычет по бабе. Все вы, великие воины, одинаковы. Стоит только увидеть смазливое личико, так сразу растекаетесь лужей. – С этими словами он плюнул на труп Пенфесилеи. – Эта сучка прорубалась сквозь наши ряды, как сама Смерть. Поделом ей.

Взбешенный Ахилл набросился на Ферсита и так свирепо ударил его по голове, что у насмешника вылетели зубы. Он испустил дух, не успев пасть наземь. В греческом лагере никто не всплакнул – за исключением двоюродного брата Ферсита Диомеда, кто мог бы запросто сразиться с Ахиллом, если б не оказавшиеся рядом бойцы – они умолили их помириться. Ахилл, чтобы искупить убийство благородного грека, согласился навестить Лесбос и там очиститься[163].

Тем временем Атриды – Агамемнон и Менелай, – памятуя о бойне, что разразилась над телами Сарпедона, Патрокла и Гектора, вняли мольбам троянцев отдать им труп Пенфесилеи. Его внесли в город, где Приам повелел захоронить ее прах рядом со своим отцом Лаомедонтом. В то же время ахейцы скорбели по Подарку, погибшему от руки Пенфесилеи. Был он любимым для всех братом Протесилая, первого грека, сгинувшего в этой войне, и утрата его ощущалась остро[164].

Поддержать троянцев явился еще один герой. Мемнон, царь эфиопов, племянник Приама[165]. Был он, подобно Ахиллу, полубожественного происхождения: матерью ему приходилась Эос, а отцом – Тифон, бессчастный смертный, наделенный бессмертием, но не вечной юностью[166]. Как и Ахилл, Мемнон носил доспехи, выделанные самим Гефестом. Он и его эфиопы, свежая кровь, совершали настоящие набеги на ахейцев – и среди прочих знаменитостей прикончили Антилоха, сына Нестора. Убитый горем Нестор отправил второго своего сына Фрасимеда забрать тело. Старик бы и сам, едва выдерживая груз боевого облачения, бросился в бой, не воззови к нему благородный Мемнон, дабы чтил он свои годы и не встревал. В отчаянии Нестор отыскал Ахилла, только что вернувшегося с Лесбоса. Антилоха Ахилл любил и рвался отомстить Мемнону. Если помните, именно Антилох бежал в слезах вдоль берега, чтоб донести Ахиллу страшную весть о смерти Патрокла. Антилох остался тогда держать Ахилла за руки, пока мучился тот в тоске, ярости и самобичевании. От такого завязывается меж людьми дружба.

Темнокожий Мемнон и златокудрый Ахилл сражались весь день – их поединок стал самым долгим сражением один на один за всю войну. В конце концов сила и прыть Ахилла взяли верх и он проткнул изможденного Мемнона мечом.

Возликовавшие ахейцы ринулись к стенам Трои. Ахилл вместе с ними прорубал себе путь среди троянцев вплоть до самых Скейских ворот. Вспомнил ли он слова умиравшего Гектора?

«Вижу тебя у Скейских ворот, сражен будешь Аполлоном и Парисом».

Голос самого Феба Аполлона призвал Ахилла отступить, но в ушах у героя пела кровь. Ахилл знал, что Аполлон на стороне Трои, но, вероятно, забыл, что имелась у бога стрел особая причина ненавидеть его самолично. Аполлон не мог не заметить презрительно кощунственных замашек Ахилла, с какими он люто расправился с юным Троилом в храме самого Аполлона, прямо на священном алтаре.

Парис сидел высоко на стене и смотрел на буйство резни. Был он одним из лучших троянских лучников – с этим никто бы не поспорил. Целился всегда точно, а если лук был натянут удачно, стрела у Париса летела дальше, чем у любого другого, – за исключением разве что его двоюродного брата Тевкра, но тот сражался за ахейцев.

Однако в той мешанине внизу мала была вероятность, что сможет Парис попасть в отдельного человека. Впрочем, Ахилла-то он разглядел – как же иначе? Столько народу вокруг него падало – а уж доспех-то…

Парис достал отравленную стрелу и вскинул лук.

Будет ли выстрел, какой изготовился он сделать, лишь его, Париса, работой – или же Аполлона? Аполлон – бог-лучник, а потому всякий, кто попадает в цель, может сказать: «Мою руку направлял Аполлон», как и поныне писатель нередко молвит: «Со мною в тот день была муза».

Парис хорошенько прицелился по оперению своей стрелы. Сколько ж людей металось на пути, пока следил Парис за движениями Ахилла… Парис тихонько вдыхал и выдыхал. Первое требование для меткого лучника – терпение.

Ахилл навис над каким-то перепуганным юным троянцем. Троянец пал. Встав, Ахилл весь открылся линии прицела. Парис спустил тетиву.

Когда стрела спорхнула, Ахилл уже поворачивался. Глядя вниз, Парисов оруженосец, кому полагалось подавать хозяину стрелы, решил, что стрела не долетела и воткнулась в землю. Но Парис торжествующе вскрикнул, и тут оруженосец увидел, что стрела в Ахилла все же угодила – в стопу сзади. Проткнула ему левую пятку. Как раз за нее держала Фетида сына, макая его в реку Стикс. То было единственное уязвимое место на всем теле Ахилла.

Ахилл пошатнулся. Он тут же понял, что пробил его час. Но копье из рук не выпустил и, хоть яд уже потек по его телу, все равно продолжал бить троянцев, что поперли на него с градом ударов, словно шакалы, что кружат возле раненого льва и щелкают челюстями. Четверых, пятерых, шестерых пронзил он и зарубил, прежде чем подкосились у него ноги. Но и с последним вздохом своим убил он еще троянцев.

Устрашенные видом смертельно раненного человека со столь неумолимой силой и волей, многие держались подальше, не веря, что вот такой воин и впрямь способен погибнуть. Однако бесценный доспех оказался слишком заманчив, и троянцы нерешительно двинулись ближе. Но тут устрашающий рев разогнал всех, кроме самых отчаянных.

Аякс, исполин Аякс бросился вперед с оглушительным воплем горя и ярости. Воздвигся он возле мертвого тела и рубил в куски любого, кто смел подойти слишком близко. Среди тех, кто пал под его лютыми ударами, оказался Главк, ликийский военачальник из воинства Сарпедона; его тело вызволил Эней.

Парис выпустил по Аяксу тучу стрел. Его распаляла мысль заиметь на своем счету и Аякса, и Ахилла за один и тот же жаркий час. Парис почти слышал радостные крики обожающих его троянцев и воображал, как понесут его, торжествуя, на руках к храму Аполлона… но угол стрельбы оказался не тот, Аякс бился слишком близко от городских стен, а потому Парис встал на самом высоком бастионе и тщательно прицелился вниз.

Аякс заметил в вышине над собой какой-то проблеск и отклонился в сторону – стрела пролетела всего в ладони от него. Увидев, кто стрелял, он могуче взревел и швырнул вверх здоровенный гранитный валун. Тот взмыл и угодил Парису по шлему. Крепкая бронза спасла от увечья, но удар оглушил Париса, в ушах зазвенело. На сегодня хватит, решил Парис и убрался с глаз.

Одиссей помог Аяксу вернуть тело Ахилла в греческий лагерь. Обе воюющие стороны предались горю и стенаньям. Троянцы и их эфиопские и ликийские союзники скорбели от потери Мемнона и Главка, ахейцы оплакивали Ахилла.

Вновь мирмидоняне отсекли по пряди волос с голов и укрыли ими покойного. Брисеида сложила и свои локоны на погребальный костер и терзала плоть свою в ярости горя.

– Ты был мой день, мой солнца свет, надежда и защита! – рыдала она.

Благовония, сандал, душистое масло, мед, янтарь, золото и доспехи сложили в огонь. Агамемнон, Нестор, Аякс, Идоменей, Диомед стенали и выли, не таясь, и били себя в грудь. Даже Одиссея видели в слезах.

Дым вознесся к небу, плачи всех воинов, слуг и рабов сплелись воедино, и вышло громче даже величайшего грома войны. Дым и шум достигли Олимпа, где рыдали и боги.

Златого Ахилла, сына Пелея и Фетиды, не стало. Его смерть означала для ахейцев больше, чем утрата лучшего бойца и воителя. Весь белый свет потерял смертного человека, обретшего величайшую славу от начала времен. Буйный, капризный, своенравный, упрямый, сентиментальный, жестокий – пусть так, но уход его переменил мир людей. Ушло нечто великое, и не заменить его – с тех пор и вовек.

Уязвимость, недостаток в любом человеке напоминает нам о той самой пяте Ахилла. Всякий великий воитель – и в войне, и в спорте – был и есть Ахилл в миниатюре, симулякр, проблеск памяти о том, какой способна быть настоящая слава. Он мог бы избрать себе долгую жизнь в безмятежном покое, безвестным – но сознательно ринулся в краткое слепящее пламя славы. Его награда – вечный почет, что одновременно и бесценен, и никчемен. В нашем мире любому спортсмену известно, что годы его коротки; известно и то, что приходится быть подлым, страстным, безжалостным и неумолимым, если хочешь добыть в своем деле долгую славу. Ахилл им всем навсегда покровитель и охранительное божество.

Любой из нас знавал кого-нибудь с проблеском Ахиллова пламени. Этих людей мы любим и ненавидим. Мы восхищаемся ими, а иногда застенчиво боготворим, нередко нуждаемся в них.

Мы признаём, что столкнись мы со всамделишным демоном-полубогом Ахиллом – испугались бы, устрашились, возненавидели этот норов, отвратились бы от этой гордыни, нас оттолкнула бы эта дикость. Но понимаем мы и то, что не смогли б не влюбиться.

Сгорало Ахиллово тело, ахейцы горевали по своему герою; тут из волн морских выступила Фетида и заплакала вместе со всеми. Состоялись погребальные игры, победители получили награды из обширного собрания Ахилловых сокровищ. Вслед за последним забегом Фетида обратилась к старшим грекам:

– Величайшую награду лишь предстоит вручить. Щит, нагрудную пластину, поножи и шлем, сотворенные Гефестом для Ахилла. Меч и копье отца его Пелея. Лишь храбрейший и лучший достоин этих великих предметов. Из тех, кто сражался за тело моего возлюбленного сына и добыл его, – кто заслужил награды больше прочих? Предоставлю решать вам.

Все невольно поворотились к двоим – к Аяксу и Одиссею. Эти воины бились в самой гуще сражения за тело павшего Ахилла.

Аякс встал.

– Пусть судьями будут цари Микен, Крита и Пилоса, – молвил он.

Одиссей глянул на Агамемнона, Идоменея и Нестора и кивнул.

– Превосходный выбор, – сказал он.

– Мы согласны, – проговорил Агамемнон.

Но Нестор вскинул руку.

– Нет, владыка. Я не согласен – и ты не соглашался бы, равно как и царь Идоменей. Непосильное это бремя. Как тут выбрать между двумя мужами, каких любим мы и ценим столь высоко? Награда слишком велика. Чья б ни взяла в нашем голосовании, обретет он в свое владение ценнейшее сокровище на всем белом свете. Кто б ни проиграл – вскипит от ярости. Нас неизбежно возненавидят и на нас обидятся. Нет, Одиссей, вольно ж пожимать плечами, но, думаю, я кое-что смыслю в природе людской. Ты забыл сокрушительное безумие, вспыхнувшее, когда Ахилл и Царь людей боролись за свои награды – Хрисеиду и Брисеиду?

Поворотились они к Фетиде за советом, но та исчезла. Никто не заметил, как она удалилась, – но средь них ее теперь не было.

Агамемнон вздохнул.

– И что ж ты предлагаешь? – спросил он Нестора. – Она завещала доспехи и выдвинула условия завещания.

– Не нам бы лучше решать, – ответил Нестор, – а чего б не спросить троянцев?

– Что?

– У нас тут навалом пленников. У них были все возможности оценить отвагу и силу наших бойцов. Наверняка же лучший способ определить ценнейшего из нас – спросить у врага, кого более всех боялись они встретить на поле сражения?

Агамемнон улыбнулся.

– Гениально. Так тому и быть.

Когда троянские военнопленные объявили, что самым устрашающим противником считают Одиссея, греки застонали в один голос. Все опасались, что Аяксу проигрыш дастся болезненнее.

И не ошиблись. Аякс взорвался мгновенной возмущенной яростью.

– Да вы смеетесь надо мною! Одиссей? Воин, превосходящий меня? Как вообще можно в такое поверить! Вы что, не видели, как я бился за тело Ахилла? Я положил десяток троянцев. Одиссей влез, чтобы высвободить труп, – не спорю с этим. Но лишь после того, как я устроил ему такую безопасную возможность. Он же болтун, да и только. Плут и хитрован. Не воин он. Он трус, хорек и… крыса и… сопливый пес…

– Похоже, я всевозможное животное, Аякс, – сказал Одиссей с улыбкой, – но, по-моему, сражаться я умею. Помнится, я победил в рукопашном бою на погребальных играх по Патроклу[167]. Помнится, убил я на своем веку более чем достаточно троянцев.

– Ты даже плыть сюда не хотел! – орал Аякс. – Мы все знаем, как ты прикидывался сумасшедшим, чтоб выкрутиться и не исполнять клятвы. Если бы Паламед не разглядел твою уловку… А, ну и да – мы все знаем, кто подставил Паламеда, правда? Мы все знаем, кто зарыл золото у его шатра, чтобы Паламеда забрали за…

– Батюшки, Аякс. И ты обвиняешь меня в том, что я болтун? Кто рыскал по морям столько месяцев в поисках Ахилла? Нашел бы ты его, распознал, уговорил воевать за нас? Позволь усомниться. Ты крупный парень, Аякс, и очень сильный, но самая ли великая наша ценность? Не уверен.

Одиссеева улыбчивая скромность добила Аякса. Он сердито удалился, оставив по себе ошеломленное и печальное молчание.

– Ох ты ж, – промолвил Одиссей. – Какая жалость. Аякс мне всегда нравился, сами знаете. Эврилох зайдет забрать доспехи ко мне на корабль. Увидимся за ужином, да?

