Выбор начальника другого корабля предоставлен был моей воле. Я избрал капитан-лейтенанта Лисянского, отличного морского офицера, служившего со мною вместе во время последней войны в английском флоте и уже бывшего в Америке и Ост-Индии, почему я и имел случай узнать его. Путешествие наше долженствовало быть продолжительно, и для благополучного окончания оного требовалось общей ревности, всегдашнего единодушия, честных и беспристрастных поступков. Противное сему могло бы подвергнуть нас многим весьма неприятным, а может быть и бедственным приключениям, тем более, что вся экспедиция, хотя и состояла из людей военных, однако была не совсем военною, но частию и коммерческою. Таковые причины налагали на меня обязанность избрать начальником другого корабля человека беспристрастного, послушного, усердного к общей пользе. Таковым признал я капитан-лейтенанта Лисянского, имевшего как о морях, по коим нам плыть надлежало, так и о морской астрономии в нынешнем усовершенствованном ее состоянии достаточные познания.

Счастливый исход путешествия зависел от верной на хорошие корабли надежды, почему необходимость требовала поступить при покупке оных с величайшей осторожностью. Для сего капитан-лейтенант Лисянский, вместе с корабельным мастером Разумовым, молодым, знающим человеком, отправлены были в сентябре месяце в Гамбург в надежде найти там удобные для сего путешествия корабли, каковых, однакож, они по прибытии в сей город отыскать не могли. Итак, не теряя времени, поспешили в Лондон, как такое место, в котором уже с достоверностью найти их уповали; но и там находили покупку сию не весьма легкой. Наконец получено в С.-Петербурге известие, что куплены ими в Лондоне два корабля, за которые заплачено 17 000, да за исправление их еще 5000 фунтов стерлингов; один в 450 т, трехлетний; другой в 370 т, пятнадцатимесячный. Первому дано имя «Надежда», второму — «Нева».

В январе 1803 г. оставил я Ревель, тогдашнее место моего пребывания, и отправился в С.-Петербург, дабы самому лично находиться для приготовления нужных вещей к путешествию. По прибытии моем в сей город узнал я о новом расположении. Его и. в. представлено было, что при сем путешествии может быть весьма удобным посольство в Японию. В 1792 г. во время царствования Екатерины II таковое же посольство было предприемлемо, но некоторые обстоятельства много намерению сему повредили. Во-первых, грамота к японскому императору написана была не от самой императрицы, но от сибирского ее наместника. Во-вторых, российское с посольством судно пришло тогда не прямо в Нагасаки, единственное место, определенное для кораблей иностранных, но остановилось в гавани острова Иессо.

Сии два обстоятельства крайне огорчили высокомерного японского монарха. Сверх того, и выбор лица, которому препоручено было исполнение сего важного предприятия, оказался неудачным. Лаксман был человек мало способный к уловкам, могшим приобресть доверенность от державы завистливой и подозрительной. Но, невзирая на то, японцы приняли его хорошо, и он привез с собою письменное позволение, состоявшее в том, что один российский корабль может ежегодно приходить для торговли в Нагасаки, но только в одно сие место и притом в безоружном состоянии; в противном случае корабль и люди будут удержаны как пленные.

Десять лет прошло; но Россия не воспользовалась таким позволением. Ныне, когда особенно стали помышлять о распространении торговли, казалось, наступило удобное время испытать, не можно ли вступить в торговый союз с Японией. Для произведения сего в действие назначили посланником действительного статского советника Резанова. Собрание, бывшее по сему предмету[13], рассуждало, что отправляемое на сих судах посольство задержит возвращение оных целым годом долее, а чрез сие торговые выгоды понести могут немаловажный ущерб.

Государь, дабы не причинить коммерции сего убытка, принял один корабль на свое полное содержание с предоставлением притом компании права нагрузить оный товарами настолько, сколько удобность позволять будет. Сие благоволение монарха достаточно вознаградило предполагаемые Американскою компанией убытки. Выше сказано, что одному кораблю только позволено приходить в Нагасаки. Итак, положено кораблям разлучиться у острова Сандвича, откуда «Надежда» долженствовала итти прямо в Японию; по совершению же дел посольственных — на зимование или в Камчатку, или к острову Кадьяку; «Нева» же прямо к берегам Америки, а оттуда на зимование к Кадьяку. Следующим потом летом оба корабля, соответственно первому предположению, нагрузясь товарами, должны были отправиться в Кантон, а из оного в Россию.

