Эта книга не претендует на то, чтобы представить читателю полную картину падения язычества. Не следует в ней искать и общих рассуждений, вскрывающих глубокие причины успеха восточных культов в Италии; мы не стремились показать здесь, каким образом их учениям, — представлявшим собой фермент гораздо более сильного растворяющего действия, чем теории философов, — удалось разложить на части те национальные верования, на которых покоилось Римское государство и вся античная жизнь, и как христианство окончательно довершило разрушение уже подточенного ими здания. Мы не беремся проследить здесь различные этапы борьбы, происходившей между идолопоклонничеством и возраставшим влиянием Церкови. Эта обширная тема, к которой мы еще когда-нибудь обратимся, не будет занимать нашего внимания в данной монографии; она затрагивает лишь частично этот решающий переворот: в ней мы пытаемся с наибольшей возможной точностью показать, каким образом и почему маздеистской секте не удалось при цезарях стать господствующей религией в империи.

Эллинистической цивилизации так никогда и не удалось укорениться на персидской почве, и римляне также не преуспели в том, чтобы подчинить парфян своему влиянию. Значительный факт, определяющий всю историю внутренней Азии, заключается в том, что иранский мир и мир греко-латинский всегда жестко сопротивлялись всякой взаимной ассимиляции, побуждаемые к этому как инстинктивным чувством отторжения, так и исконной враждой.

Тем не менее религия магов, представлявшая собой наивысшее выражение иранского божества, сумела в три этапа оказать влияние на западную культуру. В первую очередь, парсизм имел значительное воздействие на формирование иудаизма, и некоторые из его основных учений распространились благодаря посреднической роли еврейских колоний, образовавшихся по всему бассейну Средиземного моря, что впоследствии обусловило их принятие христианства.

Более непосредственное воздействие маздеизм оказал на европейскую мысль в то время, когда Риму удалось завоевать восточную часть Малой Азии. Здесь с незапамятных времен находились, не бросаясь никому в глаза, колонии магов, эмигрировавших из Вавилона, которые постепенно соединили свои традиционные верования с эллинистическими представлениями, вырабатывали в этих варварских областях весьма своеобразный, несмотря на свою многосоставность, культ. В начале нашей эры можно наблюдать его внезапное появление из тумана забвения и одновременное его проникновение в долины Дуная и Рейна и далее — до самого сердца Италии. Западные народы ясно ощутили превосходство маздеистского вероучения над их собственными старыми национальными культами, и целые толпы верующих направились к жертвенникам экзотического бога. Но дальнейшее продвижение этого завоевателя было остановлено, когда ему пришлось столкнуться на своем пути с христианством. Соперничающие религии с удивлением признали друг в друге целый ряд сближавших их черт сходства, так и не поняв причин их появления, и обе приписали козням божества лжи святотатственное пародирование их обрядов. Конфликт между ними был неизбежен, поединок их — яростен и непримирим, ибо ставкой в нем являлось мировое господство. Никто так и не оставил нам рассказа о перипетиях этой битвы, и лишь воображение может помочь нам представить себе неведомые драмы, которые потрясали души множества людей, колебавшихся в своем выборе между Ормуздом и Троицей. Нам известен лишь исход этой борьбы: митраизм был побежден, и, без сомнения, так и должно было случиться. Его поражение было обусловлено не одним только превосходством евангельской морали или проповеди апостолов над учением мистерий; он пал не только потому, что оказался перегружен обременительным наследием обветшалого прошлого, но также и оттого, что в его богослужении и теологии осталось слишком много азиатского, чтобы латинский дух мог безропотно принять их. По совершенно иной причине такая же война, происходившая в ту же эпоху в Иране между этими двумя противниками, окончилась для христиан безуспешно, если не бесславно, и зороастризм в Сасанидских государствах никогда не позволял серьезно ущемить себя.

Но поражение Митры не уничтожило его власти. Его мистерии подготовили умы к принятию новой веры, как и они, пришедшей с берегов Евфрата и возобновившей военные действия, основанные на другой тактике. Манихейство явилось в качестве их преемника и продолжателя. Это было самое мощное наступление Персии на Запад, атака, более кровавая, чем какая-либо иная, но которой суждено было, в конце концов, разбиться о стену сопротивления христианской империи.

С помощью этого краткого наброска я надеялся пролить свет на то значение, которое имеет для нас история митраизма. Эта ветвь, отошедшая от старого ствола маздеизма, во многих отношениях сохранила черты древнего натуралистического культа иранских племен, и она позволяет нам путем сопоставления лучше понять явившиеся предметом многих споров вклад и значение авестийской реформы. С другой стороны, этот культ если и не явился вдохновителем, то, во всяком случае, внес свои уточнения в формирование некоторых доктрин Церкви, в частности, в представления касательно сил преисподней и конца света. Таким образом, и его истоки, и его упадок поясняют нам процесс складывания двух великих религий. Во времена своего полного расцвета он оказывал не менее значительное влияние на общество и правителей Рима. Вероятно, никогда, даже в эпоху мусульманских нашествий, Европа не была столь близка к тому, чтобы сделаться азиатской, чем в III в. нашей эры, и это был тот момент в ее истории, когда цезаризм чуть было не превратился в некий халифат. Уже не раз было отмечено сходство, которое двор Диоклетиана представлял с придворной жизнью Хосровов. Именно солнечный культ и, в частности, именно маздеистское учение явились проповедниками тех идей, на основе которых обожествляемые правители стремились построить здание монархического абсолютизма. Быстрое распространение персидских мистерий во всех слоях населения сослужило прекрасную службу политическим амбициям императоров. Внезапно нахлынувший поток иранских и семитских учений не сумел сокрушить всего того, что столь тщательно было создано греческим или римским гением, но когда он сошел, то оставил в народном сознании густой осадок восточных верований, которые так никогда и не уничтожились до конца.

Надеюсь, я уже высказал достаточно фактов для того, чтобы указать, почему затронутая мною тема заслуживает углубленного исследования. Хотя изучение ее во всех отношениях завело меня гораздо дальше, нежели я мог предвидеть это в начале, я не жалею о годах труда и поездок, которых оно мне стоило. Предпринятая мною работа постоянно наталкивалась на ряд определенных затруднений. С одной стороны, нам неизвестно, в какой мере Авеста и другие священные книги персов отражают маздеистские идеи Запада; с другой, — лишь этим комментарием мы располагаем для интерпретации значительной массы скульптурных памятников, постепенно собранных нами. Одни только надписи являются для нас всегда надежным руководством, но их содержание, в целом, весьма скудно. Мы находимся примерно в том же положении, в какое попали бы, если бы нам надлежало описать историю Церкви в Средние века, опираясь только на свидетельства древнееврейской Библии и на скульптурные останки романских и готических порталов. Поэтому мы зачастую лишь с большей или меньшей степенью правдоподобия можем истолковывать митраистские изображения. Я не претендую на то, что мне всегда удавалось абсолютно точно расшифровать эти иероглифы, и не хочу придавать своим оценкам большего значения по сравнению со значением поддерживающих их аргументов. Тем не менее надеюсь, что я с достаточной точностью установил общий смысл священных изображений, украшавших митраистские подземелья. Что касается деталей их изысканной символики, — они с трудом могут быть истолкованы, и нередко требуется умелое владение искусством неведения.

Эта небольшая книга воспроизводит главу «Заключение», которой завершается первый том моей работы «Тексты и скульптурные памятники, относящиеся к мистериям Митры». Эти страницы, снабженные примечанием и подтверждающими ссылками, ограничиваются лишь кратким обзором и сопоставлением всех имеющихся у нас сведений об истоках и характерных чертах митраистской религии. Их будет достаточно пытливому читателю для того, чтобы ориентироваться в данном вопросе. Недостоверные данные и лакуны в традиции не позволили нам придать равную основательность всем сторонам нашей реконструкции. Тем, кто пожелает испытать прочность подведенных под нее оснований, придется обратиться к критическим замечаниям, приведенным в моем «Введении», целью которых было установить значение и ценность письменных документов и в особенности скульптурных памятников, попавших в мое собрание.

В процессе длительной подготовки этой работы мне не раз доводилось воспользоваться поддержкой солидарности, объединяющей по всему миру людей науки, и редко случалось, чтобы я взывал к ней безрезультатно. Желание помочь мне моих преданных друзей, многих из которых уже больше нет, часто даже опережало мои просьбы и неожиданно предлагало мне многое такое, о чем я не осмелился бы просить. В основной части этой книги я попытался воздать должное каждому из них. Я не хочу перечислять всех тех, кто сотрудничал со мною, и, расточая им обычные благодарности, делать вид, что оплатил мои долги перед ними. Но с чувством глубокой признательности я вспоминаю о тех щедрых услугах, которыми я пользовался в течение более чем десяти лет, и, придя к завершению своего труда, думаю о всех тех, кто помог мне осуществить его.

1 декабря 1899 г.

Подготавливая это третье издание, мы были вынуждены принять во внимание, в той мере, в какой позволяло нам наше краткое изложение, те открытия и публикации, которые появились за двенадцать лет. Все главы и приложение, таким образом, претерпели ряд изменений и получили порой пространные дополнения.

Чтобы исполнить пожелание некоторых наших корреспондентов, мы, как и во втором немецком издании, добавили к тексту перекрестные ссылки, которые позволят читателю легко и быстро обращаться к тем доказательствам, на которые опираются наши утверждения. Эти «тексты и памятники» можно найти в нашем первом издании. Те из них, которые были обнаружены или указаны с 1900 г., кратко перечислены в приложении с целью сообщить о них. Таким образом, эта небольшая книга может в некоторой степени послужить приложением к нашему корпусу митраизма. С той же целью мы внесли в число иллюстраций несколько новых изображений, статуй или барельефов, открытых в последнее время. В карте были сделаны уточнения, мы смогли внести в нее немалое количество новых названий. Мы надеемся, что эта работа, хотя и незначительная по объему, способна, таким образом, дать адекватное представление о результатах, полученных во все умножающихся исследованиях по рассматриваемой теме. В тот момент, когда я начал заниматься ею, один опытный археолог отговаривал меня от того, чтобы я приступал к такому неблагодарному исследованию. Сегодня я с удовлетворением могу констатировать растущий интерес, который вызывают эти долгое время пребывавшие в забвении памятники.

Я считаю своим долгом поблагодарить здесь авторов критических публикаций, которые оценили с благожелательностью, за которую я им признателен, мою работу о мистериях Митры, и выразили готовность признать, что данная реконструкция исчезнувшей религии опирается на объективные интерпретации, сполна охватывающие источники. В суждениях по такому до сих пор не ясному вопросу неизбежно проявилось некоторое расхождение во мнениях, и мои заключения, местами поспешные, могли показаться кому-то ошибочными в некоторых отношениях. Я во многом учитывал эти высказанные сомнения в моем пересмотре данной работы; если я не всегда считал нужным изменить свое мнение, то не потому, что не взвесил возражений моих противников, но лишь оттого, что в данной небольшой книге, где всякая пространная дискуссия была бы неуместной, я не всегда имел возможность оправдать свою точку зрения. Признаю, что несколько рискованно публиковать без ученого и подробного комментария рассуждения, требующие такого рода обоснования, пояснения и умеренности, однако, надеюсь, что читатель не слишком остро ощутит этот недостаток, неизбежный при всяком синтезе.

Тем не менее должен указать на один существенный вопрос, по которому в настоящее время я склонен изменить свое мнение. Я признавал, что астрономические истолкования священных изображений представляли собой лишь экзотерическую символику, разъясняемую массе верующих, в то время как высшим посвященным раскрывались персидские учения о происхождении и конце человека. В данное время я более склонен полагать обратное: маздеистские или анатолийские легенды, вероятно, являлись теми верованиями, которые служили пищей наивной душе народа, тогда как ученые теории «халдеев» составляли теологию более просвещенных умов. Так, к примеру, они, видимо, заменили в мистериях традицию, согласно которой умершие верующие уносились, подобно Митре, на колеснице Солнца над Океаном. Однако более научная эсхатология требовала признания того, что души поднимались на небеса через планетарные сферы, — т. е. чисто астрологической доктрины. На самом деле, нам всегда будет трудно понять, каким образом жрецам удавалось согласовать две религиозные системы, в действительности несовместимые. Мы, пытаясь без веры проникнуть в тайны святилища, всегда будем сталкиваться с такими трудностями, которые не останавливали адептов былых времен.

Брюссель, январь 1913 г.

В ту неведомую эпоху, когда предки персов еще составляли одно целое с предками индусов, они уже поклонялись Митре. Гимны Вед точно так же прославляют его имя, как и гимны Авесты, и, несмотря на все различие двух теологических систем, отраженных в этих книгах, ведийский Митра и иранский Митра сохраняют в них так много общих черт, что никто не усомнился бы в общности их происхождения. И та, и другая религия видят в нем божество света, почитаемое наряду с небом, которое с одной стороны носит имя Варуны, с другой — Ахуры; в нравственном плане обе они признают его хранителем истины и соглашений, антагонистом лжи и заблуждения. Однако священная поэзия Индии сохранила о нем лишь полустертое воспоминание. Ему непосредственно посвящен лишь довольно невыразительный отрывок. По большей части его имя возникает случайно, в сравнениях, которые выступают свидетельством его былого величия. Тем не менее, хотя его облик в санскритской литературе не столь ярко очерчен, как в зендских писаниях, эта расплывчатость черт не способна скрыть изначальной целостности его образа.

Согласно одной из последних теорий, этот бог, которого не знают европейские народы, даже не принадлежал к древнему пантеону ариев. Пара Митра-Варуна и пятеро других Адитьев, воспетые Ведами, также как и Митра-Ахура и Амеша Спенты, которые, согласно авестийским верованиям, окружают Творца, представляли собой ни что иное как солнце, луну и планеты, культ которых был заимствован индо-иранцами «у соседнего народа, превосходившего их в своих познаниях о звездном небе» — то есть, по всей видимости, у аккадцев или семитских народов, населявших Вавилонию. Но эту смелую гипотезу, вероятно, опровергает одно значительное открытие. Клинописные документы из Каппадокии показывают, что индоиранские боги Митра, Варуна, Индра и Насатья к XIV веку до н. э. уже почитались соседним с хеттами народом, митанийцами, обосновавшимися, несомненно, на севере Месопотамии. Итак, мы видим, что арии, с момента их первого появления на сцене истории, уже поклонялись Митре, и можем утверждать, что захватившие Иран племена неизменно продолжали отправлять этот культ с начала своего политического усиления и вплоть до обращения в ислам.

В Авесте Митра предстает божеством небесного света. Он появляется перед восходом солнца на скалистых вершинах гор; в течение дня он пересекает пространство небесного свода на своей колеснице, запряженной четверкой белых коней, и, когда наступает ночь, он все еще озаряет поверхность земли мерцающим отблеском, — «вечно бодрствующий, вечно бдительный». Он — ни солнце, ни луна, ни звезды, но своими «тысячью ушей и десятью тысячами глаз» он следит за всем в мире. Митра все слышит, все видит, он всеведущ и неподвластен обману. В моральном отношении благодаря естественной трансформации он сделался божеством истины и верности, которого призывают во время клятвы и который скрепляет договор и наказывает нарушивших свое слово.

Свет, разгоняющий тьму, возвращает на землю радость и жизнь; сопровождающее его тепло оплодотворяет природу. Митра — «хозяин широких пастбищ», которые он делает плодородными. «Он подает приумножение, он подает изобилие, он подает стада, он подает потомство и жизнь». Он разливает воды и заставляет произрасти растения; тому, кто почитает его, он приносит телесное здоровье, полноту богатства и одаренное благом потомство. Ведь он не только податель материальных благ, но и душевных достоинств. Он благодетельный друг, вместе с процветанием дарующий душевный покой, мудрость и славу и утверждающий согласие между своими верными. Дэвы, населяющие тьму, наряду с бесплодием и страданиями распространяют по земле все пороки и все нечистое. Митра, «бодрствующий неусыпно, защищает творение Мазды» от их происков. Он без устали сражается с духами зла, и дурные люди, которые им служат, на себе испытывают страшные последствия его гнева. С высот своей небесной обители он зорко следит за своими противниками; обладающий всем оружием, он обрушивается на них, рассеивает их и побивает. Он опустошает и разоряет дома порочных людей, он уничтожает племена и народы, ему враждебные. Напротив, для тех, кто ему верен, он является могучим союзником в их военных предприятиях. Удары их врагов «не достигают цели, поскольку разгневанный Митра отражает их», и он обеспечивает победу тем, кто, «свято приявшие наставление во Благе, благоговейно почитают его и приносят ему жертвенные возлияния».

Этот образ бога, покровительствующего войскам, который начинает преобладать в Митре с эпохи Ахеменидов, сложился, скорее всего, в те смутные времена, когда иранские племена еще воевали между собой; но он является лишь развитием более древнего представления о борьбе между днем и ночью. В целом представленный в Авесте образ древнеарийского божества, как мы уже говорили, близко напоминает то изображение, которое в менее определенных чертах рисуют нам Веды; и, следовательно, маздеизм никак не изменил свою первоначальную основу.

Тем не менее, если зендские гимны еще позволяют проследить истинную природу этого древнего светоносного божества, то система зороастризма в процессе усвоения его культа заметно снизила его значение. Для того, чтобы быть включенным в авестийский пантеон, он должен был подчиниться его законам. Теология подняла Ахура Мазду на вершину небесной иерархии, и с той поры не могла боле признавать никого ему равным. Митра не вошел даже в число шести Амеша Спента, помогающих верховному богу управлять вселенной. Вместе с большинством древних природных божеств он был причислен к сонму низших божеств — язатов, сотворенных Маздой. Митра был поставлен в связь с некоторыми обожествленными персонифицированными силами, которым персы привыкли поклоняться. В качестве защитника воинов он получил себе в сподвижники Веретрагну, олицетворяющего Победу; как хранитель истины — оказался связан с благочестивым Сраошей, Послушанием божественному закону, с Рашну, Справедливостью, и с Арштат, персонификацией Чести и Правдивости. Как божество, ведающее благосостоянием, он призывается вместе с Аши-Ванухи, Богатством, и с Паренди, Изобилием. Сопровождаемый Сраошей и Рашну, он защищает душу праведного от демонов, которые стремятся низвергнуть ее в преисподнюю, и вершит суд, чтобы позволить ей перейти опасный мост Чинват и подняться на небеса. Это верование иранцев породило представление об осуществляемом Митрой искуплении, которое мы обнаружим впоследствии в развитой форме на Западе.

В то же время его культ подчиняется строгому церемониалу, соответствующему маздеистскому богослужению. Ему следует приносить в жертву «мелкий скот, и крупный скот, и пернатых».Этим жертвоприношениям должны предшествовать или они должны сопровождаться обычными возлияниями сока Хаомы и произнесением ритуальных молитв с пучком прутьев (барсман) в руке. Но прежде, чем получить позволение приблизиться к жертвеннику, верующий должен очистить себя многократным омовением и бичеваниями. Эти строгие предписания напоминают обряд освящения и телесные испытания, которым подвергались участники римских мистерий перед посвящением.