Аякс тем временем вернулся к себе в шатер, убежденный, что его умышленно унизили и оскорбили[168]. И так уж сбесился он от яростной зависти, что проснулся ночью, в безумии своем уверенный, что Агамемнон, Менелай и Одиссей враги ему. Прокрался по лагерю, чтобы поджечь их корабли. Добравшись до ставки ненавистников своих, он в буйстве кровавой резни заколол и их самих, и их свиты.

Пришел в себя Аякс в загоне для скота: его окружали дохлые овцы – глотки перерезаны, реки крови.

Обескураженный безумием, охватившим его, и устрашенный тем, до чего близок оказался он к убийству тех, кто был ему дороже всех, Аякс убрел в отдаленный угол морского берега, воткнул меч – серебряный меч Гектора – в песок и бросился на него[169].

Его тело обнаружила Текмесса – пленная фригийская царевна, с которой Аякс жил и которая родила ему сына Эврисака[170]. Увидев жуткую рану, из которой вывалились внутренности Аякса, она сняла с себя одежду, чтобы скрыть это зрелище. Узнав о столь жалкой гибели своего любимого исполина, все греки стали безутешны. Одиссея, казалось, тоже это потрясло, и он на всех углах твердил, что с радостью уступил бы Аяксу доспехи, если б знал, что бедняга примет все это так близко к сердцу. Впрочем, стоит отметить, что сожалений его на то, чтобы предложить доспехи Текмессе и Эврисаку, не хватило. Возможно, он уже прикинул, что амуниция понадобится ему для грядущих грандиозных дел.

Агамемнон и Менелай постановили, что самоубийство, сколь трагическим бы ни было оно, все же нельзя считать воинской смертью. Не предполагается тут ни омовения, ни великого костра, ни церемониального сожжения. Согласно законам, по которым все жили и сражались, тело следует оставить на открытом месте.

От мысли, что дикие псы станут рвать труп, единокровный брат Аякса Тевкр пришел в ужас и учинил такую бурю гнева в войске, что Атридам пришлось уступить. Ахейцы пылко любили Аякса, а также не стоит забывать, что он был двоюродным братом Ахиллу[171].

Вот так Аякс Теламонид – Аякс Великий – был погребен со всеми почестями. Его обугленные кости запечатали в золотой саркофаг и предали земле под великим курганом на берегу реки Симос при Ретее, где многие сотни лет могила – пока не смыло ее море – оставалась излюбленным местом паломничества со всего средиземноморского мира[172]. Мы чтим всевозможные разновидности бесстрашия и подвигов: златая слава Ахилла чудесна, однако беззаветная преданность, неутомимая отвага и исполинская стойкость Аякса не менее достойны восхищения.

– Ахилл – а теперь еще и Аякс! – воскликнул Менелай, заламывая руки. – Они были нам мечом и щитом! Это все я виноват, во всем виноват я, моя вина во всем!

– Ну уж, – проговорил его брат. – Никто тебя не винит.

– Я сам себя виню, Агамемнон! Я слишком многого захотел. И все ради Елены. Столько убитых. Пора нам взойти на корабли и отплыть. Пора возвращаться домой.

Не успел обуянный отвращением Диомед выхватить меч, Агамемнон глянул на Калхаса и ощерился.

– Десять лет, ты говорил. Десять лет. Девять уж минуло, десятый почти истек, а мы все еще не взяли Трою.

– Возьмем, великий царь, так предначертано, – сказал Калхас. – Но нужно, чтоб с нами был сын Ахилла. Без него не будет нам победы.

– Сын Ахилла?

– Пирром назвали его, когда он родился. Ныне откликается на имя Неоптолем. Нет на нем бороды еще, но я знаю, что он уже великий воин. Живет на Скиросе с матерью Деидамией. Явлено было мне, что без него нет нам надежды восторжествовать.

Агамемнон досадливо притопнул.

– Вечно «что-то еще», а? Еще одна мелочь, явленная тебе. Ты почему не заикался об этом мальчишке раньше?

– Сам он и место его в общем устройстве всего стали зримы мне лишь нынче утром, – невозмутимо ответил Калхас. – Не в силах я повелевать богами, чтоб являли они мне замыслы свои все разом. У богов свои резоны.

Агамемнон вздохнул.

– Так и быть. Одиссей, Диомед, отправляйтесь-ка вы на Скирос немедля и привезите этого Пирра, или Неопоттама – или как там его, клятого, еще. И кстати – что это там, к демонам, за шум?

Грохот, слышимый всем, устроили воодушевленные троянцы – они били мечами в щиты. На подмогу к ним явился еще один мощный союзник. С целой армией свежих воителей только что прибыл ЭВРИПИЛ Мизийский, и боевой дух в городе вновь окреп.

Перед самой войной произошел странный случай: греческая рать вторглась в Мизию, перепутав этот город-государство к северо-западу от Троады с самой Троей. Ахилл пронзил копьем царя Мизии ТЕЛЕФА, сына Геракла и отца Эврипила. Рана оказалась не смертельной, но загноилась. Ахилла уговорили применить то же копье (копье отца его Пелея), чтобы исцелить рану и тем самым исполнить пророчество. В благодарность Телеф пообещал не втягивать Мизию в войну. Придя на помощь Трое, его сын Эврипил нарушал то обещание, но утолял свою глубокую жажду приключений. Парис, Деифоб и Гелен, старшие из выживших троянских царевичей, встречали его радушнее некуда. Всем придворным показали и дали подержать прославленный щит Эврипила. Громаден он был и тяжел, как тележное колесо, поделен на двенадцать долей, в каждой – изящно сработанное в бронзе изображение подвига Геракла, Эврипилова деда. Срединная пластина запечатлела самогό великого героя с палицей в руке, облаченного в легендарную шкуру Немейского льва.

Не только сиятельной родословной славен был Эврипил – красой своей затмевал он даже Париса. Одиссей, повидавший его при атаке на Мизию, говорил, что это красивейший муж из всех, кого доводилось ему знавать. Красавец или нет, но воевать он умел – это точно. Если б не объединенные умения и отвага Тевкра с Эантом, ахейцев разбили бы наголову и Ахиллов сын Неоптолем добрался бы до Троады слишком поздно и втуне.

Тем временем в Трое Эврипил и мизийское воинство при поддержке неукротимого Энея оттеснили ахейцев за Скамандр и грозили прижать их к кораблям, как это некогда удалось Гектору. Агамемнон и Менелай объединили силы с Идоменеем и Эантом для контратаки, им удалось ранить Деифоба, но Эанта вывел из строя метко брошенный Энеем камень.

Грохот битвы на равнине слышен был из высоких покоев Елены в царском дворце. Елена безучастно трудилась за прялкой, как и во всякий день. Эфра, мать Тесея, старая компаньонка Елены, тихонько кашлянула и тем объявила, что за дверями ждет аудиенции посетитель.

– Как его звать?

– Он не сообщает мне, кто он, дорогая моя. Настаивает на встрече с тобой. Ни в какую не уходит.

– Пригласи войти.

Елена опешила: Эфра ввела мальчика не старше пятнадцати лет.

– Кто же этот юноша?

– Мое имя Кориф, – произнес мальчик, неудержимо пунцовея. – Я… я… принес тебе сообщение… я…

– Давай-ка ты сядешь и что-нибудь выпьешь? – предложила Елена, показывая на стул и кивая Эфре; та налила вина. – Соберешься с мыслями и изложишь свое сообщение, когда будешь готов. В этой комнате жарковато, верно?

Мальчик сел и благодарно отпил из предложенной чаши. Тревожно взглянул на Эфру, и Елена, уловив в нем беспокойство, легким кивком отпустила служанку.

– Что ж, – проговорила она, – вот мы одни, можешь сообщить мне свою весть.

– Смотри, – сказал Кориф и протянул ей маленький берестяной сверток.

С некоторым удивлением Елена раскрыла его и долго и пристально вглядывалась в знаки – его содержимое.

– Это от Эноны?

Кориф кивнул.

– А ты ее сын от Париса?

Он вновь кивнул и застенчиво вперился в пол.

На ум Елене пришли видения последних десяти лет. Задумалась она о своей жизни в Спарте с Менелаем до появления Париса. Что за безумие овладело ею тогда? Действительно ли то была тяга к Парису или же проделки Афродиты вынудили ее покинуть отчий дом, родителей и превыше всего – красавицу дочку? Гермионе сейчас тринадцать. Научилась ли она презирать мать за то, что та ее бросила? Горячие слезы катились по щекам Елены, пока размышляла она обо всех, кого оставила, и о том, сколько всего случилось из-за нее. Обо всех этих смертях. Она все еще слышала крики погибавших и грохот армий внизу на равнине. Сколько отважных мужей убито, сколько славных женщин овдовело. Сколько родителей горюет, сколько детей осиротело. И все из-за нее. Если б не она, Гектор был бы жив, Андромаха – при муже, Астианакс – при отце. И ради чего? Все это ради тщеславного лживого плута Париса. Он не только разрушил жизнь ей и всем спартанцам, которых вынудил ее покинуть, но и предал свою первую жену Энону и сына, этого несчастного застенчивого мальчонку, что мается и мнется теперь пред нею. Но надо быть честной. Все, что натворил Парис, натворила и она. Она проклята. Она – смерть…

В припадке горя и отчаяния Елена рухнула на пол. Кориф попытался позвать на помощь, но голос застрял у него в горле. Не зная, что предпринять, он присел рядом с ней пощупать пульс.

В тот самый миг в дверях появился Парис. Увидев, как некий юноша оказывает сокровенные знаки внимания его жене, Парис преисполнился яростной ревности. Выхватил меч и тут же зарезал мальчика, чиркнув ему по горлу. Кориф погиб на месте. В угаре ярости Парис убил бы и Елену, если б не обратил внимание на берестяной сверток, лежавший рядом с женой. Постигнув его значение и поняв, что юноша, которого он только что прикончил, – его сын, Парис загоревал, сокрушенный раскаянием[173].

Елена больше не желала иметь с Парисом ничего общего и ни словом более не обмолвилась с человеком, которого считала творцом всех ее бед – и всех горестей Трои и Греции. Их связь оказалась окончательно, полностью и необратимо расторгнута.

Да и победа над Ахиллом не наделила Париса избытком славы. Как ни крути, ядовитую стрелу, поговаривали, направил Аполлон. Каким бы метким стрелком ни был сам Парис, он бы никогда не отыскал столь крохотную мишень – левую пятку великого воина.

Убийство же собственного сына положило конец божественной поддержке Париса. Величайшие заступники царевича все эти годы, Афродита и Апполон, не смогли закрыть глаза на столь жуткое кровное преступление. Дни Париса были сочтены.

А за городскими стенами ахейцы несли кошмарные потери. Пал, пронзенный копьем Эврипила, Махаон, сын божественного врачевателя Асклепия. Его брат ПОДАЛИРИЙ вынес тело за линию боев, где применил все свое искусство в отчаянной попытке воскресить Махаона, но никакая трава, снадобье или заклятье не смогли вернуть к жизни того, кто собственноручно исцелил стольких греков. Взбешенный Подалирий ввязался в бой. Его ярость – и боевые умения Идоменея и Эанта – оттеснили Эврипила от частокола, но быстрые маневры на флангах разделили Агамемнона и Менелая, окруженных мизийцами. Пойманные в капкан посреди вражеской рати, разлученные, царственные братья попали бы в плен или даже погибли, если бы на выручку не прорвался к ним Тевкр.

В тот миг с берега донесся могучий вопль ликования. То вернулся корабль Одиссея и Диомеда. Глаз на зрелища у Одиссея был наметанный, и он велел Неоптолему облачиться в отцов доспех и взобраться на палубу повыше. Афина ли, Ирида или еще какое-то божество помогло создать это видение, никто не знает, однако стоило Неоптолему ступить на возвышение, как пал на него сквозь тучи ослепительный луч солнца. Засверкали бронза, серебро и золото щита. Ахеец, заметивший это первым, исторг громогласный вопль, его подхватили по всему греческому стану и дальше, на равнине сражения. Троянские воины глянули и с ужасом увидели, что переродился их величайший враг.

Потрясая громадным копьем своего деда Пелея, Неоптолем разразился Ахилловым боевым кличем, и мирмидоняне, признав его, взревели от радости и застучали мечами по щитам; поднялся грохот, какой – в зависимости от того, на чьей вы стороне, – леденил или согревал сердце.

Неоптолем спрыгнул на землю и повел мирмидонян в бой. Воодушевленное ахейское воинство с новыми силами взялось отражать троянскую атаку. Вскоре Неоптолем показал, что вместе с Ахилловой мощью и ловкостью он к тому же под стать отцу и в том, до чего лют и кровожаден. Крутился он, налетал, сигал, уклонялся, увертывался, рубил, крошил, пырял, колол и прокладывал себе дорогу через мизийские ряды к Эврипилу, а троянцы отступали – многие убеждены были, что перед ними взаправду переродившийся Ахилл. Когда они с Эврипилом наконец сошлись – уперли ноги в землю и сшиблись громадинами круглых щитов. Неоптолем был юнее и свежей. Эврипил – сильнее и хитрей. Воевал он уже несколько дней, но ни разу не поколебался, ни на шаг не отступил. Долгая отчаянная схватка могла б разрешиться иначе, но юность и прыть взяли верх. Неоптолем носился кругами, словно борзая, терзающая быка, пока наконец его копье не отыскало цель и не пробило старшему воину горло.

Стон взмыл над мизийскою ратью, когда пал Эврипил. Чуя победу, ахейцы оттеснили троянцев обратно к городским стенам. Неоптолем ринулся, как орел-охотник, на тех, кому недостало проворства скользнуть в закрывавшиеся ворота.

– Вперед! – орал он. – Вверх по стенам, отомстим за моего отца!

Один на другого, словно цепочка муравьев, от которых получили они свое наименование, бросились мирмидоняне тучей вверх по стенам. Перепуганные горожане на бастионах, мужчины, женщины, дети принялись метать камни, бронзовые котлы, каменные кувшины – все, что попадалось под руку.

Не пади на город в самый отчаянный миг великий полог тумана, греки могли б преуспеть – взобраться на стены и прорвать оборону. Троянцы орали на них с торжествующим облегчением.

– Зевс! Зевс! – ревели они, убежденные, что это вмешался самолично Царь богов, Небесный отец, Пастырь туч и спас их. Туман, вне всяких сомнений, пал и вовремя, и судьбоносно.