По распоряжении всего, таким образом, утвержден был Резанов в звании чрезвычайного к японскому двору посланника и пожалован камергером и орденом Св. Анны 1-й степени. Американская компания уполномочила его в учреждении лучшего управления селениями на островах и на берегу Америки и вообще к заведению, что к выгодам компании способствовать может. Для императора Японии и его вельмож готовились богатые подарки. Между тем, дабы более надеяться на хороший прием в Нагасаки, послали в Иркутск за теми японцами, которые, по претерпении кораблекрушения в 1793 г. у островов Алеутских, находились там с 1797 г.; к сему приглашены были из них только не принявшие христианской веры и желавшие возвратиться в свое отечество. Также, дабы придать посольству более блеска, позволено было посланнику взять с собою несколько молодых благовоспитанных особ в качестве кавалеров посольства.

По удовольствовании свитою, состоящею из молодых путешественников, любопытствующих видеть свет и отправляющихся на казенном содержании, оставалось пожелать и таких долговременно упражнявшихся в науках людей, которые могли бы в путешествии сем собрать более полезных примечаний. Сего ради представил я графу Румянцеву, чтобы пригласить к сему путешествию искусного астронома, который тем более нужен, что Южное полушарие редко посещаемо было астрономами и что там к усовершенствованию как сей науки, так и физики могут открыться важные предметы.

Сей министр, оказывающий всегда усердие к пользе и славе отечества, обрадовал меня скорым своим на то согласием и взялся немедленно доложить о том государю, которого отеческое попечение не позволяло уже мне в исполнении моего желания сомневаться. Скоро потом граф Румянцев написал к славному астроному Зеебергской обсерватории, от коего по кратком времени получил ответ, что ученик его астроном Горпер, уроженец швейцарский, решился предпринять с нами путешествие. Да позволено будет мне изъявить здесь благодарность достойному наставнику сего астронома, бывшего мне таким спутником, которого дружеством я могу хвалиться. Прошедшею осенью еще приглашен также был к сему путешествию естествоиспытатель, доктор Тилезиус из Лейпцига. Сверх того, назначили двух живописцев Академии художеств, из которых один, по недостатку на корабле места, должен был остаться.

В 5-й день июня 1803 г. прибыли купленные корабли из Англии в Кронштадт; я немедленно поспешил туда из С.-Петербурга для осмотрения оных и нашел оба как в рассуждении построения, так и внутреннего расположения их в хорошей исправности. Посланник Резанов желал находиться на моем корабле, и как он имел при себе немалую свиту, то и надлежало мне избрать для себя корабль «Надежду», превосходивший «Неву» величиною. По точнейшем осмотрении корабля моего, нашел я нужным переменить на нем две мачты и весь такелаж, что стоило нам многих трудов и времени. Без ревностного содействия и пособия капитан-командора Мясоедова, бывшего тогда капитаном над портом, и помощника его, капитана Быченского, долго не мог бы я окончить сей работы. Обязанность требует изъявить им здесь мою благодарность.

Июля 6-го дня отдал я приказ вывести корабли на Кронштадтский рейд, в чаянии через несколько дней отправиться в путь; но прежде отшествия нашего имели мы счастие увидеть в Кронштадте государя императора, прибывшего туда с намерением обозреть те корабли, которые в первый раз понесут российский флаг около света. Такое происшествие, последовавшее через целое столетие от начала преобразования России, предоставлено было царствованию Александра I. Его величество изволил со шлюпки сойти прямо на корабли наши. Он обозрел все с величайшим вниманием и был доволен добротою как кораблей, так и разных вещей, привезенных для путешествия из Англии; благоволил разговаривать с корабельными начальниками и с удовольствием смотрел несколько времени на работу, которая тогда на кораблях производилась.

Я особенно почитаю себя счастливым, что имел удобный случай принести государю императору всеподданнейшую мою благодарность за оказанные мне милости; ибо незадолго пред сим благоволил он пожаловать жене моей на 12 лет с одной деревни доходы, составляющие ежегодно около 1500 рублей, чтобы, по собственному его величества изречению, обезопасить благосостояние жены моей во время продолжительного и неизвестности подверженного отсутствия ея мужа. Сие неожиданное благодеяние было столь для меня лестно, что я чувствовал цену оного более, нежели когда бы то пожаловано было собственно мне.

