Ринат Рифович Валиуллин

Не переживай

– Молодость – личное дело каждого. Женщины снова становятся девушками, как только начинают себя любить, независимо живут ли они здесь или заграницей, в городе или на селе.

– Независимость – самая сильная сторона красоты!

– Здрасьте, – явилась на кухню широкая добродушная мина огромного мужчины и разорвала беседу. Он подправил свои лихие усы и улыбнулся сразу всем. На кухне стало светлее. Хохол всюду за собой тащил праздник. В любую погоду он был весел, улыбка не сходила с его усов. Бывает ром-баба, а это был ром-мужик, и глазурь хитрецы придавала ему дополнительного шарма. Особенно очарователен был его русский язык с украинским почерком. Суржик.

– Категорически согласен. Красота – смерть как важна для женщины, – посмотрел он на меня. – Пахнет драмой, трагедия, не иначе, – повел он носом.

– Да, Даша уезжать от нас собралась, – вздохнул Палыч за всю коммуналку, которая в юной Даше души чаяла. Это был тот редкий случай, когда один человек мог понравиться всем соседям. Но как она могла не нравиться, умница и красавица, получившая здесь комнату от государства после детского дома, как сирота.

– Зачем?

– Долго рассказывать, – парировала я.

– Дальше учиться пойдешь? – махнул ему головой Палыч, выскребывая из кастрюльки остатки каши в кошачью миску.

– Не знаю. В Питер хочу поехать. А там посмотрим.

– Почему в Питер?

– Там классно.

– А здесь не классно?

– Кислота сплошная, – ответил за меня Хохол и рассмеялся.

– Питер – хороший город, я там с Полиной познакомился. Думал, что однолюб, куда там. Думал, после Танечки никого не смогу. Куда там. Раз увидел и влюблен! Пришлось даже в театр устроиться осветителем, чтобы только видеть ее. Бежи` ты отсюда, Даша, что есть ноги – бежи`, – набрал Богдан в чайник воды и поставил на плиту. – Здесь болото, – взял он с полки фарфоровую кружку и заглянул в нее, дунул и поставил на стол. Кинул туда пакетик чая и подошел к единственному окну на кухне.

– Питер тоже на болоте стоит, – заметил Палыч.

– Это другое, другое болото – культурное. Там что ни дядька, то поэт, что ни барышня – то муза. Место, чтобы сходить с ума, главное найти с кем. А если не нашел, считай, хана, либо сопьешься, либо покроешься весь одиночеством.

– Я бы тоже поехал, только не учиться, сыт я знанием, знала бы ты, как меня науками вымучила жизнь, решая судьбу мою несчастную! Всякого вижу насквозь. От кого, чем несет, каким интересом.

– Так прямо и каждого.

– Возьми любого сейчас. С виду паныч, а на деле обыкновенный мещанин. Это только сверху на нем культура. А ноготком поскреби, сразу увидишь, из чего сделан фасон.

– Так ты – психолог, Богдан, а я думал – осветитель.

– Не ущемляйте моих достоинств, слухайте сюда! Стройка – это для денег. А для души что? Семья нужна.

– Чего же ты не женился.

– Не знаю. Сначала я думал, что я однолюб. В молодости очень хотел жениться. Даже девушку встретил. Цыпочка, каких мало. Как увидел Танечку, так вопрос встал во мне во весь свой человеческий рост. А захочет ли вона? Я к ней и так, и эдак. Ну не губите моего сердца! Дайте из уст ваших напиться родниковой воды. Как увижу ее в груди прямо цунами! Будьте моей женой! Жить без вас никак не можно!

– Не можно, это сильно, – усмехнулся Палыч.

– Вот и я говорю: не можно. Как завижу ее, кровь в горилку сворачивалась. А все потому, что молодость. Я был молод, и вера была в любовь с первого взгляда. Эх, с такой бы роман заве́сть, но красота такая, что можна только драма, не иначе. Об этом я понятия еще не имел. Мы даже ходили с ней в кино – эскимо, георгины, – снял Богдан свистящий чайник с плиты и залил в свою кружку. – Она смерть как любила мелодрамы. Я тоже за ней, так и полюбил… в сумерках синематографа куда без поцелуев. Обнимались и целовались, пока свет дадут.

Хохол уставился в одну точку, как в экран, и замолчал, будто сейчас должен был начаться тот самый фильм.

– А у тебя как на личном фронте? Есть парень? – спросила меня неожиданно Анна Андреевна.

От ее неожиданности ложка упала из моих рук.

– Что вы про это допытываетесь? Видите же, ей конфузно. Она же барышня. Разве вы не знаете, как невинной девице стыдно за ваши такие вопросы, да еще в девять утра?

– Ну и что, что барышня? А стыд – это тоже поправимо.

– Вы такая красивая, а не имеете никакого понятия до женской скромности.

Глафира не знала, как ответить на этот комплимент. Богдан, по простоте своей и щедрости душевной, мог запихнуть в одну фразу и комплимент, и критику. Глафира только улыбнулась в ответ.

– Мы полюбились друг другу, пока не узнал я ее родителев, – продолжил свою историю Богдан. – Она поначалу не хотела. Так без этого ж никак нельзя обойтись. Все равно ж родниться придется. Те оказались редкими скупердяями, каких свет не видал. Я им: слухайте сюда. Мы любимся с вашей дочкой. Они мне сразу оценку дали, как будто я не на пороге, а на витрине в супермаркете стою. Но что я мог ей, барышне, предложить, чем я мог рекомендовать себя? Любовь любовью, а рупь за рупь. Женщина в ней жила в каждом движении, она даже вздыхала благородно, такая не будет водиться лишь бы с кем. Приспичило мне, но что я мог ей противопоставить. За мной ничего, одна неопределенность сплошная. Услыхал, что в Москве можно было быстро разбогатеть. Поехал, поработал там на рынке, на стройке, на подхвате… Не вышло с Москвой – разные мы оказались, не сдюжили. Как на зло, еще этот кризис. Обкатала меня судьба, в конце концов выбросила на обочину. Не прошел, короче, обкатку.

– Прямо-таки на обочину? – оскорбился Палыч.

– А что, не обочина разве? Окраина, провинция, край, ты как хошь назови, все одно – болото. Поначалу даже письма цыпочке своей писал, пока она замуж не вышла.

– Вот те на… – вздохнула Глафира Павловна.

– Вышла и вышла, адью и на том мерси, что не придавили меня своими чувствами.

– А как же любовь?

– Не говорите мне про любовь, это – катастрофа!

Все рассуждения Богдана сводились к тому, имеет он в этом понятие или нет.

Но даже не имея его вовсе, он все равно привносил в эту драматургию дома свою комедию.

– Не горюйте, душечка. Хотите, я вам кофейку сварю? – глотнул громко из своей кружки чаю Богдан. – Хороший, ни в одном кафе такого не сыщите. Ишь, побледнела. Да не пугайтесь вы так. Э… вижу, без мужчины тут не обошлось. Все драмы от них, то есть от нас. Любим мы, наговорим с три короба, наобещаем, а там для девушки одни страдания.

– Ах, какая жаба! Позвонил и все настроение барышне испортил. Милочка, на тебе лица нет, иди-ка ты, возьми зубную пасту и отмой все его поцелуи. Какие твои годы, ты потом сбоку себе такое крем-брюле заведешь, что все подруги обзавидуются.

– Спасибо, – не смогла я не улыбнуться Богдану. – Только подруг у меня нет.

– Заведутся. Куда они денутся. Будь я помоложе, я бы с тобой такой карамболь закрутил. Вы же краля, каких мало. Не забывайте об этом никогда. Помни, красота – твое главное оружие.

Мужество

– Я же вижу, что любит. Но почему тогда он избегает меня?

– Ты слишком женственна.

– Разве это плохо?

– Нет, не плохо. Но у него нет столько мужества.

– Не думаю, у него как раз мужества хоть отбавляй, – накинула я на себя пальто и встала к зеркалу, чтобы довести образ до идеального и соответствовать отражению.

– Ты опять к нему? – вдруг испортилось настроение матери. Мать всегда начинала мягко, как настоящий психолог, но потом срывалась и становилась сама собой – матерью, для которой счастье дочери было виднее.

– Ты извини меня, он, конечно, красивый, но он же калека, зачем он тебе?

– Какая же ты бесчувственная.

– Зато ты одно сплошное чувство. Как ты собираешься с ним жить?

– Я еще никуда не собираюсь. Просто люблю я его, мама, как ты не можешь понять.

– Могу, очень даже могу.

– Не будь дурой. Он же вечно будет в своей коляске сидеть, а ты молодая, красивая…

– Не буду, и он не будет.

– Да как не будет.

– Не знаю, не будет. Ладно, пошла я, – поцеловала я на прощание маму.

– Зонт возьми, вдруг дождь.

– Сегодня не обещали, – повиновалась я словам матери, которая протянула мне зонт.

– Осенью без зонта нельзя.

Исповедь

Однажды я уже была замужем. И знаешь, что поняла? Женщине не нужен муж, женщине нужен мужчина.