Разочарованно ворча, не видя ничего дальше вытянутой руки, ахейцы возложили ладони друг другу на плечи и побрели плотным строем к своим кораблям; миг победы был упущен.

И вновь война зашла в тупик – и снова Агамемнон с отчаянием воззвал к провидцу Калхасу.

– Что ласточки и воробьи говорят тебе, старый самозванец?

Калхас улыбнулся, как всегда, нежно, скорбно.

– Лишь глупый вождь винит гонцов своих, а Царь людей, великий, кому служу я, глупцом не был никогда.

– Да уж ладно, никто тебя не винит, Калхас, – процедил Агамемнон, скрипнув зубами. – Но ты все повторял и повторял, что ясно предвидишь победу аргивян на десятом году похода. Месяцев осталось немного. Мы все, несомненно, благодарны были б за наставления.

– Теперь мне ведомо, – сказал Калхас, – что для верной победы нам нужны стрелы Геракла.

– Что?

– Божественный Геракл доверил другу своему Филоктету могучий лук, а также стрелы, какие обмакнул он в смертоносную кровь Гидры.

– Да-да, любому ребенку на свете это известно, ты скажи, в каком смысле «нам нужны»?

– Как ты, вероятно, помнишь, могущественный царь, десять лет назад, когда мы заходили на остров Лемнос по пути сюда, Филоктета укусила в ступню ядовитая змея.

– Конечно, помню. И что ж?

– Рана загноилась, и решено было оставить Филоктета на острове, чтобы не заразил всех нас. Владыка, полет журавлей, взмывших с песка прошлой ночью, отчетливо сообщил мне, что нам нужен Филоктет и стрелы его нужны. Без них не одолеть нам Трои.

– Да бедолага небось помер уже. Один на острове, с такой-то раной…

– Боги пощадили его. Видел я, что он еще жив.

Агамемнон шумно вздохнул – как человек, тяжко изнуренный полномочиями, злыми прихотями случая и неизбывной бестолковостью подчиненных.

– Так. Ладно. Быть посему. – Обернулся к свите. – Одиссей. Это ты убедил нас бросить Филоктета на острове. Вы с Диомедом и отправляйтесь за ним на Лемнос. Ты почему все еще здесь? Вперед!

На Лемносе Одиссей и Диомед отыскали Филоктета, по-прежнему терзаемого раной, что никак не заживала. Все эти годы прожил он в логове, какое сам себе обустроил. Повсюду валялись там перья и кости птиц, которых страдалец подбивал своими стрелами. Завидев Одиссея, ввергшего его в это мучительное одиночество, Филоктет вскинул лук. Прицелился, истощенные руки дрожали.

– Ну же, – молвил Одиссей. – Стреляй. Несомненно, я того заслуживаю. Нашу общую цель я счел превыше твоей жизни. Мы бросили тебя гнить. А теперь оказывается, что ты нужен нам, и я осмелился явиться сюда и молить о твоем прощении и помощи. Но с чего б тебе прощать меня? Лучше все мы сгинем здесь и будем забыты.

Зачем слава и почести Трои, когда смерть ждет нас на каждом шагу? Отчего ж не завершить свои дни здесь в зловонном логове, а не на поле брани. Можно остаться жить в веках – в статуях, песнях и историях, – а можно исчезнуть в забвении. Да и пусть. Что проку нам в этих веках-то?

– Будь ты клят, Одиссей, – охнул Филоктет. – Если мы оба сгинем здесь, я, вероятно, обречен буду и после смерти вечно слушать твою болтовню.

– Ой да, и не сомневайся: тень Одиссея не заткнется вовек, – подтвердил Диомед. – Выйдет хуже, чем пытки Сизифа и Тантала вместе взятые. Куда лучше получится, если отправишься ты с нами.

Как только черный корабль Одиссея вновь бросил каменный свой якорь у ахейского лагеря, Филоктета вынесли на берег и доставили в шатер к Подалирию – и тот с большой радостью взялся за дело, лишь бы отвлечься от утраты брата Махаона. К гноящейся ступне применил он притирание. Снадобье, едва коснувшись раны, вспенилось и зашипело. Филоктет заорал и потерял сознание. А когда очнулся, ступня его исцелилась и боль ушла[174].

Агамемнон тотчас же приставил Филоктета к делу. От его ядовитых стрел полегли десятки простых троянцев, однако один трофей стоил больше всех прочих купно взятых.

Из города выступила зрелищная фигура в сверкающем доспехе – этот воин истреблял греков с лютым безразличием к собственной безопасности. Филоктет прицелился. Стрела полетела к троянцу, тот увернулся. Однако наконечник царапнул ему горло. Воин снял шлем и прижал ладонь к жгучей ссадине. Почти никакой крови. Пустяки.

– Парис! – вскричал Диомед, хлопая Филоктета по плечу. – Ты попал в Париса!

Фигурой в сверкающем доспехе действительно был Парис. В то утро он предал огню тело сына своего Корифа – мальчика, убитого им в припадке оплошной ревности. Раскаяние, горечь и гнев разбудили в нем могучую и необузданную отвагу. Даже теперь пренебрег он царапиной от стрелы и бросился в бой. Но кожу на шее начало неприятно жечь. Парис пошатнулся, на лбу выступил пот, в ушах застучала кровь. Участливые руки подхватили его и понесли к Скейским воротам, мимо того самого клочка земли, где пал от Парисовой стрелы Ахилл. Когда уложили Париса на постель во дворце, все его тело было словно объято пламенем.

Горячка жгла и жгла, в жутких муках звал он Елену. Но та не шла. Тогда попросил он, чтобы отнесли его на гору Иду.

– Энона… жена моя… лишь она способна меня исцелить. Несите меня к ней.

Энона увидела, как корчится он на носилках, но сердце ее ожесточилось против Париса.

– Ты предал меня и убил нашего сына, – проговорила она. – Не достоин ты жить, не шевельну я и пальцем, чтобы спасти тебя.

Париса вернули в Трою. Через три дня криков и бреда его несчастная душа наконец оставила измученное тело.

Греки ликовали, троянцы горевали. Первыми среди плакальщиков стали Приам и Гекуба. Двое уцелевших братьев Париса – Деифоб и Гелен, – как и полагается, сложили на погребальный костер кое-какие сокровища. Кассандра выла. Елена не высовывала носа из своих покоев. Старый пастух Агелай явился проститься с тем младенцем, кого оставил он на вершине горы Иды, кому дал он имя и вырастил как свое чадо, с тем счастливым мальчишкой, любимым людьми гор, с искренним юным Парисом, довольным жизнью на зеленых склонах, в благословенном браке с красавицей Эноной. Но того милого серебряного Париса заменило нечто жесткое и избалованное, порочное и подлое. Афродита, Елена, высокое положение, сокровища и жизнь напоказ вскружили ему голову и испортили сердце. И вот она, жалкая кончина. Если б та медведица слопала малыша, найденного на горной вершине, а не вскормила его, до чего иначе сложилось бы все на белом свете.

Но когда вскинулись языки пламени вокруг тела Париса, Энона растолкала небольшую толпу скорбевших и бросилась на костер – сгореть вместе с Парисом. Каким бы поверхностным, глупым и тщеславным ни был ее бывший супруг, она любила его всей душою.

Его смерть означала, конечно, что Елену теперь можно было по праву отпустить в Спарту со всеми сокровищами, что сопровождали ее, и так положить конец войне. Но братья Париса Деифоб и Гелен совершенно подпали под чары ее красоты и не допускали теперь даже мысли о том, чтобы отдать ее. Постановили, что пойдет она в жены одному из них. Саму ее, разумеется, никто не спрашивал. Сославшись на свое старшинство, прибрал Елену к рукам Деифоб, и Гелен, обиженный и возмущенный, улизнул из Трои и отправился на гору Иду нянчить свою уязвленную гордость.

На него там наткнулся Одиссей во главе ахейского отряда, снаряженного охотиться на овец и коров, и притащил его в лагерь к Агамемнону. От обиды на Деифоба Гелен с готовностью выложил грекам все, что знал.

– Если желаете по-настоящему разбить сердца троянцев, – заявил он, – вам нужно проникнуть в город – есть один тайный ход, могу подсказать. Один-двое могут проскользнуть незамеченными, лишь бы смотрелись безобидно. Пусть далее отправляются в храм Афины и выкрадут оттуда деревянного идола, которого мы называем палладием. Талисман Трои. Он пал с небес к ногам моего прапрадеда. Пока он в городе, Троя не рухнет.

Агамемнон глянул на Одиссея, тот дернул плечами в деланом смирении.

– Пошли, Диомед, – молвил он. – Похоже, опять мы при деле.

В тот же вечер, облаченные в грязные лохмотья, Одиссей и Диомед пробрались через равнину к тылам города. Наученные Геленом, отыскали они тайную дверь, проникли внутрь и двинулись по темным переулкам. Их нищенские наряды не привлекали ничьего внимания – если не считать камня, брошенного какими-то детьми: «Вонючки!» Одиссей настоял, чтобы они с Диомедом обмазались конским навозом – «ради подлинного аромата нищего».

Стоило им с Одиссеем оказаться в лабиринте улочек и сырых проулков, как подробные указания Гелена вылетели у Диомеда из головы. Он надеялся, что хоть Одиссей растерялся не напрочь.

– Где мы?

– Более-менее позади дворца, должно быть.

– Должно быть? Более-менее?

– Пока луна сверху и у нас справа…

– Тсс! Кто-то идет!

Диомед втащил Одиссея в тень чьего-то портика, и тут к ним приблизилась женщина. Рядом с ними попала в столп лунного света – лишь мимолетно. Но и мгновения хватило. Одиссей шагнул к ней. Женщина замерла и вперилась в него.

– Одиссей? Боги мои, Одиссей?

– Добрый вечерочек, Елена.

Диомед тоже вышел из тени и уставился на Елену, изумленно разинув рот. Елена изумилась не меньше.

– И Диомед? Вот оно, да? Тот самый миг? – Она огляделась. – Все ахейское воинство здесь? И мой муж? Менелай здесь?

Одиссей приложил палец к губам и втянул ее в тень. Мимо, громко распевая, прошла ватага пьяных вояк.

– Тут только мы, – прошептал Одиссей. – Пришли выкрасть палладий.

– Но потерялись, – добавил Диомед.

– Станешь ли ты Ариадной моему Тесею? – спросил Одиссей. – Покажешь ли, как пробраться по этому лабиринту?

Еленино чувство юмора взяло верх, и она расхохоталась.

– Палладий? Вот до чего докатилась великая война Агамемнона?

– Это не шутки, – сказал Диомед. – Гелен сообщил нам, что без палладия Троя обречена пасть.

– Что ж, несомненно, они в это верят, – молвила Елена. – Я вам помогу. Идем.

Она повела их закоулками, через дворы и по шатким деревянным мосткам, пока не оказались они на громадной площади, где величественные мраморные ступени вели к многоцветному порталу изукрашенных колонн.

– Храм Афины, – прошептала Елена. – Палладий – внутри.

Одиссей с Диомедом вошли в храм, Елена осталась сторожить снаружи. Царила тишина. Вокруг ни души. Вид двух старых друзей из былой жизни потряс Елену необычайно. Так внезапно, так совершенно неожиданно. Как во сне. Но сон этот пробудил ее к действительности, что была куда призрачней. Истаял последний след власти Афродиты над Еленой. Деифоб и Троя не значили для нее ничего. Никакого зла на Приама и Гекубу она не держала, но знала совершенно точно, что желает лишь одного: уплыть домой с Менелаем в Спарту. Если примет ее Менелай.

Появились Одиссей с Диомедом. Диомед снял с себя драный плащ и обернул им палладий.

– Он такой маленький, – заметил он, прижимая сверток локтем, – и так грубо вырезан.

– Так и есть, – согласилась Елена. – Как и все священные и по-настоящему драгоценные предметы, он очень прост. Лишь нечестивое красиво.

Одиссей глянул на Елену. Горестный упрек к самой себе в этой последней фразе не ускользнул от него.

– Атридам премного понравится, когда они узнают, что ты нам помогла, – молвил он.

– Зол ли на меня Менелай?

– Конечно, нет. Будь спокойна. Все это скоро завершится.

– Скажите ему, до чего я несчастна. Несчастна я с Деифобом, он свинья, но и с Парисом не была я счастлива. Скажите ему.

Одиссей сжал ей руку.

– Он знает. Так, а теперь как же нам, Аид его побери, добраться к тайному ходу?

– Я уйду с вами! – воскликнула Елена. – Только позвольте мне сходить за сыном моим Никостратом. Мы уйдем с вами в греческий лагерь и этим все закончится!

Одиссей с Диомедом переглянулись. Неужто все вот так просто? Вообразили лица Агамемнона и Менелая, когда явятся к частоколу, сопровождая эдакий всем трофеям трофей. И вот тут-то раздался голос:

– Царевна Елена!

Все трое обернулись. На них надвигался отряд дворцовой стражи. Начальник поспешил вперед и низко поклонился.

– Царевич Деифоб послал искать вас, владычица. Кто эти люди? Как посмели они к вам приблизиться?

– Афина благосклонна к тем, кто благосклонен к нищим, – молвила Елена. – Ступайте же откуда пришли, – обратилась она к Одиссею с Диомедом, вскидывая руку и указывая в один из пяти переулков, уводивших с храмовой площади.

Одиссей и Диомед низко поклонились и попятились прочь, благодарно бормоча.

– И отыщите водопойное корыто для лошадей, отмойтесь, – крикнула она им вслед. – А то от вас смердит, как от греков.

Они бежали до конца переулка. Одиссей глянул вверх и по сторонам, сообразил, что к чему, и вскоре они уже оказались у тайной двери и отыскали в траве свои мечи.

На пути к греческому лагерю набрало силу темное волшебство палладия – а может, темное волшебство коварных Одиссеевых устремлений. Идя в нескольких шагах позади Диомеда, он задумался, до чего лучше получилось бы, явись он в шатер к Агамемнону один. Вообразил, как небрежно бросает палладий Царю людей на походный стол. «Да, они бросились за нами в погоню. Убили Диомеда в спину и убежали с палладием. Я нагнал их, убил и забрал добычу. Нет-нет, пустяки. Жалею, что не смог спасти беднягу Диомеда. Хороший он был человек – и добрый друг».

