В Серебряном Лесу все шел и шел снег. Большие снежинки, засыпая все вокруг, безостановочно летели всю ночь, и вот около каждой травинки намело толстый округлый столбик из снега, и на каждой веточке сверху насыпало ее собственную белую копию. Брок глянул вверх, и его заворожили мириады белых пятнышек в воздухе. Казалось, они падают прямо ему в глаза, будто их притягивало к земле магнитом; вместе с тем они не спешили, скорее целеустремленно плыли по ветру. Он встряхнулся, и с него вихрем посыпались снежинки, а потом он отступил подальше под Старый Бук; между огромных корней, образующих невысокую стенку по сторонам от входа в логово, осталась выглядывать лишь его голова. Брок наслаждался ночью; стояла та безмятежная тишь, когда каждый звук тут же гаснет в толстом одеяле белизны, и, несмотря на снег, воздух был относительно прозрачен, так что он мог различить пруд в полях за лесом.

Семейство Брока проживало в Буковом Логове множество поколений, кое-кто поговаривал — с До-Людских времен, и тогда логово, конечно, лежало как раз посредине огромных первобытных лесов, покрывавших всю землю. Теперь, когда человек истребил едва ли не все леса, поля захватили пространство почти до самого логова, так что оно оказалось у кромки леса, и сам Серебряный Лес съежился до размеров недолгой прогулки и в длину, и в ширину. Таким образом, логово превратилось в удобный наблюдательный пункт, а Брок принял на себя роль стража леса и проводил большинство ночей, приглядывая за полями или прогуливаясь вдоль опушки, заодно подыскивая, чего бы поесть. Прочие животные таким положением дел были довольны, потому что Брок научился отличать настоящую опасность (и тогда он громко тявкнул бы два-три раза) от простой нужды соблюдать осторожность — и в этом случае он не поднимал тревогу, а всего лишь наблюдал и выжидал, пока инцидент не исчерпывался сам собой.

Этой ночью он особо не волновался. Ночами вроде этой Великий Враг почти никогда не показывался, а если кто-то из его народа и появлялся, то лишь чтобы промелькнуть вдалеке в этой их забавной стоячей манере — балансируя на двух ногах, с опущенной головой, и, бывало, не успевал Брок их приметить, как они тут же исчезали. Брок немножко жалел их, так редко видящих красоту и умиротворенность подобных ночей, и размышлял, было ли это причиной их натуры или же следствием. Ибо из-за враждебности ко всему они на языке Древних звались «Уркку», или Великий Враг.

Погрузившегося в размышления Брока внезапно вернул к действительности запах, донесшийся сквозь снегопад; Брок припал к земле и приложил ухо к одному из огромных боковых корней. Приближались уркку; Брок слышал двуногую поступь, которую ни с чем не спутать, но уркку было всего двое, и они шагали медленно и ровно. Держась пониже, он пристально вгляделся сквозь снежинки, теперь ставшие помехой, потому что попадали ему в глаза и мешали смотреть; он увидел, как уркку обогнули пруд и собрались пересечь большое поле перед лесом. Они коротко передохнули, опершись о старые деревянные ворота при входе на поле, а потом пошли по нему напрямик к логову. Хотел бы Брок знать, поднимать ли тревогу; он редко устраивал ее ночью, даже когда уркку были на подходе, потому что люди, приходящие в лес затемно, редко причиняли вред. Вот если бы у непрошеных гостей были инструменты, которыми те копали землю, или длинные тонкие штуковины, изрыгающие смерть, тогда он потревожил бы лес.

Напрягая все мускулы, подергивая черным кончиком носа, он наблюдал, как они медленно идут вперед, теперь уже несомненно направляясь в сторону перелаза через изгородь, который был шагах в тридцати от Старого Бука. Было ясно, что они хорошо знают лес, потому что они не мешкали и не озирались, как большинство уркку, а вместо этого перебрались через перелаз и направились прямо к Большому Дубу в центре. Чтобы дальше наблюдать за ними, Броку пришлось вылезти из логова и медленно прокрасться к небольшому ручью, пересекавшему Серебряный Лес, откуда он мог видеть уркку отчетливее. Он подполз ближе к зарослям рододендрона, спускавшимся к ручью, и его взору предстала необычная картина.

Все было до крайности странно. Первое, что поразило его — он не испытывал отвратительного чувства страха, почти всегда нападавшего на него вблизи уркку; все инстинкты говорили ему, что опасности нет и что если даже его увидят, ему ничто не грозит. Второе — он приметил, что один из двоих, повыше, с волосами покороче, нес издающий непонятные звуки сверток, с которым обращался очень бережно. Другой, с гораздо более длинными волосами, сейчас усеянными белым, просто неподвижно стоял, пока первый опускал сверток на землю под дубом, у самого основания огромного ствола. Затем он принялся копаться в снегу и укрывать сверток найденными под снегом листьями и торфяным мхом, покуда не остался свободным лишь маленький участочек наверху, из которого до Брока доносились странные звуки, похожие на плеск реки на мелководье.

Лишь только человек встал, сквозь недвижный воздух неожиданно пробился перезвон колоколов. Это церковь в деревне сзывала народ на Рождественскую полуночную службу. Для Брока то было зловещее предзнаменование. Полночные Колокола раздавались раз в году, и двумя днями позже приходили убийцы. Лес нужно предупредить! Он обернулся к странной картине под дубом и увидел, что двое стоят на коленях у свертка. Тот, что с длинными волосами, приблизил голову к незакрытому промежутку, помедлил секунду-две и отодвинулся. Потом оба встали с коленей и на мгновение обхватили друг друга руками — такого Брок ранее за уркку не замечал. Он почувствовал исходящее от них глубокое чувство нежности и печали, и его самого начало пощипывать от волнения и предчувствий, пока он глядел, как они медленно, рука в руке, идут прочь оставив сверток под Большим Дубом.

Он подождал, пока они не вернулись к перелазу и не двинулись через поле, и тогда начал очень медленно и осторожно перебираться по бревну — единственный способ преодолеть поток, если только не обходить его до самого перелаза. Бревно, покрытое мхом и постоянно влажное от воды, и в лучшие времена было скользким, а теперь, со слоем снега поверху, и вовсе предательским. Броку следовало бы пуститься в долгий путь вокруг, но он всегда слыл нетерпеливым барсуком, а сейчас его так разбирало любопытство, что задержаться на лишнюю секунду было совершенно невозможно. Он медленно-медленно лез по бревну, крепко вцепляясь в него здоровенными передними когтями. Брок поглядывал на неприятного вида, смолянисто-черную на фоне белизны обоих берегов воду под собой, и видел, как растворяются и пропадают снежинки, едва коснувшись поверхности. До того берега было уже недалеко. Снежинки почти перестали падать, и от воды начал отражаться знакомый серебристый свет. Он осторожно сполз с бревна и снова почувствовал под лапами мягкий и податливый снежок. Эта часть леса была полна папоротника и глубокого снега, поэтому надлежало вести себя аккуратно, чтобы не провалиться в сугроб; идти по кроличьим следам тоже было бесполезно, поскольку кролики так легки, что могут спокойно разгуливать по предательским наметам снега. Брок осторожно продвигался в сторону дуба, на ходу обнюхивая воздух и каждые несколько шагов останавливаясь и прислушиваясь. Лес теперь омывал лунный свет, не слышалось ни звука; этой ночью все сидели по норам, и даже у Брока начало холодить спину там, где снег ее подмочил и теперь замерзал на шерсти.

Наконец он оказался в паре шагов от шумного свертка и смог лучше рассмотреть его. Увиденное его изумило; в единственном не укрытом месте он рассмотрел круглое розовое личико, которое, приметив Брока, расплылось в широкой улыбке. В глазенках сияло счастье, и, несмотря на неуместность веселья, Брока захлестнула внезапная волна симпатии, победившая осторожность и удивление. Он подвинулся ближе и ткнулся носом в щеку ребенка. Личико заулыбалось еще сильнее и начало издавать странный булькающий шум, который Брок слышал раньше. Он лишь однажды видел живое существо вроде этого: два или три лета назад в лес пришли два уркку, несущие еще одного, и сели поесть совсем рядом со Старым Буком. Они все еще оставались там, когда настал вечер, и Брок некоторое время наблюдал за ними вблизи из тени при входе в логово. Тогда он рассудил, что с ними человеческий щенок, и это маленькое существо, лежащее под дубом, несомненно, такое же.

— Так, так, — проворчал он себе под нос. — Странно это. Что мне с тобой делать?

Он пытливо поглядел на маленькое личико. Первое, что пришло ему в голову, — что ребенок оставлен здесь временно и что двое уркку, которые принесли его, скоро вернутся за ним; он уже сообразил, что они, должно быть, родители ребенка. Но погода слишком холодна, чтобы оставлять юное создание в лесу, и было что-то странное в том, как расставались с ним те двое; что-то очень окончательное и печальное, но и прекрасное. Все это Брок чувствовал интуитивно, ибо во всем животном царстве барсуки известны как самые чувствительные существа; именно это, вкупе с мудростью, рожденной многовековой историей, выдвигает их на особое место.

Теперь все эти соображения объединились и заставили Брока снова почувствовать то возбуждение, которое пришло к нему при первом взгляде на сверток. В глубине сознания он не сомневался, что найдутся какие-нибудь легенды и пророчества, начинающиеся как раз с такого события, при котором он сейчас присутствовал. По телу барсука пробежала волна дрожи, отчего шерсть на спине встопорщилась.

Брок все еще раздумывал об этом, когда ночную тишину нарушили душераздирающие крики. Подобные он слышал один-единственный раз, когда зайцев, живших в полях возле Серебряного Леса, поразило из смертельных палок уркку. Он быстро глянул вниз: недавняя широкая улыбка исчезла с маленького личика, а бульканье сменилось отчаянными воплями. Брок быстро додумался, что дело в холоде; даже он, с его плотным мехом, начинал дрожать. Времени на размышления не оставалось; он должен быстро согреть ребенка, а это значило, что придется взять его с собой в логово, где ему придется остаться, по меньшей мере, до утра. Брок смешливо засопел, прикинув, что скажет Тара, его барсучиха, когда он притащит домой человеческого щенка. В свое время он устроил немало странных проделок, но с этой не могла бы сравниться ни одна из них. Ребенок по-прежнему вопил во всю глотку, и Брок испугался, что скоро звери со всего леса подымутся и сбегутся сюда — поглядеть, откуда шум. Некоторые из них ненавидят уркку так сильно, что попросту убьют ребенка на месте, значит, следует его утихомирить. Он наклонился над свертком, и, ухватив его двумя большими передними когтями, стал пятиться, таща маленькое создание между передних лап так, что его тельце пристроилось у груди Брока. Тепло, шедшее от шерсти, похоже, сделало свое дело, и скоро ребенок снова счастливо забулькал. Теперь возможность срезать дорогу обратно через бревно отпала, поэтому он пустился в долгий обход по новой части леса, свернув у перелаза.

Путь отнял много времени; Броку приходилось заботиться, чтобы на ребенка не попало слишком много снега, и нести его над землей, чтобы тот не намок и не замерз. Несмотря на эти сложности, Брок наслаждался путешествием; ребенок высунул ручки наружу и тянул его за мех или гладил по передней лапе, а иногда барсук останавливался на пару секунд, чтобы своим влажным носом потереть у младенца под подбородком или вокруг шеи. В ответ тот расплывался в широкой улыбке и хихикал. Брок не встретил на пути никого из других зверей, чему был крайне рад, потому что было бы непросто объяснить, что это он делает, бредя задом наперед с человеческим ребенком между лап. Наконец, едва чистый серебряный свет луны начал уступать место бледно-желтому солнечному, он добрался до Старого Бука совершенно измотанный и приготовился к граду вопросов, которым его, конечно же, встретят остальные члены семьи. Утомленный, но довольный Брок стал задом наперед спускаться в нору, таща за собой своего маленького дружка-человечка. А тот улыбался и булькал в блаженном неведении о роли, которую предназначило ему сыграть провидение.

Реакция Тары на находку оказалась в точности такой, как ожидал Брок. Когда он со своим крохотным грузом влез в главную камеру, барсучиха попросту поднялась на задние лапы, уложила передние на бедра и стала в молчаливом изумлении покачиваться из стороны в сторону. Она-то думала, ее больше не удивит ни одна выходка ее барсука с тех самых пор, как он ушел с двумя их щенками, Зиндди и Синккой, порыскать по улицам близлежащей деревни, и привел домой пса, с которым они там подружились. С тех пор пес этот, по имени Сэм, довольно часто навещал их с новостями из деревни. Его хозяин был из людей, воюющих с лесом, и Сэм заранее давал барсукам знать, когда они с другими уркку появятся в лесу. Дружба с Сэмом, стало быть, обернулась большой пользой. Но это!..

— На этот раз ты зашел слишком далеко! Это же уркку, тварь из рода, который преследовал и мучил наших предков многие поколения, и не только наших, но предков всех живых существ в этом лесу! Ты что, забыл историю своего прапрадедушки, которого привязали цепью к бочке, а потом спустили свирепых псов, чтобы они порвали его в клочья? А когда он справился с одной сворой, они спустили на него других, и еще, и еще, пока они не растерзали его! И неужели ты так скоро забыл дошедшую до нас историю об истреблении всего логова в Высоком Лесу десять полных лун назад? Люди накачали в их логово какого-то ядовитого воздуха, и он мучил их рвотой и жег им легкие, и они умерли самой ужасной смертью. И эта маленькая тварь, когда вырастет, станет одним из Великих Врагов! Что мы будем с ней делать? Как мы ее защитим от других лесных жителей, которые ненавидят уркку еще сильнее, чем мы, если только есть такие? И чем она будет питаться?

Но как-то так вышло, что тут она взглянула на маленькое беззащитное существо, лежащее на земляном полу логова. Оно выглядело таким далеким от племени, про которое говорила барсучиха, что казалось совсем другим животным. И она его пожалела. Существо встретило ее взгляд широкой улыбкой и счастливым лопотанием, хватая вытянутой ручонкой воздух. Тара посмотрела опять на Брока, который никак не отвечал на вопросы, потому что ему нечего было сказать. Не из таких барсуков был Брок, чтобы оставить живое существо умирать на морозе, и единственное, что он мог сделать, — это принести малыша домой. Вдобавок (и этого барсук пока еще не объяснил, частью потому, что не знал как выразиться, а частью потому, что не был уверен, поймет ли его Тара) Брок чувствовал, что всей этой истории каким-то образом было предназначено случиться и что сам он всего лишь играл в ней некую определенную ему роль.

Брок встал на задние лапы, потянулся навстречу Таре, и барсуки потерлись носами; она закрыла глаза от удовольствия, и Брок подумал, как сильно он ее любит. Он стал поглаживать ее по голове передней лапой.

— Щенки у нас появятся только к Пробуждению, вот я и подумал: может, до той поры можно уделить ему немного твоего молока? Пусть живет здесь, с нами, пока не вырастет слишком большим, и, я уверен, ягодами, фруктами и грибами он будет лакомиться не хуже нас. Не беспокойся, все будет в порядке. — Он хотел добавить что-то еще, но был так измотан, что глаза у него против воли закрылись, и Брок начал уплывать в мир снов. — Разбуди меня ближе к Солнцу-Высоко, — успел пробормотать он, прежде чем завалиться на кучу сухого папоротника-орляка в углу и захрапеть.

Тара перенесла ребенка к дальней стороне их большой круглой пещерки и положила отдыхать на подстилку из лабазника[1], который собрала и отложила в прошлом году для собственных щенков. Запах лабазника обычно перебивает все прочие — как раз то, что надо для щенят, а значит, решила она, сгодится и для человеческого детеныша. Затем она сняла все слои одежды и ткани, в которые ребенок был закутан, и сложила в углу, чтобы позже вынести и зарыть. Нашелся, однако, предмет, который она решила сохранить, — прекрасная многоцветная шелковая шаль. Таре она понравилась и на цвет, и на ощупь. Спустя годы маленький зверек, так мирно лежащий здесь, быть может, обрадуется напоминанию о прошлом, какой-то связи со своим наследием. Она отнесла шаль в их спальню, вырыла в одной из стен небольшую нишу, поместила туда шаль и присыпала землей.

К тому времени, как она закончила, ребенок снова начал кривить маленькое личико, а затем закричал. «Должно быть, изголодался», — подумала Тара и легла к нему. Она надеялась, что в ее сосцах достаточно молока. А вдруг нет? Тогда беда! Она не знала, чем еще его можно кормить. Впрочем, собственных щенков, как сказал Брок, ждать осталось не слишком долго, так что с молоком у Тары вроде бы должен быть порядок. Она подтянула детеныша к себе и лапой повернула его лицо к соскам. Пару томительно тянувшихся минут ничего не происходило, но потом, к бурному облегчению Тары, он начал сосать. По физическим ощущениям человечек для барсучихи был словно любой из ее собственных щенков-сосунков, но с эмоциональной стороны она чувствовала себя нелепо, ведь ее тело сейчас питало человеческого детеныша. Если бы ее сосал щенок другой самки, и то было бы уже довольно необычно, а тут совсем другое животное, и притом уркку!

Несмотря на странность происходящего, Тара испытывала к ребенку те же тепло и нежность, которые раньше испытал Брок. Она сидела, баюкала на лапе эту непонятно-чуждую головку, чувствовала, как детеныш сосет, и постепенно ее охватывал восторг: в ее жизнь вошло настоящее приключение!

Малыш скоро насытился, и Тара бережно положила его на лабазник и прикрыла полосками бересты, поверх которых натаскала сухого папоротника-орляка. Ребенок довольно быстро заснул, и Тара принялась за уборку камеры: вытащила старую запачканную подстилку и положила на пол новую из куч за стеной жилой комнаты. Время от времени она проводила лапой по крову, чтобы очистить его от паутины, поскольку потолок был расчерчен корнями Старого Бука, и пауки любили устраиваться между ними. Наконец она добралась до входа в туннель и прошлась лапами по трем большим корням, обрамлявшим входной проем: один сверху и два по сторонам. За столетия их чистили так часто, что они приобрели чудесный густо-коричневый оттенок, стали блестящими и гладкими. Еще на них виднелись снизу легкие запилы — там точили свои когти барсуки, когда особенно темные и промозглые ночи не давали им пойти и поскрести что-нибудь снаружи логова. Эти отметки-царапины всегда напоминали Таре о поколениях барсуков, которые жили здесь. Она задумалась, как они умерли: скольких из них убил Великий Враг, а сколько просто мирно отошли во сне.

Покончив с уборкой, барсучиха направилась вверх по короткому проходу, ведущему в лес. Она высунула нос на свежий воздух, и ей немедленно пришлось сощуриться, потому что с голубого неба ярко светило солнце; оно отражалось от снега, ровно лежавшего повсюду толстым белым покровом. Она и не глядя на солнце могла сказать, что оно стоит высоко, сияя сквозь ветви Старого Бука. Настало время поднимать Брока с постели. Тара задом вернулась по проходу (поскольку развернуться было негде) и подождала, пока глаза не приспособятся к свету в комнате. Подойдя к Броку, она мягко тронула кончиком носа его нос. Барсук спокойно проснулся, зевнул, потянулся и встал.

— Привет, — сонно сказал он, а потом увидел ребенка. — Ох ты!.. — воскликнул он, когда к нему начали возвращаться события прошедшей ночи и до него в полной мере дошло, что он натворил.

— Ты хотел, чтобы я разбудила тебя к Солнцу-Высоко, — сказала Тара.

— Да. Дел полно, а времени маловато. Прошлой ночью я слышал Полночные Колокола, и ты знаешь чем они обернутся завтра, поэтому сегодня вечером я должен созвать Совет. И еще этот детеныш уркку. Ты смогла покормить его? — Тара кивнула. — Хорошо. Но кое-кому из них он не понравится, и они могут даже решить прикончить его. Им, разумеется, придется всё рассказать; мы ни за что не сохраним детеныша в тайне, когда он станет больше, и лучше сказать им сейчас, когда он такой беззащитный и безобидный, чем позже, когда он подрастет и станет сильнее походить на уркку. Момент, конечно, неудачный, если вспомнить, что завтра Враг придет калечить и убивать нас. Мне нужно пойти и сказать Уорригалу, чтобы он собрал Совет, а потом нам лучше поговорить с остальными членами нашей семьи. — Он пошел к дверному проему. — Везде так чисто прибрано, — заметил он и исчез в проходе.

Он вынырнул навстречу свету дня, и его, как и Тару, ослепил блеск снега. «Слишком ярко, — пробормотал он, — слишком ярко». Однако ощущать мордой и спиной солнечное тепло было чудесно; казалось, оно расходится по всему телу и наполняет его новой жизнью. Он дважды негромко тявкнул, глядя вверх на Старый Бук. Ответа не последовало. «Дремлет, наверное», — подумал он, и тявкнул снова. Внезапно Брок почувствовал, что за спиной кто-то есть, и обернулся. Это стоял и моргал, глядя на него, Уорригал Мудрый.

— Не делай так, — сказал Брок. — Ты напугал меня!

Уорригала не услышишь; было что-то сверхъестественное в том, как он мог летать даже среди ветвей и густых рододендронов, не издавая ни звука.

— Ты хочешь, чтобы я созвал Совет, — сказал Уорригал. — Я тоже слышал колокола прошлой ночью.

— Да, — сказал Брок. — Собери их к ночи. И послушай, Уорригал, есть еще одно дело, о котором я намерен рассказать на Совете, и я бы хотел сразу вкратце переговорить с тобой.

Брок чувствовал, что благоразумнее рассказать Уорригалу о странном госте и привлечь филина на свою сторону прежде, чем извещать остальных. Все восхищались знаниями Уорригала, и к его советам в лесу всегда уважительно прислушивались, хотя некоторые одиночки, вроде Руфуса Красного, делали это не слишком охотно. Еще он чувствовал, что конфиденциальный разговор с Уорригалом поможет ему прояснить для самого себя кое-какие детали до того, как все дело выйдет наружу.

Барсуки и Совы были союзниками по охране Леса с легендарных времен. Барсуки знали землю, а Совы распоряжались в воздухе, и комбинация выходила очень даже неплохой. И те и другие были созданиями с неимоверно древними родословными и традициями — не то, что более свежие пополнения, такие, как фазаны и белки, — и могли друг у друга набираться немалых знаний и интуитивной мудрости. Поэтому Брок полагал, что если кто-то и может понять его переживания прошлой ночью, то именно этот доверенный друг. Кроме того, тот факт, что в эту самую минуту в его логове находится детеныш уркку, представлял собой довольно взрывоопасную новость. Вдобавок выдавался прекрасный случай сообщить Уорригалу, который, кажется, вечно узнавал все новости первым, кое-что, ему еще не известное.

К удивлению и досаде Брока, филина новость не потрясла. Уорригал лишь внимательно слушал, изредка медленно моргая, пока Брок излагал свою историю. Когда барсук закончил, Уорригал уставился вниз на снег и слегка переступил лапами по корню, на котором сидел. Проведя так несколько секунд, он повернул голову сперва направо, затем налево, как будто высматривал, не подслушивает ли кто. Потом пристально посмотрел на барсука.

— Ну, — нетерпеливо сказал Брок, — что скажешь?

— Если мои догадки верны, — ответил Уорригал со своей извечной важной миной всезнайки, — то ты, старина, избран для дела, которое войдет в легенды как самое важное событие в истории животного царства. Станешь Достославным Барсуком, чье имя будет жить вечно вместе с именами великих героев До-Людских времен. А может, даже превзойдешь их.

— Стоп-стоп, ради всего святого, — перебил барсук.

Он начал не на шутку тревожиться: одно дело быть Стражем Леса, делящим ответственность с Уорригалом и обязанным созывать Совет на экстренные собрания, но совершенно другое, когда тебе рассказывают всю эту чушь про легенды и историю да каким ты станешь знаменитым. Филин, конечно, преувеличивал; Уорригал все воспринимал серьезно и норовил простейшему событию придать внушительные масштабы. И все же, судя по виду, он и вправду не шутил.

— Но ведь я только и сделал, что спас человеческого детеныша от холодной смерти, — сказал Брок. Он не то чтобы действительно не понимал беспримерности такого события, но пытался теперь принизить его важность, упоминая о нем как о чем-то не слишком значительном. — Охо-хо, — только и примолвил он, поскольку Уорригал лишь стоял да таращился на него.

— Легенды говорят о Спасителе-уркку, который явится тем путем, каким прибыл прошлой ночью твой юный друг, — сказал наконец Уорригал. — Сверх этого мне ничего не известно. Твой дед, Бруин Храбрый, вероятно, тоже об этом знает, но эту историю рассказывают редко; отчасти потому, что она слишком невероятна, а отчасти потому, что ее окончание затерялось в туманах времени. Никто не знает ее конца, — добавил он, со вздохом припоминая, что поэтические обороты в его речи, которыми он крайне гордился, иногда бывали поняты неверно. — Следует сообщить Повелителю эльфов; он, конечно, знает легенду и подскажет нам, как поступить. Я об этом позабочусь. Пока что мы должны просто уговорить Совет оставить ребенка здесь и не трогать его. Никому ни слова, кроме Тары, о легенде или Лорде-эльфе. Мы должны по возможности держаться неприметно и вести себя как обычно, иначе уркку могут учуять, что в лесу что-то не так, и начнут тут шнырять. Предоставь мне действовать этим вечером, я знаю, как обращаться с Советом. Итак, до Луны-Высоко! — сказал он и бесшумно полетел прочь.

Брок сидел оглушенный, уставясь вдаль и раздумывая. Он пока не хотел возвращаться в логово, ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. При упоминании о Повелителе эльфов по спине у него пошли мурашки от предчувствий и опасений. Он вспомнил свое чувство предназначения и судьбы, когда впервые увидел ребенка, но ему и не снилось, что дойдет до такого. Все звери, конечно, знали о Королевстве Эльфов, но очень немногие действительно видели эльфа, не говоря уже о том, чтобы побеседовать с одним из них, и мысль о том, что его имя станет известно Повелителю, пугала Брока. Уорригал упомянул о разговоре с Лордом-эльфом так небрежно, словно они каждый день обедали вместе, но Броку не верилось, что филин знаком с ним настолько близко. По существу, это был первый раз, когда Уорригал упомянул об эльфах, хотя по косвенным приметам в разговоре Брок догадывался, что между эльфами и его другом есть какой-то контакт. Все же барсук был крайне обескуражен, услышав об этом вот так впрямую.

Как и все в лесу, он чувствовал подспудный страх перед эльфами, даже несмотря на то, что они ни разу не причинили ему вреда. Поговаривали, что они обладают странными силами и могут творить магию и что, хотя они обычно используют эти силы для помощи, иногда они могут воспользоваться ими против животного, которое угрожало стабильности леса и тем вызывало неудовольствие эльфов. Ходили истории о зверях, которых находили мертвыми без видимых ранений. Потому Брок предпочитал придерживать такие мысли на задворках сознания. И вот теперь внимание эльфов обращалось к нему — благодаря происшествию, которое, как он начинал подозревать, может оказаться первым из крайне неблагоприятной цепочки событий.

Солнце стало клониться вниз с высоты, которую занимало в середине дня, начало бледнеть и размываться, как это с ним бывает зимними послеобеденными часами. Чистое голубое небо уступило место росчеркам серых облачков, и теперь Брок мог оглядывать снежное пространство перед собой, не боясь ослепнуть.

Единственное, что он услыхал, — троекратное, через равные промежутки, «ку-гу!» Уорригала, который бесшумно, как тень, скользил меж деревьев. Это был призыв на Совет нынешней ночью, на котором вожаки лесных зверей обсудят тактику перед завтрашней Бойней. Деревья выступали на фоне бледного неба непреклонными черными фигурами, каждая ветвь выделялась собственным рисунком и характером, сучья казались костлявыми старушечьими пальцами. Пейзаж перед Броком дышал глубоким покоем, и это давало ему силу и решимость, которых он ранее не испытывал, — может быть, оттого, что никогда не нуждался в них. Он медленно повернулся и пустился обратно через земляной проход в родное логово, в его домашний уют.

Когда Брок миновал входной проем и увидал ребенка, свернувшегося в колыбельке, получившейся из передних лап Тары, то и веские слова Уорригала, и ощущение предстоящего путешествия, передавшееся ему от филина, куда-то улетучились. Тара уснула, привалившись спиной к дальней гладкой стенке из темно-коричневой земли, и, поглядев, как мирно она спит, Брок понял, насколько устал. Он решил отдохнуть, прежде чем выкладывать новости остальным членам семьи, жившим в логове. Ему предстояла пугающая задача — объясняться с Советом, хотя его радовала и ободряла готовность Уорригала помочь с этим хитрым делом, и у Брока появилось приятное предчувствие, что друг возьмет на себя все разговоры. В то же время ему не хотелось, чтобы какую-то часть возможной будущей славы похитил филин, и его немного беспокоила возможность того, что Уорригал может и вовсе загрести ее всю себе.

Но его глубокий освежающий сон слишком скоро нарушили яростная возня и неистовые взвизги. Он сонно открыл глаза и увидел стоящего над ним Старого Бруина и двух подростков, Зиндди и Синкку, которым теперь уже было почти три сезона от роду. Подростки прыгали вокруг Тары и пытались получить от нее объяснения, что это странное новое животное делает в логове и какого рода-племени этот зверь. Так что не было нужды объявлять новости прочим обитателям, новости объявили себя сами. Брок заговорил с молодняком как можно строже:

— Ну-ка, вы, двое, угомонитесь и идите сюда к нам с Бруином, я все объясню.

Они на секунду остановились, и тут же начали бороться друг с другом, сплетясь в объятиях и катаясь по полу.

— Эй! — окрикнул Брок. Щенки немедленно расцепились и опрометью побежали туда, где стояли Брок с Бруином. Шум разбудил ребенка, и тот заплакал, но Тара начала его баюкать, и вскоре он успокоился и с выражением глубокой сосредоточенности на личике закрыл глаза.

Бруин с серьезным видом стоял рядом с Броком, пока тот рассказывал троим барсукам о событиях, в итоге которых человеческий детеныш оказался в в барсучьей норе, в теплых лапах Тары, каковую картину и увидела наша троица, пробираясь сквозь переднюю камеру навстречу зимнему вечеру снаружи.

Бруин был дедушкой Брока и его единственным живым родственником; Броковых отца, мать и сестру одним ясным осенним утром убил газ, пока сам Брок, шести сезонов от роду и тогда холостой, рыскал по лесу в поисках пищи.

В тот день Брок возвратился и увидал целую группу уркку, собравшихся вокруг входа в логово, болтающих и громко смеющихся на этот свой гортанный манер, как будто они хотели, чтобы весь лес слышал, о чем они говорят. Потом уркку засунули в дыру большую змееподобную штуку, и в скором времени из норы вылетел ужасно кашляющий и задыхающийся Бруин с текущими из глаз слезами. Из своего укрытия неподалеку Брок видел, как Бруин свирепо атаковал ближайшего к логову человека, терзая зубами его ноги, покуда человек не упал; после этого старый барсук с рычанием прыгнул на другого уркку и сшиб его с ног, после чего убежал к изгороди, где таился Брок. Брок присоединился к нему, оба понеслись по лесной опушке, пробрались к большому потоку и отсиживались там в укрытии, перепуганные и подавленные, до конца ночи. На следующий день, осторожно вернувшись в логово, они обнаружили, что воздух внутри все еще жжет им глаза и легкие, поэтому им пришлось переждать несколько ночей и лишь потом спуститься в нору. Они нашли всех домочадцев мертвыми; их глаза были страшно выпучены, почерневшие языки вывалились из перекошенных пастей. Память об этом зрелище еще долго преследовала Брока, и многие сезоны спустя он просыпался среди ночи, повизгивая от ужаса.

После этого случая, свидетелями которого стали Уорригал и Стерндейл Лютый, король фазанов, Бруин был окрещен Храбрым в честь его доблестной атаки на уркку и поразительного побега от них. Его ненависть к Великому Врагу была безмерна, а память полнилась легендами и историями, в особенности такими, где человека побеждали или выставляли глупцом. Бруин просто обожал пересказывать их. Когда Брок завершил свой необычный рассказ, старый барсук лишь заворчал и зашаркал к другому краю камеры, где лежал ребенок. Он приблизил голову, две прямые черные полосы на которой уже начали седеть, вплотную к личику ребенка и потер влажным носом у того под подбородком. Спавший детеныш пробудился и захихикал, протянул вверх крохотные ручки, пытаясь поймать Бруина за уши, и в полном восторге перекатывался всем тельцем из стороны в сторону. Бруин еще немного так с ним поиграл, пока другие, пораженные и зачарованные, стояли и смотрели на эту картину пылкой симпатии между старым барсуком и детенышем уркку. Спустя какое-то время Бруин отошел от младенца и с забавным выражением на морде, одновременно и грустным и довольным, повернулся ко всем и неторопливо хрипло молвил: «Приглядывайте за ним, молодежь; приглядывайте за ним», прежде чем вылезти сквозь дверь в холодную зимнюю ночь.

Два подростка изумились и секунду постояли молча, а потом побежали за прадедушкой, топоча и на ходу задирая друг друга. Теперь они всегда ходили за добычей с Бруином; у него было больше времени и терпения, чем у отца, чтобы научить их лесной жизни: какая пища пойдет на пользу, а какая ядовита, где искать ягоды и восхитительные сочные корни. Кроме того, когда они возвращались в логово, порой выпадал случай послушать историю о До-Людских временах, когда земля была одним огромным лесом и полнилась странными созданиями с магическими силами; созданиями, которые летали высоко, вровень с солнцем, и бегали так быстро, что глаз не успевал их различить. Еще Бруин мог рассказывать снова и снова — ибо они никогда не уставали их слушать — былины о том времени, когда Великий Враг впервые появился в мире.

Теперь в логове снова стало тихо, и у Брока нашлось время поразмыслить, отчего это Бруин так легко воспринял младенца-уркку. Ему стало спокойнее, но вместе с тем он был озадачен: деду нравились любые детеныши, а они в ответ любили его, но за тем, как он принял этого младенца, стояло нечто большее; казалось, дед чуть ли не ожидал появления ребенка. Уорригал говорил, что Бруин может знать легенду о Спасителе-уркку, и странное указание старого барсука «приглядеть за ним» могло означать только то, что он, как и Уорригал, верил, будто маленькое создание и есть тот самый уркку. Брок гадал, как много Бруину известно о продолжении легенды.

Он подошел к Таре и ребенку; тот снова с блаженным видом безмятежно уснул, зарывшись в мягкую шерсть Тары. Она не спала.

— Все это для меня чересчур, — сказала она. — Почему дедушка был так странно мил с ним? Я думала, он будет вне себя от ярости.

Брок пересказал ей свою беседу с Уорригалом, и при упоминании о Лорде-эльфе она недоверчиво покачала головой. Когда он закончил, барсучиха умильно посмотрела на Брока — как всегда, когда он делился с ней грандиозными планами, и сладким голосом завела:

— Ну, ты присмотришь за этой стороной дела, а я стану кормить и умывать его, и согревать его, и научу его, когда безопасно выходить наружу, и…

— Ехидничай сколько хочешь, — перебил Брок, — но увидим, кто прав, когда придет время. На этот раз у меня такое чувство — и не у одного меня — что намечается что-то действительно важное, и я не собираюсь этим важным пренебрегать только потому, что ты слишком упряма, чтобы это заметить. — Он повернул в сторону прохода. — У тебя нет воображения, — едко добавил он. — Я на Совет.

Когда он ушел, Тара поглядела на маленькое розовое создание, лежащее на ее черном меху.

— Ну, — тихо сказала ему она, — верно они о тебе судят или нет, но одно совершенно точно: ты ничем не отличаешься от любого другого щенка; все, что тебя заботит, — это есть, спать и играть.

Однако, несмотря на эти слова, она не могла отделаться от чувства, что, возможно, на этот раз Брок прав и со всеми с ними происходит нечто, достойное войти в легенды.

Когда Брок выскользнул в холодную ночь, луна сияла вверху между огромными зарослями рододендронов слева от него и стволом Старого Бука; оставалось достаточно времени, чтобы дойти до Совета раньше Луны-Высоко, когда откроется собрание. Он коротко тявкнул, чтобы дать Уорригалу знать, что он уже в пути. Филин ответил «ку-гуу» и взлетел меж деревьев. Брок пробирался вдоль переднего края леса к старому деревянному перелазу в углу, где повернул вправо и последовал за небольшим потоком обратно к лесу, пока не оказался задом к полям. Этой ночью он решил не срезать поверх ручья; непереносимо было даже подумать, что он мог бы в него свалиться и заявиться на собрание Совета — именно на это изо всех собраний! — мокрым, словно большая, не до конца утонувшая крыса. Кроме того, спешки не было, и ему хотелось улучить время для размышлений по пути.

Маленький ручей, на деле бывший дренажной канавой, выкопанной уркку, образовывал большую букву «Т», и таким образом грубо делил Серебряный Лес на три части, все сильно разнящиеся по растительности. Над горизонтальной чертой «Т» лес наполняли сравнительно молодые березы, стоящие очень близко друг к другу и выросшие поэтому высокими, тонкими и прямыми, поскольку соревновались за свет. Лес здесь был темным оттого, что даже зимой, когда не было листьев, свет с трудом проникал сквозь густую чащу стволов и веток. Осенью подстилка этой части леса была полна всевозможных грибов, но в любое прочее время года их росло очень мало.

Передняя часть леса, влево от перпендикулярной черты «Т», — там жил Брок. Эта часть в свою очередь тоже состояла из двух различных долей, и Старый Бук был посредине раздела. Справа от него росли немногочисленные деревья, в основном дубы, вязы и ясени, а землю здесь покрывали большие травяные кочки с разрозненными кустами вереска. Слева от бука стояли густые заросли рододендронов, уходившие вправо к ручью, и там, где они заканчивались на кромке леса, росло несколько огромных буков и великолепных вязов. В целом эта передняя часть леса выходила на ровное квадратное поле, за которым тянулось еще одно поле, резко поднимавшееся к насыпи. Левее всего этого был пруд, окруженный боярышником, орешником и бузиной.

В задней части леса росло множество высоких серебристых берез, они-то и дали лесу имя. Многие из них гибли, и их стволы валялись, медленно перегнивая год за годом. Они поросли грибком, там поселились муравьи, жуки и мокрицы. Земля в этой части леса почти сплошь поросла папоротниками, которые летом образовывали пышные зеленые джунгли, а в морозные зимние дни — трескучую коричневую подстилку, хрустящую при каждом шаге. Эта область в конце концов уступала место еще одной группе гигантских вязов и ясеней там, где земля была торфянистее и росли травы, мхи и по весне ковер из колокольчиков, наполнявших своим ароматом всю тыльную сторону леса. Поля на задах формировали крутую насыпь, которая снова вела в песчаную ложбину, и затем, в отдалении, к маленькой речке, куда Тара летом ходила собирать лабазник и тростник для логова. И за всем этим стоял Высокий Лес, где никто из животных не бывал и где, как говорили, жил Повелитель эльфов с прочим волшебным народом.

Заседания Совета всегда собирались в дальней части леса на довольно большом открытом пространстве, ограниченном с одной стороны ручьем с рододендронами на дальнем берегу, а с трех других — полукруглым заслоном из рододендронов поменьше, старых древесных пней и молодой поросли берез и ясеней. Двигаясь вдоль берега в глубине леса, Брок слышал сотни тихих шелестов и похрустываний: это обитатели леса пробирались по замерзшему снегу. Внезапно он услышал позади себя громкий всплеск и, обернувшись, увидел Сэма — пса из деревни, решительно и шумно плывущего поперек потока.

Тот приметил барсука на дальнем берегу и рванулся вперед, чтобы поприветствовать его. «Но каков зверь!» — пробормотал себе под нос Брок, когда пес остановился, чтобы встряхнуться, и рассыпал вокруг ливень водяных брызг, которые чуть не попали на барсука. Потом Брок весело наблюдал, как большой пес начал кататься на спине, мотая лапами из стороны в сторону, стараясь как следует высохнуть. Снова встав, он еще раз встряхнулся; при этом дрожь началась с кончика хвоста и медленно продвигалась вдоль тела, пока не завертелась вся его голова и не закружился черный кончик носа. Он еще секунду постоял смирно, а потом громким голосом заявил: «Привет, Брок, как поживаешь?», так что Броку пришлось подвинуться к приятелю ближе и сказать, чтобы тот понизил голос.

Собакам, как правило, не приходилось страшиться Великого Врага, если их содержали в приличном доме, и они утеряли естественный инстинкт всех диких животных, развившееся за века господства человека на земле — при любых обстоятельствах держаться возможно тише, оставаться незамеченными. Собаки занимали необычное место в отношениях между человеком и животными в том смысле, что были фактически союзниками человека; они даже помогали ему, когда человек выходил убивать со смертельными палками: подбирали мертвое или раненое животное и приносили его к своему человеку, чтобы избавить того от труда идти и подбирать добычу самому. Иногда целые своры собак использовались, чтобы загнать и убить лису или зайца, в то время как Великий Враг скакал сзади на другом животном-союзнике, на лошади; или, когда гнали зайца, человек бежал сзади с воплями и завыванием. По этим причинам все дикие животные в основном боялись, ненавидели и презирали собак, и сначала, когда Брок попытался представить Сэма Совету, он столкнулся с сильнейшим сопротивлением. Однако, поскольку со временем Брок доставлял Совету все больше и больше крайне важной информации о подробностях грядущих Боен, Совет наконец смягчился и разрешил Сэму, источнику этой самой информации, посещать заседания. Уорригал должен был пролетать над домом, где жил Сэм, и передавать ему вызов, а пес должен был лаять в ответ, подавая филину знак, что получил послание. Кое-кто из животных все еще не доверял Сэму полностью, но у большинства он пользовался сдержанным уважением, и кое-кто начинал считать его за друга. Конечно, когда происходила Бойня, Сэм сопровождал своего человека, но животные это теперь приняли, понимая, что таков единственный способ для пса продолжить снабжать их столь полезной информацией.

Теперь Брок с Сэмом пробирались к углу этой дальней стороны леса и ясно видели при свете луны, как другие животные направляются к щели в строю деревьев — это был единственный путь внутрь для животных покрупнее, хотя более мелкие, вроде кроликов и ежиков, могли проникнуть куда угодно. Когда Брок с Сэмом прошли сквозь узкую щель, протиснувшись мимо маленького ясеня и стряхнув на себя с его ветвей немного снега, то обнаружили, что в маленьком полукруглом амфитеатре уже собралось множество животных. Вдоль прямой стороны амфитеатра разместились члены Совета, обратившись лицом к полукругу и задом к потоку, на дальней стороне которого рос огромный массив рододендронов. Совет составляли легендарные лесные личности, чьи имена связывались со столь многими героическими историями и деяниями, что и сами они позабыли, где в былях правда, а где вымысел. Они расположились вдоль большого ствола поваленного дерева, лежавшего параллельно потоку, и сейчас были полностью поглощены беседами меж собой. Члены Совета не столько избирались, сколько возвышались до него; спора о том, кто удостоен права заседать в нем, просто не возникало; любые возникшие разногласия значили бы, что этому животному в Совете нечего делать, потому что оно не заслужило надлежащего места. Собрания устраивались по одному на каждое время года, чтобы можно было сделать необходимые приготовления к конкретному сезону, а также если возникала особая нужда.

Эти внеочередные собрания обычно касались таких вещей, как безопасность, если становилось известно о приближении Бойни, или других экстренных поводов — таких, как мор или беспорядки в лесу, когда уркку, например, затевали копать дренажный ров или устанавливать новую изгородь. Сегодняшнее собрание было внеочередным, так как регулярное зимнее уже состоялось. Любое животное в лесу могло прийти на Совет, а иногда, если ему следовало принять личное участие или заседание представляло для него особенный интерес, его специально просили поприсутствовать.

Брок любил ходить на эти собрания; он всегда чувствовал страшное волнение, видя тех, кто носил знаменитые имена и о ком слушал в щенячестве истории от старого Бруина, самого уже три сезона как члена Совета. Усевшись теперь с Сэмом спинами к большому вязу, рядом с какими-то молодыми кроликами, Брок мог видеть, как на одном конце бревна Бруин толкует с Руфусом, чья великолепная коричневато-красная шубка сияла в лунном свете, словно полированная. То был лис, перехитривший и перегнавший все местные стаи гончих, мастер в искусствах сдвоить след, сбежать по воде (для скрытия запаха) и смешаться с овцами; последнее состояло в том, чтобы спрятаться посреди отары овец, и тем самым смутить гончих и вызвать раздражение фермера, на землях которого происходила охота. В один памятный осенний день много сезонов тому назад Руфуса и впрямь поймали и повалили на землю головные гончие одной особенно быстрой стаи; рыча, он запустил зубы в шеи двоим из них и повредил ногу третьей, прежде чем снова унестись как ветер и исчезнуть в лесу, оставив разъяренного и обескураженного охотника потрясать кулаками и ухаживать за своими ранеными собаками. С недавних пор Руфус повадился по ночам в деревню, где добывал пищу из мусорных ящиков уркку; по ходу дела он заглядывал в окна домов и многое узнал об обычаях людей. Но он старел и терял то преимущество в скорости, которое сделало его знаменитым и так долго уводило от клыков преследователей. Брок, глядя на прекрасную благородную голову с двумя острыми треугольными ушками и длинным заостренным носом, с глубокой грустью размышлял, что момент, когда Руфус будет схвачен псами и разорван на части, теперь остался лишь вопросом времени.

Брок выкинул из головы эту удручающую картину и поглядел на Перрифута Стремительного, сидящего в нескольких шагах от Руфуса. Перрифут был зайцем-русаком; еще один почти легендарный герой, заслуживший положение, как намекало имя, своей скоростью. Он сидел в одиночестве, уйдя в потаенные мысли, ссутулившись и превратившись в большой серо-коричневый шар меха с уложенными вдоль спины длинными ушами. Помимо скорости Перрифут также славился своим чувством юмора, которое, особенно в марте, заставляло его выкидывать странные штуки. В лесу сложилось впечатление, хотя доподлинно этого не знал никто, что у него есть кое-какие знакомства и связи с Волшебным Народом, и по этой причине остальные поглядывали на него с удивлением и трепетом. Его дом располагался в поле напротив Серебряного Леса, но было известно, что зайцу случается далеко и много куда забредать и что в знании окружающей местности с ним не сравнится никто. Он регулярно отправлялся в Высокий Лес, и ходили слухи, что он заходил и за него, в Пустошь.

Следом за Перрифутом сидел Пиктор Гордый, большой кролик; как глава многочисленной лесной колонии кроликов он был весьма уважаемой персоной. Он ввел среди кроликов Серебряного Леса новые организацию и распорядок, и теперь их защита и системы оповещения о подходе уркку сделались знамениты. Из других колоний в прочих лесах приходили посмотреть и поучиться, так что потери от уркку снижались от сезона к сезону. Однако с недавних пор, когда уркку принялись использовать этот кошмар всех норных животных — газ, случилось немало бед, и на Пиктора потихоньку давили, чтобы он выработал новый план, который поборол бы этот ужас.

Пиктор разговаривал с Биббингтоном Дерзким, ежом, который однажды был пойман семейством уркку и оставался у них целый сезон. Будучи там, он заходил в дом и гулял по всем комнатам, поглядывая по сторонам и запоминая, что увидел. Живя в семье, он наблюдал, слушал и узнавал все, что мог, об обычаях Великого Врага. Эти знания позднее оказались бесценными для Совета при обсуждении обороны и других вопросов, касающихся уркку. Поскольку бродячие уркку, известные как «цыгане» и имевшие обыкновение есть ежей, практически исчезли, единственными реальными ежиными врагами остались огромные шумные создания, на которых Великий Враг катался из одного места в другое и защиты против которых не существовало.

За этими двумя Брок мог разглядеть длинные и роскошные многоцветные хвостовые перья усевшегося на бревно Стерндейла Лютого, короля фазанов. Он погрузился в беседу со своим близким другом и союзником, Тиркелоу Проворным, великолепным синевато-стальным лесным голубем с мощной, словно ствол дерева, грудью. Что для фазана, что для голубя выжить долее четырех сезонов уже было достижением, а эти двое прожили уже свыше дюжины каждый. Сведущие в способах уркку убивать и наделенные инстинктивной природной хитростью, они были прирожденными предводителями своих кланов. Тиркелоу летал с чуть ли не волшебной быстротой; он мог молнией прочертить небо и исчезнуть в мгновение ока. Великий Стерндейл приобрел свой титул, когда набросился на уркку, только что подстрелившего одну из его куриц. Он пробрался к убийце сквозь подлесок и, налетев на него, вцепился в лицо, бил крыльями и раздирал когтями и клювом. Уркку выронил ружье, которое выпалило и насторожило других уркку. Услышав выстрел и крики о помощи, они прибежали со всех концов леса. Стерндейл, вместо того, чтобы взлететь и почти наверняка в этом случае погибнуть от выстрела в воздухе, поспешно отбежал под прикрытие подлеска и, спрятавшись, наблюдал, как уркку уносят убийцу прочь. Этот инцидент снискал ему огромное уважение в лесу, и он приложил все извлеченные из него опыт и знания, чтобы постараться уменьшить гигантские потери, которые фазаны несли каждую осень. Он учил их не перекликаться, когда они встревожены или когда снимаются с места, и, что самое важное, при появлении в лесу уркку держаться абсолютно неподвижно. Если им действительно нужно сменить место, то пусть идут по земле медленно и тихо, а не взлетают, чтобы не стать прекрасной мишенью для смертельных палок.

Брок различал и других членов Совета: Дигит Серую Белку, Кавдора Ворона и Римуса Грача. Римуса, как и Биббингтона, взяла к себе семья уркку и присматривала за ним около трех сезонов, прежде чем он, не без сожалений о безопасной и обеспеченной жизни в доме этих уркку, не улетел и не поселился в Серебряном Лесу, где знания о людях сделали грача крайне ценным членом Совета.

Мысли Брока прервались, когда до него внезапно дошло, что шарканье и бормотание вокруг утихли и наступило выжидательное молчание. Он слышал только шорох легкого ветерка в голых ветвях окружающих серебристых берез. На бревне посредине ствола угнездился Уизен Мудрый, отец Уорригала и глава Совета — филин, чья жизнь длилась дольше, чем мог бы упомнить любой из членов Совета, и и чьи связи с эльфами Высокого Леса были широко известны. Конечно, ходили даже слухи, что он сам обладает толикой волшебной силы, и при взгляде в его огромные коричневые глаза, казалось, прозревавшие всё видимое и невидимое, в это охотно верилось. Теперь он не спеша оторвался от своей беседы с Руфусом, чтобы обратиться к собранию.

— Добро пожаловать всем вам этой холодной ночью, — отчетливо произнес он со свойственными ему завораживающими интонациями. — Мы здесь для того, чтобы обсудить два дела: во-первых, вопрос о приготовлениях и защите от Бойни, которая должна состояться завтра, и, во-вторых, один предмет, о котором я бы предпочел не упоминать, пока мы не покончим с первым пунктом. Сейчас я призываю Сэма проинформировать нас, что ему известно о завтрашней охоте.

Филин повернулся к Сэму, а пес встал и начал передавать все, что услышал вчера утром, когда его человек говорил с хозяйкой своего дома на кухне. Главной целью охоты будут фазаны, и в нее будет вовлечено множество уркку из деревни. Будут и загонщики — люди с палками, которые пойдут по лесу с тыла, прочесывая подлесок с пугающими криками и шумом. Так они заставят лесных обитателей взлетать или выбегать к переднему краю леса, где их будут ожидать уркку со смертельными палками. Такова стандартная процедура для больших боен, и звери ее страшно боялись, потому что, в отличие от ситуации, когда по лесу шли два-три уркку, убежать и спрятаться зверям будет негде. Хотя главными жертвами были фазаны, ни одно животное не могло чувствовать себя в безопасности, и, коль скоро его увидят, то почти наверняка застрелят.

Когда Сэм закончил, Уизен поблагодарил его, и пес снова улегся рядом с Броком. От нервного напряжения он весь трясся и тяжело дышал, по подбородку стекали капельки слюны. «Молодец!», — прошептал Брок, который сам ненавидел выступать на публике и знал, как себя чувствует его друг; в случае Сэма все усугублялось присутствием множества не доверявших ему зверей, которые не упустили бы ни малейшей возможности влезть с критикой.

— Выходит, завтрашняя Бойня — одна из самых опасных, и мы все под угрозой, — сказал Уизен сурово и твердо, вспоминая случай, когда пять сезонов назад был подстрелен один из его сыновей. Такая гибель для совы дело не слишком обычное, но назвать сов неприкосновенными нельзя было ни в коем случае, и только крайне неумная сова позволит уркку увидеть себя. — Вы все должны сорганизоваться как можно лучше; теперь, предупрежденные заранее, мы по крайней мере получили шанс уменьшить наши потери. Стерндейл, ты должен еще раз попытаться внушить своей стае, как важно не двигаться и по возможности оставаться на земле, и объяснить им, как это глупо — кричать от страха. Тиркелоу, у твоих голубей больше шансов в воздухе, чем у фазанов, и все же лучший план — использовать укрытия на земле. Пиктор, ты должен велеть своим кроликам отправляться по своим норам и оставаться там; а твоим зайцам, Перрифут, лучше бы укрыться и замереть там, где они окажутся, и решаться на рывок к норе только на приличном расстоянии от уркку и вне досягаемости их смертельных палок. Руфус, ты и твои лисы должны оставаться в своих жилищах; если информация Сэма верна, то гончих не будет, использовать против кого-то из животных газ они тоже не станут; но все же и для тебя и для семейства Бруина лучше всего спрятаться как следует. Ты знаешь, каковы уркку во время своей массовой резни: чуть кто-то двинется — и гибели не миновать. Звери, это и ко всем остальным относится, конечно. Мы используем обычную систему сигналов; мой сын Уорригал усядется в деревьях у пруда. Как только он приметит уркку, то прокричит четыре или пять раз, и это будет для всех сигналом скрыться из виду и затаиться.

На заснеженной поляне наступила мертвая тишина; яркие серебристые лучи луны высвечивали внимательные, тревожные и боязливые морды животных, внимавших инструкциям Уизена. Крохотные облачка от дыхания замерзали в холодном воздухе, и Брок слышал тяжелое испуганное сопение сидевшего рядом кролика. «Чей настанет черед?» — гадали звери, и в их памяти вставали образы тех, кого в прошлом на их глазах подстрелили насмерть или, того хуже, ранили и оставили умирать с разнесенными в клочья лапами. И над всеми их страхами — вечный вопрос, на который не ответил бы никто, даже Уизен: «За что?»

— А теперь, — прервал молчание филин, поняв, что следует вернуть мысли собравшихся обратно к повестке дня, ко второму пункту, — есть другой предмет, к которому я желал бы привлечь ваше внимание. Я кое-что уже знаю о нем, поскольку со мной поговорил мой сын Уорригал, но мне бы хотелось услышать все с самого начала, из первых уст.

Сердце у Брока засбоило; он поискал глазами Уорригала — тот сидел невысоко справа на старой ветви. Филин взглянул в ответ и пожал плечами.

— Брок, — продолжал Уизен, — пожалуйста, не поведаешь ли ты всем нам не спеша и ясно, что именно произошло прошлой ночью.

Сильно нервничая, нетвердым шагом Брок слегка выдвинулся вперед на свободное пространство перед Советом и начал рассказывать о событиях предыдущей ночи. Он строго придерживался фактов, опустив все свои соображения о «предназначении» и «судьбе», потому что не смог бы найти верных слов, чтобы выразить их, и, во всяком случае, это были его личные чувства, которыми он, в общем-то, не хотел делиться со всеми прочими животными. К тому времени, когда он дошел в рассказе до того, как подобрался к ребенку и коснулся его, Брок смутно различал сотни тихих шепотков и бормотаний и видел, что все в Совете сосредоточенно подались вперед, ловя каждое сказанное слово. Когда он закончил рассказ тем, как затащил уркку в логово и как Тара дала сосцы ребенку, звери расшумелись, подняли сердитую перепалку — эта необычайная история, включая все ее последствия, начинала овладевать умами животных.

Уизен, зная, что бесполезно даже пытаться прекратить гам, позволил ему продлиться какое-то время — пускай все выговорятся, прежде чем продолжить обсуждение. Когда шум начал успокаиваться, он призвал к тишине. Наконец последнее бормотание стихло. Брок вовсе не так страшился, как, наверное, следовало бы; на деле он чувствовал странную уверенность в себе, хотя это отчасти могло быть из-за того, что он почти не сомневался в поддержке Уизена.

— Сейчас я попрошу Уорригала поделиться своим мнением и взглядом на дело, — сказал старый филин, — а потом вы сможете задать свои вопросы. Прежде чем начать, однако, я хочу спросить Сэма, были ли какие разговоры на эту тему в деревне.

Сэм снова встал и сказал, что нет, никто ни о чем таком не упоминал, и он сам только сейчас впервые об этом услышал.

Потом Уорригал слетел вниз и встал в центре открытого пространства. По мере своего выступления он медленно поворачивался кругом, чтобы по очереди обратиться к каждой части аудитории, и раскрывал крылья, когда хотел что-либо подчеркнуть или сделать ударение на отдельном пункте. Говорил он мастерски; речь его полнилась ссылками на легенды и на До-Людские времена и была пересыпана множеством завуалированных намеков на Волшебный Народ и Повелителя эльфов. Он припомнил легенду об Уркку-Спасителе и о ее окончании, которое было утрачено с течением времени и которого никто, за исключением, может быть, самого Лорда-эльфа, не помнил. Уорригал знал — животные обожают легенды и истории; самой мысли, что они и вправду могут вот-вот собственными глазами лицезреть легенду, должно быть достаточно, чтобы хотя бы отчасти склонить их к разрешению уркку жить в лесу. Страх и почтение, с которым все животные относились к имени Повелителя эльфов, и тот подтекст, что Лорд-эльф знает о детеныше уркку и желает, чтобы ребенок оставался здесь, должны были убедить Совет и других животных, что приютить уркку у себя будет правильно.

Окончив выступление, Уорригал остался стоять на месте, а Уизен поблагодарил его (втайне страшно гордясь чрезвычайно искусной речью сына) и спросил, есть ли какие-нибудь вопросы. Поначалу наступила лишь смущенная тишина, пока животные набирались храбрости, чтобы выступить вперед и высказать, что у них на уме. Наконец Руфус, нервно покашляв, нарушил молчание. Судя по виду лиса, он охотнее встретился бы с шестью гончими псами, чем вот так выступать на публике.

— Я… — начал он и еще раз кашлянул, прочищая глотку, — я думаю, что буду говорить за большинство из нас, если скажу, что никому из нас не нравится идея держать в лесу уркку. — Это заявление встретили негромким одобрительным ворчанием, придавшим лису смелости. Его голос стал тверже и громче. — Уркку никогда не приносили нам ничего, кроме зла; они уничтожают наши дома, они отравляют нашу пищу, они пытаются убить нас сотней способов, и всякий из них доставляет нам ужаснейшие муки и страдания. Отчего мы должны помогать какому бы то ни было уркку, даже если он только ребенок? — Он остановился, потому что больше ничего не приходило в голову: мысль об уркку разозлила его, а когда Руфус злился, ясное мышление давалось ему с трудом; лис должен всегда оставаться хладнокровен и невозмутим.

Следом Пиктор высказал вслух еще одно беспокоившее всех соображение:

— Разве можно ему доверять? — начал он. — Я согласен, пока он дитя, он не сможет причинить нам вреда, но когда он вырастет, то узнает все наши секреты и наши способы защиты и, что еще хуже, он вызнает, где наши дома. Что, если он присоединится к своим? Со всеми его знаниями он сможет уничтожить нас всех за один день. Мне это не нравится!

После выступил Стерндейл:

— Я согласен со всем сказанным Руфусом и Пиктором, но чувствую, что нам следует довериться мнению наших старейшин Уизена и Бруина. В любом случае, уркку не сможет причинить нам вреда еще несколько сезонов, и если дело обернется к худу, нам придется убить его прежде, чем он доберется до своих. Но лично я хотел бы какое-то время подождать и посмотреть; если легенда правдива, то, отделавшись от него прямо сейчас, мы поступим глупо.

Остальные члены Совета согласились, что решение следует оставить за Уизеном и Бруином. Бруин говорил первым и сказал, что он, как и его благородный друг Стерндейл, считает «подождать и посмотреть» наилучшей тактикой; втайне, однако, он верил, что маленькое дитя, лежащее в логове, неким образом докажет (хоть Бруин и не знал каким), что он тот друг и союзник, о котором говорилось в древней легенде.

Уизен, разумеется, согласился. Когда Уорригал рассказал ему новость, он сразу понял, что пришло время, о котором он так долго грезил. Ребенок должен жить у Брока, сказал собранию филин, потому что он там в безопасности и счастлив, и все они могут довериться внуку Бруина, ибо он храбрый и не лишенный воображения барсук, а Тара — практичная супруга, которая будет ухаживать за ребенком и охранять его наилучшим образом. Опекуны ребенка будут докладывать Совету о его развитии на сезонных собраниях, и Совет будет принимать соответствующие решения насчет его будущего.

На том и порешили. Уизен пожелал назавтра всем удачи и, поскольку луна в ночном небе уже спускалась, все звери задумчиво разбрелись по своим норам, логовам и гнездам, где продолжили обдумывать услышанную ими странную историю.

В воздухе повисло ощущение тайны, и среди животных, устраивающихся отдохнуть на то время, что оставалось от ночи, не было ни одного, кто в глубине души, под всеподавляющим страхом завтрашней Бойни, не испытывал бы легкой дрожи предчувствий.

Следующий день выдался ярким, ясным и прохладным; с синего безоблачного неба, если не считать нескольких деловито пересекавших его белых клочков, сияло солнце. По всему лесу слышалась капель, и ледяная корка, образовавшаяся на поверхности, начала оборачиваться рыхлым слоем больших влажных ледяшек, утопавших под ногой в снегу.

Брока внезапно разбудило настойчивое совиное уханье. Он кинул взгляд на Тару и ребенка; когда барсук ночью пришел с Совета, она крепко спала, и он не сообщил ей добрых вестей — что Совет согласился подержать уркку в лесу, по крайней мере, пока он не станет взрослеть. Сейчас она бодрствовала и, услышав его рассказ, порадовалась и успокоилась.

— Как необычно, — тихо сказала она, чтобы не разбудить дитя, — всего за одни сутки я к нему в самом деле привязалась, и, кажется, он мне доверяет, ему уютно со мной. Я так ужасно беспокоилась, что Совет может отобрать его.

— Вот что, — сказал Брок, — ты слышала оповещение Уорригала? Он у пруда; мы все условились, что он усядется там и громко заухает, когда увидит уркку на подходе. Ты, конечно, должна оставаться здесь внизу, пока они в лесу, и утихомиривать ребенка. Хотя шанс очень невелик, что они сверху услышат, как он кричит, но мы не должны рисковать.

— А ты куда собираешься? — спросила Тара.

— Поднимусь на поверхность посмотреть, что там делается. Не волнуйся; я останусь в проходе, просто высуну нос ровно настолько, чтобы что-то видеть. Очень хочется поглядеть, что выйдет из планов, которые ночью составлял Совет. Кроме того, Бруин уже слишком стар, чтобы днем выйти наружу — ему нужен сон. Он просил меня рассказать ему что и как.

Достигнув верха лаза, Брок осторожно высунул наружу черный кончик носа и взглянул влево-вправо, прежде чем двигаться дальше. Он делал по шажочку за раз, пока не увидел почти все поле впереди. Вокруг него оторвавшиеся от утренней кормежки кролики сотнями забегали в лес и исчезали в норах. Их предводитель Пиктор кричал им пошевеливаться, скакал вслед за ними и погонял, как пастушья собака, пока и сам наконец не исчез в дыре в центре рододендроновых кустов слева от Старого Бука. Еще барсук различил вдали нескольких зайцев, убегающих по полям, хотя не мог сказать, с ними ли Перрифут. Если бы только они могли опускать на бегу уши, подумал Брок, их было бы куда труднее высмотреть. Впрочем, они находились достаточно далеко от уркку, чтобы их не подстрелили, поэтому жертв не было.

Он видел, как уркку приближаются по полю. Зрелище устрашало. Их, похоже, было очень много, и все они вытянулись в одну прямую линию, как раз поперек поля. Они медленно шли в сторону Серебряного Леса со смертельными палками, направленными вперед и вниз. От строя шел гул разговоров, нарушавший утренние мир и спокойствие. Брок чуял неповторимый едкий запах самих уркку и другой, часто сопутствующий им: навязчивую дымную вонь, режущую нос и застревающую в горле так, что становилось трудно дышать. Эти запахи застаивались в лесу иногда на целые сутки, отравляя воздух и служа жутким напоминанием о смерти и страданиях, которые приносили уркку, ибо они исключительно редко заходили в Серебряный лес с иными целями, кроме убийства.

Достигнув самой кромки леса, линия остановилась и уркку на одном ее конце оглушительно закричали; воздух внезапно наполнился какофонией непривычных свистов, галдежа, гортанных выкриков и треском ломающегося подлеска. Этот шум шел из-за спины Брока, с тыльной стороны леса, и медленно приближался. То были загонщики.

Брок ждал с колотящимся сердцем.

Совсем близко от себя он увидал одного из уркку — тот стоял, расставив ноги и подняв к плечу смертельную палку, готовый убить все, что выбежит наружу; под расстегнутой курткой Брок видел здоровенное пузо, нависшее над ремнем; с багрово-красного лица свешивались дряблые брыли.

Стерндейл собрал своих фазанов в самой глубине леса, где рододендроны и подлесок росли так густо, что загонщики не могли сквозь них пробиться. Они засели там еще до зари, и Стерндейл тихо кудахтал, веля им оставаться на земле, держать головы низко, не задирать хвосты и, превыше всего, не двигаться, как бы близко ни подошли загонщики. Если они останутся на месте, то будут в безопасности, но если потеряют выдержку и взлетят, то считай погибли. Часть фазанов была из прошлогоднего выводка, имелось и несколько ветеранов — двух- и трехлеток; эти опытные птицы знали порядок, с ними было несложно иметь дело.

Выводок нынешнего года — вот с кем всегда трудно; их разводили и вскармливали уркку, держа их в клетках, пока достаточно не подрастут. Потом их выпускали в поля и леса вокруг поселений уркку и дважды в день кормили зерном с рук, поэтому они привыкли доверять врагам и ожидали от них только пищи и защиты. Молодняк, скорее всего, побежит к загонщикам, а не прочь от них, и поголовно неспособен уразуметь факт, что если они взлетят и их увидят, то в них будут стрелять и ранят или убьют. Стерндейлу много раз приходилось подолгу проводить с ними беседы и запугивать, но доходить до них начинало только тогда, когда очередному молоденькому заносчивому петушку, попрекавшему Стерндейла за старомодность и утерю хватки, в один прекрасный день разносил выстрелом пол-груди тот же самый недавно сыпавший ему зерно уркку. Трудность заключалась в том, что Стерндейл не мог объяснить (поскольку и сам этого не понимал), зачем уркку так утруждаться — сначала защищать птиц от отравления или смерти от любых естественных врагов, а потом, когда они полностью вырастут, собираться в группы и целеустремленно стараться перебить как можно больше фазанов. Как-то в беседе Уизен поведал ему, что уркку — раса созданий, наслаждающихся убийством и что они оберегали фазанов только затем, чтобы позже получить удовольствие, убивая их, но Стерндейл долгое время не мог в это поверить.

Загонщики приближались. Какофония завываний, свиста, криков понемногу придвигалась, хруст крошащегося подлеска оглушал. Это была самая трудная часть: постараться удержать свою стаю от паники. Стерндейл видел, как кое-кто нервно переминался с лапы на лапу, а в остекленевшем взоре безошибочно читался ужас.

— Не двигаться, — прокурлыкал он так громко, как только осмелился, но его команда потерялась в гуле, потому что уркку подходили ближе, пока шум не вытеснил все и не ожил, казалось, сам окружающий подлесок. Закрыв глаза, Стерндейл почувствовал, как колотится у него сердце и клокочет в ушах ток крови, и с огромным усилием заставил себя отрешиться от звуков и сконцентрироваться на том, чтобы врыть лапы в землю и преодолеть все естественные инстинкты, понукающие его улететь прочь.

Худшее произошло. Один из петухов помоложе решил, что представился шанс оспорить лидерство Стерндейла и проявить себя, и взмыл прямо в сторону ружей. Перепуганные юные курочки внезапно окончательно запаниковали и, видя, как взлетает их петух, последовали за ним. Только Стерндейл, другие ветераны и три-четыре менее пугливые курочки сохранили присутствие духа и остались, где были. Старый фазан, у которого на душе словно кошки скребли, прождал несколько душераздирающих секунд, и на лес внезапно навалился жуткий хаос грохота, когда уркку выпалили и птицы с тошнотворными ударами посыпались на снег. Воздух был полон пронзительных криков боли и страха — это подраненные птицы отчаянно пытались скрыться в подлеске, оставляя на снегу яркий алый след. Ружейный треск прекратился, уркку кричали и смеялись, радуясь размерам своей добычи. Стерндейл и прочие, боязливо припавшие к земле в рододендронах, слышали громкий хруст подлеска — это собаки ринулись туда, чтобы подобрать подранков и мертвых и принести их своим хозяевам. Внезапно Стерндейл увидел в нескольких шагах от себя высокую золотистую фигуру с угрюмым выражением на морде. Фигура остановилась, развернулась и побежала обратно туда, откуда пришла.

— Сэм, — как можно тише прохрипел Стерндейл, и пес остановился, огляделся, и, приметив фазана, осторожно подошел к нему.

— Резня, — провыл пес, — избиение. Что пошло не так?

— Неопытность и паника, Сэм, но тебе лучше вернуться обратно, или твой человек оставит тебя сегодня без еды, или, того хуже, может даже тебя выгнать. Ты должен держаться у него в милости; нам отчаянно нужна твоя информация. Смотри, там молодая курочка, она мертва как камень, подбери ее и быстро уноси к своим.

Пес отошел и подобрал мертвого фазана. Бросив последний грустный взгляд на Стерндейла, он побежал обратно сквозь кусты. Стерндейлу была видна обмякшая голова фазанихи, безвольно болтающаяся сбоку от челюстей Сэма. Он в ярости отвел взгляд.

С передней кромки леса за происходящим в страхе наблюдал Брок. Он очень четко видел уркку рядом с ним; видел, как толстяк нажимал на спусковой крючок; был оглушен пальбой и почувствовал дурноту от звука, с которым вокруг него падали птицы. Последней каплей ужаса стал момент, когда человек приметил раненого фазана — молодого петуха, волочащего крыло по земле и спешащего убраться в кусты недалеко от Сэма. Человек ликующе рассмеялся и побежал за ним, к великому восторгу и забаве для его дружков, которые с криками потешались над тем, как он неуклюже трусит по снегу, пытаясь схватить перепуганную птицу. Наконец он поймал ее и, триумфально воздев вверх, свернул ей шею.

После этой сцены охотники продолжали двигаться в лес, все еще сохраняя линию, и Брок с огромным трудом удержался от того, чтобы выскочить наружу и напасть на человека, который проходил в нескольких шагах от логова. Люди медленно прошли сквозь лес, миновали уголок, где все еще прятались Стерндейл и прочие, и перепрыгнули через ручей, чтобы перебраться на другую сторону. С каждым выстрелом, раздававшимся в заснеженном лесу, на Брока, представлявшего себе ужас и муку, которые испытывало очередное животное, накатывала волна боли и гнева. Снова и снова в его голове раздавался вопрос: «За что?».

Других смертей в тот день было не так много. Три молодых и неопытных кролика, самец и две самочки, ускользнули из-под контроля Пиктора и отважились выйти наружу — посмотреть, что происходит; стоило им только покинуть нору, как их осыпал свинцовый град, оставив двух самочек лежать убитыми, а самца корчиться на снегу с раздробленными задними лапами. Он на передних лапах дотащился до прикрытия в кустах, где его, умирающего, нашел позже Пиктор, уже после ухода уркку. Он ужасно страдал всю ночь и, к счастью для себя, на рассвете умер.

Прочие потери составили пятеро лесных голубей и заяц, которого уркку спугнули, когда возвращались через поле. Наконец они ушли, оставив лес после своего грубого вторжения изнасилованным и оскверненным. Долгие дни животные не смогут забыть о нашествии: запахи не выветривались, и в воздухе, казалось, висела смерть; нельзя было не наткнуться на растоптанный подлесок или на следы уркку вроде красных гильз, все еще пахнущих порохом, или клочки бумаги, или остатки белых палочек, которые они используют для рта. Иногда попадались разбросанные перья подстреленной птицы или пучки коричневой шерсти кролика — немые свидетельства страданий их владельцев. Животные, испуганные и нервные, прятались в тенях, скрывались в норах или взлетали при малейшем шуме.

После того, как строй людей в неярком свете послеобеденного солнца прошагал обратно по полю, мысли Брока обратились к детенышу-уркку; трудно было поверить, что ребенок принадлежит к той же расе. Печальный и утомленный, Брок отправился по проходу внутрь и нашел младенца неистово кричащим и размахивающим ручками.

— Это из-за шума, — сказала Тара. — Я не смогла его успокоить. Тебе его было слышно?

— Нет, — тихо ответил Брок. — Нет, не было слышно.

— Плохо было? — спросила Тара, вставая и подходя к нему. Она потерлась с ним носами, а потом прижалась головой к его шее, пытаясь утешить его.

— Да, — прошептал Брок, — оно всегда плохо и, похоже, становится все хуже. И что мы можем поделать? Ничего, Тара, абсолютно ничего. — Он лег на земляной пол, привалился к стене спиной и уснул. Тара какое-то время поглядела, как он то и дело ворочается, а потом отправилась обратно к ребенку, который теперь, с уходом уркку, успокоился. Скоро в камере снова настала тишина.

Снаружи небо заволокло облаками, и стало теплеть. К концу дня начался дождь, и алый потек на снегу, оставленный молодым петушком, медленно расплывался, пока наконец не исчез с последним снегом.

Времена года сменяли друг друга, и младенец вырос в мальчугана. Они назвали его Набом, что означало «друг» на языке Древних, и он стал таким же, как другие лесные животные. Он инстинктивно воспринимал радости и печали, грусть и красоту каждого из сезонов; два сезона покоя: жестокая зима, время выживания, когда слабый падает и сильный слабеет, а ледяные ветра секут леса, и ласковое лето, время лени и изобилия, вялая дневная дрема в душистой зеленой тени под папоротниками. И связующие зиму с летом, постепенно преображающие одно в другое два сезона перемен: весна, с ее атмосферой возбуждения и предчувствий, полная магии рождения, когда деревья выпускают свежие нежные почки и земля укрывается цветочным великолепием — коврами синего, и желтого, и розового, и белого поверх лесной подстилки; и осень, любимое, наверное, время Наба, когда лес окрашивается золотом, и воздух полон падающих листьев, и стоит неизменный запах древесного дымка и сырость от перегнивающих растений; и надо всем царит чувство острой и прекрасной грусти, такой изысканной, что у Наба становится больно на сердце, когда он смотрит на бурые листья, медленно скользящие с ветром вниз, к земле.