Таким образом, Митра был введен в теологическую систему зороастризма, ему было определено соответствующее место в божественной иерархии, с ним стали связывать спутников, отличающихся наибольшей ортодоксальностью, и ему отправлялся культ, аналогичный культам других божеств. Но его сильная индивидуальность лишь с трудом подчинялась налагаемым на нее узким ограничениям, и в священном тексте мы находим черты более древнего представления, согласно которому он занимал в иранском пантеоне гораздо более высокое положение. К нему часто взывают наряду с Ахурой в одном и том же молении: оба бога образуют пару, поскольку небесный свет и светлое небо неразделимы по своей природе. В другом месте, когда говорится, что Ахура создал Митру, как и все на свете, то упоминается, что он создал его столь же великим, каковым был сам. Митра, разумеется, — язата, но он самый сильный, самый прославленный из язатов. «Ахура-Мазда поставил его хранить весь движимый мир и неусыпно его оберегать». Именно с помощью этого всегда победоносного воина Высшая Сущность уничтожает демонов и заставляет трепетать даже самого Духа зла Ахримана.

Сопоставим эти тексты со знаменитым отрывком из Плутарха, где он излагает дуалистическую доктрину персов: Оромазд пребывает в вечном свете «столь же высоко над солнцем, насколько солнце удалено от земли», Ахриман царит в ночи нижнего мира, а Митра занимает между ними промежуточную позицию. В начале «Бундахиш» представлено полностью похожее учение, только вместо Митры между Ормуздом и Ахриманом помещен Ветер (Вайю). Несоответствие лишь терминологическое, поскольку, согласно представлениям иранцев, ветер неразрывно связан со светом и, как считается, поддерживает последний. Так, верховное божество восседает в эмпирее под звездами, где царит вечный покой; под ним находится деятельный бог, его посланник, возглавляющий небесные воинства в их постоянной борьбе с Духом тьмы, который из глубин преисподней посылает на землю своих дэвов, — таково религиозное учение, гораздо более простое, чем учение зороастризма, каковое, по-видимому, и было в целом распространено среди подданных Ахеменидов.

То, что за Митрой в религии древних персов признавалась выдающаяся роль, подтверждается массой свидетельств. В надписях Артаксерксов рядом с призывами к Ахура Мазде содержатся и призывы к Митре, в сопровождении обращения лишь к еще одной богине — Анахите.Великие Цари, безусловно, особо почитали его и считали своим личным покровителем. Именно его они призывали свидетелем своему слову, именно к нему обращались в момент вступления в битву. Несомненно, его считали приносящим победу монархам: признавалось, что он низводит на них тот мистический свет, — Хварно, — который, по маздеистским поверьям, является достоянием царей, освящает их власть и служит залогом постоянного успеха.

Знать следовала примеру государя. Значительное число теонимов, составленных с использованием имени Митры, которые носила знать с глубокой древности, служит подтверждением тому, что в данной среде этот бог был объектом всеобщего поклонения.

Митра занимал важное место в официальном культе. В календаре ему был посвящен седьмой месяц и, разумеется, также шестнадцатый день каждого месяца.Во время посвященного ему празднества, если верить Ктесию, царь имел привилегию совершать в его честь обильные жертвенные возлияния и исполнять священные танцы. Безусловно, этот праздник считался благоприятным для торжественного жертвоприношения и пышных церемоний. Митраканыбыли знамениты по всей внутренней Азии и, став впоследствии праздником Михраган, вплоть до нынешних времен должны были справляться в мусульманской Персии в начале зимы. Слава Митры простиралась до самых берегов Эгейского моря: это единственный иранский бог, имя которого пользовалось известностью в Древней Греции, — этот факт сам по себе мог бы служить свидетельством тому, насколько сильно он почитался народами огромной соседствующей с ней империи.

Религиозный культ, отправляемый монархом и всей аристократией, помогавшей ему править огромной территорией его владений, не мог остаться в границах лишь нескольких провинций его государства. Нам известно, что Артаксеркс Ох возводил статуи богини Анахиты в различных столицах, — как в Вавилоне, Дамаске и Сардах, так и в Сузах, в Экбатанах и в Персеполе. В особенности Вавилон, где помещалась зимняя резиденция государей, населяло многочисленное официальное духовенство — «маги», имевшие превосходство над местными жрецами. Официально предоставленные им прерогативы не были направлены на то, чтобы предохранить их от влияния сильной жреческой касты, существовавшей рядом с ними. Изощренная и систематическая теология халдеев наложилась на ранний маздеизм, который представлял собой, скорее, совокупность традиционных представлений, нежели свод хорошо разработанных учений. Мифологии обеих религий постепенно оказались сближены, их божества отождествлены, и семитская астролатрия — извращенный плод давнишних научных наблюдений, — возобладала над натуралистическими представлениями иранцев. Ахура Мазда был сопоставлен с Белом, царящим на небесах, Анахита ассимилировалась с Иштар, правящей на планете Венера, а Митра сделался Солнцем, богом Шамашем. Последний, как и Митра в Персии, являлся в Вавилонии богом справедливости, так же, как и Митра, появлялся на востоке, на вершинах гор, и совершал ежедневно свой на сияющей колеснице, так же, как и тот, наконец, приносил победу воинам и считался защитником царей. Трансформации, которые персидские верования претерпели под влиянием семитских учений, были столь глубокими, что уже много столетий спустя, в Риме, подлинной родиной Митры признавали нередко берега Евфрата. Согласно Птолемею, этот могучий солнечный бог почитался во всех областях, простиравшихся от Инда до Ассирии.

Вавилон был лишь этапом на пути распространения маздеизма. Еще в глубокой древности маги через Месопотамию достигли сердца Малой Азии. Уже при первых царях династии Ахеменидов они, по-видимому, массово расселились в Армении, местная религия которой постепенно оказалась вытеснена вводимым ими вероучением, и в Каппадокии, где возжигаемые ими огни еще пылали во множестве во времена Страбона. В весьма отдаленную эпоху они продвинулись до самого Понта, до Галатии и Фригии. Даже в Лидии при Антонинах их потомки распевали еще гимны на варварском языке в святилище, строительство которого приписывалось Киру. Эти общины, по крайней мере, в Каппадокии, сохранились, должно быть, и после победы христианства и просуществовали до V в. н. э., бережно передавая из поколения в поколение свои обычаи, нравы и культ.

Примечательно то, что этих колонистов называли «магузеями», — что является точной греческой транскрипцией семитского названия с окончанием во множественном числе. Их литературным языком и, возможно, языком богослужения был не персидский, но арамейский, который уже при Ахеменидах сделался языком дипломатических и торговых отношений во всех странах к западу от Тигра. Ничто не может послужить лучшим свидетельством тому, насколько глубоким оказалось влияние «халдеев» на этот анатолийский маздеизм.

Казалось бы, падение империи Дария должно было пагубно сказаться на этих рассеянных в далеких краях колониях, которые отныне оказались оторванными от своей родины. В действительности случилось, скорее, обратное, — маги нашли в диадохах чуть ли не столь же заботливых покровителей, каковыми были для них Великий царь и его приближенные. После распада империи Александра можно видеть, как в Понте, в Каппадокии, в Армении и в Коммагене устанавливаются династии, с охотой возводившие свои генеалогии к Ахеменидам. Независимо от того, действительно ли эти семейства являлись иранскими или нет, — их предполагаемое происхождение обязывало их почитать богов своих мнимых предков. В противоположность греческим правителям Пергама или Антиохии, они воспроизводили древние традиции как в религиозной, так и в политической сфере и облекали себя своего рода аристократическим достоинством, чтобы во всем походить на древних властителей Азии. Феодальная аристократия, управлявшая страной, также принадлежала или претендовала на принадлежность к древней нации завоевателей. Главы кланов, по крайней мере, в пределах Армении сохранявшие в процессе всех преобразований и перемен вплоть до Юстиниана наследственный титул «сатрапов», гордо соблюдали и старинную веру своих пращуров. Не выказывая никакой враждебности к иным религиозным культам, отправляемым в их государстве, эти правители и сановники из их окружения оказывали, тем не менее, особое покровительство храмам маздеистских божеств. Они все еще отдавали дань поклонения Оромазду (Ахура Мазде), Оманосу, (Воху Мане), Артагнесу (Веретрагне), Анаит (Анахите) и другим богам. Особенной их благосклонностью пользовался Митра; монархи питали к нему в некотором смысле личное расположение, о чем свидетельствует имя Митридат, часто встречающееся во всех династиях. Очевидно, Митра оставался для них, как и для Артаксерксов и Дариев, богом, дарующим победу государю, выражающим и поддерживающим законную власть. Это почтительное отношение к обрядовой практике персов, унаследованной от легендарных предков, идея благочестия, как опоры трона и условия всякого успеха, ясно прослеживается в высокопарной надписи, высеченной на монументальном надгробии, которое Антиох I Эпифан из Коммагены (69-34 гг. до н. э.) повелел воздвигнуть себе на отроге Тавра, откуда открывается вид вдаль на долину Евфрата. Барельеф изображает правителя в торжественном облачении с высокой тиарой на голове, держащим в левой руке скипетр и пожимающим правую руку Митры; чело его украшает нимб с лучами в напоминание о союзе, который он заключил с этим богом. (Рис.1)

(Рис.1. Митра и царь Антиох).

В целом можно сказать, что Митра никогда так и не был принят в орбиту эллинского мира. Древние греческие авторы упоминают о нем лишь как об иноземном боге, которому поклоняются цари Персии. Даже во времена Александра он так и не сошел с малоазиатской возвышенности к побережью Ионии. Во всех областях, омываемых Эгейским морем, лишь поздняя посвятительная надпись из Пирея и, возможно, надпись из Афин [2] напоминают о его существовании, и напрасным трудом было бы отыскивать его имя среди имен многочисленных экзотических божеств, почитавшихся на Делосе во II в. до н. э. Вторгшись в латинский мир, он своего рода рикошетом попал в Архипелаг: преторианцы воздвигли грот на острове Андрос в честь Септимия Севера и его сыновей[3]. При власти Империи также обнаруживаются святилища Митры, установленные в некоторых портах на побережьи Финикии и Египта, близ Арада, в Сидоне, в Александрии [4]; но эти отдельные памятники лишь заранее указывают на отсутствие всяких следов мистерий Митры во внутренних областях страны. Недавнее открытие храма Митры в Мемфисе[5] представляется исключением, подтверждающим правило, поскольку сей маздеистский бог, вероятно, проник в этот античный город только при римлянах. До той поры он не упоминается здесь ни в одной египетской или сирийской надписи, и ничто не подтвердило еще того, что ему возводились жертвенники даже в столице Селевкидов. В этих полувосточных империях мощная организация местного духовенства и пылкая приверженность населения своим национальным идолам и культам, по-видимому, задержала дальнейшее продвижение сюда этого чужака и парализовала его влияние.

Одна характерная деталь показывает, что иранский язат так никогда и не завоевал популярности в эллинских или эллинизированных областях. Греческая ономастика, дающая нам целый ряд теонимов, отражающих популярность здесь фригийских и египетских божеств, не может противопоставить этим Менофилам и Метродотам, Исидорам и Серапионам ни одного-Митриона, Митроклеа, Митродора или Митрофила. Все производные от Митры имена имеют морфологию варварских языков.Щ В то время, как фракийская Бендида, анатолийская Кибела, александрийский Серапис и даже сирийский Баал были один за другим благосклонно приняты в греческих городах, последние не выказали никакого гостеприимства в отношении бога-охранителя своих старых врагов.

То, что Митра всегда пребывал вдали от крупных центров античной цивилизации, объясняет и его запоздалое пришествие на Запад. В Риме с 204 г. до н. э. отправлялся официальный культ Великой Матери богов из Пессинунта; Исида и Серапис появились здесь в I в. до н. э., хотя уже задолго до этого они собрали вокруг себя целую массу почитателей в Италии. Храм карфагенской Астарты существовал в столице с конца пунических войн, каппадокийской Беллоны — с эпохи диктатуры Суллы, «Сирийской богини» из Гиерополя — с начала эпохи империи^], в то время как персидские мистерии были здесь еще совершенно не известны. Хотя упомянутые боги являлись кумирами всего лишь одного народа, либо одного города, тогда как владения Митры простирались от Инда до Понта Эвксинского.

Но эти владения даже в эпоху Августа почти полностью находились еще за пределами империи. Центральная возвышенность Малой Азии, долго не поддававшаяся эллинизации, еще более чуждалась римской культуры. Этот край степей, лесов и пастбищ, рассеченный крутыми склонами впадин, с более суровым, чем в Германии, климатом, не привлекал к себе жителей побережья Средиземного моря, и местные династии, удержавшиеся еще у власти при первых цезарях, несмотря на свое ограниченное положение вассалов, сохраняли свою исконную замкнутость. На самом деле, Киликия стала римской провинцией с 102 г. до н. э., но империя в ту эпоху заняла лишь несколько пунктов на побережьи, и завоевание этой области было завершено только около двух столетий спустя. Каппадокия была присоединена уже при Тиберии, западная часть Понта — при Нероне, Коммагена и Малая Армения — окончательно при Веспасиане.Щ Лишь тогда установились постоянные и непосредственные связи этих удаленных областей с Западом. Решение задач администрирования и обороны, замена управителей и чиновников, смена прокураторов и лиц, ведающих сбором налогов, набор рекрутов в войска пехоты и конницы, размещение вдоль проходившей по Евфрату границы трех легионов, — все это вызывало постоянные перемещения людей, обмен продуктами и взаимное распространение идей между этими до сих пор изолированными горными районами и европейскими провинциями. Затем настали времена великих походов Траяна, Луция Вера и Септимия Севера, подчинение Месопотамии и учреждение в Осроене и вплоть до Ниневии многочисленных колоний, которые словно звенья цепи соединили Иран со Средиземноморьем. Эти последовательные завоевания цезарей послужили первой причиной распространения религии митраизма в латинском мире. Она начала проникать сюда в правление Флавиев и развила свой успех при Антонинах и Северах, также, как и другой культ, практиковавшийся наряду с ней в Коммагене — культ Юпитера Долихена, который одновременно с нею обошел империю.[9]

Согласно Плутарху[10], Италия, в действительности, гораздо раньше познакомилась с Митрой. Римляне были посвящены в его мистерии киликийскими пиратами, над которыми Помпей одержал победу в 67 г. до н. э. В этих сведениях нет ничего неправдоподобного: мы знаем, что еврейская община, расположившаяся за Тибром, в значительной мере состояла из потомков тех пленных, которых тот же самый Помпей привел после взятия Иерусалима (63 г. до н. э.).[11] В силу таких особых обстоятельств, следовательно, вполне возможно, что с конца периода республики персидский бог обрел нескольких почитателей в среде смешанного плебейского населения столицы. Однако, потерянная в толпе своих собратьев, отправлявших иноземные культы, маленькая группа его адептов не привлекала внимания. Язат разделил участь презрения, с которым относились к поклонявшимся ему азиатам. Влияние членов его секты на население в целом было почти столь же ничтожным, как влияние буддистских обществ в современной Европе.

Лишь в конце I в. н. э. Митра постепенно заставил заговорить о себе в Риме. Когда Стаций писал первую песнь «Фиваиды», около 80-х годов н. э., ему уже были знакомы типичные изображения таврохтонного героя[12], он, также, опирался на свидетельство Плутарха, писавшего о том, что в его время (46-125 гг. н. э.) маздеистская секта пользовалась некоторой известностью на Западе.[13] Этот вывод подтверждается эпиграфическими документами. Наиболее ранняя надпись, посвященная Митре, которой мы располагаем, — это двуязычная надпись одного вольноотпущенника Флавиев (69-96 гг. н. э.).[14] Вскоре затем один из рабов Тиберия Клавдия Ливиана, бывшего префектом претория при Траяне, в 102 г. посвятил Митре мраморную скульптурную группу (Рис. 3)[15]

(Рис. 3. Таврохтонный Митра. Мраморная группа из Британского музея).

Благодаря тому, что мистерии Митры получили сравнительно позднее распространение, они счастливо избежали тех гонений, которые выпали на долю опередивших их в Риме восточных культов, и, в частности, культа Изиды. Возможно, некоторые из тех астрологов или «халдеев», которых при первых императорах периодически высылали из Италии [1], причисляли себя к поклонникам персидского бога, но эти бродячие прорицатели, вновь и вновь появлявшиеся в столице вопреки всем столь же беспомощным, сколь и строгим сенатским решениям, не имели ничего общего с духовенством хотя бы уже потому, что не проповедовали определенную религию. Когда в конце первого века митраизм распространил свое влияние на Западе, недоверчивая осторожность или даже явная враждебность, долгое время сквозившие в политике Рима по отношению к иноземным жрецам, начали уступать место благосклонной терпимости, если даже не открытому покровительству[2]. Уже Нерон пожелал принять посвящение в маздеистский ритуал от магов, которых привез к нему армянский царь Тиридат, — этот последний почитался в качестве воплощения Митры [3].

К несчастью, мы не располагаем прямыми свидетельствами в отношении юридического положения сообществ почитателей непобедимого Солнца Митры. Ни один из текстов не дает пояснений на счет того, считалось ли существование этих объединений первоначально только допустимым, или, будучи признаны государством, они с самого начала получили право на свои владения и самоуправление. Тем не менее вряд ли можно предположить, что государство стало бы долго терпеть религию, не имеющую определенного статуса, особенно если учитывать то, что она всегда насчитывала в рядах своих приверженцев немало административных и военных лиц. Возможно, для того чтобы оставаться на законном положении, эти сообщества создавали похоронные коллегии, что позволяло им пользоваться привилегиями, предоставляемыми такого рода корпорациям [4]. Однако, как нам кажется, они имели возможность прибегнуть к более эффективному способу. С того самого времени, как мы можем зафиксировать присутствие персидского культа в Италии, мы всегда обнаруживаем его тесную связь с культом Великой матери из Пессинунта, который еще за три века до того был торжественно признан римлянами. Более того, кровавый ритуал тавроболии (принесение в жертву быка), воспринятый в культе фригийской богини под влиянием маздеистских верований, вероятно, уже со времени Марка Аврелия пользовался особой поддержкой, заключавшейся в предоставлении гражданских льгот[5]. Безусловно, мы еще не имеем сведений о том, было ли это сообщество двух божеств освящено решением сената или императора. В последнем случае наш странствующий бог тотчас же приобрел бы права гражданства в Италии и сделался бы римским божеством в той же мере, в какой ими стали Кибела или Беллона из Команы. Но даже при отсутствии определенного решения гражданских властей мы можем с полным основанием полагать, что Митра, как и Аттис, с которым тот отождествлялся, составил пару Великой Матери, и на него так или иначе распространялось оказываемое ей официальное покровительство. Тем не менее его жрецы, по всей видимости, не получали никаких постоянных пожертвований из казны, хотя налоговое ведомство или муниципальные кассы могли в виде исключения одаривать их некоторыми суммами [6].