Как ни поверни, безупречный план.

Одиссей вдохнул, сглотнул и надвинулся на Диомеда, вскинув меч. Уголком глаза Диомед засек блеск лезвия в лунном свете. Вовремя обернулся, избежав жестокого удара.

Чары развеялись тут же, Одиссей пал на колени.

– Я думал, мы друзья, – сказал Диомед.

– Да все эта штука! – воскликнул Одиссей, показывая на сверток у Диомеда в руках. – Она проклята.

Диомед согласно хмыкнул, но осторожности ему хватило на весь остаток пути до греческих линий: он вел Одиссея перед собой, уткнув ему в спину кончик своего меча[175]. Одиссею, конечно же, хватило ума заговорить первым, как только они вошли в лагерь. Полилась история о его попытке напасть на Диомеда. Он изложил случившееся растерянным тоном, изумленно, устрашенно – как пример чудовищной силы палладия. Тут же решили, что подобный зловещий предмет нужно не просто хранить, а доставить в храм Афины, стоявший у подножия горы Иды, где можно выставить стражу и не дать троянцам вернуть талисман себе.

– Довольно уже и того, что эта клятая штука покинула город, – произнес Агамемнон и поворотился к Калхасу. – Итак, победа нам обеспечена. Разве не так, Калхас?

Калхас вскинул плечи и мило улыбнулся.

– Так предначертано, владыка. Так предначертано.

– Иногда, – проговорил Одиссей, знавший, что ему еще предстоит потрудиться, чтобы вернуть себе доверие окружающих, – иногда то, что предначертано богами, человек вынужден переписывать.

– То есть?

– То есть возникла у меня мысль, – ответил Одиссей. – Пусть сам же я это и говорю, мысль хорошая. До того хорошая, что наверняка сама Афина меня на нее и навела.

Ежеутренне, когда Эос, сестра Гелиоса-солнца и Селены-луны, распахивает жемчужные врата своего восточного дворца, молится она, пусть новое утро озарит светом победу Трои. Супруг ее Тифон был царевичем этого города. По этим самым пескам, на которых лежат уже десять лет черные корабли ахейских завоевателей, шли они с тем ослепительным смертным красавцем в первые дни их любви. Сын их Мемнон храбро пал в бою, сражаясь за троянцев, сокрушенный жестоким Ахиллом невдалеке от того же берега. Эос ненавидит греков и жалеет, что не в силах скрыть от них прелестные вспышки кораллового и персикового, какими судьбою назначено ей осенять равно и порочных, и праведных.

Ежеутренне заступает на смену сонноокой страже на бастионах Трои свежий караул. Ежеутренне начальник стражи расспрашивает ночную смену, не случилось ли ночью такого, о чем стоит докладывать.

Ежеутренне ответ один и тот же.

До сего утра.

Это утро, утро всех утр, – иное.

Труды Эос еще не завершены, и мир пока что во тьме, когда смена караула появляется на городских стенах. Они с удивлением видят, что все ночные дозорные толпятся у бойниц бастиона и вперяются куда-то вдаль.

– Что там такое? Что вы заметили?

– Ничего! – слышен ответ.

– Ничего?

– В прямом смысле. Ничего.

– Еще темно.

– Раньше мы видали огни. Громадные костры – а теперь их нет.

Свет начинает сочиться на небо – и проступает блеклый силуэт. Все всматриваются и пытаются разобрать, что это за медленно проступающие очертания, и от этих усилий режет глаза. Но с каждой минутой все делается чуть яснее.

– Почему я не вижу кораблей?

– Что там за громадина виднеется?

– Ее там прежде не было.

Далеко на востоке врата зари растворяются настежь, и бледные сполохи озаряют небо над городом. Медленно, до того медленно, что кажется, будто чувства обмануты, явлена становится ошеломительная истина.

Начальник ночной стражи спешит к крупному бронзовому колоколу и бьет деревянным брусом тревогу.

Граждане Трои вымуштрованы не хуже воителей. При первом же звуке громадного колокола люди устремляются к заранее условленным точкам сбора. Никто не вопит, не толкается и не орет, словно заполошные лошади, никто не застывает в бездействии. Гектор, давным-давно разработавший этот порядок и выучивший людей, гордился бы тем, до чего упорядоченно и несуетно ведут себя горожане при первом же звуке тревоги.

Деифоб и Кассандра первыми в царском дворце восходят на бастионы. Сам Приам появляется чуть погодя – растрепанный, запыхавшийся. Стража все еще пялится с городских стен, военачальникам и глашатаям приходится ее одернуть: царственные особы пожаловали.

– Что такое? – спрашивает Приам. – Приступ? Пожар? Лестницы?

– Взгляни, отец! – вопит Деифоб.

Приаму помогают взобраться повыше.

Внизу расстилается равнина Илиона. Десять лет войны изрыли, изъязвили и растерзали громадный простор того, что некогда было плодородной землей. Приам вскидывает взгляд. Вон река Скамандр сверкает на утреннем солнце, а далее…

Приам смаргивает, не веря глазам своим, и смотрит вновь.

Ничего.

Греческий частокол снесен.

Весь лагерь – хижины, шатры, палисад – всё сожжено.

Приам замечает диковинную громадину, но не в силах понять, что это.

Но и вражеских кораблей не осталось – ни единого.

Приам так привык видеть их возле берега, что их отсутствие – словно рана, чудовищный шрам. Берег без них наг и открыт.

Приам все смотрит и смотрит, немотствует от ошеломления – и от чего-то еще. Страх ли это? Он сознает, что это чувство – малый намек на осколок крупинки надежды. Смеет ли он надеяться? Самая мысль о надежде наполняет Приама страхом. Он видел и выстрадал слишком многое, чтоб доверять надежде.

Обращается к Деифобу:

– Они… где они?..

Деифоб расплывается в широкой улыбке и хлопает царя по плечу.

– Они уплыли домой, отец! Греки уплыли домой! – И он пускается в пляс перед опешившим стариком.

Приам отталкивает сына и снова вперяется в равнину. Оборачивается к советнику и другу Антенору со словами:

– Что там такое – вон то, громоздится над развалинами возле берега? Моим старым глазам не разобрать. Что это может быть?

Вперед выступает Кассандра, дергает отца за одежду, кричит:

– Это смерть! Смерть!

Антенор призывает начальника стражи.

– Отправь людей к ахейскому лагерю. Пусть как следует все разведают и донесут.

Теперь Приам обращается к толпам людей, собравшихся на бастионах насладиться зрелищем.

– Студено тут, – говорит царь. – Думаю, лучше нам всем спуститься позавтракать, пока ждем новостей.

За завтраком Приам внешне спокоен. Говорит Гекубе, мол, не в силах поверить, что проснулся до конца.

– Возможно ли? После стольких лет? Просто уплыть?

– Мы молились об этом, любимый, – отвечает Гекуба. – Быть может, боги наконец прислушались.

– Но почему вдруг?

– Почему бы и нет? Боги знают, чтό война сотворила с Троей. С нами. Ты хороший человек, Приам. Злые живут счастливее, им не приходится хоронить стольких своих сыновей. Подобная несправедливость оскорбительна во всем. Долго пришлось нам ждать, пока боги склонят чашу весов в нашу пользу, но мы заслужили не меньшего.

В этот же миг шум на улице сообщает, что возвратился отряд лазутчиков. Врывается их начальник.

– Владыка, их нет! Они и вправду уплыли. Ни единого грека не осталось. То есть, повелитель, это не совсем так. Там… мы наткнулись…

– Отдышись, юноша, – говорит Приам, – и изложи нам, что вы нашли в ахейском лагере.

– Ахейский лагерь – не лагерь. Больше нет. Срыт, сожжен, заброшен. Но одного человека мы там нашли. Я приставил к нему охрану, поскольку вдобавок мы нашли… – Тут начальник отряда не в силах скрыть широченную улыбку. – Повелитель, ты ни за что не угадаешь, что мы нашли!

– Не играй мне тут игры с царем, выкладывай! – рявкает Деифоб. – Рассказывай попросту, что вы нашли.

– Если попросту, твое высочество, – отзывается начальник отряда, оставаясь в таком восторге, какой даже резкость Деифоба не может унять, – мы нашли… коня.

– Ну, ничего слишком странного в этом, конечно же, нет, – замечает Гекуба.

– Как бы не так! – говорит лазутчик, по-прежнему улыбаясь. – Это конь, каких прежде не видывали. Конь… – он показывает на потолок. – Конь высотою до крыши. Конь сделан из дерева!

Одиссей излагал в подробностях свой замысел при нескольких военачальниках Агамемнона, и самые значимые среди них – Неоптолем и Филоктет – попытались замысел с ходу отмести.

– Ничего не выйдет.

– Да они его подожгут.

– Так и ребенка не обдурить.

– Тридцать воинов? И ты сам среди них никак?

– Вот уж нет!

– Бестолковей придумать трудно…

– …безумно… чокнуто… самоубийственно.

Агамемнон вскинул скипетр, все примолкли.

– Афина тебе нашептала?

– Во всех подробностях, – сказал Одиссей. – Я поразился не меньше тебя. Но она дала слово, что все получится. – Он обратился к прочим: – И да, разумеется, я буду среди тех тридцати. Не желаю оставаться в истории среди трусов, которые не поверили. Среди предателей, возражавших против этого замысла, способного принести нам победу. Я буду среди тех тридцати, кого слава не позабудет вовек. Предрекаю драку за место.

Сила и убежденность его речи возымели действие.

– Я сюда явился воевать с врагом, а не прятаться в брюхе огненной западни, – молвил Неоптолем.

– Понимаю, что вы с Филоктетом, повидавшие всего несколько недель боев, по-прежнему верите, будто сила оружия – единственный способ, – сказал Одиссей, – но мы, все остальные, устали сражаться и убийству готовы предпочесть уловку. Остроумие остроте оружия, понимаете? Кураж и разум – резне и кровище?

Мрачное ворчливое согласие заглушило неуверенных.

– Как нам соорудить такую штуку? – спросил Менелай.

– Выдвигаю ЭПЕЯ, – сказал Одиссей. – Он измыслил нам палисад. Как нам всем известно, лучшие и самые крепкие хижины и постройки в этом лагере выполнены по его задумкам. У себя на Фокиде он руководил строительством храмов, кораблей и даже целых городов.

Призвали Эпея. Не самый любимый воитель среди ахейцев. Многие говорили, что в первых рядах, когда опасность сильнейшая, его не ищи. Однако в одиночных поединках сражаться он умел не хуже всякого. На погребальных играх Патрокла Эпей победил Диомедова друга Эврала в рукопашном бою. А на играх перед этим, в честь Ахилла, даже АКАМАНТ[176] – сын великого Тесея, изобретателя рукопашного боя[177], – не смог его одолеть. Если и удивился он, что его пригласили на встречу верховных вождей ахейского воинства, то умело это скрыл.

Одиссей говорил десять минут, Эпей кивал и слушал.

– Гениально, – пробормотал он, когда Одиссей закончил. – Деревянный конь, думаешь? Не слон, допустим?

Все посмеялись. Одиссей тоже хохотнул.

– В смысле, тридцать человек… – продолжил Эпей. – Им же там дышать надо все-таки.

– Тридцать – самое меньшее, чтобы все удалось. У тебя получится, Эпей.

– Мне сперва надо возвести высокую стену, чтобы скрыть от глаз троянцев и их лазутчиков, чем мы тут занимаемся.

– Я это уже продумал. Построим грубый деревянный забор. Пусть смотрится как продолжение частокола. Достаточно высокий, конечно, чтобы скрыть твою работу, но настоящая глухая стена вызовет подозрения.

Эпей кивнул.

– Что ж, – сказал он, – тогда пора за дело. Прежде всего надо отправиться на западные склоны Иды, завалить там сосен и доставить их к месту стройки. Мне понадобятся мулы и люди. Можно мне выбрать, с кем трудиться?

Агамемнон махнул рукой.

– Бери кого и сколько хочешь.

Эпей и Одиссей удалились, Агамемнон обратился к Калхасу:

– Мы правильно все делаем? Ну то есть это ж тартаров риск.

– Замысел смел, владыка, – молвил Калхас, – но что-то в нем согласуется со странным зрелищем, какое явилось глазам моим вчера вечером. Я увидел, как сокол падает с небес на голубку. Устрашенная, голубка скользнула в скальную щель. Долго смотрел я, как раздосадованный сокол летает вокруг скалы, – был он слишком громоздок, чтобы настигнуть добычу. Эти круженья напомнили мне наше воинство: как держим и держим мы Трою в кольце, но все тщетно. Но тут сокол вдруг бросил кружить и скрылся за кустом у щели. И ждал там, незримый, беззвучно. Затем увидел я, как голубка высунулась, огляделась и выпорхнула. Тотчас сокол выскочил из-за куста и пал на нее. Значение всего этого тут же стало мне ясно. Троя падет не от прыти и силы, а нашею хитростью, владыка царь. А наутро является Одиссей и выкладывает свою стратегию… – Вскинул Калхас ладони к небу, выражая тем свое изумление непостижимостью тайных путей у богов, у мойр, у судьбы.

– Хм-м, – сказал Агамемнон, и они с братом Менелаем дружно закатили глаза.

Трудясь, Эпей искрил, кружил и пламенел, подобно Гефесту. По лагерю разлетелись слухи, что на украшение своего громадного деревянного зверя расходовал он самоцветы и драгоценные металлы.

– Из общего запаса трофеев! – сердито бурчали некоторые.

Но в основном затеей вдохновились и ее поддержали. Однако всем хотелось посмотреть поближе. Леса, воздвигнутые Эпеем для строительства коня, скрывали его от глаз греков не хуже, чем деревянный забор вокруг всего сооружения – от глаз троянцев. Слышны были пилы и молотки, но ничего не видно.

Одиссей же тем временем прояснял Агамемнону и другим старшим военачальникам изощренные подробности своего замысла.

– Если мы просто снимемся с места и бросим лагерь, не оставив ничего, кроме коня, чтобы троянцы его нашли, они поостерегутся, – сказал он.

– Но я думал, в этом все и дело – что мы полностью уходим, а? – переспросил Эант.