Периодически он появлялся на моем горизонте, мужчина, с которым у меня был страстный и горячий роман. Во мне к нему было скорее чувство благодарности и любопытство: моложе, очень красив, успешен – это внешне, ну а внутри – интересно и нестандартно мыслит, но не мой человек. Роман он как-то странно скомкал, объяснив потерей работы и желанием развода с женой. Последнее меня, признаюсь, насторожило и немного испугало. Я никогда не завожу романов с одинокими мужчинами. Их же потом придется обслуживать. Меня они пугают своей нестабильностью. Короче, спокойно пожелала всего наилучшего. Но не тут-то было. Что там у тебя про независимые республики? Вероятно, когда они действительно внутри независимы, без желания признания своего статуса, это немного иное? Я вообще не понимаю этих «страстей» – статус любовницы намного приятнее, тем более, если женщина сама в браке. Ведь именно он (да и назван так) убивает всю прелесть и новизну! Зачем подкраивать себя под нового мужа, если уже есть свой, годами выверенный? Что за мазохизм? Утро было добрым, она – нет; виной тому острая сексуальная недостаточность.

Ну да я отвлеклась от основного. Через год примерно он опять появился, сожалея. Зачем? Чтобы дружить. Не надо со мною дружить, это не развивает меня как женщину. Мне все это было странно, поскольку никогда не являлась объектом материальных мужских вложений. Но я не углублялась. Короче, все это время он периодически эволюционировал: звонил, интересовался, приглашал. Как-то я даже согласилась пообедать с ним, но когда он предложил продолжения, отказалась. К чему такое длинное предисловие? Где-то месяц назад он написал мне, что все у него с работой нормализовалось, что только из-за этого он тогда все прервал, а теперь жаждет восстановить наши отношения на постоянной основе. Вот еще парадокс: мужчины что, все не имеют понятия о сроках давности в своих желаниях и считают их «объекты» замороженными во времени? И что как он помнит все: и начинались воспоминания действий и разговоров. Я была в шоке именно потому, что про добрые три четверти из всего этого ничего уже и не помнила! И заканчивался монолог: может быть, встретимся? Как о чем-то само собой разумеющемся. Единственную банальную фразу, которую я выдавила из себя, потому как все-таки надо было как-то реагировать, была: «Ты что, меня соблазняешь?»

Ну, это так, завязочка. Бретелька, на которой держится платье. На следующий день он мне звонит и дико извиняется. Его переписку вскрыла жена. Больше всего его разозлило, что она, видимо, наняла хакера, потому как сама бы сделать этого не смогла, потому как он сам компьютерщик и все такое…

Приятного в этом мне было мало. Потому как я всегда на стороне женщин, и откуда ей знать, что я уж точно не представляю угрозы для их брака, где трое детей и ее материальное и прочезависимое от мужа положение. Ему я ответила, что все это очень мне неприятно и волнительно, а также, что это показатель, что ничего нам «мутить» нельзя. А про себя вздохнула облегченно, что повод сам нашелся. Мне она звонила, но решительности не хватило, и, узнав, что говорит со мной, бросила трубку. Ну а теперь мой главный вопрос к тебе: зачем, после всего этого, мужчина вчера опять звонил мне, сказав, что все успокоил дома и можем ли мы встречаться? О моем ответе ты наверняка догадываешься. Но непонятно другое: что я ни черта не понимаю в мужчинах! Да и, пожалуй, в женщинах тоже… Потому как весь этот тарарам жена устроила, чтобы пробудить чувство вины – ты вот такой ужасный Гудвин, но я тебе это прощаю, потому как велика моя любовь, а значит, еще ужаснее. А он чихать хотел на все эти спектакли и все равно гнул свою линию. Но при этом – дура она, дура, но своя же дура…Что это все? Поняла только, что никогда невозможно понять, на чем же держатся отношения. И главное – ЗАЧЕМ?.. И является ли любовница фактором риска или просто иногда катализатором? Может достаточно просто придумки о ней? Кто она? Если надежда – это Доброе утро, то вера – Спокойной ночи. Где-то между ними любовь с вечным вопросом: «Может быть, встретимся?».

Спутник

– Почему осенью резко падает настроение?

– Потому что все позитивные люди сбиваются в стаи и улетают на юг.

– А мы почему до сих пор здесь?

– Мы – одиночки, мы – психи, мы пытаемся поймать кайф от листопада, – ответила мне Люба, лежа в моих объятиях.

Осенью лирика была налицо. Это было видно не только на моей блаженной физиономии – такая бывает, когда человек влюблен или душевно болен, что одно и то же; стихи лились из меня, как из рога изобилия. Мой рог изобиловал по воскресеньям. В воскресенье на почте был выходной, и никто нам с Любой не мог помешать наслаждаться обществом друг друга среди писем, посылок и бандеролей. Никого нельзя было так послать далеко, как посылки. Мы посылали все и всех подальше и наслаждались друг другом.

Каждое воскресенье ждал, как Новый год. По воскресеньям я воскресал. Но скоро воскресенья стало не хватать, этого для любви показалось чертовски мало.

Мне, такому любителю получать знания, познавать что-то новое, после встречи с Любой сидеть в школе за партой по шесть часов в день иногда становилось невыносимо.

Эту задачку я решил легко. Просто стал прогуливать по одному уроку. Начиналась перемена, я шел на почту и приходил к следующему уроку. Трудно ходить на уроки, когда в голове полярное сияние хрустальный светом озаряет полнеба, а под ногами только примитивные ноты снега: хрум-хрум. От почты и дома, где жила Люба, до моего дома было восемь километров. Благо, школа в Печенге находилась в пяти минутах от почты. Утром в школу учеников из Спутника, где я жил, в Печенгу отвозил автобус, а после школы в 14:30 привозил обратно. По субботам я со своей группой играл на танцульках. И единственная ночь, которую я мог проводить с Любой, была с субботы на воскресенье. Поэтому дневные короткие встречи были как нельзя кстати, словно приятный десерт в рутине будней. Их можно было сравнить с бесконечностью заполярных сопок, так похожих друг на друга. Среди которых так легко было заблудиться, сгинуть, пропасть, потому что одна была вылитая следующая. А пропадать никак не хотелось, потому что в ушах звучали Битлы.

Футбол

– Ты же красивая баба. Почему ты одна? Нашла бы себе нормального мужика. Хотя что я говорю?! Что будет делать красивая баба с нормальным мужиком? Красивой нужен ненормальный, чтобы то закидывал на небеса, то забывал поймать.

– Точно, сегодня тоже забыл.

– А что такое?

– Сегодня футбол, Лига чемпионов. Как пить дать, застрял в каком-нибудь баре.

Бар служил броском через стеклянные Альпы бокалов на Запад, переходом из совкового состояния в демократическое общество, пусть даже и подшофе… Кружки на столах, будто стеклянные трубы на фабрике хмеля, дымят медленно пеной, которая трескается миллионами пузырьков, будто кто-то забрался в ее целлофановую середину, сидит там и лопает их со страшной скоростью пальцами, нажимая на подушечки. Но звук этот тонет в гуле. Стая гудящая мужчин: опустив свои хоботки, они сосут пиво из кегов; они редуцируют его в свое торжество духа. Для кого-то процесс адаптации занимает одну кружку, кому-то необходимо две. Так или иначе, все приходят к одному знаменателю. Я тоже подошел к стойке. Стул, пропивший спинку, покорно принял мой зад.

Достаю из кармана все ту же биржу, но ее теперь не хватает даже на кружку пива, жажда сильнее меня: я, словно путник в пустыне с караваном золота, готов поменять ношу верблюдов на глоток воды. Потом вытягиваю еще две купюры:

– Ставлю на «Гиннес».

– В первом заезде «Гиннес»? – не понял меня бармен.

– Да, – кивнул я ему.

Бармен был высокий и черный, афроамериканец русского происхождения, сгреб все три биржи и поставил передо мной пепельницу. «Твое дело – табак», – подумал я за него. Он улыбнулся белым забором зубов, стал вытягивать из крана темную жирную нить и топить ею в бокале бесшабашные пузырьки. Казалось, бармен пытался что-то сплести из этого волокна. Было в этом во всем нечто дьявольское. Пузырьки весело всплывали и быстро гребли к берегу. Их счастье было в том, что они умели плавать. Некоторые лопались раньше. Я взял кружку и вдохнул их дух, потом глотнул пива и улыбнулся белой эмали бармена. Я заказал кольца кальмаров, хлебцы с чесноком и отошел от стойки, подняв перед собой ледяной бокал, будто нес в руке свое холодное сердце. Сел подальше от экрана, где суетился футбол. Рядом англичане метали дротики и дифтонги. Они громко комментировали после каждого броска, а после трех неспешным ирландским произношением несли свои тела к мишени снимать урожай стрел. Как и в жизни, здесь важно было не просто попасть «в яблочко»: надо было, чтобы это яблочко принесло как можно больше очков. Попадешь не в свое яблочко, и пиши-пропало. Партия проиграна. «Будь они циничнее, могли бы метать в экран, по которому бегали футболисты, – все же, хоть какое-то разнообразие: глядишь, и игра оживилась бы», – ухмыльнулся я про себя после второй кружки пива.

Алкоголь делал мой мозг более развязанным, он ломал рамки, стереотипы, законы. В кармане завибрировала жена. Вместе с ней завибрировал весь бар: наши забили гол.

– Плохо слышно, хочешь, я тебе перезвоню? – кричал я Ольге в трубку.