В конце второго века более или менее осторожная снисходительность, которую проявляли цезари к иранскому культу, внезапно сменилась активной поддержкой. Коммод возжелал быть принятым в число его адептов и участвовал в их тайных обрядах[7]. Открытие многочисленных посвятительных надписей с благими пожеланиями этому правителю, либо просто датированных временем его правления, уже позволяют предположить, какой импульс должно было дать пропаганде митраизма это обращение императора. С того момента, как последний из Антонинов порвал таким образом со старыми предрассудками, новой религии, как представляется, было уже твердо обеспечено покровительство его преемников. С первых лет III века во дворце Августов имелся ее представитель[8], и ее приверженцы своими подношениями и благими пожеланиями славили Северов, а позднее — Филиппа. Аврелиан, учредивший неофициальный культ поклонения Непобедимому Солнцу[9], не мог иначе чем с симпатией относиться к божеству, считавшемуся идентичным тому богу, которому он заставлял поклоняться своих жрецов. В 307 году Диоклетиан, Галерий и Лициний во время своей встречи в Карнунте по общему согласию посвятили Митре храм как покровителю своей власти (рис. 10), и Юлиан «Отступник», последний язычник, восседавший на троне цезарей, был горячим приверженцем этого бога-охранителя, культ почитания которого он не замедлил установить в своем дворце в Константинополе [10].

Такое постоянное покровительство этой религии, оказываемое монархами весьма разными по своему духу и склонностям, не могло являться результатом быстро преходящей моды или чисто личного пристрастия. Оно должно было иметь более глубокие причины. Если властители империи в течение двух сотен лет демонстрировали такое явное расположение к этой иноземной религии, родившейся в стане врагов, с которыми римляне вели непрекращающиеся войны[11], их, очевидно, побуждали к этому какие-то государственные соображения. Действительно, они находили в ее учении опору для своей личной политики и основания для своих претензий на аристократизм, которым они старались себя облечь.

Хорошо известны те медленные перемены, которые мало-помалу происходили в принципате, некогда учрежденном Августом, и которые постепенно превратили его в монархию, освященную божественным правом[12]. Император, право на власть которого теоретически исходило от народа, изначально являлся не более чем первым должностным лицом Рима. Уже одно это положение наследника трибунов и верховного жреца делало его лицо неприкосновенным и наделяло его образ священными чертами. Но в той же мере как его власть, первоначально ограниченная законом, раз за разом посягая на эти границы, в конце концов обратилась в абсолютизм, так и сам император, правивший по мандату народа, в результате одновременного процесса сделался наместником бога на земле и сам по себе — богом (dominus et deus — господином и богом). Вскоре после битвы при Акции мы наблюдаем развитие движения, совершенно противоположного мнимому демократизму правления цезарей: азиатские города усердно начинают воздвигать храмы Августу и посвящают ему отдельный культ. Среди населения этих провинций весьма живы еще были воспоминания о монархии. Эти народы ничего не смыслили в тех тонких различиях типологии власти, которыми пыталась обмануть себя Италия. Для них правитель всегда оставался царем (PaaiAnjq) и богом (8s6q)[13]. Эта метаморфоза императорской власти — победа восточного духа над духом римским и торжество религиозной идеи над юридическим понятием.

Многие историки в подробности изучили процесс складывания этого культа императоров и осветили его политическое значение. Однако они, похоже, не увидели столь же ясно его теологического основания. Совершенно недостаточно было бы просто констатировать тот факт, что в определенную эпоху правители не только стали обретать статус божества после смерти, но облекли им себя даже на время своего царствования. Следует пояснить, каким образом подобное обожествление живого человека, этот новый апофеоз, противоречивший как здравому смыслу, так и римской традиции, тем не менее, снискал в итоге почти всеобщее признание. Глухое сопротивление общественного мнения было побеждено именно тогда, когда азиатские религии завоевали симпатии масс. Они распространяли в их среде догматы, возвышавшие монарха над всем человеческим родом, и если эти религии получили такую поддержку со стороны цезарей и, в частности, со стороны тех, кто желал абсолютной власти, то лишь оттого, что они представляли для последних догматическое оправдание их деспотических претензий. Старый демократический принцип был замещен верой разума в сверхъестественные силы. Мы теперь попытаемся показать, какую роль сыграл митраизм в этой существенной трансформации, которую наши исторические источники освещают лишь весьма поверхностно.

Некоторые внешние черты позволили бы предположить, что римляне заимствовали все эти идеи из Египта. Египет, институты которого во многих отношениях послужили образцом для административных реформ в империи [14], мог предоставить ей и совершенную модель теократического правления. Согласно древним верованиям этой страны, царский род не только вел свое происхождение от Солнца—Ра, но и душа каждого правителя являлась двойником-посланцем Солнца-Гора. Таким образом, все фараоны поочередно являлись воплощениями дневного светила. Они были не только представителями этого божества, но и живыми богами, почитавшимися наравне с ним, пересекавшим небесный свод, и их знаки отличия были похожи на его атрибуты [15].

Ахемениды, став хозяевами долины Нила, а вслед за ними и Птолемеи, унаследовали эту честь поклонения, отдаваемую древним царям, и, очевидно, что Август и его преемники, тщательно соблюдавшие все религиозные обряды страны как собственную политическую традицию, позволили своим подданным возвести себя в этот статус, который трехсотлетняя традиция признавала за властителями Египта[16].

Из Александрии, в которой это теократическое верование было принято даже греками, оно распространилось далеко вглубь империи. Жрецы Изиды считались в Италии вполне влиятельными миссионерами. И прозелиты из высших сословий общества, обращенные ими, должны были проникнуться этой верой. Императоры, для которых такая проповедь служила бальзамом, умащавшим их подспудные или осознанные амбиции, вполне открыто ее поддерживали[17]. Тем не менее, хотя их политика могла получить преимущества в результате распространения египетских вероучений, они не склонны были принимать их целиком. Уже в первом веке н. э. они позволяли своей домашней челяди и канцелярии, состоявшей наполовину из выходцев с Востока, называть себя deus noster (наш бог) [18]; тогда они еще не осмеливались ввести это именование в число своих официальных титулов. Начиная с этого периода, некоторые цезари, такие, как Калигула и Нерон, могли уже мечтать о том, чтобы занять на мировой сцене то же положение, которое занимали в своем царстве Птолемеи; они были способны убедить себя в том, что самые различные боги могли бы возродиться в их лице[19], но все просвещенные римляне негодовали по поводу таких причуд. Дух латинян восставал против этого чудовищного вымысла, созданного восточным воображением. Апофеоз царствующего правителя сталкивался с решительными противниками этого и гораздо позднее, в среде последних язычников[20]. Для того чтобы побудить все окружение в целом принять это положение, требовалась теория, менее грубо сколоченная, нежели александрийская эпифания. И такую теорию обеспечил им митраизм.

Персы, как и египтяне, простирались ниц перед своим господином, но при этом не считали его богом. Если и существовал культ поклонения «даймону» царя, как, например, в Риме поклонялись гению цезаря (genius Caesaris), то таким образом почиталась лишь та частица божества, которая присутствует в каждом человеке и составляет часть его души[21]. Величие монархов было священным исключительно потому, что оно досталось им от Ахура-Мазды, воля которого возвела их на престол. Они царствовали милостью Творца неба и земли. Иранцы представляли себе таковую милость в качестве сверхъестественного огня, сияющего ореола, «славы», облекающей, в первую очередь, богов, но озаряющей также и правителей, и освящающей их власть[22]. Хварно, как именует этот огонь Авеста, озаряет законных монархов и отстраняется от узурпаторов и нечестивых правителей, которые вскоре теряют вместе со своими владениями и корону, и саму жизнь. Напротив, те, кто достойны получить и сохранить в своих руках власть, бывают наделены неизменным процветанием, великой славой и им даруется победа над всеми врагами.

Ничего подобного этому абсолютно своеобразному представлению персов не имелось ни в каких других мифологиях, и другие народы достаточно неточно ассоциировали маздеистскую Славу с Судьбой: семиты отождествляли ее со своим божеством, именуемым Гад[23], греки нарекли ее именем Тюхе. Различные династии, которые после падения Ахеменидов пожелали возвести свою генеалогию к одному из отпрысков этого древнего царственного рода, естественно, принялись поклоняться этому особому божеству Тюхе, покровительство которого служило и следствием, и подтверждением законности их власти. Можно обнаружить, что Хварно одновременно и по тем же самым причинам почитали цари Каппадокии и Понта и правители Бактрии[24], а Селевкиды, долгое время господствовавшие над Ираном, также считались избранниками Судьбы, посланной верховным божеством[25]. Антинох из Коммагены в посвященной ему надгробной надписи, как кажется, даже отождествлен с этой богиней[26]. Маздеистские представления о монаршей власти распространились, таким образом, в западной Азии одновременно с митраизмом.

Но, как и последний, они «обросли» некоторыми семитскими идеями. Верование в то, что царская корона подается и отнимается предопределением свыше, появляется уже у Ахеменидов[27]. Или, по представлениям халдеев, судьба бывает неизбежно определена вращением звездных сфер, и лучезарная планета, повелевающая своими спутницами, была признана по преимуществу царским светилом[28]. Также и непобедимое Солнце, отождествляемое с Митрой, во времена Александра всеобще почиталось в качестве подателя Хварно, которое обеспечивает победу. Тот монарх, на которого снизошла это божественная милость, возвышался над всеми людьми и почитался подданными наравне с бессмертными богами.

После упразднения азиатских царств то поклонение, которое предназначалось династиям их правителей, было перенесено на римских императоров. Восток тотчас приветствовал в их лице божественных избранников, которым Фортуна царей даровала всевластие. По мере того как сирийские культы и, главным образом, мистерии Митры получали распространение в Риме, древнее маздеистское учение, в некоторой степени окрашенное колоритом семитских верований, находило все больше сторонников в официальных кругах. Мы можем наблюдать, как оно сперва лишь робко заявляет о себе, но затем все более отчетливо утверждается среди религиозных институтов империи и в числе императорских титулов, которым лишь оно одно было способно придать значимость.

Со времен республики в Риме под различными наименованиями почиталась «Фортуна римского народа» [29]. Этот старый национальный культ с ранних пор впитал в себя верования Востока, где не только всякая страна, но и каждый город поклонялся своей божественной судьбе «Тюхе города» (Тихл ттбАЕОос;), которая определялась в момент его основания так же, как и судьба отдельного человека при его рождении. Когда Плутарх говорит о том, что Тюхе покинула ассирийцев и персов, чтобы, пройдя через Египет и Сирию, перенестись на Палатин[30], эта метафора верна еще и в ином смысле, помимо того, в котором он ее употребляет. Точно также императорам, в подражание своим азиатским предшественникам, легко удалось ввести наряду с почитанием этой богини — покровительницы государства, культ поклонения богине, ведавшей их собственной персоной. Фортуна Августа (Fortuna Augusti) появляется на монетах со времени Веспасиана[31], и подданные цезарей, как прежде подданные диадохов, отныне должны были присягать Фортуне правителей[32]. Суеверная преданность этих последних своей покровительнице была столь велика, что по крайней мере во II веке они постоянно имели подле себя, даже во время сна или путешествий, позолоченную статуэтку этой богини, которую они передавали, умирая, своим преемникам, и которой молились под именем «царской Фортуны» (Fortuna regia), что является переводом греческого «Тюхэ царя» (Тиур PaaiAsuq). Практически, когда эта охранительница покидала их, они были обречены на смерть или по крайней мере на невзгоды и бедствия; пока же они хранили ее, им были ведомы лишь успех и процветание[33].

Со времен правления Коммода, на которое выпадает момент триумфа восточных культов и, в частности, митраистских мистерий в Риме, можно заметить, что императоры официально принимают титулы «благочестивый, счастливый, непобедимый» [34], которые с III века уже составляют обычную часть протокола. Эти эпитеты были порождены особенным фатализмом, воспринятым Римом у стран Востока. Монарх «благочестив», поскольку лишь его набожность может сохранить для него оказанное ему покровительство небес; он является счастливым или, скорее, благополучным (*) именно потому, что он отмечен божественным Благом[35],наконец, он непобедим, ибо поражение врагов империи служит самым неопровержимым знаком того, что это охраняющее его Благо все еще сопутствует ему. Законная власть дается не правом наследования или по избранию сената, но богами, и она проявляется в победах[36].

Все это вполне соответствует древним маздеистским представлениям, и использование последнего эпитета еще более явно выдает влияние астрологических теорий, которые оказались примешаны к парсизму. Invictus (непобедимый) — это обычные наименования звездных божеств, воспринятых с Востока, и прежде всего Солнца, которое каждое утро приходит восторжествовать над ночью[37]. Императоры явно избрали для себя подобный титул с тем, чтобы приблизиться к небесному божеству, представление о котором он тотчас вызывал. Доктрина о том, что участь государств, как и судьба людей, связана с движением светил, в качестве своего неизбежного следствия породила идею о том, что управляющий планетами глава является хозяином судьбы царей. Именно он возводил их на трон или низвергал с него, обеспечивал им триумф или приводил к разгрому. Солнце считалось спутником (comes) императора и его личным охранителем (conservator)[38]. Мы уже видели, что Диоклетиан почитал в лице Митры покровителя своей власти.

Принимая на себя титул «непобедимых», цезари таким образом заявляли о тесном союзе, заключенном ими с Солнцем, и они стремились быть отождествленными с ним. Те же самые соображения заставляли их принять более амбициозный эпитет «вечных», который долгое время существовал в общем употреблении и в III веке был наконец введен в состав официальной формулы. Этот эпитет, как и первый, прилагался, главным образом, к солнечным божествам Востока, культ которых распространился в Италии в начале нашей эры. В применении к правителям этот титул еще более ясно, чем предыдущий, свидетельствовал о том, что те, пребывая в близком родстве с Солнцем, сливаются с ним благодаря общности их природы [39].

То же убеждение проявляется и в обычаях двора. Небесный огонь, вечно сияющий в светилах, неизменно побеждающих тьму, символически изображался неугасающим огнем, который горел во дворцах цезарей и который несли перед ними во время официальных церемоний. Этот постоянно горящий очаг уже для царей Персии служил образом неизменности их власти, и вместе с мистическими идеями, выражением которых он являлся, он перешел по наследству к диадохам, а затем и к римлянам [40]. Помимо того, окруженная лучами корона, которую императоры, начиная с Нерона, приняли, в подражание Селевкидам и Птолемеям, в качестве знака своего господства[41], явилась новым подтверждением этих политико-религиозных тенденций. Будучи символом сияния Солнца и испускаемых им лучей, она, казалось, объединяла образ монарха с образом бога, блеск которого нестерпим для нашего взора[42].

Какую же священную связь устанавливали между лучезарным диском, освещающим небо, и его подобием в облике человека, который был его представителем на земле? В подобном обожествлении ни в коей мере не сохранилось верноподданнического рвения восточных народов. Цари династии Сасанидов, как когда-то фараоны, провозгласили себя «братьями Солнца и Луны» [43], и цезари сделали приблизительно то же самое, когда были приняты в Азии за сменяющие поочередно друг друга аватары Гелиоса. Некоторые самодержцы благосклонно согласились с таким отождествлением их с этим божеством, и повелели возвести себе статуи, представлявшие их с его атрибутами[44]. Они даже дозволяли почитать в своем лице эманацию Митры[45]. Но эти безрассудные претензии были отвергнуты строгим здравомыслием латинских народов. Как мы уже говорили, на Западе избегают таких категорических утверждений. Здесь довольствуются метафорами: любят сравнивать правителя, управляющего всем обитаемым миром, от которого не может ускользнуть ничто происходящее, с небесным светом, который озаряет вселенную и правит ее судьбами. Предпочитают использовать туманные выражения, которые допускают разные толкования. Признают, что правитель связан с бессмертными некоей родственной связью, но не уточняют ее характер [46]. Тем не менее, представление о том, что Солнце охраняет императора, и о том, что сверхъестественные токи исходят от одного к другому, мало-помалу приводило к признанию в них единой сущности.

Кроме того, искушенная в мистериях психология снабжала это представление о единстве сущности рациональным объяснением и давало ему почти научное обоснование. Согласно этим учениям, души изначально пребывают в эмпирее и, спускаясь к земле, дабы оживить тело, в которое они хотят быть заключенными, они проходят через сферы планет и получают от каждой какие-либо ее качества[47]. Для всех астрологов Солнце, как мы уже упоминали, являлось царской планетой, и, следовательно, именно оно давало своим избранникам достоинства правителя и призывало их на царство [48].

Сразу же бросается в глаза, насколько эти теории отвечали претензиям цезарей. Они воистину являлись властителями по праву рождения («рожденный богом и господином — deus et dominus natus) [49], поскольку носили в себе некоторые частицы Солнца и были, таким образом, его преходящим воплощением. Спустившиеся из небесных звездных сфер, они вновь взойдут к ним после своей смерти для вечного пребывания там среди равных богов. Обывательский ум доходил даже до того, что представлял себе, как умершего императора, так же, как Митру в конце его пути, увозит Гелиос на своей блистающей квадриге [50].

Таким образом, догматика персидских мистерий сочетала в себе две теории различного происхождения, стремившиеся, как одна, так и вторая, возвысить правителя над человеческим родом. С одной стороны, старое маздеистское представление о Хварно превратилось в «Фортуну царя», освящающую его милостью небес и приносящую ему победу. С другой стороны, мысль о том, что душа монарха в тот момент, когда Фортуна заставляет ее ринуться вниз, получает от Солнца его властное могущество, позволяла поддерживать представление о нем, как о носителе частицы божества этой планеты и как о представителе этого божества на земле.

Эти верования могут сегодня показаться нам абсурдными и почти противоестественными. Тем не менее, они в течение столетий внушались миллионам самых разных людей, которых они объединяли в рамках единого монарха. Если просвещенные слои общества, в которых литературная традиция всегда поддерживала некоторые остатки прежнего республиканского духа, сохраняли еще в себе запас скептицизма, то чувства народа с радостью откликались на эти теократические химеры и отдавались им во власть на все то время, пока еще продолжало существовать язычество. Можно даже сказать, что они пережили свержение идолов, и что народное поклонение так же, как и придворный церемониал, никогда не утрачивали своего представления о сверхчеловеческой сущности, заключенной в персоне правителя. Аврелиан сделал попытку учредить религию, имеющую весьма общий характер, которая могла бы вместить в себя все культы, отправлявшиеся в его государствах, и которая, как у персов, послужила бы оправданием и поддержкой императорскому абсолютизму. Эта попытка провалилась главным образом из-за непримиримого сопротивления христиан. Но союз трона и алтаря, о котором мечтали цезари в III веке, осуществился в другой форме и, по странному стечению обстоятельств, именно Церковь призвана была стать опорой всему строению, основы которого она некогда поколебала. Та миссия, которую подготавливали жрецы Сераписа, Ваала и Митры, завершилась без них и против них; но тем не менее они первыми на Западе выступили с проповедью идеи о божественности царей и, таким образом, явились родоначальниками движения, отголоскам которого суждено было длиться до бесконечности.