– Да, но кто-то должен остаться и объяснить коня. Чтобы троянцы поверили в его безопасность и втащили его в город.

Агамемнон нахмурился.

– Не улавливаю.

– И у меня как раз есть подходящий человек, – добавил Одиссей, отступая в сторону и щелкая пальцами. По этому знаку из-за занавеса у него за спиной вперед выступил крепко сбитый плечистый человек и отвесил краткий иронический поклон. При виде его послышался оторопелый неуверенный ропот.

– СИНОН? – переспросил Агамемнон. – Я думал, вы друг друга на дух не выносите.

Одиссей улыбнулся.

– Мы не в восторге друг от друга…

– Мой двоюродный брат Одиссей – лживый, подлый ублюдок, – произнес Синон, – меня мутит от одного его клятого вида.

– Это известно, – согласился Одиссей, – в смысле, что его мутит от одного моего вида, – добавил он поспешно. – Остальное – чудовищная клевета, порожденная завистью. Мне совершенно непонятно, чего вы все смеетесь. Суть в том, что даже троянцы знают, до чего насмерть мы с Синоном враждуем. Его предательство поэтому будет вполне убедительным.

– Его – что? Объяснись.

Одиссей объяснился.

– Ну и хитер ты, а? – сказал Агамемнон, выслушав до конца. – Никто на всем белом свете не удумал бы ничего и вполовину столь же коварного.

Больше похоже на осуждение, чем на похвалу.

– Это не я, великий царь, – потрясенно возразил Одиссей, вскидывая ладони. – Это Афина. Она явилась ко мне во сне и изложила все подробности. Я лишь жалкая игрушка, ее бессловесный сосуд.

Приам и его свита отправились к брошенному ахейскому лагерю. Перебираясь через Скамандр и приближаясь, они видели, как конь словно бы прибавлял в размерах, его очерк в яростном свете неба все рос.

Начальник стражи, возглавлявший отряд лазутчиков, по-хозяйски опирался на исполинскую левую переднюю ногу коня с видом гордого обладания, какой возникает у любого, кому первому попадается замечательная находка. При приближении царя он вытянулся во фрунт.

Ничего подобного не происходило прежде никогда. За три кратких дня Эпей и его строительная бригада превзошли самих себя. Внимание к деталям потрясало. Почти вся спина, бока и брюхо состояли из перекрывающихся деревянных планок, как у лодки, обшитой внахлест, каждая планочка изгибалась, повертывалась и выпрямлялась гладко, одна к другой. К шее приделана была сверкавшая грива с пурпурной кромкой, перевитая золотом. В глазницах у коня размещались бериллы и аметисты, оттенявшие друг друга двойным цветом, – округлые кроваво-красные зраки, обрамленные зеленым. Сбруя, отделанная слоновой костью и посеребренной бронзой, сверкала и сияла на гордой голове, замершей в полуобороте, словно незримый всадник только что натянул поводья. Губы разжаты, а за ними виднелся неровный ряд свирепых белых зубов.

Потрясенные Приам и троянцы, разглядывавшие коня в изумлении, не догадывались, что исполинская пасть коня открыта не для того, чтобы передать свирепость и силу статуи (хотя и это удалось), а чтобы впускать внутрь свежий воздух через особые каналы, сокрытые в шее и брюхе.

Копыта на ногах выполнили из черепаховых панцирей, прикрепили их бронзовыми кольцами. От настороженных ушей и до струящегося заплетенного в косы хвоста зверь казался стремительно и царственно живым.

Долго взирали Приам и его свита в безмолвной оторопи.

Деифоб ощупал ноги коня – потрясенный, но и в недоумении.

– Его надо уничтожить! – вопила Кассандра. – Уничтожьте его, сожгите его, пока он не уничтожил и не сжег нас всех!

– Поразительно, – произнес наконец Приам. – Совершенно поразительно. Кажется, будто Арес в любой миг мог бы оседлать этого скакуна и ринуться в битву.

– Но что это? – спросила Гекуба. – В смысле, для чего оно?

– Для сокрушения Трои! – выла Кассандра.

Полидамант позвал своего царя из-под конского брюха.

– Соблаговоли подойти с этой стороны, владыка, – сказал он. – Тут есть такое, на что тебе стоит взглянуть.

Там обнаружились они – письмена золотом вдоль всего правого бока.

– ЛАОКООН, ты умеешь читать эти знаки, иди и скажи нам, что они гласят, – велел Приам, подзывая жреца Аполлона, стоявшего рядом с двумя своими сыновьями АНТИФАНТОМ и ФИМБРЕЕМ.

Лаокоон приблизился и прочел письмена.

– Тут говорится: «Дабы вернуться домой, эллины посвящают сие подношение Афине».

– А, так это богине? Дар?

– Повелитель, нельзя доверять грекам, даже если приносят дар они.

– Ты боишься этой штуковины?

Лаокоон взял меч у стоявшего рядом воина и ударил им плашмя по конскому брюху.

– Говорю тебе, сожги его, говорю, с-с… Говорю…

Но более не смог Лаокоон произнести ни слова. Рот его открывался и закрывался. Горлом пошла пена, его скрутило судорогой. Антифант и Фимбрей бросились к нему.

– Присядь, отец, – молвил Антифант.

– Ничего страшного, владыка, – заверил Фимбрей царя. – У него припадок, иногда такое случается.

– Хм, может, боги пожелали лишить его речи за то, что посмел он усомниться в этом даре благодарности? – проговорил Деифоб.

– Стоит, во всяком случае, оставить его тут, где оставили его сами греки, – проговорил Приам.

– Вы не втащили б его в Трою, даже если б захотели, – послышался хриплый голос.

Приам повернулся и увидел окровавленного избитого человека, коренастого и крепкого; его держали двое воинов.

– Заткнись, греческий пес! – рявкнул один и врезал ему по зубам. – Перед царем стоишь.

– Кто это?

– Называет себя Синоном, владыка. Он тут прятался в болотах за дюнами. Пытался удрать от нас, но мы его изловили.

– Пусть подойдет, – сказал Приам. – Ему нечего опасаться, если расскажет нам начистоту, как перед богами, всю правду. Прости, Синон, мои люди должны были обойтись с тобою добрее.

– Да на нем и без нас живого места не было, владыка. Говорит, греки его так отделали.

– Его же народ?

Синона подпихнули к ногам царя, и он, плача и скуля, взялся отвечать на вопросы – и отзываться на тумаки, – что посыпались градом.

Постепенно удалось сложить всю историю. Одиссей, проклятый, коварный, хитрый Одиссей, – Синон сплевывал всякий раз, произнося это имя, – сказал Агамемнону, что нужно построить коня и оставить его на берегу, дабы почтить Афину, рассерженную из-за кощунственной кражи палладия из ее храма. Это святотатство означало, что ахейские войска обрекли себя на гибель. Не победить им в войне ни за что. Даже безопасное отплытие домой могло им не даться, если не поднесут они богине коня.

– Грекам не победить в войне ни за что? – переспросил Приам. – Они в это поверили?

– Пророк их Калхас сказал, что так и есть. Что пора возвращаться домой. Сказал, что троянцы ублажили богов своим достойным и набожным поведением, а мы их прогневили.

– Мои же слова! – вскричала Гекуба. – Что я тебе говорила, Приам? Боги поняли, что мы не заслуживаем потерять город. Я так и знала!

Приам сжал ей руку.

– То есть они действительно оставили борьбу? – спросил он Синона.

– Оглядись, царь. Все шатры и загражденья сгорели. Корабли загрузили, и уже сколько часов плывут они к дому. Не считая, конечно, клятого бедолаги Синона.

Приам хмуро глянул на грека.

– А почему же ты здесь?

– Помнишь ли ты такого военачальника у ахейцев, двоюродного брата нашего вожака Агамемнона, по имени Паламед?

– Конечно.

– Так вот, Паламед все эти годы видел Одиссея насквозь… тьфу! – еще один свирепый харчок, – и его поддельное безумие на Итаке. Этот трус пытался выкрутиться и не исполнить клятвы. Одиссей не простил Паламеда за то, что тот его уличил. И вот в один прекрасный день лет восемь или девять назад… ближе к началу этой гнусной войны… в один прекрасный день нашли тело убитого пленного троянца, а при нем записку – вроде как от тебя, твое величие, с благодарностью Паламеду за помощь троянцам.

– Никакой такой записки не слал я, – сказал Приам. – И не знал толком Паламеда.

– Конечно же. Я видел своими глазами, как Одиссей… тьфу!.. Подложил ту записку. И проследил за ним в тот же день, и видел, как он закопал троянское золото за шатром Паламеда. Золото нашли. Паламед настаивал на своей невиновности, но ему никто не поверил, и его как предателя забили камнями насмерть. Надо было мне выступить, но Агамемнон и его приближенные ой как любят коварного итакийца. Зловредный ублюдок все же приметил мой взгляд. Он знал, что я знаю, а я знал, что дни мои сочтены. Минули годы, ничего не происходило. Я уж думал, что он меня простил. Но он-то умеет выжидать. Как раз когда я уж решил было, что обошлось, и собрался домой со всеми, домой в родной город, к жене и детям, как нанес он удар. Одиссей… тьфу!.. – убеждает Калхаса сказать Агамемнону, что для полноты нашего дара Афине – коня – необходимо принести жертву. Человеческую жертву. Калхас любит быть в центре внимания. Любит махать серебряным ножиком. Еще в Авлиде, где мы застряли в безветрии, он уговорил Агамемнона пожертвовать собственной дочерью Ифигенией, так что сейчас это пустяк. Вообрази, как охотно Калхас согласился. Царь людей попался на эту удочку, само собой. Жертву выбрали жребием. Угадай, кто проводил жеребьевку? Не кто иной, как… тьфу! Тьфу! Тьфу!.. – Синон разразился плевками в припадке кашля.

– Выбрали тебя?

– Ну конечно. Сперва меня избили – видите рубцы и синяки?.. Потом загнали в клетку, будто козла. Но боги уберегли меня прошлой ночью. Пока все пировали, плясали и пели свои богохульные песни, я убежал. Улизнул и скрылся в дюнах. Следил, как они рубят канаты и отплывают, бросив меня на сердечную милость твоих славных воинов.

– Что ж, – произнес Приам. – Вот так сказанье.

– «Сказанье» и есть! – выла Кассандра. – Сказки. Вранье. Вранье, хитроумно обернутое правдой. Убейте его и сожгите коня!

– Одного нельзя отрицать, отец, – молвил Деифоб, глядя на Синона сверху вниз. – О вражде между этим человеком и его сородичем Одиссеем хорошо известно.

– Верно, владыка, – встрял начальник стражи. – Мы все слыхали об их распрях.

– И я их слыхал, – сказал Антенор. – Кажется, у них общий дед Автолик, сын божественного Гермеса. Но всем ведомо, что сроду они не выносят друг друга. Долетали до меня и слухи о заговоре против Паламеда. Все сходится. Я верю этому бедолаге.

– Верю и я, – сказал Приам.

– Мне все равно, верите или нет, – молвил Синон. – Мне, клясть его, все одно.

– Обращаться к царю будешь с уважением, – рявкнул начальник стражи, пиная Синона так крепко, что тот сложился от боли пополам.

– А этот конь, – сказал Деифоб, вскидывая взгляд. – Думаешь, Афина приняла его и дала проклятым данайцам благополучно плыть домой?

– Ой, этот конь – благословение и защита, все верно, – просипел Синон, держась за бока. – Но лукавый пройдоха подстроил, чтоб вам не извлечь из него выгоды.

– Как это?

– Велел строителю Эпею Фокийцу сотворить коня так, чтоб не прошел он даже в самые высокие ваши ворота. Трое не пасть никогда, если этот конь окажется внутри, но вы его туда не втащите! – Синон вновь сипло закашлялся. – Тут он вас обставил как следует!

– Хм. – Деифоб нахмурился. – Что ж, ничто не помешает нам разобрать его, пронести по частям и собрать внутри города?

– Это он тоже учел. Видите, как деревянные планки лежат внахлест и стыкуются? Эпей продумал сцепить их так хитро друг с дружкой, что вам придется сломать всю постройку. Афина тогда превратит благословение в проклятие, а? Не выношу Одиссея… тьфу!.. Всем сердцем, душою и потрохами, но надо отдать ему должное. Может, Агамемнон собирается вернуться через год-другой с армией покрупнее. Нельзя им рисковать тем, чтоб вы могли обезопасить Трою защитой этого заговоренного коня, верно же?

Безумное злорадное хихиканье Синона вынудило начальника стражи зверски ударить пленного по лицу. Приам уже собрался вновь одернуть служивого, как послышался еще один хрип. Лаокоон оправился после своего припадка. Опираясь на сыновей, он шатко встал на ноги и обратился к Приаму:

– Молю тебя, великий царь. Не дай себя обмануть. Это все часть греческого коварства. Они хотят, чтобы ты ввел коня в город. Владыка Аполлон говорит со мной, повелитель, тебе ведомо, что это так. Заклинаю тебя… заклинаю…

Голос его вновь затих: Приам и вся свита вперились в него в немом ужасе. Вернее – во что-то позади него. Лаокоон недоумевал. Позади него одно лишь море. Обернулся он – но поздно.

Из волн ринулась на него пара громадных морских змеев. Сыновей Лаокоона Антифанта и Фимбрея уже стиснули их исполинские кольца. Еще два обвились вокруг Лаокоона.

Оцепенев, троянцы наблюдали, как змеи утаскивают всех троих, вопивших и вырывавшихся, в море. Люди исчезли в волнах – в пенной буре молящих, протянутых рук. Все нападение длилось считаные мгновения.

– Вот как боги велят замолчать сомневающимся! – воскликнул с диким смехом Деифоб. – Отец, мы можем ввести коня в Трою и защитить наш город и наш народ навсегда.

– Как?

– Просто. Снимем ворота с самого широкого прохода в стенах – Скейского, стало быть, – затем разберем стены вокруг и над ними! Как раз настолько, чтобы протиснулся конь. Сразу следом можем заделать брешь и быстро восстановить ворота в их прежней славе. О отец, неужели не видишь ты? Нам все удалось, удалось! Мы победили!

Деифоб выплясывал вокруг отца, словно пятилетний ребенок. Вскоре заплясали и прочие троянцы. И вот уж летали вести от коня к городу и обратно – и половина Трои высыпала на равнину.