Когда мальчику исполнилось три года, Брок с Тарой построили для него жилище в рододендроновой чаще, слева от Старого Бука, потому что он стал слишком велик для логова. Густые блестящие листья образовали большой водонепроницаемый полог над просторным открытым участком в зарослях, и когда барсуки проредили несколько проходивших посредине ветвей, образовалось более чем достаточно места для мальчишки. Кроме всего прочего, жилье было хорошо спрятано: листья и ветви росли так густо, что увидеть что-то сквозь них извне было невозможно — хотя внутри хватало мест, откуда сам Наб мог выглядывать наружу. Вход в его дом располагался с тыльной стороны зарослей, и в него можно было проникнуть только ползком.

Брок и Уорригал проводили в нем многие часы с маленьким мальчиком в разговорах и объяснениях лесных обычаев; часто забегали к нему и другие звери, потому что Совет решил, что, хотя Брок с Тарой навсегда останутся его главными опекунами и защитниками, ответственность за мальчика несет весь лес, и по этой причине не должен воспитываться как барсук или какое-то другое животное, но вместо того ему будет позволено выбирать свой собственный путь, а все животные будут помогать ему и обучать тому, что умеют. Потому от зайца Перрифута Наб научился искусству бега, а заодно многому по части юмора. Мальчишка и сам по себе охотно смеялся, но с зайцем они играли в игры вроде пряток и с восторгом осаливали друг друга.

Приходил Пиктор и вел долгие серьезные разговоры о мастерстве организации и руководстве общиной, в то время как от Стерндейла Лютого мальчик узнал о надлежащем месте гордости и воинственности в жизни. Нередко вечерами Наб, сладко спящий в уголке своего жилища, вдруг чувствовал чье-то присутствие, а проснувшись, с радостью обнаруживал треугольную мордочку пристально глядящего на него Руфуса Красного. Сомневавшийся поначалу лис теперь не чаял души в мальчике и с наслаждением проводил с ним время, уча его искусству хитрости и скрытности. Мальчик слушал как завороженный, а лис рассказывал повести, наполненные азартом и приключениями, о поразительно дерзких трюках его предков, уворачивавшихся от свирепых псов, натравленных на них уркку. Еще Руфус долгими часами обучал его, как беззвучно ходить, как сливаться с окружением, как использовать любое подручное укрытие и как замирать при малейшем признаке опасности. И — что, быть может, самое важное — он научил Наба искусству бдительности: как постоянно оставаться настороже и как различать звуки, характерные для уркку. Когда Руфус разговаривал с Набом, мальчик садился поближе и гладил мягкий лисий мех или зарывался в него пальцами и водил ими против шерсти так, что она вставала торчком на спине.

Наб полюбил и беседы с Уорригалом, а иными летними вечерами — с самим Уизеном. У сов он набирался мудрости и лесных традиций, они мягко и неторопливо наставляли его насчет Волшебного Народа и уркку и отношений между ними. Повелитель эльфов знает о Набе, уверили они его, и именно Повелитель помогает животным его вырастить. В свое время Уорригал отведет его на встречу с Лордом-эльфом, и у них состоится долгий разговор, но это случится не в ближайшие сезоны. С тех пор как Наб покинул логово, он осознал, что сам он не барсук и что, собственно, во всем лесу нет похожего на него животного. Совы пояснили ему, что он зверь довольно необычной породы и что его вид живет отдельно в своей собственной местности, где-то за холмами, которые виднеются на дальнем краю полей напротив леса. Они сказали ему, что Брок нашел его под Большим Дубом однажды снежной ночью и подобрал, чтобы за ним присмотреть. Как только мальчик захочет, он сможет покинуть лес и присоединиться к своему племени, хотя, конечно, Наб пока не горел желанием покидать дом и друзей. Совы сводили его к ручью и показали его отражение в темной воде, чтобы он имел хоть какое-то представление о том, как выглядит, поскольку он пока еще не видал уркку. Как только надвигалась стрельба, его отводили обратно в логово, где он оставался с Тарой, пока все не кончалось. Когда он спрашивал о шуме, ему отвечали, что это были гром с молнией и что его держат в логове для защиты от непогоды. Звери никоим образом не хотели настраивать мальчика против собственной расы. Таков был строгий наказ Лорда-эльфа. «Мы обязаны дать развиться его отношению и суждениям об уркку совершенно независимо; они должны исходить от него самого», — сказал он. И потому опекуны решили: пока он чуток не подрастет, не давать ему смотреть на охоту уркку. Была и другая причина уводить его в логово, пока уркку поблизости: хоть никто пока не приходил искать Наба, они опасались, что, если его обнаружат, то уведут с собой, а сам Наб еще не способен избежать внимания людей в лесу.

Чуть ли не каждую ночь Брок проползал сквозь узкий проход в кусты, и Наб видел три широкие белые полосы, появляющиеся из темноты. Потом они вместе отправлялись наружу, и Брок водил его по лесу в поисках еды. Все животные рассказывали ему, что едят они сами и как это найти, но Набу не понравилась идея убивать своих товарищей-зверушек, чтобы поедать их мясо, поэтому его диета состояла из ягод, фруктов, грибов (которые он особенно любил), коры, травы и других лесных растений.

Осенью он обходил лес с Дигит и другими белками, собирая желуди, буковые орехи и ароматные орешки лещины, и все это зарывал в углу жилища на зиму. Он ходил с ежом Биббингтоном по темным сырым уголкам, где растут лучшие грибы, которые он собирал и развешивал внутри своих кустов так, чтобы подсушить на воздухе к зиме. Биббингтон велел ему держаться подальше от любых грибов с белыми пластинами, потому что если он съест кое-какие разновидности, то умрет мучительной смертью; поэтому он собирал только те, за пригодность которых еж ручался: желтые бахромчатые лисички с тонким запахом и острым привкусом, полевые и луговые шампиньоны — его любимые, и вешенку, которая в изобилии росла на старых гнилых березах в ближайшем лесу. Потом были еще навозники и дождевики, о которых Биббингтон сказал «не ошибись и собирай прежде, чем появится коричневая пыльца», и разнообразные белые грибы, вылезающие в нарядных оранжевых и коричневых шляпках сквозь разлагающуюся осеннюю листву; еж научил его распознавать их по трубчатой изнанке шляпки и запаху. Одуванчики снабжали его круглый год и листьями, и корнями, которые, выкопав осенью, он мог засушить и немного разнообразить зимнюю диету.

Весной мальчик радовался изобилию и разнообразию растущей повсюду новой пищи: вкусным молодым листьям боярышника, слегка горьковатой кислице и сладким свежим листочкам бука, которые он жевал, сорвав прямо с дерева. Еще он грыз свежие молодые побеги крапивы и собирал охапками звездчатку нового сезона, которую хоть и можно рвать круглый год, но она всегда лучше на вкус по весне. Иногда он бегал с Перрифутом через поля к большому ручью, и там они в послеобеденные часы наслаждались пикантным запахом молодых стеблей лопуха, обильно растущего вдоль берегов, и мальчик набирал кресс-салата, чтобы унести домой и съесть вечером. Перрифут показал Набу еще одно крайне полезное растение, которое росло летом у большого ручья и всегда легко отыскивалось по запаху, — мяту, он добавлял ее к основной еде для вкуса; ее тоже можно было развешать и насушить и употреблять зимой с грибами. Там же, где и мяту, Наб часто находил большие островки лабазника и рвал его, чтобы разложить в спальном закутке своих зарослей и натаскать Таре для логова. С тех пор, как его впервые принесли туда и уложили на груду лабазника, ему было трудно уснуть без этого душистого аромата.

Особенным наслаждением бывало отправиться с Броком и Тарой в приятный вечерок поздним летом к смородиновым кустам, которые росли в ложбине насыпи, в полях за Серебряным Лесом, выбирать сочные набухшие ягоды и есть их прямо с куста, пока не набьешь живот. Потом они какое-то время сидели, созерцая лес, пока Брок рассказывал истории, а луна медленно катилась по небу.

Лето приносило и другую ягоду: шиповник, крыжовник и — редкий деликатес — дикую малину. В пору, когда коричневели первые листья и в воздухе начинали витать запахи осени, Брок иногда уводил мальчика через поля к насыпи, где росла черника, и они проводили всю ночь, набивая животы нежными черными ягодами. Затем они набирали столько, сколько мог унести Наб, и отправлялись домой, чтобы сделать сюрприз Таре, которая в восторге ерошила лапой волосы мальчика.

Одиннадцатая зима Наба была долгой и холодной: снег не сходил целую вечность, и стояли злющие морозы, убившие множество юных птиц-первогодков. Когда особенно холодными ночами свирепые северо-восточные ветры грозились разорвать животных на части и бросить на промороженной земле, Брок вдвоем с Тарой пробирались из логова в заросли Наба и ложились по обе стороны от мальчика, чтобы согреть его своим мехом. Короткими днями Наб отваживался на вылазки за какими-нибудь свежими зелеными растениями, чтобы добавить их к своим запасам орехов и сушеных грибов, и тогда, если полуденное солнце достаточно пригревало, сидел у зарослей снаружи и глядел вдаль поверх мерзлых полей, где ничто не двигалось, лишь грачи да вороны. Порой так хлестали дожди, что остаться сухим не было возможности; сквозь рододендроновые листья просачивались маленькие капли и заливали пол его убежища — темно-коричневую торфянистую смесь почвы с листьями, и мальчик все свое время проводил в поисках сухого места, где можно было бы приткнуться. При этом ему приходилось заботиться, чтобы сушеные грибы, рассеянные по жилищу повсюду, где их можно было разложить на ровном месте или наколоть на веточку, находились подальше от сырости; в противном случае, как Наб обнаружил прошлой зимой, они начнут портиться и гнить, а сам он останется голодным.

Иногда из своего дупла в Старом Буке слетал вниз Уорригал, усаживался на толстой ветви в зарослях и толковал с мальчиком, а то и просто молча сидел рядом, и оба смотрели, как стелется снаружи пелена дождя; было что-то очень уютное и успокаивающее в том, чтобы сидеть в укрытии, когда снаружи всё один сплошной ливень. Когда дождь наконец прекращался и тяжелые черные тучи уходили, частенько выглядывало солнце, и Наб покидал заросли, чтобы побродить среди промокшего леса и порадоваться свежести, идущей от травы, кустов и деревьев. В рассеянных повсюду дождинках посверкивало солнце, и мысли Наба терялись в волшебном мире золотистых отражений и искрящегося серебристого хрусталя.

Холодные мартовские ветра продолжали дуть и в апреле, так растягивая зиму, что казалось, она продлится вечно, пока наконец однажды над полями не отозвался эхом крик кроншнепа, и при этом торжествующем трубном зове весны по всему лесу в предчувствии перемен затрепетали сердца. Вскоре появились ржанки, и в полях зазвучали их переливчатые трели. Птицы то прохаживались, гордо вертя великолепными хохлатыми головками, то порхали в воздухе, заявляя свои права на небо над полями. По мере того, как дни теплели, стали запевать свои характерные однотонные симфонии жаворонки, порой так высоко паря в синей вышине, что Наб еле мог разглядеть мелко трепещущую крохотную черную точку.

В один из этих весенних дней Наб впервые увидел своих сородичей. Он с закрытыми глазами сидел на потрясающе удобной травянистой кочке, слушая жаворонков и ощущая, как солнечное тепло наполняет тело энергией и жизнью, как вдруг его сбоку легонько шлепнули по лицу. Он открыл глаза и увидел скачущего туда-сюда перед ним Перрифута, с нахально торчащими стоймя ушами и весело сверкающими глазами.

— Привет, — сказал заяц. — Пойдем, прогуляемся?

Наб зевнул и потянулся.

— Я так нежился, пока не появился ты, — проговорил он и вдруг выбросил вперед руку, чтобы схватить зайца за ляжку, но Перрифут отпрыгнул в сторону, и рука промахнулась.

— Шустрее нужно, шустрее, — заявил он, и, пока Наб восстанавливал равновесие, сунулся вперед и еще раз передней лапой ловко шлепнул мальчика по щеке. — Пошли, это тебе пойдет на пользу — выгонит из костей хоть немного зимней скованности.

Наб согласился — при условии, что они прихватят с собой Брока. Оба отправились к логову. Наб встал на колени перед туннелем и позвал, потому что уже много сезонов миновало с тех пор, как он мог вползти в логово. Теперь там было только трое барсуков; два подростка покинули жилище и ушли в Ближний Лес, а других щенков после появления Наба уже не было. Брок считал, что это дело рук Лорда-эльфа — на это ему намекнул Уорригал, когда они разговорились как-то вечерком. Причина, сказал ему филин, в том, что так они с Тарой смогут все свои силы посвятить заботам о мальчике.

Покричав несколько раз и не услышав никакого отклика, Наб в конце концов углядел черный кончик носа и белые полосы на морде выбирающегося из туннеля барсука. Брок согласился пойти с ними на послеобеденную прогулку. Наб надергал пригоршню нежных молодых буковых листьев, которые только начали пробиваться, и принялся их жевать, пока вся троица пробиралась от логова к старому перелазу. Потом они зашагали вдоль дальней стороны ручья туда, где в насыпи посреди молодых берез устроил нору Руфус. Достигнув ограды на обратной стороне леса, они двинулись вдоль нее, и пришли к живой изгороди через все поле. Спускаясь к ручью, животные могли использовать изгородь для защиты от посторонних взглядов. Тут друзья решили сделать привал в тени большого ясеня и поглазеть на греющийся на весеннем солнце лес. Наб ушел побродить в одиночку, оставив других медитировать под деревом. Он спустился к зарослям рододендронов и молодых берез, пробрался через них и оказался на ковре из колокольчиков, который тянулся по лесной подстилке и заканчивался у огромных вязов.

Наб встал на колени и зарылся лицом в пьянящее благоухание синих цветов — еще немного, и их аромат можно было бы пить; и, когда запах заполонил все его органы чувств, перед мысленным взором Наба замелькали былые прекрасные весенние деньки. Он долго стоял так на коленях, опустив лицо к земле, будто в молитве, а солнце разбрасывало сквозь ветви деревьев лучики золотого света. Наконец он поднял голову и восторженно огляделся; бывали такие моменты, когда все тело, кажется, так переполняла энергия, что можно было вот-вот взорваться, а душа пела от радости. Мальчик встал и полетел как ветер обратно к ясеню, где Брок дремал, а Перрифут сидел и спокойно размышлял, уложив длиннющие уши плашмя вдоль спины. Они разбудили барсука и пробрались под ржавой проволокой старой ограды в поле, под защиту изгороди. Звери миновали лабиринты кроличьих нор в небольшой песчаной впадине, где какой-то кролик их поприветствовал и спросил, как там Пиктор и лесные кролики, а затем поднялись по сравнительно крутому склону, пока не достигли вершины насыпи. Лес теперь по отношению к ним был довольно далеко позади и ниже, а впереди тянулся пологий спуск к речушке. Стоял прекрасный день; по синему небу неслись белые облачка, и дул легкий ветерок, обдававший их приятными порывами теплого воздуха. На сердце у Наба было легко и свободно.

— Наперегонки до речки! — скомандовал он, и они с Перрифутом понеслись вниз по склону через строй маленьких ив, по зеленому бархатному ковру молодой травки, в то время как Брок плелся сзади. Добравшись до низа, Наб с зайцем затанцевали, стараясь шлепнуть легонько друг друга по щекам. Они часто играли в эту игру, хотя Перрифут почти всегда побеждал; его громадные задние ноги таким стремительным рывком относили зайца на недосягаемое расстояние, что Наб редко мог его подловить, а потом, пока мальчик обдумывал следующее движение, заяц подскакивал и отскакивал, и шлепал — шлепал прежде, чем Наб успевал моргнуть. Это, впрочем, не имело значения, они оба обожали играть, и сегодня днем Наб чувствовал себя так уверенно, что сумел раз или два достать зайца. Брок сидел в прохладной тени ивы рядом с потоком и с удовольствием наблюдал за ними. После той ночи так много сезонов тому назад, когда он нашел ребенка, жизнь Брока была посвящена заботе и уходу за мальчиком. С тех пор о Повелителе эльфов, или спасителях, или о каких-то «великих целях» почти не говорили, хотя Уорригал иногда намекал, что Лорд-эльф очень доволен развитием мальчика, и порой Брока и Тару навещал Уизен, чтобы посмотреть, как они справляются, и наставить их в сложных вопросах.

Через некоторое время, когда Перрифут и Наб устали от игры, животные решили пройтись немного дальше по течению. По другую сторону речки был еще один зеленый луг, круто спускающийся вниз к обрывистому берегу, поэтому особой осторожности не требовалось — их бы и так не увидели ни с одной из ферм, и, в любом случае, даже если бы они увидели уркку, вокруг хватало подлеска, чтобы спрятаться. Так что они прогуливались безо всякой опаски, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать и пожевать немного ягод или молодых листьев, когда вдруг, повернув за изгиб речки, застыли. Небольшая долина с крутыми склонами, по которой они шли, распахивалась впереди так, что склоны становились намного более пологими; по их же сторону речки росла небольшая группа желтых кустов дрока, окружающих с трех сторон небольшую ложбину. Из ложбины до них донеслись смех и разговоры и еще какие-то незнакомые звуки, которых они не смогли узнать.

Троица, выждавшая значительное время и удовлетворенная тем, что их не увидели и не услышали, расслабилась. Все они приютились позади большой ивы и куста падуба, выросшего из семени, вероятно, оброненного какой-то птицей много сезонов назад. Единственным звуком, не считая тех, что доносились из ложбины, было непрерывное журчание струй, бегущих между камешками на песчаном дне ручья.

— Что будем делать? — тихо спросил Наб, повернувшись лицом к остальным.

— Это уркку, — сказал Перрифут. — Так, пошли обратно. Давай, Брок, поворачивай. — И он слегка подтолкнул барсука лапой.

— Нет, — твердо ответил Брок.

— Что значит «нет»? Это уркку, и у них, наверное, ружья. Не дури. Давайте пойдем назад, — яростно прошептал заяц.

— Нет. Я совершенно уверен, что они неопасны. Не могу объяснить, но они ведут себя не так, как те уркку, которых мы обычно видим. И, кроме того, звуки голосов другие — выше и мягче. Нет, опасности нету. Прекрасный случай для тебя, Наб, посмотреть на уркку воочию. Слушайте, вот что мы сделаем. Перрифут, ты профланируешь по передней стороне ложбинки поближе к ним, так, чтобы они тебя увидели, но не слишком близко, чтобы зря не рисковать. И пока они смотрят на тебя, Наб сможет перебежать сзади и укрыться за кустами дрока. Я остаюсь здесь и наблюдаю.

— Хм-м-м. Мне это совершенно не нравится, — пробормотал заяц. — Ни капельки. Все же, если мой искушенный друг говорит, что опасности нет, значит, ее нет. Я просто понадеюсь, что он прав. А почему бы тебе не пойти пофланировать, Брок?

— Потому что, если я неправ, ты убежишь быстрее, — лукаво усмехнулся Брок.

— Ну хорошо, — сказал Перрифут. — Пожелайте мне удачи.

Заяц неторопливо поскакал по травянистому берегу, и, когда он появился в поле зрения перед ложбиной, двое оставшихся животных услыхали доносящиеся из-за дроковых кустов слабые восторженные взвизги. Перрифут остановился и принялся прихорашиваться, и по звукам веселья Брок догадался, что уркку увидели зайца и полностью погрузились в созерцание его выходок.

— Порядок, теперь ты, Наб. Но будь осторожен и держись не на виду, — прошептал Брок, и мальчик, согнувшись чуть ли не вдвое, стремительно метнулся к укрытию за кустами над ложбинкой. Он на мгновение бесшумно присел, не решаясь даже вздохнуть, а потом, сжигаемый любопытством, пополз вдоль кустов, покуда не нашел просвета, через который открывался хороший обзор. Там он впервые в жизни увидел другое существо своего племени.

Собственно, существ было двое — сидели спинами к Набу и разглядывали Перрифута. Даже несмотря на то, что они сидели, Наб заметил, что одно больше, чем другое, и смекнул, что это родитель и детеныш. Припомнив рассказы Римуса и Биббингтона, он заключил, что они обе самки. Он и сам не знал, что готовился увидать, но узнав себя в них, удивился куда меньше, чем ожидал. Тем не менее его очаровало то, как они разговаривали и как выглядели; и по мере того как он смотрел, его внимание все больше и больше приковывала маленькая девочка, которая прижималась к матери, крепко держа ее за руку, возбужденная тем, что видит зайца так близко.

Перрифут, похоже, уже сам начал наслаждаться, оказавшись — и притом безо всякой опасности — объектом такого пристального внимания: он сделал несколько прыжков и остановился, поднявшись на задние лапы и подняв стоймя уши — ни дать ни взять высокомерный царек, а затем еще несколько раз подпрыгнул и повторил представление. Девочка обернулась посмотреть на Перрифута, и Наб рассмотрел ее лицо; судя по росту, она, вероятно, видела столько же сезонов, сколько и он, и, глядя на ее большие голубые глаза, нежный рот и мягкий румянец щек, обрамленных спутанным каскадом золотых волос, он был заворожен. Ее лицо словно вобрало всю магию весеннего дня, и когда она смеялась, у него от неподдельной радости замирало сердце; девочка была Принцессой Золотого Полдня, и всю оставшуюся жизнь ему не забыть своих чувств в тот день, когда он впервые увидел ее.

Зайцу забава уже наскучила и, чувствуя, что долг исполнен, он медленно запрыгал обратно туда, где из-за куста падуба наблюдал Брок. Наб, однако, был не в силах оторваться от зрелища и явно даже не заметил, что Перрифут скрылся.

— Что с ним? — раздраженно зашептал заяц. — Он что, не насмотрелся?

— Не знаю; наберись терпения и попробуй представить, как бы ты себя чувствовал, если бы в его возрасте впервые увидел зайца.

Перрифут хмыкнул и вытянулся, чтобы вовсю насладиться теплом солнца и прикинуть, какую историю расскажет своей зайчихе. Тем временем мечтательное оцепенение Наба внезапно нарушилось, потому что девочка вскочила, что-то сказала и убежала из ложбины к воде, где принялась собирать первоцветы. Следуя за извивами потока, она вскоре скрылась из поля зрения своей матери и подошла довольно близко к тому месту, где лежал Наб; в сущности, он мог бы приблизиться к ней не замеченным из ложбины. Его внезапно охватило непреодолимое желание показаться девочке и поговорить с ней, несмотря на предупреждение Брока и все проснувшиеся звериные инстинкты, велящие ему оставаться неприметным. Как подступиться к ней? Как она отреагирует? Позовет маму? Сотня подобных вопросов проносилась у него в голове, а сердце билось так громко, что девочка наверняка слышала, как оно стучит, пока он медленно полз по насыпи прочь от укрытия за дроковыми кустами до мелкой канавки, которая вела к большой иве у речушки, где сейчас гуляла девочка. За кустом падуба Брок растолкал Перрифута, и оба с ужасом наблюдали, как Наб подползает ближе и ближе к девочке.

— Что он делает? Мне пойти остановить его? — спросил заяц.

— Нет, — отвечал Брок. — Уже слишком поздно; он сделает то, что решил, а мы можем только надеяться, что оно обернется к лучшему.

Наб теперь добрался до подножия дерева и присел между корнями, едва дыша и слушая, как бежит вода по песчаному руслу как раз у его левого локтя. Медленно-медленно, как учил его Брок, он поднял голову так, чтобы чуть заглянуть поверх края канавы. Девочка была шагах в восьми, спиной к нему. Что-то тихо напевая, она собирала первоцветы и красные зорьки, которые росли на прибрежной кочке, и, по-видимому, с головой ушла в это занятие. За речкой зеленые луга мягко подымались кверху, встречаясь с огромными буками на краю Высокого Леса. Там с довольным видом паслись овцы, их белая шерсть отчетливо выделялась на зелени травы, а над головой парили жаворонки, распевая весенние песни, как пели всегда с незапамятных времен.

Наб встал и, беззвучно пройдя по травянистому берегу речки, оказался в шаге от девочки. Почувствовав, что рядом кто-то есть, она перестала напевать, быстро выпрямилась и обернулась.

— Ой! — встревоженно вскрикнула она. — Ты меня напугал. Ты кто? Я тебя в деревне, по-моему, не видела. Ты в игру какую-то играешь — в смысле, одет так? Ну, скажи мне, кто ты?

Девочка разглядывала его с растущим изумлением. Его волосы темного золотисто-коричневого цвета мягкими волнами ниспадали на плечи и, чтобы не лезли в глаза, были перевязаны на лбу тремя-четырьмя свежими зелеными камышинами. Вокруг талии шла широкая полоса бересты с серебристой березы, прошитая молодой, тонкой, как тростник, ивовой ветвью и непонятно как застегнутая сбоку. Ноги были босы, а по сторонам туловища свободно болтались большие руки с длинными пальцами и обломанными ногтями. Но его лицо! Его лицо было цвета осенних буковых листьев, и на нем сияли темные жгучие глаза. Горящий взгляд мальчика без остановки скользил по ее фигурке. Наверное, ей следовало бы испугаться, но инстинкты подсказывали, что бояться нечего, к тому же она была слишком загипнотизирована его беспокойными глазами, и только и могла, что стоять и рассматривать его.

— Кто ты? — медленно и мягко спросила она снова. — Почему ты боишься? Откуда ты пришел?

Наб весь дрожал от страха, и все же — он сам не знал почему — его сжигала потребность поговорить с ней, рассказать о своем доме и друзьях, о лесе и тяжелых днях прошлой зимы, и обо всем-всем, что он когда-нибудь делал, видел, слышал. Но когда он попытался заговорить на языке лесов, она покачала головой и, кажется, не поняла; она просто продолжала открывать рот и издавать странные звуки и шумы, каких он никогда раньше не слышал; это, должно быть, тот самый язык уркку, о котором ему рассказывали. Но ему пришлись по душе звуки ее голоса; он мог бы слушать эти нежные веселые тона вечно.

Девочка изумленно вслушивалась в подвывания, повизгивания, лай и ворчанье, исходившие от этого странного мальчика. Она решила, что он пытается с ней говорить; происходящее явно не было розыгрышем, однако озадачило ее так, что словами не передать. Он, видимо, тоже не понимал ее; значит, надо проявить доброту, ласку и терпение, как с животными. Она решила попытаться отвести его к матери — быть может, та смогла бы все объяснить. Девочка медленно двинулась к нему с протянутой ладошкой и попыталась поймать его за руку; подойдя поближе, она ощутила, что от него пахнет мхом, листьями, солнцем и травой, и тогда она каким-то образом догадалась, что мальчик не из их деревни, и вообще не из какой не деревни. Когда она коснулась ладонью его руки, он ее отдернул, и его темные глаза сверкнули.

Когда девочка дотронулась до него и Наб почуял ее нежный аромат, им с такой силой овладели смущение, растерянность и страх, что он в конце концов совершенно запаниковал. Только сейчас до него дошло, что он, собственно, делает. Он резко отшатнулся от ее руки и оглянулся на куст падуба, где оставил Брока и Перрифута; тех не было видно. Бросив беглый взгляд назад на девочку, которая внимательно смотрела на него с выражением крайнего изумления, он помчался обратно вдоль канавы и вверх по пологому склону, к гребню ложбины и кустам дрока, из-за которых вначале разглядывал мать и дочку. Мальчик глянул вниз в ложбину и увидел женщину, разлегшуюся на травке и наслаждающуюся солнцем, потом обернулся обратно туда, где оставил девочку. Та стояла, глядя прямо на него; ее красное платье в клеточку раздувалось под легким послеполуденным ветерком, а волосы отблескивали золотом на солнце. Она подняла руку и помахала ему, и Наб, сам не понимая, что делает, помахал в ответ. Он все же пообщался с ней! — с радостным волнением осознал он. Наконец, после краткого мгновения, показавшегося ему вечностью, а на самом деле продлившегося всего один удар сердца, Наб бросил прощальный взгляд на эту изящную фигурку, и, сделав над собой усилие, оторвал взгляд и побежал вниз по склону к кусту падуба.

— Ну что, наболтался, наконец, с уркку? — яростно прошептал Перрифут. — Что-то ты не больно торопился! Мы думали, ты вообще не придешь.

— Пойдем, — сказал Брок, — но без паники; она еще ничего не рассказала матери. Отходим осторожно, тихо и быстро.

Услышав голоса друзей, Наб ощутил тепло, которое встречает тебя только дома, когда возвратишься из отлучки; и от охватившей его любви к двум стоящим перед ним животным на глаза его навернулись слезы.

— Пойдем, — мягко повторил Брок, повернулся и стал пробираться обратно вдоль потока. Наб последовал за ним, Перрифут замыкал с тыла.

Был поздний вечер, когда три утомленных зверька оказались на гребне холма, выходящего на Серебряный Лес. Они сели, и Наб рассказал спутникам о происшествии на берегу; по крайней мере, попытался, но оказалось, что ему трудно выразить пережитые им чувства и объяснить, почему он так безрассудно приблизился к уркку. Но Брок вроде бы понимал и, несмотря на непослушание Наба, кажется, не сердился. По правде говоря, на самом деле Брок был очень доволен: все произошло чисто случайно, однако решило проблему знакомства Наба с сородичами самым удачным образом. Опасность была незначительной или ее вообще не было, и Наб сошелся лицом к лицу с уркку своего возраста; единственное, чего стоило опасаться, — это что девочка расскажет матери, и новости о существовании Наба пойдут по деревне. Тем не менее, они решат эту проблему, когда (и если) она возникнет. Первоначальный гнев Перрифута улегся, и теперь заяц наслаждался, заново переживая собственную часть дневного приключения и прикидывая, как именно преподнести ее своей зайчихе, когда они встретятся позже. Должна получиться хорошая история.

Так и вышло, что луна, взойдя той ночью, нашла мальчика, барсука и зайца все еще сидящими и смотрящими на лес; все они молча погрузились в мысли — каждый в свои. За полями из окна своей спальни смотрела на луну маленькая девочка и думала, думала с самой середины дня о таинственном и прекрасном мальчике, которого встретила у речки. Сейчас казалось, что ей это приснилось, но она знала, что все случилось в действительности. Конечно, она ни с кем не может поделиться; это испортило бы все очарование встречи, и это ее секрет, который она сохранит навсегда.

Свежие зеленые дни весны пролетели слишком быстро и перешли в жаркое, подернутое дымкой сухое лето. Наб проводил долгие часы солнцепека, подремывая в тени под высоким папоротником, который покрывал всю заднюю часть леса, или лежал у подножия одного из больших буковых деревьев, где земля всегда казалась прохладнее и можно было пощипать росшего в изобилии бодрящего щавеля и звездчатки. Когда наступал вечер, мальчик возвращался домой, а затем они с Броком или Перрифутом, а иногда с Руфусом Красным отправлялись на поиски пропитания.

Инцидент у речушки все лето не шел из ума у всех и каждого. Сначала старейшины Совета посчитали, что было бы неразумно объявлять лесу, что произошло, из опасения вызвать панику и даже недовольство Набом; но в скором времени пошли слухи, и, поскольку большинство этих диких и преувеличенных россказней противоречили друг другу, то старейшины леса решили, что наилучшей политикой будет созвать собрание Совета и все прояснить. Собрание вышло бурным, и Уизену пришлось воспользоваться всей полнотой власти, чтобы контролировать его ход; но Наб, страшно нервничавший на своем первом Совете, хорошо себя проявил, постаравшись в точности объяснить, что он сделал и почему. Это обстоятельство вместе с тем фактом, что большинство лесных животных теперь знали и любили его, в конце концов победило; было решено, что единственная опасность заключается в том, что девочка может рассказать о Набе своим родителям и уркку придут его искать. Таким образом, стражам леса Уорригалу и Броку велели внимательно следить за происходящим, но поскольку лето подходило к концу, а уркку в лесу после той встречи так и не появились, то все с облегчением решили, что девочка сохранила происшедшее в тайне.

На Наба случившееся оказало особенно заметное влияние. Хотя он и раньше знал, что отличается от остальных обитателей леса, никогда прежде это не имело для него большого значения. Теперь, когда он увидел других уркку, его одолевало любопытство, хотелось узнать о них больше. Он постоянно думал о девочке и не мог выбросить из головы ее залитый золотистым светом образ — как она стояла, улыбаясь, и махала ему с берега речки, а ветерок шевелил ее платье и раздувал волосы. Но у памяти появлялся сладко-горьковатый привкус, когда он вспоминал смятение, которое заставило его отдернуть руку и убежать. И еще он впервые начал подозревать, что не был рожден в лесу и что у него где-то должны быть родители из его собственного племени. Почему они оставили его под Большим Дубом множество сезонов тому назад?

Откуда они пришли? На кого были похожи? Снова и снова мальчик мысленно повторял эти вопросы, гуляя вечерами по лесу или задумчиво валяясь днем под папоротником-орляком. Однажды вечером Тара зашла к нему в кусты поговорить и обнаружила его сидящим в углу и полностью ушедшим в себя. Незамеченная, она тихонько вернулась в логово. Там она принялась раскапывать стену, в которой много сезонов назад скрыла разноцветную шаль. Стены логова были гладкими и твердыми, но ее сильные когти вскоре нащупали полость, куда она положила шаль. Осторожно вынув и встряхнув ее, чтобы отчистить от земли, Тара вновь заделала стенку, а затем отправилась обратно через проход и снова в кусты к Набу. Она подошла к нему и потерлась носом о его шею. Он медленно поднял голову и посмотрел в ее ласковые черные глаза.

— Привет, рад тебя видеть, — сказал он.

— Наб, я тут кое-что принесла. Это тебе, храни у себя.

Она протянула ему большую, ярко раскрашенную шаль. Он принял ее, и, встав, поднял так, что шаль повисла ровно и рисунок на ней стал отчетливо виден. Чем дольше Наб смотрел, тем шире открывались его глаза. Он погладил ее, водя пальцами вверх-вниз по мягкому шелку и бахроме, обрамлявшей шаль со всех сторон.

— Мне? Хранить у себя? — переспросил он. — Я раньше никогда не видел ничего похожего. Где ты это нашла?

— Тебе, потому что это твое. Когда тебя оставили в лесу, ты был завернут в множество слоев ткани, потому что была холодная ночь и на земле лежал глубокий снег. Когда Брок принес тебя домой, я разворачивала наружные слои, пока не обнаружила прямо на твоем голом тельце эту шаль. Я зарыла ее в одной из стен логова, чтобы отдать тебе, когда настанет время. Так что, как видишь, ее оставили тебе твои отец и мать; она принадлежала им, а они отдали ее тебе. Это связь с твоими родителями.

Наб сел, крепко прижимая к себе шаль, и тихо заплакал. Тара подошла к нему и положила лапу ему на плечо.

— Как они выглядели? — спросил он. — Брок ведь видел их?

— Они были добрыми уркку. Рядом с ними Брок не чувствовал ни опасности, ни страха.

Она пересказала ему события первой ночи так, как их описал ей Брок. Сам Брок в этот момент обходил границы леса с Уорригалом; жаль, что его сейчас здесь не было, чтобы самому рассказать об этом, но мальчик может поговорить с ним позднее.

Когда она закончила, Наб обхватил рукой плечи Тары и зарылся лицом в мех на ее шее. Так он оставался довольно долго и, когда наконец поднял голову, то улыбнулся и в глазах у него сверкнула искорка. Он снял слои коры, составлявшей его одеяние, и, перед тем, как вернуть ее на место, повязал цветную шаль вокруг бедер.

Миновали зимы, и в Серебряный Лес снова вернулось лето. Казалось, оно будет длиться вечно. Дни становились слишком жаркими, так что животные только и могли, что лежать в тени у опушки, где веял легкий бриз. В глубине ни единое дуновение ветерка не смягчало силу зноя, и тяжко нависшая недвижность воздуха становилась почти осязаема. Раздавалось лишь постоянное жужжание насекомых, которые носились или зависали над высоким зеленым папоротником, заполнившим лес. Иногда, когда Наб лежал под ним и глядел в небо, он видел, как верхние ветви самых высоких берез тихо колышутся на ветру, дующем только в вышине, и смотрел на движение листьев, пока не засыпал. Временами что-то пугало черного дрозда, и он громко трещал, перелетая на другую ветку. Тогда Наб просыпался и решал немного прогуляться; идти сквозь папоротник было невозможно, поэтому он полз под ним на четвереньках, пока не находил другое место, где чувствовал себя в безопасности, и там снова засыпал.

Под пологом, образованным переплетавшимися листьями орляка, существовал другой мир — прохладные подземные джунгли, где зеленые стебли папоротника походили на деревья, а пол был из торфа насыщенного темно-коричневого цвета, укрытого светло-бежевым ковром из острых и колючих останков прошлогоднего мертвого папоротника. Когда Наб лез сквозь эти джунгли, «ковер» оставлял отпечатки на его руках и коленях, и мальчику приходилось быть осторожным, чтобы не загнать себе кучу заноз. Он видел пауков, снующих по своим делам, и металлически-зеленых жуков, медленно гуляющих по листьям папоротника. Двигаясь, он чувствовал, как потревоженная им папоротниковая пыль першит в горле, вдыхал запах и касался сырого торфа, все еще влажного под покровом из мертвых листьев. Иногда он набредал на островок кислицы с ее нежными белыми цветами, срывал листик и жевал его, чтобы освежиться.

Время шло, и Наб начал замечать первые предвестники осени: хотя солнце все еще сияло и днем было жарко, вечера, ранее такие теплые и приятные, становились сырыми и холодными, и на земле начала выпадать роса. У реки появился лабазник с высокими стеблями и соцветиями-головками из кремово-белых цветов, которые рассыпаются, когда потревожишь, а в лесу сквозь подстилку из сырых гниющих листьев вылезли осенние грибы: мухомор с алой шляпкой, покрытой белыми грубыми чешуйками, и большой оранжевый подосиновик, который ярко блестит от росы и чья мякоть, когда удалишь губчатые пластинки под шляпкой, — одно из осенних лакомств. По утрам и вечерам ложбины заполнялись туманом, который исчезал, когда сквозь него пробивалось солнце и освещало золотую листву. Наб полеживал на спине в тепле полуденного солнца под большим буком и наблюдал за тихо опадающими листьями; если они оказывались близко к нему, он забавлялся, угадывая, упадут они прямо на него или же нет, и всегда удивлялся, как редко, при сотнях падающих листьев, выходило угадать.

Животные опасались прихода осени, но не из-за ее естественной грусти и не из-за того, что она возвещала начало зимы. Причина была другая: после восхитительного летнего мира наступал сезон, когда уркку возмещали дни покоя временем самых ужасных в году убийств и резни. Набу теперь разрешалось наблюдать за уркку из его убежища в кустах, однако с ним постоянно был Брок, следивший, чтобы он не наделал глупостей. Хотя Набу и объясняли, когда он видел застреленных животных, что их смерть — дело рук уркку, этим летом он совсем запутался, потому что выстроенный им образ расы свирепых убийц никак не согласовывался с его новыми знакомыми, матерью и дочерью. Однако, когда он с растущим отвращением и стыдом смотрел, как существа его породы разносят по всему лесу боль и ужас, его замешательство сменялось закипающим гневом. С треском каждого раздававшегося в лесу выстрела он представлял себе причиненную им боль, и она откликалась во всем его теле. Броку постоянно приходилось сдерживать его порывы вылететь из кустов и напасть на уркку.

Той осенью положение с охотой сложилось особенно удручающее; похоже, в лес приходило куда больше уркку, и приходили они чаще обычного. Казалось, лес постоянно полон вонью пороха и сигаретного дыма, и куда бы ни пошел Наб, он всюду встречал следы уркку. Подлесок был растоптан, ветви переломаны, поганки выворочены пинками, а среди увядших коричневых листьев лежали клочки окровавленного меха и перьев. Лес выглядел оскверненным, и, не в силах вырваться из-под гнета почти постоянного присутствия уркку, Наб впадал то в тяжкую молчаливую депрессию, то в кипучую ярость.

Животные передвигались по лесу быстро и тихо, тайком прокрадываясь через кусты, так что казалось, будто весь лес вымер. Этой осенью кролики во главе с Пиктором пострадали особенно сильно по причине нового способа охоты, который означал, что теперь им грозит опасность даже ночью. Когда его применили впервые, Наб как раз выбрался в лес и наблюдал его в действии. Он сидел на корточках за старым гнилым пнем, подобрав гриб и осматривая его — нет ли червей, когда внезапно услыхал страшнейший шум, скрежет и лязг, идущий со стороны пруда. Подняв глаза, он увидел огромную громыхающую машину уркку, тяжело, вперевалку прущую через поле к лесу. Той ночью луну закрывали облака и было темно, но Наб различал контуры машины; на вид она походила на обычный трактор с большим прицепом, какие он видел в полях сотни раз, но отчего-то ночью трактор наводил ужас, словно огромный зверь. Достигнув середины поля, прилегающего к лесу, трактор остановился. И вдруг Наб ослеп от яркого столба света, ударившего прямо ему в глаза; он ничего не видел и ничего не мог предпринять. Мальчик потряс головой и в панике зажмурил глаза, а когда снова открыл их, то обнаружил, что свет уже не направлен непосредственно ему в лицо, а движется влево — исходящий от трейлера мощный белый луч зашарил по полю. Передвинувшись, свет обнаружил трех кроликов, которые кормились прямо перед лесом; они замерли, парализованные страхом и ослепшие — в точности как это случилось с Набом. Пара выстрелов прорезали ночь, и двое из трех кроликов упали на бок, молотя по воздуху ногами. Третьего выстрелы вернули к жизни и он рванулся бежать, но вместо того, чтобы свернуть вбок и таким образом выбраться из конуса света, он побежал вдоль бьющего с трейлера луча. Наб услышал гортанный голос уркку, который радостно завопил, предвкушая развлечение; машина залязгала и заскрежетала, преследуя кролика, который теперь жалко прыгал из стороны в сторону в своей световой клетке. Смех и крики уркку, пытающихся подгонять его, отдавались в ушах и голове Наба, и его замутило. Кролик в конце концов настолько устал и растерялся, что остановился и, обернувшись, побежал навстречу столбу света к трактору в последней отчаянной попытке скрыться от мучителей. Грохнул выстрел, от которого в ушах Наба зазвенело, и кролик как будто врезался в невидимую стену; его внезапно бросило кувырком назад, и его тельце упало на землю, подскочив на траве. Трактор остановился, двое уркку спрыгнули и побежали подбирать мертвых кроликов. Они бросили их в заднюю часть трейлера, а затем машина вернулась той же дорогой обратно и исчезла за холмом позади пруда.

Сочное осеннее золото в конце концов перешло в холодные серые оттенки зимы, и ветры сдули с деревьев немногие оставшиеся листья; только дубовые листы упрямо цеплялись за свои ветви, они последними появились и последними уходили.

Как-то в конце дня, через несколько лун после инцидента с кроликами, Наб ходил по лесу с Руфусом. Лис показывал Набу то место, где он видел немного звездчатки, растущей в глубине леса у небольшого ручья, и мальчик собрал пригоршню, чтобы съесть с несколькими лесными орехами из его запасов. Они возвращались в переднюю часть леса; голова лиса покачивалась вверх-вниз сбоку от мальчика.

— Ты сможешь собирать эту звездчатку всю зиму; я ее раньше там никогда не видел, — сказал Руфус.

— Да, это очень кстати. До этого мне приходилось ходить к большому потоку, — ответил Наб. Он нечасто выбирался на прогулку с лисом, который всегда добывал пищу сам по себе, но Руфус то и дело приходил в заросли рододендронов, чтобы рассказать мальчику о местах, где никто из других животных не бывал, или поведать легенды о Лисах из До-Людских времен. Тогда лисицы жили не так, как сейчас, в отдельных норах, а в огромной подземной колонии, которая простиралась непостижимо далеко и управлялась Виннатом — тремя лисами, чьи тела были покрыты чеканной медью, изготовленной для них эльфийскими кузнецами в награду за союз с Повелителями эльфов.

Некоторое время они шли молча, когда Наб вдруг почувствовал резкий тычок в ногу — это лис толкнул его головой. Он остановился, Руфус жестом показал лечь. Мальчик беззвучно рухнул на землю и на четвереньках последовал за Руфусом, молча пробирающимся под защиту дубового ствола.

— Смотри, — прошептал лис.

Наб обвел взглядом унылые зимние поля, но сначала ничего не увидел. Потом он рассмотрел только что показавшихся слева двоих уркку, идущих вдоль опушки леса с ружьями под мышкой. Они тихонько переговаривались и пристально осматривались. Наб глянул на лиса, который жестом велел ему распластаться; сам лис присел, словно для прыжка, все его тело дрожало, острые уши поднялись торчком; чтобы не упустить ни одного запаха, он сосредоточился так, что черный кончик носа изогнулся в сторону. Уркку остановились и огляделись; долгие томительные секунды они, кажется, смотрели прямо на дуб, а затем их взгляд переместился дальше. Внезапно, к ужасу Наба, один из них кивнул другому как раз на ту часть леса, где находились Наб с Руфусом. Уркку перехватили ружья из-под мышек наперевес, чтобы в любой миг вскинуть к плечу и выстрелить; затем они начали медленно подвигаться к лесу. Наб в панике воззрился на товарища.

— Слушай, — сказал Руфус. — Они не знают, что мы здесь, но если продолжат в том же духе, то обязательно найдут нас. Если они подойдут слишком близко, я побегу к передней границе леса так, чтобы они меня увидели. Это должно отвлечь их внимание. Ты должен оставаться здесь и не двигаться, пока не решишь, что это безопасно. Тогда иди прямо в свои кусты и схоронись. Самое главное — сиди там, где сейчас, пока они не уйдут; я постараюсь увести их за собой.

— А как же ты? — прошептал Наб.

— Со мной все будет хорошо. Им редко удается убить нас из своих смертельных палок. Мы для них слишком быстры. Теперь сиди тихо!

Они лежали бок о бок на земле за дубом. Наб чувствовал, как проникает сквозь слои коры сырость и как зудят колени. Когда уркку подошли ближе, его страх усилился; он вытянул ладони, нащупал шершавую кору дуба, и сила и мощь дерева немного успокоили его. Посмотрел на Руфуса — глаза лиса мрачно и напряженно уставились на уркку, его подрагивающее тело как будто готовилось взорваться вспышкой действия. Теперь люди были не далее, чем в двадцати шагах, и сердце Наба так сильно колотилось, что они наверняка должны были слышать, как он от страха хрипло хватает ртом воздух. Руфус взглянул на него и коснулся лапой руки мальчика. И вдруг рванулся из-за дерева и бесшумно заскользил прочь сквозь торчащую пучками траву, между беспорядочно валяющихся на земле стволов, а позади него струился большой пушистый хвост.

Наб видел, как один из уркку заметил проблеск рыжины и крикнул другому, возбужденно указывая на подлесок. Оба вскинули ружья, и сердце мальчика замерло, когда в лесу эхом отозвались два выстрела; в отчаянии он высматривал лиса, а затем с облегчением увидел его у перелаза на краю поля — Руфус перебегал на другую сторону леса, где деревья были гуще и он оказался бы в безопасности. Затем он услышал еще один гортанный крик, и воздух сотрясли еще два выстрела. Руфус выгнулся и завалился на бок. Ослепленный горем, мальчик выбежал из-за дуба и бросился бежать через лес, пока не упал на колени рядом со своим другом. Он безудержно разрыдался, все его тело охватили непроизвольные спазмы. «Руфус!» — закричал он и бережно взял в руки голову лиса, чтобы уткнуться лицом в теплый мех. Глаза медленно открылись; всего несколько ударов сердца назад они сияли жизнью и силой, а теперь стали прозрачно-карими и недвижными и смотрели на мальчика с грустью, любовью и надеждой. Мальчик почувствовал, что его рука там, где она поддерживала лиса, стала теплой и липкой, а затем глаза его друга закрылись и голова поникла. Наб понял, что лис мёртв. На него внезапно обрушился весь ужас случившегося и накатила волна тошноты. Сквозь туманную пелену слез он смотрел на черный нос и обнажившиеся в смертном оскале зубы; он смотрел на два треугольных уха и зарывался пальцами в глубокий мех на шее лиса. Он не мог смириться с тем, что жизнь ушла, если тело, лежащее здесь, было в точности таким же, как в ту минуту, когда они оба прятались за дубом. Эти глаза никогда вновь не взглянут на него; он никогда больше не увидит голову лиса, пробирающегося сквозь кусты рододендрона, и больше не будет никаких историй зимними вечерами. Все это он повторял в уме, принуждая себя понять, но понять не мог; осознать это было ему не под силу. С текущими по лицу слезами, все еще неистово содрогаясь, он рухнул на мертвое тело лисы.

— Смотри, Джефф, я тебе говорил — это пацан!

Наб услышал за спиной речь уркку и почувствовал, как чья-то рука стиснула его плечо и попыталась поднять с тела Руфуса. Он забыл обращенные к нему последние слова лиса, что не должен двигаться, пока не пройдет опасность. И тут Наб с запоздалым раскаянием осознал: Руфус погиб, пытаясь защитить его, а он своим неразумным поступком свел все усилия друга на нет.

Мальчик попытался вырваться, но не тут-то было — уррку слишком крепко схватил его.

— Спокойно, малыш! Ты кто? Крис, только погляди! Что это на нем наверчено — кора? А волосы! Ты глянь на его патлы! Думаю, он и говорить не умеет. Как тебя зовут, малыш? Крис, посмотри, сдохла лиса или нет.

Наб в ужасе наблюдал, как другой уркку поддел ботинком тело Руфуса и перевернул его; голова мертвого друга на секунду обратилась вверх, а потом завалилась на другую сторону. Затем уркку вытащил нож и отрубил хвост, после чего пнул лиса, и тот упал носом в канаву. Его некогда великолепное тело легло плашмя и безумно перекрутилось так, что задние ноги оказались направлены в одну сторону, а передние — в другую. Внезапно вся печаль и горе, владевшие Набом, превратились в жгучий гнев и ненависть; он вырвался из хватки уркку и налетел на него, кусаясь и раздирая ногтями лицо врага. Сил и энергии, с которой напал мальчик, хватило, чтобы сбить уркку с ног, и они покатились на кочку, а ружье полетело в сторону. Наб еще крепче впился ногтями в щеку противника, дернул руку вниз и почувствовал, как потекла по пальцам кровь.

— Убери его! Ради бога, убери его!

Другой уркку крепко ухватил мальчика поперек пояса и оттащил прочь; Наб яростно боролся, но уркку был слишком силен, и мальчик не смог вырваться на свободу. Человек на земле медленно встал, прижав ладонь к щеке, где сочились кровью три глубокие борозды.

— А ну иди сюда, маленькое отродье! Я тебе покажу что почем! — И, пока другой держал Наба, он несколько раз съездил мальчику по лицу обратной стороной ладони.

— Легче, Джефф, он еще пацан!

— И что, что пацан? Он мне всю морду разодрал!

— Да ладно тебе, это просто царапины. Ну что, не оставлять же его здесь. Заберем-ка его домой, там пусть Ма решит, что делать.

Наб забрыкался еще яростнее, потому что внезапно сообразил, что уркку намереваются увести его из леса. В голове бешено закружились сотни мыслей: образы домов уркку, сложившиеся в беседах с Биббингтоном, Кавдором и Руфусом, планы побега, мучительная тревога о том, где он будет спать сегодня ночью и что собрались делать с ним уркку; мысли о Броке, Уорригале, Перрифуте и Таре мешались с чудовищным страхом, что он никогда их больше не увидит. Потом поверх всей этой сумятицы отчетливо вспыхнула картина, как Руфус лежит на сыром папоротнике и умирает, и у Наба снова хлынули слезы.

Он чувствовал, как его наполовину протащили, наполовину пронесли через лес к перелазу, и грубо выволокли в поле. Он все еще боролся, кусался и царапался, но слишком уж он устал, к тому же лицо и челюсть онемели после удара. Сил у него оставалось только на то, чтобы беспорядочно размахивать руками в жалкой попытке сохранить видимость боевого духа. Он видел, как удалялся Серебряный Лес, пока его тащили через поле; близился зимний вечер, и лес выглядел черным, таинственным и непроницаемым. Наб мельком удивился, что после всех жутких событий этого дня ничто в лесу не изменилось, он остался тем же самым; его куст рододендрона все еще рос на том же месте, как и все огромные деревья. Лес просто бесстрастно наблюдал за разворачивающимися перед ним ужасами, и мальчик чувствовал смутную обиду на лес, неспособный ему помочь.

Когда они двигались мимо пруда, на сером небе начали появляться огромные черные тучи, они добавили к ветру небольшие капли дождя, которые жалили лицо Наба, но тут же милосердно сливались со слезами, как будто вся природа плакала вместе с ним. Поднявшись на вершину небольшого холма за прудом, уркку остановились передохнуть. Наб глянул назад, на стоящий вдалеке лес. Это был его дом, ему никогда не приходилось спать где-то еще, и теперь его уводят прочь; возможно, больше никогда уже он не увидит дома. На сердце у него было тяжело, по спине бегали мурашки. Внезапно он почувствовал, как руки, ухватившие его поперек живота, стискиваются, а затем его опять потащили вниз по дальней части склона. Отчаянно пытаясь удержать в голове образ леса, он не отрывал взора от верхушек деревьев, а те становились все меньше, пока, в конце концов, не исчезли из виду за вершиной холма.

Одиночные капли дождя, долетавшие раньше до Наба, превратились в ливень; казалось, огромная водяная завеса обрушилась с неба. Уркку пустились через поле бегом, волоча мальчика за обе руки. Его одежда из коры пропиталась водой, с волос текло на спину. Вскоре сквозь дождь Наб увидел группу построек, сгрудившихся на ближней стороне пологого подъема. Он догадался, что это жилища уркку и что именно туда они и направляются. Они достигли ворот и, открыв их, помчались по каменистой дороге, ранившей стопы мальчика. С обеих сторон дорогу обрамляли строения, и Наб слышал, как внутри тяжело дышат и перетаптываются коровы; по временам, заслышав стук ботинок уркку по дороге, кто-нибудь из коров громко мычал. Затем они неожиданно обогнули угол, и перед ними оказалась ферма; подбежав к ней, парни остановились под защитой крыльца.

— Сними ботинки перед тем, как заходить, Джефф; Ма разворчится, если мы натащим грязи. Чертов дождь, я весь промок. Так, давай, заводи его.

Они открыли дверь, и на Наба стеной обрушились жара и густой кухонный чад; от тяжелого воздуха Наб сразу же начал задыхаться. Он поразился, увидев, что в комнате свет ярче дневного, и ему пришлось щуриться, чтобы не ослепнуть. В доме стоял шум и гам; он увидел еще двух уркку, и эти двое возбужденно перекрикивались с двумя его поимщиками, все еще державшими его за руки. Главная часть тепла вроде бы шла от большого красного потрескивающего зарева в одной из стен комнаты; Наб, вспомнив описание Биббингтона, предположил, что это очаг, и был им напуган и очарован. От его коры, начавшей подсыхать, стал подниматься пар, и то же самое, как он видел, происходило с одеждой уркку. Теперь они все смотрели на него, разглядывая с ног до головы, отворачиваясь, чтобы перекинуться словом друг с другом, и снова повертываясь к нему. Наб ощущал себя загнанным в ловушку и беззащитным, и отчаянно оглядывался в поисках выхода, но его не было; на мальчика давили стены и спертый воздух. Тут заговорила женщина:

— Возвращайся к своему ужину, отец; он остынет. Проходите и садитесь, мальчики, и я накрою вам ужин, а потом разберусь с ним. Говорите, вы нашли его в лесу, и он не разговаривает по-английски? И гляньте только на его одежду и волосы! Джефф, иди, умой лицо и положи немного мази, у тебя там скверные царапины, и погляди только на его ногти! Ему бы не помешало как следует вымыться. Могу поспорить, он умирает с голоду, бедняжка. Отец, принеси мне тарелку, я положу ему немного рагу.

Братья отпустили его; один из них вышел в дверь за кухней и направился вверх по лестнице, а другой сел рядом с отцом за длинный стол в середине комнаты. Наб стоял, дрожа от страха, в луже воды, которая натекла с его волос; он остался там, где его оставили, — а что еще он мог сделать? Женщина подошла к кухонной плите и открыла дверцу духовки, чтобы достать горшок с тушеным мясом. Она положила целую поварешку мяса на тарелку с картофелем и брюссельской капустой, а тарелку поставила на стол рядом с местом, где сидела сама. Затем подошла к Набу.

— Мать, ты с ним поосторожнее, видела же, что он сделал с Джеффом? — сказал второй брат.

— Знаю. Со мной он будет паинькой. Иди поешь чуток, — сказала она, осторожно положив ладонь Набу на руку и мягко потянув его к столу.

По тону ее голоса Наб чувствовал, что женщина не желает ему зла, и позволил отвести себя. Затем под него подпихнули стул, и теперь он сидел за столом, как и все прочие. Его страх начал уступать место любопытству; из того, как женщина показывала на предметы на столе, а потом на его рот, он заключил, что ему предлагается это съесть. Он наклонился понюхать пищу и услышал смех уркку. Он быстро поднял голову, и женщина, все еще смеясь, склонилась над ним и положила руку ему на плечо.

— Это всего лишь рагу, — сказала она. — Похоже, он никогда раньше не видел нормальной еды, Па. Посмотри-ка на него. Он не знает, что с ней делать. Ну, совершенно ничего не понимаю. Забавная штука — он, кажется, ни слова не разбирает, что я говорю. Когда он немного перекусит, надо пойти и достать ему какую-нибудь одежку. Должно быть, он где-то свою потерял и скроил вот это из коры — ловко, однако! Посмотри, как тут продернуты гибкие ветки, чтобы все не распадалось.

Женщина дала Набу две каких-то штуковины, по одной в каждую руку, и еще раз указала на тарелку и на его рот. Он пришел в замешательство — что же делать с этими вещами в руках, поэтому положил их там, где они лежали раньше, и подобрал с тарелки то единственное, что он хоть как-то узнавал. Брюссельская капуста, будучи зеленой, по крайней мере походила по цвету на листья и растения, которые он привык есть. Он положил ее в рот и с изумлением обнаружил, что она теплая, однако он ее прожевал, и нельзя было не признать, что это вкусно. Он удовлетворенно улыбнулся и, к своему удивлению, снова услышал смех. Он медленно подобрал все кочанчики и съел их один за другим. Затем Наб обратился к картофельному пюре и начал черпать его пальцами. Когда он закончил, то принялся за рагу и взял кусок чего-то коричневого из массы на тарелке. Как и все остальное, он для начала положил его в рот и пожевал, но у куска был мерзкий вкус, да и консистенция не походила ни на что из встречавшегося раньше. Он быстро выплюнул его, вызвав явный переполох уркку.

— Он должен поесть мяса; оно пойдет ему на пользу, — заявила женщина, насадила кусок на вилку и, согнув руку, попробовала из-за спины Наба сунуть мясо ему в рот. Наб стиснул зубы и замотал головой из стороны в сторону, стараясь избежать острого жирного запаха.

— Нет, мясо он не будет. Жалко, оно бы его подкрепило, — сказала женщина.

Как раз в этот момент в дверь шумно ввалился первый из братьев, Джефф; его вид напомнил Набу обо всех ужасных событиях этого вечера. Он мгновенно выпрыгнул из-за стола и, скорчившись, отскочил назад, в угол. Его стул отлетел прочь, а тарелка грохнулась на пол.

— Он тебе не слишком рад, — заметил отец. — Что ты ему сделал?

— Рассчитался с ним за свои царапины — больше он на меня не нападет, — сказал брат, агрессивно уставившись на Наба.

— Ладно, сядь и поужинай. Вот! — И женщина поставила на стол напротив него тарелку. — Я лучше отведу его наверх и уложу в кровать. Отец, ты бы позвонил в полицию и рассказал им, что случилось. Пойдем, сынок, мы с тобой поднимемся по лестнице и найдем тебе какую-нибудь пижаму.

Сжавшийся в углу у очага Наб распрямился, когда женщина взяла его за руку, повела к двери, через которую только что вошел Джефф и открыла ее. Сначала было темно, но вдруг снова зажегся свет, и Наб заметил другую комнату, напротив, освещенную только красными отблесками огня. К своему крайнему изумлению он увидал вытянувшуюся на полу напротив огня знакомую фигуру. Это была собака, Сэм. Наб, не веря глазам, посмотрел еще раз — ошибки быть не могло. В мерцающем свете огня он разглядел золотистую шерсть и длинный пушистый хвост, которые так часто видел в лесу. Пес внезапно поднял голову и взглянул на него. Насколько Наб обрадовался, увидев Сэма, настолько Сэм поразился, увидев Наба. Однако пес быстро преодолел первоначальное потрясение и, вскочив, прыжками пересек комнату и слетел по трем каменным ступеням в зал, где женщина уже собралась вести мальчика наверх. Наб присел на корточки и погладил собаку, хвост которой яростно ходил из стороны в сторону. Он прислонился ртом к уху собаки и тихо заговорил на языке леса:

— Они убили Руфуса. Ты должен рассказать Броку, что случилось, и вытащить меня отсюда. Сэм, так замечательно видеть тебя, но, слушай, не веди себя чересчур дружелюбно; нам не нужно, чтобы они сообразили, что мы знакомы.

— Ну, я смотрю, вы двое поладили, — прервала их женщина. — Ступай и ложись, Сэм.

Она потянула Наба — тот поднялся с корточек — и повела его вверх по лестнице. Мальчик видел, как Сэм поворачивается и бредет обратно к огню. Он не мог поверить в свою удачу, и с появлением чудесной надежды на скорый побег и свободу у него быстрее забилось сердце.

Дойдя до верха лестницы, они повернули направо и пошли по длинному узкому коридору, миновали три двери, а затем, в конце, снова повернули направо и оказались на маленькой площадке с единственной дверью с левой стороны. Женщина открыла дверь, и они вошли в комнатку с одним окном, выходящим на двор фермы. Стены были побелены, и с одной стороны стояли кровать и небольшой одежный шкафчик. Вдоль другой стены стояли маленький туалетный столик и кухонный табурет. Свет исходил от лампочки без абажура, свисавшей с потолка, и монотонность белого цвета перебивали только темные деревянные балки да картинки кое-где на стенах. Воздух в помещении был затхлым, и создавалось впечатление заброшенности. Хотя Наб был рад покинуть душную атмосферу кухни, он нашел эту комнату холодной и сырой.

Женщина что-то сделала с какой-то штуковиной на полу, та засветилась красным и начала выдавать желанное тепло.

— Теперь снимай всю свою кору и надевай эту замечательную пижаму, — велела она, как будто он мог понять, что она говорит. — Мы скоро прекрасно устроим тебя здесь, в гостевой комнате. Давай же!

Наб только стоял и смотрел на нее. С того раза, как у речки с ним говорила маленькая девочка, он опознавал язык уркку, но не мог уяснить, чего она от него хочет. Женщина пододвинулась к нему и начала освобождать его от коры; когда она прикоснулась к концу одной из плетей, скреплявших бересту воедино, он схватил ее за руку и не дал расплести ее. Он не позволит ей снять с него одежду; одежда была частью его самого и, как бы ни был напуган, он станет за нее сражаться. Он потратил много времени, чтобы приладить все части и обработать кору так, чтобы она оставалась гибкой, и Наб гордился тем, как все получилось.

— Ладно, оставайся в ней, — сдалась хозяйка и, подойдя к окнам, задернула шторы. — Ну, вот кровать — ложись-ка да выспись хорошенько. Я оставлю тебе включенный свет и вернусь попозже с кружкой какао — посмотрю, как ты тут. — Она двинулась к двери и, обернувшись, увидела, что он все еще стоит там, куда она его поставила, зайдя в комнату. Он глазел на нее. — Чудной ты, вот уж точно, — сказала она и, выходя, закрыла за собой дверь.

Она ушла. Наб не трогался с места, пока не услышал, как ее шаги удалились по коридору и вниз по лестнице. Настала тишина, лишь дождь стучал в окно. Он подошел к шторам, отодвинул их в сторону, прислонил голову к стеклу и выглянул в ночь. Сначала он ничего не видел, пока не обнаружил, что, если поставить руки домиком между окном и глазами, чтобы отгородиться от света из комнаты, то можно видеть достаточно отчетливо. Внизу лежал двор фермы, по которому его протащили этим вечером; в конце двора располагался большой коровник, обращенный к дому, а слева от него Наб видел крыши других сараев по обе стороны въезда на ферму. Он попытался глянуть поверх этих крыш, но за ними все было черным-черно, и вообще мальчик мог разглядеть снаружи хоть что-то только потому, что во дворе был включен свет. Он долго стоял, прижавшись носом к стеклу; почему-то Наб чувствовал себя лучше, пока глядел наружу, и мог занять мысли изучением коровников и сеновалов.

В конце концов он обернулся и обвел взглядом прямоугольную комнату с четырьмя белыми стенами и деревянной дверью. На него нахлынуло ощущение загнанности в ловушку и несвободы; стены словно надвигались на него, и он почувствовал, как внутри растет неконтролируемая паника. Он инстинктивно начал расхаживать по комнате, пытаясь унять колотящееся сердце, и обнаружил, что это немного помогает ему успокоиться. Он все еще мерил шагами комнату, когда четыре часа спустя хозяйка открыла дверь, чтобы посмотреть, как у него дела; он даже не остановился, чтобы взглянуть на нее — настолько он отупел. Она минуту-другую наблюдала за его монотонной ходьбой, а затем погасила свет и закрыла дверь. Наб сразу бросился к двери и принялся выть и вопить; он не мог вынести этой полнейшей черноты. Женщина снова вошла.

— Хорошо, хорошо. Я оставлю свет включенным. А теперь перестань орать, ты же хороший мальчик.

Она посмотрела, как он снова принялся кружить; а затем, пожалев этого непонятного парнишку и озадаченная его странным поведением, она снова закрыла дверь и заперла ее, после чего прошла по коридору в свою спальню и там долго не могла уснуть из-за скрипа половиц, доносившегося из гостевой комнаты. Ну, она сделала все, что могла, подумала она. Может быть, когда завтра придет полиция, они решат загадку; впрочем, они не смогли ничего сказать отцу по телефону. Вероятно, мальчишка сбежал из какого-нибудь заведения и ему пришлось пережить немало суровых дней. Да, скорее всего так и есть; он не может говорить и не понимает человеческую речь, потому что он отсталый. В конце концов она задремала под эти мысли, в то время как Наб без конца наворачивал круги по маленькой комнатке.

Сэм оставил Наба у ступеней лестницы и вернулся в гостиную, чтобы лечь у камина. Голова его работала вовсю. Основной была мысль, что Наба нужно вызволять и как можно скорее, этой же самой ночью, если только выйдет. Но как? Сделать это в одиночку ему будет трудно, а то и невозможно, и, кроме того, если он потерпит неудачу, подтвердятся подозрения тех животных, которые все еще сомневаются в нем. Нет, он должен добраться до Серебряного Леса и сообщить обо всем Броку и Уорригалу; тогда они разработают план все вместе, а это значит, что если задумка не сработает, то, по крайней мере, виноват в этом будет не один только Сэм. Он поразился: как удачно, что мальчика схватили уркку именно из его подворья! Хотя, наверно, это и не так уж необычно, ведь лес входил в их угодья, пусть и располагался на краю. Теперь, когда молодые хозяева выросли и все чаще и чаще ходили поохотиться, обнаружение мальчика, похоже, стало вопросом времени. Пес лежал на коврике, тепло от камина пригревало ему морду и брюхо. Он любил это время — ранний вечер, когда в его распоряжении была целая комната; скоро придут уркку и велят ему уйти в холодный закуток за диваном, а до той поры он мог всецело наслаждаться теплом и поглядывать, как пламя отбрасывает на стены красные блики. Но сегодня вечером ему придется забыть об отдыхе и отправиться в Серебряный Лес. «Поганый дождь», — подумал Сэм.

Он неохотно поднялся от камина и сошел по трем каменным ступеням к входной двери, где начал лаять и скрестись, чтобы его выпустили. Старый хозяин встал со своего кресла-качалки на кухне, где разжигал трубку, и, потрепав его по голове, открыл дверь. Сэм выскочил под дождь.

Он на секунду приостановился во дворе под укрытием стены и подождал, пока полоса света из дома не сузилась и наконец, когда закрылась дверь, совсем не исчезла. И тогда он промчался по двору, в конце свернул налево, чтобы пробежать по проезду между коровниками, а потом, протиснувшись под воротами, выбрался в поля. Справа от него барьером стоял Ближний Лес, и Сэм понесся вдоль него полем, держась края леса, чтобы он давал хоть какое-то укрытие от проливного дождя. Наконец он оказался вне видимости с фермы и, достигнув отдаленного угла Ближнего Леса, свернул налево и направился через поля к пруду. Теперь он был на совершенно открытой местности, весь во власти дождя и ветра, который как раз начинал усиливаться и дул прямо ему навстречу. Сэм опустил голову и заставил свое уставшее тело продолжать бег; шерсть его насквозь промокла и отяжелела, а лапы хлюпали и поскальзывались на мокрой траве. Вскоре он уже взбирался по знакомому подъему. Достигнув вершины, он увидел внизу темные солоноватые воды ночного пруда, а за ним высокие деревья Серебряного Леса. Он сбежал с небольшого холма и, оставляя пруд по правую сторону, устремился через два последних поля перед лесом. Ветер к этому моменту начал относить дождь в другую сторону, и ночь стала светлее, когда луна выглянула в разрыв между облаками. Подняв глаза, Сэм увидел черные тучи, бегущие по ночному небу; проходя мимо луны, каждая из них обретала серебряную каемку. Сэм снова опустил голову, проскочил под изгородью, окружавшей поле перед лесом, и наконец пробрался через старый забор из колючей проволоки, который шел вокруг самого леса. Он остановился на секунду, тяжело дыша, а затем направился к логову Брока под Старым Буком. Добравшись туда, Сэм с удивлением увидел снаружи барсука, разговаривающего с Уорригалом, который сидел на одной из нижних ветвей дерева. Оба посмотрели на него так, словно нарочно его здесь поджидали.

— Я видел, как ты пересекаешь поле, и вызвал Брока, — озабоченно пояснил филин.

Пес, тяжело дыша, упал рядом с Броком и посмотрел на Уорригала. Дождь уже прекратился, но Сэм был слишком измотан, чтобы дать себе труд отряхнуться от влаги. Он отчаянно пытался унять одышку, пасть его была широко открыта, с языка на землю падали капли слюны, тело дрожало в такт дыханию. Брок положил лапу на плечо собаки.

— Ладно, Сэм, приходи в себя, — сказал он. Пес не становился моложе, и если раньше он мог оправиться от такой пробежки за считанные секунды, то теперь на это требовалось куда больше времени. — Мы знаем, что Руфус и Наб пропали, — продолжал Брок. — Я видел, как они ушли вместе во второй половине дня, и мальчику, по крайней мере, уже пора бы вернуться. А Уорригал говорит, что слышал выстрел в этой части леса и ужаснейшие крики; я, должно быть, находился в логове. К тому времени, когда он подлетел, там все уже было кончено.

— Страшная суматоха, и я почти уверен, что один из услышанных мной голосов принадлежал Набу, — добавил филин, немигающим взором глядя вниз на Сэма.

Пес, задыхаясь, рассказал все, что знал. Ни Брок, ни Уорригал не перебивали его, и, когда он закончил, оба так и остались молчать, глядя в землю. Наконец Уорригал заговорил:

— Хуже, чем я думал. Руфус погиб, и уркку не только узнали о Набе — они его схватили. Ну, сомнений, что делать, быть не может: парня надо вызволять немедленно, этой же ночью. Брок… — позвал он барсука. — Брок, — снова сказал он, уже погромче.

Барсук погрузился в уныние. Он подвел всех: лес, Бруина, Тару и, что хуже всего, самого Наба. Его назначили опекуном мальчика, а он не справился. И как отреагирует Повелитель эльфов? Что за ужасная ночь! Броку отчаянно хотелось, чтобы все оказалось дурным сном — скоро он проснется и обнаружит, что все нормально, и Наб благополучно вернулся в свой куст рододендрона. Даже если им удастся спасти его, несчастье уже случилось — уркку узнали о мальчике. Что они с ним сделают? И если он сбежит, в Серебряном Лесу ему теперь не скрыться. Где же он будет жить?

— Брок! — крикнул Уорригал в третий раз. Барсук медленно поднял голову и посмотрел в большие круглые глаза филина. — Ты не должен себя винить, — сказал Уорригал. — Это не твой промах, ты сделал для мальчика все, что мог. Быть все время рядом с ним у тебя просто не вышло бы. — Филин подался на ветке вперед. — Он стал старше, и ему следовало дать больше свободы.

По выражению затуманенных от слез глаз барсука Уорригал понял, что не стоит тратить время на утешения — надо немедленно спасать мальчика.

— Я слетаю, сообщу Уизену о том, что произошло, и попрошу его созвать экстренное заседание Совета, чтобы узнали и другие. Ты, Брок, иди в поле и найди Перрифута; он нам понадобится. Сэм, оставайся на месте и восстанавливай дыхание, ты заслужил отдых. Потом все встречаемся здесь, и как можно скорее. — Он медленно моргнул, глядя на обоих, а затем, грациозно взмахивая коричневыми крыльями, тихо скользнул обратно в лес.

Не глядя на Сэма, барсук уныло потопал к старой изгороди и, слегка прогнув спину, чтобы пролезть под нижней проволокой, выбрался в поле. Дойдя до середины, он негромко тявкнул. Перрифут никогда не оставался в одной лежке больше чем на ночь, и в такое время поздним вечером вполне мог где-нибудь кормиться. Никто не ответил. Брок немного сдвинулся к пруду. На этот раз заяц услышал зов и прискакал по полю от небольшой ложбинки, где он нашел какую-то вкусную траву.

— Что случилось, дружище? Я приметил недавно, что Сэм мчится в лес как угорелый, и удивился. Потому и держался поблизости, пока ты не позвал.

Он присел, уложив уши вдоль спины, и молча жевал, пока Брок рассказывал ему о событиях вечера. По окончании рассказа разом присмиревший заяц и барсук направились в лес. Они нашли Сэма там, где оставили, а тут и Уорригал подлетел и приземлился на нижнюю ветвь.

— Что сказал Уизен? — с волнением спросил барсук.

— Ну, он не так уж удивился или обеспокоился, как я ожидал. Все же его редко что-то пронимает, поэтому не всегда легко сказать, о чем он на самом деле думает. Но Лорду-эльфу нужно сообщить, и Уизен, как только поговорит с остальными вожаками Совета, сразу же полетит в Высокий Лес. Однако он попросил меня успокоить тебя, Брок: никто тебя не обвиняет, и ты сам не должен винить себя. Ну, хватит разговоров, пора действовать. Вы, трое, на тот случай, если вас увидят, не должны идти вместе; поэтому держитесь на расстоянии друг от друга. Перрифут, ты пойдешь впереди. Заметишь уркку — просто замри на месте. Я полечу вперед и, если примечу какую-либо опасность, крикну.