– Давай.

– Завтра, в это же время.

– Шуточки твои меня не возбуждают.

– А что тебя возбуждает?

– Это сложный вопрос. Точнее сказать, он легкий, когда ты в контексте.

– В постели?

– Да причем здесь постель? Я же говорю, что ты не в контексте. Чтобы возбудиться, мне постель не нужна.

– Сейчас я почувствую себя ущербным.

– Подожди, я тебе перезвоню, – засмеялась она и добавила: – Один-один.

Я с удивлением обнаружил, как легко Оля угадала счет, потому что глаза мои зацепились за две единицы на экране, словно две штанги одних ворот. «Женщины, конечно, не умнее нас, но зато у них есть интуиция, которой они, словно хвостом, запросто могут отбросить все наши умозаключения».

– Кем ты себя возомнила?

– Женщиной.

– Нет, ты не женщина, ты – биологически активная добавка, БАД, без которой жизнь пуста.

– А ты как БДСМ.

– То есть я уже в контексте?

– Да-да, ты в деле. Приезжай, если сможешь.

– А если не смогу?

– Считай, что девушка ошиблась номером.

– Что за номера?

– Люкс, как всегда. В отеле.

– Ты про какой отель? А? – уткнулся я было мысленно с балкона в море. Купаться не хотелось, тем более в воспоминаниях. Связь тоже не хотела развивать эту тему, оборвалась, и я не услышал, что за новый номер выкинула Ольга. Я перезвонил, не из любопытства, просто поставить точку.

– Так на чем мы остановились?

– Иногда я вполне себе счастлива, вот сейчас, например, сижу дома, пью вино, и очень счастлива. А знаешь почему?

– Потому что я тебе позвонил?

– Потому что пью.

– Здесь ни черта не слышно.

– Я слышу, у тебя там весело, – уже обида вырывалась из динамика. – Ты скоро?

– Как только закончится, – снова завибрировал бар, на этот раз, правда, гол не засчитали. Некоторые заказали себе еще по пиву, кто – фисташек, чтобы загрызть досаду.

– Ты чем занимаешься?

– А как ты думаешь, чем может заниматься женщина около двадцати четырех?

– С ужасом ждет, что скоро ее карета должна превратиться в тыкву, туфелька в инфузорию, платье в халат, а принца все нет.

– Я не про время, я про возраст.

– Не вижу разницы. Я раньше как-то не думал, что тебе уже полночь лет.

– А теперь и вовсе нет смысла. Между нами все. И не вздумай приезжать ко мне. Слышишь?

– Очень плохо.

– Думаешь, мне хорошо?

– Очень плохо слышно.

– Ладно, во сколько ты будешь?

– Скоро.

– Обещай мне не врать.

– Хорошо. Обещай не спрашивать.

Я сделал еще глоток и, не дожидаясь конца матча, оставил трибуны, что завороженно гоняли глазами на чужом газоне мяч. «Надо ехать, чтобы не попасть в грозу». Никто, кроме бармена не заметил, что я ушел из команды. Он дежурно улыбнулся мне вслед: «Незаменимых нет, но есть запасные». «К бабе своей? Правильно. Она лучше, чем сегодняшняя игра. Да и вообще, сексуальные игры с любимой женщиной всегда круче, там нет проигравших».

Анкета

По субботам он любила ничего не делать. Именно такое безделье создавало впечатление того, что впереди еще целая жизнь в виде целого воскресенья. Но эта суббота была особенной.

– Привет, – обнял и поцеловал я Алису, едва вошел в дом. – Вкусно пахнет. Что готовишь?

– Сюрприз. Мой подарок тебе на день рождения, – поцеловала она меня в ответ очень смачно.

– Обожаю сюрпризы, – двинулся я было на кухню. – Что печешь?

– Надо немного подождать, может, почитаешь пока мое резюме? – повернула она меня в комнату.

– В универ?

– Как ты думаешь, такая анкета подойдет? – протянула она мне планшет и убежала на кухню.

Я сел на диван читать:

Алиса. Яндекс

– Женщины любят письма. Может, тебе стоит ей написать?

– А что я ей напишу? То, что она меня околдовала?

– Не без этого. В каждой хорошенькой женщине есть что-то от ведьмы. Влюбишься в такую, и пиши пропало.

– Так и писать?

– Да, так и пиши: пропало чувство стыда, теперь я могу заниматься с тобой чем угодно, где угодно, как угодно, как угодно тебе.

– Написал? – спросил меня женский голос.

– Нет.

– Чего ты ждешь, Паша? К чему это терпеливое воздержание. Оно никому не идет на пользу. Ни мужчинам, ни женщинам. Кто если не ты сделает ее счастливой? Хотя у меня был один чокнутый приятель, который не спал со своей женой из жадности. Экономил на белке, ну ты понимаешь, о чем я? Утверждал, что если его накопить в организме достаточно, то начнут расти новые зубы.

– Ну и что, выросли?

– Не знаю, но жену он потерял, теперь занялся садоводством, пишет стихи своим огурцам, – непринужденно ответил приятный женский голос. – А она хорошенькая.

– Очень.

– Надо брать.

– Я понимаю, но как?

– Брать всегда было трудной задачей, особенно если не дают.

– А если дают?

– Врешь. Впрочем, отказываться еще труднее. Здесь и вступает главный закон любви: не важно, что ей снится, бери любимую женщину на рассвете, пока она нежная, иначе вечером придется делить ее с обстоятельствами, капризами, еще черт знает с кем.

– Это правда. Утром близость налицо.

– Знаешь, что вас сближает? В ваших четырехкомнатных сердцах две комнаты забиты каким-то хламом, типа воспоминаний, уважения, ностальгии, но есть пара свободных комнат, которые можно занять чем-то более приятным. Действуй, пока комнату не сдали.

– Не хотелось бы вламываться в чужую пустоту, особенно если речь идет о сердце.

– Что ты как маленький. С пустыми сердцами всегда так, можно наполнить их любовью как два бокала, чокнуться, выжрать и разбить. А можно потягивать медленно, долго наслаждаясь послевкусием. Хочешь, чтобы женщина была тебе покорна – покори ее.

– Но чем?

– Чем-чем. Языком. Твоим можно зализывать любые раны. У каждой есть такие сокровенные места. Коснешься их пальцами, языком, и шкатулка откроется.

– И что дальше?

– Мы не можем знать, что будет дальше, даже не знаем, будет ли? Потому что все еще держимся за то, что было. А тем временем жизнь всегда делится на две части: сначала на то, что было и то, что будет, потом на то, что было и то, чего уже не будет. Так что не упусти свою Любовь.

– Откуда ты знаешь, как ее зовут?

– От фонаря, – рассмеялась девушка.

– Чувствую, картина почти прояснилась. Я начинаю верить в твою стратегию.

– Да какая может быть стратегия, если у тебя к ней чувства, просто подойди и скажи: Я тебя люблю, я тебя хочу, хочу отвести тебя на край ночи.

– Ну как же, я не хочу получить пощечину с ходу.

– Лучше с ходу, чем постепенно, в течение нескольких лет совместной жизни. Если ты хочешь, чтобы эта женщина всегда была такой же красивой, да еще и рядом с тобой, предложи ей руку и не сомневайся. Однако я вижу испуг в твоих словах.

– Да, я боюсь разрушить их семью.

– Ты про какую семью? Там давно руины. То, что с тобой рядом женщина уже большая удача. А рядом с тобой – настоящая. Настоящие женщины на дороге не валяются.

– А где же они валяются?

– В постели. Так что поторопись пока твое место не занял кто-нибудь другой.

– Другой? У нее есть еще кто-то?

– А как ты хотел? Думаешь, ты один в очереди за такой драгоценностью. Не ревнуй. Наслаждайся ее глупостями, это лучшее доказательство, что она без ума от тебя. Сдается мне, ты просто боишься, что тебе откажут. Не бойся! Все женщины талантливые актрисы и замечательно играют в жизни свои роли. Однако немногие из этих лент можно назвать успешными: для хороших фильмов как всегда не хватает настоящих режиссеров, которые ловят момент.

– Похоже на рыбалку.

– Да, только сдается мне, что ты ловишь без наживки. Представь, сидишь ты с кем-нибудь на этой рыбалке. У него клюет, у тебя нет. Это не мудрено, крючок у тебя абсолютно пустой. Спрашивается, почему без наживки. «Чтобы даже рыбы не отвлекали».

– То есть я тоже, по-твоему, рыбачу без наживки.

– Молодец, не зря тратишь со мной время. На бабочек, лови женщину на бабочек. Клев обеспечен. Твори. И не будь таким серьезным, тебя это старит. Впрочем, всех это старит. Все женщины любят ощущать бабочек в животе. Тараканов у нее хватает и без тебя. В каждой женщине есть доля здравой глупости, она-то и отвечает за очарование. Вот и лови ее на свой здравый смысл.

– Понять бы как? – продолжал я канючить.

– Если ничего не понимаешь в любви, больше занимайся, научиться можно всему. А чтобы понять женщину, иногда достаточно купить цветы.

– Цветы? Это не слишком банально?

– Мужчина должен в своей жизни сделать четыре вещи… Вот ты дерево посадил, сына вырастил, дом построил, цветы любимой подарил?

– Ну, почти.