Шею коня оплели гирляндами из лавра и полевых цветов. К голеням передних ног и к шее привязали веревки. Трубы, дудки и барабаны сопровождали плясавших троянцев, и с безумной радостью повлекли они коня с берега по равнине на главный мост через Скамандр и к Скейским воротам.

Если кто и заметил, как Синон ускользнул обратно в дюны, никто не озаботился его догонять. Он своей цели послужил, вреда от него не будет.

Из того, что происходило, Одиссей разобрал кое-что, но не все. Когда шум внешнего мира достигал их ушей, отдельные звуки сливались в приглушенный гул, в котором внятно расслышать слова было едва ли возможно.

Внутри коня было жарко, темно и мучительно тесно. Их было тридцать человек, притиснутых друг к другу, как оливки в кувшине. Отверстия и воздуховоды Эпея действовали, однако внутрь воздух проникал спертым и отдавал древесиной и смолой.

Когда Лаокоон шлепнул мечом по дереву рядом с головой Одиссея, внезапное потрясение застало того совершенно врасплох. Одиссей чуть не соскользнул с узкой деревянной скамейки, которую делил еще с девятью воинами. Две другие скамьи выдерживали еще два десятка добровольцев; как и Одиссей, они изо всех сил старались не чихать, не кашлять, не пукать, не возиться и не елозить.

Насколько Одиссей мог судить, Синону его роль пока что давалась чудесно. Удалось расслышать отголоски того, как из Синона выбивают историю Паламеда, – в точности так, как они ее репетировали. Слышал Одиссей этот жалобный тон, эту неимоверно убедительную вздорную брезгливость и отвращение в голосе у сородича. Убедительную, потому что Синон взаправду ненавидел Одиссея. Даже притворяться не понадобилось. Хулу он копил и обиду таил долгие годы. Теперь можно было излить весь этот яд.

Затем произошло нечто странное и необъяснимое. Несусветный визг, словно от какого-то жуткого демонического существа, а следом – надсадные человеческие крики и напряженная тишина. Уж не ополчились ли они вдруг на Синона? А ну как пытают его?

Но нет, дальше послышался смех. Смех и музыка. Внезапно вся махина, в чьем нутре сидели Одиссей и прочие, резко дернулась. Лишь стремительно вскинутая рука юного АНТИКЛА, сидевшего рядом, удержала Одиссея и не дала ему слететь со скамейки. Он беззвучно поблагодарил соседа. Если б рухнул он на тайную дверку внизу – мог выпасть из брюха наружу и приземлиться прямо в толпу троянцев, сломав себе спину. Даже грохота его падения хватило бы, чтоб все испортить.

За зверским рывком последовали тряска и движение. Коня явно перемещали. Троянцы пели и звенели цимбалами – и волокли коня по земле, никаких сомнений.

В боках у коня Эпей с неравными промежутками просверлил крошечные дырочки – не шире тех, что остаются после жучков-древоточцев: их хватало, чтобы в кромешную темень пробивались тоненькие белые лучи света. Коня тянули вперед по неровной земле, и лучи метались по конскому нутру, высвечивая то белки глаз, то зубы, то просверк мечей. Одиссей кратко увидел Неоптолема со скамейки напротив – тот широко улыбался.

– Тебе все удалось!

Одиссей как бы прижал ладонями воздух – в знак того, что ликование и восторг лучше бы придержать.

– Поглядим, – одними губами произнес он.

Казалось, тряское скрипучее путешествие по равнине никогда не кончится. Было время, когда все они сиживали на скамейках гребцов на пентеконторах, но тут было хуже. Темнота, суматоха, чудовищная вероятность, что их тащат не к победе, а к жестокому поражению. В любой миг могли послышаться хрусткие удары топоров или яростный треск огня.

Все дальше и дальше. Скрежет и болтанка по ухабам, тряска до того лютая, что Одиссей уж начал молиться Гефесту, чтобы тот приглядел за скобами, стыками и внутренними шкворнями коня, – не расшатало б их от нескончаемых рывков и толчков. И эта ужасная музыка – трубы, барабаны, дудки и визгливые немелодичные вопли. Одиссей убеждал себя, что это звуки искреннего ликования и облегчения. Если бы троянцы сомневались в коне и намеревались его уничтожить, наверное, у песен и криков был бы другой тон?

Но вот качка, рывки и скрежет прекратились полностью и воцарилась относительная тишина. Какие-то голоса рявкали неразборчивые приказы. Затем послышались стук и грохот. Одиссею показалось, будто что-то рушат, и он осмелился понадеяться, что троянцы начали проламывать брешь в стене, чтобы пропихнуть в нее коня. Жаркие капли пота падали у него с подбородка. Их «плюх-плюх» о кожу голых Одиссеевых коленей казался невыносимо громким.

Он услышал, как свистящим шепотом сыплют крепким словом соратники рядом, как облегченно и торжествующе благодарят богов. Все поняли, чтό означают звуки снаружи. Одиссей уже не сомневался: стук молотов по стенам, а следом треск и глухие удары – от разбитых камней кладки, падающих наземь. И вот, после, как показалось Одиссею, несоизмеримо долгого времени, конь вновь пришел в движение, только теперь по более гладкой поверхности. Деревянные колеса под копытами коня привольно зарокотали по камням мостовой. Вопли и кличи загремели пуще прежнего. Крик радости прозвучал так близко от Одиссеева уха, что он снова чуть не слетел со скамейки. Поначалу он ничего не понял. Но затем осознал, что они, должно быть, уже катятся по городским улицам. Брюхо коня должно приходиться вровень с верхним этажом или балконом какой-нибудь лавки или жилого дома. Наверняка горожане толпятся повсюду, чтобы посмотреть на перемещение этого необычайного исполина, – ничего подобного им сроду не доводилось видеть. Куда тащат коня? На площадь перед храмом Афины, видимо, – как раз туда, откуда они с Диомедом увели палладий.

Одиссей беззвучно рассмеялся. До чего же это все странно. Возможно, эту затею и впрямь породила Афина, столь полно был явлен замысел. В точности как сама Афина возникла из головы отца своего Зевса – так же и замысел коня возник со всеми подробностями в голове у Одиссея. Вплоть до того, как приставить к делу Синона, – и необходимость того, чтобы троянцы решили, будто меньше всего греки хотят, чтобы коня притащили в Трою. Как нечто столь сложное мог он задумать? Погрузившись в мысли, Одиссей повесил голову.

«Мы с Синоном оба происходим от бога-плута Гермеса, а потому, возможно, это его работа, а не серьезной сероглазой Афины. Надо отдать должное братцу: он не только понял саму затею и согласился на нее, но и усмотрел необходимость в том, чтобы троянцы нашли его битым и потрепанным. „Нет, избей меня, – сказал он. – Сломай мне нос. Не сдался б я покорно на заклание. Чтобы мне перерезали глотку. Я бы сражался, как лев. Надо, чтоб все смотрелось по правде“. Такова была его жертва общему делу. Или, может, Синон – из тех увечных душ, кому боль в радость. Агамемнон, разумеется, пообещал ему громадную долю сокровищ. Когда все это закончится, Синон станет одним из богатейших людей на белом свете. Богатейшим простолюдином, во всяком случае. И его имя запомнят навеки. До чего странна она, страсть наша смертная к славе. Может, лишь так люди способны быть богами. Мы достигаем бессмертия не в амброзии и ихоре, а в мировой истории и репутации. В статуях и эпических песнях. Ахилл знал, что мог бы прожить долгую и счастливую жизнь, однако выбрал кровь, боль и славу, а не благополучную безвестность. Я и сливы за славу эту не дам. Если б та самодовольная ябеда Паламед не уличил меня, сидел бы я сейчас дома с Пенелопой. Учил бы юного Телемаха стрелять из лука. Ему уже десять лет. Десять. Как так вообще? Он меня не узнает. Рассказывает ли ему обо мне Пенелопа?»

Одиссей задремал.

Спала и Елена. Когда крушили Скейские ворота, вязла она в путаном сне. Приближавшийся грохот музыки и заполошное бряцанье котлов и сковородок на улицах вырвали ее из грез. Горничные, прислужники и рабыни высовывались из окон, сами не свои от возбуждения.

Взбудораженно сверкая глазами, ворвалась Эфра.

– О повелительница моя милая, скорей взгляни, скорей взгляни!

Елена подошла к окну, посмотрела и решила, что все еще грезит.

Остаток дня и ранний вечер тоже прошли как во сне. Сроду не видывала она столь безумного празднования и ликования. Вино и кувшины с зерном беспечно пооткрывали во всех кладовых. Дворец и улицы наполнил дух печеного хлеба. За стенами слышала она непрестанный далекий рев: забивали еще и еще овец и быков. Не прекращались музыка и песни. Троя сошла с ума.

То и дело подходила Елена к окну и смотрела на море. Все действительно так. Ни единого греческого судна. Сколько раз смотрела она, бывало, и пыталась различить, на каком из них желтые и черные символы Спарты.

Теперь Менелай отправился домой, и она уже никогда не увидит ни его, ни Гермионы. Ей оставались лишь неуклюжие знаки внимания Деифоба да печальные улыбки Приама, Гекубы и Андромахи. «Мы не виним тебя, Елена. Воистину не виним». А воистину должны. Как не винить?

При остальной семье старалась она в тот вечер выглядеть счастливой, но когда удалось ей найти повод, она улизнула в покои свои и заперлась от пьяных притязаний Деифоба. Он ей муж, как полагалось теперь его звать. Третий – и худший. Или четвертый, если считать Тесея. То было целую жизнь назад. Тогда ее братья были еще живы, спасли ее.

За окном видны ей были только уши этого необычайного деревянного коня. Они торчали над линией крыш. Воистину страннейшее зрелище.

Когда уснула наконец Елена, явилась к ней в буйном и ярком сне Афродита.

– Богиня, мне нечего тебе сказать.

– Дерзкое дитя. Делай, как велено, и я предоставлю тебя твоему достопочтенному целомудрию на веки вечные. А нынче ночью ты моя. Не допущу я падения Трои из-за столь подлой уловки.

– Что должна я делать? – простонала Елена, мотая головой по подушке.

Афродита объяснила, и Елена поднялась. Остаток жизни своей не знала наверняка она, спала ли, двигаясь и разговаривая той ночью. Она слыхала о людях, способных прясть, носить воду и вести беседы, оставаясь в кольцах Гипноса, поэтому такое вполне возможно. Несомненно, Елена предпочитала думать, что все это время спала.

Она пришла к комнате Деифоба и позвала его. Тот открыл дверь и расплылся в неловкой благодарной улыбке.

– Мой милый муж, я пренебрегала тобой. – Он потянул ее внутрь, но она быстро отступила. – Сперва мне нужно успокоить ум. Тот конь. Не нравится он мне. Идем со мной, любовь моя. Давай приглядимся к нему повнимательней. Идем, идем!

Они поспешили прочь из дворца и по улицам. Припозднившиеся гуляки еще разбредались по домам. Кто-то валялся пьяным, храпя где упал.

– Чересчур оно все замечательно, чтобы правдою быть, верно же? – приговаривала она. – От этого попахивает Одиссеем. А если там внутри люди? Мне кажется – запросто.

– Мы искали хоть какое-то отверстие, – отвечал Деифоб. – Гладко всюду. Никаких люков.

– Ты не знаешь Одиссея.

– Тогда давай сожжем его.

– Есть способ получше. Помнишь, до чего славно подражаю я голосам?

– Конечно.

Все в Трое дивились дару Елены пересмешничать. Безупречно умела она разговаривать голосом Гекубы и Андромахи – и даже голосом сына Гектора, малютки Астианакса.

– Вот так и выведу их на чистую воду. Ах, ну и огромен же он!

Конь громоздился над ними, сверкая в лунном свете золотыми кистями, блестящими глазами, серебром и бронзою украшений.

– Тпру, красавец гордый, – проговорил Деифоб, хохотнув, и подпрыгнул, чтобы шлепнуть коня по боку.

Одиссей резко проснулся.

Услышал, как завозились рядом соратники. Что-то у него за головой стукнуло по коню. Слабый хлопок, но его хватило, чтоб разбудить Одиссея. И тут… уж не спятил ли он?

Его звала Пенелопа.

– Одиссей, дорогой мой! Это я. Я здесь. Выходи. Это я, Пенелопа, выходи, поцелуй меня, любовь моя.

Одиссей замер. Волшба это. Она говорила с ним во снах, но сейчас все наяву. Он извлек из-за пояса кинжал и резко ткнул себя в бедро. Нет, не сон. Все по-настоящему.

И снова она.

– Мой милый…

Может, это кто-то из богов. Они способны прозреть коня насквозь и наверняка знают, кто в нем сокрыт. Голос ли это Афродиты? Или Аполлона, или Ареса, быть может. Кто-то из них пытается спасти любимый город.

– Агамемнон, ты здесь? Это я, муж мой, твоя милая Клитемнестра…

Одиссей вздохнул с облегчением. Точно не боги. Они, всеведущие, знали бы, что Агамемнон отплыл прошлой ночью вместе с ахейским флотом к Тенедосу и никак не мог оказаться в коне. Вместе с остальным греческим воинством он возвращается сюда и близок к троянскому берегу – если не высадился уже, готовясь к захвату.

Он исторг резкое «ш!», предупреждая всех, чтоб молчали.

– Диомед? Это я, дорогой мой, твоя Эгиалея[178]. Выходи, все безопасно.

Одиссей услышал, как Диомед в двух воинах в стороне от него тихонько выругался, но не шумел. Слышались вновь и вновь голоса, вплывали, молили, ворковали, соблазняли. Воины держались – пока…

– Антикл, мой сладкий, это твоя Лаодамия. Спустись же и поцелуй меня. Столько всего мне надо тебе поведать. Твой сын – уже настоящий маленький мужчина, ты не представляешь, что он устроил…

Антикл от изумления вскрикнул. Одиссей ущипнул его и зашипел, чтоб Антикл сидел тихо. Антикл, как было известно, самый юный из тридцати воинов, отважен, как лев, но порывист.

– Антикл? Это я, ты же знаешь. Как можно быть таким жестоким? Ты меня больше не любишь?