Итак, животные отправились: первым шел заяц, на некотором расстоянии позади — Сэм и Брок. Впереди на высоте изгороди медленно летел филин. Все четверо погрузились в собственные мысли; Брок почувствовал себя немного лучше после того, как Уорригал передал ему слова Уизена, но теперь его беспокоило подтвердившееся опасение, что Лорду-эльфу обязательно доложат. Сэм думал о своей роли этой ночью и о том, что они станут делать, когда доберутся до фермы. Ему поручили составить план действий, поскольку он единственный знал внутреннюю планировку дома. Мысли Перрифута вернулись в тот славный весенний денек, когда он, Брок и мальчик спустились к реке; счастливое было времечко, не то что нынешние невзгоды…

Они как раз оставили по левую сторону пруд и пробирались через ворота на соседнее поле, когда Брок сообразил, что за ними следует какое-то животное. Проскользнув в ворота, барсук резко свернул направо и спрятался за стволом большого дуба. Через несколько секунд он услышал приглушенное дыхание и стук лап по земле. Решив, что неведомый преследователь миновал ворота, Брок выскочил и, к своему огромному удивлению, столкнулся нос к носу с Бруином. Старый барсук застыл на месте, и его шерсть вздыбилась от неожиданности.

— Млдой 'рсук, — выговорил он, — больше так не делай, этак ты меня прикончишь! Когда Уизен рассказал мне, что случилось, я подумал, что вам может понадобиться помощь, вот и пошел за вами. Пытался вас нагнать, да где там! Вы слишком прыткие для меня. А теперь давай вперед, не то другие заинтересуются, куда ты пропал.

— Тебе бы не следовало приходить, тут может быть очень опасно, — сказал Брок, оправившись от удивления. Однако он не мог скрыть своей радости при виде дедушки. События этой ночи серьезно подорвали его уверенность в себе, и он был доволен, что с ними отправится такой опытный старый боец. Они вместе быстро пустились от ворот вверх по склону и вскоре увидели Сэма, а чуть далее впереди — Перрифута и Уорригала. Большая часть облаков уже рассеялась и скрылась, и поля и Ближний Лес слева от них заливал лунный свет. Правда, поднялся ледяной ветер, который дул с холмов и пронизывал до костей. Теперь они бежали вдоль края леса, тем же путем, которым в эту ночь под дождем пришел Сэм, только в обратном направлении, и вскоре приметили вдалеке постройки фермы. Уорригал снизился и сел на нижнюю ветвь большого дуба, сучья которого нависали над полем, и, когда другие подошли к дереву и собрались вокруг ветки, обратился к ним:

— Мы рады, что ты с нами, Бруин. Нам понадобятся твои опыт и отвага.

Технически рассуждая, Бруину Храброму, полноправному члену Совета, оказавшемуся теперь здесь, следовало бы взять руководство экспедицией на себя, но Уорригал был известен своей мудростью и тактическими способностями, и старый барсук с удовольствием встал под его начало. Уорригал продолжил:

— Теперь нам необходим план, и мы все должны ясно представлять свои роли в нем, прежде чем пробираться на ферму. Сэм! Расскажи нам, где держат мальчика и как, по твоему мнению, лучше всего попасть внутрь.

Животные сгрудились вместе спинами к ветру, и Сэм принялся растолковывать им внутреннее устройство дома. Однако он не мог придумать, как бы им в него попасть, и не был уверен, в какой комнате находится Наб. Сэм, конечно, мог пройти в двери, но только когда их для него открывали хозяева. Дверь из массивного дерева — как одолеть такое прочное препятствие? Звери затихли, сосредоточившись на трудной проблеме; ночной покой нарушал только шелест немногих последних листьев, коричневых и увядших, но все еще упрямо цепляющихся за ветки. Бруин предложил было навалиться на двери и сломать их, но Сэм с подобающим почтением разъяснил, что уркку, хотя и спят ночью, пробудятся от шума. План был отклонен. Затем Сэм припомнил, как он еще щенком перецарапал множество вещей, и когда он царапал двери, то оставлял на них когтями отметины, за что его сильно ругали. Возможно, что барсуки, чьи когти были намного крупнее и сильнее его собственных, смогли бы пробиться сквозь двери.

Уорригал ненадолго задумался.

— Есть другие идеи? — спросил он, подаваясь с ветки вперед и вопросительно глядя на каждого по очереди. — Что ж, — продолжил он, когда никаких других предложений не поступило, — примем эту схему действий. Но шума все равно будет много. Придется работать очень медленно. Когда мы доберемся до фермы, я подлечу к окну Наба и сообщу ему, что происходит. Перрифут, пока двое барсуков у двери, ты остаешься внизу во дворе и несешь дозор. Но держись не на виду; если что-то пойдет не так, ты должен бежать обратно в лес и доложить Уизену. Теперь — до того как мы выступим, кто-нибудь хочет еще что-то выяснить?

Последовала тишина. Наступил момент истины. Никому из этих животных, кроме Сэма, еще не случалось оказаться так близко от жилища уркку, не говоря уже о том, чтобы подойти еще ближе, а потом еще и забраться внутрь. До сих пор им некогда было подумать об опасности — их просто вела необходимость спасать Наба, и все мысли о вылазке не шли дальше расплывчатой общей идеи. Теперь она вдруг превратилась в реальность. Уорригал чуял растущий страх.

— Вот и хорошо. Пошли, — сказал он и, медленно-медленно взмахивая крыльями, снялся и полетел над землей через поле в сторону ворот. Остальные так же медленно пошли цепочкой за ним. Уорригал переждал их у ворот, а затем, когда все подошли, кивнул Сэму, чтобы тот вел дальше, и они двинулись по щебеночному проезду с коровниками по обе стороны. Звери шли по поросшей сорняками середине дороги, чтобы не хрустеть камешками, и все это время слышали звуки, доносящиеся изнутри коровников — то редкое громыхание цепи, то переступь копыт. Внезапно из одного из сараев донесся громкий кашель, и животные встали как вкопанные, но Сэм показал жестом, что это просто корова, и отряд продолжил путь.

Страх Брока почти исчез, подавленный интересом. Барсука завораживали окружающие предметы, здания и сельскохозяйственные машины: несколько тюков сена, валяющихся в углу, прислоненная к стене лестница на сеновал… Затем звери свернули во двор за стоявшим по правую сторону от них коровником и вышли к фасаду дома. Собравшись маленькой группкой, они воззрились на здание — настоящую крепость, высокую и неприступную; шесть ее окон, к этому времени уже темных, уставились на них, будто огромные бесстрастные глаза, как бы говорящие: «А ну попробуйте войти». Зверей снова охватил страх и они приросли к месту, сбившись в кучку у стены сарая.

Сэм, которому был совершенно непонятен страх животных перед домом, поторопил их и повел вперед через двор к большой деревянной входной двери. Перрифута оставили позади, откуда он мог обозревать весь двор и заодно дорогу, по которой они пришли.

— Порядок, — сказал Сэм. — Теперь — вот та самая дверь. Брок, ты начинаешь скрести здесь, — и он указал на нижний левый угол, а затем обратился к филину: — Полагаю, окно комнаты Наба находится вон там.

Филин тихо взлетел, а Брок вонзил свои острые когти в дверь и, проведя ими вниз, оставил на дереве четыре большие борозды.

Уорригал, парящий за окном в поисках места, где бы усесться, слышал, как ниже пошла работа. Он приметил большой подоконник и осторожно опустился на него. Через окно он ничего не видел, кроме маленьких лучиков света, которые проглядывали сквозь занавески. На этом углу дома ледяной ветер дул особенно яростно; во дворе, под прикрытием, филин совсем забыл об этом. Он повернул голову и увидел Перрифута, сидящего под укрытием ворот. Отвернувшись обратно к окну, филин склонил голову набок, чтобы расслышать любые звуки опасности внутри дома, но различил только скрип половиц в комнате — это беспокойно ходил туда-сюда Наб. Филин наклонился вперед и осторожно дважды постучал по стеклу клювом. Никакого ответа. Уорригал снова постучал, на этот раз ходьба прекратилась, и он услышал шаги, направляющиеся в его сторону. Он постучал еще раз. Теперь внутри зашуршало — это начали раздвигаться занавески. Он быстро сместился к краю подоконника, откуда мог заглянуть внутрь, но не был виден сам — на случай, если попал не туда; о том, что Наба поместят именно в гостевой комнате, Сэм мог только догадываться. Наконец Набу удалось раздвинуть шторы, и из окна хлынул поток света.

Уорригал с облегчением увидел лицо мальчика и вернулся на середину подоконника. Мальчик лихорадочно вглядывался в ночь, он шарил глазами повсюду — но только не там, где сидел филин. Его лицо побледнело, на щеках остались полосы — следы от слез, а глаза покраснели и воспалились. Уорригал вновь постучал, и Наб вдруг посмотрел прямо на него. Когда он увидел филина и понял, кто это, его лицо просияло от облегчения. Уорригал испугался, как бы мальчик не закричал от радости. Однако все его лесные инстинкты взывали к крайней осторожности и молчанию, и вместо криков Наб просто прижал улыбающееся лицо к стеклу и глядел, как Уорригал знаками показывает, что остальные находятся внизу и готовят побег. Мальчик преобразился. Минуту назад это было несчастное существо, пойманное в ловушку, утонувшее в пучинах жалости к себе, поникшее и униженное. Теперь, с надеждой на свободу, к мальчику вернулись достоинство и чувство самоуважения, он взбодрился и обрел силы.

Когда Уорригал убедился, что Наб полностью уяснил ситуацию, он дал ему знак задернуть занавески, чтобы не светило из окна, — если кто-нибудь из уркку это увидит, они обязательно придут разбираться. Затем он полетел обратно к двери, где дело у Бруина с Броком успешно продвигалось, а Сэм маялся, дожидаясь возвращения птицы. Филин приглушенным голосом рассказал им, что все прошло гладко, Наб теперь их ждал. Брока особенно взволновала мысль, что Уорригал в самом деле видел мальчика и что он скоро будет с ними снова. Пока Сэм ходил пересказывать новости Перрифуту, а Бруин продолжал заниматься дверью, он забросал филина вопросами, как Наб выглядит и в себе ли он. Уорригал порадовался за своего друга — он знал, какой удар это был бы для барсука, обернись дело плохо.

Вскоре снова настала очередь Брока работать у двери; куча щепок и стружки уже ощутимо выросла, и в древесине появилась заметная выемка. Он подался вперед, чтобы скусить несколько крупных щепок, а потом, снова погрузив коготь в дерево, почувствовал, как он прошел насквозь. Донельзя обрадовавшись, он принялся за работу с новой энергией, и вскоре в двери появилась крохотная зазубренная дыра, через которую он мог видеть маленькую прихожую и в конце прихожей — лестницу наверх, которая, по словам Сэма, вела к комнате Наба. Брок хотел продолжить, но у него начало ломить плечевые мышцы и разболелись подушечки лап. Он указал остальным на отверстие, а сам болезненно похромал в сторону, чтобы дать поработать Бруину. «Теперь уже недолго», — подумал он; все, что им требовалось — это достаточно большое отверстие, чтобы в него протиснуться. Сэм стоял у дыры, внимательно наблюдая и прислушиваясь к любым звукам изнутри, которые могли бы подсказать, не проснулся ли кто в доме. Стояла тишина, только когти Бруина ритмично скребли дверь. Дыра становилась все шире. Вскоре Сэм увидел, что дело сделано, и положил лапу на плечо старого барсука, подсказывая, что можно остановиться. Пришла пора войти в дом.

Уорригал собрал всех вместе и тихо прошептал:

— Сэм, ты знаешь дорогу, ты поведешь нас к комнате. Брок, ты идешь следующим, я за тобой. Бруин, я считаю, тебе следует остаться здесь, у двери — если случится худшее и уркку выследят нас, ты смог бы прийти на помощь. Все согласны? Хорошо. Тогда трогаемся.

Когда Бруин занял свою позицию у двери, Сэм проник через зазубренное отверстие и снова оказался в знакомой обстановке дома, где жил с тех пор, как помнил себя. Ее привычность помогала забыть о том, как реальна грозящая опасность. Света нигде не было. Он сделал несколько мягких шагов по плитке пола к подножию лестницы. Брок осторожно протиснулся сквозь дыру, стараясь не зацепиться за щепки, оставшиеся торчать по ее сторонам. Внутри его поджидал Сэм. С ошеломляющим возбуждением барсук понял, что в первый и, вероятно, в последний раз попал в жилище уркку. Брок медленно продвигался вперед, скользя на гладком полу и постукивая когтями по керамическим плиткам. Он внимательно разглядывал все окружающее: кухню справа, гостиную со стульями, столами, картинами и красными угасающими углями камина. Странные запахи заставляли его морщить нос, от них першило в горле и хотелось кашлять. Присоединившись к Сэму, он обернулся и увидел, как Уорригал подпрыгнул, на секунду застыл в дыре, а потом неслышно взмыл в воздух и приземлился на нижней ступеньке лестницы. «Порядок», — тихо прошептал он, и Сэм начал подниматься по лестнице, за ним последовал Брок, а Уорригал ожидал позади.

Поначалу Броку было трудно карабкаться по этим странным углам, но он поглядывал на Сэма, копировал его движения и вскоре приловчился: клал передние лапы на следующую ступеньку, вцеплялся, а затем, слегка подпрыгивая, подтягивал к ним задние. Раз или два лестница скрипела, и скрип казался непрошенным гостям раскатами грома, но, к счастью, никто из уркку, кажется, не проснулся, и Сэм, каждый раз несколько секунд внимательно прислушавшись, давал знак продолжать. Брок ощущал под лапами что-то мягкое, вроде грубого мха, и нашел, что по нему двигаться легче, чем по плитке. Он увидел, что Сэм добрался до верха лестницы и, сделав несколько шагов по лестничной площадке, остановился подождать Брока. Затем Уорригал взмыл снизу и пролетел над ступенями, чтобы присоединиться к ним. Сэм подумал — как странно видеть сову, летающую по дому, словно коричневая тень, и ему пришлось поморгать, чтобы убедиться, что это не сон. Но нет; когда он снова открыл глаза, рядом с ним стоял Брок, а Уорригал сидел на перилах, и оба животных смотрели на него, ожидая дальнейших указаний. Он провел их по коридору мимо трех дверей слева, ведущих в комнаты, где спали уркку, и наконец свернул за угол на небольшую площадку, где находилась комната Наба.

Они остановились около двери, и Сэм дал знак, что они на месте. Пока что все хорошо, подумал он, но вот теперь начнется действительно сложная часть операции; если шум от того, как Брок скребет дверь, не разбудит его хозяина или хозяйку, значит, тут не обошлось без эльфов. Уорригал шагом вернулся по маленькой площадке в угол, где стоял столбик перил; он взлетел и уселся там, охватив когтями навершие, чтобы следить за главной площадкой. Когда барсук увидел, что филин на страже, то снова приступил к болезненному процессу выдалбливания двери. Стоило ему начать, как он услышал шаги в комнате, и у него поднялось настроение: Наб здесь, с другой стороны! Он работал очень медленно: отчасти чтобы как можно меньше шуметь, а отчасти из-за боли в лапах, начавшейся, когда он обрабатывал главную дверь, и которая теперь стала почти невыносимой. Беда усугублялась тем, что он работал один, без помощника, и не мог передохнуть, пока его подменял бы Бруин. Подушечки у него на лапах начали кровоточить и, царапая, он оставлял на двери красные потеки. Сэм сообщил ему, что эта дверь не такая толстая, как первая, и, к счастью, дерево далеко не такое же твердое. Тем не менее, работа продвигалась невыносимо медленно, и Брок гадал, сумеет ли завершить ее. Впрочем, деваться было некуда: что бы ни говорили другие, он чувствовал себя главным виновником, позволившим всему этому случиться. Кроме того, он и подумать не мог, чтобы признать поражение, когда мальчика отделяет от него всего-навсего дверь. Это же был Наб, которого он нашел еще ребенком в ту давнюю снежную ночь, которого он забрал в свой дом, которого Тара выкармливала и за которым ухаживала, как за собственным детенышем. Нет, если что-то случится с мальчиком, жизнь для Брока потеряет всякий смысл.

Пока в голове у Брока бродили все эти мысли, его лапы, к счастью, совсем онемели. Он потерял всякое ощущение боли, и теперь работа стала чисто механической; она свелась к тому, чтобы приставить когти к нужному месту и напрячь мышцы плеча, потом проскрести лапами в правильную сторону. Сэм встал на полдороге между Уорригалом и дверью; он склонил голову набок и встопорщил уши, прислушиваясь ко всем звукам. Спустя какое-то время, показавшееся животным вечностью, Брок наконец увидел, что в двери появилась сквозная дыра, и жестом предложил Сэму подойти и посмотреть. Разглядывая дыру, они обратили внимание на негромкий стук со стороны лестницы, обернулись и увидели, как Перрифут заворачивает за угол маленькой площадки и останавливается, чтобы поговорить с Уорригалом. Заяц прискакал со своего поста на улице в явной спешке и выглядел встревоженным. Собака и барсук тихо шагнули навстречу ему по площадке.

— Я услышал, как по дороге едет машина уркку. Мы в ловушке! Он обязательно увидит дыру в двери и пойдет посмотреть, кто ее проделал! — Пока Перрифут говорил, темноту на площадке внезапно прорезал широкий луч света, блеснувший сквозь окошко в конце коридора, и они услышали снаружи звук — непривычный, но несомненно принадлежащий автомобилю. Луч света прошелся по площадке, когда машина развернулась во дворе, потом двигатель заглох, а еще через несколько секунд погас и луч. Сэм тихо прошептал:

— Это один из двух молодых уркку. Они часто уезжают по вечерам и возвращаются к этому времени, но редко ездят вместе, поэтому, если повезет, будем иметь дело только с одним. Я про это совсем забыл. Брок, ты почти закончил с дырой. Я постараюсь не выпускать его снизу как можно дольше, пока ты заканчиваешь и вытаскиваешь Наба. Попробую задержать его на кухне, поэтому, когда вы станете выбираться через парадную дверь, я буду слева от вас. Меня не ждите. — Он сделал паузу и все услышали звук шагов, пересекающих двор. Сэм повернул прочь от зверей, пробежал по коридору к лестнице, а Брок вернулся к двери Наба и продолжил привычное дело — скрести и грызть, в то время как Перрифут и Уорригал сторожили на углу.

Сэм бежал по лестнице с полной сумятицей в голове, пытаясь придумать план, как не дать своему хозяину подняться наверх. Потом он решил, что просто будет справляться с проблемами по мере их поступления. Как раз когда он ступил на кафельный пол нижнего этажа, открылась входная дверь. Это был уркку по имени Крис, тот брат из двух, который устраивал Сэма больше, — он вроде был не так жесток, как другой. Сэм решил, что должен притвориться, будто он вне себя от радости, увидев хозяина — так он сильнее отвлечет внимание и выиграет время. Он начал яростно вилять хвостом и подпрыгивать, тяжело дыша и пытаясь лизнуть человека в лицо.

— Привет, Сэм. Что с тобой сегодня? Ишь как ты рад, что я вернулся. Обычно ты слишком ленив, и ухом не пошевелишь, полеживаешь себе у камина. Интересно, что на тебя нашло? Или это как-то связано с дверью? Очень странно. — Он наклонился, чтобы осмотреть дыру поближе. По крайней мере, подумал Сэм, мы выигрываем время, но он должен увести хозяина на кухню, иначе друзья не смогут сбежать из дома. Когда уркку встал, Сэм снова завилял хвостом.

— Ну чего тебе? Наверное, пить хочешь? Пошли, я налью в твою миску на кухне, — и он потрепал по голове Сэма, уводящего его за собой. Это оказалось проще, чем Сэм ожидал, хотя и не планировал такой оборот заранее. Они подошли к раковине, Крис наполнил миску Сэма из-под крана и поставил ее в угол.

— Так-так. Не оставлять же эту дверь с дырой на всю ночь, утром подморозит. Завалю-ка я ее каким-нибудь ковром, и дело с концом. Спокойной ночи, Сэм. — И он направился к открытой кухонной двери.

«Вперед, Сэмми, — подумал пес, стоявший между своим хозяином и дверью, — он сейчас пойдет наверх».

— С дороги, Сэм. Дай мне пройти.

Пес продолжал вилять хвостом.

— Только не говори мне, что хочешь жрать, я сам уже кормил тебя вечером. Воды я тебе дал только что. Ну, хватит глупостей, я устал. — И он попытался обойти собаку.

«Мне придется задержать его здесь силой», — подумал Сэм и, внезапно отскочив назад и загораживая собой дверной проем, начал рычать со всей свирепостью, какая только у него нашлась. Он вспомнил Руфуса и каждый из случаев, когда на его глазах вот этот самый уркку убивал или калечил его лесных и полевых друзей, и гнев так вырос в нем, что шерсть у него на спине вздыбилась, а пасть ощерилась, выставляя напоказ два больших клыка и ряды зубов за ними. Пес встал, расставив все четыре лапы; готовое прянуть тело подрагивало, на пол закапали мелкие брызги слюны. Уркку испугался. Сэм почуял запах страха, и этот запах, защекотав в носу, озлобил его еще сильнее.

— Сэм! — воскликнул Крис. — Отойди! Что на тебя нашло? Дай мне пройти! — Но за приказами уже не чувствовалось властности; абсолютная уверенность в том, что все команды будут беспрекословно исполнены, испарилась при виде этой преобразившейся твари.

Наверху Брок лихорадочно рвал пастью дыру, а с другой стороны, к своему огромному облегчению, он видел пальцы Наба, тоже дергающие за ее края. Внезапно ночь сотряс громкий крик снизу:

— Джефф, помоги! Убери отсюда эту псину! Она взбесилась!

Придется Набу пробовать выбраться через дыру сейчас — времени больше не оставалось. Уорригал и Перрифут в отчаянии смотрели на Брока.

— Наб! — хриплым шепотом позвал барсук. — Давай!

Наб просунул ее голову в дыру, но когда попытался протолкнуть за ней плечи, они застряли в зазубринах с обеих сторон. Он толкнулся сильнее и весь сжался, сводя плечи чуть ли не вместе.

Урку в своих спальнях пробуждались от беспокойного сна. Вопли снизу в конце концов пробились сквозь рваную полудрему, заставлявшую их ворочаться в постелях последнюю пару часов. И когда крик прозвучал снова, уркку Джефф, тихо ругаясь, откинул одеяло и вылез из кровати. Задержавшись только для того, чтобы достать из-под нее ружье, он сунул ноги в тапочки и побежал вниз. Добравшись до кухни, он увидел, что его брат съежился в углу, а Сэм стоит перед ним и грозно рычит.

«Ну что они там возятся!» — думал Сэм. Он же не сможет удержать здесь двоих человек, и, кроме того, он знал, на что способно это ружье.

Наверху мальчик все еще протискивал плечи и руки через отверстие, но, когда он подался вперед, щепки врезались ему в руки и разодрали их до крови. В этот момент за углом старый уркку вышел из спальни и наткнулся на сову, взгромоздившуюся перед ним на перила, и огромного зайца, сидящего на лестничной площадке. Уорригал уставился на него, дважды моргнул и молча взлетел, скользнув к маленькой площадке, а заяц последовал за ним.

— Мать, выйди-ка сюда! — выдавил уркку. — Я глазам своим не верю.

Наб как раз протаскивал сквозь дыру ноги, когда к нему подоспели Уорригал и Перрифут. Филин заговорил:

— Давайте быстрей. На площадке путь блокируют два уркку. Нам придется пробиваться. Брок, иди первый, ты достаточно крупный, чтобы сшибить их, если они окажутся у нас на дороге. Потом ты, Наб, потом Перрифут, я пойду последним. Не останавливаться, что бы ни случилось, и не смотреть назад. Теперь бегом!

Брок велел себе забыть о боли в разодранных лапах и изо всех оставшихся сил помчался через маленькую площадку. Завернув за угол, он налетел прямо на ноги старого фермера, и тот повалился на свою жену, как раз выходившую из двери спальни.

— Смотри, мать! — закричал он, и оба, лежа на полу, изумленно проводили глазами промчавшегося мимо Брока, за которым последовали мальчик, заяц и сова. — Останови их, Джефф! — крикнул старик. — Они уходят по лестнице!

На кухне Сэм, к своему облегчению, услышал, как животные скачут вниз по лестнице, и одновременно увидел, как уркку по имени Джефф оглядывается на дверь и делает к ней шаг. Если Сэм ничего не предпримет, животных поймают. Собака прыгнула вперед и вцепилась зубами в лодыжку хозяина, стараясь дернуть за нее и вывернуть так, чтобы тот опрокинулся. С криком боли Джефф взмахнул прикладом ружья и так сильно хватил Сэма по черепу, что на мгновение у того помутилось в голове, и он отпустил ногу. В этот момент пес заметил на пороге Брока, за которым неслись остальные, и увидел, как все они нырнули в дыру во входной двери. Сэм выскочил в прихожую, когда исчезла снаружи коричневая пушистая спина Перрифута.

— Быстро, — велел Уорригал, пропорхнув прямо над псом. Сэм оглянулся в сторону кухни и увидел хромающего в их сторону Джеффа со вскинутым к плечу ружьем.

— Ты мне за это ответишь, проклятая дворняга! — завопил уркку, но выстрелить не получилось, потому что у подножия лестницы появились старые Хозяин с Хозяйкой.

— С дороги, Па! — но Сэм уже был таков, скользнув сквозь дыру, а за ним филин.

За дверью Уорригал поискал Бруина — тот припал к земле в тени справа. «Беги, Бруин!» — окликнул его филин. Внезапно дверь распахнулась и двор залил свет. Наружу выскочил уркку Джефф и встал с ружьем у плеча, приготовившись стрелять в зверей, которые одолели уже половину пути к коровнику в конце двора. Бруин прыгнул вперед, повалив его на землю, и ружье с грохотом упало на бетон. Старый барсук навалился своим немалым весом человеку на грудь, пригвоздив того к месту и не давая возможности двинуться.

— Помоги мне, Крис! — крикнул Джефф. Брат подбежал и схватился за передние лапы Бруина, пытаясь оттащить зверя. Барсук тут же вонзил клыки в левое предплечье Криса, и тот с визгом боли отшатнулся назад. Бруин вскинул голову и увидел, что Сэм с Уорригалом сворачивают за угол в конце двора и исчезают из поля зрения. «Кажется, теперь они в безопасности», — подумал он, спрыгнул с уркку и побежал вслед за остальными со всей быстротой, на какую был способен. Но старые лапы уже утратили молодую резвость. Бруин бежал, бежал, а угол двора, казалось, не приближался. К тому времени, когда он был на полдороге, лапы начали болеть и наливаться тяжестью. Джеффу вполне хватило времени, чтобы поднять ружье, тщательно прицелиться и разрядить оба ствола в старого барсука.

Свернув за угол двора, Брок подождал, когда Наб поравняется с ним, и они помчались, не оглядываясь, пока не достигли опушки Ближнего Леса на краю поля. Здесь они остановились у того самого дерева, где животные совещались, направляясь на выручку к Набу, и позже к ним присоединились Сэм и Перрифут. Ни Бруин, ни Уорригал не появлялись. Животные ждали, прижимаясь к дубу, чтобы укрыться от резкого ветра, но время шло и понемногу тяжесть у них на сердце все нарастала. Становилось до жути ясно, что случилось что-то непоправимое. В конце концов, к своему облегчению, звери увидели в темноте тень скользящего к ним филина. Уорригал спустился и сел на нижнюю ветку.

— Они убили его, — просто сказал он, когда животные устремили на него глаза. — Я задержался на одной из крыш в темноте, где они не могли меня заметить, и видел все. Он умер, чтобы мы смогли убежать.

Уорригал рассказал им, что случилось у двери фермы и во дворе. Когда он закончил, все долго молчали, предавшись горю, пока Уорригал не вывел их из состояния шока, напомнив, что они все еще далеко от дома и слишком близко к ферме, чтобы оставаться в безопасности, к тому же скоро рассвет. Звери утомленно возвращались вдоль края леса путем, которым приходили недавно этой ночью, когда Бруин еще был с ними. Стычка с уркку эмоционально потрясла всех, а гибель Бруина поставила ужасную завершающую точку. Брок, конечно, чувствовал утрату острее других, но старый барсук был чрезвычайно популярным и глубоко уважаемым членом лесного сообщества, и свыкнуться с мыслью, что он мертв, не мог никто из зверей. Руфус тоже убит; в течение одного дня Совет потерял двоих из важнейших членов. Медленно бредущие домой животные то и дело погружались в кошмары наяву, в которых в ужасном полубреду смешивались беспорядочные образы Руфуса, Бруина, фермы, дверей и уркку. Мало того, Брок, Наб и Сэм страдали от травм: Брок — от поврежденных подушечек лап, которые теперь так онемели, что он едва их ощущал, чувствовал лишь, как запекшаяся на них кровь липнет к траве при ходьбе; Сэм — от удара по голове, в которой на холодном ветру пульсировала мучительная боль; а руки и плечи Наба теперь покрывали глубокие открытые порезы. Радость мальчика, вновь увидевшего животных, и неимоверное облегчение от освобождения омрачались скорбью от утраты Руфуса и Бруина, которые, как он сознавал, умерли ради него.

Они добрались до пруда, когда в сером зимнем небе начало подниматься солнце; звери увидели знакомые деревья Серебряного Леса, и до них начало доходить, что, несмотря на смерть Бруина, они добились успеха в рискованной затее, которая в момент начала похода казалась почти неосуществимой. Вскоре животные уже пересекали поле, покрытое ледяшками инея, а после того, как проползли под изгородью в лес, они устроили совещание у норы Брока под Старым Буком. Уорригал сказал, что должен идти и доложиться Уизену, но остальным следует немного отдохнуть. Они встретятся снова на рассвете следующего дня.

— А мне куда податься? — спросил Сэм. Они и забыли, что теперь он не сможет вернуться к уркку — Сэму придется остаться в лесу. Было решено, что лучшим местом для него — по крайней мере, временно — будут Набовы кусты рододендрона. После этого животные разошлись: Уорригал полетел к Большому Дубу, Перрифут направился к живой изгороди в поле, Сэм и Наб к рододендронам, а Брок в подземную нору, чтобы встретиться с Тарой и поведать ей грустное известие о гибели Бруина, но заодно и добрую новость о счастливом возвращении Наба. Когда он рассказал ей, что Наб изранен, она вытащила Брока наружу, и два барсука присоединились к мальчику и собаке. Пока Наб спал, Тара вылизала его раны дочиста, а после продолжала зализывать, чтобы они быстрее зажили.

Животные проспали весь этот день и всю следующую ночь, и поскольку не было похоже, чтобы они собирались проснуться к назначенному времени, Уорригал, отправившийся в кусты посмотреть, как они там, дал им поспать до вечера. К этому часу Брок и Сэм очнулись и принялись потягиваться, чтобы размять затекшие и ноющие конечности. Голова Сэма и лапы Брока все еще болели, но теперь, восстановившись после отменного сна, они куда более стойко переносили свои ранения. В этот момент к ним присоединился Перрифут. Брок подошел и лизнул Наба в лицо. Мальчик в страхе вскочил, но когда разобрался, где он, то чуть не расплакался от радости и обошел всех животных по очереди со словами благодарности за спасение, вспомнив, что не успел сделать этого раньше. Он рассказал им обо всем, что произошло с того момента, как они с Руфусом заметили уркку в лесу, и до того, как он услышал стук в окно и открыл шторы, чтобы к своему изумлению и облегчению увидеть снаружи Уорригала.

— Я созвал экстренное заседание Совета на сегодняшний вечер, — сказал филин, когда все успокоились. — Следует рассказать лесу о событиях, а то пошли уже слухи о повальных убийствах всего руководства Совета. С тех пор, как мы вернулись, возле леса не видели ни одного уркку, поэтому похоже, Наб, ты здесь пока в безопасности. Уизен повидался с Лордом-эльфом, и тот дал понять, что настало время встретиться с ним. С тобой пойдет Брок, а я отведу вас туда. Я побывал там однажды — так велит обычай, когда сова достигает зрелости. Мой отец, чувствуя приближение старости, считает, что я должен ближе познакомиться с Повелителем эльфов. Мы отправимся сразу после заседания Совета.

Итак, подумал Брок, пришел момент, которого он страшился с тех самых пор, как Уорригал сказал ему, что в дело замешан Повелитель эльфов. Но, как ни странно, барсук ощутил что-то вроде облегчения. Наба, хотя у него тоже по спине побежали мурашки, такой план привел в чрезвычайное возбуждение, и не столько от перспективы встречи с Повелителем эльфов, сколько при мысли о том, что же может открыться о его будущем. С тех пор, как мальчик помнил себя, он слышал завуалированные намеки и упоминания о своей роли в судьбе животных и о том, что он — исполнение легендарного пророчества. Теперь, возможно, он узнает, что они все имели в виду.

Их мысли прервал Уорригал.

— Вставайте, — велел он. — Время идти.

Большинство лесных жителей уже явились в знакомый полукруг за ручьем. О спасательной миссии уже пошли распространяться самые фантастические истории, и поэтому всем не терпелось услышать правдивый рассказ о том, что произошло две ночи назад. Все члены Совета сидели на своих местах вдоль старого поваленного ствола, хотя свободные места в конце бревна, где обычно располагались Бруин и Руфус, служили мучительным напоминанием о том, что для двоих из самых уважаемых лесных жителей события той ночи завершились трагически.

Все вокруг покрывал серебристый налет инея, который мигал и искрился в лунном свете и от которого затвердел и похрустывал мертвый папоротник на земле; так что, когда Брок, Тара, Сэм, Перрифут и, позади других, Наб, подошли к собранию, все обернулись на звуки их шагов, и среди зверей пробежал стремительный шорох шушуканья. Сильно смутившись, новоприбывшие устроились слева от входа — сидевшие там кролики поспешно освободили им место по знаку Пиктора. Уорригал влетел на поляну поверх кустов и сел на ветку серебристой березы справа от бревна. Уизен неторопливо повертел головой, увидел сына, а затем обернулся к полукругу, где все лесные животные уже поджидали, когда он начнет совет.

— Добро пожаловать, друзья, — произнес он слова, которыми неизменно открывал собрания. — Я созвал этот чрезвычайный совет, чтобы известить лес о некоторых драматических и поистине трагических событиях, произошедших две ночи назад. В самых общих чертах — они касаются пленения и, как вы можете видеть, успешного спасения Наба из рук уркку. — Он подождал, пока не прекратится шевеление среди зверей, оборачивающихся, чтобы посмотреть на мальчика, а затем продолжил: — Вы, конечно, уже знаете, что эти события привели к смерти Бруина Храброго и Руфуса Красного, и обоих будет очень не хватать как лично мне, ибо они были моими друзьями, так и лесу в целом. Однако я уверен, что их имена и подвиги будут жить вечно в легендах и преданиях, а значит, они никогда не умрут, а их дýхи будут оберегать нас. — Он сделал паузу, наступило выжидательное молчание. — Теперь я вызываю Наба, чтобы он рассказал о том, как он попал в плен и как погиб Руфус.

События последних двух дней и ночей развивались настолько стремительно и оказывали такое ошеломляющее воздействие, что Наб еще не совсем оправился от шока, и поэтому, когда Брок толкнул его вперед, не успел разнервничаться и дал ясный отчет обо всем, что произошло после того, как он и Руфус заметили уркку возле Серебряного Леса. Конечно, пересказывая события, он переживал их заново. В результате история ожила, и когда он завершил рассказ, наступила тишина.

Он вернулся на свое место, обессиленный повторившимися волнениями той ночи. Брок, Перрифут и Сэм чуть не потеряли дар речи от изумления, только сейчас в полной мере осознав, что произошло и какую роль сыграл каждый из них. Когда все успокоились, Уизен вызвал Сэма и Брока, чтобы они рассказали свои части истории, и под конец Уорригал поведал о героической смерти Бруина. Теперь картина была завершена, и история превратится в легенду, ведь ее станут пересказывать вновь и вновь в логовах и норах, в дуплах и гнездах приятными летними вечерами или жуткими зимними ночами. История что-то потеряет в пересказе, но что-то и приобретет, и зверь, передающий ее, будет горд заметить: «Я знавал Сэма» или «Мы с Броком имели обыкновение подолгу толковать».

Когда Уорригал закончил свою речь, Уизен, почувствовав, что больше добавить нечего, медленно отвернулся от собрания, вспорхнул и присоединился к сыну. То был знак, что заседание закончено, и животные начали расходиться. Они погрузились в свои мысли, каждый сделал собственные выводы, но как только они вернутся в уединение своих жилищ, начнутся бесконечные обсуждения и разбор событий и тех серьезных последствий, к которым они могут привести. Когда Наб впервые появился в лесу, многие почувствовали, что стоят у порога Истории, и кое-кто теперь в это наконец поверил.

Пока остальные звери расходились — кто через вход, кто напрямик между деревьями — Уорригал слетел вниз и сказал Набу и Броку, что Уизен хочет поговорить с ними под серебристой березой на краю полукруга, а после этого им предстоит отправиться в путь. Барсук и мальчик грустно повернулись к прочим, чтобы попрощаться. Потом Уорригал сказал, что местонахождение Брока и Наба должно храниться в тайне любой ценой; его нельзя раскрывать, пока не настанет время. Брок с Тарой нежно потерлись носами; теперь, когда барсук собирался покинуть лес для встречи с Лордом-эльфом, Тара им очень гордилась и радовалась, что он больше не корит себя за то, что не уберег Наба. Он стал прежним барсуком: уверенным, чуток горделивым и жизнерадостно смотрящим в будущее. Наб подошел к ней, глубоко запустил руки в мех вокруг ее шеи и потерся лбом о ее лоб. Тару переполняли предчувствия и опасения за безопасность этого мальчика, которого она горячо любила. Вся прежняя жизнь в лесу, когда он был маленьким и они с ним играли, а она рассказывала ему истории, обнимая передними лапами, — все это время теперь казалось далеким прошлым. Пророчества легенд и пути предназначения тогда словно принадлежали другому миру. Теперь, похоже, тот мир приближался, чтобы вобрать их в себя, а она ничего не могла с этим поделать; сцена была подготовлена, актеры уже выбраны, и все, что она могла сделать, — это ждать и играть свою роль как можно лучше.

Простояв так, казалось, долго-долго (а на деле всего несколько секунд), Наб отпустил ее и погладил Сэма и Перрифута перед тем, как пойти к березе с Броком и Уорригалом. Пес и заяц тоже чувствовали глубокую привязанность к Набу, отчего — они сами затруднились бы объяснить; они уже однажды рисковали своими жизнями, чтобы спасти его, и знали, что сделают это не задумываясь снова и снова, если будет необходимо. Они очень хотели бы пойти тоже, но Уорригал сказал, что Повелитель эльфов дал Уизену четкие указания относительно того, кого он хочет видеть, и что они должны оставаться в Серебряном Лесу на случай, если понадобятся.

Добравшись до березы, где Брок и Наб должны были встретиться с Уизеном, они остановились и оглянулись через пустую поляну на барсучиху, пса и зайца, стоящих у входа и глядящих им вслед. Две группы мгновение взирали друг на друга, а затем трое с Перрифутом во главе отвернулись и исчезли в проходе между деревьями. Тут появился Уизен в сопровождении Уорригала. Он говорил очень медленно, его чистый голос оказывал почти завораживающее действие на слушателей, как будто он хотел, чтобы они запомнили его наставление слово в слово.

— Я дал Уорригалу указания, он поведет вас за собой. Никто из вас не бывал раньше в Высоком Лесу. Это место, где живет Лорд-эльф. На языке древних он называется Элмондрилл, Зачарованный Лес. В нем не опасно, но с первого раза лес может испугать, потому что там все не то, чем кажется. Не бойтесь, как только вы придете туда, вы будете в безопасности. Уркку не ходят в тот лес, потому что он пользуется у них репутацией недоброго места; те, кто рискнул войти, вышли с помраченным разумом: Лорд-эльф, чтобы сберечь свое убежище, творит нешуточное волшебство. Сейчас Луна-Высоко; если вы пойдете осторожно, как следует скрываясь, завтра к закату вы должны прибыть на опушку леса. Не спешите; жизненно важно, чтобы вас никто не увидел, потому что нельзя давать уркку оснований для еще больших подозрений, чем у них уже имеются. Теперь — в добрый путь.

Они повернулись и побрели прочь, осмысливая слова Уизена. Уорригал, конечно, всё узнал раньше других, потому что они с отцом почти непрерывно толковали с тех самых пор, как он вернулся после спасения Наба. Хотя молодой филин и раньше представлял себе, о чем речь (впрочем, довольно смутно, пусть он и делал вид, что знает больше), Уизен впервые говорил с ним напрямую о царстве эльфов, обстоятельно передавая свои знания. Тот факт, что Уизен не отправился с Набом и Броком сам, дополнительно свидетельствовал, что он, видимо, начинал разделять Патриархат Сов со своим сыном. Уорригал был польщен и доволен, и немного волновался при мысли о своей новой ответственности.

У Брока и Наба, шедших бок о бок по залитому лунным светом лесу, упоминания об опасности и намеки на магию и легенду только подкрепляли одолевавшие обоих предчувствия и страхи.

Стояла чудесная ночь; воздух наполнился свежестью морозца и ароматом отсыревших листьев. Глубоко вдыхая его, Наб почти опьянел; все существо его трепетало, а мысли витали в облаках. Волнения, трагедии и боль последних нескольких дней слились в один сгусток, наделивший его ощущением безграничной энергии, которое, пожалуй, идеально соответствовало духу их теперешнего путешествия. Он посмотрел на Брока и, глядя на родную черно-белую фигуру, шагающую рядом с ним, на посапывающий у земли нос, погрузившийся в ночные запахи, почувствовал, как его пронизывает теплое сияние любви. Внезапно в порыве радостного возбуждения он бросился на барсука, и они принялись весело бороться на ковре мерзлого папоротника, который хрустел и потрескивал под ними. Потом уханье Уорригала от дуба на краю леса напомнило им, что следует двигаться дальше, и они наперегонки понеслись туда, где сидел филин; а Уорригал, усевшись на обнажившийся корень, поглядывал на них и тихо посмеивался про себя от радости, что видит своего старого друга, еще недавно уныло изводившего себя из-за похищения мальчика, снова полным веселья. Было что-то такое, подействовавшее на всех, и в этой ночи, и в предвкушении будущего приключения.

Барсук с мальчиком проползли под нижней ниткой старой и ржавой колючей проволоки, которая огораживала лес, и вышли в освещенные луной поля. Они поднимались по склону за лесом, следуя за молчаливой тенью впереди них, которая свернула и полетела вдоль гребня холма. Время от времени Уорригал останавливался на любом подвернувшемся дереве и ждал, пока спутники его догонят, а потом они снова устремлялись сквозь ночь.

К тому моменту, когда на светлеющем небе появились первые красно-розовые полосы рассвета, троица спустилась к большому потоку возле места, где Наб встретил девочку. Какое-то время он шел молча, думая о ней и гадая, увидит ли ее когда-либо снова, а потом понемногу стал замечать, что идет по новой, незнакомой местности. И Наб с трепетом понял, что уже вышел за пределы всего предыдущего жизненного опыта — он никогда раньше не оказывался так далеко от дома.

Мальчик пристально огляделся в свете утреннего солнца, медленно всходящего из-за холма слева; оно наполняло небо сверкающим разливом оранжевых и темных огненно-красных оттенков. Долина с обрывистыми склонами, по которой они следовали за течением, постепенно расширилась, и путники оказались в неглубокой котловине с полого уходящими вверх полями по обеим сторонам. Деревьев здесь почти не было — лишь густые колючие изгороди делили поля на квадраты или прямоугольники и давали убежище и кров птицам, а подчас и кроликам. Поток справа от Наба теперь немного расширился и вилял не так сильно, какое-то время протекая по песчаному руслу почти ровно, пока внезапно без всякой видимой причины не начинал снова изгибаться и петлять. По обе стороны вдоль берегов появились плакучие ивы, растущие все чаще и плотнее. Уорригал остановился около одной из них и показал другим, где два дерева упали через ручей и образовали удобный мостик.

— Здесь мы переправимся, — сказал Уорригал. — Затем пересечем два поля и пойдем вон к той полосе деревьев прямо перед нами. За этими деревьями лежит Элмондрилл. Я думаю, вам двоим следует по возможности держаться под прикрытием изгородей; рядом могут оказаться уркку, и никакая осторожность не будет лишней. На вершине холма справа есть ферма. Видите ее?

Они увидели в отдалении на пригорке группу строений. Потом друзья осторожно перебрались по поваленным ивам и пустились вдоль дальнего берега потока, пока не достигли густой изгороди, которая выходила с поля навстречу воде, а затем повернули и двинулись вдоль этой изгороди, уводившей их на открытую территорию.

Таким манером они пропутешествовали весь остаток короткого зимнего дня — постоянно укрываясь под изгородью и двигаясь не спеша, все время осматриваясь и вынюхивая в воздухе запах опасности. С ясного синего неба ярко светило солнце, и ранний утренний морозец вскоре исчез, уступив место такому теплому дню, что порой животным стоило трудов напомнить себе, что стоит середина зимы. Ощущение солнца и запахи, которые источала нагретая им земля, наполняли их тоской по весне и, шагая, Наб и Брок тихо разговаривали о прошлых веснах и о пережитом вместе. Еще Наб попросил барсука снова рассказать ему историю той ночи, случившейся много лет назад, когда Брок нашел его в снегу; он никогда не уставал слушать ее, и каждый раз она звучала по-разному. И когда история заканчивалась, всегда начинались бесконечные расспросы о деталях, особенно о двух уркку, которые принесли его. Отчего-то рассказ всегда заставлял Наба почувствовать себя в тепле и безопасности и утешал, когда он волновался или тревожился. Он подействовал и теперь, и нервозность, копившаяся внутри него по мере приближения к Элмондриллу, стихла и сменилась чувством спокойной уверенности.

Где-то к времени Солнца-Высоко их задержало стадо овец. Путники тихо шли вдоль изгороди поля, на котором паслись овцы, как вдруг эти овцы, услышав странные звуки и увидев барсука с мальчиком, принялись удирать прочь, и на поле с фермы спустился уркку на своем тракторе, чтобы разобраться. Друзья протиснулись в щель в изгороди и наблюдали, как он объезжает поле. Его трактор громко пыхтел и выпускал клубы серого дыма, которые долго висели в неподвижном воздухе, разрастаясь, но теряя плотность, и под конец совсем рассеиваясь.

Уркку объехал поле два или три раза, а затем, удостоверившись, что беспокоиться не о чем, развернул трактор и поехал обратно на ферму.

Путники немного выждали, чтобы убедиться, что он не вернется, и дали овцам снова успокоиться, а потом возобновили свой поход. Они с раннего утра шли в сторону далеких деревьев, однако те, как им казалось, не становились ближе; но теперь, когда прошла середина дня и голубое небо посерело и погрустнело, деревья виднелись яснее и отчетливее, даже несмотря на туман, заполнивший поля сизой дымкой и размывший контуры изгородей. Теперь поля становились меньше, а живые изгороди — гуще, и вскоре путники обнаружили, что идут по узкой тропинке, обрамленной такими плотными изгородями, что сквозь них ничего не было видно. Они шли, словно по туннелю, к серому пятну, виднеющемуся в дальнем конце, пока внезапно не оказались на открытом лугу на вершине крутого склона. Здесь они остановились, глядя вниз на неутомимо бегущий поток. Он журчал и булькал в тишине, а за ним стоял Высокий Лес, окутанный вечерним туманом, темный и непроницаемый — за исключением случайного всплеска золота, когда вечернее солнце, устроившееся прямо над ним, сумело пробить туман. Троица долго стояла, с трепетом и удивлением глядя на это волшебное зрелище, пока Уорригал наконец не нарушил тишину.

— Идемте, — сказал он. — Мы должны пересечь ручей до темноты, чтобы провести ночь в лесу. Как только мы окажемся там — будем в безопасности, и эльфы смогут связаться с нами. Уизен сказал, чтобы мы не ходили к эльфам; они сами найдут нас. Все, что от нас требуется — это попасть в их лес.

Филин снялся с места и медленно полетел вдоль склона вниз, а остальные последовали за ним, слишком возбужденные, чтобы нервничать. По мере того, как они подходили к лесу, деревья выступали из тумана и, казалось, становились выше. Было очень влажно, и поток мчался с таким шумом и громом, что им приходилось кричать, чтобы быть услышанными. Уорригал искал упавший дуб, который, по словам Уизена, годился для переправы. Они подождали, пока филин летал вдоль ручья, а затем, когда он дал знак, что нашел нужное место, зашагали по берегу на его зов. Наб переправлялся первым: сел верхом на дерево и как бы пересаживался вдоль ствола, опираясь на выставленные вперед руки. Преодолев таким образом половину «моста», Наб глянул вниз: в ручье после недавних дождей сильно поднялась вода, и она с яростной волей и сосредоточенностью бурлила и кружила в водоворотах. Затем Наб поднял голову и всмотрелся в темноту леса перед собой, прежде чем продолжить осторожное продвижение по оставшейся половине скользкого моста. Постоянная сырость от ручья покрыла дерево пятнами слизистой зеленой плесени, а туман сделал их чрезвычайно коварными, так что раз или два мальчик чуть не сорвался, но сильные ноги сумели удержать его.

Наконец он с огромным облегчением выбрался на дальний берег и остановился, наблюдая за Броком, который приближался к середине пути и, судя по виду, чувствовал себя крайне неуверенно. В обычных условиях Броку сильно помогали бы когти, которые вонзались бы сквозь слизь в кору дуба, но они все еще болели, и ему было трудно как следует ими пользоваться. Внезапно, на особенно скверном пятне слизи, он поскользнулся и, суча лапами в попытках ухватиться, опрокинулся и с громким всплеском бухнулся в поток. Вид барсука, свалившегося в воду, настолько позабавил Наба, что, несмотря на напряженность обстановки, он не смог сдержать смеха; а когда он спустился по берегу, чтобы вытащить барсука из воды, и увидел, как облепил тело Брока толстый мех, мальчик принялся хохотать еще сильнее, пока на глазах у него не выступили слезы. Он так смеялся, что не заметил, как барсук подобрался к нему поближе и жестоко отомстил, энергично встряхнувшись и обдав Наба ледяным фонтаном. Для мальчика холодный душ оказался полной неожиданностью, он остолбенел да так и стоял, пока Брок окатывал его брызгами, и все это к большому удовольствию Уорригала, который все еще оставался на дальнем берегу и покатывался со смеху.

Наб принялся обсушиваться, прыгая вверх-вниз и растирая тело старыми папоротниками, которые подобрал на берегу. Когда он с этим покончил, трое животных повернулись к лесу и начали пробираться сквозь подлесок из оставшегося с прошлого лета мусора — мертвых папоротников и шиповника, царапавших Набу ноги. Лес устилал толстый ковер из палых листьев, не золотых и хрустких, как в осенние дни, а уже начавших гнить, и потому черных и скользких.

В какую сторону ни кинь взгляд — в трех-четырех шагах он утыкался в темный ствол какого-нибудь высокого дерева. По временам то бузина, то невысокий падуб преграждали путь и вынуждали их пускаться в обход. Уорригал перепархивал понизу с дерева на дерево, а барсук и мальчик следовали за ним. Уйдя совсем недалеко, Наб оглянулся на ручей и был удивлен и немного встревожен, обнаружив, что не видит его. Он даже не смог рассмотреть, в какой стороне находится край леса, потому что куда ни глянь — везде одинаково темно. С легким испугом он понял, что, если бы захотел вернуться тем же путем, каким пришел, то не смог бы. Они совершенно заблудились. Наб прислушивался к ручью, но ничего не мог расслышать. Повсюду стояло совершенное безмолвие, за исключением легкого шороха верхушек деревьев, качавшихся на ветру высоко над ними, да звука их шагов по влажным листьям или хруста сломанного невзначай сучка. Даже эти звуки быстро терялись в тишине, и оттого казались приглушенными. Через какое-то время Наба поразило другое: нигде не было видно ни животных, ни птиц, и единственным признаком того, что в лесу вообще могли находиться какие-то живые существа, были огромные беличьи гнезда высоко на верхушках деревьев. Он начал побаиваться; неудивительно, что уркку никогда даже не приближались к Элмондриллу.

Бредя сквозь туман, Наб обнаружил, что подлесок, обычно доходящий ему до колена, здесь касался его груди, и вместо того, чтобы пройти сквозь или поверх него, было легче идти под ним. Он остановился на секунду и посмотрел вверх: теперь он едва мог различить верхушки деревьев, а небо выглядело как маленькие серые пятнышки среди далекой листвы. Когда он перевел взгляд на стволы деревьев, они показались ему огромными, и он понял, что пялится на торчащие наружу корни ростом с него самого. В панике мальчик поискал взглядом остальных. Брок все так же неторопливо и невозмутимо шел бок о бок с ним, в то время как Уорригал сидел на вершине огромного папоротника впереди. Он подумал о словах Уизена перед их уходом: «там все не то, чем кажется; не бойтесь», — и решил не показывать страха.

Все дальше и глубже заходили они в лес, и Набу, чтобы сдержать панику, приходилось прилагать все больше сил. Сейчас, когда он шел по тайному подземному миру, где лесные грибы доходили ему до плеч, а пережеванные остатки орехов из беличьей кладки делались почти непреодолимым препятствием, деревья выглядели совершенно иначе. Огромные дубы и вязы, возвышавшиеся над головой, казалось, наблюдали за ним, как наблюдают боги за земными существами. Борозды и трещины на их коре выглядели глубокими ущельями, каждое с неповторимыми рисунком и цветом. Еще Наб заметил, что от земли идет негромкий звук — постоянный шепот и гул, словно шумела сама жизнь.

Потом характер леса изменился, подлесок исчез — теперь путники шагали по ковру из сосновой хвои, а вокруг витал запах пихт. Это был другой мир, неизменный мир сумерек, где деревья всегда зелены, а смены времен года не оставляют следов. Здесь не было слышно даже их шагов; казалось, сам ветер не мог проникнуть в примолкшее пространство. Наб начал уставать, но по мере того как он все больше привыкал к лесу, его страхи утихали. Уорригал уселся на вылезший из земли древесный корень и, пока Брок и мальчик его догоняли, вглядывался вперед. Глаза филина, немигающие и наполнившиеся странным, доселе незнакомым светом, сияли.

— Элмондрилл, — медленно молвил он себе под нос, а потом повторил слово громче, произнося его протяжно и играя интонациями, как будто это было волшебное заклинание. Все трое — смотрящий прямо перед собой филин и пара его товарищей позади — стояли недвижно, отпустив мысли бродить где вздумается; никому не хотелось нарушать тишину и умиротворенность. Спустя какое-то время, не поддающееся измерению в понятиях внешнего, не лесного мира, Наб обратил внимание, что Брок что-то яростно шепчет в его сторону.

— Смотри, смотри вперед, — повторял он и показывал в сторону, куда уставился Уорригал. Набу оказалось непросто собраться с мыслями и сфокусировать взгляд, но, всмотревшись пристальнее, он разглядел вдали сквозь туман и мрак два похожих на звездочки ярких, серебристо мерцающих огонька, которые медленно приближались к ним.

— Это эльфы, — сказал Брок, и в его голосе послышалось восхищение.

Две серебряные звезды подпрыгнули и качнулись в их сторону, а затем внезапно оказались прямо напротив. Уорригал повернулся к остальным.

— Мы должны следовать за ними, — сказал он, и, как по команде, огни снова отодвинулись вдаль. Животные, словно завороженные, отправились за ними. Вскоре они покинули сосняк и оказались в другой части леса, более открытой и не такой заросшей, как та, по которой они шли до сих пор. Подлесок здесь состоял из смеси мхов, папоротников и травы, а деревья выглядели очень старыми. Часто они сталкивались с огромными поваленными стволами, и приходилось решать, легче ли перелезть через них или обойти, пока Уорригал терпеливо восседал на стволе сверху.

Казалось, что пара огоньков постоянно держится от них на одном и том же расстоянии, а иногда они вроде бы гонялись в воздухе друг за другом, словно играя. Разглядывающему их Набу то и дело чудились внутри огней маленькие фигурки, но затем, когда он моргал, они исчезали. Тогда он прищуривался, чтобы не слепило яркостью огоньков, и фигуры внутри ореолов появлялись снова. Он полностью погрузился в это занятие, и усталость со страхом были позабыты. Брока, шедшего рядом, захватило чудо происходящего, он словно зарядился скрытой энергией, какой не припоминал с щенячьих времен. Они не имели ни малейшего представления о том, как долго идут и далеко ли забрели; время как бы приостановилось с тех пор, как они вошли в лес, и чем глубже они заходили, тем сложнее было представить себе, что снаружи существует какой-то мир. Словно вечность прошла после того, как они стояли на пригорке в поле и в первый раз смотрели на Элмондрилл.

Вот огоньки остановились и затанцевали перед стеной деревьев, на вид такой плотной, что животные никак не могли разглядеть проход: деревья стояли так близко друг к другу, что стволы почти смыкались. Тут огоньки начали медленно смещаться в сторону, животные двинулись за ними и почти сразу же остановились опять; только теперь Наб смог рассмотреть щель между двумя большими дубами. Огоньки исчезли, и Уорригал сделал Набу знак идти первым. Мальчик опустился на четвереньки и медленно пополз в дыру, оказавшуюся туннелем между деревьями. Внутри было темно, но свет, исходящий из дальнего конца, позволял ему видеть, куда он движется, и смутно разглядеть темное отполированное дерево стенок. Выглаженная прикосновением многих поколений древесина на ощупь была гладкой и напомнила ему о корнях при входе в логово в Серебряном Лесу. Свет позади него перекрыл влезший в проход Брок, а за ним и Уорригал, и трое животных медленно зашаркали вперед; звук их дыхания отдавался громким эхом.

Вскоре они вынырнули из темного туннеля и оказались на большой поляне. Стена деревьев охватывала ее кругом, край поляны заполняли огоньки, такие же, как те, что вели их, все они пританцовывали и подпрыгивали в воздухе. Землю покрывали мхи и лишайники, образовывавшие сплошной бархатный ковер — такой мягкий, что ноги Наба погружались в него до лодыжек. Повсюду стоял туман, но, в отличие от серого вихрящегося тумана в остальной части леса, этот был спокоен и золотист, как будто сквозь него светило вечернее солнце, и окутывал контуры деревьев и трав мягкой нежной дымкой.

В середине поляны лежал черный как ночь пруд, его воды сияли, словно драгоценный камень. А в самом центре пруда стоял небольшой остров, на котором рос огромный дуб, чьи узловатые пальцы низко распростерлись над островком и отбрасывали тени в глубокие воды.

Наб посмотрел на двух своих товарищей, которые застыли рядом, околдованные зрелищем, и положил руку на голову Брока — это хоть как-то подтверждало, что его тело еще не растаяло в окружающей золотой дымке.

Вдруг перед ними снова появились две светящиеся фигуры, хотя Наб не мог бы сказать, были это их проводники или нет. Теперь он ясно различал эльфов внутри огней и понял, что свет — просто серебристое сияние, исходящее от их тел.

— Идемте, лорд Викнор ждет, — сказал один из них и в то же мгновение исчез, а в следующее появился на берегу пруда. Животные медленно и осторожно двинулись по мху, который по мере приближения к воде становился все более рыхлым и влажным, так что порой они опасались завязнуть. Наб заметил, что даже Уорригал шел пешком; такого зрелища он никогда раньше не видывал, и мальчик догадался, что филин не стал подыматься в воздух из уважения к хозяевам.

На краю пруда плавала штука, которая выглядела для Наба как огромный коричневый дубовый лист с немного загнутыми вверх краями, слегка покачивавшийся на воде.

— Проходите на него, пожалуйста, — сказал эльф. Как ни преисполнились трое животных благоговейного трепета перед окружающим и как ни впечатлил их вид эльфов, это предложение они встретили с крайней настороженностью. Они догадались, что Лорд-эльф обитал на островке посредине пруда и что им каким-то образом следовало туда попасть; но мысль о том, чтобы плыть через эти черные воды на хрупком с виду кораблике их не порадовала.

— Плыть вот на этом? Ну уж нет! — яростно прошептал Брок Уорригалу. Он вполне достаточно нападался в воду для одного дня, и, кроме того, ручей был мелочью по сравнению с огромным прудом, который им теперь предстояло пересечь. Уорригал, однако, нисколько не посочувствовал страхам барсука и велел ему проходить на лист.

— Давай-давай, — сказал он барсуку, и Брок с огромными предосторожностями неохотно забрался на суденышко и устроился по одну его сторону.

— Ты следующий, — сказал Уорригал Набу, и мальчик, одновременно в страхе и предвкушении, взобрался и встал с другой стороны, а затем Уорригал последовал за ним и уселся сзади. Наконец туда вскочил эльф и прошел вперед, где встал с поднятым к небу лицом и принялся петь странным голосом, разнесшимся чуть ли не на всю поляну.

Язык зверям был полностью неизвестен, хотя Уорригал счел, что некоторые звуки ему знакомы по словам, которые Уизен иногда использовал в разговоре.

— Это язык Древних, — тихо сообщил он друзьям, уставившимся на эльфа в полном восторге.

Песня прекратилась так же внезапно, как и началась, и животные увидели крупную рябь, движущуюся по воде с дальней стороны пруда. Они глядели как она приближалась, пока наконец не остановилась у передней части их судна. Эльф наклонился через край и стал с чем-то возиться в воде. Наконец он закончил и повернулся лицом к зверям, а лист тем временем начал медленно и уверенно двигаться к острову. Эльф улыбнулся им.

— В обмен на то, чтобы переправить нас через воду, он требует песню, — сказал он, и трое животных понимающе кивнули; никто из них не желал показать своего невежества, спрашивая, кто именно потребовал песню.

— О ком это он? — прошептал Брок Уорригалу, но филин сделал вид, что не слышит. Наб посмотрел через край в черную глубину под ними и, кажется, разглядел под водой движущуюся вместе с ними большую овальную тень. Хотя, может быть, это всего лишь отражение?

Вскоре они оказались посреди пруда, далеко от берега. Успокоившись, животные почувствовали себя в большей безопасности, и плавание начало доставлять им наслаждение — такого приключения никому из них раньше не доводилось переживать. Чтó они нашли особенно непривычным — так это ощущение, что ты движешься, при этом сидя и ничего не делая. Они плыли довольно быстро и, хотя на поляне было совсем безветренно, скорость ощущалась как легкий ветерок, который ерошил перья Уорригала и продувал мех Брока. Наб повернул голову прямо навстречу ветру, чтобы его волосы отбрасывало от лица, прикрыл глаза и ушел в себя. Затем, когда он их снова открыл и оглянулся на берег, то был поражен, каким тот показался далеким. Мальчик посмотрел на след, который оставлял за собой лист — череду небольших волн, которые ненадолго нарушали ровную безмятежную поверхность воды, а потом медленно исчезали, когда гладь пруда снова успокаивалась. Он глянул за край и осторожно опустил палец в воду. Палец стал рассекать ее пузырящейся бороздой, гребень которой играл маленькими танцующими серебряными самоцветами, прежде чем снова слиться с прудом. Подняв взгляд, он увидел, что они уже очень близко к острову, и лист, кажется, поплыл медленнее. Вдруг их встряхнула слабая дрожь — их суденышко остановилось на мелководье. Эльф снова наклонился к воде, а затем рябь ушла обратно к дальнему берегу — туда, откуда явилась.

Они сошли на берег со странным чувством сожаления, что поездка окончилась, потому что, вопреки всем своим ожиданиям, получили от нее огромное удовольствие. Заодно она отвлекала их мысли от встречи с Повелителем эльфов, которая крайне беспокоила зверей. Теперь же, когда они наконец добрались до цели, их страхи начали расти.

— Следуйте за мной, — произнес эльф, и поднялся по короткой насыпи от пруда к огромному дубу. В отличие от оставленного берега земля здесь была покрыта массой мертвых листьев размером с тот, который послужил им для переправы по воде. Когда они почти подошли к подножию дерева, эльф велел им подождать и скрылся из виду за стволом. Трое животных повернулись и посмотрели через водную гладь на поляну. Темнело, и на противоположном берегу, словно сотни маленьких звезд, ясно виднелись серебряные огни эльфов — словно роса, сверкающая осенним утром. Туман ушел, и клочок неба, видневшийся над головой, превращался из светлого в темно-синий; это был тот неуловимый волшебный момент, когда зимний вечер становится ночью.

Вскоре эльф вернулся.

— Идите за мной, — велел он, и они последовали за ним вокруг ствола дерева.

Входом в дерево, оказавшееся полым, служила большая остроконечная арка, обрамленная мхом по краям. Эльф провел животных сквозь нее в круглый зал, пол которого тоже покрывал ковер из зеленого мха. Вдоль стен в дереве были вырезаны сиденья, зверей отвели к ним и предложили присесть.

— Добро пожаловать в Эльвеноук, Эльфийский Дуб, — сказал эльф. — Меня зовут Риив, и пока вы здесь, я буду вас опекать и направлять. Я говорил с лордом Викнором, и он желает, чтобы вы переночевали у нас, ибо он увидится с вами завтра. Теперь мне нужно сходить и организовать, чем подкрепиться; думаю, вы наверняка проголодались. Я вскоре вас позову. — И он легко зашагал по бархатистому ковру к врезанной в стену винтовой лестнице, которая вилась по стенам зала изнутри и исчезала в потолке. Когда он ушел, животные расслабились и принялись озираться, изучая окружающую обстановку и переговариваясь меж собой.

Поначалу казалось странным, что, хотя на улице уже стемнело, в зале по-прежнему было много света. Однако Наб, осматривая стены, обнаружил небольшие пятна ярко-оранжевого лишайника, которые испускали теплое свечение, и это оно вместе со светом, идущим от множества растущих из мха маленьких грибков, позволяло видеть как в летние сумерки. Прогуливаясь вокруг зала, звери натыкались на удивительные сценки, вырезанные по дереву; некоторые из них изображали мифические события, давно знакомые им по рассказам старого Бруина, а другие относились к легендам и историям, о которых они никогда не слыхивали. Когда глаза привыкли к свету, они увидели, что даже лестницы и сиденья были отделаны красочными замысловатыми узорами, по словам Уорригала — древними рунами. В стенах было множество врезанных вровень со стенами дверей, и за время ожидания из дверей пару раз появлялись эльфы, приветствовали гостей и выходили сквозь входную арку в ночь. За то время, что двери оставались открытыми, странники успевали рассмотреть ведущие наверх ступени, впрочем, мельче ступеней главной лестницы.

Они разглядывали одну особенно крупную резную фигуру, а Уорригал пытался объяснить, чтó она обозначает, когда их позвал Риив; они обернулись и увидели, что он стоит посреди лестницы.

— Ваша комната уже готова, — сказал он, и животные, которые не ели с тех пор, как покинули Серебряный Лес, охотно пересекли зал и начали взбираться по лестнице. В последний раз они встречались со ступеньками в жилище уркку, куда увели Наба, и от мелькнувшего воспоминания их передернуло от страха и отвращения. Эта лестница была иной; темное дерево сгладилось, а ступени мастера скруглили по краям и придали такую форму, что всходить по ним было одно удовольствие. Поднявшись выше, звери глянули на зал внизу и увидели оранжевые отсветы, мерцающие на полированном дереве резных фигурок. И вот они неожиданно оказались в начале извилистого коридора с дверьми по обеим сторонам; Риив увлек их с лестницы, продолжавшей виться по стенам вверх, зашагал по коридору, несколько раз свернул за угол, и, подойдя наконец к одной из дверей, открыл ее и пригласил гостей войти.

— Здесь вы сегодня заночуете, — сказал он. — Думаю, вы найдете все, что вам нужно. Еда на полу в углу; но если что-то понадобится, просто подергайте за ветку вереска, что свисает с потолка. Я позову вас утром, когда Лорд-эльф примет вас. — Он сделал паузу и улыбнулся. — Спокойной ночи! И пусть ваши сны полнятся серебристым светом.

Комнатка была маленькой, но невероятно уютной. Вдоль одной стены для ночлега Броку с Набом положили груду свежего лабазника, а Уорригалу в качестве насеста приготовили крепкую ветвь. Ее поставили на темном деревянном полу рядом с небольшим круглым отверстием в наружной стене, сквозь которое сияющая луна посылала луч света, заливавший маленькую комнату серебром. Животные подошли к окну и посмотрели на поляну. Уорригал, конечно, привык смотреть на окружающее с большой высоты, но для Наба и Брока было чуднó наблюдать пейзаж сверху. Казалось, луна сияла из пруда — так ярко она отражалась в неподвижной черной воде; деревья сверкали ветками, тронутыми морозным блеском. Путники долго стояли, глядя на картину под ними, пока ее вид не запечатлелся в памяти так прочно, что позже, когда бы им ни захотелось, они могли припомнить ее до последней мельчайшей детали и неизменно с чувством спокойствия и безмятежности.

В конце концов желудки напомнили им, что они проголодались, и звери неохотно отвернулись и направились в угол, в котором, по словам Риива, должно найтись кое-что съестное. Там они обнаружили множество кушаний и напитков в резных деревянных мисках и чашах. Яства поражали своим разнообразием. В тарелках можно было найти всю вполне обычную и привычную им еду, но не только зимнюю, а пришедшую изо всех времен года, и Наб дивился ее тонкому вкусу и тому странному обстоятельству, что она казалась на вкус намного лучше, чем дома. Попадались блюда, в которых лежали кушанья хотя и знакомые, но теплые, как будто их нагрели на солнце. Горячие кусочки дождевиков и белых грибов таяли во рту, их даже не приходилось жевать, и на вкус они сильно отличались от холодных грибов. А еще тут была еда, никогда ранее им не встречавшаяся, и они долго и осторожно изучали эти новые ароматы и ощущения, делясь друг с другом своим мнением о содержимом той или иной миски, и в ответ получая совет попробовать из миски, которую только что обследовал другой.

Среди блюд были расставлены чаши с кристально чистой водой, искрившейся и, казалось, наполнявшей пьющего энергией. Животные обнаружили, что даже она разнилась; в одних чашах она была нежно-розового цвета и сладко отдавала шиповником, в то время как в других носила красноватый оттенок и напоминала зверям о клевере. Одна Броку особенно понравилась — насыщенно золотистого цвета, а вкус именно такой, какой, по представлениям барсука, следовало иметь напитку с лабазником. Он обнаружил, что она особенно хорошо сочетается со вкусом горячих кусочков дождевика, и провел немалое время у двух чаш с этими деликатесами, набивая полный рот беловатых грибов и запивая глотком золотистой воды.

В конце концов, когда луна в ночном небе взошла высоко, животные прекратили объедаться и с ощущением того же довольства и защищенности, что и обычно, устроились на ночлег. Брока и Наба окружал освежающий аромат лабазника, напоминавший Броку о Таре и логове, а Набу о тех днях, когда он был малышом и, свернувшись калачиком, прижимался к теплому меху Тары. Уорригал же сидел на ветке, прикрыв светло-коричневые глаза, и думал об Уизене и о том, сколько раз его отец, должно быть, останавливался здесь, приходя к эльфам. Продолжительное путешествие и волнения, которые пережили путники, измотали их сильнее, чем они себе представляли, и, закрыв глаза, они сразу же погрузились в легкий, но спокойный сон диких животных; и было ли дело в еде, напитках или луне — трудно сказать, но их сны полнились серебристым светом, как того пожелал им Риив.

На следующее утро их разбудило льющееся в окно солнечное сияние, и когда они выглянули наружу, то увидели на деревьях и земле толстый слой инея, одевающий все в белый убор. В этот момент вошел Риив.

— Добро пожаловать в новый день, — сказал он, и певучие звуки его голоса прогнали остатки сонливости. — Вы выглядывали наружу? Нас одарило морозцем — прекрасное утро! Хороший день для встречи с лордом Викнором. — Он, пританцовывая, скользнул к пустым чашам на полу и тихонько хихикнул. — Ну вы и проголодались! Вижу, еда пришлась вам по нраву. — Он потянул за вересковую ветвь, вошли три эльфа, принесли с собой еще несколько полных мисок с едой и поставили их на место вчерашних, которые они унесли на деревянных подносах.

— Утро в вашем распоряжении, — сказал он. — Когда поедите, можете делать что хотите: прогуляйтесь снаружи, познакомьтесь с прудом; а в Солнце-Высоко жду вас в зале внизу и оттуда отведу на встречу с Повелителем эльфов. — Он вышел так же внезапно, как и вошел, а животные, к собственному удивлению, обнаружили, что опять голодны, и снова принялись уписывать за обе щеки.

— Скоро забуду, каково это — ходить и искать еду, — сказал Брок с полной пастью черники, но, вопреки собственным словам и всем чудесам и магии этого места, вдруг подумал о Серебряном Лесе с легкой тоской по дому.

— Думаю, мы уйдем, как только повидаемся с лордом Викнором, — сказал Наб; он понимал чувства барсука, но у него самого все мысли о доме вытеснялись возбуждением. Он знал, что вот-вот многое узнает о себе, и понимание этого, вместе с сильнейшим любопытством, заставляло его ужасно нервничать, а кроме того он заметил, что, увлекшись всем окружающим, они позабыли о главной цели своего прихода.

Когда миски снова опустели, а животные наелись до отвала, Наб распахнул дверь комнаты, и они пошли обратно — вдоль по коридору, вниз по лестницам — в зал, где ожидали прошлой ночью. Теперь помещение, когда в него сквозь вход вливался солнечный свет, выглядело иначе. Солнце бросало огромные светлые полосы на устланный мхом пол, делая его ярко-изумрудным, цвета молодых буковых листьев, когда они только начинают разворачиваться весной; по контрасту углы, до которых оно не добралось, казались темными. Здесь сновало множество занятых своими делами эльфов, они поспешно появлялись из дверей, ведущих в зал, и скрывались в других дверях, встречались, разговаривали и смеялись, выходили наружу и входили вновь. У животных создалось впечатление, что они ни на миг не останавливаются; эльфы были существами, которых наполняла неугомонная кипучая энергия, их мысли перетекали как ртуть, а тела беспрестанно танцевали. Их голоса наполняли зал музыкой и напоминали Набу о звуках речушки за Серебряным Лесом, журчавшей и позвякивавшей камешками на песчаном ложе. В солнечном свете свечение, исходящее от тел эльфов, казалось не таким ярким, как вчера вечером, но тем не менее оно никуда не делось. Казалось, что, двигаясь, эльфы оставляли за собой след, так что было трудно рассмотреть, где именно они находились в каждый отдельный миг — кроме случаев, когда они спокойно стояли на месте, а это ни разу надолго не затягивалось.

Животные медленно пробирались через зал, ощущая себя громоздкими и неуклюжими, а еще — чрезвычайно бросающимися в глаза. Похоже, о том, что они находятся здесь, известили решительно всех эльфов, и никто не удивлялся, когда звери проходили мимо; каждый здоровался с ними на свой манер, но все их обязательно приветствовали, прежде чем идти дальше своим путем.

Первым на солнце выбрался Наб; ему пришлось прищуриться, но вскоре он освоился. Затем гости спустились к берегу, похрустывая все еще ломкими от заморозка дубовым листьями, устилавшими землю, и пошли вдоль кромки пруда. Немного пройдясь, звери поняли, что от входа их уже не видно, и тогда они почувствовали странное облегчение. Расположившись на камне за каким-то высоким камышом, они долго сидели, не произнося ни слова и уставившись на воду, и слушали, как плещут мелкие волны, нагоняемые легким бризом на берег. Было хорошо снова остаться одним, и под конец они чуть расслабились и стали судачить обо всем, что с ними произошло с того момента, когда они вошли в Элмондрилл. Вскоре все уже говорили одновременно, причем у всех оказались разные мысли, взгляды и мнения, пока Уорригал не прервал их:

— Пойдемте, нам лучше возвратиться. Уже почти Солнце-Высоко, — сказал он. Животные с легким сожалением встали и, повернувшись спиной к солнцу, вернулись в зал.