В течение трех столетий культ Митры отправлялся в самых отдаленных друг от друга римских провинциях и в самых различных условиях. Трудно было бы допустить, что за весь этот долгий период его сакральные традиции остались неизменными, и что философские течения, одно за другим овладевавшие умами, или даже политическая и социальная обстановка в империи не оказали на них никакого влияния. Но хотя эти мистерии претерпели на Западе очевидные изменения, недостаток имеющихся в нашем распоряжении документов не позволяет нам ни проследить этапы их развития, ни четко выделить представленные в них локальные различия[2]. Все, что мы способны сделать, — это набросать общие контуры проповедуемых в них учений, отмечая местами те добавления и поправки, которые они, по-видимому, получили. Впрочем, произошедшие в них перемены были, в целом, поверхностными. Идентичность изображений и священных формул, наблюдаемая в те самые времена даже в наиболее удаленных местах, свидетельствует о том, что теологическая система этого реформированного маздеизма вполне сложилась еще до эпохи его проникновения в земли латинян. В отличие от древнего греко-римского язычества, представлявшего собой собрание никак логически не связанных верований и культовых практик, митраизм действительно имел настоящую теологию, — систему догматов, заимствовавшую свои основополагающие принципы из науки.

В целом, по-видимому, господствует мнение о том, что Митра был единственным иранским богом, культ которого восприняли на Западе, и что все непосредственно не относящееся к нему в этом культе является случайными и более поздними добавлениями. Это совершенно ошибочное и безосновательное предположение: Митру в его странствиях сопровождала значительная часть маздеистского пантеона, и если в глазах его адептов он являлся главным героем в культе той религии, которой он дал свое имя, то он вовсе не был в ней верховным божеством.

На самую вершину божественной иерархии теология митраизма — наследница учений магов-зерванистов, теории которых были знакомы уже ученику Аристотеля Евдему Родосскому^] — помещала бесконечное Время (Зерван акарана), делая его главным первоначалом. Его иногда называли «веком» (Saeculum), иногда Кроносом или Сатурном [4], но эти наименования были условными и случайными, поскольку оно представлялось невыразимым и, в качестве такового, — безымянным, равно как и бесполым, и бесстрастным. Его изображали, имитируя восточный прототип [5], в виде человека-чудовища с головой льва, тело которого обвивала змея (рис. 11)[6], (рис. 12).

Во всех религиях классической античности существовал один аспект, в свое время занимавший весьма значительное место, а для основной массы верующих, возможно, наиболее важный, который ныне почти полностью недоступен нашему взору, — это богослужение. Мистерии Митры не составляют исключения из этого печального правила. Священные книги, содержащие молитвы, которые читали или пели во время служб, посвятительные обряды и ритуалы праздников, — все это было утрачено почти без следа[1]. Один плохо сохранившийся стих, взятый из неизвестного нам гимна, — вот приблизительно все, что осталось нам от когда-то весьма обширного собрания текстов [2]. Древние гатха, сложенные в честь маздеистских богов, в эпоху Александра были переведены на греческий язык, который долгое время, даже на Западе, оставался языком митраистского культа. К священному тексту примешивались слова-варваризмы, непонятные для несведущих, но они лишь внушали еще большее почтение к этому древнему своду формул и повышали доверие к их действенной силе[3]. Таковы были эпитет Набарз, «побеждающий», прилагаемый к Митре[4], или неясные молитвенные призывы Nama и Nama Sebesio, высеченные на обнаруженных барельефах, которые никто еще не сумел разъяснить[5]. Тщательное и точное соблюдение всех традиционных ритуалов культа, которым отличались маги Малой Азии, сохранилось в обычае и у их преемников — римлян. В конце эпохи язычества эти последние еще славились тем, что почитали своих богов в соответствии с древними персидскими обрядами, ради установления которых некогда явился Зороастр. За счет этих обрядов их культ сильно отличался от всех прочих, отправляемых одновременно с ним в Риме, и подобный ритуал никогда не позволял своим адептам забывать об иранском происхождении собственной религии[6].

Если бы в один прекрасный день судьба подарила нам какой-либо митраистский молитвенный сборник, мы смогли бы изучить по нему эти древние обряды и мысленно поприсутствовать на церемонии богослужения. Но, будучи лишенными такого необходимого руководства, мы отлучены от святилища и можем судить о внутреннем распорядке мистерий лишь по некоторым просочившимся слухам. Текст святого Иеронима, подтверждаемый рядом надписей[7], сообщает нам о том, что существовало семь степеней посвящения, и что участник мистерий (риахр;, sacratus) последовательно принимал наименования Ворона (corax), Скрытого (cryphius), Воина (miles), Льва (leo), Перса ^erses), Гонца Солнца (heliodromus) и Отца (pater). Эти странные обозначения не были простыми эпитетами, не имевшими практического значения. В некоторых случаях участники богослужений переодевались в костюмы, соответствующие присвоенному им званию. Их можно видеть на одном из барельефов, где на них надеты искусственные головы животных, воина и перса[8]. «Одни хлопают крыльями, как птицы, подражая голосу ворона, другие рычат, подобно львам, — рассказывает один христианин IV века[9]; — вот как позорно осмеяны те, кто называет себя мудрецами».

Эти священные маскарады, которые церковный автор выставляет на посмешище, интерпретировались языческими теологами в качестве аллюзии на знаки Зодиака или даже на метемпсихоз[10]. Такие расхождения в толковании свидетельствуют лишь о том, что истинный смысл этих переодеваний к тому времени уже не осознавался. В действительности они представляли собой пережиток первобытных обрядов, оставивший следы во многих культах. Посвященные в различные мистерии Греции и Малой Азии носили звания Медведей, Быков, Жеребцов и другие[11]. Они восходят к тем историческим или доисторическим временам, когда сами божества представлялись в облике животных и когда верующий, принимавший имя и обличье своего бога, отождествлял себя с ним. Львиноголовый Кронос, ставший воплощением Времени (с. 141), заменил собой львов, которым поклонялись предтечи митраистов, так же, как маски из холста и картона, которыми римские участники мистерий покрывали свои лица, служили заменителем звериных шкур, в которые изначально переодевались их предшественники-варвары, — либо затем, чтобы вступить в общение с чудовищными идолами, которым они служили, либо потому, что, заворачиваясь в шкуры, снятые с туш, добытых на охоте, они приписывали этим кровавым облаченьям очистительные свойства[12].

К первобытным наименованиям «Ворон», «Лев» впоследствии были добавлены другие, чтобы довести их перечень до священного числа семь. Семь степеней посвящения, через которые участник мистерий должен был пройти, чтобы достигнуть совершенной мудрости и чистоты, соответствовали семи планетарным сферам, которые проходила душа, добираясь до обители снискавших блаженство. Получивших звание Ворона переводили затем в степень Скрытых (крирнос;). Представители этой категории, по-видимому, прятались под какое-то покрывало, скрывавшее их от глаз остальных присутствующих: их обнаружение (ostendere) являло собой торжественную церемонию[13]. Воин (miles) состоял в священном воинстве непобедимого бога и под его командованием сражался с силами зла [14].Звание Перса напоминало об изначальном происхождении маздеистской религии; предполагалось, что получивший это звание принадлежит к тому единственному народу, который некогда был допущен к священным церемониям[15], и в качестве такового он переодевался в восточный костюм и надевал на голову фригийский колпак, который, по преданию, носил также Митра. Те, кого отождествляли с Солнцем, его служители, выступали под названием Гонцов Гелиоса (*)[16]. Наконец, титул «Отцов» был заимствован из греческих процессий, в которых таким почетным наименованием часто обозначали руководителей собрания[17].

В рамках этого семиуровневого деления верующих были установлены и некоторые другие различия. Из одного отрывка из Порфирия[18] можно заключить, что принадлежность к первым трем степеням посвящения не давала права участия в мистериях. Эти посвященные, которых можно сравнить с христианскими оглашенными, являлись Служителями. Для того чтобы получить этот статус, достаточно было принять посвящение в Вороны, которых называли так, безусловно, потому, что в мифологии ворон был служителем Солнца. Только посвященные, получившие титул Львов, становились Участниками, и именно по этой причине звание Льва упоминается в надписях гораздо чаще вcех остальных. Наконец, на вершине иерархии помещались Отцы, которые, видимо, возглавляли священные церемонии (pater sacrorum — отец, руководящий таинствами) и руководили остальными категориями верующих. Глава всех Отцов носил имя Pater Patrum (Отец над Отцами) [19], которое часто переделывали в Pater patratus (главный Отец) [20], вводя в иерархию закрепившейся в Риме секты официальный священнический титул. Эти главные владыки адептов до самой смерти сохраняли права руководителей всего культа. Почтение и любовь, которую должны были испытывать верующие к этим уважаемым сановникам, выражены в их наименовании «Отцы», а участники мистерий, которыми они руководили, называли друг друга «братьями», поскольку такие посвященные в одну веру (consacranei) должны были проявлять взаимную привязанность [21].

Принятие (acceptio) в ряды посвященных нижних рангов допускалось даже для детей[22]. Нам неизвестно, обязаны ли были посвящаемые оставаться на каждом уровне в течение определенного периода времени. Вероятно, сами Отцы решали, когда новичок был уже достаточно подготовлен к тому, чтобы принять более высокое посвящение, которое они производили (tradere) лично[23].

Эта торжественная церемония, по-видимому, носила название «таинства-присяги» (sacramentum) [24], поскольку неофита приводили к присяге, и он приближался по статусу к завербованному в армию новобранцу. Прежде всего, кандидат брал на себя обязательство не разглашать учение и обряды, которые должны быть ему открыты, но от него требовали и других, особых зароков. Так, члену секты, добивавшемуся титула Воина, подносили венец на мече. Он отводил его рукой к себе на плечо, говоря при этом, что Митра — его единственный венец[25]. С этого момента он более никогда не носил его, ни на пиршествах, ни даже если ему присуждали его в качестве военной награды, и отвечал тем, кто ему предлагал его: «Он принадлежит моему богу», то есть непобедимому божеству [26].

Мы так же плохо знаем богослужение семи митраистских посвящений, как и догматические наставления, которыми они сопровождались. Тем не менее нам известно, что, в соответствии со старой иранской обрядовой системой, неофитам предписывалось совершать многочисленные омовения, своего рода крещение, которое призвано было смыть с них нравственную нечистоту[27]. Так же, как и в некоторых гностических сектах, очищение, несомненно, оказывало различное воздействие на каждой ступени посвящения, и оно, в зависимости от ситуации, могло представлять собой либо простое окропление освященной водой, либо настоящее омовение, как в культе Изиды.

Тертуллиан также сопоставляет христианскую конфирмацию с церемонией, в которой «воину ставили знак на лбу»[28]. Тем не менее, знак, или печать, которую налагали на чело, по-видимому, представлял собой не помазание, как в христианской литургии, а метку, вырезанную на куске раскаленного железа[29], подобную той, которую прикладывали рекрутам в армии, прежде чем привести их к присяге. Такой неизгладимый отпечаток увековечивал память о торжественной церемонии, посредством которой адепт принимал на себя обет служения своему богу в своего рода рыцарском ордене, каковым являлся митраизм. При переходе в разряд Львов требовались новые очистительные процедуры, но поскольку этот зверь служил эмблемой огненного начала (с. 154), во время совершения этого обряда не пользовались водой — элементом, враждебным огню, и, дабы предохранить посвящаемого от всякого порока и греха, ему на руки лили мед и смазывали им язык [30], подобно тому как по обычаю поступали с новорожденным. Тот же самый мед, ценимый за его предохранительные свойства, предлагался и Персу, как сообщает Порфирий[31]; и этому продукту, по-видимому, действительно приписывали чудесные свойства, так как считалось, что он возникает под влиянием Луны. Согласно древним представлениям, он был пищей блаженных, и употребление его неофитом делало того равным божеству [32].

В маздеистском богослужении жрец освящал хлебы и воду, которую смешивал с приготовленным им пленительным соком Хаома, и использовал эту пищу в ходе жертвоприношения[33]. Эти древние обряды сохранились и в митраистских церемониях посвящения; с той единственной разницей, что Хаома, растение неизвестное на Западе, заменялся виноградным соком [34]. Перед участником мистерии клали хлеб и ставили чашу, наполненную водой, над которой жрец произносил священные формулы. Такое причащение хлебом и водой, к которой, несомненно, примешивали затем вино, сравнивается церковными писателями с христианским причастием[35]. Как к таковому, к нему допускали только после длительного периода ученичества. Возможно даже, что только посвященные, достигшие степени «Львов», имели право принять его, и именно по этой причине им давали наименование «Участников». Один любопытный барельеф из Далмации демонстрирует нам эту священную трапезу (рис. 21).

Перед двумя персонажами, простершимися на ложе с подушками, стоит тренога с четырьмя маленькими хлебцами, на каждом из которых проведены две перекрещивающиеся бороздки, чтобы их можно было разломать[36]. Вокруг вышеупомянутых персонажей толпятся посвященные разных уровней, и один из них, Перс, подает им рог для питья, в то время как другой ритон находится в руках одного из приглашенных. Эти трапезы очевидно являлись ритуальным воспоминанием о пиршестве, которое Митра устроил совместно с Солнцем перед своим вознесением[37]. От этих мистических пиров, в особенности от принятия освященного вина, ожидали сверхъестественного результата: хмельной напиток не только давал телесную крепость и материальное процветание, но и даровал духовную мудрость; он придавал неофиту силы, необходимые для сражения со злыми духами и даже более того — обеспечивал ему, подобно его богу, славное бессмертие[38]. Благодаря таинственному свойству божественной пищи, верующий возвышался над своим человеческим состоянием, и по ту сторону роковой черты смерти ему было обеспечено блаженство [39].

Это вкушение святынь сопровождалось или, скорее, ему предшествовали другие обряды различного характера: это были подлинные испытания, которым подвергался кандидат. Последний для того, чтобы принять богослужебное омовение и священную пищу, должен был подготовиться к ним не только длительным воздержанием и многократным самоистязанием; ему приходилось претерпеть ряд драматических искупительных процедур особого рода, число и последовательность которых остаются нам неизвестными. Если можно в этом отношении верить описанию христианского автора IV века[40], то неофиту завязывали глаза, стягивали ему руки цыплячьими жилами и затем заставляли прыгать через ров, наполненный водой; вслед за этим к нему приближался «освободитель» с мечом в руке и разрубал эти отвратительные путы. При других обстоятельствах доведенный до ужаса адепт, если не как действующее лицо, то по крайней мере как зритель, принимал участие в разыгранном убийстве, которое изначально, без сомнения, было реальным [41]. В конечном счете стали ограничиваться представлением меча, окрашенного кровью человека, умершего насильственной смертью [42]. Жестокость этих церемоний, которые в среде воинственных племен Тавра должны были превращаться в дикие оргии, была смягчена влиянием западной цивилизации. Они, несомненно, сделались, скорее, внушающими страх, чем опасными, и в них испытывалось, по всей видимости, моральное мужество посвящаемого, нежели его физическая выносливость. Идеалом, которого он должен был достигнуть, являлась стоическая апатия, отсутствие всякой чувственной эмоции[43]. Жестокие истязания, неисполнимые обеты умерщвления плоти, к которым слишком самонадеянные или, наоборот, слишком изобретательные авторы приговаривают адептов мистерий [44], следует отнести к области небылиц, так же, как и предполагаемые человеческие жертвоприношения, якобы совершавшиеся в полумраке священных склепов[45].

Тем не менее, не следует полагать, что митраизм, наподобие древнего франкмасонства, увлекался лишь безобидными фантасмагориями. В его богослужебных действах всегда сохранялись остатки изначального варварства тех времен, когда во глубине мрачной пещеры или в лесах корибанты, завернутые в шкуры зверей, окропляли жертвенники их кровью. В римских городах затерянные в горах пещеры были заменены сводчатыми подземельями (spelaea), с виду гораздо менее впечатляющими (рис. 22).

Но даже в этих искусственных гротах обряды посвящения должны были приводить неофита в глубокое волнение. Когда, пройдя через паперть храма, он спускался по ступеням в склеп, — пред ним в святилище, блистающем украшениями и огнями, возникало установленное в апсиде священное изображение тавроктонного Митры, затем ужасающие статуи львиноголового Кроноса со всевозможными атрибутами и мистические символы, значение которых было еще скрыто для него. По обеим сторонам в полумраке коленопреклоненные или распростертые на каменных скамьях верующие молились или пребывали в глубоком сосредоточении. Фонари, расставленные вокруг хоров, бросали более яркий свет на изображения бога и на его служителей в странных костюмах, которые приветствовали новообращенного. Умело подстроенные неожиданные световые эффекты поражали его взор и его душу[46]. Охвативший его существо священный трепет придавал в действительности самым невинным изображениям впечатление грозного величия; незамысловатые фокусы, которые проделывались перед ним, представлялись ему серьезными опасностями, которые преодолевало его мужество. Забродивший напиток, который он выпивал, заставлял его чувства прийти в крайнее возбуждение, а разум — помутиться; он бормотал действенные заклинания, и перед его расстроенным воображением возникали божественные образы[47]. В экстазе ему казалось, что он уносится за пределы мироздания, и даже очнувшись, он все еще твердил, подобно участнику мистерий у Апулея[48]:«Достиг я пределов смерти, переступил порог Прозерпины и снова вернулся, пройдя все стихии, видел я пучину ночи, видел солнце в сияющем блеске, предстоял богам подземным и небесным и вблизи поклонился им» [49].

Традиция всего этого оккультного церемониала тщательно сохранялась жрецами, обученными богослужению и занимавшими обособленное от всех категорий посвященных положение. Первыми основателями этого жреческого сословия, безусловно, были восточные маги, но нам почти совершенно неизвестно, из кого они вербовались, и каким образом это сообщество организовывалось впоследствии. Было ли звание жреца наследственным, давалось ли пожизненно или они избирались на определенный срок? В этом последнем случае, кто был вправе избирать их, и каким условиям должны были удовлетворять кандидаты? Ни один из этих вопросов не исследован достаточно. Мы можем заключить лишь, что жрец, по-видимому, безотносительно ко всем остальным носивший звание жреца (sacerdos) или «главного жреца» (antistes), часто, но не всегда, являлся одним из «Отцов» [50]. В каждом храме обнаруживается один, иногда несколько таких служителей. Можно с полным основанием предположить, что в этом «жреческом сословии» [51] была установлена определенная иерархия. Но мы не располагаем никакими данными, особо указывающими на подобную организацию, которая, вероятно, была устроена не менее основательно, чем организация магов сасанидского царства или манихеев Римской империи[52].