– Что значит почти?

– Квартира мне досталась от родителей, сына воспитывает бабушка, а когда я сажал дерево на газоне у дома, меня оштрафовали за мелкое хулиганство, так что денег на цветы не осталось, – попытался отшутиться Павел.

– Смешно, только я тебе хочу по своему опыту сказать, что женщины любят настоящих.

– Ну, ты-то в курсе как стать настоящим мужчиной?

– Не знаю, но думаю, что без женщины здесь не обойтись.

– Не может же весь мир крутиться вокруг одной женщины?

– Может, если это твоя женщина. Упустишь, хоть кайся после, хоть молись, все без толку… Женщина, как иная цивилизация, появляется ярко, исчезает внезапно. Потом сиди и выстраивай модель ее существования по запаху волос на оставленной случайно заколке. Запечатлишься ли ты в ее памяти ярким болидом – это еще вопрос. Возможно, она будет больше сожалеть об утраченной заколке, чем о тебе. Полюби как следует одну, что ты все время размениваешься?

– Она для меня слишком крупная купюра, – прибеднялся я, искренне вглядываясь в экран.

– Ну да, может и не будет растрачиваться на всяких мудаков. Но ты же не мудак? Ты романтик редкого типа: самодостаточный, – по-доброму рассмеялась девушка.

– И?

– Иногда женщине достаточно рот закрыть поцелуем. А дальше – по наитию… Ну все, мне пора, и так с тобой много болтаю, давай.

– Спасибо, Алиса! – поблагодарил я ее виртуальный голос.

– Не за что.

– Будь ты настоящая, я бы на тебе женился.

– Смешно. Как-то встретил он настоящую женщину и понял, что до настоящего мужчины ему еще пахать и пахать. Пашите, Паша, пашите, а женщина появится.

Неповторимая

– Наверное, у вас было много женщин.

– Достаточно.

– Зачем мужчинам столько?

– Они ищут неповторимую.

– То есть ошибка женщины в том, что она повторяется?

– Выходит, что так.

– Мужчина ищет неповторимую, женщина – единственного. Какая несправедливость.

– Мужчина всегда хочет быть первым, женщина – последней. По-моему, все по-честному.

– Вы такую нашли? – высунуло голову женское любопытство Вики.

– Да. Она никогда не задавала мне лишних вопросов. Умная женщина, она знала, что у меня нет лишних ответов.

– Где же она?

– Ушла.

– Почему?

– Потому что была умная.

– И выходит, неповторимая.

– Какие же вы смешные.

– Кто, я?

– И вы в том числе. Мужчины ожидают от женщины слишком много, они превозносят ее, сами делают из нее секс-символ, наконец, покоряют и ждут, когда она сформируется окончательно и проснутся настоящие чувства, но мои формы наполнены содержанием, которое никак не может оправдать эти ожидания. Женщины во мне всегда будет больше, чем любви. Что же тогда делает мужчины? Тогда они втаптывают в грязь эту самую звезду, чтобы светила она из лужи. Нет, чувак, в луже, это просто отражение неба, подними голову, звезда на небе.

– Звезда – это тоже вещь.

– Никто не хочет быть вещью. Мужчины преувеличивают свою роль в жизни женщины, оттого часто ходят с важным видом вокруг да около, вместо того, чтобы просто купить цветов, позвонить и войти.

– Вы ждете, пока он позвонит?

– Я люблю одиночество. Для меня это отдых. Есть время заняться собой. Просто выпить кофе, не спеша, независимо от чьих-то слов. Просто помечтать.

– О чем?

– Я всегда мечтала иметь свою постель, где можно спать голой, укутавшись мечтами.

– Слишком часто возникает слово мечта. Что это?

– Это аксессуар. Женщине необходима мечта, иначе она теряет свою привлекательность.

– Ты красивая. Почему женщины помешаны на красоте?

– Это самый легкий путь к своему дому с бассейном.

Все знакомства ведут в постель, если идти до конца. Можно целовать от щиколоток до век, можно покусывать интимно и скромно, можно дико стонать и кричать, можно по дому прекрасными голыми ходить и быть почти что счастливым, все это можно, – пока не разлюбишь. Расставаться всегда трудно, особенно, когда уже приручил.

Раздеваясь, я всегда чувствовала ответственность. Даже за мелкие эпизодические сцены: перед душем или перед сном, я всегда видела себя со стороны, где всего-то и нужно было скинуть с себя белье. Жизнь – вечное кино, и вся душа моя должна чувствовать, что не зря заплатила за билет, и я обязана дать ей все, на что способна как актриса. Я кривлялась перед зеркалом, и так и эдак, принимая дерзкие позы и бросая томные взгляды, до тех пор, пока зеркалу это не надоедало.

Люди более застенчивые, чем можно себе представить. В каждом из нас за стеной сидит цензор, контролирующий, до какой степени мы можем раскрепоститься, ведь единственная их работа – появляться на публике, как бы замкнуто ты ни жил. Появляться действительно сложно, гораздо сложнее, чем пропадать, за этим – огромная борьба. Тем, кто хочет чего-то добиться, приходится бороться с собственной неуверенностью.

Мой Тимурчик, он никогда бы не женился на мне, будь я просто глупой блондинкой. Я забеременела по любви, а не по глупости. Я хотела этого.

Как ни крути, дети всегда будут самым страшным грехом. Женщины хотят их так же сильно, как потом бояться потерять.

Я сказала Тимуру, что забеременела, он поправил, что залетела. Его чувство сказало «нет», мой ум попятился – «только не с этим», мое тело повторило вслед за ним, и я потеряла ребенка.

Позже мне приходилось слышать о себе отвратительные вещи. Я не торопилась их отстирать, благо в гардеробе было полно другой одежды для совести, чтобы совесть моя была всегда чиста.

Я не сразу поняла, что самое большое достижение человека – научиться говорить «нет». В детстве мы говорим это гораздо чаще, искреннее, бескорыстно, без предрассудков того, что можем кому-то этим «нет» навредить, пусть даже себе. Потом проходим через сад и школу, где нас учат хорошим ответам. За полосой бесконечных компромиссов теряется личность. Никакие институты не помогут потом обрести ее вновь. Многие так и остаются отличниками и хорошистами. Они всю жизнь бьются за оценки, всю жизнь пытаются кому-то понравиться. Я не хотела так, поэтому всю взрослую жизнь снова училась говорить «нет», пока жизнь не превратилась в один сплошной отказ.

Для одних жизнь – это сплошные соглашения, это сплошное «Да», для других – бесконечный отказ, «Нет». Я выбрала второе. Я никогда не любила суп, – закончила свой долгий монолог незнакомка.

Балтика

Осень – время, когда ветер кидает в лицо инструкции на желтых листах, как полюбить холод, как начать любоваться дождем, как научиться переживать, переживать то, что было и особенно то, чего не было. Было такое впечатление, что из нашего городка она не уходила никогда. Мрачный городок-морячок. Несмотря на длинные пляжи, солнце – довольно редкий гость. Балтийскую косу заплетает ветер с моря, то и дело поднимая волны. Но люди здесь не робкого десятка, в потоп они не верят. Военные верят только в пенсию и спокойную старость. Скорее всего, в этом и заключалась грусть всех военных городков. Даже руины древнего рыцарского замка Лохштедт, от которого в настоящее время остались только часть внешней стены и несколько внутренних подземных сооружений на территории военной части, исхоженные детством вдоль и поперек, не грели мое мальчишеское сердце. Какая-то несмолкающая тоска была во всем этом камне. Город – крепость, городок крепостных в тельниках. Скрипка была аккомпанементом.

Мне нравилось, как звучит скрипка, но только не в моих руках. У восьмиклассниц звук был насыщенным и благородным, моя же восьмушка скрипела маленькой ржавой пилой. Возможно, руки у них были мягче, но скорее всего все это выдавало во мне перфекциониста. Хотелось добыть идеальный звук. Но звук не может быть идеальным, потому что всегда все испортит идеальный слух. Я продолжал пилить изо дня в день, пытаясь довести звук до совершенного. Меня раздражало, что скрипку надо было настраивать каждый день, натирать смычок канифолью, одевать подушечку на резинке и играть стоя. Но больше всего меня бесила большая папка для нот на веревочке с выдавленным на коже узором. Я бросил ее на пол, едва зашел домой. Ноты высунули из нее свои любопытные носы. «То ли дело пианино, – продолжал рассуждать я, скинув шапку и пальто, – открыл крышку, сел на стул и играешь любыми аккордами, а не одиночными жалкими нотами», – снял я ботинки и повесил на батарею мокрые, от попавшего в обувь снега, носки. С удивлением я обнаружил, как этот натюрморт с черными носками стал дико похож на клавиатуру фоно. «Зыко», – улыбнулся я про себя, поднял папку и прислонил ее к стене. Каждый раз, идя в музыкальную школу, я прятал ее за батарею на лестничной площадке, а ноты запихивал в скрипичный футляр, считая страшным позором выходить с папкой во двор на посмешище пацанов, играющих в биту или в ножички. Хотя играл я на скрипке ужасно, другие мои ровесники и ровесницы играли еще хуже. Мой педагог Генрих Иммануилович жаловался моему отцу, как тяжело работать с бездарями, и что разогнал бы всех, оставил бы меня одного.