Антикл уже было позвал ее, но Одиссей тут же закрыл ему рот ладонью и не отпускал. Он чувствовал жаркое дыхание юноши и сдавленные попытки закричать. Одиссей стискивал ему рот все крепче и крепче. Антикл брыкался и пытался вырваться, но Одиссей был тверд. Когда же убедился он, что Антикл угомонился и больше не сопротивляется, было поздно. Антикл погиб. Одиссей удавил его насмерть.

А внизу на улице Деифоб заскучал. Он мечтал забрать Елену в постель.

– Нет там никого. Пойдем.

Он взял ее за руку, потянул за собой.

Когда вошли они во дворец, греза – или гипнотический морок Афродиты, или что еще там пленило Елену, – развеялась, и Елена вдруг оказалась в полном сознании, очень замерзшая и очень сердитая. Деифоб тянул ее к своему ложу, а она ударила его по лицу со всего маху и убежала по лестнице к себе в покои.

«Я чуть не предала их всех, – говорила она себе в отчаянии. – Не достаточно ли уже навредила я?»

Если и были в коне люди, то могло это значить лишь одно: греческие корабли должны выжидать где-то поблизости, чтобы вернуться этой же ночью. Елена поставила у себя на то окно, что глядело на море, зажженную лампу. Поводила руками перед пламенем, надеясь, что выйдет подать знак. Где-то там ждет Менелай, он придет и заберет ее домой.

Домой! Есть ли вообще такое слово?

Сидя в коне, Одиссей чутко прислушивался. Снаружи ни единого звука. Он осмелился заговорить тихонько – так, чтобы все внутри его услыхали, не громче. Показалось, что голос его загремел в гулком брюхе.

– Пока обошлось. Должно быть, середина ночи. Согласны?

– Согласны, – прошептал Диомед. – Пора.

– Эпей, отстегивай дверцу.

Одиссей услышал, как Эпей тихонько спустился. Донесся шорох, а затем скрип. Под ними открылся прямоугольник света. Одиссей уловил, как заскребло и зашуршало, – то Эпей тянул лестницу.

Торжествующе вскрикнул ЭХЕОН, сын Порфея, – и ринулся вниз.

– Стой! – прошипел Одиссей. Лестница еще не встала, и Эхеон выпал наружу. Все услышали, как с отвратительным хрустом тело ударилось о мостовую.

«Болван!» – подумал Одиссей. Увидел, что Эпею удалось спустить лестницу, и напряженным шепотом приказал:

– Спускайтесь по одному.

Эхеон лежал внизу рыхлой грудой – сломана шея. Умер он мгновенно.

– Скверный знак? – проговорил Диомед. – Знамение?

– Знамение, да: болваны падают тяжко, – проговорил Одиссей. – Так, ну-ка поглядим, что осталось.

Все выстроились, потягиваясь, выпрямляя затекшие и утомленные ноги и спины, – двадцать восемь уцелевших из тридцати.

Менелай, Идоменей, Диомед, Неоптолем и Эант подошли к Одиссею – старшие военачальники отдельно от прочих. Нестор молил, чтобы и его пустили в коня, но ему со смехом объяснили, что его кашель и громкий треск его старых костей сразу же насторожат троянцев. Отряд вторжения собрали преимущественно из самых юных и крепких.

– Вы все знаете, что делать, – обратился к ним Одиссей, извлекая меч. – За работу.

События, изложенные в этой книге, происходили – если они действительно происходили – в те времена, которые историки и прочие именуют бронзовым веком. Важнейший источник нашего знания о Троянской войне – поэт Гомер, а жил он – если он действительно жил – в последующую эпоху, то есть в железном веке, на который пришлась значительная часть пяти дальнейших столетий. Гомера и его время я рассмотрю подробнее во второй части Приложения. Гомер писал о времени, оставшемся для него в далеком прошлом, когда боги все еще являлись смертным – дружили с ними, карали их, приближали к себе, проклинали, благословляли, истязали, а иногда даже вступали с ними в брачные союзы.

Те, кто знаком с двумя моими предыдущими книгами по греческой мифологии – «Миф» и «Герои», – возможно, заметили множество расхождений и хронологических нестыковок. В «Героях», например, я предпочитаю версию, согласно которой Олимпийские игры придумал проводить Геракл. В «Трое» я выбрал другой источник, и согласно ему зачинатель Олимпийских игр – Пелоп. Эти разночтения не очень значимы и, по сути, – дело выбора. Основные же хронологии – как ни крути, ни корежь и ни кантуй их – в опрятные прямые исторические пути не превратятся. Например, сколько лет было Ахиллу в последний год осады Трои или сколько времени прошло между похищением Елены и отплытием ахейского флота – на эти и многие другие вопросы невозможно отыскать ответ. Стоит определиться с какой-то хронологией, непременно рушится другая. Все это похоже на картинную галерею из дурного сна Жака Тати: поправишь одно полотно на стене – другое тут же отваливается от правды. Или, если взять другую метафору, это боксерский поединок, в который вынужден ввязываться любой хроникер этих повествований: в красном углу – необходимость составлять подробные династические хронологии, логично увязанные из парных союзов, происхождений и родословных, а в синем – необходимость предъявлять тайны поэтического пространства мифа и чуда, от чьих персонажей и судеб нельзя требовать послушного движения по рельсам причин и следствий. За годы я пришел к заключению, что не поединок это на самом-то деле, а скорее повествовательный танец, в котором глубокие, но взаимодополняющие удовольствия всамделишного и вымышленного могут выступать партнерами.

Полагаю, дело в том, что нет для нас ни трудности, ни противоречия в том, чтобы одновременно держать в уме историческое и воображаемое. «Знание», каким мы располагаем о богах и героях, подобно нашему знанию о римских императорах, или королевских домах Европы, или, уж раз на то пошло, мафиозных кланах Америки ХХ века, – однако подобно оно и нашему знанию о вымышленных персонажах Диккенса и Шекспира. Кто-то укажет на более очевидную связь с придуманными героями кинематографической вселенной «Марвел», королевств в «Игре престолов», мира чародеев Гарри Поттера или Средиземья Толкина, но, возможно, лучше мне тут не вдаваться в рассуждения о разнице между мифом и фантазией. Суть в том, что в мифе можно ворошить и перебирать черты персонажей, археологию и семейные узы так же, как мы возились бы с действительными жизнями и историями, и вместе с тем одновременно сживаться со сверхъестественными и символическими чертами вымысла и волшебства. Цитируя сказанное газетчиком в финале вестерна Джона Форда «Человек, который застрелил Либерти Вэланса» (1962): «Это Запад, сэр. Когда легенда становится фактом, печатайте легенду».

Вмешательство или невмешательство богов в повести о Троянской войне – показатель того, в какой мере нам хочется обращаться с этой повестью как с историей, а в какой – как с мифом. Совершенно возможно обойтись вообще без бессмертных, как очень ясно показано в фильме «Троя» (2004) Вольфганга Петерсена с Брэдом Питтом в роли Ахилла и Брайеном Коксом в роли Агамемнона. Ни единого олимпийца в поле зрения. В этой книге я время от времени останавливался, чтобы подчеркнуть: Гомеровы описания помощи богов смертным можно истолковывать как метафорические. Когда писатели или художники предельно рационального и скептического склада особенно воодушевлены или вдохновлены, они нередко говорят о том, что «их посетила муза». Греческие лучники, метко попавшие в цель, наверняка шептали: «Спасибо, Аполлон». Вряд ли это как-то отличается от того, как боксеры крестятся перед боем или благодарят Иисуса после. У крикетистов есть «Мать крикета», актеры говорят, что «театр лечит». Когда Ахилл слышит, как в ссоре с Агамемноном голос Афины призывает его успокоиться, действительно ли Ахилл внемлет богине или же прислушивается к внутренним мудрым советчикам, к благим духам своей же личности? Красота Гомера и мифа в том, что всегда можно принять разом и то и другое.

Эта «двойная крепость» целеполагания позволяет действительному и символическому сосуществовать именно гомерически – и бесконечно плодотворно. Человечество не в силах соскочить с крючка богов, какими бы капризными, бесшабашными или несправедливыми те ни были. Первое слово Гомеровой «Илиады» – μῆνιν, менин, что по-гречески означает «ярость»[184]. Ярость, похоть, зависть, гордыня, жадность… грехи и слабости человечества заряжают энергией всю драму Трои, но уравновешены любовью, честью, мудростью, добротой, прощением и жертвенностью. Пусть покажется это, возможно, простым и очевидным, однако эти же хрупкие составляющие слагают и сегодняшний мир людей. Мы живем теми же зигзагами. Темные человеческие страсти самовлюбленности, страха и ненависти уравновешены добротой, дружбой, любовью и мудростью. Простор для изображения всего этого лучше, чем у Гомера, по-прежнему открыт, но лично мне на моем жизненном пути такого пока не попадалось.

Невозможно изложить историю Троянской войны без отсылок к «Илиаде» Гомера, давно считающейся первой великой литературной работой западного канона[185]. «Илиада» начинается с ярости и завершается скорбью: с ярости Ахилла на Агамемнона, когда тот присваивает себе рабыню Брисеиду, и скорбью троянцев, оплакивающих смерть своего героя Гектора. Эта малая часть десятилетней осады описана 15 693 поэтическими строками, в каждой – от двенадцати до семнадцати слогов, поделенных на двадцать четыре Песни. Тугое единство действия, сложные и убедительные характеристики, многообразие изображенных человеческих чувств и порывов, кинематографические сдвиги восприятия и точек зрения, неукротимая энергия и сила, бестрепетное представление насилия, взгляды в прошлое и предвосхищения будущего, глубина, искусность и удаль образности – по этим и многим другим причинам поэты, художники, ученые и читатели века напролет считают «Илиаду», а также парный ей труд «Одиссею» непревзойденными шедеврами сказительского искусства, до которых все остальное стремится дотянуться – и по которым все остальное судят. И все же остается фундаментальный вопрос, каким неизбежно задается любой, кто соприкасается с этими сочинениями.

Гомер и Троянская война – были ли они на самом деле?

Итак, если вы хоть сколько-нибудь похожи на меня, хмурая сосредоточенность омрачает гладкую упорядоченность ваших черт всякий раз, когда вас озадачивают формулировки вроде «середина XII в. до н. э.»: почти всегда нужна самая малость умственной арифметики, чтобы прочувствовать даль времени, особенно когда приходится перескакивать через плетень Нулевого года, отделяющий «до н. э./Р. Х.» от нашего «н. э./Р. Х.». Небеси божьи, мы не в силах договориться даже, как эти эпохи обозначать. Надеюсь, линия времени в начале этой книги заменит вам десяток абзацев текста и прольет необходимый свет.

За тысячелетия – и особенно за два последних века – раздоры и разногласия, раздробленность и распри так бодрили и распаляли мир гомеровских исследований, что это поле обрело некоторые черты своеобразной религиозной войны. Мы повидали выступления сепаратистов против аналитиков, против унитарианцев, против неоаналитиков. Подобный же раскол произошел (и происходит вплоть до сего мгновения) в разгоряченном мире троянских исследований. В обеих областях знания главенствуют немецкие антиквары, классицисты и археологи, а сразу следом за ними – американские исследователи. Хорошо известно, что ученые, бывает, распаляются и становятся нетерпимыми насчет самых эзотерических и туманных материй, но в случае с Гомером ставки были высоки всегда: доказать или опровергнуть его существование, окончательно описать его способ творчества и закрыть вопрос, в какой мере сочиненное им факт, а в какой – фикция… К этому можно относиться почти как к светскому подобию вопроса об историчности существования и распятия Христа. Слишком много всего о том, кто и как мы есть, проистекает из понятия о Гомере. Культура в ее религиозной и нравственной основе у нас, может, и иудео-христианская, однако она в той же мере и греко-римская – и в этих, и в прочих областях. Если в том, что касается собственного самоопределения, греки и римляне столь основательно опирались на Гомера, немудрено, что так называемый гомеровский вопрос со столь давних пор остается своего рода академическим Святым Граалем нашей цивилизации.

Есть История – и есть Предыстория. Попросту говоря, до-историческая эпоха – все, что происходило с миром людей до изобретения письменности. Следовательно, это время можно изучать, читая не слова, а предметы. Такое изучение называется археологией – это анализ и изобретательная реконструкция древних сооружений и их руин, раскопки и истолкование добытых артефактов, реликтов и останков. История же, напротив, в основном анализирует документальные свидетельства – манускрипты, таблички, записи и книги.

Считается, что доисторическое время человечества началось три с половиной миллиона лет назад, когда наши предки гоминины впервые соорудили каменные сиденья, чьи археологические следы можно выкопать и исследовать. Все происходившее до этого мы исследуем в палеонтологии, когда сохраняются лишь окаменелости. История, напротив, началась совсем-совсем недавно. Вряд ли значительно больше чем пять тысяч лет назад, с изобретением фонетического письма в вавилонском Шумере – письменных систем, распространявшихся финикийскими купцами по всему средиземноморскому миру, – из них уже сложились алфавиты, какими мы преимущественно пользуемся и поныне, – греческий, римский и кириллический. Отдельно и чуть позже китайская и прочие цивилизации далее к востоку развили свои нефонетические идеографические системы. Так оно в самых общих чертах; если же вглядеться пристальнее, возникают, как нам предстоит убедиться, морщины и загогулины.

Периоды доисторической эпохи именуются согласно преобладающим материалам тех времен. Первый и самый протяженный период (по крайней мере три миллиона лет) назывался каменным веком. Затем, примерно семь с половиной тысяч лет назад, наступил первый металлический век – когда люди научились плавить медь. Через пару тысяч лет, при небольшом добавлении олова (и, возможно, никеля, цинка или мышьяка, если те оказывались под рукой), возник сплав бронза – тверже и крепче составлявших его металлов. Бронза годилась на инструменты, оружие, доспехи и украшения. Еще через две с чем-то тысячи лет сложились способы добычи и обработки металла еще более разнообразного в применении – железа. Каменный век, бронзовый век, железный век. Бытует мнение, что с конца промышленной революции мы жили в нефтяном веке, а сейчас – что несколько угнетает – в веке пластиковом.