Роль жречества здесь, несомненно, была более значительной, нежели в древних греческих и римских культах. Жрец являлся по долгу служения посредником между людьми и божеством. Эти функции, очевидно, предполагали руководство священнодействиями и ведение службы. Надписи сообщают нам, помимо того, что жрецы возглавляли торжественные церемонии, связанные с посвящением богу различных приношений, или даже вместе с Отцами представляли в них сделавшего приношение верующего[53]; однако это было лишь малой частью той посреднической деятельности, которую они были призваны осуществлять. По-видимому, они были полностью поглощены возложенным на них религиозным служением. Жрец, разумеется, должен был следить за тем, чтобы на жертвенниках горел вечный огонь[54]. Три раза в день, на заре, в полдень и на закате дня, они возносили молитву Солнцу, обращаясь по утрам на Восток, в полуденное время к Югу и вечером — на Запад[55]. Ежедневное богослужение часто сопровождалось особыми жертвоприношениями. Совершающий его жрец, облаченный в священнические одежды, имитирующие одеяния магов, приносил небесным и подземным богам различные жертвы, кровь которых собиралась в чашу[56], либо совершал им жертвенное возлияние, держа в руке священный пучок прутьев, известный нам из Авесты[57]. Эти бескровные приношения совершались, безусловно, в честь небесных божеств, тогда как жертвоприношения живых существ, или, по крайней мере, диких зверей, предназначались демонам[58]. В этом проявлялись отличительные особенности этого богослужения и его дуалистический характер, в основе которого лежала практика поклонения и духам преисподней[59].

Продолжительные псалмодии, песнопения с музыкальным сопровождением перемежались с ритуальными действами [60]. Одним из торжественных моментов службы, который, несомненно, отмечали звоном колоколов[61], был момент открытия посвященным изображения тавроктонного Митры, до тех пор скрытого завесой. В некоторых храмах имелась вращающаяся плита со скульптурным изображением, наподобие наших дарохранительниц, что позволяло по очереди скрывать и показывать изображения, украшавшие обе ее стороны [62].

В каждый день недели в определенном месте склепа совершалось моление Планете, которой этот день был посвящен, и наиболее священным почиталось воскресенье, которым правило Солнце[63]. Возможно, в течение месяца молились даже знаку Зодиака, которому этот месяц соответствовал[64]. Помимо того, богослужебный календарь отмечал некоторые дни празднествами, о которых мы, к несчастью, очень плохо осведомлены. Вероятно, шестнадцатый день, средний в месяце, продолжал, как и в Персии, пребывать под покровительством Митры. Напротив, на Западе никогда не упоминается о справлении Митракан, праздников, весьма популярных в Азии. Они, безусловно, были перенесены на 25 декабря, поскольку по всеобщему обычаю возрождение Солнца (Natalis invicti — день рождения непобедимого Солнца), которое начинало подниматься выше после зимнего солнцестояния, отмечалось священными торжествами[65]. Мы имеем некоторые основания полагать, что праздничными днями считались и дни равноденствий, когда определенными торжествами приветствовали приход обожествляемых Времен года. Посвящения совершались преимущественно в начале весны, в марте или в апреле[66], примерно в пасхальное время, когда христиане подобным же образом совершали таинство крещения над оглашенными. Однако мы остаемся почти в полном неведении в отношении обрядовой стороны этих торжеств, равно как и в отношении всего, что касается системы праздников в мистериях.

Митраистские общины представляли собой не просто сообщества, объединяемые духовными интересами, но обладали также юридическими правами и правами собственности. Для распоряжения делами и своевременной защиты своих интересов они избирали в своей среде должностных лиц, которых не следует смешивать ни с посвященными, ни со жрецами. Встречающиеся в надписях наименования этих членов храмовых советов свидетельствуют о том, что организация коллегий почитателей Митры не отличалась от организационной структуры других религиозных сообществ, копировавших структуру администрации муниципиев или поселков. Эти корпорации вели официальный список своих сторонников, «альбум» посвященных[67], в котором их имена располагались по степени значительности их звания. Во главе их стоял совет декурионов[68], распорядительный комитет, назначаемый, безусловно, общим собранием, своего рода миниатюрный сенат, первые десять членов (decem primi) которого[69] обладали, как и в городах, особыми привилегиями. У них имелся свой глава (magister), или председатель, избираемый ежегодно[70], свои попечители (curatores), в чьем ведении были финансовые вопросы[71], свои адвокаты (defensores)[72], обязанные представлять их дела перед правосудием или перед общественной администрацией, наконец, патроны (patroni) [73], весьма значительные лица, от которых ожидали не только действенного покровительства, но и денежных вспомоществований, позволявших общинам сбалансировать свой бюджет.

Поскольку государство не предоставляло им никаких дотаций, их достаток зависел исключительно от щедрости частных лиц. Добровольные взносы, составлявшие постоянный доход коллегий, с трудом могли покрыть издержки на отправление культа, и даже самый малый непредвиденный расход ложился тяжелым бременем на эту общественную кассу. Сообщества бедняков не могли и думать о том, чтобы со своими скромными средствами построить пышный храм. Обычно они получали от какого-нибудь благосклонно настроенного к ним крупного собственника участок земли, на котором могли возвести или, скорее, вырыть себе часовню[74], а какой-либо другой благотворитель нес расходы на строительство[75]. Иногда богатый горожанин передавал в распоряжение адептов мистерий подвал, в котором они худо-бедно устраивались[76]. Если у первых жертвователей не хватало средств на оплату внутреннего убранства склепа и на изготовление священных изображений[77], другие братья собирали необходимые суммы, и почетная надпись увековечивала собой память об их щедрости. Три посвятительные надписи из Рима сообщают нам о создании одной из таких конгрегаций митраистов[78]. Один вольноотпущенник и один простец построили вскладчину жертвенник из мрамора, два других посвященных подарили святилищу еще один, и точно также один раб внес свое скромное приношение. Щедрые покровители в отплату за свои дары получали самые высокие звания в этой маленькой храмовой общине. Благодаря им храм постепенно обзаводился внутренним убранством и, наконец, мог позволить себе даже некоторую роскошь. Постепенно обычный камень в нем заменялся мрамором, вместо мраморной штукатурки появились скульптуры, и мозаика сменила росписи[79]. В конце концов, когда первоначальный храм стал рушиться от ветхости, разбогатевшая община зачастую даже могла перестроить его с гораздо большим великолепием [80].

Обнаружено значительное количество таких сооружений. В независимости от того факта, что они в своей конструкции имитировали первобытные пещеры, они носили названия spelaeum, specus (грот, склеп, пещера), иногда spelunca, antrum (грот, пещера) или более общие — templum, aedes, sacrarium (храм, святилище)[81]. Можно в точности восстановить их традиционное расположение, которое повторяется везде почти без отклонений (рис. 23).

Над общественным входом высилась колоннада, державшая фронтон (porticus) [82]. Переступив порог, прихожане попадали сперва в открытое с фасада помещение, расположенное на уровне земли, — преддверие храма (А)[83]. Оно замыкалось в глубине воротами, дававшими доступ в другое, меньшее по размерам помещение, которое, несомненно служило ризницей (BC). В эту ризницу или, реже, прямо к преддверию храма выходила лестница, по которой спускались собственно в святилище — в крипту. Это подземелье, которое считали символом мироздания[84], должно было нести над собой свод, имитировавший свод небес. Когда не было возможности сложить такой свод каменной кладкой, вид свода придавали сводчатому потолку, образованному переплетениями и покрытому штукатуркой[85]. При входе в это подземелье прихожане сперва попадали на площадку, занимавшую все пространство по ширине помещения (D); далее оно делилось на три части — центральный коридор (F), представляющий собой помещение шириной в среднем 2 м 50 см, являвшееся хорами, предназначенными для служителей, и два сложенных из камней возвышения, тянувшихся вдоль боковых стен, верхняя поверхность которых шириной примерно в 1,5 метра была наклонной: именно на ней стояли на коленях или возлежали прихожане, следившие за службой и принимавшие участие в священных трапезах[86]. В глубине храма обычно находилась апсида с экседрой[87], где была установлена священная композиция с изображением тавроктонного Митры, иногда дополнявшаяся образами других богов. Перед нею стояли жертвенники с горящим на них священным огнем.

Обилие даров, о которых упоминают эпиграфические тексты, свидетельствует о преданности верующих тем сообществом, в которые они входили. Именно благодаря постоянной приверженности к культу многочисленных его последователей эти сообщества, органические клетки, составлявшие большое тело религии, имели возможность жить и развиваться далее. Орден подразделялся на множество мелких групп, тесно связанных между собой, отправлявших те же ритуалы в тех же святилищах. Незначительная вместимость храмов, в которых они собирались, свидетельствует о том, что число их прихожан всегда было очень ограниченным. Даже если предположить, что в подземное святилище допускались одни лишь Участники, а посвященные низшего ранга могли только вступать в преддверие храма, все равно не представляется возможным, чтобы эти собрания насчитывали более сотни членов секты [88]. Когда число их превышало этот предел, строилась новая часовня и группа разделялась. В этих закрытых храмовых сообществах, где все знали друг друга и оказывали друг другу помощь, царили близкие отношения, как в большой семье. Здесь стирались различия, существовавшие в аристократическом обществе; служение единой общей вере делало раба равным декуриону и знатному мужу, а иногда даже возвышало над ними. Все подчинялись единым правилам, бывали приглашены на одни и те же празднества, и после смерти все, несомненно, находили упокоение в одном общем месте погребения. Хотя до сих пор не было обнаружено ни одного митраистского кладбища[89],особенный характер верований секты относительно будущей жизни и ее специфические обряды делают очень правдоподобным предположения о том, что, как и большинство римских сообществ, она образовывала в своей среде не только религиозные, но и погребальные коллегии[90]. По-видимому, она осуществляла погребения, и ее адепты должны были испытывать самое активное желание быть преданными земле как с человеческими, так и с религиозными почестями, обрести себе «вечное пристанище», в котором они в покое могли дожидаться дня воскрешения. Если имя «братьев», которым нарекали друг друга посвященные, не было для них пустым звуком, они считали себя обязанными отдать друг другу хотя бы этот последний долг.

Та весьма неполная картина внутренней жизни митраистских общин, которую мы можем воссоздать в своем воображении, тем не менее помогает нам лучше осознать причины их быстрого разрастания. Униженные плебеи, составлявшие вначале основную массу их адептов, находили себе помощь и поддержку в братствах этих объединений. Присоединяясь к ним, они получали возможность покончить со своим одиноким положением отверженных и стать частью мощного общества, общества — чрезвычайно иерархизированного, ответвления которого, словно сетью, покрывали все пространство империи. Кроме того, звания, которые присваивались им, вполне отвечали естественному желанию всякого человека выполнять в мире определенную роль и приобрести некоторую значимость в глазах себе подобных.

К этим чисто мирским устремлениям прибавлялись более мощные стимулы веры. Члены этих маленьких кружков считали себя избранными обладателями древней мудрости, пришедшей с далекого Востока. Атмосфера тайны, окружавшая ее непостижимые премудрости, еще усиливала то чувство почтения, которое она им внушала: «Все таинственное служит великолепию». Система последовательных посвящений заставляла неофита надеяться на раскрытие перед ним еще более возвышенных истин, а необычные обряды, которыми они сопровождались, оставляли в его наивной душе неизгладимое впечатление. В этих мистических церемониях адепты ожидали найти и, придавая своим чаяниям черты реальности, в самом деле находили для себя побудительный мотив и утешение; или ощущали себя очищенными от грехов ритуальными омовениями, снимавшими с души бремя тяжкой ответственности; им придавали силы священные трапезы, несшие в себе возможность обретения лучшей жизни, в которой они были бы вознаграждены за все страдания в этом мире. В удивительном распространении митраизма в значительной мере сыграли роль эти великие иллюзии, которые показались бы смешными, если не были бы столь глубоко человечными.

Тем не менее в борьбе церквей-соперниц, которые при цезарях оспаривали друг у друга власть над империей душ, низкий социальный статус приверженцев персидской секты ставил ее в неравное рядом с другими положение. В то время как большинство восточных культов признавало за женщинами значительную, иногда даже преобладающую роль, находя в них ревностных своих почитательниц, культ Митры запрещал для них участие в мистериях и тем самым отнимал у себя возможность конкурировать с проповедью других сект. Строгая дисциплина ордена не позволяла женщинам завоевать себе звания в священных когортах и, как и в маздеистской секте Востока, они занимали лишь подчиненное место в обществе верующих[91]. Среди сотен дошедших до нас надписей, ни в одной нет упоминаний ни о жрице, ни о какой-либо посвященной, ни даже о сделавшей пожертвование женщине. Но религия, стремившаяся сделаться всеобщей, не могла отказывать в познании божественного половине рода человеческого, и для того чтобы дать пищу религиозным устремлениям женской части общества, она заключила в Риме союз, несомненно, способствовавший ее успеху. И мы не сможем понять истории митраизма на Западе, если не станем принимать во внимание ее политику в отношении остальных языческих сект.

Случаи мученичества на Востоке красноречиво свидетельствуют о религиозной нетерпимости национального духовенства в сасанидской Персии, и маги этой древней империи, если сами не являлись гонителями, то, во всяком случае, образовывали особую в своей исключительности касту, возможно, даже привилегированное национальное сообщество. Жрецы Митры никогда не выказывали подобной непримиримости. Точно так же, как иудаизм в эпоху Александра, маздеизм в Малой Азии был смягчен влиянием эллинской цивилизации. Будучи перенесен в чужую среду, он был вынужден примириться с царившими в ней обычаями и мировоззрением, а благосклонность, с которой он здесь был принят, побудила его остаться в русле такой примиренческой политики. Иранские боги, сопровождавшие Митру в его странствиях, стали почитаться на Западе под греческими и латинскими именами, авестийские язаты приобрели облик бессмертных богов, пребывающих на Олимпе, и эти факты уже в достаточной мере свидетельствуют о том, что азиатская религия, никак не выказывая своей враждебности по отношению к старым греко-римским верованиям, во всяком случае с внешней стороны, стремилась приспособиться к ним. Благочестивый адепт мистерий мог, ни в чем не предав своей веры, сделать посвящение капитолийской триаде — Юпитеру, Юноне и Минерве[1]. Хотя он придавал этим божественным именам иной, по сравнению с общепринятым, смысл. Если даже посвященных действительно предостерегали против участия в других мистериях[2], то такой древний запрет не мог сохраниться надолго, устояв против синкретических тенденций язычества империи: в IV веке «Отцы Отцов» исполняли роль высшего духовенства в самых различных храмах[3].

Эта секта повсюду сумела ловко приспособиться к той среде, в которой была вынуждена существовать. В придунайской низменности она оказала на местный культ такое влияние, которое может свидетельствовать только о длительном контакте между адептами этих культов[4]. В прирейнских областях кельтские божества почитались в священных подземельях наравне с митраистскими, во всяком случае, бок о бок с ними[5]. Персидский бог выказал свое гостеприимство всем чужакам, среди которых он обосновался, и его храмы сделались местом встречи божеств всего языческого пантеона. Соответственно, в зависимости от страны своего распространения, маздеистская теология оказалась расцвечена всевозможными оттенками, чьи переходы лишь смутно различимы для нашего глаза, однако эти догматические нюансы касались исключительно вспомогательных, внешних различий в деталях, относящихся к внешнему образу религии, никак не угрожая ее фундаментальной целостности. Совершенно не заметно, чтобы эти отклонения гибкого учения могли вызвать в нем появление ересей. Делавшиеся им уступки были чисто формальными. В действительности, митраизм, пришедший на Запад в полном расцвете сил, вскоре был настигнут упадком, в результате чего он смог воспринять лишь те элементы, которые он заимствовал из окружающей жизни. Единственным влиянием, глубоко изменившим его характер, было то, что он испытал во времена своей молодости в среде азиатских народов.

Тесные связи, соединившие Митру с некоторыми богами этой страны, были вызваны не только естественным родством, сплачивавшим всех этих пришельцев с Востока в противовес греко-римскому язычеству. Древняя религиозная вражда египтян и персов проявлялась даже в императорском Риме, и иранских поклонников мистерий, по-видимому, долгое время разделяло с почитателями Изиды глухое соперничество, если даже не открытое противостояние [6], до тех самых пор, пока возобладавший повсеместно синкретизм не признал имена Митры и Сераписа двумя синонимичными наименованиями Солнца, единого господина мира. Без всякого труда, напротив, они были соотнесены с сирийскими культами, вместе с ними перекочевавшими из Азии в Европу. Их учение, насквозь пропитанное халдейскими теориями, должно было представлять большое сходство с верованиями семитских религий. Юпитер Долихен, уже почитаемый одновременно с Митрой на своей родине в Коммагене, и всегда остававшийся, как и тот, преимущественно армейским божеством, обнаруживает свое присутствие рядом с последним во всех странах Запада. В Карнунте в Паннонии и в Штокштадте в Германии святилища Митры и Юпитера Долихена даже прилегают одно к другому или расположены в близком соседстве[7]. Ваал, господин небес, был с легкостью отождествлен с Оромаздом, ставшим Юпитером — Небом (Ураном), а Митра без особого труда смог слиться с солярным божеством сирийцев[8]. Даже обряды обеих богослужебных систем, по-видимому, не были лишены ряда общих черт[9].

Так же, как в Коммагене, маздеизм и во Фригии искал почву для сближения с местной религией этой области. Союз Митры с Анахитой рассматривался в качестве эквивалентной связи, существовавшей между великими местными божествами Аттисом и Кибелой[10], и эти священные пары остались в таком же согласии и в Италии [11]. Самое древнее из известных святилищ Митры в Остии прилегало к святилищу Великой Матери; также в Заальбурге оба храма отстояли друг от друга всего на несколько шагов[12], и мы имеем все основания полагать, что тесный союз между культами иранского бога и фригийской богини оставался неизменным на всем пространстве империи. Несмотря на глубокое различие в их характере, их сближение было вызвано политическими мотивами. Придя в согласие с жрецами Великой Матери, адепты Митры получили поддержку сильной, официально признанной организации духовенства и отчасти заручились тем покровительством, которое оказывало ей государство. Помимо того, поскольку в тайных церемониях персидского богослужения могли принимать участие только мужчины, другие мистерии, к которым допускались и женщины, должны были в каком-то смысле дополнять первые и тем самым поддерживать их. Так Великая Мать пошла по стопам Анахиты; в общине ее почитателей имелись свои «Матери», как «Отцы» — в общине Митры, и посвященные называли друг дружку «сестрами», подобно тому, как верные ее сотоварищи именовали друг друга «братьями» [13].