Утренняя суета стихла, и через зал спешили лишь несколько эльфов. После яркого солнечного света казалось, что внутри очень темно, и глаза животных не сразу приспособились. С другой стороны зала Риив углядел их и прежде, чем они успели обнаружить его, сам подошел к ним.

— Вижу, вы провели утро в свое удовольствие, — отметил он. — Пахнете солнечным светом. Идемте, лорд Викнор ожидает. — И он тронулся вверх по главной лестнице. Животные последовали за ним той же дорогой, которой шли прошлой ночью, мимо своей двери и в конец коридора, а затем по новой, казавшейся бесконечной, лестнице. Время от времени в стене попадалась трещина или дыра, и, когда они осторожно в нее выглядывали, то по тому, как уменьшалась под ними поляна, понимали, что поднимаются все выше и выше. Вскоре они оказались на одном уровне с верхушками деревьев по ту сторону пруда. Они видели огромные беличьи гнезда, пристроившиеся среди черных зимних веток, а иногда им на глаза попадалась белка, терпеливо сидящая на застывшем суку и вглядывающаяся поверх верхушек деревьев в поля за ними.

— Они постоянно высматривают признаки опасности — не приближаются ли уркку и всякое такое, — пояснил Уорригал, когда Наб спросил его, чем они заняты.

Перед ними неожиданно появилась дверь — огромная дверь в высокой скругленной арке, тяжелая и выложенная узором из серебряных полос в косую клетку. По одну сторону свешивалась веревка, свитая из множества вересковых плетей, и Риив подергал за нее; животные беспокойно ожидали, что будет дальше. Тогда дверь открылась, и два эльфа, одетые в зеленое с коричневым, повели их по высокой круглой палате вдоль прямого центрального прохода к приподнятому возвышению в дальнем конце. Нервничающий Наб, у которого сердце ушло в пятки, бросил взгляд по сторонам и увидел эльфов, собравшихся маленькими группками; одни танцевали, другие сидели на полу и вроде бы что-то мастерили, в то время как третьи музицировали на странных инструментах: на некоторых было полно струн — эльфы щипали их пальцами; другие инструменты эльфы прикладывали ко рту, извлекая хрустальные каскады высоких чистых нот. Наб почувствовал, как музыка увлекает его за собой, душа его уносится ввысь, пронизывает крышу зала и взлетает в серое зимнее небо. Мелодия напитывала его энергией, в результате ритм его движений подладился к напеву, и мальчик обнаружил, что стал, следуя за Риивом, приплясывать в такт. Еще он заметил, что эльфы их всех с любопытством оглядели, оставили свои занятия и оживленно зашушукались между собой. Наб догадывался, что лично ему уделяют особенное внимание; идя посредине огромной комнаты, в которую солнце посылало потоки света через маленькие окна в стенах, он чувствовал, как смотрят на него сотни пар глаз, и слышал шум голосов, нараставший, когда он приближался, и стихавший, когда он проходил мимо. В конце концов после показавшегося вечностью шествия животные достигли помоста в конце палаты. Они поднялись на несколько ведущих на него ступенек и не без легкой нервозности зашагали туда, где их ожидал лорд Викнор.

— Добро пожаловать, — произнес лорд, и от музыки в его голосе по спинам животных пробежал приятный трепет. — Прошу прощения за их неучтивость; им не следовало так глазеть, но же вы понимаете, до какой степени их разбирало любопытство. Пройдемте в мою комнату, там мы сможем поговорить наедине.

Он встал и двинулся к небольшой дверце. Подол его длинного зеленого с серебром плаща тянулся по полу. Лорд открыл дверцу и проводил зверей внутрь. Наб оглянулся на огромный престол Повелителя эльфов: трон, сделанный из черного дуба, словно вырастал из пола. Собственно, вид у него был такой, будто его вообще никто не вытесывал, будто он всегда так там и стоял. Его ничто не украшало помимо узоров самой древесины, да сияли концы подлокотников там, где ладони эльфийских владык, покоившиеся на них с незапамятных времен, отполировали их так, что они отблескивали словно вода. Трон купался в солнечном свете, лившемся через окно высоко в крыше. Солнце сияло на черном дереве и извлекало из его глубин синие, пурпурные и красные оттенки.

Стены маленькой комнаты, в которой они теперь стояли, покрывал зелёный мох; то тут, то там среди зелени прятались пятна оранжевого лишайника, служившего для освещения. Низкий деревянный потолок придавал комнате уютный настрой, совершенно непохожий на величие большой палаты; он напомнил Броку и Набу о родном логове. В двух противоположных стенах было по маленькому круглому оконцу, и сквозь них виднелась вся поляна; Брок выглянул и увидел, что солнце бледнеет, а от воды поднимается туман и расходится меж деревьев.

Лорд-эльф опустился на сиденье, вырезанное в деревянной стене возле окна, а Наб и животные устроились на полу у его ног. Он долго переводил взгляд с одного гостя на другого с теплой улыбкой древнего и мудрого создания. Они же пристально всматривались в его задумчивые серые глаза и понемногу терялись в тайнах времени, пока не почувствовали себя словно плывущими среди облачного моря. Наконец, когда послеобеденное зимнее солнце склонилось ниже и отбросило сквозь окно золотой ореол вокруг головы Повелителя, он заговорил, и голос его был многозначителен и серьезен:

— Пришло вам время узнать кое-что о нашем мире. В начале начал были только Эффлинчи, их звали Ашгарот и Дреагг; и Ашгарот Великий, Владыка Добра, сражался с Дреаггом Могущественным, Правителем Зла, с самого начала времен.

И Вселенную пронизывали лязг и ярость Войн Эффлинчей, и нам не дано постичь их сущности, хотя, быть может, в самых мрачных и самых диких из наших кошмаров угадывается их ужас.

И в своей борьбе за верховенство Эффлинчи извергали из себя материю и швыряли ее в бесконечную космическую тьму.

И по прошествии долгих эпох, слишком нескончаемых, чтобы охватить их разумом, Дреагг Могущественный утомился и был укрощен, и Ашгарот вострубил на небесах о своей славной победе. И изгнал он Дреагга в Залы Драагорна, в мерзости и вони которых тот должен был томиться вечно. И залечивал свои раны Дреагг и долго раздумывал над горечью своего поражения.

И посмотрел Ашгарот на руины войны и увидел Вселенную, полную метательных снарядов после битв; и, празднуя победу, выбрал он из них один и поклялся преобразить его, сделать его своей драгоценностью и славой, чтобы сиял он как вечный памятник победе Владыки Добра.

И благословил он его дарами жизни, и придал цвет, форму и обличье этой жизни.

Сначала создал он зеленые растущие творения: деревья, травы, мхи и лишайники; затем цветы и плоды земные, и их цвета сияли и лучились так, что стал он весьма доволен.

И создал он горы как пики своей силы, чтобы достигали они неба; и дал он им свирепость и мощь, что отражали его собственные.

И сотворил он море, с синевой такой глубины и блеска, что глаза не могли их вместить; и в радости от своего творения наделил он его частью своей собственной силы, чтобы оно вздымалось и перекатывалось подобно его дыханию.

И наконец населил он океаны и землю существами живыми, животными, птицами и насекомыми, чтобы жили там и поддерживали жизнь свою фруктами и ягодами. И стали гармония и мир в жизни, которую он создал, и создания чувствовали себя легко друг с другом, так что все было так, как он хотел, ибо Земля сияла как творение Владыки Добра.

И свет ее был так силен, что дошел до Дреагга там, где он скрывался в Залах Драагорна, которые находятся за пределами Вселенной, и ярость нахлынула на него, когда свет пронзил его, будто насмехаясь над горькими воспоминаниями о поражении. И тогда вкусил он от жутких, исходящих парами жидкостей, что разлиты в Залах, и принялся медленно восстанавливать свою силу и мощь.

И, побывав среди этих ядовитых испарений, сделался Дреагг более изворотливым и хитрым, а посему и гораздо более опасным противником. И тогда он неспешно, скрытно возвратился и коварно настроил животных друг против друга, чтобы они сражались одно с другим и жили плотью своих собратьев, и существа Земли претерпели много страданий и мучений, и воды покраснели от их боли.

А Ашгарот в возобновившейся борьбе с Властителем Зла создал расу, которая боролась бы с влиянием Дреагга и вернула мир и невинность избранной его драгоценности. И эту расу называют Эльфами, и природа их — Магия, и были они сотворены из ветра и звезд, и их сущность взята из глубины могучего моря, и их нрав — среди деревьев и зелени лесной, и их души — из диких забытых гор.

И трех Эльфов поставил он надо всей Землей согласно трем великим просторам творения, и то были Малкофф, Повелитель Гор, Аурéлон, Повелитель Морей, и Аммдар, Повелитель Лесов и Зеленых Растений.

И Лорды-эльфы боролись с силой Дреагга на протяжении многих лун, и истории их борьбы обратились в легенды, ибо велика была храбрость Эльфов и могучи были их Герои. Но все же сильнее было могущество Дреагга, и одной Магии было недостаточно для победы над его ужасным злом, и потому его влияние прибывало, и Земля стала отвратительна из-за творившихся на ней ужасов.

И Лорды-эльфы умоляли Могучего Ашгарота помочь им в трудную минуту. И так получилось, что даровал он Эльфам вторую из Дуайн Элрондин (или сил жизни), которая есть Логика, и из двух сил — Магии и Логики — эта вторая есть самая опасная. Но неспокойно было на сердце Ашгарота при вручении этого дара, и предупредил Ашгарот лордов о его опасности и о том, что его следует использовать как можно сдержаннее, ибо, если ему будет позволено господствовать, он разрушит Землю.

Чтобы ни один из Эльфов не смог использовать силу без других, Ашгарот разделил власть на три части, а именно Три Семени Логики, и каждое семя он вложил в ларчик, изготовленный из полированной меди из самых глубоких Шахт Миксона; и каждый ларчик отдал он во владение одному из трех Повелителей эльфов. И так было устроено, что сила Логики не может быть использована, пока Три Семени не будут собраны и высвобождены как одно целое, и как только они будут высвобождены, больше их использовать будет нельзя.

И ведомо, что было три Повелителя надо всей Землей; но из них величайшим был Аммдар, Повелитель Лесов, сила которого была такова, что там, где он проходил, трава обращалась в серебро, а листья обращались в золото, когда он того желал. И ходил он по лесам, по своим владениям, и все склонялись пред ним и поражались его силе, и сражался он с Дреаггом и многократно побеждал.

И Дреагг наблюдал за силами Аммдара и видел в их величии шанс, которого ожидал. И самыми темными из ночей, когда Земля спала, он нашептывал Аммдару издалека, чтобы он не смог догадаться, что слова принадлежали Дреаггу. Со временем Аммдар, Серебряный Воин, стал тщеславен и горд, и осознал свою силу; и проснулась в нем жаднось, и Дреагг взращивал эту жадность и вскармливал ее, пока она не выросла так, что Аммдар отверг своего Владыку Ашгарота.

И наконец, когда Дреагг уловил, что пришло время, он заявил о себе и подсадил в сознание Аммдара свой план. «Обладая семенами Логики, — шепнул он, — ты воистину станешь владыкой всей Земли. И я помогу тебе в этом, если ты примешь меня как своего Господина, чтобы вместе мы могли одолеть Ашгарота».

И жажда власти, что, как недуг, грызла душу Аммдара, была такова, что он охотно приветствовал Дреагга как своего Господина.

И так начинается Сага об Обмане и Предательстве, в которой Дреагг помог Аммдару найти приспешников из числа собственных помощников и из помощников двух других Великих Лордов, которые помогли бы ему в поисках семян. И он обещал эльфам могущество, если они отвергнут Ашгарота и их собственных Лордов в пользу Правителя Зла. И многие из тех, к кому он подступал, отказали Аммдару и были жестоко уничтожены, но некоторые из них дали ему согласие, и их называют Гоблинами, потому что они Падшие Эльфы.

Гоблинам Дреагг даровал мощь зла, и их стали бояться и проклинать, и были они сильны в коварстве, так что втерлись в доверие к Малкоффу и Аурелону, и стали Хранителями Семян.

И вот наконец вышло так, что Аммдар, Повелитель лесов, получил в обладание одновременно Три Семени Логики. Гоблинам нельзя было дать эту силу, потому что они были существами из Магии, а Магия и Логика не сочетаются. Посему им завладела мысль, что дар Логики следует отдать животным в обмен на их подчинение ему самому и Правителю Зла, тогда он действительно стал бы верховенствовать над Землей, а Малкофф с Аурелоном пали бы окончательно.

Итак, в ночь, когда не светила луна и был недвижим воздух, он созвал вождей животных в свое логовище в глубочайших чащах Спата, и там он предложил им этот могущественный дар, если они предадутся ему одному.

Но силы Ашгарота были могучи в животных, и они отвергли предложение Аммдара и предпочли остаться в свете Ашгарота.

И отвергнутого Повелителя лесов охватила великая ярость, и потому его гнев был ужасен, и животные в страхе бежали, а деревья тряслись, покуда их не вырвало из земли, и не разорвало могучие ветви, и не изломало стволы, как травинки.

А Дреагг наблюдал за неистовством Аммдара с огромным удовлетворением, потому что теперь Повелитель лесов был словно глина в его руках, которую можно было использовать как угодно.

«Давай отомстим им за отказ от тебя, — зашептал он в мыслях Аммдара, — отомстим этим созданиям, которые презрели твою мощь».

И тогда создали Аммдар и Правитель Зла, могущественный Дреагг, расу существ, которых они назвали Людьми; которых мы называем на языке Древних «Уркку», что означает «Великий Враг».

И в них был вложен весь гнев Аммдара против животных, так что люди не считались со зверями, и Дреагг насадил корни жестокости глубоко внутри Уркку; и оттого они стали жестоки по отношению к зверям, что Человек был создан как инструмент мщения.

И Человек был сотворён силой Трех Семян, и поэтому состоял из чистой Логики; а в Магии, даре Ашгарота Могущественного Эльфам, ему было отказано. Хитра была работа Дреагга, ибо подобно тому, как Ашгарот даровал Эльфам частицы себя, так и Дреагг наряду с корнем жестокости вложил в Человека злобную высокомерную природу, чтобы он считал себя высшим существом и властителем над всеми созданиями на Земле. И, по его логике, это оправдывало его отношение к животным.

Так Человек начал властвовать над Землей, и Дреагг был весьма доволен, ибо жемчужина Ашгарота была разобщена, ее цвета поблекли, зеленые растения засохли и умерли, и она превратилась в бесплодную пустыню. И только тому, что было необходимо для жизни или удовольствия Уркку, дозволялось выжить.

И создания Ашгарота, Эльфы, чьи силы шли от Магии, были изгнаны Человеком и стали обитать в тайных скрытых местах, известных только животным.

И Аммдар был весьма доволен тоже, глядя на поистине ужасную месть, воздаваемую животным, и их страдания были велики.

И Повесть об их Преследовании и Жестоком Насилии знакома вам, как воздух, которым вы дышите.

Но среди Уркку встречались и такие, которые отбросили влияние Дреагга и в которых корень жестокости и высокомерный характер не смогли прорасти. И они обернулись к Ашгароту, и он открыл их глаза, чтобы они могли взглянуть на Землю подобно эльфам и животным, и они увидели магию в горах, в деревьях и в море, и они были как одно целое с животными, так что их назвали Элдрон, или Друзья.

И Элдрон жили на протяжении всего царствования Человека, но их число невелико. И за их взгляды и дела над ними потешались, их презирали и высмеивали; и в них восстает великий гнев, когда они видят страдания и ужас, которые их собратья по расе причиняют животным, боль которых они чувствуют, и это все равно что боль, причиненная их собратьям, потому что любая жестокость гнусна для них.

Для Аммдара, Повелителя лесов, вкус власти оказался сладко-горек и длился не долго, поскольку Дреаггу он больше был ни к чему, и в нем чуял Дреагг желание посоперничать даже со своим чудовищным хозяином. Тогда Повелитель Зла посеял семена недовольства внутри логовища Аммдара в Лесах Спата, и гоблин по имени Дегг получил силу уничтожить Аммдара, а именно: в меч Дегга было вплетено заклинание времени; ибо, отпав от Ашгарота, Аммдар потерял бессмертие Эльфов, и Дреагг теперь мог уничтожать Гоблинов, как только пожелает, остановив течение времени внутри них.

И зрелище уничтожения Аммдара было поистине ужасно. Осознав, что он предан, предан даже Дреаггом, который поклялся сделать его великим, Аммдар закричал, и крики его вырвались из Лесов Спата и слышались по всей Земле в течение многих лун, так что Эльфы трепетали, хотя и радовались его кончине.

И с тех пор смрад порчи, лживости и обмана витал вокруг логовища гоблинов в лесах Спата, и они постоянно дрались и ссорились между собой, забытые даже тем, кто их породил. Они не жалели друг друга, предаваясь своим гнусным играм и потакая своим жестоким устремлениям. И все же по временам Дреагг будет использовать их в борьбе против нас, и потому с ними нельзя не считаться.

И с уничтожением Аммдара я, Лорд Викнор, по воле Ашгарота стал Повелителем Лесов и Зеленых Растений.

Так на Землю пала Тень Дреагга. Эльфы и Животные вскричали к Ашгароту, что их оставили, потому что воистину бессильны они были против Элрондин Чистой Логики. И они умоляли Ашгарота, чтобы он помог им. И ответил он им и сказал: «Будьте терпеливы», потому что, как и сказал он, поистине Логика была самой опасной из Элрондин, и на Человека она была потрачена без раздумья о ее силе, и была она чистой и неразбавленной, так что в ней таятся семена самоуничтожения.

Ашгарот далее пообещал им, что когда придет время и звезды на небесах окажутся на надлежащем месте, он пошлет Спасителя, который истинно будет от Дуайн Элрондин, потому в нем уместятся и Магия, и Логика, и этому Спасителю он покажет путь, и через него они будут спасены.

И в Повести о его Пришествии так повествуется: он будет рожден от двоих Элдрон, так что он будет обладать Логикой, но его дух придет от Ашгарота, чтобы у него была Магия. И в нем влияния Дреагга не будет нисколько, и потому он не будет подвержен ни жестокости, ни высокомерию. И он будет воспитан среди животных, чтобы быть с ними и быть одним из них.

И вот, Наб, мы верим, что ты — этот Спаситель, а я, Викнор, как Лорд-эльф, живший ближе всех к тебе, присматривал за тобой с того дня, как твои родители, Избранные Элдрон, оставили тебя в снегу.

Но ты должен отправиться в странствие на встречу с двумя другими Повелителями эльфов, чтобы они могли признать тебя и узнать ближе. Они живут в других странах за морями, но прибудут сюда и встретят тебя в той части своего Царства Природы, которая находится в этой стране[2].

Поэтому лорд Аурелон встретит тебя у моря, там, где оно гремит и бушует на самом западе этой страны, я укажу тебе дорогу, а затем ты отправишься в путь на встречу с лордом Малкоффом среди высоких гор, граничащих с нашей страной на крайнем севере.

И Ашгарот распорядился, чтобы от каждого из Повелителей ты получил по небольшому ларчику, внутри которого будет покоиться сущность, или Зерно, их Царства, называемое Фарадоун, и когда все три будут у тебя, тогда Могущественный Ашгарот явит Путь — тебе одному и больше никому.

Ты будешь путешествовать Старыми Путями, Тайными Тропами, которые известны только Эльфам и Животным, но которые теперь, с твоими силами Магии, будут ведомы и тебе. И ты не будешь одинок в своем путешествии, потому что с тобой будут твои товарищи по Серебряному Лесу: Перрифут Стремительный и пес Сэм, ты, Брок и ты, Уорригал.

Будет и шестой путешественник, известный тебе сейчас как уркку, но на самом деле это одна из элдрон — девочка, которую вы встретили у речки. Она станет тебе другом из твоего собственного племени, и во время путешествия ты многому у нее научишься и узнаешь об обычаях Человека.

Когда ты уйдешь отсюда, то отправишься туда, где она живет. Она будет ожидать тебя, потому что Ашгарот коснулся ее разума во сне, чтобы подготовить ее к твоему приходу. А чтобы она смогла узнать, что ты тот, кто послан за ней, ты дашь ей Кольцо.

Викнор замолк, и наступила долгая-долгая тишина; трое путешественников продолжали смотреть на него, а в головах у них после всего услышанного шла бешеная работа мысли. Лорд сидел у окна и ласково поглядывал на них; его силуэт очерчивался светом ранней луны, потому что солнце уже село. Набу хотелось бы вечно сидеть здесь, в уютной маленькой комнатке, и слушать этот голос. Он немного побаивался уходить, потому что, находясь в комнате, сохранял часть прежнего себя, каким был до того, как вошел; а когда он выйдет, то в чем-то изменится. Как будто раньше он был обернут в защитный кокон неведения, но теперь мир стал иным, и собственная роль в нем его ужасно пугала: из простого зрителя, наблюдавшего со стороны, он теперь выдвинулся в центральные фигуры. Мальчик посмотрел на Брока и Уорригала, обнаружил, что и они смотрят на него, и подивился, изменится ли их отношение к нему.

Для барсука и филина слова Повелителя эльфов о роли Наба не стали неожиданностью, скорее — подтверждением того, что они чувствовали с той самой ночи, когда Наб появился в лесу. С чем отчаянно пытался справиться их ум — так это с обилием только что полученных знаний и со стоящей за ними невероятной историей. Вскоре Брок сдался, его разум тонул во всем этом; но для Уорригала услышанное походило на решение головоломки, поскольку все маленькие фрагменты историй и легенд, которые он собирал годами, наконец-то сошлись воедино.

Их раздумья прервал голос Лорда-эльфа.

— Этим вечером вы отобедаете со мной как мои гости, — сказал он, — а завтра перед вашим уходом я вручу вам Кольцо и ларчик с Фарадоуном. Пойдемте со мной.

Он встал, пересек комнату и, открыв дверь в зал, поманил их за собой. Глазам животных, вышедших на простор огромной палаты, предстал чудесный вид. Вдоль середины комнаты расстилалась длинная циновка, сплетенная из зеленого и коричневого камыша, который перемежался пихтовыми веточками, и на этой тянувшейся почти до дальней стены циновке стояло огромное количество кушаний и напитков, разложенных по маленьким серебряным и медным тарелочкам; по каждой тарелке шла резьба на свой особый манер, и каждая изображала часть истории, которую они только что услышали. Лорд Викнор провел их во главу «стола»-циновки, где сам сел на пышно расшитую подушку и жестом указал Набу сесть слева от него, а Уорригалу и Броку — справа. Когда они вчетвером уселись, толпа эльфов, которые стояли вдоль циновки, тоже сели и повернулись к Викнору, а тот встал, поднял серебряный кубок и повернулся к Набу, пристально глядя ему в глаза. Затем он отпил из кубка, и все эльфы весело закричали и, точно так же подняв свои кубки, выпили.

Брок наклонился вперед, чтобы сделать глоток из своей чаши (чего, как он понял, от него ожидали), и с волнением увидел, что снаружи на чаше искусно вырезано изображение барсука, который пятится через заснеженный лес со свертком в передних лапах. Он возбужденно глянул на другие чаши вокруг; резьба на них тоже представляла разные сцены из его жизни с Набом: вот барсучье логово, вот он и Тара играют с младенцем, а вот первое заседание Совета и многое другое, навевающее теплые воспоминания. Брок глянул на Наба, а потом повернулся к Уорригалу — они тоже с удивлением рассматривали свои серебряные чаши и о чем-то напряженно думали. Мальчик поднял голову и посмотрел на Брока, из его глаза выкатилась слеза и медленно поползла по щеке, а потом упала на циновку. Затем Лорд-эльф сел, заздравные крики прекратились, и все принялись есть и пить.

— Нравятся? — спросил у троих товарищей Викнор, указывая на резные чаши. — Наши мастера как раз заканчивали работу с ними, когда вы проходили мимо них сегодня днем, чтобы встретиться со мной. Видите, вот чаша с вами троими, идущими через Элмондрилл, и вот еще другая, где вы переправляетесь через пруд с Риивом. Ах да, сейчас нас ожидают музыка и танцы. Это будет новый танец, его исполнят в вашу честь; даже я его еще не видел.

Огромная дверь в конце зала открылась, и оттуда вылился поток пританцовывающих эльфов. Некоторые из них несли мелодично позвякивающие инструменты, а другие были одеты в костюмы, мерцающие и посверкивающие сотнями маленьких огоньков в оранжевом неярком свечении, исходящем от пятен лишайников на стенах. Филин, барсук и мальчик удивленно глядели, как музыканты расположились вдоль стен и заиграли, а танцоры принялись плясать в такт ритмам, вкладывая в движения древние воспоминания и вечные образы — иначе говоря, все, что им ни приходило на ум при звуках музыки. Наб узнавал отдельные обрывки мелодий, запомнившиеся ему днем, когда он проходил по залу, а они репетировали, и от этих знакомых мотивов опять почувствовал непроизвольное желание затанцевать. Он смотрел, как танцоры порхают по залу и их костюмы образуют головокружительный, захватывающий водоворот красок, а затем сквозь легкий туман из звуков и огней в голове Наб смутно почувствовал, как встает со своей подушки и, приплясывая, идет через весь зал, чтобы присоединиться к танцующим. Как только он встал и отдался музыке, его тело словно стало жить само по себе; казалось, он то взмывал в воздух, устремляясь к стропилам, украшенным вечнозелеными растениями, то переносился к дальней стене, то, спустившись вниз, сворачивался на полу крохотным шариком, чтобы затем разорваться на отдельные кусочки и разлететься по всему залу.

Брок и Уорригал взирали на это с изумлением, а эльфы смеялись и одобрительно кричали. Вскоре подушки вокруг циновки опустели и помещение заполнилось танцорами, радостно ушедшими с головой в мир движения. Барсук и филин разыскали Наба, и они втроем резвились, кружились, смеялись и прыгали, пока не выбились из сил. А затем, когда луна поднялась высоко в ночном небе, уставшие и счастливые гости возвратились в свою маленькую комнатку. Все эльфы тоже отправились спать. Все, кроме Викнора, который ушел к себе и сидел в одиночестве, глядя в окно на луну, заливающую лес своим сиянием; и его мысли погрузились в прошлое.

На следующее утро животных разбудил Риив — он вошел к ним в комнату и принес на большом подносе, как он выразился, «еду на дорожку». Солнце светило в окно особенно ярко, и они знали, что означает этот яркий свет: ночью выпал снег. Они подошли к окну, выглянули наружу и с трудом узнали поляну, теперь укрытую толстым слоем белизны, сделавшей все круглым, гладким и мягким. Эльф никуда не уходил, пока они ели, и болтал о прошлой ночи; он был одним из танцоров, но никто из животных его в костюме не узнал. Конечно, из бесчисленных чудес, которые их так заворожили, они могли вспомнить очень немногое, но вернувшись к разговору с Викнором и восстановив в памяти его слова, они ощутили в сердце легкую холодную дрожь. В волшебстве прошлой ночи они отвлеклись и забылись, но теперь, в холодном свете нового дня, сказанное Повелителем эльфов вновь захлестнуло их, отчего животным даже расхотелось есть.

— Вам надо как следует подкрепиться, так что съешьте все до конца! Впереди время, когда вам понадобятся все силы, — негромко уговаривал их Рив. — После того, как вы закончите, я снова отведу вас к лорду Викнору, а затем вы нас покинете.

Когда они наелись досыта, Риив повел их обратно по извилистым коридорам Эльфийского Дуба и через зал, теперь пустой и совсем не похожий на тот, ночной, пока они не оказались опять у двери в комнатку Викнора. Риив потянул за шнур, и Повелитель эльфов открыл, пригласил зверей и снова прикрыл за ними дверь, а Риив отправился по своим делам.

— Мне нужно кое-что отдать тебе, — начал Викнор, — и кое-что сказать. Вот, Наб, это Пояс Аммдара, в котором он для безопасности хранил три семени Логики; как ты видишь, он свит из молодых побегов ивы, а между ними вплетены три серебряных футляра-медальона. Я поместил Фарадоун деревьев и зеленых растений в самый дальний от застежки футляр. Это хорошо, что теперь пояс используют для того, чтобы помочь в борьбе со злом, которое Аммдар навлек на мир. Носи его, как прежний хозяин, — на теле под одеждой.

Наб с изумлением и страхом воззрился на дар Викнора; идея носить пояс, которым владел когда-то ужасный и могучий Аммдар, падший Лорд-эльф, его не привлекала. Он посмотрел на Викнора, который понимал, о чем задумался мальчик.

— Возьми его, — сказал Лорд-эльф. — Он поможет тебе постоять за Ашгарота, как раньше помогал Аммдару в деле Дреагга.

Лорд-эльф передал мальчику пояс, и Наб дрожащими руками его принял. Пояс, несмотря на ширину и вплетенные в него три серебряных медальона, был поразительно легок; собственно, если бы Наб воочию не видел его у себя в руках, он бы и не догадался, что что-то в них держит. Наб изумленно уставился на чудесную вещь, а Брок с Уорригалом подались ближе к мальчику, чтобы посмотреть на этот кусочек живой легенды, осторожно касаясь его и убеждаясь, что это не просто плод их воображения.

— Пояс Аммдара, — нараспев пробормотал филин, словно читая заклинание.

Наконец, набравшись смелости, Наб приподнял свою одежду и надел пояс поверх разноцветной шали, которую никогда не снимал. Затем соединил изящно вырезанные медные застежки и обнаружил, к своему удивлению, что они, едва сблизившись, защелкнулись, казалось, сами собой. Надежно закрепленный на талии, пояс идеально подошел ему и придавал странное чувство уютности.

— Вот Кольцо, которое ты должен передать избранной девушке из элдрон, — сказал Викнор. — Положи его для сохранности в один из футляров.

Кольцо было полупрозрачным, насыщенного золотистого цвета, с серебряными нитями внутри, выглядевшими как завитки тумана осенним утром. В кольцо был вставлен серебристый драгоценный камень, он сиял сквозь золото светом, озарявшим все кольцо. Взяв украшение в руки, Наб почувствовал неуловимый запах сосны, и когда он позже упомянул об этом при Уорригале, филин сказал, что по его мнению «золото» было смолой сосновых деревьев, что росли первыми на земле. Те деревья давно уже умерли и стали частью земли, а эльфы добывали смолу в своих шахтах. Как вставлялись внутрь серебряные пряди, он объяснить не мог. Набу почудилось, будто они движутся, словно туман под легким ветерком, и золотой свет, казалось, прибывал и угасал, словно солнце, которое то приближается к полудню, то клонится к вечеру.

Викнор показал мальчику, как открыть один из футляров, нажав на защелку сзади, в результате чего верх откинулся и Наб опустил Кольцо внутрь, а затем снова надавил на крышку, и она с щелчком захлопнулась. Затем Наб поправил свой наряд так, чтобы скрыть пояс с его драгоценным содержимым, и посмотрел в большие серые глаза Повелителя эльфов, устремленные на троих гостей.

— А теперь попрощаемся. Риив отправится с вами обратно через Элмондрилл и отведет к жилищу элдрон. Там он оставит вас, и вы вернетесь с той девочкой из семьи элдрон в Серебряный Лес, чтобы забрать Перрифута и Сэма. После этого вы начнете свое путешествие. То, что я вам раскрыл, и причины, по которым вы отправитесь в поход, должны держаться в тайне. Впрочем, конечно, члены Совета уже догадались, что после того, как тебя, Наб, поймали уркку, Дреаггу стало известно о твоем существовании, хотя он еще не понял твоей значимости. Остерегайтесь, потому что он будет подкарауливать, и когда решит, что время пришло, он ударит. Как только он разгадает цель вашего путешествия, он начнет действовать, но пока он в неведении, он будет выжидать, следя за вашими странствиями. Поэтому будьте предельно осторожны, чтобы уркку вас не увидели, потому что они — глаза и уши Дреагга. Придерживайтесь тайных путей и древних мест, которые вам подскажет магия, живущая в ваших телах. — Эльф сделал паузу и на миг отвернулся, чтобы выглянуть в окно, а они подождали, пока он повернется обратно и вновь обратится к ним.

— И еще один, последний момент, — сказал он. — Я говорил вам, что в семенах Логики, из которых созданы уркку, заложены орудия самоуничтожения. И потому мир уркку, а вместе с ним и наш мир, мир жемчужины Ашгарота, подходит к концу. Ваша задача должна быть выполнена до того, как это произойдет, иначе мы все погибнем вместе с ним; уже сейчас ходят слухи, что среди уркку начались большие неприятности и что их хрупкий мир рушится. Поэтому не следует чересчур затягивать. Будьте неуклонно верны своей цели и настолько быстры, насколько позволит осторожность. Теперь — в добрый путь, и да сопутствует вам свет Ашгарота.

Они медленно повернулись и с безмерной печалью на сердце последовали за Риивом, который повел их через зал и вниз по Дубу; потом они снова заскользили назад по воде, теперь еще более черной по контрасту с окружающим снегом на земле и деревьях. На дальнем берегу они высадились и направились прямо к щели в стене деревьев, через которую входили. Перед тем, как войти в туннель, путники остановились и оглянулись на поляну, безмятежно и мирно сверкающую белизной под голубым небом. Нигде не было видно ни единого признака движения, не слышно ни единого звука жизни; если бы не стоящий рядом Риив в его зеленом с коричневым дублете, слегка раздувающемся на ветерке, и не пояс, который Наб ощущал при ходьбе, все случившееся могло показаться сном. Затем животные отвернулись и вскоре оказались на противоположной стороне туннеля, и снова пошли меж огромных деревьев и сквозь подлесок. Теперь, когда все покрывал снег, двигаться было труднее, и Наб с Броком часто проваливались в заснеженную груду папоротника или небольшой куст, хотя Риив порхал поверху, как будто весил не больше перышка. Уорригал снова взмыл в воздух, и скользил и нырял впереди них, явно наслаждаясь возвращением в свою стихию.

Наб не узнавал мест, через которые их вел Риив. Лес здесь выглядел иначе: и деревья не такие огромные, и атмосфера в целом куда дружелюбнее. Филину с эльфом постоянно приходилось ждать, пока двое других их догонят, а Набу — видеть, как они впереди на полянах купаются в пробивающемся сквозь деревья солнечном свете, пока они с Броком бредут к ним, преодолевая сугробы. Солнце подтапливало снег, и время от времени ветви деревьев без предупреждения сбрасывали свой груз; лес отзывался грохочущим эхом, когда снег рушился с верхушек сквозь нижние ветви, сбивая и те белые шапки, что лежали на них. Затем снова наступала полная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием мальчика и барсука, разгоряченных ходьбой по сугробам.

Наконец они достигли ручья и какое-то время отдыхали, оставаясь в лесу и созерцая белые поля по другую сторону. Поля плавно поднимались к похожей на коридор тропинке, по которой они пришли сюда всего два дня назад; теперь же казалось, будто прошла вечность. Поток, вспухший сейчас от тающего снега, стремительно летел вперед, булькая и брызгая, сметая с берегов снежные пласты; те сперва храбро пытались не распасться и не потерять белизны, но затем тонули в черных водах и быстро растворялись. Полуденное солнце сияло с высоты, отсвечивало на снегу и наполняло их мирок серебряным светом. Риив достал из небольшого мешочка, который носил на поясе, орехи, грибы и ягоды, и отдыхающие звери с благодарностью их сжевали.

Наб принялся размышлять о том, куда же они идут. До сих пор его мысли были настолько заняты всем происходящим вокруг, что он очень мало задумывался над этой частью наставления Лорда-эльфа, и теперь этот вопрос начинал понемногу вставать перед ним в полный рост. Они шли, чтобы встретиться с девочкой-уркку, которую он видел три лета назад и с тех пор не забывал и которая, по словам Викнора, была частью его жизни и разделит с ним странствия, хотя что должно было случиться с ними после — не знал даже Лорд-эльф. Чем больше Наб думал об этом, тем больше волновался. А еще он обнаружил, что ему не терпится увидеть ее снова. Он вспомнил, как в последний раз взглянул на нее, стоящую и машущую ему с берега речки, ее красное платье и длинные золотые волосы, взъерошенные весенним теплым ветерком, и букет из желтых первоцветов и розового кукушкина цвета, который она набрала для своей матери. Все чудо и магия того дня опять нахлынули на него волной радостного возбуждения; но вместе с радостью пришли неотделимые от нее сомнения, тревоги и страхи, и Наб занервничал. Неужели она так запросто покинет свой дом, родителей и друзей и отправится с ним куда-то, где он и сам никогда раньше не бывал? И тут его остро кольнуло беспокойство: он ведь даже не сможет сказать ей, куда или зачем они идут, потому что она не говорит на языке леса!

Его мрачные размышления внезапно прервал сидящий рядом Риив. По напряженному выражению на лице Наба и по наитию, которое приходит с магией, эльф догадался, что творится в голове у мальчика.

— Верь в могущество Ашгарота и помни, что она из элдрон, — сказал он, — а у тебя есть Кольцо.

Наб обернулся к нему, и эльф тепло улыбнулся, так что все страхи мальчика рассеялись.

— Идемте, — сказал Риив. — Время выступать.

Они поднялись, почувствовав себя посвежевшими, и в несколько шагов дошли до берега; к удивлению животных, они вышли именно там, где упавшее бревно образовало мост, с которого при переправе упал Брок. На этот раз ничего примечательного не случилось, если не считать удивительного способа, которым Риив как будто перепрыгнул через поток: в одно мгновение он стоял в лесу, а в следующее — на противоположном берегу, широко улыбаясь и ожидая, пока переправятся животные. Странным здесь было то, что они так и не увидели его летящим в прыжке.

Вскоре они бодро шли вверх по склону ко входу в коридор, образованный двумя терновыми изгородями, и вот уже снова шагали по нему, покидая величественно мерцающий на солнце Элмондрилл.

Остаток пути прошел в молчании. Животные углубились в раздумья, разбирая рассказанное им Лордом-эльфом на маленькие фрагменты, осмысливая их по одному за раз, чтобы тщательно впитать и усвоить очередной кусочек, прежде чем впустить в мысли следующий, который обдумывался в свою очередь и вставал на место. По мере удаления от Элмондрилла и приближения к знакомым местам они чувствовали себя увереннее и в большей мере хозяевами собственной судьбы; и это тщательное, шаг за шагом, обдумывание и осмысление взаимосвязей всего того нового, что они узнали и испытали, позволило им разобраться в вещах, которые прежде повергали их в недоумение. Набу и Уорригалу понимание давалось проще, чем Броку, который находил большую часть повести Викнора запутанной и расплывчатой; но главное — он понял, что не ошибся в ощущении предназначения, которое испытал, как только увидел Наба. А еще Брок осознал, что ему придется надолго оставить Серебряный Лес и Тару. Когда он задал об этом вопрос Рииву, эльф ответил, что более шести путешествующих вместе животных будут слишком заметны для уркку. На самом деле, даже шестерых было слишком много, но Викнор считал, что с точки зрения безопасности преимущества от сочетания навыков всех отправлявшихся перевешивали недостатки. Кроме того, добавил Риив, Тара была не так сильна, как остальные; вынашивание щенков оставило на ней свой след. Брок причины понял, но они не помогали ослабить боль при мысли о расставании с подругой.

К тому времени, когда солнце короткого зимнего дня начинало садиться, они вернулись на поля, которые вели через возвышенность к тыльной стороне Серебряного Леса, и уже различали на расстоянии верхушки деревьев. Риив остановил их и сказал, что теперь они могут отправиться напрямик к дому элдрон, и поэтому вместо того, чтобы пройти через лес, быстрее будет выбрать дорогу справа от него. При виде знакомых деревьев и пригорков животные остро ощутили тоску по дому, но, успокаивая себя мыслью, что вернутся, как только заберут девочку, они набрались решимости и последовали за эльфом, который направился через поля, вновь уводя их прочь от леса.

Когда Риив остановился опять, уже наступил вечер. Им оставалось чуть-чуть до верхушки небольшого подъема.

— Жилище элдрон находится по другую сторону холма, — сказал он. — Теперь я оставлю вас — вы во мне больше не нуждаетесь. Когда вместе с девочкой покинете Серебряный Лес, идите в сторону того далекого ельника; там вы встанете на верный путь. Прощайте.

Он пропал прежде, чем животные успели попрощаться; серебристый свет, который сиял вокруг него, затанцевал в вечерней темноте и исчез на противоположной стороне изгороди. Их последняя связь с лесными эльфами прервалась, и они снова остались сами по себе.

— Идем, — сказал Наб, и они зашагали по хрусткому насту. Достигнув вершины подъема, животные увидели внизу, в складке между двумя холмиками, небольшой коттедж. Задняя часть коттеджа была обращена к холму, на котором стояли путники, фасад же смотрел на густой лес. Три окна нижнего этажа светились; в двух из них свет был с теплым оранжевым оттенком, а в третьем, с торца, его подкрашивало красное мерцание. Из трубы с ближней стороны коттеджа отвесно вверх тянулся дымок, и в холодном воздухе стоял сильный запах горящих поленьев, напоминавший животным об осени. Наб окинул взглядом серо-стальное вечернее небо, белые замерзшие поля и лес, такой темный и недружелюбный в свете первых звезд. На миг его охватило необъяснимое желание оказаться внутри дома, в тепле и безопасности, укрыться от холода ночи. Оно пришло откуда-то глубоко изнутри него и исчезло так же быстро, как и появилось, но оказалось настолько сильно, что всякий раз, как он вспоминал этот момент, в нем просыпалась глубокая грусть.

Они тихо спустились по склону и вскоре пробрались сквозь грубый штакетник, отделявший поле от сада на задах дома. Садик был невелик, и его окружал ряд деревьев, которые росли так близко друг к другу, что образовали высокую изгородь. Животные собрались под ней, чтобы решить, что теперь делать.

— Думаю, будет лучше, если я подойду к ней один, — прошептал Наб. — Она может напугаться, если увидит сразу всех нас троих; меня, в конце концов, она встречала раньше.

Уорригал и Брок согласились. Филин взлетел на одно из деревьев, где сел на ветку, с которой у него был хороший обзор всей задней части дома, а барсук слился с тенью — настороженный, напряженный, готовый в любой момент выскочить и прийти на помощь. К собственному удивлению, Брок понял, что упивается моментом; по его прикидкам, особой опасности не было, а та, что была, отвлекала его мысли от будущего и давала хоть сколько-то пожить текущим мгновением. К приключениям подобного рода он привык задолго до появления Наба и теперь чувствовал, что давненько уже не распоряжался сам собой так же свободно, как сейчас. Он устроился под нависающими ветвями одного из деревьев, спиной к стволу, и, выглянув, увидел, что Наб достиг конца живой изгороди и ползет вдоль стены коттеджа к первому из окон. Последний вечерний свет уже почти исчез, надвигалась ночь. На фоне темнеющего неба барсук увидел одинокого грача, летящего домой, и внезапно его охватило желание вернуть старые дни; тогда примерно в этот час он вылезал бы из логова на вечернюю прогулку. Теперь все это изменилось; их жизни забрало в свои руки предназначение.

Бет украшала рождественскую елку в центральной комнате. В этом году они припозднились, потому что все были слишком заняты: отец — на работе, мать — с новорожденным ребенком, а сама она не смогла найти времени из-за всяких мелочей, которыми нужно было заняться в эти дни: купить подарки для родных, сходить в гости к бабушкам и дедушкам, повидать друзей. Кроме того, у нее было много работы по дому, потому что маленький Джеймс не оставлял матери времени, кажется, ни на что, и Бет обнаружила, что готовит еду, стирает и убирает куда больше обычного. Итак, наступил канун Рождества, на улице лежал снег, атмосфера в доме наполнилась возбуждением и ожиданиями. Бет развешивала на елке мишуру и разноцветные шарики. Жизнь была прекрасна — и все же ей чего-то не хватало. Она никак не могла обрести полного внутреннего покоя с того весеннего дня, когда столкнулась лицом к лицу с этим необыкновенным мальчиком у речки. Она никому о нем не рассказывала, а секрет, вопреки всем усилиям, так и рвался наружу, однако, к собственному удивлению, она сумела его сохранить. Что-то в том мальчике вызывало в ней беспокойство, которое не оставляло ее с тех пор, и она приобрела привычку к долгим одиноким прогулкам по лесу и полям в надежде встретиться с ним снова. Но по мере того как проходили дни, а никаких признаков мальчика не попадалось, встреча казалась ей все более и более призрачной, и Бет уже гуляла просто так, потому что лишь среди деревьев и полей к ней приходила умиротворенность.

В конце концов, однако, она поборола это внутреннее чувство и снова налегла на школьные занятия, которые пришли в страшный упадок из-за ее неспособности сосредоточиться на чем бы то ни было больше нескольких секунд кряду. Для окружающих — матери, отца, старшего брата, учителя и друзей — она начала больше походить на себя прежнюю. Бет вновь стала веселой милой девочкой, вежливой и прилежной, и была этим довольна, потому что любила своих близких и огорчалась, когда они расстраивались. Но сама-то она знала, что это всего лишь притворство, выстроенная ради них видимость, и что за внешним фасадом ее по-прежнему сжигают беспокойство и тоска. Тем не менее она надеялась, что, если работать над собой достаточно усердно, эти чувства наконец исчезнут, и, когда со временем лицо мальчика и его темные глаза начали угасать в памяти, она даже поверила, что ей это удается. Этой осенью и зимой она ходила на несколько вечеринок, и ей там очень понравилось. Сегодня вечером она собиралась пойти на танцы в сельском клубе. Девочка сгорала от нетерпения; как только она покончит с елкой, то сразу поднимется наверх в свою спальню и начнет готовиться к выходу.

Однако всего несколько недель назад Бет приснился сон — вовсе не дурной, совсем даже наоборот, но с ним на нее снова нахлынуло все прежнее волнение. Ей приснилось лицо мальчика, и во сне она видела его так же ясно, как если бы он стоял перед ней; его живые глаза смотрели на нее точно так, как в тот день, и ее странно тянуло к нему. Затем пошли бессвязные обрывки других сценок: в одной из них она шла рядом с ним по горной тропе, за ними следовали собака, барсук, заяц и большая коричневая сова; в другой он давал ей кольцо, прекрасное кольцо из янтаря глубокого золотистого цвета с серебряными прожилками внутри.

С тех пор такие сны повторялись почти каждую ночь, и хотя образы животных, лица мальчика и чудесного кольца не исчезали, другие части картины менялись: в каких-то из снов они шли вдоль обрушивающегося на берег морского прибоя, а в других они были на болоте, одинокие, несчастные, затерявшиеся в ночи. Сны приходили так часто и были настолько реальны, что иногда ей казалось, будто они и есть ее настоящая жизнь, тогда как происходящее днем только мерещится. Бет начала жить в странном сумеречном мире, где две реальности перепутались и смешались до такой степени, что она часто удивлялась посреди дня, почему с ней нет мальчика и животных, а еще она обнаружила, что в разговорах с матерью или друзьями ссылается на случаи из мира снов.

Пришло Рождество, и она надеялась, что праздничные забавы и восторги помогут ей вернуться к нормальной жизни. Да, так она надеялась, но при этом самым странным было то, что, хотя сны запутывали и тревожили ее, она не могла дождаться, когда день закончится и можно будет снова уйти в мир грез и оказаться вместе с маленькой компанией, путешествующей вдали от городов.

Девочка уже поправляла напоследок фонарики на елке, когда из кухни ее позвала мать:

— Бет, милая, накрой на стол, хорошо? Отец скоро будет дома, и еда почти готова. Достань для нас стаканчики под шерри; можешь небольшую рюмочку и себе поставить. — Последовала пауза, и Бет услышала стук кастрюль на кухне. — Ты закончила с елкой? Пожалуй, нужно, чтобы твой отец проверил гирлянду. Вечно она не работает; каждый год одно и то же.

Бет включила гирлянду в розетку — и ничего не произошло.

— Нет, мам, не горит! — сообщила она, и отступила, чтобы полюбоваться на свою работу. — Но елка все равно замечательная.

Из большого дубового комода, стоявшего у стены, девочка достала столовые приборы и салфетки и начала накрывать на стол — большой овальный стол, возвышающийся посередине комнаты. Она разложила четыре прибора и поставила в центр подсвечник с горящими свечами. Стол пах политурой и сиял в мерцающем пламени свечей.

Наверху послышались звуки шагов — это ее пятнадцатилетний старший брат, который был старше ее на два года (хотя иногда держался так, будто на десять), встал из-за письменного стола, за которым читал книгу, и выглянул из двери своей комнаты.

— Который час, Бет? — крикнул он сверху.

— Пять, — ответила ему она. — Иди сюда, почини эту гирлянду, пока отец не пришел домой.

— Сама почини.

— Свинтус!

— Дети, не ссорьтесь на ночь глядя. У меня хватает хлопот с кормлением Джеймса и готовкой еды и без того, чтобы вы двое цапались.

Бет закончила сервировку.

— Я пока схожу наверх, переоденусь, — крикнула она в сторону кухни, — тогда, как только мы поужинаем, папа сможет отвезти меня на танцы.

— Хорошо, милая. Я погладила твое новое платье; оно на спинке стула в твоей комнате. Не задерживайся, папа может появиться в любую минуту.

Девочка отправилась к деревянной лестнице, взбегающей вдоль стены небольшой комнаты. Она любила эту комнату. На памяти Бет старая гостиная была здесь всегда — в отличие от новой, с торца, которую пристроили четыре года назад, чтобы расширить дом; и хотя новую комнату замышляли так, чтобы она гармонировала с остальным, она была чересчур аккуратной и прилизанной, чтобы девочка воспринимала ее как часть дома. Зато старая гостиная словно вырастала из самой земли, и Бет никогда не чувствовала себя в ней взаперти, потому что здесь она ощущала себя так, будто она снаружи, в лесу. Когда зимними вечерами дули ветра и лил дождь, ей представлялось, что она сидит под землей, а грубые и сучковатые балки из черного дуба на потолке, мерцающие в каминных отблесках, — это корни большого дерева. Даже когда на нее нападало беспокойное настроение, она чувствовала себя здесь умиротворенно и часто сидела одна за книгой, в то время как остальные уходили в новую комнату, чтобы посмотреть телевизор. Маленькая гостиная с ее мерцающими тенями и атмосферой тайн прошлого, казалось, усиливала волшебство книг, которые она читала.

Бет уже собиралась поставить ногу на ступеньку, когда ее взгляд уловил движение за окном в стене позади лестницы. Она остановилась и наклонилась к стеклу, чтобы выглянуть на улицу. Невероятно — за окном она увидела то самое лицо, что постоянно являлось ей в снах, — лицо мальчика с речки. Она закрыла глаза, сосчитала до десяти и снова открыла, чтобы убедиться, что это не сон, однако лицо никуда не делось и продолжало смотреть на нее; горящие глаза заглядывали ей прямо в душу. Теперь греза стала реальностью, и Бет почувствовала себя странно спокойной, ведь во снах она была с мальчиком так часто, как будто знала его давным-давно. Настал момент, который она пережила несметное число раз в своем призрачном мире и поэтому точно знала, как поступить.

А Наб снаружи терзался сомнениями. Он заглянул в первое окно и, никого не увидев, осторожно перешел к следующему и довольно долго стоял, наблюдая, как Бет накрывает на стол. Вновь увидев ее, он только и мог, что ошеломленно пялиться на то, как она двигается по комнате. Она стала, конечно, старше, чем в тот весенний день, когда он впервые ее увидел, и многое в ней изменилось. Во всем ее облике появилась пленительная изящность: в том, как волосы струились по сторонам лица, когда она шла, и в том, как она заправила их за уши, чтобы не мешали, когда она, наклонив голову, раскладывала на столе приборы; в том, как она сложила руки, когда звала кого-то наверху, и в том, как сжались ее губы, когда сверху донесся ответ; и в том, как она стояла, разговаривая с матерью, заложив обе ладони в задние карманы джинсов. То были сотни маленьких особенных жестов, неизъяснимых и бессознательных, и, собравшись все вместе, они сплелись в чары, настолько обворожившие Наба, что, когда девочка посмотрела в окно и увидела его, он не сразу сообразил, что следует делать дальше. И тогда Наб вспомнил о кольце. Он стал шарить под одеждой, пока не нашел второй футляр на поясе. Дрожащей от смятения рукой он нажал на защелку, крышка откинулась, он вынул кольцо и осторожно протянул его девочке.

Увидев кольцо в его темных исцарапанных пальцах, Бет мгновенно прониклась уверенностью, что должна уйти с этим мальчиком. Кольцо сияло красками осеннего утра — именно так, как она видела в снах. Она посмотрела на встревоженное лицо мальчика, и их глаза встретились. Она видела, что он напряжен и нервничает, как и в ту первую встречу. Лохматый и дикий на вид мальчик стоял недвижно, ветерок мягко теребил обвивавшую его тело бересту и отбрасывал волосы на лицо так, что виднелись только глаза. Зверек, настоящий зверек! Тело напряжено, полно энергии, идущей из источника самой жизни, могучей и притягательной; все его существо было созвучно ритмам земли и неба. В его глазах, которые так отчаянно вперились в ее глаза, плескались грусть и недоверчивость — последствие вечной травли. Но в то же время где-то глубоко в них прятался гнев, обнаружив который, Бет испугалась — настолько громадным и непоколебимым он ей показался. «Не хотела бы я стать причиной этого гнева, — подумалось ей. — Он разрушит весь мир». Ни она, ни Наб о том не подозревали, но увиденное ею было яростью Ашгарота.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и, поскольку иначе общаться не могли, вложили все в этот взгляд. Вдруг Бет смутно осознала, что мать зовет ее из кухни. Голос прозвучал словно бы издалека, будто через комнату, заполненную ватой, но Наб его услышал, и его лицо напряженно застыло.

Он наблюдал через окно, как она что-то крикнула своей матери; затем девочка повернулась к нему и, приложив палец к губам в универсальном жесте молчания, указала вверх по лестнице, затем снова вниз и затем к нему.

Пока Наб это обдумывал, она начала подниматься по ступенькам, и он понял, что она имела в виду. Он присел у стены под окном, ожидая ее.

Бет прошла мимо комнаты брата и открыла дверь в свою спальню. Она с облегчением закрыла ее за собой и на минуту-другую присела на кровать, чтобы собраться с мыслями. Теперь, когда мальчик уже не стоял напротив нее, она снова начала задумываться, не пригрезился ли ей пришелец из леса; и даже если нет, то не с ума ли она сошла, решившись убежать в эту морозную снежную ночь с мальчиком, которого она за всю свою жизнь знала не больше десяти минут. А сам мальчик! Чем дольше она раздумывала, тем более невероятной выглядела эта идея. Против нее выступали решительно все рациональные доводы, и не находилось ни единого логического оправдания тому, что Бет намеревалась сделать. Потом она вспомнила о кольце, и непонятно отчего мысль о нем странно ее успокоила. Оно не могло быть ни простым совпадением, ни частью сна. Что-то звало ее, и ей следовало идти; что — она не знала, но что-то точно звало, сомневаться не приходилось. На самом деле никакого выбора и не было, потому что, если она не уйдет, то не сможет себе этого простить до конца жизни.

Утвердившись в окончательном решении, она принялась обдумывать, что следует взять с собой. Девочка встала, подошла к маленькому туалетному столику в углу и медленно повела руками по переднему краю, а затем вдоль боковых граней. Она любила этот туалетный столик, его подарили ей на прошлое Рождество и он был первой большой, целиком и полностью ее собственной вещью. Она часами сиживала, глядя в зеркало и думая обо всем и ни о чем. Столик украшала маленькая вязаная салфетка, которую для нее сделала и подарила в прошлый день рождения бабушка, а вдоль дальней стенки и боковинок стояли все ее безделушки и личные вещи: флакончики с духами и туалетной водой, заколки для волос, тюбики с косметикой, бутылочки с лаком для ногтей. Посередине лежала деревянная шкатулка для драгоценностей, сделанная для нее отцом, когда она была маленькой девочкой; Бет грустно открыла ее и посмотрела на кучку колечек, браслетиков и бус, которые высыпались через край на поверхность столика. Под рамкой зеркала торчали маленькие фотографии — на некоторых были друзья из школы, и еще полоска фоток с ней и одним знакомым мальчиком. Несколько месяцев назад он пригласил ее посмотреть фильм в городке за несколько миль; после сеанса он повел ее в кафе, и они посидели вместе с его друзьями. В тот день она многое узнала о себе и всю ночь потом лежала без сна в постели, размышляя. Вот так Бет поглядывала на вещи на туалетном столике, а в ее голове мелькали отрывки и образы прошлого.

Теперь она их покидала, и, хотя уже несколько месяцев ее мучило неутолимое беспокойство, сейчас, в самый момент ухода, ей стало грустно. Она печально улыбнулась при виде всех этих дорогих ей безделушек; ничто из этого ей больше не понадобится, подумала она и быстро отвернулась, чтобы не заплакать. Надо написать записку для матери с отцом, ведь они, конечно же, забеспокоятся, но, может быть, ей удастся хоть немного смягчить их страхи. Бет взяла ручку и бумагу, однако слова, которые она искала, не приходили; как ей выразить то, что она чувствовала, и объяснить, почему уходит? Она сидела, сражаясь с фразами, и вдруг они явились откуда ни возьмись и, казалось, начертались сами. Они обернулись словами поэзии, ласковыми волшебными словами, наполненными трепетом и красотой, так что, когда ее родители позже обнаружили записку, приколотую к туалетному столику, даже в печали от расставания с Бет они нашли толику утешения, потому что нисколько не усомнились — девочка в безопасности и счастлива, и так будет всегда. Они это знали, потому что были из элдрон.

Когда с запиской было покончено, Бет открыла ящик туалетного столика, битком набитый одеждой. Она выбрала три футболки: зеленую, красную и черную, и три трикотажных кофты, начиная от кардигана довольно плотной вязки и заканчивая огромным лохматым джемпером, который она купила этой зимой; он был темно-болотного цвета, с красно-белой узорной полосой на груди. Натянув это все на себя, Бет достала коричневую вельветовую куртку из гардероба, стоявшего сбоку от туалетного столика, и наконец поверх всего надела темно-коричневый твидовый плащ с застежкой в виде пары львиных голов, бывший бабушкин. Его Бет подарили на десятый день рождения, потому что она, приходя в гости, им постоянно восхищалась. Идеально подходит, решила она. Помимо чисто практического аспекта, то есть, что плащ был единственным, что могло бы покрыть все эти слои одежды и что в нем было чудесно тепло, она сочла, что это подходящая одежда для прогулок по освещенным луной полям. Бет всегда чувствовала, что в плаще есть что-то особенное, аура таинственности и магии, и по этой причине ни разу не носила его раньше, предпочитая подождать соответствующей оказии. Она надела его, натянула цепочку застежки от львиной головки с одной стороны до металлического язычка сзади головки на другой и застегнула. Плащ упал вокруг нее тяжелыми складками до самого ковра на полу. Она снова покопалась в ящике с одеждой, нашла желтовато-коричневую шерстяную шапку, надела ее и подняла капюшон плаща. Бет была готова.

Она в последний раз погляделась в зеркало и повернулась к двери. Красивое красное платьице, которое выгладила для нее мать, висело на спинке стула с другой стороны комнаты, готовое к танцам; странно, подумала она, как всего полчаса назад все было таким обыденным. Платье, лежащее и ожидающее, пока его наденут, выглядело одиноким и потерянным, и Бет тоже загрустила, несмотря на возбуждение.

Потом она внезапно вспомнила про рождественские подарки, полезла под кровать, где они были спрятаны, и разложила их сверху. К счастью, прошлой ночью она упаковала их в нарядную бумагу и прицепила маленькие карточки с именами. Там были оловянный браслетик для матери и ручка для отца, и грампластинка для старшего брата, а для маленького Джеймса она купила большого коричневого плюшевого мишку. Обе бабушки получили по одинаковому (чтобы никому не было обидно) календарю с видами дикой природы, и обоим дедушкам полагались носки. Вид всех этих подарков в веселых рождественских обертках, выложенных рядком, и мысль о том, как она укладывала бы их вокруг елки завтра утром, были для нее почти невыносимы, и по щекам у девочки потекли слезы.

Теперь ей следовало идти, не думая больше ни о чем. Она решительно подошла к двери, открыла ее и вышла не оглядываясь. Молча спустилась по лестнице и подошла к шкафу напротив задней двери, где держала свои резиновые сапоги-веллингтоны. В голенище одного из них была спущена пара толстых белых шерстяных носков, и она надела их прежде, чем натянуть сапоги поверх джинсов. Затем она, не без болезненного укола в сердце, услышала знакомое «мяу» и почувствовала, как черное пушистое тельце кошки трется об ее ногу. Она наклонилась и взяла кошку на руки. Мэг закрыла глаза и начала громко мурлыкать. Бет прижала любимицу к себе, а затем подняла ее так, что они оказались нос к носу.

— Береги себя, маленькая подружка, — шепнула она. — Я никогда, никогда не забуду тебя. — И она мягко опустила кошку на пол, где та села, глядя прямо на Бет. — Мне пора идти, — сказала она и, не решаясь снова взглянуть на Мэг, положила ладонь на ручку задней двери и повернула ее. Дверь скрипнула, медленно открываясь.

— Это ты, Бет? — позвала из кухни мать.

— Схожу наберу угля для камина, — с сердцем, бьющимся от страха быть обнаруженной, крикнула она в ответ. Как она объяснит, почему она так упаковалась?

— Не задерживайся, милая, папа скоро будет дома.

Снаружи Бет обдал ледяной воздух морозной зимней ночи, и она невольно поежилась. Девочка медленно закрыла дверь, и только сняв руку с дверной ручки, поняла всю серьезность того, что сделала. Она вернула руку обратно, словно желая убедиться, что есть куда отступить, если что-то пойдет не так, и отчаянно всмотрелась в темные тени под окном, высматривая мальчика. «Кажется, я все это себе навоображала», — подумала она и вдруг почувствовала себя крайне глупо. Но тут, когда девочка уже собралась вернуться внутрь, она увидела, как он встал и порывисто двинулся к ней.

При виде его все ее сомнения и страхи мгновенно исчезли; теперь это был ее мир, и мальчик, кем бы он ни был и что бы ни делал, был частью ее жизни. Он неуверенно остановился, и она медленно пошла к нему. Оказавшись в шаге от него, она улыбнулась, а затем во внезапном порыве подлетела к нему и обняла за шею. Она крепко прижалась к нему, и чем дольше обнимала, тем яснее ощущала, что все ее переживания и беспокойства уходят прочь. Приникнув к мальчику, она позабыла о своей тревоге и глубокой печали, с которой покидала дом и всех любимых людей. Только так они могли общаться: она пыталась своим телом передать ему все свои чувства и страхи, и вместе со страхами — огромные радость и счастье от того что видела его, была рядом с ним; как будто внезапно прорвало плотину, у которой вода копилась-копилась, да и хлынула наружу.

Сперва, когда девочка охватила Наба руками, он не мог уразуметь, что она делает, и поэтому напрягся и насторожился еще больше обычного, но потом начал расслабляться, медленно поднял руки и сомкнул их вокруг нее. Как и у всех животных, его мысли шли рука об руку с эмоциями, и он понял, что она пытается ему передать, поэтому точно так же попытался успокоить и утешить девочку, избавить ее от грусти и неуверенности единственным доступным ему способом. Бет, ощутив, как расслабилось его тело и как его руки обняли ее, чуть не заплакала от радости и облегчения. Впервые с раннего детства к ней пришло внутреннее спокойствие. Холодный ночной воздух вскружил ей голову, а суровые, по-зимнему обнаженные деревья в саду за домом высились, словно ее друзья и защитники; их силуэты с ветками, похожими на длинные костлявые пальцы старого волшебника, проступали на фоне темного неба.

Они долго стояли так в темноте позади дома, успокаивая и подбадривая друг друга, и настолько погрузились в собственный мирок, что все потеряло для них значение, кроме единственного бесконечного мига. Но их мирок внезапно разрушили два луча света, которые прорезали темноту слева от них, затем сместились, на мгновение поймав и ослепив их, и, наконец, исчезли в гараже справа от коттеджа.

— Папа дома. Нам надо спешить, — сказала она, и, хотя Наб не понимал, что она говорит, он уловил настоятельную нотку в ее голосе; да и в любом случае он тоже чувствовал, что следует уходить как можно скорее. Они были на полпути через задний двор, когда стих гул автомобильного двигателя, а к тому моменту, когда захлопнулась дверь гаража, они миновали строй деревьев, под которыми их ожидал Брок, — ожидал нетерпеливо, но без малейшего раздражения. Сколько еще они простояли бы там, если бы не приехала машина, барсук не знал и не хотел даже думать об этом, но порадовался, что Наб наконец-то был тут вместе с девочкой и что они в безопасности.

Бет заинтересовалась, что это делает мальчик, когда тот издал какие-то звуки, повернувшись в сторону деревьев; но когда из тени украдкой вынырнул барсук, она не удивилась, поскольку часто видела его во снах. Тем не менее она пришла в возбуждение: несмотря на то, что она столько времени проводила в лесу — особенно в ее любимых сумерках — она никогда прежде не видела живого барсука. И вот такой барсук шел с ней рядом и даже взгляда на нее не бросил! Потом она увидела сидящую на заборе и явно ожидающую их сову. Она услышала, как мальчик произнес еще несколько звуков и, к ее удивлению, сова ответила. Тогда к ней пришло понимание: хотя он не мог говорить на человеческом языке, но мог на языке животных, и они тоже говорили с ним. Звуки, с которыми он обращался к ней, были речью на их языке, поэтому она и не могла его понять.

Они еще прокрадывались вдоль деревянного забора, когда услышали скрип шагов по гравийной дорожке от гаража к дому, а затем звук открывающейся и закрывающейся входной двери и приглушенный традиционный вечерний диалог между отцом и матерью: «Здравствуй, дорогой. Хорошо день прошел?» — «Да, спасибо. А как вы тут? Почта есть?» — Затем пауза, пока отец просматривал пришедшие письма. И напоследок он задавал опять-таки традиционный вопрос «Что на ужин?», прежде чем подняться по лестнице и переодеться.

Бет прислушивалась к каждому из кусочков привычно складывающейся повседневной мозаики, и задавала себе вопрос, не в последний ли раз она их слышит. Нерушимость знакомого распорядка служила основой ее жизни; теперь же она карабкалась вверх по склону с барсуком по одну сторону от нее, со странным и прекрасным мальчиком по другую и с большой коричневой совой, низко летящей впереди над полем и указывающей путь. Она не знала, ни куда идет, ни даже зачем, но теперь, отправившись в путь, едва могла сдержать ликующее чувство радости и свободы, которое охватило все ее существо. И наконец, когда они оказались на вершине холма, она услышала, как изменились голоса внутри дома, и поняла, что на какое-то время мозаика рассыпалась. Это был крик ее отца, который в панике звал мать: «Где Бет? Ты ее видела?» А затем распахнулась задняя дверь, выпустив в темноту поток света, когда выскочила на крыльцо ее мать — взглянуть, нет ли ее еще возле угольного сарая, и стояла в обрамлении света из дверного проема, громко выкрикивая ее имя. «Бе-ет, Бе-ет!» — звучал над полями долгий протяжный крик, пронзивший девочку чувством вины и угрызений совести. Это чувство чуть не заставило ее сбежать по склону назад и сказать им, что с ней все в порядке, что она в безопасности и что она их любит. Но она знала, что это невозможно.

Услышав крик отца, Бет схватила Наба за плечо, и оба остановились, глядя на переполох внизу. Наб понял ее боль, представив себе, будто покидает Брока и Тару, чтобы, может быть, больше никогда их не увидеть. Он нашел безвольно висящую холодную руку Бет и сжал ее в своей. Она повернулась к нему с затуманенными глазами, в которых сверкали слезы, и они снова крепко обнялись, чтобы найти утешение друг у друга, пока голос ее отца, теперь немного спокойнее, не позвал мать на что-то посмотреть. Он нашел записку в ее спальне. Бет больше не могла; она быстро отвернулась от дома, и, все еще держа друг друга за руки, они медленно побрели по замерзшему снегу к большому ясеню на краю поля, где их поджидали Брок и Уорригал. Затем все четверо, залитые лунным сиянием, отправились в Серебряный Лес.

Животные не спешили возвращаться домой. Вместо того они неторопливо прогуливались под звездами, и казалось, дорога будет длиться вечно. Все чувствовали: ночь полна волшебства и создана именно для них. Ветра почти не было; напротив, воздух стоял неподвижно, и с ночного неба — такого темно-синего, что оно казалось почти черным, — светила луна. Ее свет отражался от белых полей, и если бы не тени под изгородями и деревьями, темневшими на фоне снега, словно молчаливые стражи ночи, везде было бы светло как днем. Печаль, охватившая Бет, когда она покинула дом, начала развеиваться по мере того, как девочка погружалась в такой для нее новый, словно она только что родилась, мир. Она и раньше выходила ночью в поля, но, должно быть, с закрытыми глазами, потому что все теперь выглядело не так. Раньше Бет была по другую сторону; теперь же она — на этой, на их стороне, стороне барсука, совы и всех прочих диких созданий. Уже не сторонний наблюдатель — теперь она была участницей, глядящей на их мир изнутри. Наб, видя удивление и счастье в ее глазах, когда она оглядывалась в ночи вокруг, и сам словно все видел заново, и ее радость передавалась ему.

Они частенько останавливались, и девочка наклонялась, чтобы погладить Брока и зарыться лицом в мех на его шее — именно так, как тот любил. Потом она охватывала его голову, вглядывалась в барсука — глаза в глаза — и разговаривала с ним на своем странном языке голосом, наполненным музыкальностью и добротой. После этого она поднималась и глядела на сидящего на ветке Уорригала, филин же долго смотрел не моргая своими большими круглыми глазами на нее в ответ, а потом издавал басовитое уханье, словно высказывал свое удовольствие оттого, что она идет с ними вместе. Она улыбалась Уорригалу, поднимала руку к его голове и осторожно и мягко поглаживала, и тогда его веки опускались на глаза, да так надолго, что Броку и Набу казалось, будто он задремал. Словом, она покорила их сердца так же, как и сердце Наба, и вскоре стала для них почти такой же своей, как Наб. Они более не видели в ней уркку, потому что таков путь Элдрон.

По дороге они то и дело играли: носились вперегонки или к воротцам, или к дереву, или к живой изгороди и весело смеялись. Уорригал, разумеется, всегда побеждал, а Наб приходил бы следующим, но из инстинктивной вежливости всегда позволял девочке побить себя. Брок, однако, не был так обходителен и делал все возможное, чтобы обогнать ее, иногда забегая ей под ноги, так что оба катились в снег; она смеялась, а он коротко тявкал и повизгивал от удовольствия.

Еще Бет научила Наба прелестям игры в снежки. Он шел чуть впереди нее и неожиданно сообразил, что ее рядом нет; только он обернулся поискать ее, как ему в грудь ударил холодный комок снега. Затем, когда она наклонилась, чтобы подхватить еще одну пригоршню, он скопировал ее движения и не без восторга попал ей прямо в плечо, и в этот момент ему снова залепили снежком — в шею. Холодный снег заполз под одежду. Ребята обстреливали друг друга, пока у них не замерзли руки. Потом Бет сложила ладони у рта и с силой задышала на них. Наб, снова скопировавший ее действия, к своему удивлению обнаружил, что так они согреваются. «У нее можно многому поучиться», — подумалось ему. В нем пробудилось любопытство к обычаям уркку, но сначала он должен научиться говорить на ее языке. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, и у Наба стало радостнее на сердце.

Все они так отдались радости прогулки, что не задумывались, сколько успели пройти, пока неожиданно не оказались у ворот возле пруда и не увидели в отдалении верхушки деревьев Серебряного Леса. Ах, как хорошо! Мысль о доме добавила им энергии и устремленности, и вскоре они выбирались из-под забора на ровное поле перед лесом. Именно в этот момент они впервые приметили, что что-то не так. Лес был слишком тих — ни звука, ни движения, ни уханья Уизена, ни всегдашней вечерней суеты пасущихся и играющих близ леса кроликов. Но не только отсутствие каких-либо признаков жизни заставило забиться быстрее сердца животных — лес и выглядел по-иному. Даже с такого расстояния друзья должны были бы разглядеть массу рододендроновых зарослей и привычный Старый Бук, стоящий на опушке, но не могли их найти. В душах путников нарастал панический ужас. Чем ближе они подходили, тем больше теряли чувство направления и не могли понять, в какую сторону им идти. Они теперь бежали — стремительно, не разбирая дороги — и серебряный лунный свет, который только что казался волшебным, засиял холодно и жестоко, открывая им ужасное зрелище.

Оказавшись у старой изгороди, окружавшей лес, они увидели прямо перед собой то, что осталось от их родного дома. Они смотрели на следы, которые оставили на мягкой земле трактора, когда выдирали рододендроны и стаскивали в кучу на одну сторону, и в ушах у зверей глухо бухала кровь и сводило судорогой отчаяния животы. Они увидели пни от спиленных и рухнувших на землю деревьев, рядом с которыми среди мусора, когда-то бывшего подстилкой леса, бесполезной грудой оставались лежать пока не распиленные стволы. Еще не все деревья были повалены. Люди начали с фронтальной части и пошли вглубь так, что деревья, которые звери видели издалека, были теми, что росли в задней части леса, за небольшим ручьем. Всюду в воздухе висели запахи уркку — выхлоп от тракторов и табачная вонь, а землю усеивали клочки бумаги — и примерзшие к земле, и перелетающие под порывами дующего от дальних холмов ветра.

И тогда Наб увидел первый из знакомых красных цилиндриков, которых так страшился. Гильзы валялись повсюду, и, перебираясь через огромные борозды, оставленные бульдозерами, животные встречали темные полосы крови на черной земле и пучки волос и меха, валяющиеся на лесной подстилке.

Животные медленно (ибо оцепенели от ужаса) двигались среди разгрома, который когда-то был их домом. Когда участок был очищен от деревьев, по нему двинулись бульдозеры, чтобы выкорчевать подлесок и все оставшиеся кустарники и прочую поросль, и на этом месте от леса не осталось ни одного узнаваемого клочка, лишь взрытая полоса грязной земли. Однако там, где работа еще была не доделана, звери смогли кое-как сориентироваться и в конце концов пришли к Старому Буку, который лежал на земле, наполовину распиленный. Бледно-розовая плоская верхушка свежего пня отчетливо виднелась в лунном свете. Они долго смотрели на него, не в силах поверить своим глазам. Бет стояла позади, размышляя о том, что лес был их домом, и догадываясь, насколько сильный удар им нанесен. Сама она часто глядела на лес издалека и думала, как он прекрасен, и, когда услышала в деревне, что его собираются вырубить, то глубоко пожалела его обитателей.