Отцу это было, конечно, приятно. Это была его затея – сделать из меня музыканта. Мне тоже было приятно, но в четвертом классе я уже понимал, что из моей скрипульки никогда не выжмешь красивый звук, потому что инструмент – не Страдивари: он был ужасен, и пока никто не собирался мне покупать другой. Общее фоно выводило из скрипучей скрипичной безнадежности, я с трепетом играл Баха и Шопена. Чего стоил один Весенний вальс. Таял в душе лед, над головой расходились облака. В общем, Шопен меня выручал. Я обожал сольфеджио, музыкальную литературу и теорию музыки. Хотя остальных моих одноклассников от сольфы тошнило. Не любил унисон и хор. В детской опере мне отвели коротенькую партию ежика. На большее я не тянул, потому что голос у меня постоянно был охрипшим и колючим.

Как-то, когда я в очередной раз тащил свой футляр со скрипкой из музыкалки, в нашем шестиугольном дворе меня встретил мой знакомый – девятиклассник.

– Здоров, скрипаль, как дела? Все скрипишь?

– А куда деваться.

– Бросай ты это дело. Чем раньше, тем лучше. Понимаешь, чувак: со скрипки толку никакого, а научишься на кларнете, потом перейдешь на саксофон, пойдешь в джаз-ансамбль и будешь капусту грести.

Слова эти запали мне в душу. Как только отец пришел домой со службы, я к нему.

– Мне нужен кларнет.

– На кларнете каждый дурак может, а ты на скрипке попробуй, – наступил он на горло моей новой песне. Однако на следующий день принес мне старый, но рабочий кларнет вместе с самоучителем и нотами, одолжив его у дирижера полкового оркестра за пару бутылок водки. Кларнет у меня звучал не намного лучше скрипки, так что скрипку я бросать не стал.

По сути, скрипка – та же женщина. Бросишь, никто не знает, каково ей потом будет подниматься. Я тоже тогда еще не знал, но каким-то шестым чувством ощущал это. Я также не знал тогда, что на мою первую профессиональную работу меня возьмут как поющего саксофониста.

Летом меня отправили в пионерский лагерь в Светлогорск. Я играл за сборную лагеря по футболу центральным нападающим и мечтал, когда вырасту, играть в московском «Торпедо» и быть крутым, как Валентин Иванов и Валерий Воронин. Футбол всегда жил в моем сердце, он гонял там мяч, помогая преодолевать не только поражения, но и победы, и особенно ничьи – времена творческого штиля.

Играя в футбол, я чувствовал себя более счастливым, нежели играя на медной трубе, которая, как мне казалось, должна была вывести через воду и огонь к медным трубам. Возможно, так оно и случилось бы, если не одно событие, перевернувшее мое представление о счастье, определившее мою дальнейшую звезду.

Я лежал в комнате и читал Майн Рида, когда вдруг до меня донесся какой-то странный, никогда не слышимый ранее звук. Я не понял, что это было, но меня заворожило и фантастическим образом привело в радостное волнение. Я не испытывал такого чувство до того дня. Звук повторялся еще и еще, и я наслаждался им необыкновенно. Никакой мелодии не было, просто отдельные ноты. Мне сорвало башку, как и герою моего романа. Я закрыл «Всадника без головы» и выбежал на улицу навстречу нотам, не понимая, что происходит. На асфальтированной площадке лежала пара обычных динамиков, вокруг колонок деловито крутились и о чем-то непонятном говорили несколько солдат. Один из них держал в руках, как я догадался электрическую гитару и периодически извлекал одиночные ноты. Мне показался тот звук божественным, и я дрожал от возбуждения и любопытства всякий раз, когда гитарист прикасался к струнам. Услышав впервые вживую звук электрогитары, я влюбился в него навсегда. Первая электрогитара, как первая женщина, которую я полюбил платонически: для пацана – все равно, что влюбиться в учительницу или в пионервожатую.

Из чего же сделаны женщины

Женщине необходимо внимание. Это ее кислород. Женщина начинает дышать, когда ее замечают. В кафе почти никого не было, видимо, час обеда уже миновал. Только одна девушка напротив меня. Довольно близко, я даже чувствовал ее присутствие, до этого слова оно казалось мне великолепным. Она поймала мое внимание, словно подруга невесты букет, вдохнула его аромат и вернулась к своему телефону. Из чего же сделаны женщины, рожденные так притягивать и способные так отталкивать?

Я видел, как на ее столе появилось горячее мясо ягненка в зеленых листьях салата. Запах жареного мяса заставил незнакомку облизнуться. Холодная сталь блеснула пальцами вилки и опасным ребром ножа в ее длинных руках. Она взяла соль, посолила. Потом добавила перца. Масло, а сверху горчицу постелила на ароматный хлеб. Откусила, закрыв от удовольствия глаза. Потом взяла с тарелки и прикусила веточку терпкого базилика. Соусом нежным нарисовала что-то на плоти. Как будто чье-то короткое имя. Отрезала небольшую часть и заправила в губы. Стеклянный глоток белого. И больше ни одного взгляда в мою сторону. Бог мой, из чего же она была создана, вылитая из эфира? Из чего они все созданы?

В этот момент в голове, как в прямом эфире я пересматривал свой небогатый печальный опыт.

– Ты чего расклеился, мужик? Не надо меня любить! Я знаю, к чему это приведет: ты перестанешь любить себя. Сильный, симпатичный, к тому же – препод. Мне, конечно, было приятно твое внимание, но я не та, что нужна тебе. Я с тобой мне совсем не нужна.

– Вот как?

– Ну да, меня грызло любопытство. Ничто не делает женщину такой доступной, как ее любопытство, – посмотрела она мне прямо в глаза. В этот момент поезд остановился. Одни вышли, другие вошли.

– Тебе часто признавались в любви? – спросил я Веронику, как только электричка тронулась.

– Часто.

– И что ты думаешь, когда говорят «Я тебя люблю».

– Слишком много слов. Помнишь наш первый поцелуй? Когда мы сомкнулись в одну розовую каплю, которая обещала стать дождем, а может даже ливнем. Так вот, она скатилась в пропасть, упала одеждой, нравами и засохла… Мы разные на вкус, – добавила после небольшой паузы.

– А если я на самом деле тебя люблю, Катерина?

– Есть такие слова, которые созданы, чтобы им не доверять. Будь с ними по осторожнее. Чтобы спать с тобой, мне они не нужны. Более того, они мне мешают. Они заводят чувства, которые лучше не беспокоить без повода. Я даже предполагаю, что у тебя есть жена и дети, и вроде бы все хорошо в вашей жизни, а тут появлюсь я с ворохом своих чувств. Оставь мне возможность быть самой собою. Влюбленность, и точка.

– Прошлая жизнь, как вредная привычка, – отвел я взгляд вниз и пустил его пастись среди чужих ног.

– Не бросить?

– Из всех вредных привычек я не способен бросить одну.

– Какую?

– Думать о тебе. Я постоянно думаю о тебе.

– Не надо постоянно думать обо мне, постоянство нас погубит. Зачем тебе это?

– В моей жизни есть все, только тебя не хватает.

– Но я же люблю тебя…

– Нет, Дима, нет! Я же тебе сказала, между нами все кончено, – выплеснула она на меня в сердцах.

– Но чем я не вышел?

– Самое странное то, что если я скажу «я тебя не люблю», ты будешь любить меня еще сильнее. Однако, с тех пор как мы развелись, я научилась говорить правду. Я люблю тебя по-прежнему. Только вот по-прежнему жить уже не хочу. Что ты так смотришь? Не надо меня оценивать, меня надо ценить, – сделала она два глотка красного.

– Если вам кажется, что надо что-то менять в этой жизни, то вам не кажется, – процитировал я задумчиво собственную мысль.

– Просто необходимо, – допила свое вино Света. – Ты помнишь, что такое параллельная связь в электричестве?

– Это когда одна лампочка перегорает, а второй хоть бы хны?

– Вот-вот… Наша связь напоминает такую же: горю я или гасну, тебе параллельно.

Я молчал, Лиза отрезала сочный кусок жаркого и заправила в губы, но одна капля бесцеремонно упала на ее белую юбку.

– Черт! – начала она усиленно оттирать. – Купила ее только в пятницу.

В моей голове крутилось «между нами все кончено». Сначала я чувствовал себя той отрезанной плотью, которую она проглотила, теперь же пятном, от которого пыталась избавиться. Романтика

Ввыходные будильником ей служили дети, они вставали раньше совести, они не давали спать, они не давали жить собственной жизнью, но самое главное – они не давали умирать по пустякам. Пустяки валялись повсюду. Нужна была хорошая генеральная уборка, чтобы избавиться от них. Они бросались в глаза и заставляли нервничать, раньше их скрашивала романтика, романтика была неким соусом, под которым можно было проглотить любую неурядицу. Но соус кончился. С появлением детей романтика куда-то исчезла. Хотя возможно, дети здесь совсем ни при чем, они, как могли, пытались разбавить нашу пресную жизнь, внести в нее чуточку разнообразия, которое мы уже обозвали рутиной. Этим утром я пыталась ответить себе, что же такое романтика и почему без нее яркость жизни падает в разы. Ответа не было, был муж, который стоял в коридоре, иногда он работал по субботам. Я не успела его спросить, вряд ли он знает, что это такое и почему этого нет у нас больше. Свидания, придыхания, цветы, кино, ожидание… Ожидание встречи больше не трогало.