Этот весьма плодотворный альянс оказался особенно полезен для древнего культа, пришедшего из Пессинунта и получившего римское гражданство. Шумная пышность его празднеств плохо могла скрыть за собой слабость учения, которое уже не отвечало потребностям его адептов. Его грубо выделанная теология пережила новый подъем, восприняв некоторые маздеистские верования. Никто не усомнился бы в том, что ритуал тавроболии, перекочевавший при Антонинах из восточных храмов в храмы Великой Матери, заимствовал из персидской теологии присущие ей идеи очищения и бессмертия. Варварский обычай, состоявший в том, чтобы, положив посвященного в яму, дать стечь на него крови жертвы, которой перерезали горло на решетчатом настиле над ним, вероятно, практиковался в Азии с глубокой древности. Согласно поверью, очень распространенному среди первобытных народов, кровь является местом сосредоточения жизненной энергии, и испытуемый, чье тело она заливала и язык которого она смачивала, верил в то, что на него перейдет отвага и сила жертвенного животного. Такое священное омовение, по-видимому, производилось в Каппадокии и в Армении в очень многих святилищах и, в частности, в храмах Ма, великой местной богини, и в святилищах иранской Анахиты. Обеим богиням посвящали быка и, по весьма древнему обычаю, на это дикое животное охотились и ловили его с помощью лассо, — таков, видимо, смысл термина «тавроболия» (xaupoPoAiov), — а затем убивали с помощью рогатины, орудия псовой охоты. Но под влиянием маздеистского вероучения о будущей жизни, кровавому крещению стало придаваться более глубокое значение. Подвергаясь ему, адепты более не надеялись снискать себе силу быка; оно не рассматривалось более как обновление физических сил за счет той жидкости, которая поддерживает жизнь живых существ, но производилось ради временного, либо вечного обновления души [14].

Когда в эпоху Империи тавроболия была введена в Италии, вначале было неясно, какое латинское имя следовало дать богине, в честь которой устраивался этот ритуал. Одни видели в ней Небесную Венеру[15]; другие отождествляли ее с Минервой по причине ее воинственного характера[16]. Но вскоре жрецы Кибелы ввели эту иноземную церемонию в свое богослужение, очевидно, с согласия официальных властей, поскольку никакая деталь в ритуале этого признанного культа не могла быть изменена без позволения жреческой коллегии квиндецемвиров. Как можно видеть, даже императоры давали особые привилегии тем, кто в их честь приносил эту отвратительную жертву, хотя никому еще не удалось прояснить причины такой их необычной благосклонности[17]. Действенная сила, признаваемая за этим кровавым очищением, ожидаемое вслед за ним вечное обновление, оказались близки чаяньям поклонников мистерий Митры, которые те возлагали на жертвоприношение мифического быка. Сходство этих доктрин вполне естественно объясняется общностью их происхождения. Тавроболия, как и большинство обрядов восточных культов, являлась пережитком дикости былых времен, который спиритуалистическая теология приспособила к своим нравственным задачам. Что характерно, первые жертвоприношения такого рода, совершаемые жрецами фригийской богини, начали осуществляться в Остии, где, как мы уже говорили, святилище Великой Матери располагалось в непосредственной близости к подземному святилищу митраистов.

Символика мистерий, несомненно, восприняла Великую Мать в качестве кормилицы-Земли, каждый год оплодотворяемой Небом. Точно также другие греко-римские божества, допущенные в их пантеон, должны были изменить свой характер, чтобы соответствовать их догматической системе. Иногда их отождествляли с маздеистскими героями, и в этом случае совершенные ими новые подвиги, как правило, прославлялись в варварских легендах. Иной раз в них видели олицетворение сил, производящих все изменения в природе. Тогда во главе этого пантеона, приобретшего снова свойственное ему изначально натуралистическое толкование, помещали Солнце, верховного правителя мироздания.

Поклонение Солнцу, порожденное чувством признательности за каждодневно подаваемые им блага и усилившееся благодаря осознанию той значительной роли, которую оно играет в системе мироздания, вполне логично вытекает из всей истории развития язычества. Когда научная мысль попыталась дать объяснение священным традициям и признала в наиболее почитаемых божествах естественные силы или природные стихии, она неизбежно должна была отвести главное место тому светилу, от которого зависит самое существование нашего мира. «Прежде чем религия пришла заявить о том, что Бог должен быть возвышен до идеи абсолюта, то есть в нечто надмирное, существовал только единственный рациональный и научный культ, — культ Солнца» [18]. Со времен Платона и Аристотеля греческая философия рассматривала небесные тела в качестве одушевленных и божественных существ; стоицизм предоставил новые аргументы в пользу этого мнения; неопифагорейцы и неоплатоники в еще большей степени настаивали на священном характере света космических тел, извечно воплощающегося в образе явленного нам умопостигаемого бога. Эти верования, подтвержденные мыслителями, широко распространялись литературой и, в частности, теми трудами, в которых романтические вымыслы скрывали в себе подлинное теологическое содержание [19].

Однако почитание дневного светила в качестве главного бога язычества было вдохновлено не только философскими теориями греков; оно основывалось на особой догматике, первыми авторами которой явились те жрецы-астрономы с Востока, за которыми закрепилось древнее название «халдеев»[20]. Согласно их воззрениям, Солнце, находящееся на четвертой ступени в ряду планет и занимающее между ними срединное положение, подобно царю («царь-Солнце»), окруженному своими подчиненными, управляет движением этих блуждающих планет и даже вращением самого неба. Его пламенный шар, наделенный силой притягивать, определяет прохождение других звездных тел. Оно является «сердцем космоса», оживляющим своим теплом весь его огромный организм.

Эта механистическая теория, в которой словно бы уже содержится предчувствие закона всемирного тяготения и гелиоцентрической системы, неизбежно вела к признанию Солнца верховным богом вселенной. Действительно, для астрологов, полагавших, что сочетания звезд в их круговращении определяют ход всех физических и психических явлений, светило, управляющее сложной игрой взаимовлияний небесных тел, должно было стать вершителем судеб и господином всей природы. Уже Плиний провозглашал его «главным правителем и божеством природы» [21].

Но это Всё, столь строго упорядоченное, не могло быть руководимо слепой силой. Солнце, умственный свет (фтпс; vospov), должно было сознаваться в качестве управляющего миром разума[22], и, следуя дальнейшей логике, этот вселенский разум становился бы создателем человеческого разума — искры, выделившейся из космического огня. Точно так же, как это пылающее светило отстраняет и привлекает к себе по очереди планеты, оно, как считалось, посылает души для рождения их в телах, которые они оживляют, и после смерти заставляет их вернуться в его недра[23].

Таким образом, «халдеи» вывели целое религиозное учение, скомбинировав астрономические теории с древними семитскими верованиями. Этот астрологический пантеизм, безусловно, сделался доктриной, проповедуемой в мистериях Митры [24], но в то же время он распространился в латинском мире благодаря теологам, сторонникам астрологии, самым известным из которых был Посидоний из Апамеи. Литературная пропаганда, принимаемая римлянами со все возраставшим интересом, подготовила их духовно к принятию вероучения, которое проповедовали наставники из Азии, и такое совместное воздействие философских систем и восточных культов смогло обеспечить «непобедимому Солнцу» неоспоримое господство.

Если гелиолатрия вполне соответствовала духу научных теорий своего времени, то ничуть не менее она согласовалась и с его политическими тенденциями. Мы уже пытались показать, какая тесная связь существовала между доктринами поклонения императору и почитания «непобедимого Солнца». Когда цезари в III в. начали выдавать себя за божества, сошедшие с небес на землю, необходимым следствием их претензий на свои мнимые права стало учреждение общественного культа поклонения тому божеству, эманацией которого они себя представляли. Гелиогабал заявил о верховном положении своего Ваала из Эмесы во всем языческом пантеоне[25]. Эксцентричность и насильственный характер такого перекоса обусловили плачевный провал его попытки, однако она отвечала требованиям времени и вскоре вновь была предпринята с большим успехом. Аврелиан повелел воздвигнуть близ Фламиниевой дороги, к востоку от Марсова Поля, колоссальное строение, посвященное богу-охранителю, позволившему ему одержать победу в Сирии[26]. Введенную им государственную религию не следует смешивать с митраизмом: ее грандиозный храм, пышные церемонии, проводимые раз в четыре года спортивные игры и ее верховные жрецы напоминают, скорее, об огромных святилищах Востока, но никак не о тех сумрачных подземельях, в которых справлялись мистерии[27]. Тем не менее, на «непобедимое Солнце», которое император желал почтить с доселе небывалой пышностью, вполне могли заявить свои права поклонники Митры.

Политика, проводимая империей, первое место в официальной религии отдавала Солнцу, чьей эманацией признавался монарх, точно так же, как в халдейском мировоззрении, проповедуемом митраистами, царственная планета господствовала над другими звездами. И с той и с другой стороны в сияющем светиле, озаряющем вселенную, стремились видеть ни с чем не сравнимое божество, или, по крайней мере, зримый образ единого бога, и установить на небесах монотеизм, подобный правившей на земле монархии. Макробий в своих «Сатурналиях» со всей основательностью ученого утверждает, что все божества сводимы к одному Богу, познаваемому в его различных аспектах, и что все те многочисленные имена, под которыми его почитают, равнозначны имени «Гелиос». Теолог, отстаивавший это радикальное смешение идей, Веттий Агорий Претекстат, являлся не только высоким имперским сановником, но и одним из тех последних, кто возглавлял персидские мистерии [28].

Таким образом, по крайней мере в IV в., перед митраизмом стояла задача объединить в едином широком синтезе всех богов и все мифы, создав новую религию, которая должна была согласоваться с господствующей философией и с правовым духом империи. Эта религия, пожалуй, оказалась столь же далека от древнего иранского маздеизма, сколь и от греко-римского язычества, отводившего в своей системе лишь незначительное место космическим силам. Она в каком-то смысле вернула идолопоклонничество к его истокам и в смутно уже понимаемых мифах возродила обожествление природы[29]. Порвав с римским принципом поддержки национальных культов, она установила всецелое господство Митры, олицетворяющего непобедимое Солнце. Ее сторонники, сконцентрировав все формы поклонения на одном объекте, надеялись заново сплотить воедино все разрозненные вероучения. Солярный пантеизм являлся последним прибежищем консерваторов, над которыми уже нависла угроза революционной проповеди, добивавшейся разрушения старого порядка вещей.

К тому времени, когда этот языческий монотеизм пожелал воцариться в Риме, уже давно шла борьба между митраистскими мистериями и христианством. Распространение обеих религий примерно совпало по времени и проходило в сходных условиях. Обе они пришли с Востока и пропаганде их способствовали одни и те же общие факторы — политическое единство и нравственная анархия империи. Распространение и той и другой свершилось с почти одинаковой быстротой, и к концу II в. обе уже имели в равной мере немало сторонников в наиболее отдаленных областях римского мира. Члены секты Митры с полным правом могли отнести к себе гиперболу Тертуллиана: «Мы вчерашние заняли все ваше»[30]. Если принять во внимание обилие памятников, которые оставил нам персидский культ, может даже возникнуть вопрос о том, не являлись ли его сторонники в эпоху Северов более многочисленными, чем почитатели Христа. Еще одним сходством между этими противоборствующими церквами послужило то, что на начальной стадии они обращали прозелитов, главным образом, из низших слоев общества. Их проповедь изначально была, по сути своей, обращена к народу; в противоположность учению философских школ, они в большей степени предназначались для черни, нежели для просвещенных умов и, следовательно, более взывали к чувствам, чем к разуму.

Но помимо этих сходных аспектов, в образе действий обоих противников можно заметить значительные отличия. Первые завоевания христианства приветствовались еврейской диаспорой, и в первую очередь оно распространилось в областях, заселенных еврейскими колонистами. Поэтому его общины развились прежде всего в странах, омываемых Средиземным морем; они не простирали сферу своей деятельности за пределы городов, и увеличение их происходило в значительной мере за счет работы миссий, предпринимавшихся с целью «просвещения народов». Напротив, распространению митраизма способствовали, в первую очередь, социальные и политические факторы: ввоз рабов, перемещения войск, перевод с места на место государственных чиновников. Наибольшее число своих ревнителей митраизм вербовал именно в администрации и армии, то есть в тех кругах, в которых христиане встречались крайне редко по причине общей приверженности этих кругов официальной языческой религии. За пределами Италии он получил распространение, главным образом, в районах, расположенных вдоль границ, и утвердился одновременно и в городах, и в сельской местности; наибольшей поддержкой он пользовался в придунайских провинциях и в Германии, тогда как Церковь быстрее всего развивалась в Малой Азии и Сирии [31]. Таким образом, сферы влияния этих религий не совпадали, и обе долгое время имели возможность распространяться далее, не вступая в прямой конфликт. Лишь в долине Роны, в Африке и особенно в Риме, где обе они уже прочно утвердились, в III веке возникло наиболее острое соперничество между коллегиями почитателей Митры и сообществом верующих-христиан.

Борьба между религиями-соперницами оказалась тем более упорной, что они имели весьма сходный характер[32]. Их адепты одинаково образовывали тайные сообщества, тесно сплоченные внутри, члены которых называли друг друга «братьями»[33]. Практикуемые ими обряды также представляли немало сходства: члены секты персидского бога, как и христиане, очищали себя водным омовением, благодаря своего рода конфирмации обретали силы для сражения с духами зла и принимали причастие ради спасения души и тела. Подобно христианам, митраисты освящали воскресный день и праздновали рождение Солнца 25 декабря, в день, когда, по крайней мере, с IV в. начали справлять Рождество. Они также проповедовали строгую мораль, поощряли воздержанность и целомудрие и в число основных добродетелей включали самоотречение и умение властвовать над собой. Их представления о мире и о назначении человека были похожи: и те и другие признавали существование небесного блаженства в высших сферах и населенной демонами преисподней, заключенной в подземных глубинах; начало своих традиций они возводили к древним откровениям, а начало истории — к потопу; наконец, они верили в бессмертие души и в будущее вознаграждение, в окончательный суд и в Воскресение умерших при конечном пожаре вселенной.

Мы уже видели, что теология мистерий делала Митру-«посредника» подобным александрийскому Логосу. Христос также являлся посредником между своим небесным Отцом и людьми, и так же, как и Митра — одной из ипостасей триады. Разумеется, языческая экзегеза установила между ними и другие связи подобия, и образ тавроктонного бога, против своей воли смиренно приносящего жертву ради создания и спасения рода человеческого, несомненно, сравнивался с образом Спасителя, принесшего себя в жертву во спасение мира.

С другой стороны, церковные авторы, воспроизводя метафору пророка Малахии, противопоставляли «непобедимому Солнцу» «Солнце правды», и были согласны видеть в подающем людям свет ослепительном шаре символ Христа, «света мира». Стоит ли удивляться тому, что толпа богомольцев не всегда была расположена вдаваться в эти тонкие богословские различия и по языческому обычаю отдавала лучистому светилу ту дань поклонения, которую ортодоксия относила лишь к Богу? В V веке не только еретики, но и истинные верующие кланялись еще огненному диску в тот момент, когда он появлялся над горизонтом, и шептали молитву: «Будь милостив к нам» [34].

Сходство между двумя враждующими церквами было столь велико, что поражало все умы даже в античности. Начиная со II в., греческие философы занялись установлением параллелей между христианством и персидскими мистериями, и это явно должно было дать преимущества последним[35]. Апологеты, со своей стороны, настаивают на аналогиях, существовавших в этих двух религиях, и объясняют их как сатанинскую подделку под самые священные обряды их религиозной практики[36]. Если бы сохранились полемические труды митраистов, мы, несомненно, нашли бы в них те же обвинения, обращенные против их противников [37].

Мы не можем сегодня надеяться разрешить тот вопрос, который в свое время разделял этих современников, и который, разумеется, так и останется неразрешенным. Нам слишком мало известно о догматах и богослужении римского маздеизма, равно как и о развитии первоначального христианства, чтобы мы смогли установить, какие взаимные влияния сказались на их совпадавшем по времени росте. Тем не менее сходство еще не предполагает с необходимостью подражания. Многие соответствия между митраистским учением и кафолической верой объясняются общностью их восточного происхождения[38]. Некоторые идеи, ряд церемоний, должно быть, все же перешли из одной религиозной практики в другую, но мы чаще можем лишь предполагать о таких заимствованиях, нежели ясно их видеть.

Вероятным представляется то, что легенду об иранском герое пытались уподобить истории жизни Иисуса, и что последователи магов пожелали противопоставить митраистские эпизоды поклонения пастухов, вечерней трапезы и вознесения евангельским событиями[39]. Родящую скалу, из которой явилось божество света, даже сравнивали с камнем нерушимым, который был эмблемой Христа, на котором была основана Церковь, а пещеру, где истек кровью бык, — с той пещерой, в которой родился Иисус в Вифлееме[40]. Однако этот насильственный параллелизм мог выразиться только в карикатуре[41]. Серьезная причина неполноценности маздеизма заключалась в том, что он верил лишь в мифологического спасителя. Тот неиссякаемый источник религиозного чувства, который открыли проповедь и страсти распятого на кресте Бога, был недосягаем для поклонявшихся Митре.

Напротив, ортодоксальное или еретическое богослужения, постепенно сложившиеся в первые века нашей эры, могли найти не один источник вдохновения в этих мистериях, которые из всех языческих культов имели более всего черт, сходных с христианскими институтами. Мы не знаем, испытал ли ритуал церковных таинств и связываемые с ним чаяния в какой-либо мере влияние маздеистских обрядовых практик и догм[42]. Возможно, обычай молиться Солнцу три раза в день, на рассвете, в полдень и на закате, был воспроизведен в ежедневных молитвах Церкви[43], и представляется очевидным, что празднование Рождества было установлено на 25 декабря, поскольку в день зимнего солнцестояния отмечался день рождения непобедимого бога, т. е. его возрождение [44]. Выбором этой даты, повсеместно отмечаемой священными празднествами, церковные власти смогли в некотором смысле освятить народный обычай, который они не могли преодолеть.

Единственной областью, в которой мы могли бы в деталях установить объем заимствований, является область искусства. Митраистская скульптура, развившаяся в более древние времена, предоставляла ранним христианским мраморщикам множество моделей, которые и были ими приняты или приспособлены. Так, в образе Митры, открывающего пущенными им стрелами источник живой воды, они почерпнули вдохновение для создания изображения Моисея, ударяющего жезлом по скале Хорив. Верные устоявшейся традиции, они воспроизводили даже те изображения космических божеств, таких, как Солнце или Ветры, и на саркофагах, в скульптурных миниатюрах и даже в порталах римских церквей можно обнаружить следы влияния тех обширных композиций, которые украшали собой священные подземелья[45].