Капитан-лейтенант Лисянский, купивший, как выше сказано, корабли в Лондоне, привез с собой оттуда и все необходимо нужные для путешествия английские вещи. Между ними находились: знатный запас лучших противоцынготных средств, как-то: похлебочный, солодовый и еловый экстракт, сушеные дрожжи и горчица; сверх того лучшие лекарства, купленные по доставленной ему в Англию росписи, сделанной корабля моего доктором Эспенбергом[14].

Не совсем почитаю я излишним сказать здесь нечто вообще о приготовлении кораблей наших к походу. Оно было первое такого рода России, а потому многое заслуживает быть известным, хотя и не для каждого читателя будет то равно стоющим внимания. Выбор всех для корабля моего офицеров и матросов был предоставлен мне совершенно; и так избраны мною: первым, лейтенант и кавалер Ратманов. Он служил в сем чине 13 лет, из коих 10 сам был начальником военного судна, и в последнюю войну против французов, за отличную храбрость и деятельность, награжден был орденом Св. Анны 2-й степени. Вторым, лейтенант Ромберг, служивший в 1801 г. под начальством моим на фрегате «Нарве», где и имел я случай узнать его достоинство. Третьим, лейтенант Головачев; сего назначил я, не знав его вовсе, а единственно потому, что похваляем был всеми.

Он был офицер весьма искусный, и я во все путешествие в выборе его не раскаивался, даже до того несчастного с ним приключения, которое последовало на возвратном пути нашем в бытность на острове Св. Елены. Четвертым, лейтенант Левенштерн, находившийся прежде шесть лет в Англии и Средиземном море под начальством адмиралов Ханыкова, Ушакова и Карцова. Он, по окончании войны, желая получить сведения о мореходстве чужих держав, вышел незадолго перед сим в отставку и отправился во Францию для вступления там в службу, откуда, услышав о моем путешествии, поспешил обратно в Россию и в Берлине нашел уже отправленное от меня к нему приглашение. Мичман Беллинсгаузен, которого избрал я, не знав его прежде лично, так же как и лейтенанта Головачева, но отзыв других о хороших его знаниях и искусстве, в разных до мореплавания относящихся предметах, был тому причиною.

Врачом для корабля моего избрал я доктора медицины Эспенберга, человека в науке своей весьма искусного, опытного и бывшего уже с давнего времени моим приятелем[15]. Известный Коцебу, желая, чтобы оба его сына, воспитавшиеся в Первом шляхетном кадетском корпусе, могли воспользоваться сим путешествием и чтобы они находились на моем корабле, просил о том высочайшего соизволения, в котором и не было ему отказано. Как ни прискорбно было Коцебу разлучиться со своими сыновьями столь молодых лет, но следствия разлуки с избытком вознаградили сие его пожертвование, ибо путешествие сие было для них весьма полезно; они возвратились благополучно к своим родителям, обогатив ум свой новыми познаниями.

Команда корабля моего состояла из 52 человек, между коими находилось 30 матросов, молодых, здоровых, явившихся ко мне охотою еще при начале предположенной экспедиции.

Пред самым отходом кораблей нашел, однако, я нужным двух из них оставить, потому что у одного оказались признаки цынготной болезни, другой же, за 4 месяца перед тем женившийся, сокрушаясь о предстоящей с женой разлукой, впал в глубокую задумчивость. Хотя и обеспечил я жену сего последнего, выдав ей наперед полное его годовое жалование, в 120 рублях состоявшее, и хотя он действительно был здоров, однако, невзирая на то, не хотел я взять с собою человека, в коем приметно было уныние, ибо думал, что спокойный и веселый дух в таком путешествии столько же нужен, как и здоровье, а потому и не следовало делать принуждения.

Каждый из матросов снабжен был достаточно бельем и платьем, выписанными большей частью из Англии; для каждого из них приказал я заготовить тюфяки, подушки, простыни и одеяла; сверх того, для большей благонадежности, еще запасное белье и платье. Корабельная провизия была вообще самая лучшая. Приготовленные в С.-Петербуге белые сухари не повредились через целых два года. Солонина взята была мною с. — петербургская и гамбургская; первая оказалась отменной доброты, так что чрез все время путешествия не повредилась нисколько. Поелику это был первый опыт, что мясо, посоленное российской солью, через три года пребывания во всех климатах, осталось неповрежденным, то признательность требует, чтобы имя приготовлявшего оное было известно. Это был Обломков, санкт-петербургский купец третьей гильдии.