Брок, Наб и Уорригал уставились на вход в логово, теперь ничем не укрытый и выставленный всем на обозрение, и сквозь оцепенение в их умах пробилась мысль о Таре. Наконец Брок медленно потащился по неузнаваемой земле перед входом в логово, изрытой шрамами и бороздами от трактора, который ездил по Набовым рододендроновым кустам. Барсук только было собрался спуститься в нору, когда его внимание привлекло какое-то движение среди кучи кустов, сваленных как раз за логовом. Другие тоже его увидели и разглядели, что из укрытия медленно вылезает Сэм. Его голова была низко опущена, хвост поджат, и при ходьбе он как бы горбился. Его обычно лоснящаяся коричневая шерсть теперь была вся заляпана грязью, а плечо справа и спереди покрывала темно-красная корка засохшей крови. На носу у него тоже была ссадина — красная полоса от черного кончика до глубокой раны на лбу. Не поднимая головы, пес тяжело похромал к друзьям и, подойдя к Броку, остановился. Уорригал и Наб пошли навстречу, но Бет осталась на месте, потрясенная превращением этой ночи из одной из величайших радостей в глубочайшее несчастье.

Сэм говорил тихим и нетвердым голосом, и остальные придвинулись ближе, чтобы уловить его слова.

— Они пришли вскоре после вашего ухода, — сказал он. — Сначала с оружием; их были сотни, и они убивали все, что двигалось. Это было ужасно: крики подранков, пытающихся убежать, и грохот — сотни выстрелов, оглушавших до такой степени, что я соображать не мог. Везде ужас, паника, кровь, запах смерти, запах их оружия. Никто не спасся. Они окружили лес — загонщики с одного конца и ружья с другого. Кролики с оторванными лапами истекают кровью в снегу… фазаны дождем падают на землю… Запах крови… — Он остановился, не в силах продолжать — кошмар не поддавался описанию. Наконец, после молчания, которого никто не прерывал, он продолжил:

— Потом, когда ружья были убраны, они пришли с длинной белой трубой и окружили все норы, подземелья, логова, кроличьи туннели. И надо всем повисла тишина — ее нарушали только глухие удары и крики под землей. Наконец они пришли с машинами и начали разрывать лес. Весь день лязг, грохот, стук и крики. Я успел выбраться из твоего куста перед тем, как его выкорчевали, Наб; он где-то среди этой кучи.

Снова тишина, и за ней тихий вопрос Брока: «Тара?»

Сэм в первый раз поднял взгляд, и страдание в его темно-карих глазах сказало Броку, что произошло самое страшное. Барсук медленно отвернулся и побрел в поле. Наб последовал за ним, и так оба шли, пока не добрались до забора на противоположной стороне. Остановились и побрели обратно. Говорить было не о чем; обоих сжигало горе, а шок от окончательной потери, которую приносит смерть, погрузил их в транс. Словно во сне, все еще не веря, они ходили туда и сюда по полю, пытаясь уложить в голове, что Тара ушла и что они никогда больше ее не увидят.

Ее образ беспрестанно кружил в их мыслях, но стоило им только попытаться сосредоточиться на одной из картин, как она тут же ускользала. Накатились воспоминания — у Брока то были первые дни, устройство дома, щенки, жизнь с Бруином, как она отчитывала Брока после каждой из его авантюр, тепло любви в ее глазах. А затем появление Наба: волнения и ожидания тех первых дней, радость на Тариной мордочке, когда она кормила его из сосцов, заботливость, с какой она раскладывала свежую лежанку из лабазника в ту первую ночь. Наб думал о зимних вечерах в ее логове, когда он был маленьким, свертывался в тепле ее глубокого мягкого меха; и о летних вечерах, когда они сидели вместе перед логовом под Старым Буком и разговаривали под воркование голубей, пока Брок добывал еду. Потом, когда он стал старше, тепло и чуткость ее чистой любви всегда оставались рядом с ним, если он волновался или сталкивался с трудностями. Теперь она ушла, как будто солнце закатилось навсегда, и лета больше не будет. Он-то после потери Руфуса и Бруина думал, что привык справляться с внезапной насильственной смертью, но теперь понял, что с отвратительным жгучим чувством окончательной потери освоиться невозможно. Он пытался сфокусировать взгляд на земле под ногами, но глаза застилали слезы. Они никогда не увидят ее снова — эта мысль непрестанно кружилась у них в головах, пока не превратилась просто в сочетание неких слов. И тогда внезапно вновь нахлынуло чувство утраты, как будто удар в живот, и их опять охватило горе. У Наба покатились жгучие слезы, свело нутро и перехватило горло, и он снова судорожно зарыдал от отчаяния.

Так они долго вышагивали туда-сюда, несчастные и потерянные, а остальные глядели на них из разоренного леса. Наконец, когда ощущение нереальности и потрясение от смерти сменились гневом, мальчик и барсук медленно вернулись, чтобы присоединиться к своим друзьям. Теперь из их глаз исчезло отчаяние, а на его месте бушевала ярость. От них, как жар от огня, исходила ненависть, — ненависть за непотребство, сотворенное с их домом, и ненависть за омерзительную смерть Тары. Брок не смог спуститься и посмотреть на нее. Когда он попытался сунуться в туннель, газ ударил ему в нос, и барсук, кашляя и задыхаясь, поспешил убраться оттуда. И это стало последним унижением — то, что ей приходится оставаться там, изломанной и скрюченной, в одиночестве. Он представил, как его подруга лежит среди лабазника, разбросанного, когда она в страхе боролась с удушьем, с ощерившейся пастью — не то улыбка, не то оскал — признаком смерти от отравы. В этот момент ему вспомнились слова Викнора: «…Дреагг посеял семена жестокости глубоко внутри Уркку, и оттого они стали жестоки по отношению к зверям, что Человек был создан как инструмент мщения». Наб тоже подумал об этих словах, и они помогли хотя бы тем, что теперь звери знали причину своих страданий.

Охваченные горем, они долго стояли у пня Старого Бука, прижимаясь друг к другу от холода и не зная, что делать. Но вот они заслышали шум со стороны поля и, подняв глаза, в лунном свете увидели медленно движущееся к ним животное. Это был Перрифут. Когда он приблизился, звери увидели, что он, как и Сэм, ранен. Заяц подволакивал заднюю лапу, оставляя красный след на снегу, и было видно, как ему больно. Однако его вид успокоил и безмерно обрадовал их. Он тоже был очень рад их увидеть.

— Долговато вы гуляли, — сказал он, и они печально улыбнулись в ответ; уже то, что даже в этот самый отчаянный час в зайце сверкнула искорка былого Перрифута, наполнило их новой надеждой. Потом он увидел Бет, которая стояла позади всех и приветливо поглядывала на него, и узнал в ней маленькую девочку, перед которой разыгрывал представление в тот весенний день с Броком и Набом. Уорригал пояснил Сэму и Перрифуту, что Лорд-эльф назвал Бет частью их миссии, и она будет их спутницей в долгом путешествии, в которое им всем предстоит отправиться.

— Вам нужно много о чем узнать, — сообщил он, — но мы вам расскажем позже. Достаточно сказать, что она не из уркку, а из элдрон, и потому она друг.

Бет не понимала, что они говорили, но догадалась, что обсуждали ее, — по тому, как поглядывали на нее собака и заяц, пока сова, судя по всему, с ними разговаривала; сами эти двое, кажется, ей откуда-то были знакомы. Она вышла вперед и, опустившись на колени, начала гладить Сэма по голове одной рукой, а Перрифута — другой. Сначала они напряглись и держались настороженно, но вскоре, по мере того как девочка продолжала ласково говорить с ними и гладить, поверили ей и расслабились. Она взглянула на их раны; их следовало хорошенько промыть, прежде чем можно будет сказать, насколько они тяжелы. Бет не знала, какие у животных планы и изменились ли эти планы из-за жуткого уничтожения их дома, но если они остаются, она, пожалуй, могла бы найти небольшой ручей.

Размышляя над этим, она вдруг заметила, что с неба стремительно падает вниз темная тень, и, подняв глаза, увидела еще одну коричневую сову, которая приземлилась на пень и заговорила с ними.

Увидев Уизена живым, животные облегченно вздохнули. Филин как мог объяснил им, что случилось после того, как они ушли. Но даже ему, обычно такому беспристрастному и отстраненному, порой было трудно рассказывать о зверствах, произошедших на его глазах, и ему то и дело приходилось останавливаться и с трудом сглатывать, прежде чем продолжить. Он рассказал им, как стреляли в Сэма, набросившегося на уркку, которые засовывали длинный шланг в логово, и как пес, хотя и был ранен, свалил одного из них на землю, прежде чем другой уркку оглушил его и бросил, посчитав мертвым, — вот откуда взялась рана на голове.

Затем филин описал, как Перрифут, пытаясь отвлечь внимание уркку с ружьями прочь от леса, шмыгнул между их ног и неторопливо побежал в поле, а они устремились за ним. Он вывел их прямо к пруду, бегая зигзагами так, что они не могли толком в него прицелиться, но затем прямо перед ним внезапно появился уркку, и заяц на мгновение приостановился. Этого оказалось достаточно, и он получил заряд в заднюю лапу; потом он отполз и укрылся за живой изгородью, а уркку так боялись пропустить доброе развлечение в лесу, что махнули рукой на поиски.

Уизен поведал остальным животным эти две истории потому, что знал: хотя в обычное время их рассказали бы сами Сэм и Перрифут, в нынешние дни скорби и печали они поскромничают, а ведь о подобных вещах обязательно следует рассказывать и помнить.

Он печально продолжал:

— Из прочих животных выжили очень немногие. Пиктор был отравлен газом после того, как во время стрельбы загнал кроликов в их норы; не думаю, что остался жив хоть один кролик. Тиркелоу застрелили в воздухе, когда он пытался заставить других голубей скорее лететь прочь из леса, а Стерндейл, который снова не смог удержать своих фазанов от взлета, был подстрелен во время нападения на одного из уркку. Он все еще жив, хотя едва-едва; эта ночь станет для него последней, и я проведу ее с ним. Он посылает вам всем пожелание удачи. Я рассказал ему о вашей миссии, и он умрет счастливым и уверенным в вашем успехе. Дигит, Кавдор и Римус — все мертвы, а Биббингтон покинул лес. Все остальные выжившие сбежали, впрочем, идти им особо некуда. Я останусь, пока у меня будет дерево, на котором можно посидеть, хотя и это ненадолго.

Старый филин уставился в землю, и наступила пауза, а когда он поднял огромные круглые глаза, они были полны печали. Но когда он вновь заговорил, в его голосе не прозвучало ни тени отчаяния.

— Но теперь есть надежда, — сказал он. — Вы побывали у лорда Викнора и знаете все, что нужно знать. С вами девочка из элдрон, значит, ваша миссия началась верно, но вот что я хочу вам сказать. Не дайте гневу и ненависти определять ваши решения, потому что иначе ваш трезвый взгляд затуманится. Я очень хорошо понимаю, что вы должны чувствовать; и все же перелейте вашу ненависть в решимость достичь своей цели, потому что это приведет к окончательной победе. А теперь уходите, вам больше нельзя здесь оставаться. Ваш путь лежит к дальним холмам; я же останусь здесь и погляжу вам вслед.

Путешественники один за другим прошли мимо него, и каждому при этом он смотрел глубоко в глаза, словно желая передать какую-то часть своей глубочайшей мудрости; и действительно, обменявшись с ним взглядами и выйдя в поле, они почувствовали себя слегка иначе. Выйдя из леса, животные повернули налево и пошли вдоль своего разоренного дома. Дойдя до угла, они остановились и оглянулись. Уизен все еще был там — сидел на пне и смотрел на них, держа голову прямо и гордо; легкий ветерок шевелил его коричневые перья. Затем они отвернулись и, не оглядываясь, снова устремились по замерзшим полям, а Уизен наблюдал за ними, пока они не зашли за изгородь и наконец не скрылись из виду.

Уизен долго сидел на пне, размышляя. Его голова поникла, и он как-то сразу постарел, ибо, чтобы вдохнуть в путников толику мужества на дорогу, он держался на последних запасах сил и энергии. Теперь в этом не было необходимости, и сцены резни, свидетелями которых он стал, и разорение его дома снова обрушились на него, плечи его сгорбились, а глаза затуманились от горя. Наконец он сосредоточился и взмыл с пня, чтобы перелететь обратно в лощину папоротников, где он оставил умирающего Стерндейла. Когда он приземлился возле друга, послышался перезвон — это зазвонили в честь Рождества полуночные колокола, и звук эхом разнесся по полям и пустынному лесу. Стерндейл услыхал их сквозь затапливающий его туман боли от раны в груди, и был благодарен судьбе за то, что скоро его не будет в живых и он не увидит окончательного уничтожения немногих выживших в большой бойне, которую всегда предсказывали колокола.

Уизен посмотрел в потускневшие от страдания глаза фазана, и тихо прошептал ему:

— Дружище, теперь ты можешь умереть с надеждой в сердце, потому что они ушли, и я верю, что они достигнут цели. И тогда все наши страдания и страдания тех, кто был до нас, не будут напрасными. Ты меня слышишь, старина? Надежда есть.

Тогда из глаз Стерндейла исчез ужас и пришло успокоение, и, погружаясь в волны смерти, фазан ухватился за надежду в глазах Уизена и ушел с умиротворенным сердцем. И тогда филин покинул своего мертвого друга и полетел к Большому Дубу. Там Уизен сел на одну из веток повыше, чтобы озирать то, что осталось от леса, и ожидать конца.

Животные молча шли по замерзшим полям, каждый в одиночку переживал горе, будто зализывал рану. С потерей дома их словно отпустили на волю течения, и они бесцельно плыли в пустоте; спасательного круга, который всегда выручал их, где бы они ни были, больше не стало, ибо возвращаться было некуда. Они шли как во сне; единственной защитой им теперь служила скрытность в походе, и единственным домом — то место, по которому в этот миг доводилось ступать их ноге. Они только что потеряли все и вся, и еще не успели оценить неуязвимость того, кому больше нечего терять. Им никогда не забыть мук своего горя той ночью; но со временем оно смягчится и просто сольется с ними, вместо того чтобы непрестанно угрожать и давить на них, как нависшая огромная туча, из тени которой не убежишь. А Брок и Наб, хотя так и не могли подумать о Таре без слез на глазах, когда-нибудь будут вспоминать о ней и проведенных с ней днях не без толики радости.

Им пришлось идти медленнее из-за поврежденной ноги Сэма, состояние которой заметно ухудшилось, так что теперь его хромота стала сильно бросаться в глаза, а рана открылась и снова начала кровоточить. Что еще более скверно, он застудил рассеченную голову, и она раскалывалась от боли.

Перрифут оказался вообще неспособен передвигаться, и вскоре, лишь только лес скрылся из их поля зрения, Бет оторвала кусок от одной из своих футболок и устроила импровизированную люльку. Она повязала ее вокруг шеи Наба и посадила в нее зайца, к вящему удивлению мальчика и восторгу Перрифута. Сначала заяц побаивался, но, постепенно привыкнув, начал поглядывать вокруг с прежней бесшабашностью, и Наб уловил знакомые искорки озорства в его черных глазах. Когда он настораживался, его уши вставали торчком и лезли Набу в лицо, но через какое-то время полное изнеможение в сочетании с теплом тела и ритмом шагов Наба убаюкали Перрифута, и он глубоко заснул, а его уши обвисли вдоль спины и больше никому не мешали.

Невысоко над полями — где-то на уровне верха изгороди — впереди них летел Уорригал и Набу, посматривающему, как он скользит словно тень, начало казаться, что он уже провел последние полжизни в подобных странствиях — с неизменно виднеющейся впереди совой, которая ведет их к цели.

Он глянул вниз, на закрытые глаза Перрифута, и улыбнулся про себя при мысли, что хотя бы один из их компании спит себе и в ус не дует. Бет, держа мальчика за руку, давно уже оставила попытки понять, во что ввязалась, и отдалась ритму ходьбы. Ей чудилось, что она покинула коттедж давным-давно, и образ матери, стоящей в дверях и отчаянно зовущей ее, вспыхнул в памяти как воспоминание из забытого мира. Даже волшебное счастье прогулки к Серебряному Лесу, кажется, промелькнуло вечность тому назад — такое темное облако несчастья повисло теперь над животными. И она разделила их горе, потому что в каком-то смысле тоже потеряла свой дом и своих близких. У нее уже появилось чувство, словно она знала мальчика долгие годы, настолько легко и спокойно ей было с ним, несмотря на то, что они не могли сказать друг другу и двух понятных обоим слов. Однако это не имело значения — настолько близкие возникли между ними понимание и сопереживание.

Девочка слегка повернула голову вправо, чтобы посмотреть на шагающего рядом мальчика. Он шел, низко склонив голову, и гнев, некогда наполнявший его темные глаза, сменился глухой печалью, которая выразилась даже в его походке. Раньше им двигала неистощимая энергия, а теперь в его шаге сквозила усталость. Внезапно в Бет поднялась огромная волна сочувствия к мальчику и желание защитить его, позаботиться о нем и сделать снова счастливым. Бет понятия не имела, куда и зачем они держат путь, но чувствовала, что они творят Историю, и что мальчик неким образом находится в самом ее центре и что ему понадобятся вся любовь и забота, которыми она сможет окружить его в грядущие дни. Она легонько сжала его руку, и мальчик посмотрел на нее так, словно понимал все, о чем она думает, и благодарил. Она улыбнулась, он вернул ей улыбку в ответ и на мгновение вырвался из лап кошмара, стискивающих его рассудок. Ее улыбка была как луч света, который пронзил окружающую тьму и дал ободрение и надежду на будущее; отблеск радости в конце мрачного туннеля, побуждающий идти вперед, чтобы встретиться с ним и раствориться в его сверкании.

Наб задумался: если бы не эта девочка, нашел бы он в себе достаточно душевной силы, чтобы продолжить путь? Он быстро оглянулся и увидел хромающего позади Сэма и рядом с ним Брока, измученного и постаревшего. В перевязи на груди Наба лежал Перрифут, неспособный даже передвигаться, и только возглавляющий их Уорригал, казалось, хоть как-то мог справиться с громадой дела, которое им предстояло свершить.

Когда в полночь загудели рождественские колокола, разнося звон над залитыми лунным светом полями, сердце Бет кольнула тоска по дому, но животные остановились и мрачно посмотрели друг на друга в предчувствии резни, которую предвещал этот звон.

В старые времена в Серебряном Лесу был бы созван Совет, чтобы обсудить тактику и подготовить лес. «Почти никого из них больше нет, — подумал Брок. — Остался только Уизен».

С легким трепетом он на миг припомнил то давнее собрание Совета многие сезоны тому назад, когда он выступал с новостями о появлении ребенка-уркку в лесу. А потом барсук, вернувшись в настоящее, понял, как и прочие, что хотя к тому времени, когда начнется резня, они уйдут далеко от леса, тем не менее им придется вести себя предельно осторожно, поскольку бойня пойдет по всей земле.

Так они плелись в молчании, блуждая мыслями между прошлым, будущим и настоящим, слыша лишь хруст обледенелого снега под ногами. Темные, призрачные и таинственные в лунном свете, деревья, казалось, кивали путникам, когда те проходили мимо. Их ветви слегка наклонялись, и в шелесте ветра в сучьях друзьям слышались приветствия и пожелания удачи.

На горизонте, там, куда были прикованы их взгляды, отчетливо выделялась небольшая роща; она окружала внушительный холм, который, словно гигантская кротовина, возвышался над относительно ровными пустошами. Вскоре небо за рощей посветлело, и животные оказались среди пологих увалов, которые вели к плоской вершине холма. Они остановились, озирая унылую вересковую пустошь с рощей и холмом посередине, а в небе первые розовые полосы рассвета уже предвещали начало нового дня — дня Рождества.

Снег здесь был глубже, и дул сильный ветер, наметавший огромные сугробы, так что идти было трудно. Брок с израненным Сэмом теперь шли совсем медленно, и остальным приходилось их дожидаться. Наверху ветер был намного холоднее, и Бет порадовалась, что натянула на себя так много одежды; глянув на босые ноги Наба, она слегка поежилась и плотнее закуталась в бабушкин плащ. Других животных в этих местах они не заметили, но на снегу виднелся одинокий след зайца, и раз или два путники слышали вдалеке квохтанье глухаря.

Наконец, когда на ясном утреннем небе появилось бледное солнце, животные вошли в рощу, растущую на склонах. Они продолжали пробираться между елей и редких покривившихся дубов, пока не достигли лишенной деревьев вершины, где ветер сдувал снег с острых, угловатых скальных выступов. Вересковые кустики, с которых снег тоже сдуло, цеплялись за клочки земли между камнями или росли как бы из самой скалы, находя в трещинах ненадежную опору для корней. Они колыхались под ветром, словно морские водоросли, движущиеся вместе с волнами. Свирепые порывы, казалось, пытались выдрать их окончательно.

Путешественники нашли себе укромные местечки среди скал и уселись, глядя вниз на безрадостные просторы. Пустоши уходили вдаль, а потом резко ныряли в долины и расщелины между холмами, образующими гряду повыше. За этой грядой расстилалась огромная равнина. Хотя звери и не могли этого видеть, но они знали, что в дальнем конце равнины начинается океан, к которому лежал их путь. Они сидели, и ветер дул им в лица, отчего глаза слезились. Внизу перед ними словно расстилался весь мир, и они чувствовали, как энергия этого места наполняет их мощью и силой. Всем чудилось, будто их внутренние «я» начинают расти, пока души не перерастают тела и не освобождаются из телесных оков, чтобы вознестись в горный воздух и радостно затанцевать на ветру. Страдания их физических оболочек более не значили ничего; они как будто очутились вне своих тел и смотрели на них сверху вниз, взлетев с ветрами и паря в небе.

Это место было одним из Ситтелей, или мест Силы, о которых многие догадывались, на существование которых намекают легенды и песни, но которые известны лишь эльфам и тем, кто обладает магической силой. Именно в таких местах эльфы собираются для обновления своей магии. Поговаривают, что в самых могущественных Ситтелях Лорды-эльфы встречаются с Ашгаротом. Вот отчего лорд Викнор выбрал эту рощу в качестве отправной точки: в ней Наб, обладающий магическими силами, обретет чувство направления и способность следовать за токами земли к Повелителям эльфов Моря и Гор. Эти Тайные Пути, соединяющие Ситтели друг с другом, назывались Руусдайк.

Наб и Бет устроились в маленькой скалистой расщелине между двумя огромными валунами, сдвинувшись теснее для защиты от ветра, немного возбужденные энергетикой этого места и ощущением тепла друг друга. Они сидели так до тех пор, пока солнце в голубом небе не поднялось высоко, а затем их одолела усталость и они улеглись рядом, укрывшись за скалой от ветра. Наб отключился, как только закрыл глаза, но Бет некоторое время лежала без сна, размышляя и поглядывая на парящего в отдалении перепелятника. Она чувствовала внутри глубокую удовлетворенность, дивилась ей и наслаждалась спокойствием. Наконец, когда ястреб-перепелятник скрылся с глаз, она повернулась, чтобы взглянуть на лежащего рядом с ней Наба; его грудь медленно поднималась и опускалась в такт глубокому дыханию. Ноги мальчика были поджаты к груди, голова покоилась на сложенных вместе руках, как на подушке. Затем, улыбнувшись, она бережно обняла его сзади, прижалась к нему и уснула.

Прочие животные тоже задремали: Сэм, Брок и Перрифут — вместе в небольшой впадине за валуном чуть ниже Наба и Бет, а Уорригал угнездился на старом корне вереска, выступавшем из стены ложбинки. Они проспали весь первый день Рождества и ночь после него и, проснувшись на следующее утро, почувствовали себя на удивление отдохнувшими. Окутывавшую их скорбь, принесенную ими с собой из Серебряного Леса, как будто унесло с ветром, который оставил их с грустными воспоминаниями, но освободил от прежних страданий, что не давали даже вздохнуть. Их охватило нетерпение — они были готовы продолжить путь. Друзья встали с пригретых мест и, благодарно оглянувшись на свой первый приют в странствиях, начали спускаться со скал.

Они прошли сквозь опоясывающую холм рощу и уже собирались было выйти на покрытый вереском склон у его основания, когда летящий впереди Уорригал сбросил скорость и, усевшись на нижней ветке, медленно повел крыльями вверх и вниз. Это был сигнал затаиться и ждать. Мгновение спустя они увидели строй уркку, медленно шагающих по ровному участку пустоши у подножия холма. Все они держали ружья на сгибах рук, дулом вперед и к земле. Идущие были совсем как та слаженная шеренга палачей, которых звери запомнили проходящими сквозь Серебряный Лес, и издавали они те же самые крики и гиканье, призванные спугнуть животных.

Наб и остальные застыли на месте и медленно присели за деревьями; Бет почувствовала, как ее запястье крепко сжали, и она как можно тише и осторожнее ответила на жест мальчика. Изредка поглядывая влево-вправо, люди неторопливо шествовали мимо и, к облегчению животных, не завернули вверх по холму, в их сторону. Шеренга миновала их, и единственное, что путники могли теперь видеть, были спины охотников, но тут послышался частый испуганный клекот какого-то глухаря и, секунду спустя, раздался треск ружей — утро принесло свою дань смерти. Затем Перрифут, лежавший рядом с Набом, с ужасом увидел, как крупный горный заяц неожиданно вскочил со своей ночной лежки и помчался перед линией ружей. Раздавшиеся выстрелы отбросили зайца назад, как будто к его шее была прикреплена веревка, которая вдруг натянулась и резко его дернула. Они смотрели, как заяц кричал и бился на земле, пока один из уркку не подошел и не пнул его ногой, а затем ударил по голове прикладом ружья.

Перрифут скулил и трясся от страха при виде того, что чуть не случилось с ним самим. Наб почувствовал, как лежащая с другого бока Бет пытается высвободить руку и подняться. В отличие от остальных, она еще не привыкла к таким зрелищам, и гнев разгорелся в ней люто и остро, словно только что вспыхнувшее пламя. Наб жестом велел ей перестать вырываться и лежать на месте, но девочка не обращала внимания. Однако она не могла тягаться с железной хваткой мальчика, и вскоре сдалась и тихо заплакала. Наб и другие с удивлением обнаружили, что контролировать свои эмоции им помогли прощальные слова Уизена: «…и все же перелейте вашу ненависть в решимость достичь своей цели, потому что это приведет к окончательной победе». Так их гнев скрылся в глубинах всеобъемлющего задания; ныне их сражение с уркку состояло в стремлении к более масштабной цели. Это была лишь одна из стычек — они же бились за победу в войне. То, что они только что видели и, несомненно, увидят снова еще не раз, прежде чем настанет конец, только укрепило их решимость добиться успеха.

И все же, смотреть, как великолепное создание, секунду назад полное жизни и грации, медленно забивают прикладом по голове, и оставаться полностью отстраненным и объективным было невозможно. Наб почувствовал, как слезы текут из глаз и катятся по лицу.

В конце концов уркку исчезли вдали, и животные почувствовали, что могут снова расслабиться. Уорригал отлетел назад, к лежащей меж деревьев компании, и все решили оставаться, где были, до Солнца-Высоко — пусть уркку уберутся подальше.

— Отдохнем здесь до середины дня, — сказал Уорригал, — а потом будем идти всю ночь.

Это, конечно, устраивало его и Брока, но Сэм и Перрифут чувствовали себя увереннее при дневном свете. Наб был согласен путешествовать хоть днем, хоть ночью, так как ему было одинаково удобно, но в итоге все согласились с тем, что безопаснее, как правило, бывает вечером и ночью, потому что меньше вероятности наткнуться на уркку. Небо все еще было ясным и чистым, а солнце в начале дня неплохо пригревало — если найти укрытие от холодного ветра. Поэтому они снова устроились за кустиками вереска и стволами деревьев, и вскоре, разморенные солнечным теплом, задремали.

Первым в середине дня проснулся Сэм и разбудил остальных. По сравнению с часом, когда они закрывали глаза, день совсем переменился. Небо заполнилось зловещими черными облаками, и ветер немного стих, изменив направление, так что стало еще теплее.

— Дождь, — сказал Брок, подняв нос и понюхав воздух.

Как только они вышли из-под деревьев, упали первые большие капли влаги. Бет подняла капюшон своего плаща и, услышав, как по нему барабанит дождь, мысленно поблагодарила его. Они направились через участок пустоши, которым в это утро проходили уркку. И снова их вел Уорригал, однако теперь ему приходилось останавливаться и совещаться с Набом, потому что именно мальчик сильнее всех чувствовал токи земли, указывающие, каким путем следовать.

Вскоре дождь стал превращать твердый снежный наст в мокрую рыхлую слякоть. Путники покинули маршрут, по которому шли стрелки, и передвигаться стало еще труднее — они шли по болоту. Под ногами захлюпала зеленая губчатая масса мха и камышей, и Бет обнаружила, что ее резиновые сапоги утопают чуть ли не до самого верха. Перрифут, хотя ему стало намного лучше, все еще не мог идти вровень с остальными, поэтому Наб снова его понес, но идущий за ними Сэм испытывал большие трудности — его лапы постоянно тонули в жиже, и Броку приходилось помогать ему выбираться.

К счастью, они скоро выбрались из болота и начали спускаться через предгорья. Здесь местность была не так крута и камениста, — напротив, их окружали нежные зеленые склоны и пологие долины. И там и сям они видели стада пасущихся овец, по всей видимости не обращающих внимания на погоду. Вскоре звери зашагали по довольно глубокой долине вдоль ручья; их полностью прятали от постороннего взгляда крутые склоны с обеих сторон, которые были покрыты кустами дрока, терновником и остатками прошлогоднего папоротника, ставшими темно-коричневыми от влаги. Небо впереди переливалось розовыми и алыми оттенками заката, темные облака рассеялись, и сквозь них пробивались лучи зимнего холодного солнца. Дождь прекратился, но с его уходом вернулся студеный ветер, и им, не просохшим после дождя, стало еще неуютнее. Уж лучше бы на небе не было солнца! Его обманчивый свет создавал иллюзию тепла и заставлял еще сильнее почувствовать, как же им зябко и мокро.

Они устало тащились вдоль долины по грязной тропинке у ручья. Раны Сэма снова разболелись, и они с Броком отставали все сильнее и сильнее, пока с наступлением сумерек прочим не пришлось остановиться и подождать, иначе пес с барсуком потерялись бы из виду. Волшебная эйфория Ситтеля, где сила камней и ветра наполняла зверей ощущением безграничной энергии и непобедимости, уже прошла. Теперь мысль о том, чтобы брести сквозь ночь, наполняла их невыразимым отчаянием. Что еще хуже, снова полил дождь, и стало так холодно, что капли долетали вниз уже градом и болезненно жалили их щеки и шеи.

И еще они проголодались. Действительно, животные не останавливались перекусить с пор, как давным-давно покинули Элмондрилл, а Бет не ела с обеда два дня тому назад. Как ни странно, она до сих пор этого не осознавала и только сейчас начала чувствовать голод — волнение от всего происходящего не оставляло времени для мыслей о еде. Но теперь, когда в пустом, голодном животе заурчало, она испугалась. «Что я буду есть?» — всполошилась она. Ей придется питаться тем, чем питается мальчик, что бы это ни было. Она подивилась, когда же они наконец остановятся перекусить, и остановятся ли вообще, и, крепко сжав руку Наба, чтобы он посмотрел на нее, указала пальцем на свой открытый рот. К ее облегчению он кивнул и остановился.

Понизив голос, Наб подозвал Уорригала. Филин прилетел назад и уселся на ветке ольхи, под которой они встали. Там все четверо подождали Сэма и Брока, и когда те подошли, было решено, что Перрифут и Сэм останутся под укрытием дерева и постараются по возможности не вымокнуть, пока остальные отправятся на поиски пищи. Уорригал принесет что-нибудь Сэму, Брок — Перрифуту, а Наб и Бет позаботятся о себе. Затем они разошлись, и Бет обнаружила, что мальчик ведет ее к ручью. Они зашлепали вдоль течения, пристально вглядываясь в берега, по которым стекала влага, и подбирая маленькие зеленые побеги и корни — он отдавал их девочке, а она съедала. На вкус они показались ей… в общем, можно сказать, непривычными; некоторые были смутно знакомы и напоминали о салатной зелени, вроде найденного им кресс-салата, который она прежде ела не раз, но другие были острыми и кислыми или же пресными и безвкусными. Иногда она узнавала растение, хотя никогда не ела его раньше, например, звездчатку; но чаще она понятия не имела, что ест. Время от времени мальчик находил свежий гриб и вручал его ей с гордым и довольным видом, потому что найти съедобные грибы в это время года было непросто. Тогда она закрывала глаза, откусывала маленькие кусочки и глотала не жуя. Она любила грибы, но некоторые из них во рту ощущались как слизистые, и ей пришлось изо всех сил стараться, чтобы ее не стошнило, даже если они почти не имели привкуса.

Немного прогулявшись вдоль ручья, они взобрались на крутой склон, и Наб привел спутницу к зарослям кустарников, где снова принялся добывать ей в пищу маленькие кусочки зеленой листвы. Наконец, потратив, по прикидкам Бет, около двух часов на поиски еды, они начали долгий путь обратно к ольхе, где оставили Перрифута и Сэма. Бет стало получше, но лишь немного. Оставалось только надеяться, что съеденное позволит ей пережить ночь. Она с тоской подумала о домашней еде и о чудесном ощущении тепла и довольной сытости после хорошего ужина и немного запаниковала. Тем не менее, если такого рациона хватало мальчику, то должно хватить и ей, подумала Бет, и попыталась выбросить из головы все мысли о еде; однако, к пущей досаде, ей то и дело являлись видения больших кусков шоколада с цельными орехами, отчего рот наполняла слюна, а в животе урчало.

Придя назад к ольхе, они обнаружили, что Уорригал и Брок возвратились, и что Перрифут и Сэм уже отдали должное принесенной для них пище.

— Тогда пошли, — сказал Наб. — К рассвету нам надо преодолеть приличное расстояние. — Он посмотрел на Перрифута, который опустил уши так, что они безвольно повисли по обе стороны морды, и выглядел неописуемо несчастным. — Надо думать, ты-то хочешь, чтобы тебя и дальше несли, — добавил мальчик, и заяц заметно просветлел. Сэм с завистью наблюдал, как Перрифута снова укладывают в перевязь.

Они снова тронулись в путь. Было уже темно, поэтому они двигались медленнее и держались ближе друг к другу. К их облегчению, дождь прекратился и почти весь снег смыло, но ветер все еще оставался очень холодным. Время от времени из-за черной тучи выглядывала луна, а иногда весело подмигивала звездочка. Отдых благотворно подействовал на ногу Сэма, и они упорно двигались всю ночь. Когда рассвет перешел в еще один серый зимний день, они спустились к подножию увалов. Тут перед ними развернулась обширная равнина, простирающаяся докуда видит глаз. Ее однообразие нарушали разбросанные тут и там разрозненные пригорки. На дальнем краю равнины, почти теряясь из вида, среди прочих выделялся своей величиной один холм, и на его вершине они смутно различали несколько крупных стоячих камней.

— Нам туда, — сказал Наб.

Они стояли на вершине небольшого пригорка, который спереди круто спускался в укромную травянистую впадину. Путешественники направились в нее и свернулись калачиком все рядышком в низинке, так что оказались в заветрии. Все они так измотались, что почти сразу уснули и не просыпались до позднего вечера.

Когда они поднялись, Бет почувствовала такую слабость и головокружение, что едва стояла на ногах, и все же она боялась показать это другим. Ей следует быть стойкой и пуститься в дорогу — может быть, на ходу станет лучше. Было ясно, что скорость важна, и она, Бет, не должна задерживать животных на пути к месту назначения, где бы оно ни находилось. В глубине души Бет беспокоилась о том, как они отреагируют, если она станет для них обузой, и впервые задумалась, отчего они вообще взяли ее с собой. Возможно, просто пошли навстречу мальчику, потому что после их знакомства у речушки он захотел, чтобы она была с ним; и если она заболеет, то он решит — а может даже, его заставят — пойти дальше со всеми, а ее бросить позади.

Она двинулась вперед медленно и осторожно, чтобы не споткнуться и не упасть, но ее ноги вместо того, чтобы вести себя лучше, стали еще неустойчивее, чем прежде. Животные тронулись, и она велела себе выдержать суровые испытания, но через несколько шагов Наб поглядел на нее с сочувствием и скрытым беспокойством в глазах. Затем внезапно ноги под нею подкосились, и она почувствовала, что падает на траву. Все происходило словно в замедленном кино: ей казалось, будто она стоит поодаль, вне собственного тела, и наблюдает, как падает кто-то другой. Последним, что она запомнила, прежде чем потеряла сознание, был обрамленный желтым вечерним небом круг озабоченных физиономий, глядящих на нее сверху вниз.

— Нужно доставить ее куда-нибудь, где тепло и сухо, причем быстро, — сказал Наб.

— Я видел каменное строение за тем гребнем, — ответил Уорригал. — Слетаю посмотрю, нет ли рядом уркку и насколько там безопасно. — И он улетел.

Пока он отсутствовал, Наб пытался привести девочку в чувство, баюкая ее голову у себя на коленях, но ее лицо оставалось мертвенно-бледным, и он испугался. Сэм тихо заговорил:

— Она не привыкла жить на природе. Они живут не так, как мы; у них другая еда. Даже мне понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться. Все вы были рождены для этой жизни; а я и она — нет.

Они молча подождали, пока из-за края впадины не подлетела обратно темная фигура и филин не приземлился на траве рядом с ними.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Уорригал. — Там полно сена, поэтому будет тепло, и с одной стороны есть небольшая пристройка, где живут несколько кур. Они предупредят нас, если появится какой-нибудь уркку. Я не сказал им ни о девочке, ни о тебе, Наб, поэтому вы с ней не должны показываться. Им, скорее всего, можно доверять, но для нас никакая осторожность не будет лишней. Я рассказал им, что мы, мол, ищем новое жилье; думаю, они мне поверили. Потребовалось, однако, изрядное время, чтобы объясниться с ними — они с большим трудом понимают нашу речь, а я не слишком много разобрал из их языка. Все же с ними есть один старый петух, на вид смелый и мудрый, поэтому нас должны принять радушно.

— Мы могли бы добыть для нее несколько яиц. Люди любят яйца, и это пойдет ей на пользу, — вставил Сэм.

Порядком успокоенный Наб взвалил на плечо обмякшее тело девочки, и вся компания отправилась к сараю для сена. Они скоро добрались до него, толкнули большую деревянную дверь в передней стене, которая, по счастью, была оставлена приоткрытой, и оказались у подножия лестницы, ведущей на сеновал. На первом этаже было полно сельскохозяйственной техники, а вокруг лежала всякая всячина, которой не слишком часто пользовались, судя по висящей на предметах паутине. Наб опасливо взобрался по лестнице и, поднявшись наверх, аккуратно поднял Бет на кучу сена. Вскарабкавшись за ней сам, он стал оттаскивать ее от края, пока не нашел небольшую вмятину в середине, где и уложил девочку поудобнее. Все остальные, кроме зайца, ожидали внизу. Наб оставил Перрифута рядом с Бет, прежде чем вернуться обратно и присоединиться к ним. Он обнаружил, что Уорригал с Сэмом побывали за следующей дверью, где жили куры, и принесли несколько яиц. Пес принес одно в пасти, а филин схватил по яйцу в каждую когтистую лапу и, перед тем как приземлиться, бережно опустил их на пол сарая.

— Взяли, когда никто не смотрел, — объявил Сэм, в его голосе прозвучала легкая нотка тайной гордости, потому что это была его идея.

Все последовали за Набом вверх по старой деревянной лестнице и дальше, к тому месту, где лежала в своем гнезде из сена Бет.

— Укройте ее сверху, чтобы она не мерзла, — сказал Уорригал, и они натаскали сена из окружающих тюков и уложили их на девочку так, что виднелось только лицо, а вокруг него, как золотое озеро, ее спутанные волосы.

— Теперь остается только ждать и надеяться, что она вернется в норму, — сказал Уорригал. — Я сяду в том открытом окне в дальнем конце и присмотрю за округой. — И он вспорхнул в узком пространстве между тюками сена и крышей.

— Я пойду постерегу внизу, — сообщил Сэм, похромал назад через сено и медленно спустился по скользковатой и довольно неудобной лестнице.

Брок свернулся клубком на сене напротив девочки и быстро уснул, а Перрифут прижался к густому меху Брока и тоже вскоре забылся; у него подергивался нос и иногда подрагивала во сне лапа. Наб сидел, чувствуя себя странно умиротворенным. Запах сенного сарая был внове для него; до этого ему случалось слабо чуять в ветре аромат сена, когда его сушили на жарком летнем солнце в полях у речки, но ни на одном из полей вблизи Серебряного Леса сено никогда не заготавливали. Теперь мальчика одолевал его сладкий, пожалуй, даже немного приторный дух. Сюда не проникало ни звука, и поразительная тишина усиливала ощущение, что он попал в другой мир. И здесь было тепло. Если тепло — то, что нужно Бет, тогда ей скоро должно стать лучше. Он посмотрел на лицо девочки; ему представилась редкая возможность сколько угодно разглядывать вблизи каждую его деталь, и он с головой окунулся в эту роскошь. Какие тонкие и деликатные черты! Рот, нос, подбородок — все изысканно, все очаровательно. Внезапно его охватило желание поцеловать ее; ему показалось, что только так он и может выразить все свои смятенные чувства. Он медленно склонился над ее лицом, и с легким поцелуем девочке словно передались все его тепло, сострадание и любовь, наполнили ее новой силой и энергией. Отстранившись, Наб увидел, как подрагивают ее веки, а затем, к его радости, глаза открылись, она посмотрела на него и улыбнулась.

Поначалу Бет было непросто сосредоточиться, и секунду-две девочка с трудом соображала, где же она. Последнее, что она помнила — как встает на ноги, чувствуя слабость, в глубокой зеленой лощине; а теперь она на сеновале. Ах, и так замечательно тепло! Тепло укрывшего ее сена вдохнуло жизнь в ее тело, и она снова закрыла глаза на пару секунд, нежась в его великолепии. Затем она смутно припомнила поцелуй Наба и, глядя на мальчика, выпростала руку из-под сена и сжала его ладонь, лежащую рядом. Она была спокойна, довольна и счастлива. Они долго лежали так, глядя друг другу в глаза и сомкнув руки. Другой рукой Наб нежно гладил ее по щеке и волосам, веером раскинувшимся вокруг ее головы. Тишину на сеновале нарушали только ворчание и посапывание спящих Перрифута и Брока. Единственный свет давало маленькое окошко в дальнем конце сарая, где луна, то появляющаяся, то скрывающаяся, бросала случайный серебряный лучик на сено и Уорригала — тот сидел на подоконнике и всматривался в ночь. Наконец тепло и изнеможение пересилили, Наб свернулся клубком рядом со своей спутницей, и оба уснули.

Когда они проснулись на следующее утро, Бет почувствовала себя намного лучше, и на ее лицо вернулись краски. Наб дал ей вчерашнюю добычу — украденные куриные яйца, и она заставила себя съесть их сырыми: осторожно надламывая скорлупу, а затем быстро выливая содержимое в рот. Они все равно пойдут ей на пользу, подумала она, и действительно через некоторое время почувствовала себя сильнее. Днем Сэм и Уорригал принесли еще три яйца, а позже — еще три на вечер. Весь день лил дождь — стучал по крыше и стекал с карниза. Утром Бет и Наб подошли к окну, где нес вахту Уорригал, и уставились на потоки дождя, которые заливали с небес зеленые поля и долины, наполняли реки и ручьи и пропитывали землю. Было что-то очень успокаивающее и уютное в том, чтобы смотреть на ливень из укрытия. Дома Бет любила смотреть на разразившуюся бурю в окно своей спальни, а Набу это напоминало о тех временах, когда он выглядывал из кустов рододендрона в Серебряном Лесу.

Пока они сидели вместе у окна, Бет решила, что хорошо бы научить Наба своей речи. Может быть, и она тоже сможет выучиться его языку. Надо начать сейчас, когда больше не о чем думать и ничто не отвлекает. Она указала на улицу, а затем сложила ладони под бегущие с карниза капли. «Дождь», — сказала она, а затем указала на рот Наба, надеясь, что он поймет: она хочет, чтобы он это повторил. Он повторил, медленно и тщательно, а затем она указала на него, чтобы он сказал ей свое слово для дождя. Наб быстро понял, чего она хочет. «Ашгарот йи Драйш», — произнес он. Для Бет это прозвучало как сплошные визги и хрюки, ибо у животных нет алфавитов и букв, как их понимают уркку, только звуки. Тем не менее она попыталась скопировать шумы, изданные Набом, хотя это и удалось не без труда, и ее попытка вызвала у него приступ смеха, который был настолько заразителен, что она тоже засмеялась. Затем она попробовала еще раз, и Наб кивнул и улыбнулся, показывая, мол, так лучше.

После этого она научила мальчика своему имени, которое он выговаривал легко, а он научил ее своему, которое, поскольку было коротким и состояло только из одного звука, она нашла относительно простым. Они продолжали в том же духе весь остаток дня, указывая на вещи вокруг или касаясь их. Набу легче давался ее язык, чем девочке — его. А еще для нее оказалось очень трудно — почти невозможно — запомнить его слова. Тем не менее она решила быть упорной и продолжать; по крайней мере, они стронулись с места, и ее удивило, как быстро и легко Наб учится человеческой речи.

Когда подошел вечер, небо начало проясняться и дождь наконец прекратился. Уорригал спустился со стропил, где проспал весь день, и заговорил с Набом.

— Пора в путь, — сказал он. — Как она, что скажешь?

— Гораздо лучше, — ответил Наб. — Попытаюсь спросить, готова ли она.

И он попытался: показал наружу, затем на всю их маленькую компанию, потом снова на улицу. Бет поняла. Она кивнула, показывая, что, по ее мнению, с ней все в порядке, хотя на самом деле ей хотелось бы провести еще одну ночь в сарае. Тем не менее она определенно почувствовала себя намного лучше и, поскольку ночь была ясной, это время, пожалуй, было ничуть не хуже любого другого, чтобы снова пуститься в путь. Все трое вернулись туда, где все еще спали Перрифут и Брок, и разбудили их. А затем, после того как Бет осторожно положила три оставшихся яйца во внутренний карман своего плаща, они спустились по лестнице с опять устроившимся в своей люльке зайцем и, прихватив Сэма, который лежал на нижней ступеньке, протиснулись в полуоткрытую дверь и вышли в ночь.

Весь похрустывающий морозцем январь они брели через равнину. На земле лежал плотный зимний покров; оголенные деревья выстыли, поля под низко выкошенной травой замерзли. Иногда шел снег — но не дождь (для дождя было слишком холодно), и этому животные радовались, потому что дождь приносит сырость, а сырость — враг любого дикого существа. Снег подмерз, укутал деревья блистающим нарядом, посверкивавшим в лунном свете, и спрятал поля под жестким белым настом, по которому было легко ходить, не оставляя следов. Впрочем, хоть от дождя путники были избавлены, зато с холмов, которые они только что пересекли, налетал секущий ледяной ветер, который пронизывал до костей. Бет радовалась, что надела плащ и многослойные одежки: они, пусть тяжелые и громоздкие для ходьбы, по крайней мере хранили ее в относительном тепле.

Они придерживались того же распорядка, что и раньше: днем спали под изгородями или в низинах, а вечером, когда солнце начинало клониться к горизонту, отправлялись в путь сквозь холодную ясную ночь под мерцающими в небе звездами и освещавшей путь луной. Большую часть времени Ситтеля со стоячими камнями, к которому шли звери, не было видно, но Наб без труда чувствовал потоки Руусдайк. По временам в странствиях они случайно наталкивались на Ситтель помельче. Он мог быть отмечен камнем, или же то могла быть просто небольшая насыпь, или рощица, или бьющий из земли родник; в другой раз он принимал форму грота у ручья или скопления огромных камней. Животные ненадолго останавливались в подобных местах и напитывались мощью Ситтеля, дарившей им энергию, силы и ясность мысли; если им везло выйти на один из них ближе к рассвету, они спали там целый день и просыпались, чувствуя себя чудесно отдохнувшими и приободрившимися.

Раны Сэма уже почти полностью исцелились, и он был на самом пике формы; его мех сиял темным золотом, а глаза прояснились и блестели. Перрифуту тоже стало лучше, и однажды вечером компания пришла к мнению, что он уже попросту, так сказать, катается «зайцем»; тогда Наб бесцеремонно выгнал его из люльки. Конечно, если бы зайца не «подвезли», он ни за что бы не поправился и вряд ли даже выжил бы. Однако теперь Перрифут почти вернулся к нормальному состоянию, хотя все еще изрядно прихрамывал и ему не суждено было вернуть себе прежнюю резвость.

Бет обнаружила, что привыкла к травам, корням, ягодам и грибам, которые находил для нее Наб, и некоторыми из них даже начала наслаждаться. По крайней мере, теперь они давали ей достаточно сил для путешествия, и девочка с нетерпением ждала весны и лета, зная, что тогда выбор будет куда разнообразнее. Она научилась распознавать кое-какие из съедобных растений, и, хотя Наб неизменно настаивал, чтобы она, прежде чем их съесть, давала взглянуть ему — на случай, если попадутся ядовитые, — бóльшую часть своего пропитания добывала себе сама.

Шагая рядом ночи напролет, они продолжали начатое в сенном сарае обучение друг друга языкам, и вскоре Наб овладел речью Бет достаточно, чтобы рассказать ей о своей жизни и об их общей задаче. Она восхищенно и с удивлением слушала его рассказы о том, как его нашли, о детстве в логове с Броком и Тарой, о своих приключениях и дружбе с другими животными Серебряного Леса. Он рассказывал ей былины и легенды о членах Совета: Руфусе, Бруине, Стерндейле и Пикторе, ныне погибших, а также о великих героях прошлого, об изначальных днях, когда уркку только-только появились на земле, и о мифах времен До-Людей.

Потихоньку, по мере того как разворачивалось их совместное странствие, Бет начал открываться целый новый мир, — мир, о существовании которого она раньше почти ничего не знала, мир, над которым маячила тень Уркку — вездесущая, мрачная, угрожающая. У нее словно распахивались глаза, и когда Наб наконец пересказал ей, как сумел, сагу, поведанную ему лордом Викнором, стали понятны ответы на множество беспокоивших и ставивших ее в тупик вопросов; теперь головоломка сложилась. Она чувствовала смирение и гордость от того, что Ашгарот избрал ее сопровождать Наба, и обрадовалась тому, что объяснилось значение ее снов. Ей предстояло сыграть свою роль в этой саге, — роль, которую она и прочие поймут полностью лишь в конце, когда ее явит им Ашгарот. Закончив, Наб порылся рукой под одеждой из коры, нашел на Поясе Аммдара футляр, в котором находилось Кольцо, нажал на защелку и вынул его.

— Вот, это твое. Это дар тебе от Ашгарота; мне его дал лорд Викнор как знак для тебя, — ласково сказал Наб.

Бет приняла прелестное кольцо, которое она так отчетливо помнила по снам. Лишь только она это сделала, серебристые туманные нити глубоко внутри него замерцали и пришли в грациозное движение в золотых отсветах от драгоценного камня, глубоко посаженного в оправу. Она бережно и не спеша надела кольцо на длинный средний пальчик правой руки, и оно словно окружило девочку аурой света — настолько могучим было его сияние. Там кольцо и осталось навсегда — она никогда больше его не снимала — и сила его красоты не переставала изумлять Бет всякий раз, когда она поглядывала на него, и поддерживать в трудные моменты, когда девочка чувствовала сомнения, страх или неуверенность. Кольцо стало связью Бет с миром, что показал ей Наб, ее доказательством того, что она действительно избрана, и постоянным напоминанием о силе и волшебстве этого мира и о глубине его тайн.

Местность, по которой они шли, оказалась не такой однообразной, какой представилась им на первый взгляд; ее перерезали маленькие ручьи и долины, попадались и большие участки леса, которые животные старались быстро миновать, чтобы их не увидел никто из тамошних обитателей. Ведь даже само существование Наба и Бет должно до конца сохраняться в тайне, ибо стоит только молве распространиться в лесах, и она очень быстро дойдет до ушей Дреагга.

По мере того как они продвигались по равнине, земли становились плодороднее, поля меньше, а жилища уркку многочисленнее. Повсюду стояли фермы, и иногда было невозможно не оказаться в пределах видимости хотя бы одной из них. Тогда они ползли по канавам или вдоль изгородей, а тем временем над полями вспыхивал свет из окон ферм, и в морозном воздухе разносился шум от дойки коров в стойлах — гул доильных аппаратов или грохот ведер. Иной раз взлаивала собака, и путешественники застывали на месте, когда в доме открывалась дверь и уркку выглядывал в ночь — посмотреть, что потревожило пса. Потом они ждали, пока дверь опять не закроется, прежде чем продолжить путь вперед, словно безмолвные тени.

Тогда же животные познакомились и с шоссе — огромными полосами бетона, которые пересекали поверхность земли. Бет объяснила их назначение Набу, а тот в свою очередь передал остальным, хотя они видели подобное и раньше. Бет рассказала им об опасностях перехода дороги, когда по ней проезжает автомобиль уркку, и всегда сама переводила их: затаившись на обочине, она высматривала, не приближается ли свет фар, и делала зверям знак идти по одному, когда было можно. Иногда случалось так, что двое из них оказывались в безопасности на противоположной стороне — как правило, это были Перрифут и Брок, потому что шли первыми, — и тут вдруг из ниоткуда появлялся поток машин, и животные, дрожа от страха, отлеживались за откосом или прятались в кювете на краю, пока машины проносились мимо в урагане шума и света, душили их пылью и выхлопом.

Однажды они пересекали дорогу у поворота и, думая, что опасности нет, Бет махнула Перрифуту перебегать. Только он выпрыгнул на асфальт, как из-за угла с визгом вылетел автомобиль и поймал его в свет фар. Мгновенно загипнотизированный заяц застыл, как в том запомнившемся Набу случае в поле перед Серебряным Лесом, но, к счастью, Бет кое-как успела выскочить и затащить его назад, прежде чем Перрифут попал под колеса. Водитель увидел девочку в свете фар и притормозил на дороге поодаль. Когда он вышел, Бет подошла к нему и сказала, что он чуть не сбил ее маленького песика, которого она пока что привязала к дереву на обочине дороги, в канаве. Он предложил подвезти домой и ее, и песика, поскольку ночь холодна, а время приближается к полуночи, но она вежливо отклонила предложение, объяснив, что живет недалеко и просто выгуливала собаку на ночь. Тогда мужчина пожелал ей спокойной ночи, вернулся к своей машине и уехал, слегка сбитый с толку при виде симпатичной, правда, несколько диковато выглядящей девчушки в коричневом твидовом плаще, с глазами, ошеломляющими своей глубиной и проникновенностью, и со спутанной гривой светлых волос. Она сказала, что живет недалеко, а ближайший дом, который он проехал, находился в восьми милях позади. Снова сидя в привычной кабине собственной машины, он почти уверился, что все происшествие ему привиделось.

Чуть позже путешественники наткнулись на свой первый город. Предыдущей ночью они заметили в темном небе красное свечение и гадали, откуда оно взялось. С рассветом животные остановились у подножия огромного дуба и отдыхали весь день, а вечером снова отправились в путь. Впереди все так же светилось зарево, а к полуночи они уловили неумолчный гул, доносимый ветром. Гул этот пока сливался в неразличимую смесь шумов, на которую можно было почти не обращать внимания; он напоминал животным вой ветра в деревьях. По мере их приближения зарево становилось ярче, а шум — громче и разнороднее, так что теперь среди общего фона различался то случайный гудок автомобиля, то рокот тяжелого грузовика, катящего по улицам, то стрекотание мотоцикла на опустевшей дороге.

Они подбирались через луг к вершине крутого подъема и вдруг очутились на высоте над раскинувшимся внизу городом. Он был не особенно велик, но животным казалось, будто он уходит в бесконечность. Уши зверей тут же принялся терзать шум, небо запылало светом; прежнее красное, сравнительно мягкое свечение исчезло, теперь им предстал водоворот красного, оранжевого и белого. Свет высек огромный свод в ночной тьме над головой, и повсюду, как искривленные спицы гигантского колеса, протягивались красные ленты — это расходились вдоль дорог в пригороды уличные фонари. Местами путники видели движущиеся сдвоенные пятна света там, где возвращалась домой запоздавшая машина или колесил по городу одинокий грузовик. Порой, если ехавшая по предместьям машина круто заворачивала, этот свет врезался лучом в темноту окружающей сельской местности и описывал дуги; раз или два фары светили прямо на животных, на мгновение ослепляя их, и следовали дальше своей дорогой.

Здесь стоял тошнотворный запах дыма и химикатов, идущий из большой промышленной зоны на краю города — там и огни сияли ярче, и шума и оживления было больше. Запах забивал ноздри и отдавал странным металлическим привкусом во рту; путешественники никак не могли продышаться и немного испугались, ощущая, как с каждым вдохом в легкие проникает этот чуждый воздух, от которого их выворачивало.

Какое-то время животные простояли на вершине подъема, одновременно устрашенные и зачарованные городом. Он был словно огромный зверь, дышащий огнем и дымом, который, даже отдыхая, не мог остановить неустанной суматохи в своем нутре. Наб засыпал Бет множеством вопросов, и она ответила на них как могла, потому что была слабо знакома с городской жизнью. Когда она рассказала ему все, что знала, он похолодел от страха, ибо понял, что ни за что не смог бы здесь уцелеть — жизнь посреди города, в окружении этой массы бетона, света и шума, стала бы для него кошмаром.

— Через это место нам не пройти, — сказал он находящемуся рядом Уорригалу. — Я не смогу чувствовать Руусдайк, и мы потеряем направление. Придется обойти его. Будем надеяться, что подхватим след по другую сторону.

— Потеряем много времени, — ответил филин.

— У нас нет выбора. Если мы заблудимся в городе, времени уйдет гораздо больше. Можем вообще не выбраться. И нас обязательно приметят. Бет сказала, внутри него обитает несметное количество уркку. Нет. Надо идти вкруговую.

Они отправились в обход вокруг города, постоянно держась от него на одном и том же расстоянии. На это потребовалось пятнадцать ночей; пятнадцать ночей город был их неизменным спутником. Под конец они с ним почти освоились. Они чувствовали, как меняется его настрой с течением недели: деловитый гуд рабочих дней переходил в отчаянное веселье субботы, а от него в покорную ленивую дремоту воскресенья, после чего весь цикл неумолимо начинался заново.

Им приходилось идти очень медленно из-за множества разбросанных вокруг города поселений и оживленных магистралей, на которых визжали и гремели машины; однако никаких происшествий не случалось, хотя иногда они бывали вынуждены подходить к домам так близко, что до них доносились голоса. Когда Бет слышала разносящиеся в ночном воздухе знакомые домашние звуки — свист чайника, кипящего на плите, звон тарелок на кухне или топанье пары ног, поднимающихся по лестнице, — она чувствовала себя очень странно. Они возвращали ее в тот мир, частью которого она была так долго и от которого сейчас отказалась, и напоминали ей о родителях и доме. Тогда ее захлестывали волны ностальгии, но быстро исчезали из-за напряженности момента, потому что обычно это случалось, когда путники прокрадывались мимо стены дома или сквозь живую изгородь в саду.

Так, пока люди глядели в телевизоры или спали в своих кроватях, снаружи в холодной ясной ночи небольшой отряд медленно и осторожно обходил город, пока наконец не увидал вдали Ситтель. Вскоре Наб обнаружил земные токи, которые сказали ему, что он снова на прежнем пути, и ощутившие облегчение звери возбужденно устремились в сторону далекого холма. Они чувствовали, что теперь все в полном порядке, они идут верной дорогой и вскоре прибудут в расположение морских эльфов, где встретятся с Повелителем эльфов Моря. Первый этап их пути завершится.

Вскоре они достигли кургана, который так долго притягивал их взоры. Курган был меньше, чем представлялось издалека, — просто большой холм с плоской вершиной и кругом больших камней, расставленных в траве. Кто-то из первых уркку с помощью логики смог распознать магическую силу таких мест и попытался сконцентрировать и увеличить их мощь, поместив в них эти камни. Ибо люди, отринув магию, встали перед необходимостью использовать логику, чтобы извлекать и использовать Силу. Уркку удавалось ощутить магическую энергию только там, где она была особенно сильна, поэтому им остались совершенно неизвестными мириады меньших Ситтелей, о существовании которых знают только эльфы и животные; ведь лишь обладающие магией могут интуитивно чувствовать места Силы. Сами же звери в своих странствиях сталкивались с такими особо крупными и могучими Ситтелями лишь изредка.

В этом Ситтеле они провели ненастный ветреный день раннего февраля. Над равниной завывал ветер, а по тяжелому небу катились друг за другом огромные темные облака. Они сидели, сбившись вместе в затишке позади одного из камней, завороженные пролетавшими над ними облачными армиями, и вбирали в себя мощь Ситтеля. Энергия места ощущалась так явственно, что животные не могли спать, да, по правде сказать, и не испытывали нужды в сне. За их спинами открывалась взгляду вся преодоленная ими равнина, впереди же находилась очередная гряда невысоких холмов, которую предстояло пересечь, а за холмами, чувствовали они, лежало море.

Когда подошло ночное время, звери отправились через участок равнины, лежавший между ними и холмами, и к полуночи уже поднимались вверх. Вскоре пышные зеленые пастбища низменностей остались позади, земля стала каменистой, трава низкой и скудной, и вместо коров они видели только овец, ковыряющихся в редких клочках зелени между скалой и кустарником. На следующий день ветры принесли снег и, проснувшись под вечер, животные обнаружили, что все кругом укрыто толстым белым одеялом. К счастью, снег прекратился и небо начало очищаться, так что луна ярко освещала холмы. Теперь идти стало легче, потому что на вереске и кустарнике снег подмерзал, и странники изрядно продвинулись, особенно благодаря тому, что здесь, на возвышенности, не было жилищ или других признаков уркку.

Зверям потребовалось еще две ночи, чтобы достичь другой стороны небольшого всхолмья. В конце концов они оказались на вершине крутого склона, спускающегося к пелене тумана внизу. Наступал рассвет, поэтому они отдохнули и поспали за скальным выступом, прежде чем вечером отправиться вниз по склону. К их разочарованию, снова пошел дождь, так как погода стала теплее. Это была уже не прежняя ходьба — ясными бодрящими ночами, по заснеженному вереску, под светом луны и звезд; под завесой сырости радостное возбуждение вскоре улетучилось.

Луны на небе не было, и даже Уорригал и Брок сквозь дождь не видели дальше собственного носа. Звери медленно спускались по узким тропинкам. Дорожки были скользкими от дождя, который не успел еще растопить лед, но вместо этого заполировал его слоем воды, — не грунт, а сплошное коварство. Несколько раз Бет поскальзывалась, а один раз даже покатилась вниз по крутому склону и остановилась только на краю небольшого ручья. С этого момента Наб держал ее за руку, потому что некоторые из тропок вели по краю глубоких впадин, обрывающихся в чернильную темноту, которая, как нетрудно было догадаться, уходила далеко вниз.

Когда животные достигли нижнего из предгорий и почти спустились до самого подножия, видимость внезапно резко ухудшилась, потому что они оказались в густом клубящемся тумане. Дождь прекратился, но от липкого, холодного и влажного тумана они промокли до костей. Некоторое время их вел вперед Наб, потому что он улавливал токи Руусдайк даже лучше Уорригала. Филин сидел на его плече, всматриваясь в мрак впереди и по мере возможности направляя мальчика вдоль линий, больше всего походивших на зеленые тропки, по обе стороны которых земля как бы отступала и становилась черной и зыбкой.

— Сегодня нам дальше не уйти, — заявил вдруг Наб. — Я потерял Руусдайк. Подождем здесь до рассвета, тогда станет видно, куда мы попали.

Уорригал слетел вниз и уселся на старый гнилой пенек. Его глаза покраснели и слезились от усталости, перья намокли и отяжелели. За ними с Набом молчаливой понурой стайкой собрались остальные, а вокруг призрачными видениями клубился туман.

— Мы решили остаться здесь до утра, — объявил Наб, и все без возражений улеглись на мокрую землю.

Заснуть не получалось. Над этим местом отчего-то нависла атмосфера зла; туман сгущался в приплясывающие фигуры, которые хитро и злобно глазели на них сквозь тьму; фигуры уносились, чтобы смениться другими, а те — следующими, не похожими на предыдущие, пока животные не оцепенели в каком-то тупом тошнотворном ужасе. Усталость в конце концов одолела Бет, и она погрузилась в беспокойную дрему, в которой злобные фигуры, проносящиеся перед ней в тумане, приняли гигантские размеры. Они хохотали над ней с небес, их длинные пальцы обхватили ее тело и утянули наверх, перебрасывая, как тряпичную куклу, от одного существа к другому. Казалось, их плоть сделана из какого-то склизкого студенистого вещества, и там, где они прикасались к Бет, она ощущала ужасную промозглость и холод. Сырость пронизала все ее тело, смыкая свои ледяные пальцы вокруг самой ее души и дергая так, будто хотела вырвать вовсе.

Она отбивалась и боролась, стараясь освободиться из их хватки, но они только смеялись и снова подбрасывали девочку в воздух, где она панически размахивала руками, пока ее не ловила следующая фигура. По мере того как до Бет доходила полная безысходность ситуации, ее охватывал безумный страх, холодя сердце и превращая ноги в студень. Она была уже готова оставить борьбу и предаться отчаянию, когда почувствовала, что ее трясет еще одна рука, на этот раз теплая, и услышала, как знакомый голос настойчиво зовет ее по имени. «Бет, Бет!» — будил он ее, и она медленно стряхнула паутину кошмара. Девочка открыла глаза — сверху на нее смотрело взволнованное лицо Наба. Несмотря на жуткий холод, она чувствовала выступающие на лбу и смешивающиеся с сыростью маленькие капельки испарины.

— Обними меня, — испуганно пролепетала она, и он так и сделал, вдохнув в ее тело жизнь и растопив холод в душе теплом любви.

— Ты металась во сне и кричала. Мы испугались за тебя, — сказал он.

Она пересказала ему свои видения, а остальные со страхом вслушивались. Когда она закончила, наступило молчание; звери сидели во влажном полумраке раннего утра, не зная, что им думать или предпринять. Вскоре сквозь туман попыталось просочиться бледное размытое солнце, и они увидели вокруг себя унылый пейзаж — искривленные, низкорослые деревья и однообразное болото, залитое темной водой, тянущееся в призрачном свете насколько хватало глаз. Они пришли по одной из множества слегка приподнятых над ним дорожек, поросших травой, но та, на которой они находились, всего в нескольких шагах впереди обрывалась и погружалась в трясину. Надо всем повис тяжелый сырой запах гниющей растительности, и животные видели торчащие, как пальцы, из болота мертвые гнилые пни, покрытые грибами, лишайниками и мхом, с которых непрерывно капало в топь.

— Дурное место, — прошептал Уорригал, словно боялся, что болото может услышать.

— Мы должны вернуться и попытаться найти другой путь, — сказал Наб, но не двинулся с места; его тело словно утопало в пучине отчаяния и апатии, из которой он не в состоянии был его вытянуть.

Вдруг Брок громко воскликнул:

— Что это? Смотрите! Идет сквозь туман!

Путники едва могли разглядеть высокую белую фигуру, медленно и целенаправленно шагающую к ним по болоту, и начали различать размеренное хлюпанье осторожных шагов по воде.

— Это цапля, — сказал Брок.

Птица шла к ним, переступая своими длинными веретенообразными ногами и осмотрительно опуская их в топь, при этом ее голова с вытянутым, смертоносно острым клювом в ритм шагам ходила вперед-назад. Животные иногда встречали таких созданий раньше, так как цапли иногда появлялись у речушки на задах Серебряного Леса, но это случалось редко, и они никогда раньше не видели этих птиц так близко. Цапля остановилась перед ними, ее длинные белые крылья были сложены по бокам и спускались сзади к маленькой закругленной гузке. «Она как будто-то во фраке», — подумалось Бет. От глаз птицы к макушке тянулись округлые черные отметины, переходящие в хохолок на затылке. Бет сказала бы, что птица словно носила очки в толстой черной оправе. Когда цапля говорила, ее длинная шея, зажатая между плечами, слегка подрагивала.

— Я Голконда из рода больших белых цапель, Хранительница Болот Блора. Я уже давно жду вашего прибытия — морские эльфы предупредили меня, что вы придете. Моя задача — обеспечивать безопасность тех, кто идет через болота. Нужно остерегаться, потому что с вашим появлением округа наполнилась гоблинами. В болоте обосновалась одна из их ватаг, и обычно мы живем в неустойчивом перемирии. Однако они осведомлены если не о вашей цели, то о степени вашей значимости, и сделают все возможное, чтобы остановить вас.

— Нас никто не видел, — сказал Наб. — Мы были крайне осторожны. Откуда они могли узнать, что мы тут?

Цапля рассмеялась грубым скрежещущим смехом:

— От глаз Дреагга не скроешься. Его шпионы повсюду. Он все время знал, где вы, — с того мгновения, как вы покинули родной лес. Не стоит недооценивать его. Теперь следуйте за мной, но будьте предельно осторожны. Есть только один путь через болота. Если вы сойдете с него, то сразу же угодите в трясину.

Они пошли через болото — друг за другом, след в след, за исключением Уорригала, который снова сел на плечо Наба. На ходу Наб спросил у цапли, почему он не чувствует здесь Руусдайк.

— Это потому, что Дреагг навел порчу на это место, — пояснила Голконда. — Оно принадлежит гоблинам, которые не нуждаются ни в свете, ни в силе земли. Ашгарот и его дары здесь не известны, для него это пустое место, его не существует. Разве ты не чувствуешь Тьму вокруг себя?

— Тогда почему ты здесь остаешься? — спросил Уорригал.

— Я же вам говорила: кто-то должен переводить путешественников. Другого пути к морю нет, если не пуститься в длиннейший обход через высокие горы, а это займет слишком много времени и будет еще опаснее. В любом случае, зимой горы непроходимы. К тому же я могу прожить на той еде, что водится в болотах. Гоблины не подозревают, что я работаю с эльфами; я птица-отшельник, и они оставили меня в покое. Я слишком незначительна, чтобы Дреагг тратил на меня усилия, поэтому я тут живу и никто меня не трогает. Во всяком случае, не трогал до сих пор. — Она сделала паузу, проходя под ветвями небольшого дуба, свисающими почти до земли. Ствол дерева покрывал густой зеленый лишайник, а на торчавших из зеленой грязи корнях росли сотни маленьких оранжевых грибочков, резко выделявшихся на фоне тускло-зеленого и коричневого окружения.

— А как насчет вас? — продолжала Голконда. — Я знаю все, что хотела бы знать о вашем путешествии и о миссии, и желаю всяческой удачи, вам она понадобится. Но расскажите мне о своем лесе и о животных в нем, и о твоем детстве, Наб, и об уркку, что идет с вами, родом из элдрон, — расскажите мне о ней. Я вижу, она разговаривает с вами на нашем языке. Я бы хотела, чтобы она рассказала мне об обычаях уркку.

За разговорами время полетело быстро. Животные забыли о притаившемся вокруг зле, передавая цапле истории и легенды Серебряного Леса, и когда Наб описывал свое детство, его душа снова наполнилась солнцем и смехом. Но когда они подобрались ближе к концу истории, Голконда прервала их и попросила Бет рассказать о своей жизни. Все с восхищением и изумлением слушали сбивчивое повествование о том, как росла девочка и как живут люди.

Звери с наслаждением беседовали с Голкондой, ибо она была хорошей слушательницей, и лишь изредка прерывала говорящего, чтобы задать уместный вопрос или добавить какое-нибудь собственное замечание. Осанкой и манерой поведения она напомнила им Уизена, и у всех промелькнула грустная мысль — увидят ли они старого филина вновь. Вскоре, прежде чем животные это заметили, начала сгущаться темень. Подступала ночь.

— Мы должны поднажать, поторопитесь, — сказала Голконда, когда Уорригал спросил, не пора ли остановиться на ночлег. — Неизвестно, что у гоблинов на уме, и чем раньше вы благополучно минуете болота, тем мне будет спокойнее.

Вихрящийся, корчащийся туман не рассеивался весь день, но в темноте он казался еще гуще и плотнее — настоящая морось. Животные вымокли до костей. Теперь они шли молча, сосредоточившись на том, чтобы держаться за шествующей впереди цаплей, потому что самим им мало что было видно. Внезапно Наб, шедший непосредственно за птицей, услышал приглушенный удар и негромкий крик, который тут же заглох, так что мальчик не мог быть уверен, не почудилось ли ему. Он приостановился на миг и прошептал Уорригалу:

— Ты слышал?

— Да, — тихо ответил филин.

— Что это было?

— Я бы сказал, какое-то существо. Я еще слышал всплеск. Пошли, а не то потеряем из вида Голконду.

— Поспешим, — с нажимом сказал Уорригал, и Наб почувствовал, как когти филина сжимают его плечо. — Похоже, она ушла далеко вперед. Лучше не окликать ее, вдруг рядом гоблины. Идем!

Наб быстро двинулся за проводником, остальные последовали за ним, и вскоре все снова устало тащились за еле видной впереди цаплей, погрузившись в свои мысли.

Легкая тревога, начавшая точить Наба при давешнем вскрике, вскоре прошла, и он сосредоточился на том, чтобы следовать за Голкондой. Но все же что-то не давало ему покоя. Время шло, а фигура, за которой он шагал, продолжала решительно двигаться вперед, не оборачиваясь и не приближаясь. Наб почувствовал, как по спине поползли мурашки и волоски на его загривке встали дыбом. Неважно, насколько быстро или медленно они шли, — цапля, казалось, всегда держалась на одном и том же расстоянии. Почему Голконда не поджидала, пока они ее догонят? Ну хоть бы повернулась, чтобы они могли увидеть ее лицо, или просто что-нибудь сказала. Болото вокруг становилось все более и более непролазным, а запах мокрой гниющей растительности почти зримо лежал облаком над поверхностью темных застойных вод и болотным мхом, который стелился по обе стороны от выступающей над топью дорожки. Вихрящиеся вокруг клочья мороси выкидывали фокусы с их зрением: то казалось, будто двигаются мертвые пни деревьев, то время от времени в тумане вырисовывалось что-то вроде злобного болотного чудища.

Взгляд Наба так был прикован к фигуре впереди, что он не заметил, когда тропа оборвалась. Его ноги внезапно глубоко ушли в плотную зеленую жижу, и когда он попытался их вытащить, то обнаружил, что это невозможно: чем больше Наб пытался высвободить одну ногу, тем сильнее утопала другая. Уорригал скользнул над тропой обратно и позвал остальных на помощь. Бет отставала совсем ненамного, но к тому времени, как она подоспела, Наб погрузился в подрагивающую трясину по колено. Брок, Сэм и Перрифут добежали до места, где тропа исчезала в болоте, и в ужасе увидели, как Наб лихорадочно молотит руками, пытаясь выбраться на берег. Но чем больше он сопротивлялся, тем глубже увязал. Мальчик чувствовал, что его затягивает сила, с которой невозможно бороться; вскоре он вообще не мог пошевелить ногами — ил доходил ему до середины бедер.

Бет тянулась к нему изо всех сил, но все же не могла достать до его руки, а затем из легкой дымки в ее памяти проступили сцены из фильмов и книг, в которых кого-нибудь ловили зыбучие пески. Она быстро сняла плащ и скатала его на траве, чтобы получилось что-то вроде каната. Затем она легла лицом вниз на дорожку как можно ближе к краю, и весь нос ей забило зловонием болота.