Не следовало бы, однако, преувеличивать значения этих сближающих факторов. Пусть даже христианство и митраизм обнаруживали черты глубокого сходства, главными из которых были вера в очищение души и упование на счастливое Воскресение, но их разделяли и не менее существенные различия. Важнейшим из них являлась полная противоположность их отношения к римскому язычеству. Культ маздеистских мистерий ценой всевозможных сделок и компромиссов стремился привлечь его на свою сторону; он пытался установить монотеизм, всецело при этом признавая политеизм, в то время как Церковь, если не всегда на практике, то по своим принципам была непримиримым противником всякого идолопоклонства. Первый из них с виду занимал более выгодную позицию. Эта позиция придавала персидской религии большую гибкость и лучшую возможность к приспособлению, и она привлекала на сторону тавроктонного божества всех тех, кто страшился мучительного разрыва с античными традициями и современным им обществом. Многие, несомненно, должны были отдать предпочтение догмам, отвечавшим их стремлению к более совершенной чистоте и к лучшему миру, но не вынуждавшим их порвать с верой своих отцов и с государством, гражданами которого они являлись. В то время как Церковь возрастала, зажатая в круг гонений, митраизму эта политика уступок обеспечивала сперва вполне терпимое к нему отношение, а впоследствии — покровительство публичной власти. Но она же мешала ему также освободиться от грубых или смехотворных суеверий, осложнявших собой ее ритуал и теологию; несмотря на свою строгость, она вступила в сомнительного рода союз с оргиастическим культом возлюбленной Аттиса и была принуждена тащить на себе весь груз его былых гнусностей или химер. Если бы этот романизированный маздеизм взял верх в борьбе, он увековечил бы не только все эти извращения языческого мистицизма, но и заблуждения лжефизики, на которых основывалась его догматика. Христианское учение, порвавшее с культом поклонения природе, сумело остаться свободным от этих нечистых примесей, и эта свобода от всех компрометирующих связей явилась залогом его величайшего превосходства. Сила его отрицания, его борьба против вековых предрассудков завоевала ему не меньше душ, чем те позитивные надежды, которые оно могло в них вселить. И в то время, как оно свершало чудо победы над древним миром, несмотря на законы и имперские карательные органы, мистерии митраизма были очень скоро упразднены, едва лишь государство сменило свое благосклонное отношение к ним на враждебность.

К середине III в. они достигли апогея своей мощи, и в какой-то момент могло показаться, что весь мир должен был стать митраистским [46]. Но первые вторжения варваров и, в частности, окончательная потеря Дакии (275 г. н. э.), за которой последовало отторжение Декуматских Полей, нанесли тяжелый ущерб маздеистской секте, доминировавшей главным образом на периферии римского мира. Во всей Паннонии и вплоть до Вирунума на границах Италии были разорены ее храмы [47].

Всякое поражение империи было крахом и для «непобедимого бога», поскольку подрывало веру в его помощь. Чтобы взять реванш, официальные власти, напуганные быстрым разрастанием христианства, со все возраставшей энергией поддерживали самого опасного соперника, какого только могли ему противопоставить. Армия оказалась единственной силой, которая устояла в этом всеобщем разгроме, и возведенные на престол легионами цезари неизбежно были вынуждены искать опоры в религии, распространенной главным образом среди солдат. В 274 г. Аврелиан, помимо мистерий тавроктонного бога, учредил щедро снабжаемый средствами общественный культ в честь «непобедимого Солнца». Диоклетиан, двор которого со всей его сложной иерархией, его раболепством перед властителем и с его толпой евнухов, являлся, по признанию современников, копией с царского двора Сасанидов, естественно, был склонен к принятию учений персидского происхождения, потакавших расцвету его деспотических задатков. Этот император и его соправители, встретившись в 307 г. в Карнунте, восстановили там храм небесного защитника возрожденной империи. Христиане не без некоторых видимых оснований даже сочли митраистское духовенство инициатором великих гонений, начатых Галерием[48]. Неотчетливо-монотеистическая гелиолатрия, похоже, готова была стать в Римской империи, как и в Иране, единой и нетерпимой религией государства. Именно под защитой Солнца войска Лициния выступали против Константина[49]. Победа этого последнего разрушила те надежды, которые внушала почитателям Солнца политика его предшественников. Хотя он никогда не подвергал преследованиям унаследованные его семьей старые верования и даже сам разделял их[50], но отношение к ним, как к признанному культу, сменилось лишь терпимостью. Преемники Константина проявляли к ним решительную враждебность. За скрытым недоверием последовало открытое гонение. Христианская политика не ограничивалась более высмеиванием легенд и ритуальной практики маздеистских мистерий, ни даже обвинением их в том, что их основателями были непримиримые враги Рима; она в полный голос заявила о тотальном разрушении идолопоклонничества[51], и ее призывы не замедлили обратиться в действие [52]. Когда один из ораторов заявлял, что при Константине никто не осмеливался созерцать восхода и заката Солнца, что даже крестьяне и моряки воздерживались от наблюдения светил и, трепеща, не отрывали взора от земли[53], эти высокопарные выражения можно считать преувеличенным отголоском тех опасений, которые переполняли в то время всех язычников.

Провозглашение императором Юлиана привело к внезапному перевороту. Философ, которого несла на троне галльская армия, с детства втайне поклонялся Гелиосу[54]. По его убеждению, этот бог охранил его и позволил избежать тех опасностей, которые угрожали ему в юности[55]; он верил, что божество облекло его священной миссией, и рассматривал себя в качестве его служителя или, скорее, его духовного сына[56]. Он посвятил этому небесному «царю» речь, в которой холодное теологическое рассуждение под влиянием его веры переходит местами в пламенный дифирамб[57], и до самого смертного часа он оставался верен своей пылкой приверженности к почитаемому им светилу [58].

Молодого правителя должна была привлечь к мистериям, в частности, его суеверная тяга ко всему сверхъестественному. Еще до своего вступления на престол, возможно, даже в юности, он был тайно посвящен в члены одного из митраистских сообществ философом Максимом Эфесским[59]. Посвятительные церемонии чрезвычайно глубоко задели его чувства. Отныне он считал, что находится под покровительством Митры как в этой жизни, так и в жизни иной[60]. Едва ему удалось скинуть с себя маску и открыто провозгласить себя язычником, он призвал к себе Максима и, разумеется, тогда прибегнул к совершению омовений и очистительных обрядов, совершавшихся при чрезвычайных обстоятельствах, для того, чтобы смыть всю нечистоту, которую принял на себя от крещения и христианского причастия[61]. Стоило ему взойти на трон, он поспешил ввести этот персидский культ в Константинополе, и даже во дворце устроил храм, в котором «постепенно посвящаемый и посвящавший сам», он участвовал со своим ближайшим окружением в оккультных церемониях[62]. Почти в то же самое время в Афинах были совершены первые тавроболии[63].

Члены секты магов поднимали голову по всей империи. В Александрии патриарх Григорий захотел построить церковь на развалинах митраистского храма, и это вызвало кровавый мятеж. Когда власти арестовали его, чернь вытащила его из тюрьмы и жестоко расправилась с ним 24 декабря 361 г., в канун дня рождения непобедимого бога[64]. Император удовольствовался лишь тем, что сделал городу Сераписа отеческое внушение[65].

Но вскоре Отступник погиб в том самом своем походе против персов, в который его вовлекло, вероятно, тайное желание завоевать ту страну, которая дала ему его веру, и уверенность в том, что бог-охранитель предпочтет его поклонение тем почестям, которые воздавались ему стороной неприятеля. Так эта краткая попытка реакции потерпела неудачу, и окончательно победившее христианство постаралось исправить ту ошибку, которая стоила ему столь мучительных треволнений. Еще даже до того, как правители издали запрет на поклонение идолам, их эдикты, направленные против астрологии и магии, стали тем оружием, которым оно могло косвенно поразить жрецов и почитателей Митры[66]. В 371 г. многие из тех, кто предавался оккультной практике, были обвинены в участии в некоем мнимом заговоре и преданы смерти [67]. Сам наставник в мистериях Максим пал жертвой такого рода обвинения[68].

Вскоре целый ряд императорских постановлений прямым ударом поразил отверженную секту. В провинциях народные волнения нередко опережали собой действия магистратов [69]. Толпа разоряла храмы и предавала их огню с согласия властей [70]. Руины святилищ Митры несут на себе следы жестокости этой опустошающей ярости. Даже в Риме в 377 г. префект Гракх (Gracchus), пожелавший принять крещение, представил свидетельство искренности своего обращения, «сокрушив, разбив и разворотив» [71] одну из крипт со всеми находившимися в ней статуями. Часто, чтобы спасти от разграбления свои оставшиеся гроты, жрецы замуровывали вход в них[72], либо укрывали в надежных потайных местах свои священные изображения[73], убежденные в том, что разразившаяся над ними буря будет преходящей, и после дней испытаний их бог заставит воссиять для них день окончательного торжества. Напротив, христиане, чтобы сделать то или иное место негодным отныне для отправления культа, осквернив его присутствием трупа, иногда подвергали казни непокорного закону жреца (sacrificateur), совершавшего жертвоприношения, и погребали его в развалинах навсегда проклятого святилища (рис. 24)[74].

Надежда на реставрацию была все еще жива, главным образом, в Риме, остававшемся столицей язычества. Аристократия, оставшаяся верной традициям предков, поддерживала ее своим богатством и авторитетом. Представителям ее нравилось украшать себя титулами «Отца Отцов» или «Священного глашатая непобедимого Митры» и увеличивать количество пожертвований на строительство и приношений[75]. Они даже удвоили свою щедрость, когда Грациан разорил находившиеся в их владениях храмы (382 г. н. э.). Один крупный аристократ в весьма слабых стихах говорит о том, как он восстановил великолепный храм, построенный его дедом близ Фламиниевой дороги, и сумел обойтись без всяких общественных вспомоществований[76]. Захват власти Евгением, казалось, должен был принести с собой долгожданное возрождение. Префект претория, Никомах Флавиан, совершил торжественные ритуалы тавроболии и возобновил в священной пещере отправление мистерий «бога-союзника» (deum comitem) претендента на власть[77]. Но победа Феодосия (394 г.) вскоре окончательно разрушила все надежды запоздалых приверженцев древних верований.

Какие-то подпольные сообщества могли еще упорствовать, собираясь в подвалах дворцов[78]; культ персидского бога мог сохраниться до V в. в некоторых кантонах, затерянных в Альпах или Вогезах[79]. Так, приверженность митраистским обрядам долгое время сохранялась в племени анавнов, завладевшего цветущей долиной, проход в которую замыкается узким ущельем[80]. Но мало-помалу даже эти последние верующие в странах латинского мира отказались от религии, лишенной как моральных, так и политических прав на существование. С большей стойкостью она продолжала удерживаться на Востоке, на своей настоящей родине. Изгнанная из всех остальных частей империи, она нашла себе прибежище в тех областях, где когда-то зародилась, и медленно угасала там [81].

Однако тем представлениям, которые митраизм распространял в империи в течение более чем трех веков, не суждено было умереть вместе с ним. Некоторые из них, даже наиболее специфические, те, что касались мира преисподней, действенной силы жертвоприношений, воскрешения тела, были приняты и противниками, и былая их пропаганда лишь ускорила процесс их всеобщего признания. Некоторые из этих священных обрядов также продолжали жить в ритуале христианских праздников или в народных обычаях. Тем не менее ее основополагающие догмы оказались несовместимы с ортодоксией, и смогли удержаться лишь вне ее. Ее теорию о влияниях звезд, которую то осуждали, то терпели, астрология донесла до самого порога современности. Но эту лженауку, со всей ненавистью к ней Церкви, с ее основными идеями и влиянием на массы, персидским мистериям пришлось передать по наследству более мощной религии.

Манихейство, хотя оно и являлось творением одного человека, а не продуктом длительной эволюции, было связано с мистериями множеством сходных черт. Традиция, согласно которой первые ее основатели когда-то вели в Персии беседы со жрецами Митры[82], может быть расплывчатой по своей форме, посредством которой, однако, выражается не менее глубокая истина. И тот и другой культ сложился на Востоке из смешения древней вавилонской мифологии с персидским дуализмом, оба они впоследствии смешались с элементами эллинизма. Секта Мани особенно распространилась в империи в IV в., во время угасания митраизма, и была призвана принять от него наследство[83]. Все адепты мистерий, против которых, в частности, была направлена антиязыческая политика Церкви, сумевшая поколебать их веру, но не обратившая их в свою, были соблазнены примиряющим вероучением, позволявшим соединить в едином акте поклонение Зороастру и Христу. Та широкая популярность, которую получили маздеистские верования, окрашенные халдейскими доктринами, подготовили умы к принятию этой ереси; последняя шла по проторенному пути, и именно в этом заключается секрет ее внезапного распространения. Митраистским воззрениям в таком обновленном виде суждено было устоять на века против всех гонений и, возродившись к жизни в новом обличье в разгар средневековья, — вновь потрясти древний римский мир.

Митраистские памятники, в немалом количестве найденные в провинциях Запада и даже на Востоке, представляют собой однородную группу, значение которой в истории римского искусства было бы небесполезно охарактеризовать. Говоря по правде, их художественное достоинство во многом уступает их документальной важности, и главная их ценность состоит не столько в эстетическом, сколько в религиозном их аспекте. Позднее время их создания лишает нас надежды на то, что мы можем найти в них выражение подлинной творческой силы их создателей и проследить по ним ход первоначального развития. Тем не менее, было бы несправедливо подойти ко всем памятникам с равно пренебрежительной оценкой, ограничивая свой взгляд узкими рамками аттицизма. При всем видимом в них недостатке творческой изобретательности, искусство приспособления древних мотивов, мастерство исполнения и все иные достоинства воплощения, которые временами они несут на себе, могут оказаться вполне достаточными для того, чтобы привлечь к ним наше внимание. Некоторые из композиций в скульптуре и ряд барельефов — поскольку сохранившиеся росписи и мозаики столь немногочисленны и заурядны в своем исполнении, что можно воздержаться от их обсуждения[2], — занимают вполне почетное место в той массе скульптурных изображений, которую оставил по себе период империи, и заслуживают того, чтобы мы остановились на них подробнее.

Можно с очевидностью показать[3], что все изображения тавроктонного Митры, священный образ которого приобретает установленный характер со времени распространения мистерий на Западе, являются более или менее точным воспроизведением образца, созданного скульптором пергамской школы в подражание изображению приносящей жертву Победы, украшавшему балюстраду храма Афины Нике в Акрополе. Некоторые мраморные рельефы, открытые в Риме и в Остии[4] и восходящие, несомненно, к началу II в., еще несут на себе отблеск величия этой блистательной композиции эпохи эллинизма. После яростной погони бог настигает ослабевшего быка. Упираясь коленом ему в крестец и ступнею в копыто, он придавливает быка к земле и, захватив одной рукой его ноздри, другой вонзает нож в его бок. Горячее напряжение этой полной движения сцены позволяет оценить ловкость и силу непобедимого бога. С другой стороны, боль жертвы, хрипящей в предсмертной муке, со сведенными в страшной агонии членами, смесь горячего возбуждения и сожаления, в равной мере отразившихся в чертах ее победителя, подчеркивают патетический характер этой священной драмы и передают зрителю то чувство, которое должно было живейшим образом овладевать верующими.

Облик бога[5], каким его изображают лучшие из скульптурных фрагментов, представляет собой внешность молодого человека, почти по-женски красивого: густые вьющиеся волосы, высоко поднятые над челом и обрамляющие его своеобразным ореолом, голова, слегка откинутая назад, так, чтобы взгляд был направлен к небесам, сведенные брови и сжатые губы придают его лицу необычайное выражение скорби. Все эти черты обнаруживают себя в знаменитой статуе с Капитолийского холма, в которой можно узнать идеализированный портрет Александра, представленного в роли солнечного бога[6]. Если сравнить с нею голову из Остии, являющуюся лучшим и одним из наиболее древних изображений Митры, имеющихся в нашем распоряжении [7], мы будем поражены неоспоримым сходством, сближающим два эти произведения. Иногда эти изображения более приближены к другому прообразу того же рода, так называемому Александру, принимающему смерть во исполнение своего долга[8]. Оба эти знаменитые мраморные изображения восходят к оригиналам эпохи диадохов, и второе из них может быть отнесено к ваятелям пергамской школы. Следует заметить, что, по всей вероятности, именно в этой школе сложился замысел приспособления данного образа к изображению тавроктонного Митры. Поскольку динамика и патетический характер композиции в целом, скорбная и почти болезненная красота черт героя соответствуют манере и духу того времени и той области.

Традиционный образ факелоносцев, или дадофоров (с. 169-170), был мало пригоден для передачи столь же ярких страстей. Все, чем могут быть примечательны лучшие их образцы, — это удачное решение ваятеля в передаче объема фригийских одежд, в схваченных им чувствах надежды и печали, отразившихся на лицах стоящих друг против друга молодых людей. Мы располагаем замечательным образом этой божественной пары, воспроизведенным в двух статуях, найденных близ Тибра, которые Дзоэга относит к времени правления Адриана и которые, вероятно, были привезены в Италию с Востока[9]. Можно видеть, как их автор удачно избежал нарушения симметрии, возникающего вследствие того, что у обоих этих персонажей, которым надлежит быть парными, ниспадающий с правого боку плащ закреплен на левом плече.

В более поздних памятниках в более или менее удачном воплощении проглядывает внимание к детали, характерное для произведений эпохи Антонинов. Среди них интереса заслуживает композиция из Остии, датируемая временем правления Коммода, или барельеф с Виллы Альбани, по-видимому, соответствующий по датировке первому[10]: художник счел нужным увеличить количество складок одежды и более круто завить локоны волос, чтобы показать свое умение справиться с трудностями, которые сам же себе и создал, тем не менее этот любопытный маньеризм не способен превозмочь общего впечатления застывшей статичности группы. Из числа фрагментов небольшого размера, выявленный в этом изображении метод тщательной отделки деталей все же представляется наиболее удачным. Небольшой мраморный рельеф, найденный и воспроизводящий нашу сцену с фронтипсиса, отличается в этом смысле «потрясающим техническим мастерством исполнения». Тонко выделанные фигуры почти полностью отделены от массивного блока, к которому они прикрепляются лишь за счет тонких опор. В этом фрагменте скульптор стремится выставить напоказ свое искусное умение добиться в крайне хрупкой конструкции того же технического эффекта, который резчик производит в работе по ковкому металлу[11].

Но такие выполненные с относительным совершенством произведения редко встречаются в Италии и особенно в провинции, и следует признать, что огромное большинство митраистских памятников носят прискорбно посредственный характер. Их исполнители, или гранильщики камня, — они не заслуживают иного названия, — которым эти творения обязаны своим появлением на свет, часто довольствовались лишь тем, что несколькими ударами резца эскизно прорисовывали ту сцену, которую намеревались воспроизвести. Рельеф иногда выполнен столь обобщенно, что в нем хорошо видны лишь очертания контуров, как у иероглифов, и вся работа не менее похожа на рисунок, чем на скульптурное изображение[12]. На самом деле, достаточно было лишь набросать черты изображений, смысл которых был известен верующим, и которые они дополняли своим воображением, и только наше неведение заставляет нас более остро воспринимать недостатки неловкой и неотчетливой манеры их исполнения. Тем не менее, некоторые небольшие барельефы подлинно нельзя назвать иначе чем карикатурами, персонажи которых приближены к гротеску и напоминают своей бесформенностью те пряничные фигурки, которые продают у нас на ярмарках.

Извинением той небрежности, с которой выполнены эти плитки, может послужить их предназначение. Поклонники Митры имели обыкновение не только посвящать их храмам, но также украшать ими молельни в своих скромных жилищах. Такое их домашнее использование может служить объяснением огромному числу этих памятников, находимых повсюду, куда сумел проникнуть данный культ. Чтобы удовлетворить неиссякаемый спрос на них верующих, скульптурные мастерские должны были изготавливать их массово и с большой скоростью. Создатели этой малоценной продукции заботились лишь о том, чтобы максимально удовлетворить потребности своих клиентов из числа богомольцев, чей художественный вкус был не слишком взыскателен. Древние фабриканты производили сотни одинаковых изображений тавроктонного Митры [13], наподобие того, как наши промышленники в изобилии изготавливают одни и те же распятия или образки Пресвятой Девы. Эта торговля религиозными изображениями своего времени столь же мало заботилась об эстетике, как и в наши дни.