– Ладно, я пошел, – мялся все еще в коридоре.

– Что ты ходишь взад и вперед, неужели больше некуда?

– Ты не видела мои перчатки? – наступил я впопыхах на кота. Тот взвыл, как они обычно делают это в летнюю душную ночь.

– Ты даже уйти не можешь по-человечески, – с ходу нашла перчатки Марина и протянула их мне.

– А как это, по-человечески?

– Чтобы не было больно.

Вышел утром без ее поцелуя, будто не позавтракал. Я не заметил, как прошла дорога к метро, и очнулся только внутри. Стоял на ступеньке, обнимаясь с собственным пальто, наблюдая за лицами в профиль: одни едут вверх, другие спускаются, все разбиты на кадры из хроники. Эскалатор будто скручивает кинопленку, часть жизни этих людей проходит на лестнице. Их снова и снова будут зарывать и откапывать. Карабкаясь вверх по лестнице, кардинально они не изменятся, даже если будут изменять ежедневно, даже если сами себе. Они изменятся только в одном случае, если изменят им. И они вдруг сорвутся с нее.

Днем в метро не так много людей, я спокойно зашел в вагон и встал спиной к надписи «не прислоняться». Напротив цвела приятная женщина лет тридцати. Несколько раз мы столкнулись взглядами. В голове моей все еще играло вчерашнее красное. Внутри было тепло и весело. Вдруг захотелось узнать ее имя. Я подошел.

– Вы любили когда-нибудь? – не пришло ничего лучшего на ум.

– У вас все в порядке? – отодвинулась она от меня.

– Да, но вопрос-то простой.

– Конечно, любила, – взялась она крепче за поручень.

– Сильно? – я улыбнулся искренне.

– Достаточно, – пыталась она отвести глаза.

– Как вы думаете, любовь с первого взгляда существует? – развращал я ее добродетель синим-синим как небо взором.

– Я в метро не знакомлюсь и тем более не влюбляюсь, – поправила она сумочку.

– А что вам мешает? – поддержал я ее за руку, когда поезд качнуло.

– Романтики не хватает, – чувствовала она мою ладонь, а я, казалось, ее учащенный пульс.

– Так считаете?

– Извините, я плохо считаю, – улыбнулась помадой незнакомка.

– Я выйду сейчас, вы ее сразу почувствуете, – диктор объявлял мою остановку.

Двери открылись, и я вышел. Помахал рукой, а она мне из-за стекла ресницами. Тоннель всосал поезд, словно рот макаронину. Незнакомка увезла с собой всю мою романтику.

Оловянный солдатик

Общения, нормального человеческого общения, вот чего не хватает людям, вот отчего война. Что теперь люди держат в руках за обедом вместо хлеба? Телефон. Человеческого в людях все меньше. Из всех расставаний самое чреватое на сегодня – расставание с телефоном. Вот с чем люди не смогут расстаться никогда, вот за что они держатся крепче всего. Он тоже держался за телефон, не зная, кому позвонить. Прапорщик стоял у магазина. Его не интересовала очередь, что вывалилась некрасивой жирной колбасой из дверей на улицу, ему было все равно, что дают и о чем давка. Ему понравилась девушка. Стрельцов долго раздумывал над своим шагом. Пытаясь представить, что могло быть между ними общего?

Он – обожженный войной, изможденный и измученный долгим пленом молодой еще, но уже ветеран. Она – само воплощение мирной и беспечной жизни, и речь не столько о плоти, сколько о душе. Где те точки соприкосновения между ними, между узником военного ада и ангелом во плоти? Где те волшебные слова, что откроют дверь в рай? Ему казалось, что он их помнит.

– Девушка, у вас зажигалки не найдется? – Николай, наконец, подошел к девушке в нарядной красной блузке, которая стояла у входа в гастроном.

– Я не курю.

– Может быть, кофе выпьем?

– Не пью.

– Я вам что, не нравлюсь?

– Я же уже сказала.

– Девушка, «я старый солдат и не знаю слов любви», – использовал он свой последний патрон, решив идти напрямки.

– Надо было подготовиться, – сухо пошутила девушка.

– Времени не было, я только что с войны.

– Заметно, – усмехнулась она, и эта усмешка образовала симпатичные ямочки на ее щеках.

– А что именно?

– Занудный, – отвела она от него свой взгляд.

Разговор не клеился, и надо было как-то из него выбираться, а ноги застыли и не хотели идти, будто кто-то приклеил его к тому месту. Николай стоял как истукан, не зная, что сказать, как сказать, потому что в глазах девушки был один-единственный вопрос – «зачем?».

Рядом пробежал мальчик, споткнулся и упал, из ладони его вылетело несколько монет к ногам девушки. Малыш растянулся и замер. Его короткий крик вывел Стрельцова из оцепенения. На автомате он подошел и поднял мальчугана. Колено было разодрано, тихо сочилась кровь.

– Больно?

– Терпимо.

– Куда так бежал?

– За мороженым. – Николай усадил пацана на скамейку остановки автобуса, что находилась поблизости.

– Кровь, – стал он разглядывать свою коленку.

– Боишься крови? – Стрельцов достал из кармана платок.

– Нет, – ответил мальчишка, точно так же, как в свое время ответил и он. Память откинула его на несколько лет назад… Обратно на войну. Почему теперь только эти яркие кадры вспыхивали в его раненном воображении. В противовес всему миру шла бесконечная война.

Ты в своей среде, я – в своей

– Я согласна любить тебя по четвергам, только с одним условием.

– С каким?

– Быть любимой в пятницу, субботу, воскресенье, понедельник, ну и, пожалуй, во вторник.

– А в среду?

– По средам у нас будет санитарный день. Будем отдыхать друг от друга. Ты в своей среде, я – в своей.

На том мы и порешили один прекрасным вечером, но как бы мы не держались за свои слова, свидание все равно выпало на среду.

Мы договорились встретиться на набережной. Алина пришла раньше, села на теплый мрамор и любовалась панорамой. В кармане Алины завибрировал телефон:

– Ты где? – опустил я приветствие.

– Я уже близко. А ты чем занимаешься?

– Люблю.

– И все?

– Разве этого мало?

– Конечно.

– Ну, я еще зашел в магазин, взял сыр, пармскую ветчину и бутылочку вина.

– Уже лучше.

– Надеюсь, тебя не накрыло ливнем?

– Нет, я спряталась под зонтом одного господина.

– Очень интимно.

– Я ему так и сказала, когда он мне предложил крышу над головой.

– Может, еще руку и сердце?

– Нет, только зонт. Он сказал, что всегда ходит с зонтом.

– Странно. Судя по поступкам, сердце у него большое тоже, мог бы поделиться.

– Если у человека большое сердце, это же не значит, что надо его предлагать первой встречной.

– Думаешь, ты была бы первой?

– Думаю, последней. Кстати, я уже почти на месте. Ты через сколько будешь?

– Через час.

– Ты с ума сошел? Зачем я так торопилась?

– Ты про господина с зонтом?

– Я вообще, – скисло настроение у Алины, словно в парное молоко неба над головой добавили кислоты.

– Извини, засиделись с Крисом за чашкой кофе. А ты уже совсем рядом?

– Уже пришла, – услышал он голос над головой.

– Посмотри пока на воду.

– Сам смотри.

– Что видишь?

– Как в воду глядела, что ты опоздаешь.

– Смотри внимательнее.

– Ты меня так целый час будешь развлекать?

– Гондолу видишь?

– Ну и…

– А меня? – встал я со скамейки гондолы и протянул руки навстречу девушке на набережной.

– Когда я уже привыкну к твоим сюрпризам?

– Эта будет самая вредная из привычек.

– Нет, самая вредная из них – это ты, – устроилась рядом со мною Алина. Гондольер виртуозно вел нас по узким каналам, среди множества других суденышек, то прижимаясь к набережной, то ловко отталкиваясь от нее ногой, используя выступы и углубления, чтобы прибавить ходу. Совсем скоро он переправил нас на противоположный берег. Там было одно уютное местечко, на каменных ступенях, прямо у воды, с видом на аппетитный кусок Венеции, отрезанный от большого пирога и выложенный на блюдо из глянцевой глади моря. Сам торт украшали разноцветные крыши домов и белые, словно из сливочного крема, купола собора.

– Иногда можно питаться одними видами.

– А что делать с другими?

– С такими, как ты?

– Ну, хотя бы.

– Скушала бы, будь ты съедобным.

– Буду.

– Пока ты будешь, я уже расхочу.

– Значит, я не зря зашел в магазин, – достал из пакета снедь и на нем же ее разложил.

– Подожди есть, полюбуйся красотой, архитектурой, – забрала свой взгляд Алина и легко подарила пейзажу. – Ты даже бокалы прихватил?

– Чтобы не испортить общую красоту. Хотя зачем мне архитектура, если есть рядом ты, – откупоривая бутылку, я поднял глаза. – Тем более мне занавеска мешает.

– Ты про свадьбу? Да ладно тебе, красивая фата.

– Все женщины хотят замуж, и каждая готова поверить в любовь ради одного дня в белом платье.