Масла взял я малое количество, для того что оно между поворотными кругами обыкновенно портится и делается для здоровья вредным; вместо оного запасся довольно сахаром и чаем, как лучшим противоцынготным средством. Всего более к сохранению здоровья людей надеялся я на действие кислой капусты и клюквенного сока. Итак, казалось, что все приведено в надежную исправность, но к немалой заботе усмотрел я еще при нагрузке, а особливо в походе, что бочки были ненадежны; отчего и произошло, что многое испортилось прежде времени; особенно сожалел я о потере большей части кислой капусты, которой почти две трети принужден был бросить в море. Большую часть сухарей, по недостатку на корабле места, должны были переложить в мешки, хотя и опасались, что оные в таком состоянии подпадут скорейшей порче.

Главнейшее затруднение в приготовлении моего корабля состояло в наблюдении сугубой выгоды; хотя корабль и принадлежал императору, однако он позволил Американской компании, как выше упомянуто, нагрузить его по возможности своими товарами, о количестве коих, равно и о назначенных в Японию подарках, не мог я прежде получить точного сведения; особливо же о последних оставался до самого конечного времени в неизвестности. Мы находились уже на рейде, но и тогда привозили еще из С.-Петербурга многие вещи. Не имея для погрузки оных места, пришел я в немалое затруднение. Обстоятельства принудили меня при сем случае взять такие меры, которые впоследствии могли быть неприятны, а именно я должен был оставить девятимесячную провизию солонины, сухарей и немалое количество такелажа; невзирая на то, корабль был так наполнен, что не только служители помещались с теснотою, опасною для здоровья, но даже и самый корабль во время крепкого ветра мог от излишнего груза потерпеть бедствие.

Если бы груз и провизия, также и назначенные в Японию подарки, доставлены были в Кронштадт благовременнее, тогда бы можно было легко расчислить, сколько чего с удобством поместится; но сверх позднего отправления, еще и беспрестанные западные ветры причиняли в привозе вещей из С.-Петербурга немалую остановку. Находясь на рейде целые три недели, могли бы мы иметь довольно времени перегрузить корабль, но ежедневное ожидание посланника учинить того не позволяло; притом предоставлял я себе сделать сие в Копенгагене, где и без того надо было перегружаться, потому что надлежало взять нам 80 оксотов французской водки и поместить на корабле нашем.

Во время стоянии на Кронштадтском рейде часто посещали нас многие из С.-Петербурга; причем оказываемо было великое удивление, что мы с таким тяжелым и, следственно, опасным грузом дерзаем пускаться в столь далекое путешествие. По донесению моему графу Румянцеву о весьма ненадежном нашем положении, прибыл он августа 2-го числа, вместе с товарищем министра морских сил на мой корабль, чтобы изыскать средства к отвращению помянутого неудобства. Они рассудили, что облегчение корабля должно сделать в Копенгагене, снятием с него такого груза, какой покажется излишним. В рассуждении же тесноты на оном положено, что из числа 25 офицеров пятерых отменить, из числа тех, кои в свите посланника находились волонтерами.

Хотя рвение господ сих было так велико, что они охотно соглашались отказаться от всех удобностей и быть наравне с матросами, однако я не мог принять сего как потому, что почитал крайне жестоким исключение благородных воспитанных юношей из своего общества, так и потому, что служители и без того стеснены были чрезмерно, и я охотно желал бы для доставления им лучшего покоя несколько из них оставить, если бы число оных не было мало. После такого распоряжения министров мог я почитать себя совершенно готовым к отходу; почему отдав капитан-лейтенанту Лисянскому сигналы и предписания, как поступать в походе и в каких местах и случаях разлучений опять соединяться, ожидал только благополучного ветра.

Я поставлю обязанностью поместить здесь не только имена офицеров, но и служителей, которые все добровольно первое сие столь далекое путешествие предприняли. Русские мореплаватели никогда так далеко не ходили: самое дальнейшее их плавание по Атлантическому океану не простиралось никогда до поворотного круга. Ныне же предстояло им от шестидесятого градуса северной перейти в тот же градус южной широты, обойти дышащий бурями Кап-горн, претерпеть палящий зной равноденственной линии. Все сие, равно как и долговременное от отечества удаление и многотрудное около света странствование, казалось бы, долженствовало произвести в них более страха, нежели в других народах, которым плавания сии, по причине частого оных повторения, сделались обыкновенными; однако, невзирая на то, любопытство их и желание увидеть отдаленные страны было так велико, что если бы принять всех охотников, явившихся ко мне с просьбами о назначении их в сие путешествие, то мог бы я укомплектовать многие и большие корабли отборными матросами Российского флота.