Эти производители не ограничивались постоянной выделкой копий с одного и того же традиционного образца, они умели разнообразить свой ассортимент применительно ко всем вкусам и всем размерам кошелька. Рассмотрим серию посвятительных изображений, собранных в святилище Митры в Сармизегетузе в Дакии [14]. Мы обнаружим среди них образцы всех моделей, которые воспроизводились мастерскими этой области. Мастера избегали скульптурных рельефов, слишком дорогостоящих и трудных для исполнения. Точно также они отказались от техники ажурной вырезки частей мрамора, позволяющей выделить группу, изображающую тавроктонного бога.

Но при этом столь велико разнообразие этих маленьких барельефов, которые укрепляли на стенах святилища! За минимальную цену можно было купить, вероятно, квадратную пластинку с одним только изображением заклания быка. Иногда цена ее повышалась за счет добавления к ней своего рода обрамления, разделенного на три или четыре мелкие композиции. В других случаях изображение дополняется верхним рядом, украшенным дополнительными сценами. Наконец, последние могли располагаться и по боковым краям, обрамляя, таким образом, с четырех сторон основное изображение. Кроме того, когда мастер давал волю своему воображению, он мог поместить тавроктонного бога в центр круга, украшенного знаками Зодиака, либо окружить его венком из листьев; он мог добавить или вовсе убрать обрамление; он мог приложить всю изобретательность, чтобы придать своей скульптурной пластине новую форму; по своему желанию он мог сделать ее квадратной, продолговатой, дугообразной, трапециевидной или даже круглой. Среди этих пластинок не найдется двух абсолютно одинаковых по виду.

Если даже эти коммерческие изделия, выполненные по заказу, имеют весьма отдаленное отношение к искусству, они тем не менее дают нам немало полезных сведений о камнерезном промысле в древности. Мы имеем множество свидетельств тому, что значительная часть скульптурных изображений, предназначенных для провинциальных городов, в эпоху Империи изготавливалась в Риме[15]. Вероятно, именно так дело обстояло с некоторыми нашими памятниками из Галлии и даже с двумя из них, украшавшими святилище Митры в Лондоне[16]. Напротив, некоторые статуи, найденные в столице, могли быть привезены сюда из Малой Азии[17]. Подобным же образом прекрасные барельефы из Вирунума были привезены извне, несомненно, по Аквилейской дороге. Благодаря пристрастию Четырех Венценосцев мы можем судить о значении в III в. каменоломен Паннонии [18], в которых сотни рабочих не только добывали, но и обрабатывали мрамор. Эти разработки, по-видимому, являлись важным центром изготовления митраистских посвятительных изображений. По крайней мере многие из них, найденные в раскопках в храмах Германии, безусловно, были произведены на берегах Дуная[19]. Эти факты проливают любопытный свет на торговлю храмовыми украшениями во времена язычества.

Тем не менее большинство из наших памятников, без всякого сомнения, производились на месте. Это очевидно в отношении тех рельефов, которые были вырезаны в сглаженных стенах скал, — они, к сожалению, дошли до нас в крайне поврежденном виде, — но и в отношении многих других можно говорить об их местном производстве с уверенностью, проистекающей из исследования характера использованного камня[20]. Впрочем, фактура этих фрагментов достаточно ясно указывает на то, что они не были изготовлены ни иноземными мастерами какого-нибудь крупного азиатского центра, ни даже странствующими скульпторами, которые обходили страну в поисках прибыльных или достойных их славы заказов [21], но обязаны своим появлением скромным камнерезам, обосновавшимся в каком-нибудь соседнем городе.

Наиболее значительные памятники также входят в число тех, чье местное происхождение установлено наилучшим образом, поскольку перевозка их повлекла бы за собой как чрезмерные расходы, так и немалый риск. Таким образом, собрание крупных митраистских барельефов представляет собой наиболее интересную серию памятников для изучения провинциального искусства в период Империи. Безусловно, эти скульптуры, предназначенные для установки их в апсидах храмов для поклонения верующих, являются шедеврами ничуть не в большей степени, нежели вся масса сделанных по обету табличек, но все же с ними обращались не столь бесцеремонно, и можно заметить, что их авторы прилагали старание, чтобы сделать их как можно лучше. Если даже они не могли проявить должной изобретательности в том, что касалось их сюжета, то демонстрируют свою находчивость в расположении фигур и в умелом исполнении их в материале.

Впрочем, рассматривая эти фрагменты, не следует забывать о том, что на помощь скульптору приходил художник, и его кисть могла дополнить то, что лишь едва наметил резец. На голый мрамор или оштукатуренный камень наносились яркие цвета: зеленый, синий, желтый, черный и все оттенки красного сочетались здесь без всяких ограничений. Цветовые контрасты подчеркивали крупные контуры и выделяли второстепенные детали. Часто детали изображались только кистью. Наконец, некоторые участки выделялись позолотой. В полумраке подземных храмов скульптурный рельеф оказывался почти неразличим без яркой полихромной окраски. Впрочем, такая окраска соответствовала традициям восточного искусства, и уже Лукиан противопоставляет простые и изящные формы эллинских богов яркой пышности божеств, пришедших из Азии[22].

Самые примечательные среди таких произведений были извлечены на свет на севере Галлии или, точнее говоря, на рейнской границе: это большие барельефы из Нойенгейма, Остербюркена, Геддернгейма и Саарбурга[23]. По-видимому, всю эту группу памятников следовало бы отнести к той любопытной скульптурной школе, которая процветала в Бельгии во II и III веках, и произведения которых выгодно отличаются от продукции мастерских юга[24]. Взглянув на барельеф из Остербюркена[25], наиболее полный из всей серии, нельзя не поразиться богатству и общей гармоничности этой обширной композиции. Неясность впечатления, возникающая от скопления персонажей и их групп, — недостаток, который так же присущ митраистским памятникам, как и многим другим творениям той эпохи и, в частности, саркофагам с обычно чересчур перегруженной композицией, — сглаживается здесь за счет разумного использования резных ободков и обрамлений. Если бы мы пожелали дать критическую оценку всем этим творениям, их легко было бы упрекнуть в нарушении пропорции некоторых фигур, угловатости их движений и, в некоторых случаях, в напряженности поз и неестественном положении одежд, но эти изъяны не должны поглотить наше внимание настолько, чтобы мы забыли о тонкости работы в рыхлом материале и, в особенности, о том, что в этих произведениях с очевидным успехом нашел свое воплощение поистине грандиозный замысел. Попытка исполнения в камне не только самих божеств, но и всей космогонии мистерий и эпизодов легенды о Митре, вплоть до великого жертвоприношения быка, представляет собой весьма рискованную задачу, осуществление которой, пусть даже несовершенное, уже заслуживает всяческого уважения. Уже в более ранние времена можно обнаружить, в частности, на саркофагах, применение техники, состоявшей в изображении последовательных сцен того или иного действия на наслаивающихся друг на друга плитках[26], либо на параллельных плоскостях, однако мы тем не менее не могли бы привести в пример ни одного памятника римского язычества, который мог бы в этом отношении сравниться с нашими барельефами, и аналогичной попытки мы могли бы дождаться лишь в произведениях христианских мозаистов, украшавших обширными композициями внутренние стены церквей.

М. Ф. Дрексель[27] в недавнее время попытался вновь и с большей, чем я, точностью представить развитие и распространение скульптурных типов, преемственность которых можно проследить в митраистских памятниках. Мы вслед за ним можем выделить различные стадии их развития:

I. Наиболее простая группа — группа тавроктонного Митры, изображающая его приносящим жертву в честь победы и лишенная всяких дополнительный фигур. В такой первоначальной форме, как форма скульптурного рельефа, этот тип сохранился в серии изображений, обнаруженных в Риме и ближайших его окрестностях. Он совершенно не представлен в провинциях[28].

II. Промежуточные этапы, где к простому изображению тавроктонного бога добавлены либо изображения факелоносцев[29], которые до сих пор представлялись отдельно от основной группы, либо бюсты Солнца и Луны[30], и где вся композиция помещается среди скал [31], привели к созданию наиболее распространенного типа барельефов. Этот последний изображает Митру, приносящего в жертву быка, между двумя факелоносцами, в пещере, над которой находятся изображения Солнца и Луны (с. 111). Такой тип встречается повсюду, где нашел распространение культ персидского бога, в Египте и в Африке, равно как и в северных странах. В массе барельефов этого наиболее общего типа можно выделить серию находок, занимающих промежуточное положение между прирейнской и придунайской группами, о которых мы скажем немного ниже[32], и распространенных в Италии, Норике и в части Паннонии. Здесь культ из Италии проникал далее вдоль Аквилейской дороги (с. 90), и этот его путь подтверждается данными археологии[33].

Добавим, что еще сравнительно простым вариантом этого типа является композиция, в которой Митра, солнечный бог, предстает в окружении одних только знаков Зодиака, бюстов Ветров и Времен Года, то есть космических символов. Два наиболее примечательных памятника такого рода были, что любопытно, открыты в двух крайних точках римского мира, один — в Сидоне в Финикии (с. 161), а другой — в Лондоне (с. 79). Но этот тип был, без сомнения, также распространен, во всяком случае, в некоторых промежуточных областях [34].

III. Композиция усложняется добавочными сценами, взятыми из божественных легенд, которыми иногда дополняются космические изображения. Такие второстепенные картины лишь крайне редко встречаются в Риме и в Италии (пам. 31, 114). В этой категории следует различать две группы памятников — придунайскую и прирейнскую.

Придунайская группа характеризуется наличием под традиционным изображением тавроктонного Митры своего рода обрамления, содержащего изображения трех сцен в сводчатых рамках: Митра, стоящий на коленях перед Солнцем, затем — трапеза и вознесение обоих союзников (с. 182). Наиболее ранняя композиция сохранилась, как видно, на одном из памятников (№ 163), где эти второстепенные группы помещаются на цоколе, поддерживающем тавроктонного бога, выполненного в форме рельефа. Это древний обычай, присущий греческой традиции искусства, — изображать на пьедестале или на троне статуи божеств и рельефы, дабы прославить их великие деяния. Этот обычай, вероятно, уже применялся в изображениях Митры, созданных пергамской школой (с. 273), которая, как известно, часто имитировала некоторые техники классического искусства. В придунайские области она, должно быть, проникла именно из Малой Азии. Этот первоначальный тип вскоре был дополнен здесь другими фигурами — сперва по верхнему краю скульптурной пластины, затем на поверхности рельефа рядом с тавроктонным Митрой и факелоносцами.

В прирейнской группе в построении памятников прослеживается иная модель. Нижнее обрамление отсутствует полностью. Напротив, основная группа располагается под своеобразными монументальными вратами, косяки и перемычка которых украшены небольшими прямоугольными пластинами (с. 72). Выбор и последовательность изображений на них сильно отличается от добавочных сцен на придунайских барельефах. Дрексель не без оснований сопоставляет такую особую композицию с некоторыми восточными традициями: памятники в форме ворот часто встречаются в эллинистическом искусстве Малой Азии. Статуи богов помещают в своеобразную рамку — внутрь сооружения, образованного двумя стояками и колоннами с архитравом[35]. Но, возможно, такие врата являются входом в храм, сквозь который виднеется божество. В митраистском искусстве они одновременно обозначают пещеру, в которой, согласно легенде, было совершено заклание быка, и священный грот, в котором ему поклонялись верующие. Помимо того, косяки и перемычку украшают сцены, изображающие весь сюжет священной легенды, об эпизодах которой часто напоминали независимые изображения внутри гротов. Таким образом, большие барельефы прирейнской группы представляют своего рода отображение всего содержимого святилища Митры.

Придунайская и прирейнская группы не происходят одна из другой: обе они, по-видимому, восходят к азиатским моделям, имитировавшимся, вероятно, в Паннонии и в Германии со времен введения там митраистского культа, принесенного солдатами, около 70 г. н. э. В Риме и в Италии, как и на юге Галлии, где экзотическую религию проповедовали рабы и иноземные торговцы, сложилась художественная традиция, независимая от традиции приграничных областей.

Мы здесь не ставим себе задачей выяснение происхождения каждого из изображений, возникающих на митраистских памятниках. Тем не менее мы хотим показать, что, несмотря на их разнообразие, все они распадаются на два или даже три хорошо очерченных класса. Ряд фигур был в низменном виде заимствован из традиционных типов греко-римского искусства. Ахура-Мазда, сокрушающий выступивших против него демонов, — это эллинистический Зевс, расправляющийся с титанами (с. 149); Веретрагна трансформировался в Геракла; Солнце — это Гелиос, длинноволосый юноша на своей квадриге. Нептун, Венера, Диана, Меркурий, Марс, Плутон, Сатурн предстают перед нами в своем обычном облике, в одеждах и с атрибутами, издавна признаваемыми за ними. Точно также персонифицированные образы Ветров, Времен года и Планет сложились задолго до распространения митраизма, и этот культ лишь воспроизвел в своих храмах давно ставшие обыденными модели.

Напротив, по крайней мере один персонаж преобразовал в себе азиатский архетип: это львиноголовый Кронос. Как и большинство ему подобных, это чудовище с головой животного создано воображением Востока. (Рис. 26-27)

Его генеалогия, несомненно, заставляет нас обратиться к ассирийской скульптуре [36]. При этом художники Запада, имея перед собой задачу представить божество, чуждое греческому пантеону, и, не будучи связаны традицией какой-либо школы, дали полную волю своей фантазии. Различные преобразования, которые претерпел его облик, обусловлены, с одной стороны, религиозными соображениями, — тенденцией к все большему усложнению символики этой обожествленной персонификации и, соответственно, к умножению его атрибутов, — с другой стороны, эстетическими потребностями — желанием по возможности смягчить чудовищный образ этого варварского персонажа и постепенно придать ему человеческие черты. Это привело даже к тому, что его львиная голова была вовсе устранена, и взамен ее довольствовались изображением льва у его ног, либо маску этого зверя помещали ему на грудь[37]

Этот львиноголовый бог Вечности является наиболее оригинальным творением митраистского искусства, и даже если он совершенно лишен привлекательности и изящества, то необычность его облика, внушительный корпус приписываемых ему атрибутов вызывали любопытство и возбуждали работу мысли. Помимо этого божества Времен, можно с достаточной уверенностью установить восточное происхождение лишь некоторых эмблем, таких, как фригийский колпак, повешенный на жезл, или возвышающаяся над орлом сфера, изображающая Небо[38]. Так же, как и Митра, приносящий в жертву быка, и другие сцены, в которых действует этот герой, безусловно, представляют собой в большинстве случаев лишь преобразование сюжета, популярного в эллинистическую эпоху, хотя не всегда возможно обнаружить первоначальный образец, которому следовал римский мраморщик, или те элементы, которые он соединил в своей композиции. Впрочем, художественная ценность этих интерпретаций в целом очень невелика. Если сравнить лишенную всякой жизни композицию, являющую собой сцену появления Митры из скалы, с живой картиной рождения Эрихтония, каким представляют его росписи на керамике, можно видеть, до какой степени греческие керамисты имели превосходство в изображении похожей темы. Недостаток новизны в митраистской иконографии вступает в странное противоречие с тем значением, которое приобрело представлявшее ее религиозное движение. В очередной раз можно сделать заключение о том, насколько обновление в скульптуре сделалось невозможным ко времени распространения персидских мистерий в империи. Если в эллинистический период можно было с успехом сотворить некие небывалые образы египетских божеств, удачно отразившие их характер, то в эпоху Империи большинство маздеистских божеств, несмотря на свою совершенно особую природу, должны были волей-неволей принять облик и одеяние жителей Олимпа, и хотя была сделана попытка изобрести новые типы для некоторых необычных сюжетов, вся она свелась к жалкой банальности. Обильная роскошь, унаследованная от прежних поколений, подорвала творческие силы искусства, и, привыкшее жить за счет заимствований, оно само по себе сделалось бесплодно.

Но мы были бы несправедливы к адептам митраизма, требуя от них то, чего они никогда и не стремились сделать. Проповедуемый ими культ не был культом красоты, и пристрастие к пластической форме, несомненно, представлялось им бессмысленным, если не предосудительным. В их глазах имело значение лишь религиозное чувство, и для пробуждения его они обращались, главным образом, к разуму. Несмотря на многочисленные заимствования, вынесенные из сокровищницы образов, созданных греческой скульптурой, митраистское искусство, по существу своему, осталось азиатским, как и те мистерии, выражением которых оно являлось. Создание эстетического впечатления вовсе не было его главной задачей, оно не стремилось очаровать, но рассказать и преподать наставление — и сохраняло в этом верность традициям Древнего Востока. Нагромождение персонажей и групп, тесно заполняющих пространство некоторых барельефов, масса атрибутов, которыми перегружены изображения вечного Кроноса, указывают на то, что вместе с новой формой религии родился и новый идеал. Эти неуклюжие или бесцветные символы, применявшиеся во множестве, о чем свидетельствуют наши памятники, совсем не пленяют своим благородством или изяществом, но чаруют ум волнующим соблазном неведомого, и возбуждают в душе почтительный трепет перед высшей тайной.

Главным образом этим объясняется то, что данное искусство, весьма изощренное, несмотря на свои недостатки, способно было произвести неотразимое впечатление. Оно было связано с христианским искусством сходством по сущности, и символика, введенная им на Западе, не ушла в небытие вместе с ним. Даже аллегорические образы космического цикла, которыми изобилуют творения адептов персидского бога, обожествлявших полностью всю природу, были восприняты христианством, хотя на самом деле противоречили его духу. Таковы изображения Неба и Земли, и Океана, Солнца, Луны, Планет и знаков Зодиака, Ветров, Времен года и Стихий, столь часто встречающихся на саркофагах, в мозаиках и в миниатюрах[39].

Посредственные композиции, передающие, по замыслу художников, эпизоды легенды о Митре, оказались вполне достойными для подражания в христианские века, и они не могли не учитывать сложившиеся традиции в технологии изготовления. Когда после победы Церкви перед скульпторами встала задача передать до тех пор не знакомые им сюжеты, и они столкнулись с трудностью изображения в камне библейских персонажей и повествований, их чрезвычайно вдохновила возможность принять за образец те формы, которые уже вошли в обиход благодаря персидским мистериям. Некоторые изменения в одежде и позе превращали языческую сцену в христианский сюжет: Митра, стреляющий из лука в скалу сделался Моисеем, заставившим забить родник из скалы Хорив[40]; Солнце, возносящее своего союзника над Океаном, послужило образом для выражения сцены вознесения Илии на огненной колеснице [41], и до самого средневековья тип тавроктонного бога сохранялся в изображениях Самсона, разрывающего пасть льву.