— Брок, дай мне ухватиться за тебя, а ты, Сэм, ложись поперек моих ног, — велела она.

Животные поняли, чего она хочет. Брок встал у девочки сбоку, и она сжала левой рукой его переднюю лапу; Сэм придавил ей своим весом ноги. Бет свободной рукой забросила плащ вперед. Однако плащ лег неровно и не достал до хватающейся за воздух руки Наба.

— Да давай же! — закричал он, почувствовав, что жижа затянула его выше пояса.

Бет как следует отвела назад правую руку, чтобы плащ расправился на тропке позади нее, а затем изо всех сил забросила его через трясину. На этот раз пошла в дело вся длина плаща, а ее рука вытянулась полностью. С колотящимся сердцем она едва осмелилась поднять голову, чтобы поглядеть, но потом, к своему огромному облегчению, увидела, что Наб кое-как сумел ухватиться за конец. Затем она ощутила, как он тянет плащ, а ее рука словно вырывается из сустава. На девочку накатила волна боли, она закрыла глаза и стиснула зубы. Теперь проблема заключалась в том, как вытянуть Наба из болота. Она попыталась согнуть руку, чтобы вытащить его, но это было невозможно — ей не хватало сил. Бет почувствовала, что ее рука скользит по плащу, но ей удалось зацепиться пальцами за львиноголовую застежку и остановить скольжение. Затем она начала извиваться на животе, пытаясь тащить его, но и это оказалось невозможным. В отчаянии она секунду поразмыслила и окликнула Брока с Сэмом, сказав, чтобы они схватили ее за ноги и тянули. Они так и сделали, вцепившись зубами в ее джинсы и изо всех сил оттаскивая ее от края. Сначала ничего не происходило, но затем Бет почувствовала, что медленно, дюйм за дюймом, она подается назад.

— Получается! — ликующе крикнула она Набу. — Получается!

Она только молилась, чтобы ткань ее джинсов выдержала. Мало-помалу Наб ощутил, как его вытягивают из болота. Вскоре в топи оставалась только нижняя часть его ног, и он смог подтягиваться руками по плащу, чтобы побыстрее вытащить себя. Ему никогда не забыть восхитительного чувства освобождения, когда каждая частичка тела боролась с засосавшей его липкой жижей.

Наконец он улегся на травяную дорожку рядом с Бет, тяжело дышавшей от напряжения. Сустав в плече ее правой руки дергала ужасная пульсирующая боль, а пасти Сэма и Брока кровоточили, однако звери себя не помнили от облегчения. Немного оправившись, Наб потихоньку поднялся, от души всех поблагодарил, и, нарвав большой пук травы, принялся отирать с тела вонючую грязь. Вокруг стояла мертвая тишина. Затем его мысли вдруг обратились к Голконде, о которой он за только что пережитой драмой совсем забыл. Ведь наверняка цапля уже должна была их хватиться и повернуть назад? Но никаких признаков большой белой птицы не замечалось. Наб отчаянно всматривался в темноту, но все, что ему удалось увидеть, — это весело пляшущие в тумане фигуры. На миг с ним сыграли шутку усталые глаза, и он почти поверил, что тени над ним смеются. Была ли цапля плодом его воображения? Нет, они все видели Голконду и говорили с ней. А что если дело обстоит еще хуже? Что если Голконда сговорилась с гоблинами? Завоевав доверие путников, завела всех в болото и оставила вечно бродить по этому ужасному месту, чтобы топь поглотила их одного за другим, как чуть не случилось с Набом.

Его мысли неожиданно нарушил сидевший рядом на пне Уорригал.

— У нас нет проводника, — просто сказал он. — И у нас теперь нет выбора, кроме как возвращаться по этой тропинке, пока не найдем другую и не посмотрим, куда она нас приведет.

— Где же Голконда? — спросил Наб.

— Не знаю. Боюсь, мы никогда не увидим ее снова. Буди остальных, мы должны двигаться.

Бет лежала с закрытыми глазами, другие животные уснули. Тревожить их, не успевших осознать безнадежность положения и все еще переживающих возбуждение успеха, было очень жаль, но Наб согласился с Уорригалом, что они не могут рисковать, задерживаясь.

Наб осторожно всех разбудил, и животные зашагали обратно по тропинке, которой Голконда вела их в тот вечер. Сейчас с трудом верилось, что совсем недавно прогулка проходила куда беззаботнее, она им словно приснилась. Подойдя к тому месту, где Наб услышал крик, он вдруг споткнулся обо что-то на земле и чуть не упал, сбросив Уорригала с плеча. Он наклонился и увидел лежащую на пути стрелу; древко было сделано из грубой древесины, а наконечник из зазубренного камня. Мальчик поднял голову и заметил, что все остальные уставились на пень по другую сторону тропки. Он проследил за их взглядом… и увидел Голконду. Ее голова была отрублена и насажена на верхушку пня — глаза широко раскрыты, длинный острый клюв распахнут. Остаток тела расчленили, и каждую часть прикрепили к отдельной стороне пня, так что все вместе представляло собой какую-то пугающую карикатуру. Белоснежные перья были испещрены пятнами и темно-пунцовыми кровавыми потеками. Ошеломленные животные не могли оторвать глаз от мертвой птицы, ледяной страх стиснул их сердца и заморозил кровь в венах, так что они не были в силах сдвинуться с места. Потом ужас дал знать себя физически: всех начало неудержимо рвать; желудки сводило спазмами, пока зверей не зашатало от слабости. Бет, собрав всю силу воли, о наличии которой раньше и не подозревала, взяла себя в руки и прикрикнула на них, чтобы шли дальше. Не получив ответа, она обошла всех животных и яростно трясла каждого за плечи до тех пор, пока оцепенение не спадало. Наконец все двинулись в путь — поначалу медленно, спотыкаясь, как во сне, но затем, когда туман в сознании рассеялся, пошли быстрее, все время ускоряя шаг, так что под конец едва не бежали, стараясь поскорее убраться из этого ужасного места. Долго ли они шли и далеко ли ушли — звери не знали, но в конце концов их всех разом одолело изнеможение и они рухнули наземь.

Теперь до Наба дошла страшная истина. Они с Уорригалом слышали всплеск и крик, когда стрела ударила в цель и гоблины уволокли Голконду в болото. Фигура, за которой они тогда следовали, была вовсе не Голкондой, а каким-то существом с болот, управляемым гоблинами. Это мог быть даже сам туман, наведенный гоблинами, чтобы по их велению уводить животных все дальше и дальше вглубь топи, а тем временем сами они занимались своей ужасной работой, зная, что любому, кто бы ни выжил, придется возвращаться этой же дорогой. Мальчику пришла мысль, что с ними играют, и его захлестнуло чувство полной и абсолютной безнадежности. Он оглянулся на остальных, сидящих и лежащих на грязной полоске земли, которая не давала болоту засосать их. Их шерсть спуталась и извозилась в мокрой грязи, а на мордах Наб видел лишь крайние страдания и отчаяние. Даже Уорригал уставился в землю тусклыми и вялыми глазами, а его плечи ссутулились, выдавая усталость и апатию. Бет лежала лицом вниз, обхватив голову руками, и ее тело слегка подрагивало от тихих рыданий. За ней сидел Перрифут со сложенными вдоль спины ушами, глядя поверх болота, а рядом с ним лежали, как два призрака, Брок и Сэм. Нам не сдвинуться дальше, подумал Наб. Это конец. Гоблины хорошо сделали свое жуткое дело. Всякая воля к продолжению борьбы была полностью подавлена зрелищем, которое звери обнаружили по дороге.

Внимание Наба, занятого этими размышлениями, уже какое-то время все сильнее привлекал звук, идущий с болота. Сначала Наб посчитал, что это не более чем порывы ветра в камышах, но по мере того, как звук потихоньку крепчал, мальчик мог различить шумы, из которых он слагался: они очень походили на шелест тихих разговоров и шлепанье шагов. Другие тоже расслышали шум, потому что подняли головы и уставились в сторону, откуда он шел; на их лицах отчаяние сменилось затравленностью. Шум придвигался ближе и ближе, пока разговоры внезапно не прекратились, и все что было слышно — это хлюпанье приближающихся шагов по болоту. Затем остановились и шаги, и звери разглядели сквозь тьму и туман длинную шеренгу теней, стоящих молчаливо и неподвижно как раз в пределах видимости, но слишком далеко, чтобы различить какие-либо подробности.

— Гоблины, — прошептал себе под нос Брок, но было так тихо, что его услыхали все.

Устрашенным животным показалось, что строй теней простоял так целую вечность. А затем он снова двинулся вперед. Звери едва могли разглядеть среди идущих отдельные фигуры. И вдруг раздался резкий, словно солнечный луч во мраке, крик, отдавшийся эхом над болотом и раздробивший зловещую тишину. То был чистый переливчатый клич, который пронзил тьму и словно наполнил воздух светом и красотой, и путешественники ощутили, как сердца мгновенно освобождаются от сжавшего их холодного ужаса. В крике была радость первого зова кроншнепа после зимы, тепло и отрада первого солнечного сияния по весне. Как раз занимался рассвет, и в радужных оттенках золотистого света раннего солнца, просвечивающего сквозь туман, животные увидели, как темная угрожающая линия начала ломаться и распадаться, когда в нее ворвалось воинство эльфов со сверкающими и вспыхивающими на солнце мечами. Они завороженно смотрели, как гоблины в беспорядке отступали, и воздух наполнился звуками битвы — лязгом мечей и ужасными криками гоблинов, когда их ранили или убивали. Гоблины не смирились с поражением и сражались с ужасающей силой. Эти приземистые коротышки орудовали массивными саблями и булавами, словно перышками. Но они были медлительны и неуклюжи, и эльфы танцевали вокруг них, сбивая гоблинов с толку и осыпая насмешками, так что те злились и бешено нападали, пока не выбивались из сил; тогда эльфы быстро и ловко их добивали. Битва бушевала все утро, но в конце концов горстка оставшихся гоблинов удрала в глубь болот, и все опять успокоилось. Потом животные увидели выходящих к ним из тумана эльфов. Эльфы шли медленно, потому что бой был долгим и тяжелым, и они утомились. А еще они были невеселы, потому что убийство не в природе эльфа, и эльфы стараются по возможности его избегать. Даже убийство гоблинов для них — зло, поэтому они никогда не прославляли свои боевые победы.

Вскоре эльфы выстроились на тропе, и их предводитель заговорил:

— Вы в безопасности, — сказал он. — Добро пожаловать на землю Шейгры. Я Фарайд, военный вождь морских эльфов, и пришел, чтобы отвезти вас к Аурелону, Повелителю моря. Нам стало известно, что силы Дреагга пошли на вас облавой и вы сильно запаздываете. А теперь хлебните этого питья; оно подбодрит вас до поры, пока вы не сможете отдохнуть и подкрепиться в пещерах Элгола.

Из-под одежды, сотканной из серебра, Фарайд достал флягу и протянул Набу, который поднес ее к губам и сделал большой глоток игристого напитка. Цвета мальчик не разглядел, но аромат напомнил ему сладкий запах созревшего на солнце клевера, и он почувствовал, как по телу, оживляя и освежая, разбегается тепло. Он передал флягу Бет, после чего Фарайд забрал ее обратно и наполнил из нее большую чашеобразную раковину, переливающуюся изнутри перламутром, — чтобы напились звери.

Когда они утолили жажду и к ним стали возвращаться жизнь и бодрость, Фарайд повел маленькую компанию путешественников через болото. Эльфийская армия последовала за ними. Проходя по месту битвы, звери содрогались от отвращения, видя, как сочащаяся из ран гоблинов черная кровь смешивается с застойными маслянистыми водами болота. Весь район теперь густо пропах омерзительным зловонием, исходившим от этих ран, и животным было трудно дышать. Они пробирались между толстыми уродливыми телами, лежавшими там, где их завалили, и отворачивались от лиц, в смерти еще более мерзких, чем при жизни. Отвратительные, распухшие рожи исказились и искривились, а слюнявые липкие губы выражали такие ненависть и презрение, что даже после гибели выглядели устрашающе. Зрелище смерти напомнило Набу о Голконде, и он рассказал Фарайду о том, как гоблины обошлись с цаплей, но эльфы уже об этом знали, поскольку по пути сюда видели страшное место расправы.

— Мы собрали ее воедино, и она будет спать спокойно, — сказал эльф.

Набу стало легче — он чувствовал вину за то, что усомнился в верности Голконды, и не мог освободиться от ощущения своего рода ответственности. Вот и еще одно животное, которое положило свою жизнь ради него; и мысль об их любви и вере заставила его остро проникнуться смирением.

Они шли и шли, туман понемногу редел, а земля становилась не такой топкой. И вот зверей внезапно ослепило солнце теплого мартовского дня. Они как будто омылись в золотистом свете, и все зло и ужас болота превратились в воспоминание. Теперь отряд стоял на краю небольшого ровного участка, заросшего деревьями, вереском и высокой травой и покрытого пестрым одеялом из коричневых и зеленых цветов, а с дальней его стороны сверкало и искрилось на солнце море. Никто из животных, кроме Бет, никогда не видел его раньше, и этот первый волшебный проблеск синей необъятности навсегда сохранится в их памяти. Бет, которая обожала море так же, как и землю, словно вернулась домой. Когда крики чаек и соленый ветер, бьющий им в лица, растревожили память, сердце девочки забилось от волнения и предчувствий, в нем ожили воспоминания о восхитительных каникулах на море.

Животные стояли на вершине утеса и восхищенно разглядывали море. Дул сильный ветер, и неровная поверхность волновалась, словно сотни маленьких белых лошадок мчались к берегу, по мере приближения набирая скорость и силу, и в конце концов обрушивались на маленький каменистый пляж под утесом, где стоял отряд. По обе стороны пляжа в море выдавались огромные скальные выступы, и волны разбивались о них, яростно взметываясь вверх фонтанами брызг и опадая легким безобидным ливнем. Иногда солнце ловило брызги и просвечивало в них мгновенной, тут же исчезающей радугой. Наб и Бет, чьи тела еще не совсем избавились от давешней болотной сырости, обнялись, чтобы противостоять холодному ветру, дующему с моря и отбрасывавшему волосы им за спины. Дикая сила и мощь природы, которая ясна уму, но редко бросается в глаза на суше, здесь выступала напоказ, зримая и удивительная, и, стоя рядом с этой огромной, находящейся в постоянном движении массой, Наб показался себе совсем маленьким и незначительным. Казалось, непрерывно меняющиеся сине-зеленые глубины забрали себе его проблемы и заботы да и затеряли их в ряби и вихрях воды, разбивающейся о скалы. Мальчик был загипнотизирован всеобщим бурлением и затерялся сам в рисунке и ритме волн, налетающих, а затем отступающих, налетающих и отступающих, снова и снова… Он погружался в пульсацию моря, пока не стал с ним единым целым.

Бет, продрогшая, но счастливая от того, что их злоключения на болоте завершились, вдруг поймала себя на том, что глазеет на эльфов, рассыпавшихся поодиночке и попарно вдоль вершины утеса. Хотя Наб рассказывал ей о лесных эльфах Элмондрилла, она не ожидала, что почувствует к ним такую живую симпатию. Она была очарована этими созданиями. «Эльфы, — медленно проговорила про себя девочка, словно заклинание, и еще раз, как будто не веря, что те действительно здесь: — Я вижу эльфов!» Конечно, об их существовании среди уркку ходили слухи, и Бет припомнила кое-какие истории, которые мать рассказывала или читала ей на ночь, но никто, даже элдрон, не верил, что эльфы действительно существуют. Никто не мог объяснить, откуда взялось представление об эльфах, но, тем не менее, от рассказов о них всегда отмахивались как от фантазии. Фантазия! Вот они стоят, обратившись лицами к ветру, и солнце отблескивает золотом на их щитах и шлемах. Напряжение в битве с гоблинами брало свое, и эльфы восстанавливали истраченные силы и бодрость здесь, в своем Ситтеле; вот они и расположились — кто стоя, кто сидя — в молчании и покое и давали снизойти на себя его мощи. Бет разглядывала их, поражаясь, что так долго могла не верить в их существование. Вид хрупкой и изящной красоты эльфов взял ее за душу и наполнил глаза слезами грусти.

Прочие животные сидели рядком, все тихо смотрели на море, ощущая, как чары этого места и времени смывают болотное зло, пока не почувствовали себя снова очистившимися и ужасные воспоминания не улетучились. От времени, проведенного в болотах, в их думах осталась только высокая белая фигура Голконды, движущаяся сквозь мглу, словно яркая звезда в безлунную ночь. Цапля вновь стала единым целым, и порой при взгляде на горизонт животным чудилось, что они видят ее вдали над морем, летящую низко над волнами: огромные крылья медленно бьют то вверх, то вниз, длинный клюв вытянут вперед, будто пролагая путь в воздухе… А потом звери моргали, и видение исчезало, чтобы появиться где-нибудь еще.

В конце концов, когда солнце в небе начало клониться к горизонту, Фарайд встал. Он вытащил из пояса большую раковину в форме рога и, дунув, издал протяжный звук, низкий и скорбный. Звук, казалось, еще долго разносился над морем после того, как эльф отнял рог от губ. Он подождал некоторое время и подул в рог снова, и зов отозвался эхом, отразился от утесов к скалам внизу, а затем покатился поверх волн, пока не утих вдали. На этот раз с моря пришла ответная нота — она пробивалась сквозь рокот волн и стоны ветра, пока не добралась туда, где они стояли. Звук этот полнился грустью и страданием, но не отчаянием, ибо в его глубоких тонах звучала надежда. Тогда эльфы встали и двинулись вдоль утеса. Фарайд подошел к животным.

— А вы выглядите получше! — радостно заметил он, потому что глаза зверей, вялые и потускневшие от невзгод при их встрече в болоте, теперь прояснились и заблестели. Ветер и солнце заодно подсушили странников, а грязь и тина на их шкурах и на одежде, которую носили Наб и Бет, превратились в мелкие хлопья, которые они легко стряхнули. Брок, ненавидевший ходить грязным, долго чистился, а потом они с Сэмом поухаживали друг за другом, так что теперь их мех сиял: один густой и черный, цвета эбенового дерева, другой — как золото солнца осенним днем. Перья Уорригала расправились и улеглись ровно, а Перрифут стоял на задних лапах с ушами торчком и нетерпеливо подрагивал всем телом.

— Пойдемте, — сказал с улыбкой Фарайд. — Аурелон ждет нас на острове Элгол. — И он указал на маленький скалистый остров недалеко от берега. Волны не бились с яростью, а скорее нежно плескались о его отвесные каменные бока. Островок напомнил Бет трехъярусный торт. Нижний ярус, всегда лежащий под водой, был темно-коричневым и блестел от водорослей. Средний имел желтовато-коричневую окраску от наросших на нем ракушек, и среди охры вкрапливались, словно смородинки, маленькие иссиня-черные гроздья мидий. Третий, верхний, ярус был темно-зеленым от морских мхов, лишайников и плесени. С одного края на обнаженной скале сидела группа черных с белым куликов-сорок, и вдруг все они, сердито и пронзительно крича, снялись с места. Над водой быстро и низко пролетели от Элгола к берегу элегантные длинношеие бакланы и исчезли из поля зрения за мысом так же быстро, как и появились. А в вышине реяли и кричали белые чайки, плавая в воздушных потоках и описывая круги высоко в голубом небе.

К этому моменту эльфы добрались до места на утесе, с которого к пляжу спускалась крутая узкая тропа, и уже шли по ней вниз.

— Пойдемте, — снова позвал Фарайд и повел животных к тропе. Сначала тропа шла с довольно плавным уклоном через заросли невысокой травы, но потом внезапно резко ныряла, увлекая вниз по скалистому утесу. Фарайд пошел первым, чтобы указывать путь, а остальные гуськом пустились за ним по зигзагам каменистой тропы. Уорригал летел рядом, слегка важничая, довольный, что ему не приходится тащиться по земле. Кое-где из скалы сочилась вода, делая камень грязным и скользким, и путникам приходилось осторожно переступать через лужицы. Бет страшилась больше прочих животных, потому что боялась высоты. Пересекая эти коварные клочки грязи с отвесным обрывом по одну сторону узкой тропки и лишь крохотными зацепками, за которые можно было ухватиться руками, по другую сторону, под налетающим с моря ветром, она время от времени просто впадала в панику, хотя Наб, который шел впереди нее, ждал с протянутой рукой, чтобы поймать ее ладонь, как только она окажется в пределах досягаемости.

По мере того как путешественники спускались по тропе, рев волн становился громче. На последних шагах вниз сердца у зверей от волнения забились быстрее, и наконец они с радостью и облегчением шумно спрыгнули на окатанные камни и гальку берега. С высоты их собственного роста море выглядело совсем иначе — с утесов они как будто смотрели на картину, зато теперь ступили на полотно сами, стали его частью, полностью растворились в окружающих звуках и запахах. В них вливалась безграничная энергия и сила моря, до тех пор пока они не почувствовали, что вот-вот взорвутся. Их охватило неудержимое желание пробежаться вдоль берега, и Сэм внезапно сорвался с места. Домчавшись до самой кромки моря, он понесся по мелководью, где о берег разбивались волны. Прочие побежали следом: Перрифут наперегонки с Броком, за ними Наб и Бет. Они прошлепали по воде навстречу ветру и соленым брызгам до самых скал в конце пляжа, а затем побежали обратно, туда, где ожидали Уорригал и Фарайд. Глаза у них счастливо сияли, и Фарайд захохотал, когда они остановились перед ним, тяжело дыша.

— Рад, что море вам пришлось по вкусу, — сказал он, и звук его смеха так перемешался с шумом волн и криками морских птиц, что получалось, будто с ним заодно хохочет весь берег.

Он повел их в направлении, противоположном тому, куда они бегали, — к скалам на другом конце пляжа. Под ногами погромыхивали камешки. Ближе к морю галька была все еще влажной и блестящей от недавнего прилива, и в отличие от тусклых серых, черных и белых больших камней выше по берегу, эти камешки — помельче, окатанные и сглаженные морем, — сияли, как драгоценности. Здесь встречались темно-красные и зеленые, оранжевые и черные как смоль; некоторые были в крапинку, или в полоску, или сплошь черные за исключением широкой или узенькой чистейшей белой полосы, опоясывающей их или образующей круг или же овал с одного конца. Другие выделялись своими очертаниями — идеально круглые или овальные, или же в форме крохотных гор. Наб и Бет постоянно останавливались, чтобы подбирать и рассматривать их; каждый камешек был уникален и прекрасен по-своему, и так хотелось сохранить их все. Они с неохотой выбросили камешки, чтобы те навсегда затерялись в море.

Наконец они достигли скального выступа и начали карабкаться по нему. Поначалу камни были сухими и ракушки давали конечностям хороший упор, так что животные не встречали затруднений, но по мере того, как скалы уходили дальше в море, они делались влажными и скользкими от покрывающих их коричневых и зеленых водорослей. Особенно трудно перемещение по скалам давалось Перрифуту, Броку и Сэму. Они привыкли к лесам и полям, у них не было навыков, которые пригодились бы в этом совершенно ином мире. Набу с Бет удавалось перешагивать на соседние камни, поэтому они справлялись относительно легко, но им приходилось ждать, пока остальные их догонят, или же возвращаться, чтобы помогать им (что зверей тихо бесило), спуская вниз или перетаскивая с одной глыбы на другую. Привыкшие к мягкой земле подушечки на лапах животных поранились и болели от острых ракушек, а иногда кто-нибудь случайно наступал на улитку-«морское блюдечко», спиральная раковина больно впивалась в лапу, и зверь едва не соскальзывали с камня, пытаясь ее стряхнуть.

Вскоре они ушли по скалам так далеко, что, оглядываясь на берег позади, видели бегущие мимо волны. С наступлением прилива лужи морской воды между скал становились все больше и глубже, и когда животные оборачивались, то оказывалось, что скалы, по которым они прошли, покрыты водой, так что они были отрезаны от берега и не могли вернуться, даже если бы захотели. От этой мысли Наба пробирала дрожь. В лужах кружились и танцевали в едином ритме с морем водоросли, и маленькие рыбки в них быстро прятались под защиту листьев, когда путники проходили мимо. Некоторые из луж теперь стали так широки, что Набу и Бет было проще переходить их вброд, перенося прочих; так они и делали. Бет беспокоилась, не зальется ли вода через верх в ее веллингтоны, а Наб наслаждался ощущением вихрящейся вокруг лодыжек воды.

В конце концов животные обогнули большой валун и увидели перед собой Фарайда и нескольких эльфов, собравшихся вокруг него. Камни закончились, и впереди было только море, простирающееся до горизонта — длинной закругленной линии вдали, окрашенной в золото там, где за нее только-только начинало опускаться солнце. Затем, к своему удивлению, путники увидели морских котиков — их серые головы качались вверх-вниз в воде. Тюлени равно удивились, увидев лесных жителей, и, будучи очень любопытными, глазели на них до тех пор, пока не почувствовали, что вышли за границы вежливости. Тогда они повернулись в воде к ним спиной. Но затем котики — по-видимому, не в силах сдержать свое ненасытное любопытство, — обернулись и снова принялись таращиться на визитеров круглыми черными глазами, глубоко посаженными в блестящие куполообразные головы. Фарайд подозвал их, и они подобрались ближе к скалам, после чего другие эльфы вскарабкались им на спины, и тюлени устремились через море к Элголу.

— Это мы так будем переправляться? — с тревогой спросил Брок у Фарайда, осторожно пробираясь к скале, где стояли остальные. Эльф с улыбкой обернулся.

— Других способов нет, разве что ты умеешь плавать, — сказал он, и барсук внутренне застонал.

— Я повезу тебя с собой, — засмеялся Наб, но Брок решительно заявил:

— Сам справлюсь!

Перрифута под конец их прогулки по камням в основном несли на руках, а Сэму с его более длинными ногами было управиться легче, чем барсуку, но Брок отказался от всякой помощи, решив сделать все самостоятельно. Он снова оказался в положении, когда от него потребовалась вся его отвага. «Хорошо Уорригалу», — думал он, глядя на птицу, усевшуюся на скале и смотрящую в море. Уорригал, однако, не был так беззаботен, как представлялось Броку. Филину никогда прежде не доводилось летать над таким обширным водным пространством и в таких яростных и порывистых ветрах, норовящих сбить его с крыла. Он наблюдал за группой чаек и пытался, как только мог, ухватить любые подсказки, восхищаясь тем, как чайки использовали ветер вместо попыток бороться с ним.

Наб и Бет сели рядышком на скалу у самой кромки моря и уставились в серые глубины. Они забрались так далеко, что волны здесь не разбивались о скалы; вместо этого вода прибывала и опадала, напоминая Набу слова Викнора, которые он слышал, казалось, так давно: «И в радости от своего творения наделил он его частью своей собственной силы, чтобы оно вздымалось и перекатывалось подобно его дыханию». Словно загипнотизированный движением, Наб смотрел, как вода уходила в воронки меж гладких, округлых скал, бешено врывалась обратно, а затем ее снова высасывало — почти в том же темпе, как отступали волны перед очередным натиском. И вот он опять уловил тот длинный скорбный зов с моря, который они слышали на вершине скалы в ответ на рог Фарайда, и, подняв глаза, увидел, что вернулись тюлени. Значит, именно они издавали этот крик. Чем-то он был очень тюленям созвучен, ибо голоса этих грациозных существ, казалось, передавали всю боль и страдания всех животных на свете, и в то же время котики заключали в себе саму суть зверей: чистоту, невинность, силу и, возможно, новый элемент — надежду. Сейчас они плыли привольно и надолго уходили под воду; их головы внезапно исчезали, а потом совершенно неожиданно вновь появлялись где-то в другом месте. Вскоре тюлени очутились у скал, тяжело дыша и время от времени отфыркиваясь через ноздри так, что дрожали их длинные усы. И все время котики поглядывали на это странное, но очень любопытное сборище сухопутных существ, которые по неведомой причине сильно нервничали и остерегались воды.

Наб повернулся к Бет.

— Я помогу тебе спуститься, — сказал он, пытаясь казаться храбрым и беспечным, но, по правде говоря, он был так же испуган и обеспокоен, как и все остальные. На самом деле, пожалуй, Бет нервничала меньше других, потому что пару раз побывала на яхте с отцом, когда они отдыхали у друзей, живших на побережье, а кроме того, она хорошо умела плавать. Держась за руку Наба, она спускалась спиной вперед со скалы, пока не почувствовала, что ее сапоги в воде, а затем ей удалось перекинуть одну ногу через спину тюленя, который подплыл и все время работал ластами, чтобы ровно держаться у скалы. Она опустилась на его спину, а затем, плотно обвив его ногами, отпустила руку Наба и обнаружила, что вполне комфортно покачивается вверх-вниз на морском котике, если не считать того, что ее джинсы промокли выше колен и теперь холодили и прилипали к ногам.

— Я с тобой! — требовательно выпалил Перрифут.

— Ладно, лентяй, прыгай, — улыбнулась Бет, и Наб сверху вручил ей зайца. Она посадила Перрифута перед собой, а сама наклонилась и обняла обеими руками шею тюленя так, чтобы ее лицо покоилось на его спине всего в нескольких дюймах от воды.

«Никакой гордости», — подумал Брок, но Перрифуту, с его короткими лапами, было бы совсем не сподручно цепляться за тюленя и переправляться в одиночку.

Бет попыталась что-то сказать котику, но тот ее как будто не услышал. Фарайд крикнул:

— Они не говорят на вашем языке, они знают только язык моря. Я скажу ему, когда трогаться. Ты готова?

Она ответила, что да. Фарайд что-то сказал тюленю, и тот внезапно пустился в плаванье. Поначалу Бет держалась с трудом, потому что тюлень был очень скользким, и она запаниковала, глотнув соленой воды. Но как только девочка привыкла к мощному ритму его движения и приспособилась более или менее угадывать, когда они пробьют волну, и задерживать дыхание, она начала наслаждаться поездкой. Под ее склоненным лицом пролетало сине-зеленой рябящей массой море, и, оглядываясь назад, она видела белый пенящийся след, оставленный ластами тюленя. Она повернула голову в сторону так, чтобы видеть небо там, где оно на горизонте встречалось с морем, а когда они отплыли подальше, смогла увидеть другие заливы и пляжи вдоль побережья. Берег выглядел пустынным, если не считать одинокого коттеджа на горе, поднимавшейся из моря, словно сказочная крепость. Бет прикинула: а вдруг кто-нибудь смотрит на море? И что они подумают, если увидят ее — девочку в коричневом плаще, катающуюся на спине тюленя? Ущипнут себя, чтобы убедиться, что не спят, решила она; впрочем, теперь она с тюленем слишком далеко в море, чтобы их кто-то мог отчетливо разглядеть с берега.

— Как ты там? — окликнула она Перрифута, но тот не слышал ее сквозь рев моря. Он плотно зажмурился и дрожал от страха, распластав лапы по темной скользкой спине тюленя и выпустив когти на всю длину в попытке хоть за что-нибудь ухватиться.

Девочка повернула голову, чтобы взглянуть на остальных, пока еще держащихся у берега. Похоже, они вот-вот отчалят. Брок, попытавшись сесть на спину одного из котиков, свалился, и Набу пришлось вытаскивать его из воды; поэтому теперь барсук снизошел до того, чтобы ехать с Фарайдом, и сидел верхом на тюлене, всем своим видом выражая, как ему неуютно, а эльф придерживал его сзади. Сэм ехал с Набом. Как и Бет, он однажды ранее побывал на море со своим хозяином-уркку, и тоже чувствовал себя вполне уверенно. Собственно говоря, он привык купаться в прудах вокруг Серебряного Леса и подумывал, не отправиться ли на Элгол вплавь, но ему не нравился вид волн, да и остров был далековато от берега. Однако сознание того, что он в состоянии и сам добраться, если свалится, придавало Сэму смелости, а это помогло и Набу почувствовать себя лучше, когда он неуверенно уселся на спину тюленя позади пса.

— Попроси его плыть помедленнее, — закричал он через волны Фарайду, и эльф сказал об этом тюленю, прежде чем они двинулись от скал.

— Сэм, сиди спокойно! — выкрикнул Наб, потому что собака завертелась перед ним и попыталась дотянуться пастью до воды, чтобы поиграть с волнами.

— Не беспокойся, я тебя поймаю, если соскользнешь, — со смехом отвечал Сэм.

Уорригал над их головами летел против ветра. Филин справлялся с сильными воздушными потоками не без труда, пока не подлетел баклан и не показал ему, как летать низко над водой, где ветер был не так порывист и более ровен. Уорригалу казалось, что, чем ближе к воде он летит, тем меньший простор у него останется для исправления любой оплошности, прежде чем он упадет в море. Однако когда он все же последовал примеру баклана, то обнаружил, что прием работает, и вскоре филин с огромным удовольствием скользил над волнами рядом с товарищами, которые смотрели на него с завистью.

Вскоре даже Брок и Наб немного расслабились и начали наслаждаться поездкой. Они пришли в восторг, увидев перед собой лишь безбрежный океан, мерцающий в предвечерних солнечных лучах, и приободрились, чувствуя ветер в волосах и брызги на лицах. Они предугадывали легкий удар, с которым котик встречал каждую волну, и азартно готовились к следующему. Только Перрифут, маленький и полностью оторванный от стихии, в которой он был хозяином положения, продолжал трястись и от страха не мог даже открыть глаза.

Они приблизились к Элголу и начали медленно огибать остров. Другие тюлени, гревшиеся на маленьких скальных выступах, поднимали головы и окликали товарищей. Путешественники завороженно смотрели на крутые склоны, обильно покрытые ракушками и морской травой. Водоросли колыхались у основания острова, словно защитный занавес. Вскоре путешественники завернули за угол и полностью скрылись из виду с побережья. Перед ними лежал крошечный залив, окруженный галечным пляжем, на котором стояла группа эльфов. Тюлени подплыли к пляжу, и посетители острова увидели чуть возвышающуюся над окружавшими эльфами фигуру, которая принялась неторопливо им махать. У махавшего были длинные седые волосы, ниспадающие на плечи и спускающиеся до пояса, а на грудь водопадом обрушивалась белая борода. Тюлени не могли заплыть прямо на берег и остановились невдалеке от него. Наб и Фарайд спустились с их спин в море. Наб тащил Брока, Бет несла в руках Перрифута, который начал приходить в себя после тяжких испытаний, Сэм плыл рядом с ними. Уорригал, не желая высаживаться на берег раньше прочих, медленно летел рядом с ними впритирку к макушкам волн, наслаждаясь новообретенным умением.

Наконец они с плеском выбрались из воды и остановились, мокрые и дрожащие на холодном мартовском ветре с моря. Фарайд повел их вверх по небольшому откосу к эльфам. Толпа раздвинулась, и вперед выступил высокий седовласый эльф. Он шагал медленно и слегка сутулясь, а когда подошел поближе, звери увидели, что у него загорелое и обветренное лицо, а кожа иссечена морщинами, как старое яблоко. Остановившись, он глянул на них ярко-синими глазами, сверкающими и искрящимися мудростью и весельем. Вот странно — юность его души и преклонный возраст тела удивительно дополняли друг друга.

С плеч эльфа на берег спадал длинный плащ, который, казалось, точно совпадал по цвету с морем, и в этот момент он был темно-серым, усеянным белыми пятнышками. Позже они узнали, что плащ и вправду менял свой цвет вместе с морем так, что его обладатель в море был почти невидим. Вокруг головы эльф носил тонкий серебряный обруч с вделанным спереди простым темно-зеленым камнем.

— Аурелон, Повелитель морей, — объявил Фарайд, и подтолкнул животных чуть ближе к седовласому Лорду-эльфу, так что немного нервничающие звери выстроились в линию. Хотя Аурелон внушал почтение и от него веяло могучим волшебством, странники его не испугались. Он подходил к каждому из них по очереди и клал руку на голову, или же брал за плечи, всматриваясь в лица, а когда он улыбался, зверям казалось, что их охватывает тепло, словно от летнего солнца. Последним он подошел к Набу и долго стоял перед ним — даже почудилось, что он так простоит вечность, — и Набу показалось, что он видит слезы, навертывающиеся в уголках глаз Лорда; но он никогда никому об этом не рассказывал, к тому же — кто знает, может быть, то был всего лишь солнечный блик, отразившийся от плаща.

— Мы долго тебя ожидали, — сказал он, и голос его прозвучал музыкой моря. — Долго, очень долго. Пойдемте со мной. Вы наверняка замерзли, проголодались и устали после мытарств в болотах.

Солнце уже садилось за горизонт, и небо наполнилось вечерним золотистым светом. Белые облака, носившиеся под голубым куполом весь день, теперь исчезли, и в небесах темнело. Животные потянулись за Аурелоном вверх по берегу, вместе со следовавшими позади эльфами. Он повел их в большую пещеру. Поначалу их встретили темнота и громкое эхо от хруста собственных шагов по гальке. Чем дальше, тем сильнее и сильнее в этом месте пахло влажными морскими водорослями, потому что солнце никогда не проникало сюда, чтобы подсушить то, что оставалось от прилива.

Понемногу глаза странников привыкли к темноте, и они разглядели поблескивающие стены пещеры и широкий выступ, проходящий по обе стороны примерно на высоте плеч Наба. Вдоль выступа бежал ряд выдолбленных морем ложбинок. В ложбинках собирались озерца воды, в которых помахивали своими тонкими ветвями малиновые и зеленые морские анемоны и плавно струились пряди красных или бурых морских водорослей. Дно многих из этих маленьких лужиц было ярко-розовым, в результате смесь цветов напоминала миниатюрные сады. Наб и Бет не смогли удержаться, чтобы не остановиться и не заглянуть в них. Они водили в них пальцами, осторожно раздвигая леса зеленых водорослей и наблюдая, как оттуда вылетает рыбка, чтобы найти другое укрытие. По дну медленно ползали под тяжестью веса раковин маленькие ярко-желтые улитки-литторины, и один раз они увидели краба-отшельника, осторожно высунувшего клешни из пустой скорлупы моллюска, в которой он устроил себе дом.

Пещера здесь раздалась и стала немного больше. Аурелон остановился, и эльфы разошлись по темным уголкам у стен, чтобы заняться собственными делами. Хотя все они ушли от берега острова довольно далеко и пляж был уже не виден, в пещере было удивительно светло. Сияние исходило от желтых и серебристых прожилок, пронизывающих скалу. В дальней стене зала море высекло сиденье со спинкой и подлокотниками, сглаженными бесчисленными приливами.

— В этом кресле я сижу, когда бываю в здешних местах, а случается это не так часто, — сказал Аурелон, подошел вместе с путниками ближе к сиденью и опустился на него. — Мне тут нравится, — продолжал он, — это одно из моих излюбленных мест. Я обрадовался, когда узнал, что должен встретиться с вами здесь, в землях Шейгры на острове Элгол, ибо мне редко выпадает случай сюда приехать и я всегда радуюсь такой возможности. — Он остановился, словно отвлекся мыслями, и молча уставился в землю, пока не подошли эльфы с едой и питьем в маленьких чашах из раковин; они передали чаши гостям, прежде чем вернуться за своими собственными. Пока эльфы сновали туда-сюда, Бет заметила, что серебряный свет, которым они сияли в темноте при входе, потускнел в главной части пещеры; теперь они больше не светились, а скорее лучились слабым белым сиянием, похожим на свет луны, когда она задерживается на небе поутру или появляется ближе к вечеру. Вскоре все сидели на влажной гальке на полу пещеры и деловито ели и пили. Были слышны только отдаленный грохот моря о берег да звяканье сделанных из раковин кубков и тарелок.

Еда была простой и незамысловатой в отличие от огромного множества разнообразных блюд, которые предложили животным лесные эльфы на пиршестве у Викнора (от рассказов Наба о нем у Бет так и текли слюнки). Тут всем дали просто по чаше, в которую положили немного морского ирландского мха и ламинарий, измельчив и то и другое, и на вкус они были довольно горькими; однако сюда же добавили нежного зеленого морского салата — похрустывающего, со сладким привкусом, — так что все вместе выходило вкусно. В бокалы налили того же напитка, что давал им Фарайд, когда только-только спас на болоте; питье, ничуть не менее приятное, чем тогда, полностью отогрело их и очистило дух друзей от последних остатков тьмы. Путешественники даже не подозревали, что настолько голодны — ведь они не ели с тех пор, как вступили в Блор. Вскоре они покончили с содержимым мисок и кубков. Фарайд, который сидел рядом с ними, поманил пару эльфов, те вскочили и забрали кубки и чаши, чтобы снова наполнить их. Так произошло еще раз, пока наконец звери не почувствовали, что насытились.

Убедившись, что они поели как следует, Аурелон заговорил:

— Расскажите нам о себе, — сказал он. — Давайте послушаем вашу историю с самого начала, потому что, хотя ее части дошли до наших ушей, они как кусочки мозаики, которые нужно соединить вместе, чтобы сложить картину.

Эльфы перестали разговаривать и выжидательно смотрели на животных, а Аурелон улыбался им со своего сиденья в скале. Наб посмотрел на Брока.

— Давай, — прошептал он. — Начинай. Каждый будет подхватывать в местах, которые он знает лучше остальных.

Броку припомнились времена, когда ему предстояло выступать на том памятном собрании Совета — давным-давно, в Серебряном Лесу. Он поведал ту же историю, которую повторит и сейчас, но как же мало он понимал тогда, чем все это обернется! Если бы кто-то сказал ему, что он в конечном счете изложит эту историю Аурелону, Повелителю моря, и компании морских эльфов на острове Элгол в стране Шейгра, он бы посмеялся. Тара сейчас им гордилась бы; как бы он хотел, чтобы она осталась жива и стояла рядом с ним, потому что это была в той же степени ее история, сколь и его. Он посмотрел на Уорригала, как и в тот первый раз, и филин, зная, о чем он думает, ободряюще кивнул ему, потому что Уорригал тоже отчетливо помнил то заседание Совета, когда они пытались убедить Уизена и Бруина, Руфуса и Стерндейла, Пиктора и прочих оставить Наба в лесу. Теперь он думал о них, ныне почти всех погибших, и гадал, что сталось со старым Уизеном. Брок начал свой рассказ, и филин внимательно слушал, но не перебивал, когда барсук что-то упускал или чуток перевирал. Потому что среди животных прерывать чье-то повествование — верх скверных манер.

К тому времени, когда рассказ был закончен, в пещере отдавалось громкое эхо шума волн, потому что прилив подступил уже высоко. Каждый из гостей выложил свою часть истории — даже Бет, которая рассказала, как жила жизнью уркку, и о том случае, когда она встретила Наба, и о побеге из дома в Серебряный Лес. Когда повествование завершилось, наступила тишина, слышался лишь плеск моря о стены пещеры. Эльфы, все еще под впечатлением услышанного, сидели неподвижно и тихо, восхищенно глядя на путешественников, пока наконец не заговорил Аурелон:

— Скоро здесь будет море. Пойдемте, вы наверняка устали. Фарайд отведет вас в вашу пещеру, и мы снова встретимся завтра. Пусть вам спится сном дельфина.

Он медленно встал со своего кресла, поднялся по выбоинам-ступенькам в стене к широкому уступу, прошел по нему до места с выемкой для сидения, и там устроился на ночь. Фарайд последовал за ним по ступенькам, поманив гостей за собой. Когда они добрались до уступа, в скале показался небольшой проход — туда, в этот узкий коридор, и направился эльф. Потолок был так низок, что только Уорригал с Перрифутом смогли пройти, не пригибаясь, остальным приходилось ползти на животах, и лишь серебристое свечение, исходящее от Фарайда, указывало им, куда двигаться.

Перрифут вошел в туннель последним и, прежде чем уйти, оглянулся на пещеру. Все эльфы уже расселись вдоль уступа и смотрели на море под собой; оно плескалось над площадкой, где все они совсем недавно сидели, ели и рассказывали свои истории. Всё вокруг наполнилось звуками и запахом моря. Перрифут отвернулся и последовал за остальными. Шум моря начал стихать. Туннель был довольно коротким, и вскоре заяц очутился в другой пещере, намного меньше той, которую звери оставили. Эта пещера, видимо, располагалась не так глубоко, потому что, стоя у задней стены, они могли через устье пещеры совершенно ясно разглядеть темное ночное небо снаружи и волны, накатывающие на гальку прямо у входа.

— Прилив сюда не доходит, — сказал Фарайд. — Проснувшись завтра, вы заметите, что привыкли к ритму волн, как к звуку собственного дыхания. Спокойного вам сна.

Он улыбнулся им и ушел, и путешественники снова оказались одни, впервые после болот. Только теперь, когда появилась возможность расслабиться, они поняли, насколько сильно устали. Стоило им только улечься, как они тут же погрузились в глубокий, спокойный сон. Черный занавес ночного неба с несколькими мерцающими в темноте звездами повис, как покров, над входом в пещеру, а шум волн унес их тревоги прочь.

Когда на следующее утро странники проснулись и выглянули из устья пещеры, то увидели, что чистое голубое небо вчерашнего дня исчезло. Теперь над морем громоздились серые угрожающие тучи, а воздух полнился мелкой туманной моросью. Прилив прошел, и животные вышли подышать воздухом. Они медленно прогулялись вдоль полосы водорослей, оставленных приливом минувшей ночью, и нашли куски деревяшек, отшлифованных и отбеленных морем до тускло-серебристого цвета. Бет прихватила их с собой, чтобы унести в пещеру. Еще они подобрали на берегу несколько камешков и ракушек, примерно таких же, какие вчера пришлось бросить на мысу.

Уорригал отважился полетать над водой, используя свои новоприобретенные навыки, а Сэм, Перрифут и Брок побегали наперегонки вдоль берега, прежде чем тихонько присоединились к Набу и Бет на скалах, где те сидели и глядели на серое море. Все было, как и сказал Фарайд: они действительно больше не слышали волн, разбивающихся о берег, вместо этого звук превратился в часть их самих, и прекратись он внезапно — они бы его хватились. Животные долго сидели, наблюдая, как море подходит и наполняет промоины между скалами, снова оживляя поникшие водоросли, плоские и тусклые — те расправлялись в воде и к ним возвращался цвет.

Затем, когда моросящий дождь усилился и животные начали намокать, они окликнули Уорригала и побежали обратно в свою пещеру. Эльфы оставили им немного еды и питья и, сидя прямо у входа, за которым снаружи капал дождь, они неторопливо и раздумчиво поели подогретых водорослей и выпили горячее содержимое кубков-раковин. Еда была той же самой, что им давали прошлой ночью, но вкус ее изменился, и всякое ощущение холода или сырости, казалось, пропадало, когда по телам растекалось тепло напитка.

От морского воздуха и шума дождя зверей снова потянуло в дремоту, и очень скоро все свернулись у задней стены, заснув беспробудным сном, а море тем временем билось о камни, взметывая в воздух огромные фонтаны брызг. Проснувшись, Наб увидел стоящую у входа и глядящую наружу Бет, тихо встал и подошел к ней; остальные все еще крепко спали. Проходя через пещеру, он заметил, что собранные ими камешки и коряжины аккуратно расставлены по стенам в маленьких трещинках и на уступчиках. Бет вздрогнула и обернулась, услышав за собой его шаги, а затем улыбнулась, обнаружив, что это он. Наб с ужасом увидел, что глаза у нее покраснели, а по щекам текут слезы.

— Что с тобой? — мягко спросил он, и, не отвечая ни слова, она обняла его и, рыдая, уткнулась головой ему в плечо. Он попытался успокоить девочку, поглаживая по волосам и прижимая к себе. В конце концов всхлипы утихли, она посмотрела на него блестящими от слез глазами и заговорила:

— Я думала о том, что будет с нами. Что случится в будущем. Я боюсь. Не понимаю почему, но здесь, у эльфов на Элголе, я чувствую себя такой счастливой! Здесь спокойно и безопасно, а там, в окружающем мире, все представляется кошмаром. Я хочу остаться, Наб. Я не хочу никуда идти. И я хочу, чтобы у нас был дом; у нас когда-нибудь будет дом? Где закончится наше путешествие?

— Не знаю, — сказал он, — но понимаю, что ты хочешь сказать. Я был счастлив в Серебряном Лесу, это был мой дом. Я думаю об этом все время. Хотя мне легче, конечно. Меня готовили к этому почти всю мою жизнь, и… и у меня там дома больше нет. Но ты — совсем другое дело! Бросить все ради этого… — Он умолк, потому что чувствовал себя в ответе за ее боль; ведь именно он увел ее из родного дома. У него не было сомнений, что ему следовало делать, и история, рассказанная лордом Викнором, была просто завершающей деталью мозаики. Но девочка была воспитана среди уркку; стоит ли ожидать от нее, что она поверит в истинность их задачи?

Бет уловила, о чем он думает, но плакала она не из-за этого.

— Наб, — позвала она, но он не поднял глаз. — Наб, посмотри на меня. Дело не в этом. Я, как и ты, знаю, что это правда. Я чувствую это сердцем. И я бы пошла с тобой куда угодно. Я только вот что говорю: я хочу, чтобы у нас с тобой был дом — когда-нибудь в будущем, — и я боюсь, как все повернется. Мы не знаем конца. Мы не знаем, что должно произойти. Вот в чем трудность.

Они долго стояли, тесно обнявшись, — два темных силуэта на фоне пасмурного неба. Затем, словно Ашгарот увидел их страхи и решил придать им сил, серые облака начали рассеиваться, в просветах стали проглядывать синие лоскутки и пробиваться лучи золотого вечернего солнца. Внезапно луч солнечного света изловил их у входа в пещеру и искупал в золоте; подняв глаза, они увидели, что туман рассеялся и море засверкало на солнце. Все их сомнения и страхи показались теперь нелепыми; с чего это они вдруг заколебались? Дети переглянулись и радостно засмеялись, а потом выбежали из пещеры и бросились по гальке вниз, туда, где о берег разбивались волны. Рука об руку пошли они вдоль прибоя, шлепая по воде и позволяя ветру с моря дуть им в лица и лохматить волосы.

Они вернулись и увидели, что все остальные слоняются у пещеры снаружи. У Брока, который сквозь пелену сна смутно слышал плач Бет, отлегло от сердца, когда он увидел их смеющиеся лица. Странствие давалось непросто каждому из зверей; но Брок понимал, что Бет труднее всего, и сквозь сон его изводила и не давала покоя мысль, что девочке плохо. Барсук проникся к ней почти такими же любовью и уважением, как к Набу. Он подбежал к детям, и те наклонились, чтобы погладить его. Затем все трое присоединились к остальным у входа в пещеру.

— Ну что, — сказал Перрифут, — пойдем, найдем эльфов? В пещере их нет — мы тут поискали, пока ждали вас.

Путешественники прошлись по скалистому острову и обнаружили, что эльфы собирают водоросли по другую его сторону. Еще там были тюлени, они играли в воде или грелись на камнях, и эльфы переговаривались с ними на языке моря. Аурелон сидел немного в стороне от других и, увидев странников, подозвал их к себе. Он поинтересовался, как прошел их день, как они себя чувствуют, и попросил Наба рассказать ему побольше о Викноре, Повелителе Лесных Эльфов.

— Много, много сезонов минуло с тех пор, как мы виделись, — сказал Аурелон. — Он был молод тогда, и могучи были его силы. Не было никого более достойного, кому было бы под силу исправить весь ущерб, нанесенный Аммдаром, и навести порядок в хаосе, оставшемся после него. Ашгарот вызвал меня вместе с Малкоффом и спросил, кто, по нашему мнению, преуспеет после низвержения Аммдара. То была бурная ночь. Он призвал нас в Леса Смуу, это на востоке; хлестал ливень, все вокруг промокло. Мы стояли, ожидая, под тамошними огромными деревьями, заросшими лозой и лианами, а с листьев стекала вода, и в небе грохотали раскаты грома. Тогда перед нами явился Ашгарот. Тогда я видел его всего лишь во второй раз. Мы говорили о Дреагге и Аммдаре и о зле, которое они породили. Его переполняла скорбь, но он поклялся нам тогда, что однажды пошлет Спасителя. «Будьте терпеливы», сказал он, и мы были терпеливы. — Он посмотрел на Наба, сидевшего рядом с ним, и положил руку на плечо мальчика. Наб ответил взглядом, и Аурелон улыбнулся. — Мы были терпеливы, — повторил он, скорее говоря сам с собой.

Они немного посидели в тишине, пока солнце почти не исчезло за горизонтом. Затем все вернулись в эльфийскую пещеру, где наелись и напились досыта. Когда с едой было покончено, Аурелон принялся рассказывать истории и легенды о землях на далеком замерзшем севере, откуда он прибыл, где огромные белые медведи бродят по ледяным пустыням, а гигантские киты играют в стылых водах среди айсбергов. Великое волшебство вложил он в повествование, и так зачаровал зверей, что они, слушая саги, переживали рассказанное в них и сами становились их частью. Наконец, когда луна поднялась высоко в ночном небе и прилив готов был залить их, они проползли через маленький туннель в собственную пещерку, где сразу уснули, спокойные и довольные, и все их сны были белым-белы.

Наверное, времен счастливее пребывания в Шейгре не знавал никто из друзей. Мгновения, которые они там проводили, казались особенно драгоценными, потому что, в некотором смысле, они их словно бы украли у судьбы. Не могло быть и речи о том, чтобы задержаться здесь надолго; они знали, что, уйдя, снова будут жить в непреходящей тени страха. Но покуда звери чувствовали себя в безопасности, чувствовали себя укрытыми от любого зла Дреагга, и поэтому пользовались каждым дарованным им мигом: лазили по заводям в камнях, или бродили по берегам, или просто сидели, глядя на могучее море. Один или два раза они отправлялись на мыс на спинах морских котиков, и там бродили среди дрока, вереска и мертвого коричневого папоротника, разговаривая о прошлом, о Серебряном Лесе и о тех, кого знали. Потом они ложились на мягкую траву, глядя на утесы и скалы внизу и на Элгол, очертания которого смазывали брызги от волн, и на тюленей, греющихся на скалистых выступах. Когда наступал вечер, Наб дул в раковину-рог, которую дал ему Фарайд, и они видели, как кто-то из тюленей плюхается со скалы в море. Затем животные спускались вниз, встречались с пловцами, и вскоре возвращались на их спинах в свою пещеру, где были расставлены миски с теплой морской капустой и кубки игристого напитка, чтобы они подкрепились, прежде чем присоединиться к эльфам.

Каждый вечер кто-нибудь из эльфов брал на себя роль сказителя, а прочие слушали. Иногда сам Аурелон рассказывал им о Древних днях, о днях До Человека, когда эльфы сражались с Дреаггом. Могучи были эльфийские герои тех времен, но велика была их трагедия. Он рассказал им об Эмбо и Друиме, об Уригилле и Мауэн, но больше всего он рассказывал им об Аммдаре, Серебряном Воине, еще не павшем тогда, и животные слушали с удивлением и трепетом, внимая рассказам о его величии и борьбе против Владыки Зла. Затем, все еще блуждая мыслями в тех туманных далеких днях, они возвращались в свою маленькую пещеру и спали, пока их не будило врывающееся в нее утреннее солнце.

Они оставались на Элголе почти до конца весны. Погода стояла в основном ясная, но холодная, а с утра часто бывала очень влажной и туманной, проясняясь к середине дня. Некоторое время животные пытались проникнуться идеей ухода, но это оказалось нелегко, поскольку пускаться в путь никому не хотелось. Наконец Аурелон поговорил с ними и мягко, но решительно объявил, что, если они полностью оправились, им следует идти дальше, к Малкоффу и горным эльфам. Затем он отвел Наба в сторону и уложил маленький, похожий на ракушку, флакон с Фарадоуном морей в футляр на Поясе Аммдара.

— Выйдете завтра, — сказал он. — Погода для путешествия вполне сносная, а времени в обрез. Задерживаться больше нельзя. Когда увидишь Малкоффа, передай ему мои приветствия.

Это было вчера, и вот звери проснулись утром своего последнего дня на Элголе. Над морем нависла влажная туманная морось, из-за чего все вокруг казалось серым и печальным, и море покрылось мелкой рябью и кругами там, где над водой сеялся дождь. Хуже дня для отъезда они бы не смогли выбрать даже нарочно. Они как раз собирались выйти из пещеры на берег, когда услышали странные звуки, разносящиеся над водой. Они доносились как бы издалека и, секунду-две внимательно прислушавшись, животные поняли, что они шли со взморья на мысе, и смогли различить в шуме моря среди других, менее знакомых тонов, голоса уркку. Внезапно шум стал громче — там явно шла какая-то потасовка и что-то таскали по булыжникам. В голосах уркку появились уже знакомые грубые ликующие интонации, а в их крики стал вплетаться чей-то негромкий плач, стоны и поскуливание. Самым же неотвязным звуком, однако, было тяжелое трескучее буханье, пробивавшееся сквозь прочий шум. После каждого из этих отвратительных ударов разражался шквал криков и повизгивания, за которым следовал хруст гальки, словно по ней что-то волочили.

Странники уставились в сторону мыса, но ничего не могли рассмотреть. Отчего-то, однако, у них похолодело на сердце, и страх, о котором они забыли за дни, проведенные на Элголе, вцепился в них ледяной хваткой. Загипнотизированные шумом животные стояли и прислушивались, не зная, что делать, пока Наб не заметил приближающихся к ним Фарайда с Аурелоном.

— Что это? Что происходит? — спросил Наб, когда эльфы остановились рядом с ним.

— Это уркку, — с гневом в голосе ответил Аурелон. — Время от времени они приходят и убивают тюленьих детенышей, пока те еще на земле и не способны уйти в воду.

Шум затих, а потом они услышали, как что-то столкнули в море, и зазвучал кашель запускающегося мотора. Потом наступила тишина, если не считать визгливого гудения двигателя и плеска, с которым пробивалась сквозь волны маленькая лодка.

— Судя по звуку, они как будто переправляются на Элгол! Раньше такого не бывало. Немедленно вернитесь в пещеру. Я пойду с вами. Фарайд, уведи эльфов, пусть они рассеются между скал. Наб и другие подождут, пока уркку не уберутся подальше, но может быть, им придется уйти раньше, если что-то пойдет не так. Я хочу постоянно знать, где уркку, пока они на острове. Собери вместе пять тюленей и держи их в укрытии где-нибудь здесь поблизости. Скажи им, чтобы были готовы двигаться быстро. Докладывай мне как можно чаще.

Фарайд ушел, чтобы забрать остальных эльфов, а Аурелон быстро повел животных в их пещеру. Устье было ýже самой пещеры, таким образом по обеим сторонам от него тянулся довольно большой кусок каменной стены, за которым звери могли прятаться и наблюдать за берегом незамеченными. Аурелон поставил Наба, Бет и Перрифута по одну сторону входа в пещерку, а Брока, Сэма и Уорригала — по другую. Сам он оставался сзади в тени так, чтобы, двигаясь из стороны в сторону, получить максимально широкий обзор.

Не произнося ни слова, они ждали с колотящимися от страха сердцами. Наконец услыхали, как лодка скребет по невидимым отсюда камням справа от них, после чего, судя по звукам, ее втащили на берег. Громкие голоса уркку звучали очень близко, но ни с одной из сторон из пещеры самих их видно не было. Лодку затащили еще дальше, а затем голоса стали слабее, и звери услышали тяжело бухающие шаги людей, идущих вдоль берега и удаляющихся вверх по скалам.

— Ушли, — со вздохом облегчения сказал Перрифут.

— Они вернутся, — ответил Наб. — Их лодка все еще тут.

Прошло совсем немного времени, и раздались те же звуки, что они слышали ранее с материка, только намного ближе и яснее. Животных, понимавших, что происходит, душил гнев. В пещеру вбежал Фарайд.

— Они с тыльной стороны острова, но заворачивают по направлению к этому пляжу. Аурелон, мы ничего не можем предпринять? Они вырезают всех щенков. Мы не можем стоять в стороне.

Как раз в этот момент животные заметили, что снаружи поднялась страшная суматоха. Они осторожно выглянули из входа в пещеру и увидели, что один из уркку отделился от группы и несется по берегу к маленькому белому тюлененку. Путники с ужасом смотрели, как мать неуклюже шлепает позади, тщетно пытаясь догнать их и предотвратить неотвратимое. А потом уркку догнал детеныша и, подняв над головой огромную деревянную дубину, опустил ее на череп щенка, который заскулил и заплакал. Уркку снова поднял и опустил дубину, и тюлененок, дернувшись, рухнул на землю. Из раны в его голове лилась кровь, в море потекла красная струйка. Мать все еще пыталась дотянуться до своего ребенка, когда уркку достал нож и начал снимать с него шкуру, хотя хвостик малыша все еще трепетал.

Вся ужасающая сцена закончилась в считанные секунды. Бет рыдала за спиной Наба, закрыв лицо руками, плечи ее тряслись. Мальчик обернулся, чтобы успокоить ее, и вдруг увидел, что Сэм мчится к выходу из пещеры.

— Сэм, нет! — вскрикнул он, но было слишком поздно; собака вцепилась в руку мужчины. Уркку закричал и попытался стряхнуть собаку, но Сэм не сдавался. Мужчина попытался воспользоваться своим ножом, но не смог, потому что Сэм ухватился как раз за вооруженную руку, и в конце концов, когда зубы пса вонзились в плоть глубже, человек выронил нож — тот со стуком упал на камни. Мужчина снова закричал, и на этот раз животные в пещере услышали топот уркку по камням и их голоса, перекрикивающиеся с человеком на берегу.

— Уберите эту собаку! Она бешеная! — отчаянно взвыл тот. — Не стреляйте, можете попасть в меня! Огрейте ее дубиной!

Аурелон теперь стоял поперек входа, пытаясь не дать остальным выскочить на помощь Сэму.

— Нет! — велел он. — Я требую, чтобы вы остались! Если выйдете, вас убьют, и мы пропали навеки.

— И что — пусть, значит, убьют Сэма?! — возразил барсук, обозленный и полный решимости не дать другу погибнуть, пока он, Брок, рядом.

Аурелон не ответил ему. За всю свою долгую жизнь ему редко доводилось принимать такие трудные решения, но он не сомневался, что прав, не давая им выйти, пусть даже самому ему это стоило неимоверных мук.

Животные не видели, как опустилась дубина, но услышали и удар, и рык боли, когда Сэм отпустил руку и откатился на гальку. Затем дубина снова опустилась, и раздалось слабое поскуливание.

Сквозь горестное смятение они расслышали голоса уркку снаружи:

— Чертова собака. Как она сюда попала? Как твоя рука?

— Она выбежала из той пещеры. Интересно, может, это та стая, из-за которой все беды? Ну, помните, про них было в новостях — они охотились на овец и воровали пищу, и говорят, что с ними два беглеца.

— Может быть, — сказал другой голос. — Ну что, пойдем посмотрим в пещере?

Животные слишком оцепенели от страдания, чтобы толком уразуметь сказанное, зато Аурелон разобрал все четко, и к тому же услышал хруст гальки под тяжелыми шагами людей, направлявшихся ко входу в пещеру. Именно в этот момент разразилась буря. Ветер, который начался, когда уркку только прибыли на Элгол, и отнес туман в сторону, теперь внезапно пугающе усилился и теперь не просто задувал, а сметал всё стоящее на пути. Он налетал на море, вздымая огромные волны, увенчанные белыми гребнями. Бухту затянуло туманом водяной пыли. А затем грянул ливень, обрушиваясь потоками на море и на берег. Уркку приходилось налегать на ветер и кричать, чтобы быть услышанными.

— Нам лучше вернуться, пока не стало хуже. Уходим! — крикнул один, и другой, тот, с кем схватился Сэм, откликнулся:

— Барбоса возьмем с собой! У него могут найтись хозяева на материке. Я с них что-нибудь стрясу за то, что он сделал с моей рукой.

Тогда вклинился третий голос:

— Нет. Шторм слишком скверный. Посмотрите на волны. Давайте укроемся в пещере, пока он не стихнет. В шторм нам ни за что не выбраться.

Прочие согласились. Они подобрали мокрое, замызганное тело Сэма. У Наба все сжалось внутри, когда оно, брошенное в лодку, приземлилось с тяжелым ударом.

— Возьмем шкуры в пещеру. Смотрите не намочите их! — снова велел третий голос, а затем раздался грохот бегущих по гальке ног.

Аурелон проговорил:

— Быстро! Уходим в эльфийскую пещеру. Уркку уже почти здесь!

Но поздно. Ошеломленные и сбитые с толку животные реагировали медленно, а люди, спасающиеся от бури, бежали довольно прытко. В пещере внезапно потемнело, когда на входе встали пятеро уркку, и животные с ужасом осознали, что оказались в ловушке. Сначала уркку не могли ничего рассмотреть внутри, потому что их глаза не привыкли к темноте, но затем один из них заметил маленькую группу животных, припавших к стене, и дрожащих от напряжения мальчика и девочку с загорелыми, обветренными лицами; дети смотрели на него расширившимися от страха глазами. Охотник издал крик торжества.

— Смотрите, это они! Поди сюда, парень. Посмотрим, что ты за птица!

Когда человек двинулся к животным, у тех прошел шок испуга и они выскочили из-за скалы. Тут они услышали, как Аурелон окликает их из тени в глубине пещеры:

— Бегите! К тюленям! Бегите! — И с Фарайдом во главе они промчались мимо изумленных уркку, ударяясь об их ноги. И вот уже они несутся по берегу, а дождь что есть сил бьет им в лица. Сквозь рев ветра они услышали вопли из устья пещеры:

— Ну же, за ними!

Оглянувшись назад, Наб увидел уркку, бегущих по пляжу. Фарайд был уже у скал, и Броку с Перрифутом, которые держались сразу за ним, пришлось притормозить, потому что от дождя скалы стали довольно скользкими. Наб и Бет, подбежав, помогли им, и очень скоро все оказались у кромки моря. Наб придерживал Бет за руку, пока она спускалась по скалистому откосу, чтобы взобраться на спину одного из ожидающих в воде тюленей. Затем он передал ей Перрифута и, подхватив Брока рукой, наполовину спустился, наполовину соскользнул вниз сам, и они с барсуком тоже благополучно очутились в море. Наконец в тот миг, когда уркку достигли скал, Фарайд спрыгнул вниз и с лёту уселся на своего тюленя, Эйнорта, названного в честь великого эльфийского воина. Шторм был слишком жесток, чтобы Уорригал рискнул лететь, поэтому он спорхнул вниз и присоединился к Фарайду. А затем тюлени хлестнули хвостами и были таковы. Они плыли, пробивая себе путь сквозь волны или перепрыгивая через их гребни. Седоки, закрыв глаза, изо всех сил цеплялись за «скакунов». Наб оглянулся, увидел уркку, стоящих на скалах с вытаращенными глазами и смутно расслышал обрывки криков сквозь шум ветра и моря. Шторм чересчур разгулялся, чтобы уркку отважились пуститься за зверями в своей лодке, и, когда Наб глянул снова, люди бежали обратно в пещеру.

Наб мало что видел впереди сквозь хлеставшие по лицу потоки дождя. Он опустил взгляд на Брока со слипшейся сосульками шерстью; барсук не пошевелил и мускулом с момента отплытия. Мальчик знал, о чем думает его друг. Им тоже владела лишь одна мысль: они бросили Сэма. Мысленным взором он все время видел, как тело бедного Сэма взлетает в воздух, и слышал жуткий шлепок, с которым оно упало на деревянный настил лодки. Наба раздирали вина и раскаяние; оглядываясь назад, он не мог постичь, как же все это случилось. Казалось, все произошло так быстро: в первое мгновение они были еще в пещере, а в следующее Сэм уже лежал бездыханный на берегу. Затем он вспомнил: Аурелон помешал им помочь Сэму, когда пес сражался с уркку; если бы он не остановил их, быть может, Сэм сейчас был бы с ними. Когда в голове Наба застучала эта мысль, а с пониманием накатила слабость, то внутри него стала подниматься волна горечи и злости на Аурелона и Ашгарота, Фарайда и Викнора, его «миссию» и все, что с ней связано, и он изо всех сил закричал, стремясь освободиться от бурлящих эмоций.

— Почему? — выкрикивал он в шторм раз за разом до мучительной боли в горле; но ветер вытягивал всю силу из его криков, и они, едва вылетев из его уст, тут же терялись в реве бури. Он впал в глубокую мрачную задумчивость. В последовавшие дни это ощущение гнева и предательства слегка приглушилось осознанием неотложности их миссии, но прошло долгое время, прежде чем Наб смог истинно постичь, почему Аурелон остановил их.

Путешествие через бушующее штормовое море оказалось одним из самых пугающих переживаний в жизни зверей. Дождь и ветер били по ним с устрашающей силой, будто пытаясь стащить со спин тюленей и утопить в море. Однако, казалось, какая-то иная сила удерживала их против их воли — ибо все они были так напуганы, подавлены и несчастны, что почти охотно сдались бы на милость шторма.

Наконец, целую вечность спустя, они завидели перед собой неясные очертания земли, и очень скоро тюлени сбавили ход на прибрежном участке, который с двух сторон частично прикрывали скальные выходы, так что волны здесь были не слишком высоки. Котики медленно подплыли к небольшой каменистой отмели, выступавшей в море, животные облегченно сползли с их спин и, пошатываясь, вышли на сушу. Было чудесно снова оказаться на твердой земле, но потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к мысли, что они больше не ныряют и не перекатываются через волны. Поначалу им с трудом удавалось сохранять равновесие, и они шатались и вертели головами, пытаясь держаться прямо при ходьбе по скальному выступу. Тюлени покачивались в воде и с любопытством глазели на них. Путники грустно попрощались с ними и последовали за Фарайдом по крутой тропе, почти совершенно залитой дождем, вдоль рискованных изгибов, которые шли вверх по скале к вершине мыса, где они остановились и повернулись к морю.

Ливень все не прекращался, и повсюду текли сотни маленьких струек и ручейков, но небо начало немного проясняться, и вдали на горизонте показались первые лучи того загадочного золотистого света, который всегда приходит вслед за штормом. Элгол еле виднелся, его очертания размывало дождем; животные не видели ни уркку, ни их лодки, потому что те находились на обращенной к морю стороне острова. Элгол будет вспоминаться им со смешанными чувствами — с огромным счастьем и страшной болью, ибо в их памяти остров всегда будет связан с Сэмом. Сейчас же они следили, как огромные волны набегают на остров и разбиваются, подымая огромные столбы брызг, а затем ливнем осыпаются на скалы. Животным казалось, что эти неистовые сине-зеленые буруны с зазубренными гребнями белой пены несут в себе весь гнев Ашгарота.

Фарайд, который стоял немного поодаль, чтобы не мешать им свободно перебирать в мыслях события дня, теперь тихо подошел и заговорил с ними, понизив голос из уважения к невзгодам, через которые прошли эти звери. Для них же его голос прозвучал как трель первого весеннего жаворонка после долгой тяжелой зимы и возвратил их обратно от отчаяния к жизни.

— Идемте, друзья мои. Настало время для последнего этапа вашего путешествия. Когда все закончится, у вас будет время отдохнуть и порадоваться.

Животные неохотно отвернулись от моря и утомленно последовали за эльфом, который повел их с заросшего орляком и вереском мыса к зеленым лугам, полным овец; там им пришлось перелезать через множество каменных стенок, пока Фарайд вел их обратно к Болотам Блора. Когда они подошли к краю болота, стоял уже поздний вечер, буря улеглась. Везде было мокро, и трава пахла свежестью и чистотой. Свет, который они видели раньше на горизонте, теперь разошелся по небу так, что все было залито нежно-золотым сиянием. Взглянув вверх, животные увидели, что небо почти полностью очистилось.

Наб спросил Фарайда, нельзя ли им немного отдохнуть, прежде чем податься на болота, однако эльф счел разумным поторопиться, поскольку вполне вероятно, что уркку уже покинули Элгол и вернулись к своим. Он пересказал друзьям, что уркку говорили снаружи пещеры о «стае животных» и «двух беглецах».

— Вас теперь станет высматривать каждый уркку в стране, — сказал он, — и если заметят, то будут преследовать без устали, пока не настигнут. Дреагг кормит их ложью и слухами, которые будут искажаться и раздуваться по мере распространения, пока байки о ваших злодеяниях не будут у всех на слуху. Так действует Владыка Зла — он пользуется обманом и подлогом, чтобы играть на умонастроениях уркку. Вы близки к завершению своей миссии, и он пустит в ход все, чтобы остановить вас. Если прежде вы были осторожны, то теперь должны быть осторожны вдвойне, потому что он снова использует гоблинов, а им дана способность при желании принимать вид уркку, чтобы работать заодно с ними против вас. А значит, времени просто не осталось.

Они преодолели болота к вечеру следующего дня, и отчего-то на этот раз дорога показалась не такой страшной. Они не видели никаких гоблинов и, хотя шли тем же путем, что и раньше, не встретили ни следов Голконды, ни дерева, на котором ее оставили. Звери вышли из болотных туманов навстречу спокойному золотому вечеру далеко от того места, с которого заходили на болота в первый раз. Некоторое время они постояли, глядя на холмистый ландшафт, слегка поднимающийся к далеким пустошам. Весна кончалась, скоро наступит лето. Деревья — огромные вязы, платаны и ясени, — покрывала зелень множества разнообразных оттенков: от глубокого темного изумруда до нежно-зеленого лайма. Стволы вздымались в небо, листья мягко волновались на вечернем ветерке. Деревья, словно гигантские стражи земли, рядами тянулись вдоль узких долин между холмами, где маленькие ручейки с журчанием стекали со склонов, усеянных первоцветами и колокольчиками и сквозь густой темный торфяной мох пробивались зеленые побеги папоротника.

Фарайд повернулся к ним и указал на небольшой холм на горизонте:

— Это ваш первый Ситтель. От него дорогу к обители горных эльфов вам укажет ваше чувство Руусдайк. Прощайте, и да направит вас безопасно Ашгарот к концу странствия.

Сказав так, он повернулся, и не успели животные глазом моргнуть, как Фарайд растворился в туманах Блора. Тогда они молча поглядели друг на дружку, но уже через несколько секунд Перрифут встопорщил уши.

— Идем, — сказал он. — Вокруг весна, и земля зелена и обильна.

И он припустил вверх по склону, другие последовали за ним.

Стоял прекрасный вечер, когда путники отправились к далекому Ситтелю — вверх по зеленому склону, вдоль ручья. Теплый воздух пах колокольчиками, покрывавшими голубой дымкой землю под гигантскими деревьями, а в низинке, около ручья, виднелись ярко-оранжевые брызги ноготков, которые во множестве высыпали везде, где попадался кусочек болотистой земли. Солнце почти опустилось за дальние холмы, но сияло необыкновенно ярко — наверное, надеялось оставить немного света и после своего захода. Его теплое, волшебное сияние затопило небольшую долину, по которой шли звери, и разбросало потоки золота сквозь огромный листвяной полог над головой. Затем оно внезапно пропало, и долину заполнили сумеречные тени. Вскоре повсюду выпала роса, и путники намочили лапы и ноги в высокой траве. Влага, поднимающаяся от земли, наполнила воздух запахом сырых зеленых листьев и травы — безошибочно узнаваемый аромат весеннего вечера, и животные вбирали его, словно пили эльфийское вино; да он как вино и подействовал — наполнил их усталые тела свежей энергией и силами, и зверям казалось, что они могли бы шагать без конца. Воздух оставался теплым до поздней ночи, а поднявшийся ветерок мягко веял им в лицо, будто пытался стереть воспоминания о трагичном вчерашнем утре на Элголе.