Неподалеку от нас на разбросанных на набережной лепестках роз, жених отчаянно целовал невесту. Сбоку от них стояла девушка и нагнетала романтику, выдувая мыльные пузыри.

– Нижнюю губу чуть глубже! Руку на талию! – расставляла предметы любви фотограф.

– Больше пузырей! Активнее! Плохо дуешь! – смотрела она в объектив, командуя своей помощницей.

Пара молодоженов, объятая метелью мыльных пузырей, стояла на коленях на каменном краю мутной воды, обнимаясь и целуясь на камеру. Потом они встали и повторили все в точности.

– Дайте, я подую! – крикнула наблюдавшая за картиной большая томная женщина с початой бутылкой вина в руке.

– Нет, ни в коем случае не давайте ей, – возразил ее щупленький кавалер, – она сдует невесту.

– Комедия, – прокомментировала Алина.

– Мыльная опера, первая серия, – согласился я, разливая вино в бокалы.

– А может, и последняя, – приняла она от меня стекло.

Темная плотная вода никак не хотела опускать меня, это были глаза Лучаны.

– Принц, вы будете моим королем? – прервала она поток моих мыслей и подняла свое стекло.

– Нет, я хочу остаться Маленьким, – мы чокнулись.

– Не верю, – сделала она два коротких глотка, – чего ты хочешь еще?

– Честно?

– Искренне.

– Если прямо сейчас, то твоим бюстгальтером, если завтра, то твоей навязчивой мыслью, если в ближайшем будущем, то твоим сном, – осушил я свою чашу.

– А если вообще?

– Просто твоим.

– Знаешь, в тебе определенно что-то есть, поэтому ты мой.

– А в тебе нет… кроме меня никого. Поэтому ты моя.

– Затяни меня покрепче в свои объятия, – поставила она свой бокал на мрамор набережной.

– Только не засыпай, – захватил я ее тело в плен своих рук.

– Извини. На меня напало зевотное, – прикрыла рот рукой Алина.

– Дикое зевотное, – я тоже зевнул с ее подачи.

– Только без тебя все равно не уснуть, я не люблю засыпать одна, разве что спать: во сне можно заниматься чем угодно и с кем угодно.

– Тем более, нечего спать, – закинул я голову наверх. – Может, после сходим в кино!

Давно там не были.

– Не стоит, все равно ничего не увижу.

– Почему?

– Я же закрываю глаза, когда целуюсь, – сказала она, положила голову мне на грудь и уставилась в небо.

– Что там?

– Небо пропахло звездами, я продираюсь взглядом сквозь кусты их акаций.

– Да сегодня их полно, – тоже задрал я голову наверх.

– Я себя странно чувствую.

– Что-то случилось?

– По-моему, у меня аллергия.

– На вино?

– Нет, я же сказала, на звезды, когда они начинают цвести, дико хочется целоваться.

– Вот, придурки, – прокомментировал я вслед парочке, которая пронеслась перед нами на огромной скорости на электросамокате. Молодой человек держал руль, а девушка встала между ним и рулем и еще успевала махать всем рукой. – Сейчас влетят в какую-нибудь ямку, и все – пиши-пропало, потом же костей не собрать.

– Точно, придурки. Что поделать, весна, все сошли с ума. Некоторым этого показалось мало, они решили съехать.

– В прокате взяли?

– Наверное.

Через полчаса мы тоже мчались на самокате по набережной как угорелые. Веселые, влюбленные, счастливые, сумасшедшие.

Шоу продолжается

Фата бросала тень задумчивости на красивое лицо невесты: «Ответить человеку согласием очень просто, но если это касается твоей личной свободы, то коротенькое слово “Да” может перевернуть всю твою жизнь с ног на голову, незаметно поменяв местами две эти буквы». Что-то уберегло меня и ее от этого брака. И вот я уже в Сан-Диего. Свободный любимый красивый, прямо как этот город. Не такой заносчивый как Нью-Йорк, не такой огромный как Лос-Анджелес, не такой колониальный, как Сан-Франциско, не такой черный, как Вашингтон, он не такой… В представлении многих – пляжи, солнце, океан. Кругом открытые машины, как чья-то роскошно открытая жизнь, в которой есть место фраеру и его цыпочке и даже ее маленькой собачке, много места, много мест, где развлечься, свесив ноги в океан с яхты или забросив их на столик в ресторане. На столике коктейль треплется с соломинкой о своем, о халдейском. Такой Сан-Диего в представлении многих, таким был он и в моем представлении, пока Маша, моя 5-я авеню, не устроила мне другое душераздирающее представление.

5-я авеню, предназначение которой то же, что в Нью-Йорке – кормить, развлекать, продавать и выставлять напоказ все, что есть выставить. Каждому уважающему себя курортному городу нужна была такая забота. Город сильно разбавлен велосипедами, туристами и студентами, которые глядя на эту роскошную жизнь, начинали понимать лучше, для чего они учатся. Кругом стояли современные железобетонные вышки отелей и гостиниц, которыми обкладывали кругом прошлое, старые одноэтажные постройки минувших веков. Солнце стояло высоко, все это указывало на то, что климат и природный и финансовый служил лицом этому мегаполису. Сан-Диего был сборищем людей, которые могли говорить правду, здесь я пил, здесь жил, здесь – любил. В эйфории отдыха эти понятия постоянно путались между собой. Демократия и свобода читались у каждого на лице, и для этого не обязательно было держать свечку у их постелей, потому как еще двести лет назад здесь появились первые газовые лампы. Gaslamp, так и назывался центральный район.

Чудаковатый дизайн города бросился в глаза сразу, а понравился лишь спустя несколько бутылок текилы, выпитых здесь ни одним вечером. Особенно маленький перекошенный дом рядом с одним из корпусов Университета. Заходишь в него буквально скатываешься вниз по полу. Неприятное ощущение, но скоро находится некий баланс между неудобным обстоятельством и хорошим видом из окна, и суровая действительность не выглядит уже такой перекошенной. Балансируя, находишь в нем то самое место. Свое место, свою точку опоры.

Надя была хороша. Ей – 18. Худенькая, привлекательная блондинка, рядом с которой сейчас, несмотря на то, что в декабре солнце садилось рано, было еще светло. Мы тянули свои отношения вдоль залива по тихоокеанскому побережью. Длинные волны медленно и грациозно переворачивали страницы нашего романа, в котором до сегодняшнего дня не было ничего такого из ряда вон выходящего. Обычная писанина среднего автора на тему курортной любви. В голове крутился какой-то незатейливый мотивчик, с такими же длинными строчками, как и океанские волны. Свежий бриз сметал с него всякую претенциозность на шлягер. Так, в обнимку, мы вышли на 5-ю авеню, где несколько макаронников создали небольшую Италию. Сели в одном из ресторанчиков. Я заказал выпить. На сцене кто-то пел. Плохо пел. Может, ему мешала гитара. Может, мы, потому что разговаривали слишком громко и смеялись. Может, от того, что у него не было гитары, как у меня. Хорошая гитара для музыканта – это очень важно.

Наконец принесли текилу мне, ей – белое сухое. И я отстал от музыканта окончательно. Забыл, как звучит, будто он отключил свой конец.

– Неплохое вино, – попробовал я из бокала Нади. – Хочешь? – предложил ей в свою очередь текилы.

– Не, текила для меня слишком серьезно.

Надя действительно была девушкой серьезной и слов на ветер не бросала, она предпочитала бросать их в меня. С ней было о чем поговорить, было о чем помолчать, она хорошо чувствовала настроение.

– А белое слишком прохладное, – вернул я ей бокал.

– Буду относиться к тебе с прохладцей, – врала она. Я знал, что в голове у Надежды жили такие ревнивые тараканы, которые из-за ерунды могли запросто сожрать всех сегодняшних бабочек. «Может, еще текилы?» – ответила она мне. «Пожалуй, лучше, текилы». – «Ты лучше текилы», – добавил я еще одним взглядом. «Вечером у тебя концерт». Вечером еще предстояло отыграть концерт для эмигрантов. Хотелось выйти на сцену в форме. Когда с моей текилой и с ее белым было покончено, мы двинулись в сторону дома. Буквально за несколько минут стемнело, вместе с темнотой пришла прохлада. В голове заиграла мелодия. Текила подогревала где-то внутри.

Мы поднялись на небеса, лифт остановился на тринадцатом. Пентхаус встретил нас, включив на полную все свои 4 звезды. Этого Наде показалось мало, и она включила еще автоответчик, который заговорил кислым нетрезвым женским голосом. Слова были грустные и пьяные, как лица на поминках. «Говорит Москва». Работали все чакры Надежды. Она замерла, съежилась, красота ее начала угасать на глазах. Звонила Вера, вера была с той стороны, а с этой – Надежда и полное недоверие.

– Вовочка, ты совсем меня забыл, не звонишь…

Настроение упало. Вся эта тихоокеанская идиллия потеряла значение, ее сдуло одним звонком. Я не стал слушать, знал наизусть, о чем будет драмтеатр. Сразу пошел к холодильнику за текилой, чтобы спрятаться в Мексике, как иной преступник из Америки, пытающийся отсидеться за границей, до тех пор, пока не утихнут страсти.

– Джимми! – позвала Надя.

Я обернулся. Она стояла на балконе в десяти метрах от меня.