Мне советовали принять несколько и иностранных матросов, но я, зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему последовать не согласился. На обоих кораблях, кроме Горнера, Тилезиуса, Лангсдорфа и Лабанда, в путешествии нашем ни одного иностранца не было.

Находившиеся на корабле «Надежда»:

Капитан-лейтенант, начальник экспедиции Иван Крузенштерн.

Старший лейтенант, произведенный во время путешествия в капитан-лейтенанты, и кавалер Макар Ратманов.

Лейтенанты: Федор Ромберх, Петр Головачев, Ермолай Левенштерн.

Мичман, произведенный во время путешествия в лейтенанты, барон Фаддей Беллинсгаузен.

Штурман Филипп Каменщиков.

Подштурман Василий Сполохов.

Доктор медицины Карл Эспенберг.

Помощник его Иван Сидгам.

Астроном Горнер.

Естествоиспытатели:

Тилезиус, Лангсдорф (сей оставил корабль «Надежду» 25 июня 1805 г. в Камчатке и перешел на судно Американской компании «Марию», для предпринятия путешествия к северо-западному берегу Америки).

Артиллерии сержант, пожалованный во время путешествия в офицеры, Алексей Раевский.

Кадеты сухопутного кадетского корпуса: Отто Коцебу, Мориц Коцебу.

Клерк Григорий Чугаев.

Парусник Павел Семенов.

Плотничный десятник Тарас Гледианов.

Плотник Кирилл Щекин.

Конопатный десятник Евсевий Паутов.

Конопатчик Иван Вершинин.

Купор Петр Яковлев.

Бомбардиры: Никита Жегалин, Артемий Карпов.

Слесарь Михаил Звягин.

Подшкипер Василий Задорин.

Квартирмейстеры: Иван Курганов, Евдоким Михайлов, Михаил Иванов, Алексей Федотов.

Боцман Карп Петров.

Матросы:

Егор Черных,

Филипп Харитонов,

Иван Елизаров,

Даниил Филиппов,

Федосей Леонтьев,

Николай Степанов,

Иван Яковлев,

Нефед Истреков,

Егор Мартюков,

Мартимиян Мартимиянов,

Василий Фокин,

Иван Михайлов 2-й,

Филипп Биченков,

Алексей Красильников,

Феодор Филиппов,

Григорий Конобеев,

Матвей Пигулин,

Спиридон Ларионов,

Перфилий Иванов,

Эммануил Голкеев,

Куприян Семенов,

Резеп Баязитов,

Иван Михайлов 1-й,

Сергей Иванов,

Дмитрий Иванов,

Ефим Степанов,

Клим Григорьев,

Егор Григорьев,

Иван Логинов,

Иван Щитов.

Денщики: Степан Матвеев, Иван Андреев.

Посланник, камергер Николай Петрович Резанов.

Принадлежащие к свите посланника: свиты его и. в. майор Ермолай Фридерици, гвардии поручик граф Федор Толстой, надворный советник Федор Фос, живописец Степан Курляндцев, доктор медицины и ботаники Бринкин, приказчик Американской компании Федор Шемелин.

Находившиеся на корабле «Нева»:

Капитан-лейтенант и кавалер Юрий Лисянский.

Лейтенанты Павел Арбузов, Петр Повалишин.

Мичманы Федор Коведяев, Василий Бер.

Штурман Даниил Калинин.

Доктор медицины Мориц Лабанд.

Служителей 45 человек.

Принадлежащие к свите посланника: приказчик Американской компании Коробицын.

Августа 4-го по новому стилю, везде мною употребляемому; настал ветер восточный. Немедленно сделал я сигнал сниматься с якоря; но не прошло и двух часов, как ветер опять переменился из восточного в западный свежий, продолжавшийся до 7 августа, день, в который нам предопределено было оставить Кронштадт.

Долговременное пребывание наше в Копенгагене было для меня крайне неприятно, ибо сверх потери времени, которое почитал я драгоценным, сопрягалось с великими хлопотами, причинявшими мне много досады; но сия скука услаждаема была приятным обхождением с Бугге, директором копенгагенской обсерватории и с командором датского флота Левенорном. Дружеский их прием и поучительное беседование с сими двумя достойными мужами, имеющими пространные сведения, соединенные с любезным нравом, облегчали много мое положение. Первый из них позволил мне с великой благоуслужливостью принести к нему на обсерваторию хронометры и благосклонно принял на себя труд поверить ход оных астрономическими наблюдениями, что и выполнено им с особенною точностью.