Дорога без Сэма, однако, обернулась едва выносимой пыткой. Друзья все время забывали, что его тут нет, и всякий раз, когда кто-то оборачивался, чтобы взглянуть на пса или перекинуться с ним словом, напоминание о случившемся вновь стегало болью. Броку было хуже, чем остальным — он знал пса дольше всех и прошел бок о бок с ним всю дорогу. Наб попросил Перрифута идти подле Брока, и заяц охотно согласился, но, похоже, это не сильно помогло. Барсук шел с опущенной головой, иногда внезапно поднимал взгляд и смотрел на Перрифута пустыми непонимающими глазами, пока не вспоминал, и тогда его голова снова падала вниз и он понуждал свое уставшее тело тащиться дальше. Сначала Бруин, потом Тара, и вот теперь Сэм. Потеря отозвалась ужасно на всех животных, в особенности на Набе, чья жизнь была тесно переплетена с жизнью Брока, но тяжелее всего, бесспорно, на барсуке, потому что двое из них были его родней, а один — лучшим другом. Кроме того, у Наба теперь была Бет, ради которой стоило жить, так что мальчик мог ожидать чего-то от будущего; для Брока же прошлое умерло, а будущее представлялось неопределенным и одиноким.

Той ночью они добрались до кургана и до следующего вечера проспали в тени огромного платана глубоким сном без сновидений, а потом проснулись отдохнувшими. Даже Брок почувствовал себя немного лучше, когда они снова выступили к далекой горной цепи. Они уже забрались довольно высоко и шли по зеленым полям с пасущимися на них овцами. Поля были огорожены белыми каменными стенками. Высоко в ясном голубом небе распевали жаворонки, а внизу порхали ржанки, и возносили в тихий вечерний воздух свои плавные трели кроншнепы. Сзади, из долин, по которым они шли прошлой ночью, слышался то случайный хриплый крик совы, то лай лисицы, то выкрикивала весенний призыв кукушка. Ромашки и одуванчики, в дневную жару усеивавшие луга белым и оранжевым, теперь закрывались и складывали лепестки на ночь.

Так шли и шли они вперед весь остаток весны; затем наступило лето и на них обрушилось горячее солнце, иссушая им глотки и опаляя рты. Звери двигались от ручья к ручью, но по мере того как шли дни, а дождь отказывался выпадать, пруды и ручьи мелели, сохранившаяся в них вода становилась солоноватой и затхлой. Путники все время держали цель на далекие горы, издали туманные и голубоватые. Теперь, однако, животные снова спустились в низины, где почти не было ветра, который ослабил бы безжалостный жар, изливающийся с голубого неба на тропы и изгороди, вдоль которых они осторожно пробирались. Теперь они спали только во второй половине дня, потому что Наба одолевало стремление двигаться как можно быстрее. Он разделил с Бет ее поклажу из зимней одежды: коричневого плаща и кофт, которые помогли ей пережить холода. Наб хотел, чтобы она схоронила их где-нибудь под изгородью, но Бет отказалась наотрез.

— Это все, что у меня осталось от старой жизни и от родного дома, — сказала девочка. — Мне расстаться с ними не проще, чем тебе выбросить свою кору из Серебряного Леса.

И из любви к ней Наб неохотно согласился, так что кончилось тем, что он понес ее тяжелый плащ и пару кофт, а она взяла одну оставшуюся и поблагодарила его за чуткость и доброту.

Как-то жарким утром в разгар лета, устало бредя через поле по сухой и пыльной коровьей тропе, путники впервые увидели поднимающийся вдали толстый черный столб дыма. Он шел отвесно вверх в тяжелом безветренном воздухе, и животные чувствовали его резкий смрад даже издалека. Они остановились и воззрились на столб; все они раньше видели дым из труб уркку, но этот был каким-то другим. Чернее, гуще и плотнее, а запах, болезненно-сладкий, тошнотворный, напомнил Бет о том, как пахнут горящие куриные кости, когда люди кидают их в огонь после воскресного обеда.

— Смотрите, вон еще один, — сказал Брок и указал на столб погуще, справа от них. Оглянувшись вокруг, они заметили еще с дюжину возносящихся в небо черных султанов. В них было что-то зловещее и угрожающее, и Наб почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Пошли, — сказал он, — мы не можем стоять здесь весь день.

— Что они значат, Наб? — спросила Бет.

— Не знаю, но есть в них что-то такое, от чего мне страшно. Нам нужно поторопиться!

— Уже почти Солнце-Высоко, — возразил Перрифут. — Мы же можем остановиться здесь у изгороди на день? На вид место не хуже других.

Наб посмотрел на Уорригала, и тот проговорил:

— Может статься, другой возможности отдохнуть не подвернется довольно долго. Думаю, надо остановиться здесь и выступить рано вечером.

На том и порешили. Животные зашагали по полю к тянувшейся вдоль одной из сторон плотной изгороди, в которую вплеталось несколько больших дубов. Путники расположились в тени одного из них, а Уорригал сел на ветвь повыше, чтобы ловить любые признаки опасности. В зеленой тени дуба стояла восхитительная прохлада, и они вскоре уснули.

Когда наступил вечер и начали спускаться сумерки, животные проснулись и двинулись дальше. В темноте они не видели черных дымов, но чуяли их нюхом, а иногда замечали красное мерцающее пламя вдалеке и слышали крики, доносящиеся со стороны огней.

На рассвете звери проходили по небольшому травянистому гребню между поросшей деревцами пустошью по одну сторону и лугами по другую. Почва почернела и обгорела так, что в поле почти не осталось травы, а от пустоши уцелел лишь обугленный до черноты кустарник. Повсюду стоял запах горелого дерева, и ноги странников перепачкались в саже. Теперь они видели, что то же самое творится по всей сельской местности вокруг, а воздух был полон черной копоти.

В середине утра им встретились уркку. Животные поднимались по выжженному склону небольшого холма, и вдруг замерли при звуках двух выстрелов с дальней стороны холма, сопровождаемых свирепыми гортанными криками, как будто там кто-то ожесточенно препирался. Странники проползли по почерневшей траве и заглянули за верхушку холма. С другой стороны лежала довольно глубокая ложбина, и на полпути вверх по дальнему ее склону стояли несколько орущих друг на друга уркку, все с ружьями. На земле лежало несколько мертвых кроликов, а уркку, кажется, разделились на две группы — одна против другой.

Бет с удивлением смотрела на людей, потому что никогда раньше не видела ничего подобного. Их одежда — если это когда-то было одеждой — превратилась в грязные лохмотья, а тела были настолько истощены, что сквозь бочкообразные грудные клетки проступали ребра, и кожа свисала болтающимися складками. Они носили что-то, напоминающее штаны, из которых снизу торчали, как спички, тонкие костлявые лодыжки и босые ноги. Девочка с растущим ужасом всматривалась в их лица, и увиденное потрясало. У них были длинные грязные и спутанные волосы, свисающие бесформенной массой или торчащие жирными колтунами; а из-под этих мерзких лохм выглядывали запавшие глаза. Лица настолько покрылись грязью и сажей, что, когда люди кричали, их зубы словно вспыхивали на солнце серебром. Их щеки исхудали и ввалились, и казалось, только скулы удерживали кожу на них от того, чтобы та не отвалилась. Бет зажала нос и с трудом удержалась от рвоты, когда ветер донес зловоние их тел, приумноженное жарой.

Причиной ссоры, видимо, послужили кролики, потому что обе группы тыкали в них пальцами, дико жестикулировали и орали. Внезапно уркку из одной группы выбежал вперед и, кинувшись на одного из своих соперников, схватился с ним. Они катались по земле, плевались, кусались и пинались, поднимая вокруг себя облака пыли. Остальные перенесли внимание с кроликов на своих дерущихся товарищей, каждая из сторон ободряюще вопила, пока наконец один из них — тот, чьи волосы под грязью отдавали рыжим и который выглядел больше и сильнее, — не подхватил с земли камень и не огрел им с размаху по голове своего противника. Наступило молчание, когда ударенный уркку застыл и откатился на траву с залитой кровью головой. Едва рыжий вырвался из его хватки, как кто-то из другой группы заорал на него и, вскинув ружье к плечу, выстрелил победителю в грудь. Того отбросило прямо на его давешнего врага, где он и умер. Затем животные с удивлением увидели, как обе группы, не сходя с места, начали палить друг в друга. Все закончилось за считанные секунды, грохот ружей, кажется, только что начался и сразу закончился; эхо тут же затихло в неподвижном тихом воздухе, лишь запах пороха мимолетом коснулся ноздрей путников, прежде чем облачко светло-коричневого дыма унеслось прочь. Восемь уркку лежали мертвыми на траве, а оставшиеся в живых «победители» бежали по полю, таща кроликов за задние лапы; головы зверьков беспорядочно мотались вверх-вниз, как у тряпичных кукол. Уррку истерически смеялись визгливыми голосами.

Животные долго молчали и не трогались с места. Солнце припекало им спины, в воздухе стоял тяжелый запах гари. Наконец Уорригал нарушил тишину:

— Крайне странно. Крайне необычно, — сказал он. — В мире уркку что-то происходит. Я никогда раньше не видел, чтобы они так выглядели или так себя вели. Бет, а ты что думаешь?

— Не знаю. Эти люди, они выглядели так… я даже не знаю… так… ну просто из ряда вон! И это побоище, вся эта стрельба! Это было ужасно. Мне это не нравится. Давайте уйдем! Быстрее! Убираемся отсюда!

Девочку знобило, несмотря на жар солнца. Она была невероятно напугана, напугана больше, чем когда-либо прежде; она, прожившая почти всю свою жизнь среди людей, чувствовала это острее животных: что-то пошло чудовищно не так. Она повернулась к Набу.

— Обними меня, — попросила она, и он заключил ее в объятья. Бет на секунду закрыла глаза и, прижав голову к его плечу, почувствовала себя лучше.

Они продолжали путь, но не могли ни избежать пугающих черных столбов дыма, ни покинуть выжженный почерневший ландшафт, который тянулся милю за милей во всех направлениях. Тошнотворное зловоние костров становилось все более невыносимым, пока не стало страшно даже просто вдохнуть. Их руки, ноги, лица почернели от сажи и обугленной земли, и нигде не было достаточно чистой воды, чтобы как следует отмыться. Если на пути встречался пруд, то он, как правило, оказывался пересохшим, обнажившееся дно покрывала растрескавшаяся грязь, и им приходилось выискивать крохотный уголок, где могла бы сохраниться лужа гадко пахнущей солоноватой жидкости, которой они могли бы кое-как утолить свирепую жажду.

Теперь странники ежедневно видели по две-три шайки уркку вроде первой, бесцельно шатающихся по обожженной земле, — в рванье, с ружьями под мышками — и постоянно шарящих вокруг глазами, словно боящихся, как бы их не заметили. От этого животным становилось сложнее избегать их, поскольку уррку сделались намного скрытнее и их было не так легко заметить, как прежде; путешественники были вынуждены продвигаться медленно и очень осторожно, высылая вперед Уорригала — убедиться, что путь чист. Теперь филин зачастую возвращался и сообщал об уркку впереди, и им приходилось ждать несколько мучительных часов, пока уркку не уходили прочь и угроза на пути не исчезала. Время ожидания звери тратили на сон и путешествовали, лишь когда предоставлялась возможность, вместо того, чтобы укладываться на отдых в полдень. Так они обнаружили, что переходы успешнее в Солнце-Высоко: в полуденную жару уркку вокруг бродило гораздо меньше. Звук стрельбы тоже стал обычным делом — то одиночный треск, то целая перестрелка наподобие услышанной ими в первый раз; а после они натыкались на жертв этих случайных стычек и старались не слишком приближаться к ним — из боязни потревожить мух и из-за запаха. В те дни тени для защиты от жгучей жары почти не оставалось, потому что всю зелень живых изгородей и деревьев сожгло солнце. Гигантские дубы и платаны, листья которых когда-то отбрасывали на траву благоуханную и прохладную зеленую тень, теперь стояли иссушенные, черные и обнаженные, их обугленные сучья резко выделялись на фоне безоблачного синего неба.

Как-то днем они увидели в отдалении город. Из фабричных труб не исходило ни дымка, а с улиц и дорог не слышалось гула транспорта. Вместо этого город лежал, словно огромный спящий исполин, и калился на жаре. Солнце пекло бетон и разбрасывало слепящие отражения от пустых окон офисных зданий. Над городом нависло мерцающее марево зноя, и неестественная тишина лишь изредка нарушалась воем сирены.

Животные стояли на макушке небольшого холма и взирали на раскинувшееся вдаль до горизонта царство бетона. И вдруг они заметили столб дыма, только начинающий продираться в небо справа от них.

— Слетаю и попробую посмотреть, что происходит, — сказал Уорригал. — Изо всех нас мне это будет быстрее и безопаснее, а разобраться, я считаю, нужно.

— Да, мысль хорошая. Но будь осторожен, — ответил Наб. — Мы подождем тебя в этой маленькой лощине.

Филин тихо и неторопливо взлетел, а остальные отступили вниз с холма. Уорригалу не потребовалось много времени, чтобы оказаться в виду костра; он приблизился, насколько мог, и уселся на ветку того, что осталось от платана, стоявшего на краю поляны. На поляне толклось изрядное количество крикливых уркку, а посередине потрескивал и яростно шипел костер. В ярком блеске солнца трудно было разглядеть пламя, но филин чувствовал его тепло даже с того места, где сидел, и нельзя было не узнать омерзительный запах густого черного дыма, вздымавшегося над огнем. Сквозь дым Уорригал различил две большие груды, из которых уркку все время подпитывали костер, но дым был слишком густ, чтобы рассмотреть, из чего состоят груды, поэтому филин очень осторожно, вкруговую, перелетел на другую сторону поляны. Зрелище, представшее его глазам, вогнало его в дрожь. Та груда, что подальше от него, складывалась из мертвых уркку, а другая — из мертвых животных; но в полной мере увиденное потрясло его лишь тогда, когда он заставил себя присмотреться внимательнее. Из всех животных Уорригал был наименее эмоциональным, но даже он не мог сдержать нахлынувшего ужаса, когда понял, что все мертвые животные из второй кучи — барсуки, зайцы, собаки желто-коричневого окраса или совы. Их небрежно свалили вместе в кучу, словно какие-то деревяшки, и их головы и конечности нелепо торчали в разные стороны.

Ступор филина, забывшего обо всем при виде развернувшегося перед ним кошмара, был внезапно нарушен пронзительным криком уркку. Тот подошел к куче, чтобы подобрать еще несколько тушек для огня, и завопил:

— Тут еще один! Быстрее! Убейте его!

Раздался рев других уркку, которые разом ринулись к дереву, где сидел Уорригал, а затем сквозь треск костра послышался ружейный выстрел, и Уорригал услышал глухой удар пули в ветку над ним. Он быстро полетел обратно между деревьями, окружающими поляну, позади него продиралась сквозь заросли толпа орущих уркку, а воздух вокруг филина полнился жужжанием и свистом пуль. Он торопливо несся сквозь ветви, используя все известные ему трюки, чтобы набрать дополнительную скорость, и поглядывал на землю внизу, чтобы водить своих преследователей через самый густой подлесок. В конце концов, к сильному облегчению филина, звуки погони начали удаляться, и ружейный треск прекратился. Тем не менее он не снижал скорости, пока не завидел лощинку, где ждали товарищи. Он полетел к ним не сразу, а некоторое время посидел на дереве на краю поля рядом — на случай, если за ним все еще следят. Уркку нигде не было видно, а дым от костра становился все гуще, из чего Уорригал заключил, что уркку вернулись и продолжают питать огонь жутким топливом. Он склонил голову набок и внимательно прислушался, но, если не считать далеких криков, везде было тихо и спокойно. Затем, убедившись, что за ним не наблюдают, он присоединился к прочим.

А те, заслышав шум и стрельбу в стороне костра, начали сходить с ума от беспокойства. Когда знакомый силуэт филина грациозно скользнул через край лощины, они бурно обрадовались. Перрифут подпрыгивал вверх-вниз и пританцовывал на задних лапах, барабаня передними по другим зверям и снова и снова повторяя «Уорригал цел, Уорригал цел!».

Уорригал с признательностью посмотрел на зайца, а потом грустно сказал:

— Боюсь, я не принес хороших вестей.

Он не спеша перечислил деталь за деталью все, что увидел, и к концу его рассказа Перрифут с поникшими вдоль спины ушами тяжело опустился на склон, а Брок, Наб и Бет тихо уселись, уставившись в землю. Они не поняли, в чем там дело с мертвыми уркку, зато постепенно начали осознавать ужасный смысл груды животных у костра. Наконец Уорригал заговорил снова:

— Покуда они не удостоверятся, что нашли нас, они будут убивать каждого барсука, каждую сову, каждого зайца и каждую собаку, похожую на Сэма — кого только найдут. Чем дольше мы задерживаемся, тем больше будет смертей.

Они молча встали и поднялись на край ложбины. Горы, к которым они направлялись и где могли найти Малкоффа и горных эльфов, просвечивали сквозь дымку и в послеполуденном свете летнего солнца казались серыми и размытыми.

— Долго мы будем туда добираться? — спросила Бет у Наба.

— Не знаю, наверное, пару дней.

Они продолжили путь к горам, торопясь, насколько позволяла осторожность, но не встретили никого. Сельская местность лежала пустая и покинутая: ни уркку, ни животных, ни птиц. Когда наступила темнота, путники порадовались пришедшей с ночью прохладе, хотя по-прежнему не слышалось ни дуновения ветра, и воздух был тяжелым и плотным от зноя. Теперь дневной солнечный жар возвращался уже от земли под ногами. Рты у путников пересохли, губы растрескались. К Луне-Высоко их потные и изможденные тела потребовали отдыха, но у животных не шла из мыслей груда мертвых тел, которую видел Уорригал, и образ этот преследовал их и заставлял идти дальше и дальше. Любая задержка теперь была немыслима.

Наступило самое глухое время ночи — между полуночью и рассветом, и тогда они в первый раз услышали шум. Он раздавался далеко позади, и поначалу путники не обращали на него внимания — так сосредоточились их мысли на пути впереди, но вскоре шум усилился и неясный звук стал разборчивее. Они различали визг и лай собак, крики уркку. Всем им доводилось слышать прежде эти звуки, когда на Руфуса или других лис Серебряного Леса охотились стаи гончих с гикающими и подбадривающими псов уркку верхом на лошадях. Но такое неизменно случалось днем; ночью — никогда. Что уркку делают в полях в этот час?

Животные пытались не обращать внимания на шум в надежде, что он рассосется сам собой, а заодно стараясь подавить холодок страха, зашевелившийся у них внутри. Наконец наступил рассвет, и над горами появилась яркая оранжевая полоса, но лай и визг не исчезли — они стали громче, и в конце концов Уорригал выразил вслух их невысказанные страхи.

— Боюсь, за нами погоня, — сказал он.

— С собаками они найдут нас обязательно, — сказал Перрифут. — Как ты думаешь, Брок, они далеко?

— Я обычно слышал, как они выходили из деревни в Серебряный Лес, и лаяли тогда громче, чем сейчас, так что у нас еще есть какое-то время.

Тогда заговорил Наб:

— Остается надеяться, что мы сможем найти Малкоффа, как только доберемся до гор, иначе они нас нагонят. Нам надо двигаться быстрее!

Бет внутренне сжалась. Девочка уже была совершенно измотана и надеялась на небольшой отдых в скором времени. Теперь им предстояло идти еще быстрее — может быть, даже бежать. В чистом синем небе взошло солнце — значит, предстоит еще один палящий день. Она больше не в силах была идти, но если станет настаивать, чтобы отдохнуть или шагать помедленнее, то задержит их и опять превратится в обузу. Нет, она не сдастся! Она будет идти, пока не упадет!

— Вставай, Бет. Нам придется бежать.

Наб улыбнулся сидящей на земле подруге. Ее длинные волосы спутались и покрылись сажей от летавшей повсюду копоти, а нос, щеки и лоб были в черных пятнах. Руки и ноги ее покраснели и покрылись волдырями от солнца, а лицо пылало от жары. Бет все еще носила свои черные резиновые сапожки, но оторвала штанины джинсов по колено. Он вспомнил, как увидел ее в первый раз тем чудесным весенним днем у речки так много сезонов назад — свежую и чистую, в красном платьице в мелкую клетку. Наб наклонился, обнял ее и бережно поднял на ноги.

— Мы скоро будем в безопасности в горах, — сказал он. — Не тревожься. Все будет хорошо.

Она прильнула к нему, словно пытаясь перелить в свое измученное тело часть его энергии и сил. Затем внезапно выпрямилась и, глубоко заглянув в его темные глаза, засмеялась: «Тогда догоняй, копуша!» — и побежала через поле.

Весь этот день они ровным шагом бежали по плоским выгоревшим лугам, и весь этот день визг, лай и крики за ними становились все громче и отчетливее. К концу дня они достигли предгорий. Поднимаясь по постепенно набирающим уклон полям, они заметили, что трава стала зеленее, и вскоре путники оставили за собой обугленные и почерневшие низменности. К счастью, воздух стал прохладнее, и их начал овевать легкий ветерок, отбрасывая волосы с их лиц и пробиваясь сквозь мех Брока и Перрифута. Аромат высокой летней травы и прохладный ветер ударили им в головы, как вино, и бег вверх по маленьким зеленым долинам вдоль веселых звенящих ручьев поднял им настроение. После опустошения, через которое они прошли, все окрест выглядело таким свежим, а зелень вокруг словно окутывала их своим пышным кровом, и они почувствовали себя в безопасности и успокоились. Деревья приглушали доносящийся от своры шум, и когда звери остановились, чтобы прислушаться, им показалось, будто лай отступает вдаль. Тогда они пошли медленнее, часто останавливаясь, чтобы попить из прохладных чистых ручьев или пожевать чего-нибудь вкусного. Стояло уже позднее лето, и в темных и тенистых местах начали появляться ранние осенние грибы.

Незадолго до рассвета животные выбрались из рощ и долин предгорий к подножию самих гор. Перед ними простерлось огромное море пурпурного вереска, перемежающегося россыпями пушицы, мягко покачивающей на ветерке белыми головками. Пробираться через вереск было очень тяжело, и сначала они держались узких овечьих тропок, но Наб боялся, что, если они отклонятся слишком далеко от Руусдайк, то ни за что не найдут его снова, поэтому им пришлось покинуть тропинки.

Они ушли не так далеко, когда вдруг снова услышали звуки погони, только на этот раз казалось, что она прямо у них за спиной. Свора вынырнула из-под деревьев, и теперь, когда больше ничто не приглушало шума, животные в ужасе обнаружили, насколько близки преследователи. Они пока их не видели, но сумасшедший лай был так близко, что момент, когда животных обнаружат, оставался вопросом минут.

Они отчаянно понеслись сквозь вереск, подгоняя свои усталые, изнуренные тела, пока в горле у них не перехватило дыхание, а ноги не онемели от боли. И тут под Бет вдруг подогнулись колени, и она упала вниз лицом на большой куст вереска. Секунду или две она с закрытыми глазами наслаждалась чудесным ощущением — просто лежать, потакая требованиям изнуренного тела, но, почувствовав, как ее трясут за плечи, и слыша неистово взывающий к ней голос Наба, заставила себя вернуться к реальности. Девочка открыла глаза — лицо Наба словно смотрело на нее откуда-то очень издалека. Она с усилием проговорила:

— Я больше не могу. Оставьте меня здесь. А сами идите дальше. Со мной все будет в порядке. — Она снова закрыла глаза, и ее затянула дымка вихрящейся тьмы.

— Бет, Бет! — закричал Наб, но это было бесполезно; ее веки даже не дрогнули. Он посмотрел на остальных; все они, тяжело дыша, растянулись на вереске, и их ребра ходили ходуном от усилий отдышаться. Бесполезно было и думать о том, чтобы продолжать бег, но где им спрятаться? Внезапно к нему спикировал и приземлился рядом Уорригал.

— Где ты был? Я даже не заметил, что тебя нет, — сказал Наб.

— Порыскал в окрестностях. Рядом есть жилище уркку, совсем недалеко вниз по холму, с той стороны. Мы должны рискнуть — вдруг они из элдрон и помогут нам? Я видел дым из трубы, значит, там определенно кто-то живет.

— Выбора у нас нет, верно? Мы либо остаемся здесь и собаки наверняка разорвут нас на части, либо идем на риск, что нас выдадут преследователям. Я могу понести Бет, но нести еще и эту одежду не смогу. Броку придется взять ее в пасть.

Под все усиливающийся лай они свернули по склону холма вбок и увидели чуть ниже себя жилище. Это оказался крофт — маленькая ферма с участком земли. Стены были сложены из грубого белого камня, дерновую крышу покрывала легкая зеленая дымка мха, из маленькой дымовой трубы доносился сладковатый запах горящего торфа. Длинное низкое жилище словно вырастало из земли, это впечатление усиливалось горками торфяных брусков, лежащих у двух торцевых стен, и тем, что само здание находилось в небольшой впадине. Его окружала каменная стена, охватывающая и сад, а на задах животные увидели небольшой огород, спереди же росло немного цветов — розовых с белым. Земля у самой стены снаружи была в канавках и квадратных ямках, откуда нарезался торф, и вокруг стены снаружи паслось несколько овец, в то время как другие лежали внутри ограды, надеясь найти хоть немного тени. Сразу за маленькой калиткой в каменной стене — для прохода в сад — энергично чавкали две белых козы. Было что-то такое мирное в крофте и в открывшейся перед странниками сцене, что на секунду они забыли об опасности; нельзя было и представить, чтобы в маленьком домике могло случиться что-нибудь плохое. Это место наполнило зверей ощущением спокойствия и доверия, и, спускаясь по склону, они не чувствовали ни страха, ни сомнений.

Подойдя к калитке, Наб откинул задвижку, та громко щелкнула. Козы вскинули любопытствующие взгляды на путников, немного потаращились, а затем вернулись к прерванному занятию. Брок и Перрифут тихо прошли через маленький сад и присели у стены крофта — подождать и посмотреть, что случится, а Уорригал взлетел и опустился на крышу. Все еще неся Бет, Наб медленно пошел к входной двери. Приближаясь, он услышал тихие голоса, звяканье и стук чашек и тарелок. Наконец он добрался до двери, оказавшейся открытой, и остановился, размышляя, что делать дальше. Он бережно положил Бет на землю. Как там звучит то человеческое слово для приветствия, которому она его научила? Потом он вспомнил.

— Здравствуй, — тихо произнес он, но звуки и голоса на кухне звучали как и прежде. «Они не услышали меня», — подумал он, и повторил снова, погромче. На этот раз звуки прекратились, и тон голосов изменился.

— Посмотри, кто там, Джим! Ума не приложу, кто бы это мог быть. Еще так рано. Гляди-ка, всего половина восьмого.

Наб услышал, как по полу скребет отодвигаемый стул, а затем — как направляются к двери мягкие шаги. Дверь открылась. Внутри было так темно, что он ничего не видел, пока перед ним вдруг не появился человек. Этот человек был стар, его волосы побелели и поредели, но на морщинистом загорелом лице сияли голубые глаза, в которых играли веселые искорки. На нем были рубашка без воротника и синий жилет в полоску, а на ногах — пара мешковатых штанов из синей саржи, подвязанных на талии куском веревки. Он встал, одной рукой придерживаясь за дверь, а в другой держа старую вересковую трубку.

— Привет, сынок. Чем я могу тебе помочь? Ты забрел далеко от дороги. — Затем он заметил на траве Бет. — Ага, понятно. Твоей подружке нехорошо. Ну, тогда заноси ее сюда, посмотрим, что мы сможем сделать. Наверное, это от жары.

— Опасность. Прятаться, — сказал Наб и показал руку с тремя поднятыми пальцами.

— Что? Вас еще трое? Что за опасность?

В отчаянии от неумения найти нужные слова, Наб позвал остальных.

— Чтоб мне пусто было. Айви, — позвал в сторону кухни Джим, — иди-ка сюда на минутку!

Филин, барсук и заяц выстроились в ряд перед входной дверью, а старая пара удивленно разглядывала их. Затем заговорила Айви — маленькая, седая, в темно-синем платье с белыми цветочками. Ее руки чуть подрагивали от возраста, но глаза, как и у Джима, были яркими и веселыми.

— Ты ведь понимаешь, кто они, а, Джим?

— Да.

— Так, заводим их быстро в дом и прячем. Слышишь? — Она сделала паузу; лай и крики стали громче. — Заходите, молодой человек. Ну скорей же, и зовите с собой своих друзей. Джим, проводи гостей в спальню.

Старик провел животных через гостиную и кухню к старой деревянной двери и открыл ее перед ними. В середине комнаты стояла большая кровать, а вдоль побеленных стен — немногочисленные предметы мебели: старый гардероб, комод и красивый резной туалетный столик с фотографиями родителей Джима и Айви, а также щеткой с гребешком и парой флаконов лавандовой воды и духов.

— Теперь не волнуйтесь. Залезайте за кровать и чтоб ни звука! Мы с ними разберемся.

Он закрыл дверь. Настала тишина, если не считать приглушенных голосов из передней комнаты и лая собак. Наб осторожно положил Бет на коврик, лежавший на полу, и сел рядом с ней. Перрифут и Брок втиснулись под кровать, а Уорригал уселся на одном из медных столбиков кровати. Не успели животные устроиться, как маленький домик внезапно наполнили звуки гулких, тяжелых ударов в двери. Странники задержали дыхание, а сердца их бешено заколотились. Все произошло так быстро, что им было некогда задумываться, доверяться ли старой паре; и все же, стоило тени сомнения закрасться в их головы, как они отметали его с необъяснимой уверенностью. Старая чета была из элдрон — без вопросов. Животные чуяли идущие от них доброту и тепло.

В дверь снова забарабанили, на этот раз еще громче. Потом грубый голос прокричал: «Есть кто внутри?». Наб почувствовал, как мурашки страха забегали по спине, а волоски на затылке встали дыбом. Он мгновенно узнал голос, к нему словно вернулся страшный призрак из прошлого. Голос вне сомнений принадлежал уркку по имени Джефф — тому, кто вместе со своим братом схватил его в Серебряном Лесу и увел, чтобы запереть в маленькой комнатке, и, что страшнее всего, тому, кто застрелил Бруина. У двери теперь раздались еще голоса; старик наконец ответил им, и его глубокий, мягкий и мелодичный голос резко контрастировал с грубыми и отрывистыми голосами уркку. «Нужно послушать, что они говорят», — подумал Наб, и медленно и тихо пополз вперед. Добравшись до двери спальни, мальчик прижал к ней ухо. Он разбирал не все слова, но смысл их разговора до него доходил. Старик говорил:

— Извините, не услышал; я немного глуховат. Что вы хотели?

Уркку Джефф резко отозвался:

— Мы ищем животных. Их видели некоторое время назад; по крайней мере, видели сову, и с того момента за ними шли собаки. Прямо до вашей входной двери. Они, должно быть, здесь проходили. Вы их не замечали?

Старик ровным голосом отвечал:

— Каких животных? Мы за все утро никого не видели, кроме какого-то случайного кролика.

Наступило молчание, в затишье которого повеяло угрозой. Собаки — и те перестали лаять и рычать.

— Ты со мной шутки не шути, старик. Ты живешь на отшибе, но не притворяйся, будто не знаешь, что происходит. Если бы ты их видел, ты бы нам сказал, так?

— Вы про ту кучку животных, с которыми, по слухам, ходят мальчик и девочка? Те, которых подозревают как разносчиков чумы? Я слышал что-то такое по радио, когда у них еще работали передатчики. Нет, я их не видел. Я и не знал, что они в этих краях.

— Их видели и выследили досюда. До твоего дома.

— Хорошо, я буду поглядывать, не замечу ли их; хотя сам я лично не верю всем этим россказням. Нет никаких доказательств, что чума началась с них.

Снова наступила тишина. Потом уркку заговорил негромким гортанным голосом:

— Поберегись, старик. Такие разговоры опасны. Тебе бы лучше их забыть. Вы что, не получали правительственных декретов? Эти твари должны быть найдены и уничтожены, как и все похожие на них, потому что тоже могут быть разносчиками, и только так мы будем уверены, что избавились от заразы. Пацана и девчонку необходимо найти и допросить. Потом их продезинфицируют и отправят на воспитание; по крайней мере, пацана, потому что девчонка вроде бы вела нормальную жизнь, пока не сбежала из дома. Болезнь на них явно не влияет, хотя они и переносчики. Вот что, старик: чтобы я больше не слышал этих глупостей. Мы берем тебя на заметку. Если ты их увидишь, то немедленно спустись в деревню и свяжись с полицией, которая сообщит об этом властям. Ты же, должно быть, знаешь — работающий телефон нынче штука редкая.

Уррку стали спускаться с холма, собаки с громким лаем помчались за ними. Только когда шум стих вдали, дверь открылась и вошла Айви.

— Ну, они пока ушли, — сказала она отчасти Набу, отчасти самой себе. — Давай посмотрим, как там твоя подруга.

Она опустилась на колени рядом с Бет и приподняла ее так, чтобы усадить девочку. Та застонала, ее веки затрепетали, но она все еще не приходила в себя.

— Спасибо, — сказал Наб и указал на дверь, чтобы дать понять, что он имел в виду. Айви посмотрела на него и мягко улыбнулась.

— Все хорошо, — сказала она. — Так, ты ее подержи, пока я схожу и принесу немного холодной воды, чтобы обмыть ей лицо.

Наб очень хотел расспросить ее и Джима, что в точности сказал уркку, но его владения человеческим языком еще не хватало, чтобы облечь свои вопросы в слова. Ему придется подождать, пока Бет не станет лучше.

Айви вернулась с белым эмалированным тазиком, наполненным водой, и начала плескать девочке в лицо. Перрифут с Броком вылезли из-под кровати и озабоченно наблюдали, Уорригал же с любопытством рассматривал происходящее со своего наблюдательного пункта на столбике кровати. За окном он видел темную массу туч, собирающуюся за дальними вершинами, и чуял в воздухе дождь. Атмосфера стояла тяжелая и душная, не сквозило ни малейшего ветерка.

Вскоре Бет начала подавать признаки возвращения в сознание, и Айви крикнула:

— Джим, принеси чашку чая для бедняжки!

Джим взял большой чайник с его постоянного места на кухонной плите и ополоснул кипятком маленький коричневый заварной чайничек. Затем он долил воды в большой чайник и поставил его на горячую конфорку — пусть закипает. Идя через кухню к буфету, где хранился чай, Джим выглянул наружу через открытую входную дверь и заметил, что поднимается внезапный шквал.

— Теперь гроза не заставит себя ждать, — пробормотал он. — Вот-вот разразится. Должна немного очистить воздух. — Он положил четыре ложки в заварник и громко сказал: — Айви, я только схожу и загоню коз, пока дождя нет. Вернусь — чайник как раз и вскипит.

Он быстро вышел из центральной калитки и подозвал двух коз. Услышав его, те прибежали, и он повел их обратно через сад к небольшому каменному сараю с одного конца дома. Увидев, что козы сунулись было к клумбе у стенки, он приструнил их:

— Эй-эй, не шалить! Вперед, негодяйки. Давайте внутрь, пока дождь не пошел! — Он бросил им соломы, заготовленной к наступающей зиме, и в сарае запахло душистым и свежим. — Хватит жевать мои штаны! Вот вам, лопайте. — Они вопросительно уставились на него, когда он собрался прикрыть дверь, и он засмеялся и погладил их.

Когда старик вернулся в дом, на улице как раз упали первые огромные капли и послышался отдаленный рокот грома. Чайник кипел, чуть не подпрыгивая, поэтому Джим быстро заварил чай и отнес его в спальню. Бет только что пришла в сознание и изо всех сил старалась понять, что они делают в этом чудесном маленьком крофте, кто эта седая добрая леди, которая суетилась над ней, а теперь и этот милый старик, который принес чашку чая. Чай! Как она тосковала по чашке чая! Айви налила его в изящную маленькую чашечку с узором из бледно-голубых, желтых и красных цветочков и протянула Бет. Та сделала глоток и закрыла глаза. Просто нектар!

— Как замечательно, — сказала она, и Джим с Айви рассмеялись.

— А твой друг? — спросил Джим.

— Он никогда раньше не пил чая. Я, правда, уверена, что он с удовольствием немного попробует. Наб, — Бет перешла на язык диких зверей, — попробуй этот напиток. Он немного горячий, но думаю, тебе очень понравится. Это обычное питье и для уркку, и для элдрон. Я сама его пила все время. И попробуй одно из этих, — она указала на тарелку с шоколадным печеньем.

Прихлебывая чай и жуя печенье, Наб объяснял ей, что произошло с тех пор, как она потеряла сознание. Рассказал он и о том, как Джим скрыл их присутствие от уркку, которого мальчик узнал через дверь. Бет была поражена:

— Джефф Стэнхоуп! Здесь! Так далеко от своего дома?! Ведь это же сотни миль, не меньше! Впрочем, как и мы.

Тогда заговорил Уорригал:

— Вспомните, что Аурелон говорил о гоблинах, принимающих обличье уркку. Это вполне может быть именно такой случай. Я вспомнил его голос, как только он заговорил.

— И я, — сказал Брок. — Он убил Бруина. Разве такое забудешь?

Джим и Айви слушали, не веря ушам, как животные и люди разговаривают друг с другом на каком-то странном языке.

— Не сомневаюсь, вам есть что нам порассказать, — сказала Айви, чье любопытство росло с каждой секундой. — Пойдемте на кухню, и мы на славу поболтаем. Чего животные хотят поесть?

— Ну, я уверена, что Броку, барсуку, придется по вкусу одно из этих печений, если вы не станете возражать.

Айви кивнула, и Бет предложила Броку попробовать печенье. Барсук пришел от угощения в восторг и быстро слопал две или три печенюшки, заглотив целиком одну за другой. Перрифут и Уорригал решили погодить с едой — позже они выйдут наружу и покормятся в вересковых полях. Они получили по миске воды, которую тут же с жадностью и выхлебали — такая их мучила жажда.

На кухне Джим пододвинул Набу с Бет два незамысловатых стула, а сам опустился в свое старое деревянное кресло-качалку на подушку, чехол для которой связала много лет назад его мать. Айви села на свой стул с высокой спинкой напротив мужа, у другого края плиты. Старик вынул трубку и, отрезав прессованного табака, начал разминать его в ладонях. Он опустил переднюю заслонку плиты, и красное сияние от углей отбросило тени на низкие балки потолка — на улице сейчас сильно потемнело, хоть и стояло позднее утро. Дождь лил как из ведра, хлеща в оконные стекла и сбегая по ним вниз. Сквозь струи было видно, как ветер носит огромные полотнища дождя по покрытым вереском болотам. Небо почернело, и время от времени они видели вспышку молнии или слышали гром, раскатывающийся высоко в облаках. К Набу пришло ощущение безопасности и уюта, совсем как в те времена, когда он глядел на дождь из-под куста рододендронов в Серебряном Лесу. Он оглядел кухню: картинки на стенах, плита, кастрюли и сковородки, большой темный дубовый сундук в углу и резной дубовый же кухонный буфет с тарелками в нем. Все завораживало его — от кранов над раковиной до медных украшений на каминной полке над плитой. Уорригал уселся на спинку его стула, медленно обводя все взглядом; его огромные круглые глаза останавливались то на одном предмете, то на другом. Перрифут и Брок устроились у плиты на бордовом с черным тряпичном коврике, который Айви сделала три зимы назад, и от тепла и усталости их сморил сон.

Джим разжег трубку — дымок неторопливо поднялся кверху и растворился в комнате.

— Вот теперь, — сказал он Бет, — расскажи нам вашу историю.

И Бет начала с самого начала: сперва пересказала то, что поведал ей Наб, иногда прерываясь, чтобы задать ему вопрос, а затем, уже с большей уверенностью, рассказала об их приключениях после того, как она ушла из дома и присоединилась к животным. Наб понимал бóльшую часть из того, что она говорила, и иногда вмешивался, чтобы добавить что-то забытое ею или чтобы поправить ее. Так случилось, например, в той части, где она пыталась передать слова лорда Викнора, и Наб инстинктивно почувствовал, что для Джима и Айви очень важно, чтобы они правильно все поняли. Старики внимательно слушали, ни разу не перебив, и единственными звуками, кроме голоса Бет, были потрескивание поленьев в очаге, плеск дождя на улице и постоянное негромкое попыхивание трубки Джима, медленно покачивающегося взад-вперед в кресле.

Она закончила далеко за полдень, а дождь все еще шел. Долгое время все молчали, никто не задавал вопросов. Пожилая чета глубоко задумалась о диковинной истории, которую они только что услышали. Наб и Бет сидели, уставившись на танцующие огни в топке; животные дремали. Джима и Айви не столько поразила история, рассказанная Бет, сколько то обстоятельство, что они ей не поразились. Скорее, они почувствовали удовлетворение; рассказ гостьи послужил логичным и неизбежным подкреплением тех убеждений, которых они придерживались всю свою жизнь.

Темное небо снаружи все еще хмурилось и обещало продолжение дождя, с вереска капала влага. Айви посмотрела на Наба с Бет, и улыбнулась им с такой теплотой и любовью, что Бет встала, подошла к ней и, опустившись на пол, положила голову на колени старой леди, как клала своей бабушке. Джим посмотрел на них и увидел, как из уголка глаза Айви вытекает слезинка и медленно катится по щеке. Наб тоже ощутил любовь в улыбке старушки, и для него это было странно и незнакомо. Те немногие из его собственной расы, которых он встречал прежде — кроме Бет — несли страх или ненависть, их следовало избегать и презирать. Он никогда не общался с элдрон и потому не знал их доброты и тепла. Теперь он находился с двумя из них, здесь, в их забавном жилище, сидел на их стульях, и все же ему редко случалось чувствовать себя более умиротворенным, довольным, в безопасности. Он посмотрел на коврик перед плитой и усмехнулся про себя. Барсук, свернувшись в тугой маленький клубок, громко храпел и посвистывал носом, в то время как Перрифут сидел с закрытыми глазами, прильнув к нему, опустив голову и прижав уши к спине. Повернув голову, Наб посмотрел на Уорригала, который все еще восседал на спинке стула, и увидел, что тот тоже спит; его большие круглые веки закрылись, будто ставни.

В конце концов Айви нарушила тишину.

— Вы, должно быть, умираете с голода, — сказала она, а затем, осторожно подняв голову Бет со своих колен, встала и начала открывать ящики буфета и доставать кастрюли и сковородки.

— Можно я помогу? — спросила Бет.

— Ну, можешь почистить немного картошки, если ты не против, пока я займусь бобами, — ответила Айви. — Хочешь рюмочку вина? Уверена, что да. Джим, — позвала она, — достань бузину и несколько рюмок.

Старик встал и, открыв двери небольшого дубового буфета в углу, достал четыре рюмки и графин с резьбой на боках — изображениями стеблей ячменя и пшеницы. Он разлил прозрачное светло-золотистое вино в рюмки, отнес одну Набу, а затем две — Бет и Айви, стоявшим возле раковины. Взяв собственную, он обернулся и промолвил:

— Давайте поднимем тост.

Все повернулись лицом друг к другу, а затем, когда они подняли свои рюмки и Бет объяснила Набу, что делать, Джим сказал тихо и ровно:

— Давайте выпьем за каждое существо, будь то человек или животное, которое когда-либо пострадало от рук любого другого существа.

Слова были самыми простыми, но глубоко тронули всех, и, потягивая вино, каждый ушел в собственные мысли. Раздумья причинили Набу боль, которую он едва мог снести. Он думал обо всех изуродованных и растерзанных людьми животных, которых когда-либо видел, а затем в его памяти медленно и ясно встали образы Руфуса, Бруина, Тары и наконец Сэма. Он видел их, словно они были здесь, в этой комнате, и чувствовал, что сейчас у него хлынут слезы. Но тут же его печаль превратилась в гнев, а гнев — в решимость и железную уверенность, какой он никогда не ощущал прежде. Он снова поднял свою рюмку и тихо проговорил про себя:

— За вас. Мы добьемся успеха ради вас, — и отпил еще глоток вина.

Джим и Айви вспоминали не только обо всех животных, которых на их глазах мучили и истязали люди, но и обо всех голодных, бедных и угнетенных своего собственного рода. Они думали о тех, кто умирал от болезней, которые можно было излечить, но никто не излечил, и о глупости войны, о невзгодах и страданиях ее жертв. Они думали до тех пор, пока не изнемогли от дум, и тогда Джим вдруг заговорил слегка дрожащим от переживаний голосом:

— Наб, пойдем. Подсоби мне подоить коз и набрать яиц, если найдутся.

Мальчик обрадовался возможности высвободиться из тумана депрессии, затянувшего его душу, встал и последовал за Джимом через переднюю дверь в темный дождливый вечер.

— Вот, набрось, — сказал старик и протянул Набу просторное потрепанное голубое пальто. — А это тебе на ноги, — добавил он, вручая пару резиновых сапог.

Старик и мальчик двинулись под вновь накрапывающим дождем в козий сарай по дорожке, огибающей дом. В сарае было тепло и пахло сеном; Джесси и Эми выскочили к ним и принялись принюхиваться и тыкаться носами в руки Джима.

— Дай им вот это, — сказал Джим Набу и протянул ему три толстых хлебных корки. Козы немедленно перевели свое внимание на мальчика. Наб разломал корки и попытался разделить их поровну между козами, но те стали напирать на него и пихаться — каждой не терпелось урвать себе порцию побольше. Хлеб исчез в одно мгновение, но козы все еще тыкались носами и тянули за карманы пальто, которое обычно носил Джим.

— Покажи им руки, вот так, — сказал Джим и растопырил ладони, чтобы показать Набу, что он имел в виду. Козы безутешно обнюхали пустые руки Наба, а затем, с выражением полнейшего разочарования, отвернулись и отошли к ведрам с отрубями, которые приготовил для них Джим. Пока они ели, он доил их, и Наб восхищенно наблюдал, как старик ритмично выдавливает пенистую белую жидкость из двух сосков: сначала один, потом другой, потом опять первый и так далее; струи молока били в ведро внизу. Сначала Джим подоил Эми, а затем, повернувшись к Джесси, поманил Наба, и принялся учить мальчика доить козу. Это заняло какое-то время и долго не ладилось, но в итоге мальчику удалось пустить в ведро тонкий ручеек молока из одного из сосков. Джим закричал «Ура!» и хлопнул в ладоши, а Наб засмеялся.

Потом старик взял дело в свои руки — дойка в исполнении Наба затянулась бы надолго, тогда как Джим справился в два счета.

— Отнесем это обратно в дом, — сказал он, поднимая ведра с молоком, — а затем пойдем заберем яйца и покормим кур. Спокойной ночи, красотки, — сказал он козам. Наб погладил и приласкал их; но они были слишком заняты, приканчивая отруби на дне своих ведерок, чтобы уделять ему особое внимание, и подняли глаза лишь когда закрылась дверь, после чего немного поблеяли в знак прощания и вернулись к еде.

Джим и Наб оставили молоко в доме прямо у входной двери, после чего направились на задний двор к курятнику, по дороге остановившись у маленького каменного навеса, чтобы набрать зерна. Дождь все еще шел, и высокие скалистые горы за стенами окутывало низкое облако. Было слишком мокро, чтобы хоть одна из кур гуляла снаружи, и когда люди открыли дверь сарая и вошли внутрь, поднялся переполох с кудахтаньем.

— Они не привыкли к незнакомцам, поэтому и шумят больше обычного, — пояснил Джим, обходя гнезда, осторожно подбирая яйца и складывая их в небольшую коричневую плетеную корзину, которую захватил из дома. — Ты не мог бы высыпать ведро с зерном в эту кормушку посередине? — попросил он Наба; когда мальчик это сделал, все курицы спорхнули со своих насестов вдоль стен сарая и пустились яростно клевать. Дождь, колотящий по крыше, зазвучал куда громче — по контрасту с наступившей внутри тишиной, пока куры сосредоточились на еде, а Джим искал яйца.

— Вот, — сказал он, сделав круг и вернувшись к двери, где стоял Наб. — Не думаю, что найду еще. Впрочем, они и так постарались, у нас набралось порядком. Только наполню их поилку, и сразу пойдем.

Они возвращались, обходя дом с другой стороны, и Наб увидел аккуратный огородик, вокруг которого Джим поставил высокую ограду, чтобы козы и овцы не залезли. Здесь росла масса зелени: похожая на папоротник ботва картофеля, еще не выкопанного на зиму, ряды брокколи, брюссельской и кудрявой капусты в преддверии долгих холодных дней впереди, ряды поменьше — осенней и зимней кочанной капусты, а за ними, в конце, высокие колья, на которые взбиралась фасоль. Репчатый лук Джим собрал только вчера, и он сох в одной из хозяйственных построек.

Когда они вернулись в дом, Наб снял пальто, с которого капало, и передал его Джиму, а тот встряхнул его снаружи и повесил на колышек рядом со своим на обратной стороне двери. Свои грязные сапоги они оставили на коврике сбоку.

— Вы как раз вовремя, — окликнула их Айви. — Суп на столе!

— Идем, — сказал Джим Набу. — Ручаюсь, ты умираешь с голоду.

На кухонном столе стояли четыре дымящиеся миски с овощным супом, и Бет с Айви уже готовились приступать. Наб сел на стул рядом с Бет, и она показала ему, как использовать ложку, чтобы хлебать суп. С дрожью страха он вспомнил последний раз, когда держал в руке ложку — это было так давно… Все вокруг смеялись, когда суп лился с его ложки на стол или стекал по подбородку, но вскоре он приноровился и начал наслаждаться восхитительным вкусом. На тарелку рядом с его миской Айви положила толстый ломоть еще теплого, свежевыпеченного черного хлеба, и он скопировал действия остальных, которые отламывали от хлеба кусочки и ели, перемежая с ложками супа. Вскоре он достиг дна миски и стал вылавливать ложкой все оставшиеся кусочки овощей: кубики нежной молодой моркови, картошки и репы, горох с фасолью и ячмень. Им с Бет налили еще по миске, а потом Айви подошла к плите и достала из духовки четыре тарелки, на которых лежал золотисто-желтый гороховый омлет, украшенный веточками петрушки и помидорами.

— Джим, — сказала она. — Ты не мог бы достать жареную картошку и овощи? — Старик встал и принес огромную миску, полную хрустящего жареного картофеля, и еще одну миску, половину которой занимала горка фасоли, а другую — небольшой холмик зеленых соцветий брокколи.

— Набирайте себе, — сказала Айви. — Надеюсь, я приготовила достаточно. Во всяком случае, ешьте сколько хотите. Думаю, вы бы не прочь выпить еще вина. Сейчас схожу, принесу рюмочки.

Наб нашел, что обращаться с ножом и вилкой намного сложнее, чем с ложкой, поэтому после нескольких неловких попыток он получил от Айви другую ложку. Он смаковал каждый кусок и наслаждался им, как и Бет, которая не упомнила, когда в последний раз ела такую вкуснотищу. Джим доливал в их рюмки, как только те пустели, и к тому времени, как гости закончили с содержимым тарелок, они не только насытились, но и почувствовали изрядную легкость в головах. Ребята принялись пересмеиваться друг с другом и с хозяевами дома, подмечая всякие мелочи, которые находили необъяснимо забавными. На этот короткий волшебный час они забыли ужасы прошлого и пугающую неопределенность будущего и зависли в настоящем, совершенно освободившись от забот и живя лишь ради радости и счастья этих мгновений.

Когда они прикончили омлет, им дали пирога с крыжовником и, наконец, сливочных крекеров и сыра — прекрасного мягкого сыра из козьего молока, который Айви сделала рано утром.

— А теперь, в завершение, попробуйте кусочек кекса, — сказала она, и хотя Наб и Бет набили животы так, что едва не лопались, они не смогли устоять перед шоколадным кексом, который придвинула к ним Айви.

— Ну разве что маленький кусочек, — сказала Бет, — а то мы вас совсем объели.

— Нет. Не говори так. Может случиться, что как следует покушать вам придется нескоро, и этот ужин поможет вам продержаться.

— О, это было восхитительно, — сказала девочка, откусывая кусочек кекса. Как она наслаждалась этим вечером! Она бы с дорогой душой осталась здесь, с двумя сердечными и приветливыми стариками в прекрасном маленьком домике. Это было похоже на сон, от которого ей никак не хотелось просыпаться. Она посмотрела на Наба, сидящего рядом с ней с улыбкой до ушей, со сверкающими в свете свечей большими темными глазами, и догадывалась, что ему тоже хотелось бы остаться. А потом Джим задал вопрос, который она сама себе боялась задать весь вечер:

— Когда планируете идти дальше, Бет? Вы же знаете, что вольны оставаться, сколько пожелаете, но мы не хотим задерживать или сковывать вас.

Она повернулась, чтобы обсудить это с Набом.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.

— Гораздо лучше, — неохотно ответила она.

— Ну, я думаю, надо выйти утром. За ночь выспимся, а с первым светом уйдем. Мы не знаем, далеко ли уркку, и, в любом случае, у меня такое ощущение, что время истекает. — Он протянул руку и положил поверх ее руки. — Я тоже хочу остаться, — добавил он, — но ты ведь знаешь, что нам нельзя. — Он ласково улыбнулся. Как бы ему хотелось пообещать ей, что когда-нибудь у них будет свой домик вроде этого! — Может быть… — начал он, но остановился.

Бет повернулась обратно к старой чете.

— Нам придется выйти утром, — сказала она.

— Если вы уверены, что набрались сил, то ладно. Вам виднее. Я сделаю вам немного бутербродов в дорогу.

— Вы так добры, — засмеялась Бет. — Это было бы прекрасно.

Тут внезапно вино, еда и тепло, все одновременно, сразили утомленных Наба и Бет, и их накрыло необъятной волной усталости. Животные все еще крепко спали у огня, и все, на что хватило Наба, — не присоединиться тут же к ним, хотя огромного зевка он сдержать не смог.

Джим увидел это и улыбнулся.

— Вы измотаны, — сказал он. — Вам хорошо бы сейчас поспать. Мы побудем здесь — немного приберемся и все такое, так что вам двоим лучше спать в нашей комнате, где вы сегодня утром прятались. Мы не побеспокоим зверей. Если они проснутся, мы посмотрим, что найдется для них поесть. Если нет — оставим что-нибудь на виду.

Наб с Бет устало отодвинули свои стулья и поднялись на ноги. И тут Бет во внезапным порыве чувств обошла вокруг стола и, обняв Айви, поцеловала ее в щеку.

— Доброй ночи, — сказала она, — и спасибо за чудесный день.

Айви подняла глаза, затуманившиеся от слез.

— Доброй ночи, моя дорогая, — ответила она. — Спокойного сна.

Затем Джим встал и провел их в спальню. Бет восхитилась, увидев в углу комнаты умывальник и полотенце.

— Можно мне помыться? — спросила она. — Я так давно не мылась мылом. О, здесь и тальк! Можно мне немного попользоваться?

— Ну конечно, — отвечал Джим, посмеиваясь. — Хорошего сна, и увидимся утром. Вы должны позавтракать с нами до выхода.

Он вышел и закрыл дверь, оставив свечу на комоде рядом с кроватью.

— Наб, иди сюда! — сказала Бет. — Я научу тебя пользоваться мылом и водой.

Как странно было мыться в раковине умывальника вместо ручья или пруда, поворачивая краны для воды и добывая странную пузырящуюся пену из белого куска мыла! Для Наба это стало чередой новых захватывающих событий, а для Бет аромат мыла, ощущение полотенца на лице, журчание воды, когда она вытаскивала пробку из раковины, и запах талька послужили острым напоминанием обо всем, что она оставила позади.

Закончив умывание, она подошла к туалетному столику Айви, села на маленький табурет и, собравшись с духом, посмотрела в зеркало. То, что она увидела, удивило ее. Она ожидала, что будет потрясена и расстроена, но вместо этого оказалась странно очарована. Ее волосы спадали на плечи огромной копной кудрей, и были светлее, чем ей помнилось, потому что летом их обесцветило солнце, а лицо сильно загорело и обветрилось. Но что ее поразило, так это глаза. Они казались намного больше, чем раньше. А еще она увидела в них то, что заметила в глазах Наба в тот самый первый раз, когда они так давно встретились у речушки. Они были неописуемо чистыми и глубокими, и у нее появилось странное чувство, что, глядя в их отражение в зеркале, она глядит прямо в собственную душу. Но она увидела нечто большее. Ее глаза превратились в глаза дикого животного — полные жизни, постоянной настороженности, невинности и чистоты, заставивших их засиять так пронзительно, что она долго сидела как прикованная. В конце концов Наб подошел к ней и заглянул рядом с ней в зеркало. К своему восторгу, он тоже отразился! Они смотрели на свои отражения и улыбались им, потом Наб скорчил забавную рожицу, а Бет высунула язык. Оба расхохотались.

На столике лежала расческа с деревянной ручкой, и Бет начала расчесывать все спутанные, завившиеся и взъерошившиеся пряди. Наб восхищенно наблюдал за ней. Было приятно вновь держать расческу, и она долго сидела, медленно проводя ею от макушки до самых кончиков волос. Закончив, Бет встала с табурета и велела сесть на него Набу.

— Так, а сейчас причешем и тебя, — сказала она, смеясь. — Ты выглядишь так, будто тебя проволокли сквозь изгородь задом наперед.

Наб изумлялся тому, как уверенно она обращалась со всеми этими сотнями разных человеческих орудий со всеми их многочисленными назначениями — кранами, ножами, вилками, тарелками, полотенцами, щетками — этот список тянулся бесконечно; он попытался перебрать все инструменты в голове, пока Бет расчесывала его волосы, но вскоре запутался и потерялся. Все это так сложно, подумал он с веселым удивлением.

Наконец Бет завершила причесывание и, подойдя к кровати, отвернула простыни. В тот день Айви постелила чистое белье, и оно было свежо, белоснежно и пахло лавандой. Девочка медленно забралась меж простыней и вытянулась в полный рост на большой мягкой кровати. Тут она не упустила возможности в полной мере просмаковать восхитительный первый момент полного расслабления, когда кровать приняла на себя весь вес ее тела и она смогла полностью позабыть о нем. Бет закрыла глаза и вздохнула — длинный, блаженный вздох счастья и довольства. Наб стоял, глядя на нее сверху. Прошло долгое время с тех пор, как они оба могли расслабиться, и он наслаждался видом ее золотых волос на белой подушке и выражением полного покоя на ее лице.

Открыв глаза и увидев, что он все еще стоит, она похлопала по кровати рядом с собой:

— Давай залезай, тут замечательно.

Он тщательно скопировал действия Бет и, отодвинув простыни, осторожно забрался в постель. Сначала, погрузившись в нее, он почувствовал себя ужасно неуверенно и беззащитно, словно улегся на кровати, сделанной из воздуха, и лежал напряженный и скованный, но через минуту-другую начал расслабляться, и к тому времени, как Бет потянулась, чтобы задуть свечи, он крепко спал. Она улыбнулась про себя и нежно поцеловала его в оба закрытых века.

— Доброй ночи, Наб, — тихо сказала она. — Спи спокойно. — И, обвив его руками, погрузилась в глубокий и мирный сон.

Уорригал на кухне проснулся. Затухающие в печи угольки отбрасывали красные отсветы на обмякшие сонные тела Брока и Перрифута, а в середине комнаты пара стариков крепко спала на полу на подушках. Было тихо, за исключением свиста ветра снаружи да негромкого храпа и тяжелого дыхания Брока и Джима. После долгого сна филин почувствовал себя свежим и бодрым и решил ненадолго выбраться на улицу на разведку. К счастью, окно было оставлено открытым, и вскоре Уорригал летел в ночи, под светом звезд, взмахивая крыльями над дроком и вереском тихо спящей пустоши. Дождь перестал, и воздух наполнился запахом влажной земли, но шторм переломил жаркую погоду, и ветер, дувший с гор, нес прохладу; осенний ветер, подумал Уорригал, он говорит о конце лета. Небо было чистым, черным и бесконечно глубоким, виднелась лишь крошечная дуга новой луны; звезды ярко мерцали и пританцовывали.

Уорригал, молчаливо скользивший темной тенью сквозь ночь, наслаждался прохладным и свежим ночным воздухом. Он давным-давно не чувствовал себя в таком хорошем расположении духа. Наб, Бет и другие в безопасности отдыхали внутри дома; завтра они все уйдут, и, если им повезет, очень скоро прибудут в обиталище горных эльфов, где завершится их путешествие. «И что тогда? Где все это закончится?» — подумал он. На какие-то мгновения филин позволил мыслям вернуться к Серебряному Лесу и к прежним дням. Теперь они казались далеким чудесным сном, и когда под конец перед его мысленным взором промелькнула картина того леса, каким они его оставляли, он почувствовал, как поднимается внутри волна горькой печали и гнева. Тогда он оторвался от этих тягостных воспоминаний и отдался чистой радости полета.

Уорригал снижался, нырял, пикировал и скользил, чувствуя, как ветер пронизывает его перья и вычищает из них всю пыль и песок, которые скопились за долгие засушливые дни, пока животные пробирались через низменности. Он летел в обратную сторону, следуя за Руусдайк, вдоль которого шли накануне звери, спасаясь от преследовавших их уркку, когда постепенно уловил в воздухе какие-то звуки. Сначала они не особенно выделялись, и он оставил их без внимания, но чем дальше он летел вниз над склоном, тем более настойчивым и громким становился шум. Было похоже, что он поднимается навстречу филину — устойчивый размеренный грохот, постоянный и беспрерывный, неутомимо подчеркиваемый фоновым равномерным ритмом. Оптимизм и уверенность Уорригала начали таять, пока не исчезли совсем, осталось лишь тошнотворное чувство неопределенного страха.

Слева от него стоял боярышник с густой пышной кроной, и он решил засесть под прикрытием его веток и подождать, пока не увидит причины шума. Он тихо слетел в самое плотное скопление листвы и подыскал хорошее место, откуда мог ясно видеть сквозь щели между листьями, но его самого, как подсказывал опыт, видно не было. Филин приготовился долго ждать, и тут внезапно увидел далеко внизу в долине источник шума, только начинающий долгий подъем по пустоши. Сперва он не мог разобраться, что это такое; оно выглядело как огромная гусеница с черным телом и протянувшейся вдоль спины ярко-красной полосой. Гусеница медленно и тяжко пробиралась по изгибам и поворотам предгорий, петляя, как змея, вдоль извилистого ручья в долине, по которой она поднималась.

Уорригал завороженно смотрел, как эта штука приближалась, а затем, когда она покинула предгорье и направилась к краю пустоши, он с содроганием понял, что она такое. Ее тело состояло из сотен уркку, одетых в темную одежду и идущих по двое и по трое, будто некая процессия. Большинство из них несли пылающие факелы, поднятые над головами, и именно они выглядели с расстояния как мерцающая красная рана на спине гусеницы.

Филин стряхнул охватившую его дурноту и заставил себя размышлять. Они шли тем же путем, которым животные следовали вчера, и поэтому, вероятно, будут в коттедже очень скоро. Звери должны уходить сейчас же. Он тихо выпорхнул из боярышника и, держась так низко, что едва не задевал верхушки папоротников и вереска, поспешил обратно на холм, не упуская дорогу из поля зрения, но сместившись от нее немного в сторону, чтобы его не так легко смогли заметить. И в самом деле, он вскоре исчез из поля зрения уркку, хотя все еще слышал постоянный низкий рокот их голосов и ровный барабанный бой марширующих ног.

К счастью, ветер дул попутный, и небольшой домик вскоре вынырнул из тьмы. Безмерная умиротворенность всей картины с тихо дремлющим крофтом и мягко покачивающимися на ветру высокими травами раздражающе контрастировала с сумятицей в голове Уорригала, и ему пришлось присесть на наружной стене и собраться с мыслями. Здесь недолго было решить, что весь полет ему приснился. Он влетел обратно через открытое окно; внутри все было точно так, как он оставил, и Брок со стариком все еще блаженно похрапывали. Первым делом следовало всех разбудить, поэтому филин взлетел на крышку валлийского комода и громко заухал. Спящие забормотали и заворчали, а барсук даже перевернулся на другой бок, но никто не проснулся, поэтому филин крикнул снова — так громко и пронзительно, что задребезжали тарелки и задрожали оконные стекла. На этот раз Брок сразу сел прямо, и Перрифут тоже; они моргали, шерсть на их спинах встопорщилась. Они слышали и первое «ку-гу!» Уорригала сквозь туман сонных грез о Серебряном Лесе, но второе было настолько энергичным, что прогнало сон, разбудив и испугав их. Уорригал слетел вниз.

— Уходим! — сказал он. — Я только что был снаружи и видел целую толпу уркку, лезущую на холм. Уверен — они идут сюда. Давайте, просыпайтесь. Ага, хорошо, что элдрон встали, — добавил он, оглядываясь на подушки, где зевали и протирали глаза Джим с Айви.

— Что случилось? — спросил Джим. Он посмотрел на часы на стене. — Половина третьего. Боже мой, ну и времечко! — Он взглянул на Уорригала: — Ты хочешь наружу? Я оставил для тебя окно открытым. — И, обратившись к барсуку, добавил: — Но для тебя, Брок, оставить дверь открытой мы не могли.

Уорригал перелетел на подоконник и продолжал поглядывать то на Джима, то на улицу, пытаясь сообщить старику об опасности, надвигавшейся по холму.

— Давайте зажжем свет, — сказала Айви, нашла коробку спичек, которую оставила у постели на полу, и зажгла свечу.

— Думаю, он пытается нам что-то объяснить, — сказала она, увидев сову на подоконнике. — Придется разбудить Наба и Бет.

Это не потребовалось, потому что дверь в спальню распахнулась, и ребята вбежали в кухню.

— Уорригал, — спросила Бет, — это ты кричал? В чем дело?

Филин быстро описал все увиденное. Когда он закончил, Бет повторила все для старой четы.

— Вам надо уходить немедленно! — проговорил Джим. — Кажется, они знают, что вы здесь. То есть, похоже, они это все время знали, уж больно легко они приняли мои отговорки. Им просто понадобилось время, чтобы сорганизоваться.

— Тогда вы должны пойти с нами, — заявила Бет. — Если они знают, что вы прятали нас, то вы в опасности, так ведь?

Джим засмеялся.

— Не беспокойтесь о нас, — сказал он. — И все же спасибо. Теперь слушай, Бет, ты должна кое-что узнать о том, что стало твориться в мире после того, как ты ушла из дома. Перескажешь всё Набу на его языке, когда вы уйдете. Произошло много такого, чего люди вроде нас с Айви толком не понимают, поэтому я могу рассказать вам только то, что знаем сами, что слышали в деревне, и все такое. В любом случае, похоже, наш мир, мир людей, вот-вот рухнет. Все страны воюют друг с другом, никто больше никому не доверяет. Всего не хватает, поэтому все бьются за то немногое, что осталось. Вода в реках грязная и застойная, рыба в море дохнет, земля не родит. Каждый сам за себя. Даже полиция уже давно бессильна что-либо контролировать; по существу, от нее вряд ли что-то вообще осталось, а то, что осталось, хуже чем бесполезно. Нам здесь еще повезло, мы можем вырастить большую часть того, что нам требуется, да и живем-то на отшибе. А вот в городах дела совсем плохи.

Вдобавок ко всем бедам около шести месяцев назад по всему миру начала распространяться кошмарная болезнь. Говорят, она началась здесь и перебралась за море, так что теперь она повсюду. Погибли тысячи, а те, кто выжил, грызутся из-за оставшейся малости. Как она началась, никто на самом деле не знает, но слухи и истории, которые распускают власти, говорят, что она пошла от вас, от вашей группы, и что это вы разносите ее по всей стране. Вот почему они гоняются за вами. Повсюду бродят и высматривают патрули, подстрекаемые фанатичными лидерами; они убивают всех увиденных животных, похожих на вас, в надежде, что в конце концов доберутся до «виновников» заразы. Они спалили большие сельские районы, думая сдержать болезнь, а тела погибших вместе с убитыми животными сжигают, чтобы остановить ее распространение. Огонь, считают они, убивает микробы, да и копать могилы никто не станет… Словом, как видишь, это не только война между государствами; болезнь означает, что в каждой из стран заодно идет и гражданская война.

Джим остановился и прислушался. Ветер донес отдаленный топот колонны, приближающейся через пустошь. Бет молча сидела у обеденного стола, не в состоянии осознать или даже приблизиться к осознанию всего, что только что услышала. Она дрожала от страха; ночь внезапно показалась очень холодной, и ее начало трясти.

— Но вы, — заговорила она. — Почему вы впустили нас и помогли нам, если мы переносчики заразы? — Она заплакала и закрыла лицо руками. Джим нежно обнял ее.

— Ну-ну, не плачь. Много кто в это не верит, и это только в местах, о которых мы знаем, а по всему миру их должно быть намного больше. До того, как началась болезнь, власти много возились, экспериментировали с различными видами оружия — бактериологическая война и все такое. Мы всегда думали, что что-то пошло не так в одном из мест, где проводили эти исследования, но, конечно, никто не признается, и они сваливают это на вас. Вы козлы отпущения. Они, возможно, даже сами не понимают, что что-то пошло не так, и поэтому действительно верят, что виноваты вы. Откуда мне знать. — Он снова сделал паузу. — Слушай, Бет, теперь вы должны идти. Пока не поздно. Думаю, вам нужно то место, которое мы называем Ренголлова Гора. Есть старое поверье, которое я слышал от деда, что там живут горные эльфы. Следуйте по тропе прямо вверх; она срезает путь через впадину между двумя большими холмами наверху, а затем прямо по ходу вы увидите довольно отдаленное, но все же легко заметное необычное скопление больших камней, прислонившихся друг к другу и торчащих из земли под самыми разными углами. Оно на вершине большого кургана, и, чтобы добраться до него, вы потратите полдня ходьбы по вересковым пустошам, но они в целом ровные, так что вам не придется много карабкаться. Пойдемте; вы должны выбраться через черный ход. Там меньше шансов быть увиденными.

— Вот, — сказала Айви, — возьми это и вспоминай нас, когда посмотришь на него. — Она сняла замечательное золотое колечко с темно-зеленым камнем, которое Бет приметила и полюбовалась, когда они готовили вчерашний ужин. — А вот и кое-что для путешествия, — добавила она, протягивая Набу сумку, полную бутербродов и фруктов. — Я упаковала ее прошлой ночью, когда готовилась к этому утру.

Они уже были у задней двери. Джим открыл ее, и их лиц коснулся холод ночного воздуха.

— Вы уверены, что не пойдете с нами? — спросила Бет, но оба покачали головами.

— Не беспокойся о нас, — ответил Джим. — С нами все будет хорошо. А теперь в путь. Берегите себя, и удачи.

Бет грустно поцеловала их обоих на прощание. Айви быстро обняла Наба, а Джим обхватил обе его руки своими, что, как понял Наб, было жестом симпатии.

— Прощай. Спасибо, — сказал мальчик, и они с Бет решительно отвернулись от маленького домика, где были так счастливы, и начали ровный бег, медленно подымаясь по тропинке через вереск вслед за Уорригалом, Броком и Перрифутом. Бет не смела оглянуться назад потому, что если бы она обернулась, то точно разрыдалась бы, и уйти оказалось бы невозможно. Джим и Айви смотрели им вслед затуманенными и увлажнившимися от чувств глазами, а затем, когда странников поглотила тьма, старики вернулись в дом.

— Ты ведь знаешь, что делать? — спросил Джим, ибо они обсуждали это прошлой ночью.

— Да, — ответила Айви, и начала перегораживать все двери и окна мебелью, в то время как Джим забивал их снаружи деревянными досками крест-накрест — отчасти, чтобы придать дополнительную прочность и, что еще важнее, недвусмысленно дать понять, что коттедж забаррикадирован.

Примерно к тому времени, когда Наб, Бет и животные достигли верха тропы и начали пересекать небольшую долину между холмами, которые описал Джим, уркку добрались до коттеджа. Как и планировали Джим с Айви, увиденное убедило их в том, что путешественники внутри, поэтому они немедленно окружили дом и попытались торговаться с его хозяевами, чтобы принудить их выдать путников. Должно быть, прошло не менее получаса, прежде чем Джефф и другие лидеры утратили терпение и перешли к более действенным методам убеждения. Услышав блеяние из козьего сарая, они сначала вытащили Эми и убили ее, а затем, коль скоро Джим все еще отказывался выпустить своих гостей, убили и Джесси, только медленнее, чтобы каждый стон, каждый вскрик боли били в Джима с Айви как раскаленной кочергой в живот и пытали их сомнениями и страданием.

Когда и это не помогло и были потрачены впустую еще полчаса, уркку начали прорываться в двери и окна. Наконец, потеряв еще изрядную толику драгоценного времени, они пробились внутрь, обыскали каждый уголок и шкаф в доме, и поняли, что их провели. Их гнев был ужасен, и жестокой была смерть, которую они принесли престарелой паре; и все же на лицах умирающих стариков было такое выражение уверенности и достоинства, что и тех, кто их убил, и всех тех, кто был свидетелем их смерти, глубоко напугала сила, что могла вдохновить на подобную крепость духа.

Собаки к тому времени взяли след возле задней части дома и рвались с поводков бежать вверх по тропинке, устроив кавардак с визгом и лаем. Множество уркку, разграбивших все, что было ценного в доме, теперь набирали сена в одной из хозяйственных построек и раскладывали его вокруг наружных стен и по кухне внутри. Затем угли из печи, все еще раскаленные докрасна с ночи, собрали в ведро и разбросали по сену, которое сразу же занялось высоким трескучим пламенем, танцевавшим и мерцавшим на стенах в свете ранней зари. Вскоре пламя перепрыгнуло на крышу, и к тому времени, как колонна уркку, ведомая гончими, была на полпути вверх по склону за фермой, огонь почти полностью поглотил маленький дом.

К закату того дня животные оказались у подножия кургана, на вершине которого вырисовывались диковинные скалы. Это была Ренголлова Гора. Огромные таинственные камни отбрасывали вокруг себя на землю странные тени. Неяркое и размытое солнце в прохладном осеннем небе начинало опускаться за горы. Земля и вереск вокруг пахли сыростью, и в воздухе повис туман, так что звуки лая, которые следовали за животными весь день, теперь казались приглушенными и далекими. Приближаясь мерной трусцой к описанной Джимом горе, Наб и Бет все думали о старой чете, и по дороге их несколько раз охватывало страшное предчувствие, но они быстро его отбрасывали — мысль о том, что могло случиться со стариками, была чересчур ужасна, чтобы предаваться ей. Один раз, когда тропинка вела их гребнем небольшого хребта, Бет даже почуяла в ветре запах дыма, но сразу же списала его на воображение или пожары в далеких низинах.

Звери понятия не имели, далеко ли от них уркку. Вскоре после рассвета они заметили, как те входили в маленькую долину между двумя холмами, но с тех пор их не видели. Остались незамеченными и они сами, потому что местность давала хорошее укрытие — по большей части путь пролегал вдоль небольшого горного ручья; он врезался глубоко в землю и вымыл в жирном темном торфе русло, из берегов которого торчали спутанные корни вереска и росла пушица.