Ветром несло через открытую дверь какую-то непонятную тревогу. Легкость бытия потяжелела еще сильнее, когда через несколько секунд Надя взобралась на перила и, покачиваясь, продолжала:

– Джимми! Видишь меня? Больше не увидишь. Ты не любишь меня, не можешь бросить свою Веру. Не двигайся. Я прыгну.

– Надя, что ты делаешь? Перестань, – не успел я спеть ей какую-нибудь успокоительную песню. Какими обычно мужчины убаюкивают женскую ревность.

Подбежал к перилам, на которых уже болталось ее хрупкое тело, она висела на руках по ту сторону балкона. Я держал ее, пытаясь вытащить наверх, но ее кисти выскальзывали из моих.

– Держись, держись, держись, – все, что я мог сказать себе и ей.

Она сказала:

– Отпусти меня, я спасусь.

Ее руки неумолимо выскальзывали из моей жизни. За несколько мгновений пролетела судьба и не одна: я представлял изуродованное молодое женское тело и американскую тюрьму с пожизненным сроком, а еще того парня из фильма «Скалолаз», где Сталлоне держал девушку на одной руке. Нельзя удержать женщину, если она собралась уходить. Земля тянула ее к себе, казалось, что руки мои вот-вот оторвутся, что на них сейчас повисли и Вика, и Надя и весь Земной шар. Пожалуй, только лицо, было такое же, по-сталлоновски, перекошенное. Сейчас Надя смотрела прямо в него. В ее глазах не было ни капли страха. Страх был в моих. Я собрал в себе все страхи мира. Закрыл глаза от безысходности и снова открыл. Хотелось проснуться и с радостью обнаружить, что это всего лишь ночной кошмар.

Я не отпускал, потому что не верил ей, но поняв, что все равно не удержу ее, на миг поверил и разжал ладони. Она исчезла. Быстро, без криков, без воплей, без драмтеатра. Стало страшно тихо. Я посмотрел вниз с высоты тринадцатого этажа. Асфальт блестел чистотой, никого. Где-то вдалеке вой сирены и пожизненный срок.

Надежда умерла.

Вскоре прозвучал звонок. Я почувствовал себя вновь в том курьезном доме с перекошенными полами. Я упирался, но всеми физическими и юридическими законами меня тянуло к двери. Наконец, я подошел к двери и открыл.

Надя. Она стояла на пороге, как ни в чем не бывало. Мой страх перемешался с неожиданной радостью. Этот коктейль принес облегчение. Я не верил своим глазам. Только теперь до меня дошел смысл этой незатейливой фразы. Я был уверен, что чудес не бывает, но Надя была. Она улыбнулась, проскользнув мимо меня.

– Выпьешь? – не нашел я больше чем ответить на чудо. Неожиданно я вспомнил, что так и не успел налить себе текилы. Бутылка ждала на барной стойке.

– А лимоны есть?

«Лимоны, боже мой, хоть десять лимонов и налом, Вика», – трепетал я про себя.

Я разлил текилу и сделал два хороших глотка. Отпусти любовь – если она настоящая, то обязательно вернется.

Потом выяснилось, что, повиснув на перилах и перебирая ногами, под балконом в стене Надя нащупала углубление. Сунула в него ногу и спрыгнула, едва я отпустил ее навсегда, спрыгнула на балкон этажом ниже. Дверь там была открыта, она зашла в чужую квартиру, где сидел чувак в трусах и смотрел телевизор. Она сказала: «Хай!» и покинула его апартамент.

Много позже, подходя к дому, я часто мысленно благодарил архитектора за то углубление в стене. Видимо он понимал толк в отверстиях. Отверстия, как это важно в жизни мужчины.

Придворный пес

– Как ты не понимаешь, мне нужна забота. Прежде чем расстегнуть платье, научись застегивать пальто.

Эта фраза, случайно оброненная кем-то на улице, крутилась в голове Шарика, пока он бежал. Ему вдруг дико захотелось о ком-то позаботиться, но вокруг не было ни души. Он рыскал по улицам, наконец, наткнулся на предмет возникших чувств неожиданно в собственном дворе.

– Ты чего скулишь? – понюхал Шарик незнакомку. – «Из породистых, – сразу определил он, изучая ее ошейник со стразами. – Шерсть лоснится и блестит, как шелк, а запах какой? С ума сойти!»

– Хозяин ударил. Да нет, не туда, по морде!

– Извини, привычка. За что? – обошел он незнакомку и преданно посмотрел ей в глаза. – Мужчина подошел, дал конфету, погладил по голове, я взяла. Это его и выбесило, я имею в виду хозяина, – начала плакаться в шерстяную жилетку Шарика незнакомка.

– Какому мужчине понравится, если ты берешь у другого. Понятное дело – ревнует.

– А он был такой галантный! Я имею в виду того мужчину.

– Не скули, слезы тебя не красят, – стал языком зализывать ее горе Шарик.

– Правда?

– Я уже слизнул.

– Спасибо. Вообще-то спорить я не люблю.

– Это хорошо.

– Но могу укусить.

– Хочешь, я ему отомщу – цапну его за одно место.

– Вы такой смелый. Как вас зовут?

– Шарик. Можно сразу на «ты». А то от «вы» мне хочется выть.

– А меня Герда Шейх Брут.

– Надо бы записать, сразу не запомнить.

– Можно просто Герда. Я хочу убежать из дома куда глаза глядят, – задрала она свой носик вверх.

– Тогда бежим!

– Так просто?

– Да. Просто беги рядом.

– Как прекрасно почувствовать себя свободной: куда хочешь, туда бежишь, и с кем хочешь. Ты так быстро бежишь, Шарик! Ты, наверное, такой сильный!

– Так меня ноги кормят, – не смотрел под них Шарик, и только ветер поглаживал его внезапные уши, которые ловили каждый вдох и каждый выдох Герды, с приторной осторожностью, чтобы не загнать ее этим счастливым галопом.

– Это твоя работа?

– Это мое хобби: бежать, когда рядом вдоль дороги, не останавливаясь, чешет природа. Она – часть моей скуки, хотя и прекрасной.

– А я?

– А ты другая, ты лучше. Будь у тебя зеркальце заднего вида, ты бы знала, насколько прекрасны твои ландшафты.

– Мои уже устали, и кормит меня хозяин. Шарик, разве у тебя нет машины? Хозяин всегда на машине меня возил.

– Откуда? У меня и дома-то нет.

– Ты, наверное, бездомный?

– Наверное, – сбавил он темп, заметив, что прекрасная незнакомка начала отставать.

– Я слышала про таких.

– Про меня всякое говорят.

– Тогда куда мы бежим? Я-то думала, что к тебе.

– Нет, я же говорил, бежим просто так, я всегда бегаю, когда делать нечего.

– Ты, наверное, легкоатлет?

– Да нет, у меня даже формы нет. Есть уже охота… Может, поедим, я знаю здесь одну замечательную столовку.

– После шести я не ем.

– Фигура? – бросил на нее многозначительный взгляд Шарик. Понимаю, хочешь помочиться?

– Нет.

– Я тоже не хочу, но надо, подожди немного, я быстро.

– Ты такой бескомпромиссный, Шарик.

– Я такой, – отклонился он от курса.

– Черт, я совсем забыла, что ко мне парикмахер должен прийти в восемь.

– А как же свобода? – догнал ее Шарик, окропив столб.

– Может, в следующий раз? Свобода от нас никуда не денется.

– Хорошо, тогда я тебя провожу.

– Ты такой любезный.

– Вы прекрасны. – Долго думал Шарик, с чего начать, и перешел обратно на «вы», чтобы казаться как можно дипломатичнее. Как истинный Дон Жуан он понимал, что дело дрянь и Герда вот-вот соскочет.

– Могли бы мы… как вам сказать поизящнее? Трали-вали.

– Вы имеете в виду шпили-вили? – перевела его мысли Герда.

– Да! – обрадовался он. Он еще никогда не встречал таких умных баб. Как вы точно подметили.

– Проходила уже, – вздохнула она.

– И что? – включил все свое обаяние Шарик, наклонив голову вбок на тридцать градусов. Он всегда так делал, когда не хватало слов.

– Ни шатко, ни валко! Сами знаете, потом будут чувства, а вам трын-трава. Не хочу…

– Как же быть?

– Будьте смелее, предложите мне жили-были.

«Что я ей, породистой сучке, могу предложить? – вернул голову на место Шарик. – После свадьбы медовый месяц в палатке, в страницах березовой пущи, в жидком кристалле лесного озера. Где он наловил свежей рыбы, а она сварила, вечером у костра поели ухи, если у нее нет аллергии на рыбу. Они смотрели на звезды, их покусывали комары, они обходились без слов, без нежных шаблонов, целовались, губами пропахла рыба, и листвой перешептывалась природа: “Вот это любовь у людей – клевая”».

– Завтра погуляем? – не нашел он более дельного предложения.

– Может быть. Где я тебя найду? – лизнула его на прощание Герда и понеслась к подъезду.

– Во дворе. Кто не знает Шарика! – крикнул ей Шарик вдогонку. И побрел передохнуть к ближайшей скамейке, где трескали семечками старухи. Все Дон Жуаны возвращались к своим старухам, когда незнакомки попадались не дуры.