То, что мы называем Троянской войной, произошло более трех тысяч лет назад, примерно в 1200 г. до н. э. между средиземноморскими цивилизациями бронзового века, возникшими на территории того, что мы ныне именуем Грецией и Турцией, приблизительно вокруг 1550 г. до н. э. (естественно, такие даты – не более чем современные догадки). В западной Греции на полуострове Пелопоннес процветал город Микены и его империя[186]. То самое легендарное царство Агамемнона. На востоке Эгейского моря, на северо-западном побережье Малой Азии, стоял город Троя.

Эпоха грамотности началась в последние годы бронзового века. Ученые расшифровали кое-какие разновидности письма, существовавшие в то время. Интересующие нас цивилизации – греческого и троянского регионов Средиземноморья – использовали в бронзовый век разнообразные системы письма. Минойское (критское) письмо называется линейным А, и оно для нас по-прежнему загадка, а вот микенцы применяли письмо, выросшее из линейного А, – линейное письмо Б, и как раз его в ХХ веке все же смогли разобрать. Эти системы письменности сложились независимо от шумерского алфавитного письма, которое, как нам предстоит убедиться, еще не добралось до греческого мира[187].

Тем не менее все это, несомненно, должно означать, что повествование о Троянской войне исторично. Письменность в то время существовала, в Микенах применялась, а значит, должен – или мог бы – существовать документальный след, ведущий прямиком от осады Трои к нашим дням. На самом же деле это не так. Вскоре после предположительного времени Троянской войны (а по мнению некоторых – в результате ее) микенская цивилизация рухнула и началось то, что известно под названием греческих Темных веков. Самое обыденное объяснение этого краха – единое наступление апокалиптических всадников, а именно: некая геологическая или климатическая катастрофа, голод, мор и вторжение в греческий и средиземноморский мир так называемых народов моря[188]. В результате этих потрясений и краха великих городов-государств микенского бронзового века искусство чтения и начертания линейного письма Б оказалось полностью забытым[189]. Не один век подряд, пока финикийские купцы не распространили свой алфавит, весь регион жил без письменности. Это означало, что в Темные века для передачи памяти о Микенах и Троянской войне из поколения в поколение оставался всего один способ – силою слова не письменного, но устного: устной традицией. В этот временной просвет (или какой у нас есть синоним темного просвета) повести о Троянской войне и, конечно же, о Зевсе, олимпийцах, богах, героях и чудищах передавались посредством того, что мы называем «мифом». Считали ли те, кто их пересказывал, одни собрания повествований историческими, а другие мифическими, остается лишь догадываться.

Через четыре сотни лет этой тьмы все начало меняться фундаментально и резко. Финикийский алфавит эволюционировал до греческого, что нам известно по вазам и записям того периода. Политически и демографически сильно приросшее население (возможно, в результате того, что погода и уровень моря стали и удобнее, и надежней) пережило развитие полисов – греческих городов-государств. Это время, известное как архаический период, предшествовало полностью историческому классическому периоду – зрелому многомудрому времени Платона, Сократа, Еврипида, Перикла и Аристотеля. Однако большинство греков архаического периода оставались безграмотными, и повествования былого по-прежнему передавались в первую очередь устной декламацией, а не письмом. Как раз в этот самый архаический период, как сейчас в целом принято считать, возникла фигура, которую мы именуем Гомером. Когда я учился в школе, один преподаватель вполне уверенно сообщил мне, что Гомер родился в 800 году до н. э. на острове Хиос на севере Эгейского моря и умер в 701 году до н. э. девяностодевятилетним слепцом. Другой учитель с не меньшей убежденностью считал, что Гомер происходил из Ионии, ныне – турецкая Анатолия. Современные исследователи считают любые подобные соображения в лучшем случае догадками.

Вот так оно и устроено. Линия времени излагает все то же самое, только гораздо внятнее моих вносящих сумбур слов. Троянская война произошла в бронзовом веке (скажем, в 1200 г. до н. э.), высокие культуры бронзового века рухнули, воцарились темные безграмотные века. Тьма рассеялась, начали добывать и ковать железо, вернулась письменность, и история той войны, как ее декламировал Гомер, наконец оказалась записана – через семь полных веков после событий. И вот они мы с вами – еще две с половиной тысячи лет спустя.

Стоит повторить еще раз: ко времени расцвета греческой цивилизации, от которой мы ведем свое происхождение, – той самой культуры науки, математики, философии, искусства, архитектуры, демократии, военного и морского дела, осознанной культуры, сочинявшей и записывавшей истории и пьесы о себе самой и своем происхождении, – ко времени того расцвета Троянская война уже осталась в восьмисотлетнем прошлом, а Гомер уже триста лет как помер.

Ученые и археологи ломают головы над загадками аж с классического периода, когда греки наконец записали две эпические поэмы Гомера более-менее в том виде, в каком мы с вами читаем их ныне. Одна загадка – в том, откуда Гомер столько всего знал о событиях, которым тогда было по крайней мере четыреста лет? Как он смог изложить столько подробностей осады Трои, самого устройства города, царской семьи, воителей, генеалогий и событий войны? Письменностью он не владел, в архивы зарыться не мог. Иначе говоря, четыреста пятьдесят лет этих персонажей и истории из уст в уста должны были передавать «малые» Гомеры, пока Гомер не свел все воедино и не превратил в первый известный нам величайший труд языкового искусства. Чтобы совершить нечто подобное, он должен был вырасти в среде самых разнообразных и сложных устных пересказов. Гомер жил в Греции или в Турции в железный век, но его работы точно изображают воителей века бронзового[190].

В том, что касается греческой мифологии в целом, примечательно согласуются работы Гомера и его почти современника Гесиода, на которого мы полагаемся в историях о рождении титанов и богов, установлении Олимпа и многих других канонических подробностях греческой мифологии[191]. Почти нет сомнений, что в образованный классический период была проделана немаленькая работа по обратному проектированию, изрядно всякой полировки, сглаживания нестыковок и противоречий, а также создание связных хронологий и генеалогий, существующих по сей день. Из грубых народных баек мифы превратились в законченные литературные творения – как самоцветы, выделанные до ювелирного качества. По этой же аналогии, пусть образованные греки классического периода, вероятно, и поместили эти истории в музейные витрины, однако именно Гомер и Гесиод проделали всю основную работу – вытесали, огранили, отполировали.

Жизни Платона и Аристотеля примерно так же далеки от Гомеровой, как от нас далека жизнь автора «Беовульфа», а потому неудивительно, что они и их современники так мало знали о том, кем Гомер вообще был. Из литературы классической Греции нам известно, что «Илиаду» и «Одиссею» обожали, перед ними даже преклонялись, а происходящее в них считалось правдивой историей. Отправляясь еще в юношестве завоевывать мир, Александр Великий навестил места вокруг Илиона и, как говорят, совершил паломничество к тому, что считалось гробницей Ахилла, героя, с которым Александр себя ближе всего отождествлял[192]. Предполагается, что Марк Антоний преподнес Клеопатре подарок – погребальную статую Аякса Великого. Позднейшие путешественники Страбон и Павсаний неоднократно посещали окрестности Трои и Микен. Они тоже считали, что рассказанное в «Илиаде» и «Одиссее» – правдивое изложение исторических событий.

В классический период популярные части «Илиады» и «Одиссеи» нередко показывали в уличных концертах, устраивавшихся для широкой – и обыкновенно восторженной – публики. Судя по всему, они считали, что Гомер записал эти произведения, – нам это кажется странным, поскольку мы воспитаны на уверенном представлении о том, что Гомер был, скорее всего, не умевшим писать бардом, рапсодом, декламатором и, вероятно, даже импровизатором эпического стихотворения, но никак не писателем. Однако таков взгляд, сложившийся недавно.

После наших Темных веков Западная Европа заново открыла для себя греческую и римскую цивилизации, искусство и культуру, и это обновление интереса мы называем Возрождением. В середине XV века Гутенбергово изобретение печати наборными шрифтами позволило широко распространить классические тексты, о чем в предыдущие века монастырских писцов, производивших книги рукописно, и помыслить было нельзя. В 1488 году стали доступны отпечатанные труды Гомера. Воздействие это произвело колоссальное – своего рода культурный Большой взрыв. В одной лишь Британии поэты от Драйдена, Поупа, Китса, Байрона и Теннисона вплоть до современности оказались совершенно преображены Гомером. Художники, скульпторы и философы впивали слова и оригинального греческого текста, и каждого последующего нового перевода. Но представления о том, историческое ли событие Троянская война, у них было не больше, чем о том, действительно ли Нарцисса превратили в цветок или вправду ли Геракл нисходил в Преисподнюю и вышел оттуда, таща на плече Кербера.

Представление это изменилось в основном благодаря дерзким предприятиям и решительной саморекламе одного человека – Генриха Шлимана. Шлиман родился в Германии в 1822 году и успел нажить, потерять и вновь заработать целые состояния в России и США. Последнее богатство, нажитое на спекуляциях, связанных с калифорнийскими золотыми приисками, позволило ему, теперь уже американскому гражданину, посвятить вторую часть жизни своей величайшей страсти – археологии. Вместе с другим великим археологом того времени британцем Артуром Эвансом он отправился искать великие города греческого бронзового века. Эванс сосредоточился на Крите, и его находки минойских сокровищ произвели фурор.

Эванса мы относим к настоящим археологам, а вот Шлиман… Его подходы считались радикальными даже в его время. Нам всем известны бережные, мучительно медленные раскопки и осторожная работа кисточками, на которых настаивают археологи. Каждое место раскопок прилежно обносят колышками и веревками, каждый слой сохраняют и подробнейше каталогизируют. У Шлимана же терпения для такой работы не нашлось – он махал лопатой с ухарской яростью, близкой к вандализму.

Одержимость Шлимана от начала и до конца сводилась к поиску «истинных мест» Гомеровой легенды. Он взялся раскапывать места на Пелопоннесе, где его поиски микенских сокровищ привели к некоторым блистательным находкам. В 1876 году была добыта из-под земли золотая погребальная маска невероятной красоты и искусности, и Шлиман тут же назвал ее (без всяких убедительных доказательств) «Маской Агамемнона». Ныне нам известно, что этот артефакт древнее Троянской войны, а значит, и старше Агамемнона, на добрые четыре сотни лет. Шлиман перекопал и бόльшую часть родного Одиссеева острова Итаки, но фамилия Шлимана прогремела на весь мир именно благодаря его работе в Троаде. Поиски Трои привели его в Турцию в начале 1870-х, где он сосредоточился на территории близ города Гиссарлык – это место ему подсказал британский археолог Фрэнк Калверт. Здесь Шлиман обнаружил свидетельства былого существования девяти погребенных городов. В один прекрасный день он наткнулся на сокровищницу, которую он счел «Кладом Приама», включавшим в себя то, что Шлиман назвал «Драгоценностями Елены» (дальнейшие исследования показали, что они на тысячу лет старше).

До скучной стародавней исторической правды и доказательств этому несусветному подтасовщику, выдумщику, очковтирателю и бессовестному контрабандисту дела не было почти никакого, однако это никак не умаляет ценности его работы – особенно воздействия его фанфар и саморекламы на академические исследования и общественное воображение. Его методы (в том числе и залихватское применение динамита) оказались настолько разрушительными для археологических записей, что дальнейшие профессионалы язвительно поздравляли его: он достиг того, что не удалось греческим армиям, – он окончательно сровнял с землей и разрушил Трою.

Тем не менее открытие стольких слоев хеттской и троянской культур доказало, что процветавшая цивилизация и великий город, по крайней мере, существовали, а разрушительный пожар и осада действительно случились – все в соответствии с каноном Гомера. А совсем недавно ведущая немецкая экспозиция «Троя: греза и действительность» 2001 года перетекла в 2019 году в имевшую громадный успех выставку Британского музея «Троя: миф и действительность», где были представлены и предметы, добытые Шлиманом, и многочисленные позднейшие находки. Прогулки по тем выставкам зародили – во всяком случае, у меня – мощное впечатление, что все это касалось настоящих людей с настоящими жизнями. Артефакты и реконструкции троянской жизни – разумеется, не доказательство предположения, что Троя пала в результате похищения некоей спартанской царевны, но нелишне помнить, что многие царства и империи в запечатленной истории пали из-за скверно сложившихся браков и династических союзов. Другая возможность, – если учесть стратегическую и торговую значимость Трои, устроившейся прямо у пролива Геллеспонт, у самых Дарданелл, – некий конфликт, связанный с пошлинами и торговым движением, возникший между царствами западного и восточного эгейского побережья. Нам-то трудно это постичь, уж такие мы ученые и многомудрые ныне, но те примитивные балбесы могли запросто погрязнуть в торговых войнах… Ха!

Естественно, тонкости и изощренность настоящего академического исследования, точной науки и подобающей археологии ослабили и отвергли многие притянутые за уши и преувеличенные заявления Шлимана, но своим барнумовским торгашеством и саморекламой он добился, что на Гиссарлык как на местоположение Трои смотрят благосклонно, а также – плюс-минус, более-менее, при прочих равных – мир не возражает, что осаду и падение Трои 3200 лет назад в общем можно считать историческим фактом.

В вопрос о жизни Гомера я ни на какую глубину нырять не стану: греки классического времени считали, что он существовал и сам записал две свои великие эпические поэмы; позднейшие ученые XVIII, XIX и XX веков (на основании пристального филологического и лингвистического анализа текстов) сперва пришли к выводу, что эти работы передавались из уст в уста, а затем, исходя из устройства поэм, – что их в значительной мере сымпровизировали[193].

По моему мнению, разрыв линии передачи от эпохи Трои и Микен к архаическому и классическому периодам – из-за краха бронзового века и сопровождавшей его утраты письменности – вовсе не катастрофа. Как раз интригующая удаленность, сплав истории, тайны и мифа, игра частного и всеобщего делают переживание Гомера таким насыщенным и захватывающим. Действие разворачивается на золотом горизонте между действительностью и легендой, в загадочных полутонах, где сосуществуют байка и быль. Благодаря именно этому Гомеров эпос богат на кропотливую, реалистичную и яркую детализацию, столь напитанную жизнью и столь убедительную, – и вместе с тем он же дарит нам великолепный символизм и сновидческую глубину, какую позволяет лишь миф со всеми его божественными вмешательствами, сверхъестественными событиями и сверхчеловеческими героями.