В Солнце-Высоко странники остановились — совсем ненадолго — и съели завтрак, упакованный Айви; он оказался восхитительно вкусным и питательным, так что звери поверили, что смогут бежать вечно. Сейчас же, к вечеру, Бет снова выбилась из сил; она не совсем оправилась от измождения, вдобавок опять вымокла до нитки из-за сырого тумана и потому почувствовала себя еще хуже, чем раньше. Рядом с ней вдруг принялся неистово встряхиваться Брок, пытаясь избавиться от крупных капель воды, которые туман оставил повсюду на его шубе. Они глядели на огромные скалы и гадали, как, добравшись наконец до нужного места, будут теперь искать горных эльфов, когда вдруг услышали звуки где-то высоко над собой. Это была тонкая жалобная мелодия, так невесомо порхающая в воздухе, будто ее наигрывал сам ветерок.

— Смотрите, — сказал Перрифут, и все увидели на вершине одной из скал маленькую фигурку эльфа, сидящего со скрещенными ногами и играющего на камышовой свирели.

— Джим был прав, — сказала Бет. Когда эльф увидел, что звери заметили его, он прекратил играть, встал и помахал им, подзывая к себе на курган. Они быстро поднялись по склону и встретились с эльфом у основания одной из скал, возвышавшейся над ними и полностью заслонявшей солнце.

— Я Морар, — сказал эльф. — Нельзя терять времени; следуйте за мной. — И он начал взбираться вверх по скалам, ловко прыгая с валуна на валун. Другие изо всех сил старались не отставать. Хватаясь за лишайники и мхи в поисках точек опоры, животные упорно карабкались по огромным гранитным массивам. Скалы опирались друг на друга вкривь и вкось, словно их набросал здесь неведомый великан, и вели себя так ненадежно, что звери опасались рухнуть в любой момент и не осмеливались смотреть вниз.

Внезапно они оказались наверху, залитые бледно-желтым светом солнца, пытающегося пробиться сквозь туман, и Морар поторопил их — надо было спуститься в темное отверстие, зияющее в скалах. Бет забралась первой и помогла слезть Броку и Перрифуту. Уорригал и Наб собирались последовать за ними, когда туман на мгновение неожиданно рассеялся и, к своему ужасу, они услышали хор криков позади, нарастающих громовым крещендо. Оглядевшись, они увидели недалеко от основания кургана колонну уркку, которые указывали на них и возбужденно кричали друг другу:

— Вот они! Мы их догнали! На этот раз им не уйти!

Наб ощутил, как у него леденеет в животе. Ему представилось море воющих лиц, истощенных, грязных и мерзких, с пустыми сощуренными глазами и слюнявыми ртами, из которых, словно кровь, каплет ненависть, а затем он почувствовал, как Морар подтолкнул его, и он полу-пролез, полу-соскользнул в темное пространство под камнями, где ждали другие. Здесь стояла благословенная тишина, и мальчик почувствовал, как тяжко стучит его сердце.

— Они здесь, — задыхаясь, сказал он. — Снаружи.

Остальные смотрели на него с широко раскрытыми от страха глазами, пока не заговорил Морар:

— Идемте, — позвал он. — Следуйте за мной. Они не знают точно, где мы находимся, и ни за что не найдут нас там, куда мы идем.

Теперь их глаза привыкли к темноте, и они смутно различали перед собой небольшой прямоугольный вход, обрамленный двумя каменными колоннами и с каменной же перемычкой поверху. В центре перемычки рукой какого-то эльфийского каменотеса была искусно вырезана большая руна. Горные эльфы славились своим умением работать с камнем, и, проходя под резьбой, животные поразились изяществу изображения. Уорригал прошептал, что это символ горных эльфов: серп рождающейся луны, одинокая травинка и крутая вершина горы. Этими несколькими простыми штрихами художник запечатлел саму суть гор и пустошей, и у каждого, кто его видел, сердце начинало биться быстрее.

И вот путешественники оказались в большой пещере с низким потолком, почти квадратной по форме и совершенно пустой — за исключением мечей и щитов, висевших рядами на стенах. Все это были вещи уникальные: каждая из резных рукоятей изображала свое горное существо, а каждое лезвие несло свой неповторимый рунический символ.

— У каждого из нас есть собственный родовой меч, — сказал Морар. — Мы используем их редко, но чистим и оттачиваем каждый день.

В сумраке острия поблескивали серебром, и краски на щитах, казалось, мерцали и переливались, несмотря на скудное освещение в пещере.

Они пересекли комнату, прошли через дверной проем поменьше в дальнем ее конце и начали спускаться по каменным ступеням, уходящим в узкий туннель. Ступени были низенькими, и в центре каждой образовалась выбоинка — след бесчисленных ног, ходивших по этим ступеням в течение многих столетий. По обеим сторонам прохода шли высеченные в камне перила, но это не сильно помогало Перрифуту и Броку, которые то и дело поскальзывались, так что Набу и Бет приходилось все время поддерживать их. По мере того, как животные шли дальше, становилось все холоднее и сырее, и среди глубокой тишины было слышно, как они стучат зубами от холода. Им казалось, что они спускаются в самое сердце гор; их шаги гулко отдавались эхом в тишине, отовсюду доносился мерный стук водяных капель.

Они спускались, наверное, уже целую вечность, и в туннеле постепенно становилось все просторнее и светлее. Здесь стены испещряли разноцветные минералы: ярко-голубые, золотые и малиновые, и даже порой белые, как снег, и тогда туннель купался в серебристом свете. Теперь дорога шла почти без уклона, и им часто встречались по сторонам маленькие пещерки и гроты, которые заполняли сталагмиты и сталактиты странных форм и размеров: то очень высокие и тонкие, то округлые, как толстый гриб. Одни свисали сверху, в то время как другие вырастали из ослепительных многоцветных каменных садиков.

Они постоянно останавливались подивиться на эти волшебные картины, и Морар рассказывал о каждой из пещерок — ее имени и истории, и о легендах, окружавших их. Считалось, что во многих гротах сохранялся дух древних, давно умерших эльфийских героев; например, там были Копье Эйнорта, Меч Брейвира или Шип Ардвасара. Каждому эльфу отводился свой особый уголок с камнем, дух в котором присматривал за эльфом и руководил им. Эльфы в ответ заботились о них, охраняя и, прежде всего, следя за тем, чтобы их не трогали, потому что они были настолько деликатны, что их было легко порушить, и тогда дух мертвого эльфа навсегда отправился бы в бесприютные скитания.

Звери так увлеклись этим фантастическим окружением, что забыли об опасности, затаившейся позади них на поверхности, и даже о том, где они находятся и чем заняты. Оттого, когда Морар велел им остановиться, они несколько оторопели, а потом заметили перед собой большую каменную дверь, всю в резных картинах, посвященных древним историям и сагам. Морар вытащил из-за ремня свою камышовую свирель и начал наигрывать незнакомый бойкий мотив. Закончив, он немного подождал и снова сыграл ту же мелодию. На этот раз, когда он остановился, огромная дверь медленно-медленно отворилась. Они прошли через дверной проем, после чего Морар сыграл другую мелодию — снова дважды — и дверь беззвучно закрылась за ними.

И вот они стоят в высокой сводчатой пещере приблизительно овальной формы с гигантскими каменными колоннами вдоль стен, образующими арочные проемы, за которыми открывалось множество разных тамбуров и палат. Некоторые проемы были закрыты дверями, в то время как другие представляли собой лишь арки, и за ними животные видели эльфов, занятых своей работой. Пещера напомнила Бет средневековый собор — особенно оттого, что каменный пол был инкрустирован сотнями разноцветных минералов, складывающихся в узоры. Свет исходил в основном именно от них, и пока звери следовали за Мораром по центральному проходу пещеры в золотом, синем и серебристом свете, сияющем из-под их ног и подсвечивающим лица снизу, у них было жутковатое чувство, будто они идут вверх ногами. Высоко над ними одинокая жила серебра оттеняла массивные каменные колонны, поддерживавшие крышу.

Вскоре они достигли противоположного конца пещеры и остановились перед дверью в скале. Морар поднял каменную защелку, и дверь легко распахнулась от его прикосновения, открывая небольшую комнатку с фигурой, расположившейся на высеченном из камня троне. Морар поклонился.

— Лорд Малкофф, — сказал он. — Представляю путников из Серебряного Леса.

Все животные последовали примеру Морара и склонили головы. Когда они снова подняли глаза, Малкофф улыбался. Первое, что бросилось в глаза Набу — неимоверный возраст лорда; его кожу темно-коричневого цвета, словно кусок старой коры, покрывали сотни маленьких бороздок и морщин. Длинные руки, тонкие и костистые, покоились на вырезанных в скале подлокотниках. Вдоль спины эльфа ниспадали длинные волосы цвета серого гранита, а вокруг лба шел обруч с мерцающим кроваво-красным камнем по центру. В единственном кольце на указательном пальце его левой руки была вырезана та же руна, что и на навершии дверей в пещеру, а на шее Малкофф носил большой овальный амулет, сделанный из драгоценного синего камня из копей Турго на далеком Западе. Из-под густых кустистых бровей выглядывали глубоко посаженные серые глаза, а тонкий, с легкой горбинкой нос придавал лицу выражение строгости и серьезности. На одном из подлокотников сидел большой золотистый орел и с любопытством смотрел на новоприбывших. Слова Малкоффа прозвучали с каменно-твердой величавостью, подстать самим горам.

— Я вас приветствую, — сказал он медленно и веско. — Вы простите мне, надеюсь, если я не встану вам навстречу. Ноги не позволяют. Они состарились прежде своего хозяина и больше не желают ему повиноваться. Но у меня есть Курбар, — он с любовью посмотрел на орла, — и у меня есть мой стульчик. — Он указал на небольшое сооружение, которое стояло на полу рядом с ним и которое Бет назвала бы портшезом.

— Подойдите ближе, дайте мне вас рассмотреть, — продолжал он. — Мы много слышали о вас — возможно, вы удивитесь, насколько вы известны. Вы неплохо справились, добираясь сюда; были моменты, когда мы думали, что потеряли вас. Но боюсь, что сейчас не до любезностей. Наше время истекает, и уркку знают, что вы здесь. Вы, конечно, в курсе слухов, которые бегут за вами по пятам? — спросил он, и Бет ответила, что им рассказала старая пара с холма, защитившая их и приютившая на ночь. При упоминании Джима и Айви глаза Повелителя эльфов потемнели.

— В самом деле, удачно, что вы вышли к их дому. Возможно, вас направлял Ашгарот. Мы всегда знали их как элдрон; они часто приходили, и мы всегда старались поговорить с ними. Тем не менее, у меня для вас печальные новости. — Он уставился в пол, и сердца друзей замерли в мрачном предчувствии.

— Нет! — вскрикнула девочка. — Нет, нет…

Малкофф продолжал:

— Они умерли не напрасно. Они подарили вам время, без этого вас бы здесь не было. Так что не плачьте и не горюйте о них — они бы этого не хотели. Они полюбили вас, и они умерли за вас, и они умерли с чувством удовлетворения от того, что сумели помочь. Они теперь у Ашгарота, и смотрят на вас. Присядьте.

Он указал на каменную скамью в стене, и Наб, обняв Бет за содрогающиеся плечи, отвел ее туда. На обоих накатила слабость от горя и угрызений совести. Если бы только Джим и Айви пошли с ними или, еще лучше, если бы они вовсе не встречались, тогда старики были бы еще живы! Заверения Малкоффа в том, что они с готовностью умерли ради путешественников, только усугубили грызущее чувство вины. И все же Наб как-то нашел в себе силы и попытался успокоить безудержно плачущую Бет.

Малкофф заговорил снова:

— Вы, несомненно, устали и нуждаетесь в отдыхе. Наб, постарайся утешить свою подругу. Увидимся позже. Морар, покажи гостям их комнату.

Они вышли обратно в большую пещеру, откуда Морар отвел их в квадратную каменную комнатку с огромным пылающим камином в стене. На полу для них были расставлены еда и напитки.

— Я приду за вами позже, — сказал Морар и вышел.

Они подошли к приветливо согревающему огню, и Наб усадил Бет рядом с собой на каменную скамью, которую подтащил от одной из стен и поставил перед камином. Ни у кого не было особого аппетита; странники сидели молча и безучастно ковырялись в тарелках.

— Ну же, Бет, попробуй выпить вот этого. Тебе станет лучше, — ласково сказал Наб и протянул ей каменный кубок, наполненный темно-золотистой жидкостью. Она сделала глоток, почувствовала себя крепче и вспомнила слова Малкоффа. Теперь, когда первоначальный шок прошел, они, пожалуй, принесли некоторое утешение. С огромным усилием она заставила себя взять верх над чувствами и, глядя на Наба, выдавила улыбку; наградой ей было облегчение, показавшееся в глазах Наба.

— Со мной все будет хорошо, — сказала она. — Зачем те люди это сделали, Наб?

— Вот то, с чем мы бьемся, — ответил он. — Вот почему мы здесь, и вот зачем прошли через все испытания.

— Интересно, что будет дальше, — сказал Перрифут, чуть отодвигаясь от огня — ему стало слишком жарко.

— Лорд Малкофф скоро расскажет, — пробормотал себе под клюв Уорригал. — Совсем скоро мы всё узнаем.

Брок взглянул на старого друга, усевшегося на каменную скамью рядом с Бет.

— У тебя утомленный вид, — заметил он с некоторым удивлением. Они с Перрифутом еще с тех пор, как оказались в коттедже элдрон, пребывали в легком отупении от усталости, но Уорригал внешне всегда оставался на высоте — всегда ясно мысливший, всегда державший все под контролем. Теперь он тоже с виду совсем выдохся. Его перья выглядели тусклыми и неряшливыми, а глаза потеряли свой обычный блеск и живость.

— Так и есть, — сказал филин. — Мы все утомились. Дальше мы бы не ушли. Я хочу домой — обратно в Серебряный Лес, сидеть на Старом Буке и обозревать поля и пруд. Я хочу устроиться в гнезде среди рододендронов и ходить на ежеквартальные заседания Совета — посплетничать и поболтать о мелких, неважных делишках. Я хочу оставаться на одном месте и смотреть, как приходят и уходят времена года. Да. Я устал от странствий.

Друзья признательно глянули на Уорригала, высказавшего то, что чувствовали все. Путники замолчали, погрузившись в мысли о доме: Бет — о доме, которого, как теперь ей было ясно, больше никогда не увидит, а другие — о доме, которого больше не существовало. Эльфы разложили немного сухого коричневого папоротника в одном углу комнаты, и Брок предложил всем лечь и попытаться немного поспать. Когда они стали устраиваться, папоротник затрещал, и в комнате поднялось маленькое облачко пыли. Перрифут и Бет расчихались. Привычный душистый, почти ароматный запах папоротника успокаивал, но, несмотря на то, что они все очень устали, им потребовалось немало времени, чтобы уснуть. А когда наконец уснули, то провалились в беспокойное забытье, полное странных, запутанных видений, в которых картины прошлого мешались с картинами настоящего. У всех в голове засела одна мысль: завтра придет конец их миссии, кульминационный пункт всего и вся, и оттого кровь слишком быстро струилась в их жилах и не давала им покоя.

Когда наступила Луна-Высоко, Наб внезапно проснулся и увидел стоящего в дверях Морара.

— Лорд Малкофф послал меня с просьбой прийти к нему снова. Нужно многое еще обсудить до восхода солнца.

Наб посмотрел на ворочавшуюся рядом с ним Бет и мягко положил руку ей на плечо. Она сразу пробудилась и, увидев Морара, догадалась, что пришло время разговора с Малкоффом. Остальные при звуках голоса эльфа тоже проснулись. Звери были рады вынырнуть из темного мира своих беспокойных снов. Все последовали за Мораром в главную пещеру и обратно в комнату Лорда-эльфа. В комнатах и коридорах вокруг зала развернулась бурная деятельность: эльфы сновали туда и сюда, слышались удары молотов и звон, и повсюду звучала музыка — чрезвычайно ритмичная, с настойчивым барабанным боем и множеством флейт, поднимающих будоражащую волну звуков.

Малкофф приветствовал пришедших гостей:

— Хотел бы верить, что шум наших приготовлений не побеспокоил вас, — начал он. — Просто следует сделать многое. Пожалуйста, садитесь, и побеседуем. Только что, — с нажимом в голосе продолжал он, подавшись вперед, — наши разведчики поднялись на поверхность, чтобы оценить ситуацию. Они сообщают, что уркку полностью окружили Гору и расставили хижины и палатки — явно собираются задержаться надолго. Они знают, что вы где-то здесь, и будут ждать, пока вы не выйдете. У них много припасов, и в случае необходимости они их зимой пополнят. Многие из их лидеров — гоблины, которые приняли облик уркку и способны убедить остальных выполнять их приказы. Конечно, они могли бы бомбардировать Гору из своего оружия — у них и такое с собой есть — в надежде уничтожить вас, но не станут, ибо хотят взять вас живыми. В любом случае, здесь, внизу, вы будете в безопасности, и Дреагг знает это. Это его последний шанс захватить вас, и он хочет получить вас живьем, чтобы он смог раскрыть намерения Ашгарота.

Здесь его прервал озадаченный Наб:

— Но я и сам не знаю, что делать дальше.

— Наберись терпения, — ответил Малкофф. — Морар, сыграй на своей свирели; сыграй нам мелодию легкую и успокаивающую. — Он повернулся к Набу и продолжил: — Нам всем следует набраться терпения. — Он улыбнулся. — Что тебе предстоит сделать, не знает никто, кроме Ашгарота. Конец легенды неизвестен. Все, что я знаю (ибо он говорил со мной), это то, что ты должен отправиться к священной вершине, известной как пик Иветт, которая находится всего в половине дня ходьбы, и именно там он заговорит с тобой.

— Но ведь кругом уркку! — возразил Наб, понявший, что его странствия еще не окончены, и оттого приунывший и раздраженный.

Разносящиеся по комнате Малкоффа умиротворяющие звуки свирели странно контрастировали с приглушенными звуками деятельности за дверями. Орел Курбар пристально вглядывался в каждого из животных по очереди, как будто мог прочитать в их глазах, что у них на уме. У Бет засосало под ложечкой от предчувствий, когда Курбар уставился на нее своими пронзительными полуприкрытыми глазами.

— У нас есть план, — сказал Малкофф. — Мы с военачальниками его обсудили, и он показался нам наилучшим, если не единственным вариантом. Наша армия слишком мала, чтобы надеяться победить противника в бою. Разведчики сообщили, что их полным-полно; их палатки похожи на грибное поле, и тянется оно докуда глаз видит. Но план предполагает ваше временное разделение, и это означает большую опасность для тебя, Бет, и для животных. Стратегия, которую мы разработали, заключается в следующем: наша небольшая армия эльфийских воинов вступит в бой с уркку, чтобы отвлечь их на себя. Потом, выбрав подходящий момент, Перрифут, Брок, Уорригал и Бет (которая переоденется в твою одежду, Наб, чтобы как можно сильнее походить на тебя) появятся из входа в Гору и затем, убедившись, что их заметили, уйдут на запад через организованный эльфами разрыв в боевых порядках. Уркку, полагая, что вышли вы все, попытаются начать преследование. Эльфы будут сдерживать их, пока Бет и другие почти не исчезнут из виду, и тогда наше сопротивление намеренно ослабнет, чтобы позволить уркку пуститься в погоню. Тогда ты, Наб, до той поры прячущийся у входа, направишься на север к Пику Иветт — как я надеюсь, незамеченным, — пока уркку преследуют других. Затем Бет и животные, когда и если они смогут ускользнуть от преследователей, направятся к Иветт, чтобы присоединиться к тебе.

Он сделал паузу, затем, увидев в их глазах недовольство, добавил:

— Понимаю, что с этим разделением прошу от вас многого, особенно после всего, через что вы прошли вместе, но другого, лучшего, способа нет. И мне верится, что это ненадолго.

— Нельзя ли Бет пойти со мной? — спросил Наб. — Она устала. Другие хотя бы быстрее, чем уркку, но она не так приспособлена к выживанию, как мы. Если и ей придется пойти с остальными, тогда я тревожусь за ее безопасность.

— Мы подумали обо всем, что ты сейчас сказал, но, к несчастью, ей в плане отводится главная роль. Уркку должны поверить, что она — это ты. И без того они увидят только одного там, где должно быть двое, но нам приходится надеяться, что в пылу битвы они не разберутся.

В разговор вмешалась Бет:

— Не спорьте обо мне, — сказала она. — Я иду. Мне ясно, что так лучше всего, и я знаю, что все мы встретимся снова. Я уже зашла очень далеко; вы просите меня пройти сверх этого всего ничего.

Наб взглянул на девочку и взял ее за руку. Малкофф улыбнулся.

— Ты очень храбра, — проговорил он. — Ашгарот сделал действительно хороший выбор.

— Когда мы выходим? — спросил Брок.

— В последний час темноты перед восходом солнца. Вы услышите звуки приготовлений снаружи: заточки стрел, копий и мечей и окончательной доводки щитов. Я так понял Морбанна и Мендокка, моих военачальников, что они почти готовы, и Морар говорит, что его музыканты так отрепетировали свои боевые песни, что даже сами скалы ими оживят. А пока поговорим. Вы расскажете о своем прошлом и о вашем путешествии сюда, поведаете мне новости о Викноре и Аурелоне, потому что с тех пор, как я их видел, прошло множество сезонов. А я расскажу вам о своем доме там, на далеком западе, где горы царапают небо, и с вершин их виден весь мир; там, где так холодно, что дыхание изо рта превращается в сосульки, а веки смерзаются, если не надеть шлем. Приступим же. Морар будет нам играть, и мы поговорим и выпьем золотого эльфийского напитка, сваренного из вереска и дрока, и будем радоваться, пока не подойдет время, потому что эти часы перед битвой — критические часы. Именно в них решаются победы и поражения, и нельзя, чтобы нас тяготил завтрашний день и неизвестность того, что он может принести.

Обратная дорога вверх по ступенькам этого длинного, холодного, влажного туннеля казалась бесконечной. Впереди Наба шагал маленький отряд эльфийских воинов, в полумраке их тела горели серебром. Сначала шли лучники, затем те, кто возьмет мечи или копья, а впереди всех, возглавив колонну, следовал Малкофф на своем ярко раскрашенном «стульчике», который умело несли вверх по ступенькам четверо рослых эльфов. За спиной путешественников, образуя арьергард, шли музыканты Морара со своими флейтами и барабанами. Сейчас играл только их предводитель, и пронзительное пение его флейты эхом разносилось по всему туннелю. Других звуков не было слышно, кроме разве что тихого шороха эльфийских шагов по твердому камню и случайных металлических позвякиваний, когда колчан ударялся о стену.

Первым признаком того, что они приближаются к концу долгого подъема, послужил безошибочно узнаваемый аромат прохладного ночного воздуха, коснувшегося лица Наба. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, но в то же время сердце у мальчика упало — ведь это означало, что они почти на поверхности и скоро наступит момент расставания. Колонна двигалась теперь медленнее, потому что, когда они проходили через большую квадратную комнату в начале туннеля, все, кроме лучников, должны были забрать свои мечи, щиты и копья. Луки хранились в главной подземной пещере, чтобы защитить их от сырости и постоянных изменений температуры, которым они подвергались бы вблизи поверхности, но все остальное оружие оставалось здесь, чтобы не носить его вверх-вниз по ступенькам.

Когда животные наконец достигли оружейной камеры, они обнаружили лишь опустевшие стены и Малкоффа с Курбаром и носильщиками паланкина. Морар и музыканты молча прошли мимо них и последовали за последними воинами на Гору, чтобы занять свои позиции. Повелитель эльфов тихо заговорил:

— Вот, Наб, возьми этот ларчик. В нем находится Фарадоун Гор и Возвышенностей.

Наб взял маленькую серебристо-серую каменную шкатулочку и, аккуратно открыв последний из трех футляров на Поясе Аммдара, положил ее внутрь и защелкнул крышку. Было удивительно приятно от того, что Пояс теперь полон, и Наб вспомнил день, когда впервые увидел его в лесу Элмондрилл — тогда Викнор дал ему Пояс и показал, как открывать футляры-медальоны. Теперь казалось, что это случилось давным-давно. Малкофф продолжал:

— Мы будем смотреть на битву с высоты, с наблюдательного пункта за одной из скал, а ты оставайся подле меня и приготовься бежать, когда придет время. Мне не нужно напоминать тебе, как важно, чтобы тебя не увидели. Идемте же!

Когда они миновали выход из туннеля и оказались на вершине Ренголловой Горы, их взволнованным взглядам предстал странный и жутковатый вид. Из-за больших черных облаков, бегущих по ночному небу, то и дело на краткие мгновения выглядывала луна. В случайных вспышках серебристого света они видели эльфийскую армию, собранную в боевые порядки по кругу, опоясывающему вершину: впереди мечники, затем метатели копий и, наконец, лучники, которые стояли с луками наготове, в то время как передние ряды опустились на одно колено. Флейтисты расположились прямо на вершине скалы, где животные впервые увидели Морара. Впереди армии стояли два боевых вождя, Морбанн и Мендокк, по одному на каждой стороне Горы, с огромными мечами, высоко поднятыми над головой, готовые дать сигнал к началу битвы. Все сливалось в ошеломляющее зрелище массы мерцающих и поблескивающих огней: серебристых — от тел эльфов, отраженных от их мечей и копий; золотых и багряных, алых и зеленых — от их шлемов и щитов.

Чуть ниже, под вершиной, другим кругом встали палатки уркку. Перед многими из них в темноте посверкивали красным курящиеся остатки вчерашних лагерных костров, а обитатели палаток спали внутри. Было очень спокойно и тихо, и воздух был холоден. Под легким ветерком с гор шуршал и слабо покачивался вереск. Все животные молча стояли под прикрытием большой, словно рвущейся вверх из-под земли скалы, едва решаясь дышать, и в их ушах яростно бился стук сердец. С того места, где они стояли, им были видны все окрестности. Малкофф указал на высокую вершину горы Иветт, находившейся на умеренном расстоянии — как раз за ближайшей чередой холмов; луна обрисовывала ее изрезанный пик.

Морбанн, Мендокк и Морар пристально смотрели на лорда Малкоффа, ожидая сигнала к началу битвы. В глотках у них пересохло от нервного возбуждения — ведь со времен Аммдара эльфы не сражались в открытом бою, и, хотя они постоянно поддерживали боевую готовность для случая вроде этого, им никак не удавалось совсем избавиться от волнения.

Медленным движением Малкофф поднял правую руку и внезапно уронил ее вниз. Сразу же раздалось слаженное пронзительное пение флейт, и по склонам холма начал перекатываться тяжкий стук барабанов. Наб почувствовал, как по его жилам помчалась кровь. Он повернулся к Бет и крепко взял ее за руку; рука тряслась. Он посмотрел девочке в глаза и увидел, что они расширились и остекленели от страха. Флейты и барабаны подняли настоящий тарарам, и все еще одурманенные сном уркку с мутными глазами полезли из своих палаток — посмотреть, что за шум. Они стояли, вглядываясь в ночь, озадаченные и огорошенные шумихой, но вот Наб увидел, как Малкофф снова поднял руку — и лучники натянули свои луки и спустили тетивы. На пару секунд, пока стрелы неслись по воздуху, он заполнился пронзительным свистом, а когда стрелы нашли свои цели, разразилось светопреставление.

Среди стонов и криков тех, в кого попали, раздавались гортанные крики вожаков, пытавшихся организовать своих бойцов, и яростные вопли людей, спотыкавшихся в темноте в попытках вернуться в палатки и найти свое оружие. Только вожаки-гоблины в обличье уркку понимали, что происходит, и носились по лагерю, крича, ругаясь, уговаривая толпу и угрожая ей, пытаясь навести какой-то порядок среди испуганных и сбитых с толку уркку, которые не имели ни малейшего представления, кто осыпал их стрелами. Не успели они выстроиться, как налетел новый шквал стрел, и снова воцарился хаос.

Наконец, однако, гоблинам удалось собрать оставшихся уркку в ряды, и те начали стрелять в гору по врагу, не видя его и не представляя, с кем воюют. Именно в этот момент Малкофф дал сигнал к атаке, и мечники с копьеносцами помчались через вереск под звуки другого, более напористого, ритма флейт и барабанов, смешавшихся с криками эльфов, каждый из которых издавал свой личный боевой клич.

Увидев и услышав, как эти свирепые вопящие существа вприпрыжку несутся к ним, уркку застыли от изумления, а затем и от ужаса. Их ослепил крутящийся калейдоскоп цветных вспышек и леденящего кровь гвалта, и многие из них развернулись и попытались сбежать. Однако они лишь обнаруживали на своем пути приземистую, толстую и уродливую фигуру гоблина (ибо многие из вожаков вернулись к своему естественному виду), брызгающего слюной, дергающегося и орущего им, чтобы повертывали обратно и сражались, если не хотят попасть в зубы всем демонам ада. Тогда уркку приходилось, покорившись кошмару, оборачиваться лицом к горе и эльфам и стрелять наугад.

Животные наблюдали, их страхи на время были позабыты в напряжении битвы, когда эльфы помчались сквозь поток пуль. Многих из них сбивала с ног сила выстрела, но потом они поднимались, ибо пули уркку не могли их убить, и продолжали атаковать, пока с оглушительным лязгом не сошлись с врагом врукопашную. Противник, поняв, что пули бесполезны, начал в отчаянии пользоваться своими ружьями как дубинками и щитами, пытаясь не дать эльфам порубить себя на куски.

Сначала, когда эльфы навалились на уркку и заставили тех отступить вниз по склону, битва казалась просто избиением; но затем гоблины выхватили свои мечи из-под одежды уркку, теперь плотно натянувшейся на их гоблинских телах. К каждому из мечей был приварен кусочек Меча Дегга; Дреагг выковал его из амемезе — зловещего металла, добываемого в Залах Драагорна, где повелитель зла сидел в заточении. Дреагг так заклял Меч, что он мог останавливать течение времени, уничтожая бессмертие эльфов, и поэтому каждый из этих мечей, которыми теперь вооружились гоблины, тоже был наделен этой ужасной силой.

Гоблины рванулись вперед, чтобы подкрепить потрепанные ряды уркку, и рев битвы нарастал, пока не отразился эхом в холмах. Эльфов остановили, и их линия поколебалась, когда магия их оружия, сотканная из света Ашгарота, встретилась со злобной силою Дреагга. Солнце взошло и расчертило небо алыми, багряными и оранжевыми полосами, и в холодном утреннем воздухе разгорелось буйство сражения, нарушая спокойствие гор лязгом мечей о щиты и ужасными криками раненых. Когда эльфы падали, из их тел взлетали серебряные облачка, а останки исчезали, словно дым. Малкофф взирал на это, и в его старых глазах все расплывалось от слез при виде кончины тех, кого он знал и любил. Их уход был подобен смерти цветка.

В холодном сером небе поднималось бледное солнце, а битва продолжала неистовствовать. Она накатывала и откатывала то в одну сторону, то в другую, пока к середине утра эльфы, наконец, не достигли тактического превосходства. Воздух провонял запахом мертвых гоблинов, чья черная кровь перепачкала вереск. Эльфы медленно оттесняли полчища Дреагга назад, пока в боевых порядках уркку не появилась отчетливо различимая брешь, и Бет, Перрифут, Брок и Уорригал поняли, что их время пришло. Малкофф повернулся к ним.

— Пора! — молвил он. — Да защитит и направит вас Ашгарот!

У Наба при мучительной мысли об уходе друзей разрывалось сердце, и горло разболелось от усилий сдержать слезы. Он быстро обнял всех по очереди: мягкое пернатое тельце Уорригала, глубокий мех Перрифута и родное теплое тело Брока. Брока, который первым нашел его, взрастил и разделил с ним все и был так же неотделим от него самого, как его собственные глаза. Наконец, он крепко обнял Бет, как будто решил никогда ее не отпускать. Что гул битвы, что сумятица в его голове — все казалось едино, и когда она мягко отстранила его, он оцепенел от горя.

— Нам надо идти, — сказала она. — Мы скоро встретимся, я знаю это. — И она резко повернулась и выбежала из-под укрывающего их валуна вслед за Уорригалом, взмывшим над вереском к разрыву в рядах сражающихся. За ней последовал Перрифут, а затем Брок, и когда они побежали, среди гоблинов и уркку поднялся крик. По мере того как весть о бегстве животных распространялась по рядам, крики становились все громче, и уркку нажали на линию эльфов, пытаясь прорваться и пуститься в погоню; но линия держалась твердо.

Вскоре животные миновали брешь и припустили прочь по пустошам, но эльфы продолжали сдерживать бешено кричащую массу. Лишь когда звери стали просто пятнышком вдали, линия наконец сломалась, и гоблины и уркку с дружным торжествующим ором прорвались сквозь нее и понеслись в погоню. Наб с болью следил за тем, как его друзья исчезают за небольшим холмом на отдаленном горизонте, а затем, спустя некоторое время, теряются из виду за тем же холмом и их преследователи. Теперь с ними пропала последняя связь. Он повернулся обратно к полю битвы, где остатки эльфийской армии устало шагали вверх по склону холма. Многие пали, но они достигли своей цели, выстояли против этой огромной армии и были удовлетворены. Теперь они отдохнут, а вечером начнут тягостную работу по захоронению мертвых гоблинов и уркку. От павших эльфов не осталось ничего, кроме толики серебряной пыли, которую вскоре унесет ветер.

Тогда Малкофф заговорил подрагивающим голосом:

— Они хорошо справились с задачей, — сказал он, — хотя я глубоко опечален, потеряв многих друзей. А теперь ты должен идти, Наб. Будь осторожен: сейчас с тобой три Фарадоуна и ты уязвим как никогда. Дорого бы дал Дреагг, чтобы захватить тебя в этот момент. Ты должен быть на горе Иветт до наступления темноты. Прощай. Быть может, все мы встретимся когда-нибудь вновь.

Опечаленный Наб повернул на север и пустился в путь к вырисовывающейся на фоне неба отдаленной вершине. Перед тем как скрыться из виду, он остановился, обернулся и в последний раз взглянул на Гору. На ней был лишь Малкофф — там, где оставил его Наб; огромный золотой орел сидел на скале справа от него. Повелитель эльфов смотрел в сторону одинокого путника. Увидев, как Наб повернулся, он поднял руку и медленно помахал. Мальчик махнул в ответ, а потом завернул за поворот, и больше он Гору не видел.

К послеобеденному времени Наб дошел до нижних склонов огромного пика, возвышавшегося высоко над головой. Он притомился, его ноги болели, а усталые легкие сипели при дыхании. Солнце давно потерялось за огромными темными облаками, катившимися с севера, с горы дул ледяной ветер. Он сел на камень, чтобы отдохнуть, и снова задался вопросом — он постоянно им задавался после ухода с Горы, — как там остальные. Ему ужасно их не хватало, едва верилось в то, что их нет поблизости, и было чувство, словно он утратил часть самого себя. Некоторое время назад ему стало представляться, будто бы на самом деле друзья шагают рядом, и Наб начал разговаривать с ними. Так, в мысленных беседах, он и пересек изрезанную каменистую пустошь.

Сидя у подножия и разглядывая унылый склон горы, он приметил, что с верхних склонов спускается густой влажный туман. Наб смотрел, как туман идет вниз; его заворожил размеренный темп, с которым тот двигался, заволакивая все на своем пути. То все было чисто, а в следующую минуту исчезло за этой плотной темно-серой стеной. Туман докатился до Наба, и мальчик почувствовал, как его охватывают мокрые липкие щупальца. По его телу пробежал холодный озноб — частью из-за тумана, но скорее от осознания того, что он ничего не видит ни в каком направлении, кроме кусочка земли на несколько шагов перед собой. Вершина полностью исчезла из виду.

Наб отчаянно озирался, но никак не мог определить правильного направления движения.

— Значит так, — сказал он вслух воображаемому Броку. — Если мы все время будем идти в гору, то вряд ли зайдем куда-нибудь не туда, во всяком случае, сильно не ошибемся. Ну что, пошли?

Мальчик встал с камня и начал потихоньку продвигаться, как он надеялся, вверх. Он думал, что держаться так, чтобы ноги шли в гору, будет просто, но с удивлением обнаружил, что уже через несколько шагов это стало чрезвычайно сложно. Трудность вызывали небольшие ложбинки и впадины, которые постоянно встречались на восходящем склоне. Попадая в них и ощущая под ступнями понижение, он разворачивался и делал несколько шагов вверх, но обнаруживал, что опять спускается.

После того, как это повторилось несколько раз, у Наба начало сводить живот от нарастающей паники, и ему пришлось изо всех сил с ней бороться. Снова всплыли ужасные воспоминания о походе по Болотам Блора, но тогда, по крайней мере, с ним были товарищи, а теперь он остался в полном одиночестве.

Наб сделал еще одну попытку, осторожно ставя ноги одну за другой на камни и жесткую траву. На этот раз он прошагал какое-то время и только начал вновь обретать уверенность, как снова принялся спускаться. «Это лишь небольшое углубление, — сказал он сам себе. — Через несколько шагов мы снова пойдем вверх». Но склон шел и шел вниз, поэтому, решив, что сначала он поднимался по стенке впадины, он повернулся и стал возвращаться по своим следам вверх, но обнаружил, что спуск по той стороне, по которой он первоначально поднимался, тянется без конца.

Теперь Наб действительно испугался и внезапно, чуть ли не впервые, почувствовал огромный груз своей ответственности. Раньше всегда находились другие, с кем он мог ее разделить, но теперь она лежала на нем, и только на нем. Он не мог их подвести — всех тех, кто отдал свои жизни, чтобы защитить его, и тех, кто выполнял свою часть дела сейчас, чтобы он мог добиться успеха. Наб остановился, сердце бешено забилось от убийственной мысли о провале. Провале! В голове ясно вспыхнули образы Бруина, Руфуса и Сэма — так ясно, словно они стояли рядом, и вокруг его сознания, точно железные тиски, сомкнулся неодолимый мрак горя. Туман, казалось, становился все гуще и гуще, а сам Наб настолько вымок и продрог, что начал непроизвольно дрожать. Он сел на землю и, закрыв лицо руками, предался отчаянию.

Так мальчик сидел довольно долго, но вот он почувствовал, как сквозь его оцепенение пробивается что-то необъяснимое и заставляет взглянуть вверх. Там, сквозь туман, он увидел теплое, призывное золотое свечение. Его сердце подпрыгнуло от радости — Ашгарот! Это мог быть только он! Наб встал и начал пробираться к словно бы подзывающему его неясному мерцанию света. Он попал под гипноз этого света, и не видел ничего, и не чувствовал ничего, кроме его тепла. Свет влек его так, что его ноги будто ступали по туману, а тело словно плыло сквозь влажный воздух. Он больше не чувствовал себя ни усталым, ни несчастным, ни испуганным; он стал внезапно непобедим. Он мог бы идти и идти вечно — таковы были сила и мощь, пронизавшие его тело до самых кончиков пальцев. Казалось, он так вырос, что, взглянув себе под ноги, видел землю где-то далеко-далеко внизу. Он без усилий преодолевал долины и ущелья, глубокие расселины, бушующие реки и высокие горы; все они были для него лишь детскими игрушками.

Смутно, сквозь дымку эйфории, он чувствовал, что источник его энергии сосредоточился вокруг талии, там, где был надежно застегнут Пояс Аммдара. И, погляди он туда, Наб заметил бы, что застежка светится тем же золотым светом, что манил его из отдаления и сиял теперь в его сознании. Он шел и шел, пока в голове не осталось ничего, лишь радость странствовать легко, словно играючи. Все было забыто: уркку, элдрон, Ашгарот, Дреагг, эльфы… Даже Бет и Брок, Уорригал и Перрифут казались смутными, далекими фигурами из неясного, темного прошлого, которые сейчас не имели к нему никакого отношения.

И вдруг он провалился и начал падать. Он кувыркался и кувыркался вниз сквозь длинный узкий туннель в земле, а стены туннеля схлопывались за ним, смыкаясь над головой, будто были сложены из вваливающейся внутрь мягкой грязи. Раз или два за время падения он пытался вцепиться в стены, но когда ему это удалось, и он начал подтягиваться вверх, они расступились, и он почувствовал, что снова скользит обратно, в темную зияющую пучину. Мальчик падал все дальше и дальше, и все, что ему удавалось различить вокруг, — это мелькающая перед глазами чернильно-черная круговерть, и голову ему тоже закружило так, что он не мог ни думать, ни чувствовать ничего, кроме ледяного озноба страха. Он все падал, и ему стало чудиться, что становится жарче; теперь он истекал потом и все его тело жгло и щипало колючим огнем, идущим из-под его собственной кожи. Он чувствовал, что сам при этом сжимается, и смутно припомнил, что в начале падения мог почти касаться стенок, а теперь даже не мог их увидеть — настолько огромной казалась шахта колодца.

Наб летел и летел вниз, в пропасть, и так должно было длиться вечно… как вдруг он глухо ударился о землю. Он сел — ошеломленный и потрясенный, неспособный собраться с мыслями, — и изо всех сил попытался найти хоть что-нибудь простое и обыкновенное, что подсказало бы ему, где он находится. Он взглянул на землю и увидел пучок вереска, растущий среди камней; мальчик осторожно потянулся и дотронулся до него, чтобы убедиться, что вереск настоящий, и его пальцы сомкнулись вокруг мягких пурпурных цветов. Постепенно его голова перестала кружиться, и он поднял ее. Он все еще находился на горе и, как ему припомнилось — в месте, где уже случилось побывать раньше, хотя с тех пор, казалось, прошло долгое время. И по-прежнему повсюду стоял все тот же густой влажный туман, но теперь прямо перед ним открывалось устье огромной пещеры у основания отвесной скалы, вершина которой скрывалась в тумане. Он заглянул внутрь пещеры и увидел глубоко внутри знакомое золотое сияние, которое снова начало притягивать его к себе. Наб встал и сделал несколько нетвердых шагов до входа, а затем поковылял дальше, все ближе и ближе к свету, пока свет не оказался прямо перед ним. Мальчик остановился и уставился на него, загипнотизированный маленькими язычками золотого огня, которые танцевали и подпрыгивали у стены пещеры.

Тогда из света к нему воззвал голос — приветливый, чарующий голос, нежный и успокаивающий, окутавший его теплом и ощущением безопасности. Он назвал Наба по имени и поблагодарил за все, что тот сделал; он был мудро выбран, сказал голос, и оправдал доверие и надежды, которые возлагались на него. Он прошел через всевозможные испытания и трудности, но теперь все позади. Это конец; путешествие завершено. Теперь он всегда будет чувствовать себя так, как недавно, когда шагал по горам и долинам, словно великан, — всемогущим и исполненным силы. Посмотри на стену, продолжал голос, и, когда Наб повернулся, огромная высокая стена пещеры, казалось, задрожала, испуская серебристый свет, и медленно растаяла. На ее месте появилось изображение. Оно было настолько реально, что Набу казалось, будто он сам находится внутри картины; он чуть было не подошел и не потрогал видение.

По прямой асфальтированной дороге плавно и неторопливо проезжала огромная белая карета. Наб внимательно присмотрелся к карете и увидел, что она сделана из китового уса и слоновой кости, поблескивающих в серебристом свете. Шоссе обрамляли аккуратно подстриженные живые изгороди и кусты, а на обочинах стояли тысячи ликующих уркку, размахивали гигантскими флагами и кричали: «Ура, ура вождю! Ура правителю!» Их ряды тянулись насколько мог видеть глаз, карета двигалась посреди них, а ее двое пассажиров смотрели прямо перед собой, едва замечая толпу. Наб видел только их спины; он проследил, как карета наконец подвезла их к громадному дворцу с огромными колоннами и арками и широким лестничным пролетом, ведущим к террасе, на которой ожидали выстроившиеся придворные и прислужники.

Карета остановилась, пара сошла, заиграл оркестр, и музыка смешалась с приветственными криками в один хвалебный гул. Они взошли по ступеням, и когда достигли верха, двое слуг открыли массивные двери, ведущие в просторный зал. Пол был покрыт коврами из шкур животных. Наб узнал некоторые: овчина, оленья шкура, козья и барсучья, но были и другие, которых он не знал, снятые со странных чужеземных животных, обитавших на крайнем севере или западе: красные, золотые, черные, оранжевые, белые — всё перемешалось в пестром калейдоскопе. Наб посмотрел на стены: по обеим сторонам на них висели ряды деревянных щитов с головами множества различных животных. Там были лисы, барсуки, выдры, олени, и вновь тысячи других, которых он не узнавал — все они кривили пасти не то в улыбке, не то в оскале, как на мордах отравленных барсуков, а искусственные глаза безжизненно взирали на происходящее внизу.

Наб все еще не видел лиц царственной четы, только их спины. Пара, неторопливо идущая по роскошным коврам, была одета в свисавшие до пола длинные плащи из белого меха, и при движении Наб мог видеть их высокие кожаные сапоги, отороченные разноцветными мехами. Что-то знакомое и все же тревожащее сквозило в том, как они шествовали к двум огромным тронам, установленным на возвышении в конце зала. Но вот они достигли тронов и обернулись, и сердце Наба остановилось, а кровь застыла, потому что там, глядя на него с картинки, стояла точная копия его самого. Он испуганно посмотрел на другую фигуру и увидел, что, как он уже наполовину предугадывал, это была Бет. На головах у них сияли короны из слоновой кости, с шей свисали ожерелья из зубов и костей. Браслеты из барсучьего волоса украшали их запястья, а длинные золотые локоны Бет придерживали два черепаховых гребня. Ужасные сомнения начали терзать растерянный ум Наба: действительно ли все это ему показывает Ашгарот? Он смотрел, как пара в зале улыбнулась ему и подняла руки, будто призывая к себе. Затем его двойник заговорил:

— Да, — сказал он, но Наб не узнавал голоса. — Не смотри так недоверчиво. Я — это ты, а ты — это я. Все это может стать твоим, и не только это. Ты видел мощь Дреагга и его великолепие. Следуй за ним, ибо это то, что он тебе предлагает.

Страшная правда теперь стала доходить до Наба. С ним говорил Дреагг; он стоял лицом к лицу с Правителем Зла. И все же его рассудок был настолько скован, что мальчик не мог не только шевельнуться, но даже мало-мальски ясно мыслить. Он стоял, приросши к месту, и словно откуда-то издалека услышал собственный голос:

— Чего ты хочешь от меня? Что я должен сделать, чтобы последовать за тобой?

Его двойник снова улыбнулся и приобнял Бет, которая тоже выглядела беззаботной и довольной жизнью. Никогда еще Наб не видел ее такой прекрасной; ее золотые волосы ниспадали на искрящийся белый мех, как сияющий водопад.

— Это хорошо, — заявил двойник. — Ты выбрал правильно, ибо Дреагг не только показал тебе величие своего триумфа, он дал тебе также испробовать и вкус своего гнева, — гнева, который, если бы ты отверг Дреагга, преследовал бы тебя вечно.

На краткий миг воцарилась тишина, не слышалось ни звука. Затем снова раздался голос из золотого сияния в углу пещеры:

— У тебя три Фарадоуна, заключенных в Поясе Аммдара. Только ты можешь расстегнуть Пояс. Подойди, сними его и отдай мне!

Голос звучал ласково и соблазнительно, и, как ни боролся Наб с собой, его руки, то ли по их собственной воле, то ли кем-то направляемые, потянулись к пряжке на Поясе. Пальцы вцепились в застежки с обеих сторон и дернули. Пояс слетел и повис в правой руке Наба.

— Теперь пройди в угол и вручи его мне!

Наб механически зашагал по полу пещеры, Пояс безвольно свисал из его ладони. Глубоко внутри него громкий чистый голос выкрикивал «Стой!», но мощь Дреагга с такой силой стиснула его рассудок, что Наб не мог сопротивляться. И вдруг, когда он почти добрел до угла, какое-то животное внезапно ворвалось в пещеру и в сильнейшем броске рухнуло на мальчика, повалив того на пол. Затем Наб почувствовал, как ему облизывают лицо, и понемногу, по мере прояснения его разума, перед ним вырисовалась удивительно знакомая морда.

— Сэм! — прошептал он, а затем, когда в голове уложилось, что чудо происходит на самом деле, он радостно закричал: «О, Сэм!» и обнял собаку за шею. Воздух пронзил ужасный вопль, и оба посмотрели в угол. Золотое сияние исчезло, исчезла и картина на стене пещеры. Осталось одна огромная корчащаяся черная тень, судорожными зигзагами сбегающая через узкую щель в скале. Они увидали ее всего на мгновение, а затем она пропала, но ужас этого мимолетного образа остался с ними навсегда. Исчезая, тень вскричала голосом, полным яда и ненависти, да так, что дрогнула даже скала, а мальчик и собака в испуге прижались друг к другу. В крике звучала угроза возвратиться, обещание мести и террора, настолько ужасное, что не поддавалось разумению.

— Вперед! — скомандовал Сэм. — Надо убираться отсюда, да поживей!

У Наба дрожали ноги, но он заставил себя встать. Он поднял Пояс с того места, где тот упал на пол, а затем мальчик и пес выскочили из пещеры, которая неожиданно оказалась сырой и холодной как лед и начала заполняться грязным желтым паром, обжигающим глотки и глаза. Наб совсем не помнил, как входил в пещеру, но Сэм знал дорогу и провел мальчика сквозь узкие щели, где стены сходились вместе, и поверх груд наваленных камней. По стенам бежала вода, из трещин и выступов в камне торчали мхи и лишайники. Испарения ужасно ели беглецам глаза, по щекам у них текли слезы, но, наконец, к их огромному облегчению, воздух стал свежее и они увидели дневной свет. Тогда они побежали быстрее, и в восторге от того, что свободен, Наб забыл и о синяках на ногах, и о сбитых ступнях.

И вот звери оказались снаружи, в окружении золотого осеннего дня, и понеслись через вереск и дрок, чтобы уйти как можно дальше от пещеры. Они смеялись на бегу, радуясь тому, что снова вместе, и Наб продолжал поглядывать на рыжевато-коричневую фигуру, мчащуюся рядом с ним, боясь, что это всего лишь сон и пес снова исчезнет так же внезапно, как и вернулся. «Сэм жив! Сэм жив!» — все время повторял он про себя, и каждый раз, когда он это произносил, по нему опять прокатывалась новая волна радости, смывая с его души отметины от пережитых ужасов.

Наконец, не в силах больше бежать, они плюхнулись на густой вересковый ковер. Они лежали, отдуваясь и глядя в чистое серо-голубое небо со скользящими по нему маленькими белыми облачками. Отдышавшись, Наб рассказал Сэму обо всем, что произошло с тех пор, как уркку избили пса дубинками на Элголе и бросили в лодку.

— Понимаешь, мы сочли, что ты мертв, — сказал мальчик, и Сэм ответил, что долго лежал без сознания. Затем Наб рассказал ему о Джиме, Айви и горных эльфах и, наконец, о плане его бегства, который означал, что их компания теперь разобщена и он не знает, где находятся остальные.

Тогда Сэм поведал, как он очнулся в сарае и прогрыз выход из него, а затем пошел по следу путешественников, частью интуитивно, а частью подслушивая разговоры уркку, из которых узнал не только об предполагаемом местонахождении друзей, но и о чуме и о положении в мире. Он наткнулся на сгоревшее жилище старой пары внизу в холмах и догадался, что они дали приют животным.

— А ты знал, что один из вожаков уркку — твой бывший хозяин? — спросил Наб, и Сэм ответил, что учуял его запах еще в низинах и что благодаря ему смог пройти по следу животных до Ренголловой Горы.

— Там меня встретил Повелитель горных эльфов и сказал, куда ты пошел. Он был озабочен тем, что ты остался один, и беспокоился, что Дреагг снова попытается тебя поймать.

— Я не слишком много из этого припоминаю, — проговорил Наб, заставляя себя вернуться к произошедшему. — Помню, как заблудился в густом тумане, который стекал с вершины горы, помню, как последовал за каким-то светом и вошел в пещеру. Дальше в голове воцарилось сплошное марево, а очнулся я, когда у меня лицо стало мокрым, потому что ты его облизал. Должно быть, я был под каким-то колдовством, которое ты разрушил, когда нашел меня, а я узнал тебя. А как Пояс Аммдара оказался на полу, я не знаю.

Он примолк и погрузился в размышления. А потом они с Сэмом встали и принялись карабкаться по последнему отрезку горного склона к вершине Пика Иветт.

Наступал ранний вечер, когда они перебрались через последний из невысоких каменистых гребней, и им открылся вид на маленькое плато, усеянное островками пушицы и вересковыми кочками. Земля здесь была черна от торфа, и в воздухе густо стояли влажные запахи осени. Не слышалось ни единого звука, кроме посвистывания ветра в траве, и друзьям казалось, будто они забрались в такую высь, что скорее принадлежат небу, чем земле. Это был другой мир, мир вне возраста и времени, мир, которого никогда не касались уркку, и Наб встал как вкопанный, пораженный мощью этого места. Он чувствовал, как Сила струится сквозь его тело. Мальчик оглянулся и увидел раскинувшуюся насколько хватало глаз огромную разноцветную мозаику, в которой вереск, дрок, деревья и валуны тянулись вниз по склону горы, чтобы в конце концов слиться с лоскутным одеялом полей, лесов, рек и долин, и все это купалось в туманной золотой дымке под вечерним солнцем.

Наб снова обратился к плато и увидел в середине большой пруд, окаймленный камышами и тростником. Сбоку у пруда стоял древний засохший дуб, чьи перекрученные ветви простирались над водой, будто оберегающие руки глубокого старца. Наб почувствовал, что его тянет к пруду. Он медленно подошел и всмотрелся в его черные глубины. Он не увидал дна, и настолько черен был пруд, что недвижная вода сияла, словно драгоценный камень.

А потом, стоя у края, мальчик посмотрел в небо и увидел, что все облака собираются вместе, вздымаясь одним громадным белым собором, по краям подкрашенным оттенками розового и золотого. Собор величественно подплыл к пику и остановился в вышине. В то же время внезапно поднялся ветер — теплый ласковый ветерок, откинувший волосы с лица мальчика и мягко осушивший глаза. Наб оглянулся на пруд и увидел, что тот мерцает странным светом, как будто в нем запылал огонь. Старый дуб затрепетал, его ветви вытянулись наружу и вверх, простираясь к небу. Казалось, задвигались все части дерева — от самой большой ветви до самого маленького сучка. И тогда до ушей Наба ветер донес Голос Ашгарота.

— Сними шаль, — велел он.

Наб так долго носил красивую разноцветную шаль, в которой Брок нашел его младенцем, что почти забыл, что она с ним. Шаль, как и всегда, была надета прямо на голое тело. Он снял все свои верхние одежды, пока не дошел до Пояса Аммдара, а затем, крепко сжав две застежки, расстегнул его и положил на землю. Теперь шаль свободно развевалась вокруг его плеч на ветру, ее краски вспыхивали на солнце. Он снял ее и положил на землю. Увидев шаль снова, Наб окунулся в воспоминания о Серебряном Лесе, и в особенности о Таре. О Таре, которая так долго ухаживала за ним, с которой он провел много счастливых дней в те ранние годы, с которой смеялся и играл долгими зимними ночами в логове или чудесными летними вечерами снаружи.

— Теперь расстегни футляры на Поясе Аммдара. Извлеки Три Фарадоуна и рассыпь их поверх шали. Первым Фарадоун Лесов, затем Фарадоун Моря и последним Фарадоун Гор.

Наб сделал, как велено. Когда содержимое ларчиков падало на шаль, ветер, казалось, надежно придерживал его, чтобы ни крупинки не улетело прочь.

Затем Голос Ашгарота в ветре, высокий, чистый и ясный, заговорил снова:

— А теперь завершение. Мы едва успеваем ко времени, ибо мир уркку подходит к своему концу — они разрушают сами себя. Тем не менее, как я ручался, животные и элдрон будут спасены. Ты исполнил то, о чем я тебя просил, — ты и избранные из Серебряного Леса, и я весьма доволен. Возьми футляры с Пояса и наполни их водой из пруда. Потом обрызгай шаль водой, и путь откроется.

Три металлических футляра легко отстегнулись. Наб наклонился и зачерпнул каждым из пруда. Наполнив все, он бережно отнес их обратно к шали, простертой на темной торфянистой земле. Сэм терпеливо наблюдал, сидя в нескольких шагах от края плато. Наб чувствовал, как бьется сердце от возбуждения и предчувствий, но страха не было, просто чувствовалось, что настает момент исполнения долгих ожиданий. Затем очень осторожно, слегка дрожащей рукой, он поднял первый футляр и начал окроплять яркую разноцветную шаль горьковатой водой. Ничего не произошло. Он поднял второй футляр и сбрызнул шаль — и опять ничего не произошло. Остался последний футляр. Вода размеренно вылилась маленькими капельками, и, когда упала последняя капля, шаль заблистала и ожила, и засверкала так ярко, что Наб и Сэм отвернулись и закрыли глаза, чтобы защитить их от этого сияния. Через секунду свет угас, и Наб осторожно взглянул на шаль.

Все цвета и узоры собрались вместе, чтобы сложиться в картину мира. На ней были горы, леса и моря, и по всей картине шли линии, которые сияли чистым белым светом, — целая сеть линий, каждая из которых вела к точке на карте. Наб узнал точки — это были Ситтели, а линии были Руусдайк — как те, вдоль которых они странствовали. Наб не знал, что в тот самый миг, когда он вглядывался в картину на вершине пика Иветт, эти же линии проявились повсюду в странах и морях Земли, однако видели их только животные и элдрон, которые изумились и почувствовали, что их неодолимо тянет пуститься вдоль линий. И вот по всему миру все животные и элдрон вместе отправились в путь по древним дорогам и тропам Руусдайк.

То был час, когда мир сотряс первый удар. Наб почувствовал, как под его ногами содрогнулась гора. Мальчик упал. Прежде чем он смог подняться, все небо заполнил грохот второго взрыва, еще более грандиозного, и он почувствовал, как его отбрасывает раскаленным ударом жара, обжегшим кожу и опалившим волосы. Испуганный Сэм, скуля, подполз к нему, они подняли глаза и увидели гигантский гриб, воздвигшийся над землей и продолжавший расти. Ошеломленный его пугающей красотой, Наб наблюдал за ним; сверкание красок в небе так и врезáлось в сознание, и вечер снова наполнился светом. Гриб поднимался все выше и выше, все время увеличиваясь, пока не заслонил солнце, и небо не превратилось всего лишь в рамку по его краям. Все это время Наб чувствовал, как дрожит и колышется под ним земля. Затем он краем глаза уловил движение — это дуб плавно поводил ветвями над прудом. Оторвав взгляд от гипнотической красоты огромного облака, мальчик увидел, что пруд внезапно пересох, так что в земле на его месте осталась зияющая дыра. Но затем он разглядел, что от края дыры вниз идут грубо вытесанные ступени; они выглядели так, словно вели в бесконечность, поскольку им не было видно конца.

И тут над миром поднялся гигантский вал воплей и криков, взрыв за взрывом стали раздирать воздух, и небо наполнилось сверкающими облаками. Страшным был стон боли, когда по земле прокатывались волны жара и здания уркку разлетались, будто пух чертополоха по ветру. И пока мир уничтожал сам себя, животные и элдрон лихорадочно бежали по серебряным тропам, и многие погибли, попав под взрывы. Те, кто добрался до Ситтеля, обнаруживали, что перед ними раскрылась земля, и спасались в глубине туннелей и пещер с благодарностью за то, что их избавили от ужасного истребления. Мужчины, женщины и дети слепо бежали по этим неведомым путям, не задумываясь и не сомневаясь, как мчались рядом с ними и животные — барсуки и лисы, львы и тигры, медведи и бизоны, слоны и лоси — все виды животных, что обитали на на земле. Под морями открывались огромные пещеры, и в них вплывали могучий кит и незлобивый тюлень, величественная акула, игривый дельфин и все остальные рыбы и млекопитающие океана.

К этому времени Наб уже себя не помнил от тревоги за Бет и других. Внезапно через край плато перевалил большой горный заяц и тут же побежал к ступеням. Он резко остановился, увидев Наба и Сэма, и несколько секунд с удивлением и радостью пристально их рассматривал, потому что понял, кто они такие.

— А вы чего не спускаетесь? — осведомился он. — Вряд ли этому миру еще долго осталось. У подножия гор пекло было ужасное. Смотрите! — Он показал на свой мех — на выжженное пятно, где просвечивала кожа.

У Наба подкатил комок к горлу, а в ушах так застучало от страха, что в голове помутилось, словно ею били о камень. «Почему их еще нет здесь?!», — мысленно воскликнул он.

— Ты не видел других? — спросил он вслух. — Девочку, зайца, барсука и филина?

— Я видел их некоторое время назад, — ответил заяц, — до того, как начались взрывы. Их преследовала здоровенная стая гоблинов и уркку. Уркку их почти настигали, а девочка выглядела уставшей. На твоем месте я бы не стал их ждать. Если они убежали, они все равно придут сюда. Если нет, то какой смысл жертвовать собой, верно?

Наб не отозвался.

— Пойдем, — мягко сказал заяц. — Послушайся здравого смысла, а?

Мальчик обернулся к нему, и в его темных, много повидавших глазах стояли слезы.

— Я не уйду, покуда не придут они, — отрезал он. — Ты иди, Сэм, но я должен остаться.

Пес обратил на него укоризненный взгляд.

— Что ж, прекрасно, — сказал заяц. — Раз вы оба твердо решили остаться, то я пошел. Желаю вам всяческой удачи. Прощайте. — Заяц запрыгал вниз по ступенькам и вскоре потерялся из виду в зияющей черной дыре.

В этот момент воздух сотряс очередной взрыв, на этот раз ближе к горе. Когда первая оглушительная волна прошла, Наб поднял голову, которую закрывал руками, и закричал Сэму, перекрывая шум:

— Я пойду их искать! Ты оставайся здесь. — И он поднялся с сырой земли.

— Я тебя больше не оставлю, — провыл в ответ Сэм. — Я пойду с тобой!

Они осторожно подошли к краю плато и заглянули через него. Навстречу им ударил страшный зной, и они задохнулись. Наб почувствовал запах собственных обгорающих волос и прикрыл лицо руками. Сэм пригнул голову, и они сделали несколько шагов вниз по склону. А затем сквозь грохот услышали крик. Друзья остановились и переглянулись, чтобы удостовериться, не плод ли это их воображения. Тогда крик раздался снова, на этот раз громче, и, кажется, он шел из-за их спин. Двое странников недоверчиво обернулись и посмотрели назад на гору. Над краем плато они увидели машущую им Бет с Уорригалом на плече и Броком и Перрифутом по бокам. Увидев Сэма, Бет и прочие удивились и обрадовались не меньше, чем Сэм с Набом при виде их. Мальчик и пес кинулись обратно наверх, где все шестеро с радостью и слезами облегчения соединились снова.

— Мы так тревожились! Мы уже пошли вниз искать вас, — заговорил Наб, когда снова смог разговаривать, а не просто радостно смеяться.

— Нас чуть не поймали, — сказала Бет. — Они почти нагнали нас, когда начались взрывы; тогда они запаниковали и большинство из них сбежало. А потом нас потянуло к тропе, которая сияла ярким серебряным светом, — думаю, уркку ее не видели. Вскоре они отстали, и мы оказались одни.

Друзья вместе медленно шли к темной дыре, где когда-то был пруд, а Сэм рассказывал им, как сбежал от уркку. Потом они присели под старым дубом, и Наб поведал обо всем, что произошло с тех пор, как они расстались на Ренголловой Горе. Звери сосредоточенно слушали. Уорригал сидел на выступившем из торфа огромном корне, его глубокие круглые глаза не мигая смотрели на Наба. Он слыхал легенду о Карте Линий —  Уизен поведал ее в одном из долгих разговоров, которые они часто затевали, сидя летними вечерами на Старом Буке в Серебряном Лесу; однако легенда почти утерялась в туманах веков, и даже такой мудрый старый филин знал о ней очень мало. Как восхитился бы Уизен, узнав, какую роль ей предстояло сыграть в их жизнях! Уорригал гадал, удалось ли старому филину избежать окончательного уничтожения леса, и если да, то последовал ли он за одной из линий к туннелю — такому, рядом с которым сидели они. Возможно, именно сейчас он готовился спасаться в одном из Ситтелей и размышлял об их отряде и о том, чем кончается история, которую он, Уорригал, принес Уизену в ту первую ночь, когда Брок поведал о своей странной маленькой находке.

Перрифут сидел возле Наба, уложив уши вдоль спины, довольный и счастливый, что все их труды, похоже, завершаются. Куда они идут — никто из них не знал, но пока они вместе, у него будет дом, а какую огромную коллекцию историй он собрал за время своих путешествий! Бет сидела рядом с ним, ласково поглаживая зайца по спине. Он вспомнил, как впервые увидел ее у воды в тот чудесный весенний день, и как он устроил целое представление, чтобы отвлечь ее внимание, пока Наб подползал ближе и рассматривал ее получше.

Бет тоже думала о том давнем дне. Она гадала, просто ли так сложилась судьба, что они встретились, или же это как-то подстроил Ашгарот. Как странно повернулась ее жизнь! Она подумала о своих родителях и братьях. Как элдрон она знала, что они увидят линии, и отчего-то была уверена, что они спаслись в одном из Ситтелей. Она вспомнила канун Рождества, когда увидела лицо Наба за окном, вспомнила кавардак в собственных мыслях, когда ушла с ним. Как мало она знала о мире, в который вступала, — о мире животных, эльфов и гоблинов, и как мало догадывалась, какие ужасы и чудеса она увидит! Теперь, вероятно, они добрались до конца своего путешествия, и все то, о чем она тосковала в своем странствии с Набом, станет возможным.

Сэм сидел у ее ног, возвратившись мыслями к своей прошлой жизни с уркку и к давнишним заседаниям Совета, когда он украдкой выбирался из дома, бежал через поля и пересказывал всему лесу планы уркку. Он вспоминал холодный мокрый вечер, когда из мирной дремоты у огня его вырвал вид ошалевшего и перепуганного Наба, стоящего у подножия лестницы, вспоминал, как он мчался к лесу, чтобы организовать побег.

Наб уже закончил свой рассказ, и друзья сидели, не говоря ни слова, а тем временем под ними тряслась и вибрировала земля. Оглядев остальных, погрузившихся каждый в собственные мысли, он ощутил странное чувство спокойствия и безмятежности. Мальчик повернулся к Броку и увидел, что барсук, сидевший рядом, смотрит на него. У них были одни и те же воспоминания, потому что с той далекой снежной ночи, когда Брок наблюдал за странной парой, бредущей по замерзшим полям со своим маленьким свертком, их жизни переплелись и они разделяли и тяготы, и радости. Они подумали о Руфусе, который сперва так подозрительно отнесся к Набу и который был убит, пытаясь защитить его, и о других: о Стерндейле, Пикторе, Тиркелоу — никого из них уже не было в живых. Они подумали о Зиннди и Синкке, щенках Брока, которые покинули логово и которых он больше никогда не видел, подумали о Бруине. Брок все еще видел, как старый барсук кидается на уркку изо всех сил, какие только нашлись в его усталом теле; а затем, когда он помчался спасаться и догонять других, — как подбросил его в воздух выстрел, унесший его жизнь. А еще они вспомнили Тару. Как бы они оба хотели, чтобы она сейчас оказалась здесь, с ними! Они думали о ней без той острой боли, которая пришла к ним вначале, а скорее с приглушенным ощущением утраты, словно чего-то недоставало в них самих. Они ясно припоминали все ее мельчайшие привычки и живо ее себе воображали. Они перебирали в мыслях все события прошлого, словно перед глазами представала череда картинок. Наб по своей давней привычке зарылся лицом в густой мех на шее Брока и обнял барсука за плечи. И тут раздался еще один чудовищный взрыв. Подняв глаза, мальчик увидел, что вечернее небо исчезло за огромным грибовидным облаком черного цвета. Весь мир потемнел.

— Идем, старина, — сказал он. — Думаю, нам пора.

И он встал. Затем взял за руку Бет, в сопровождении Уорригала, Перрифута, Сэма и Брока медленно подошел к зияющей в земле дыре и, не оглядываясь назад, повел их по грубым каменным ступеням вниз, в темную пустоту.

Эта книга появилась в результате моей случайной встречи с необычным стариком несколько лет тому назад, когда я гулял в глубине леса недалеко от своего дома. В то время я счел встречу чистым совпадением, но сейчас я в этом не уверен, и она вполне могла быть намеренной с его стороны. Почему он выбрал меня, чтобы рассказать историю, я не знаю. Возможно, потому, что я проводил долгие часы, прогуливаясь по лесам и вересковым пустошам, и он привык к моему лицу, а возможно, также потому, что он уловил мою любовь к животному царству и миру природы.

Независимо от причины, факт остается фактом: после нашей первой встречи мы встречались неоднократно, и каждый раз он рассказывал мне часть истории, которую вы только что прочитали. Мы всегда сталкивались случайно, по крайней мере, с моей стороны, и, мне кажется, не было какой-то особой местности, которую он предпочитал бы для наших встреч, так что мы виделись иногда в лесу, а иногда у горной реки или где-то на болотах. Кроме того, наши встречи были нерегулярны; иногда мы встречались дважды в неделю, а затем могло пройти два или три месяца, прежде чем я совершенно неожиданно замечал его знакомую шаркающую фигуру, приближающуюся ко мне, и мы выбирали подходящее уютное место для беседы. Я называю это «беседой», но в действительности это был скорее односторонний монолог — я по большей части просто слушал да изредка вставлял вопросы, чтобы прояснить то или иное обстоятельство. Однако все мои расспросы относительно его семьи, происхождения и дома оставались без ответа; мой собеседник в буквальном смысле «пришел из ниоткуда».

После каждого такого разговора я возвращался домой и записывал то, что он мне рассказывал, как можно прилежнее, во всех подробностях. Вскоре я решил, что постараюсь собрать свои заметки в книгу, и для этого потребовалось внести определенные изменения в манеру, в которой мне передали эту историю. Однако они относятся только к стилю и композиции, и я полагаю, что остался верен духу, в котором она была изложена. Любые возможные ошибки, разумеется, полностью мои.

С самого начала я подверг сомнению истинность его истории, но он просто улыбнулся и сказал, что поверил ли я его повести или нет, — это не имеет значения, хотя он был бы признателен, если бы я по крайней мере его выслушал. Так я и сделал, и по мере развития истории она пленяла меня все больше и больше. Я стал с нетерпением ожидать наших встреч, чтобы услышать следующую часть повествования. Время шло, и я уже не был так сильно убежден, что история вымышлена, а ближе к концу почти уверился, что она, по самой меньшей мере, основана на фактах. Это, конечно, должно остаться на усмотрение читателя; у меня нет намерения доказывать как это, так и обратное.

Наши встречи длились примерно два года. Первая произошла холодным январским днем, когда я ближе к вечеру пробирался по круто идущей тропе через лес, и последняя — два года спустя в декабре, когда на земле лежал глубокий снег и я сидел на пустошах у небольшого ручья, бегущего вдоль высоких берегов, покрытых заснеженным вереском. С того дня, когда старик закончил свою историю, я не видел его, хотя тратил столько же времени, как и прежде — если не гораздо больше, — гуляя по своим давно излюбленным местам. Порой, однако, я ощущал «присутствие», как будто старик наблюдал за мной, и бывал этому рад. Уверен, что однажды встречу его снова.

Когда он подошел к концу повести, набралось немало очень важных вопросов, которые я хотел ему задать. Во-первых, мне не терпелось узнать, что случилось с животными и элдрон после того, как они вошли в туннели и пещеры, открывшиеся для них в Ситтелях.

— Они успели пройти не так уж много ступеней, — ответил он, — когда им начало казаться, что они идут в пустоте, как бы плывут сквозь тьму. Затем, не осознавая того, они погрузились в глубокий сон без сновидений и проспали много-много лун в объятиях Ашгарота. Они не состарились, потому что Ашгарот прервал для них течение времени. Очнувшись, они увидели, что покоятся на лежанках внутри Ситтелей и их заливает свет солнца. Когда же они вышли на поверхность земли, то попали в новый мир — мир, свободный от уркку, мир бесконечных красок и магии.

Мне по-прежнему очень любопытно было узнать о судьбе Наба, Бет и других животных, и я все еще не был полностью удовлетворен его объяснением об этом «новом мире», в который они попали.

— Были ли они там счастливы? — хотел я знать. — Был он тем, о чем они мечтали, и за что так много страдали?

Ледяной ветер поднял в воздух небольшой заряд снега, осевший на наших волосах. С серо-стального зимнего неба светило блеклое солнце. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и, когда я пристально вгляделся в его глаза, я внезапно с огромным удивлением осознал, что этот старик — Наб. Моя голова на пару секунд закружилась, и я не мог отчетливо рассуждать, но, когда я снова собрался с мыслями, на меня снизошло еще одно откровение. Если старик был Набом — тогда мир, в который они пришли, был таким же, как мир, из которого они спаслись: наш мир. Меня накрыло огромной волной разочарования.

— Так все это было напрасно, — выпалил я. — Ашгарот подвел вас!

Наб уставился в землю и долго молчал. Когда он снова заговорил, в его голосе звучала грусть, но слышалась в нем и надежда.

— Уркку, — сказал он, — были созданы из ненависти, ради мести. У них не было выбора в том, как поступать. Но их больше нет, и благодаря тому, что мы сделали, теперь существует мир, населенный только элдрон. У них есть выбор; это то, что отличало их от уркку. Значит, история еще не закончена, ибо потерпели мы неудачу или нет — решать вам и только вам. Вы все дети Элдрон.

— Что с Бет и Броком, Уорригалом, Перрифутом и Сэмом? — спросил я его. — И что с эльфами, погибли ли они вместе со старым миром?

— Когда старый мир разрушил сам себя, — отвечал он, — эльфы остались. Они исцелили раны и залечили шрамы, оставленные уркку, и постепенно с помощью Ашгарота вернули мир к его естественному состоянию. Все это время мы спали, и только когда работа была выполнена, Ашгарот освободил нас ото сна. Эльфы всегда остаются здесь. Что до остальных из нас, то Ашгарот даровал нам бессмертие эльфов. Мы все еще живем вместе в лесах и на холмах. Они видели вас, и иногда вы, возможно, видели их, хотя они, как и все другие животные, теперь стали настороженно относиться даже к элдрон, поскольку многие из них отринули свою истинную природу и стали походить в поступках на уркку из прошлого. — Он примолк, а затем, когда в вечернем небе начало садиться солнце, встал. — А сейчас я должен идти, — сказал он. — Меня будет ждать Бет. — И он зашагал по снегу к кромке деревьев.

Я сидел, все еще потрясенный тем, что он сказал мне, и смотрел, как он уходит. Он готов был слиться с лесной темнотой, когда мне показалось, что я вижу небольшую группу животных, выходящих ему навстречу. С бешеным сердцебиением я пристально вглядывался сквозь вечерние тени и был почти уверен, что смог разглядеть фигуры барсука, собаки, зайца и, низко над их головами, большую коричневую сову. Затем, сразу за ними, появилась другая фигура, фигура пожилой леди, протянувшей к нему руки. Я наблюдал за ними пару секунд, и они, казалось, в свою очередь смотрели на меня. А потом они внезапно исчезли, поглощенные лесом.

Лабазник еще может быть знаком читателю как таволга или белоголовник. — Примеч. пер.

Напомним читателю, что автор (и, видимо, и его герои) живет в гористой части островной Англии. — Примеч. пер.