Бугге имеет отменный физический кабинет, употребляемый им ежедневно при своих лекциях, посещаемых достопочтенными копенгагенскими обоего пола особами. Библиотека его немаловажна и состоит из книг отборных. Астрономические книги собраны особо, в малой, соединенной с большою библиотекой, комнате, в которой он упражняется[16]. Копенгагенская обсерватория, как то известно, одолжена настоящим своим состоянием достоинству ее директора, до которого существовала она одним только именем. Положение ее отменное. Она находится на так называемой круглой башне, коей высота 120 футов.

Вид с оной самый прекрасный. Весь город, гавань и рейд представляются зрению. Противулежащий шведский берег виден ясно; в посредственную трубу можно усмотреть каждый дом в Мальме и Ландскроне. Круглая башня построена в царствование Христиана VI, и ученик славного Тихо-Браге Христиан Лонгомантан устроил на оной обсерваторию в 1656 г., следовательно, 20 годами прежде обсерваторий Парижской и Гринвичской. При обсерватории находятся четыре весьма изрядные покоя, занимаемые директорским помощником Сиебергом и его сыном, прилежным наблюдателем. Здесь видел я несколько хронометров, сделанных копенгагенским художником Армандом, но оные все, кроме одного, должны быть весьма худы. За несколько лет назад посылан был капитан Левенорн в Вест-Индию для испытания сих хронометров; оные оказались ненадежными и, уповательно, не могут никогда быть употребляемы.

В Дании есть чиновник, называемый обер-лоцман, имеющий также смотрение за устроением и содержанием маяков. Левенорн, находясь при сей важной должности, со времени смерти адмирала Лауса, трудится с неутомимой ревностью о доставлении мореплавателям возможности безопасности около берегов датских и норвежских. Нет ни одного почти маяка, который бы со времени управления его сею частью не был перестроен или исправлен. С 1797 г. сделано оных вновь четыре. Устроение нового маяка на острове Христиан-Э близ Борнгольма, занимало его много в сие время. Близость нового же маяка на северной оконечности острова Борнгольма, освещаемого угольями, требовала явно приметного особенного освещения маяка на Христиан-Э; почему и решился он произвести то параболическими отражателями (рефлекторами), обращаемыми вокруг машиною.

Левенорн показал мне строение как оной, так и отражателей. Сих последних было девять; они сделаны из зеленой меди, полированы песчаным камнем и двукратно на огне вызолочены. Боковые из коих, числом шесть, имеют четыре фута в поперечнике; средние же три несколько поуже. Зеркальные их поверхности вогнуты мало; зажигательная точка (фокус) находится на расстоянии 4 ½ фута; сверх сего собственное изобретение Левенорна при сем устроении состоит в том, что назади каждой лампады, в расстоянии 4 ½ дюйма, приложен небольшой отражатель в поперечнике 2 ½ дюйма, который через отражение от себя света, долженствовавшего утрачиваться, делает оный полезным. Отражатели описывают круг в шесть минут, будучи движимы большою часовою машиной отменного устроения. Доктор Горнер, видевший недавно перед тем подобные машины в Англии, отдавал ей преимущество перед оными.

Левенорн с 1784 г. отправлял также должность директора Архива морских карт. Прекрасные, под смотрением его изданные карты, находятся в руках каждого мореплавателя. Особенное оных достоинство есть то, что к большей части карт приобщены весьма нужные замечания. Несколько лет уже стараются описать норвежские берега с помощью астрономических и тригонометрических наблюдений; шесть карт теперь готовы и должны быть преимущественны, поелику к делу сему определены искуснейшие офицеры[17]. Архив морских карт находится на так называемом старом Хольме. Хотя строение оного не имеет в себе ничего отменного, однако он учрежден с полезным преднамерением и великою удобностью. Здесь видеть можно собрание почти всех европейских морских карт и путешествий. Левенорн предполагает сделать со временем над архивом обсерваторию, к чему местоположение дома весьма удобно.

По его, как известно, представлению в 1800 г. заведена в Копенгагене комиссия для определения долгот на море, которой он и Бугге управляют. Главная цель комиссии состоит в том, чтобы сделать исчисления отстояний луны от других планет. В 1804 г. должно быть издано сих датских эфемерид[18] первое отделение.

Стен-Билле, капитан флота и член адмиралтейств-коллегий, был столько благосклонен, что позволил нам осмотреть здешнее адмиралтейство, давно уже по справедливости славящееся отменным своим учреждением и преимущественным порядком. Каждый корабль королевского флота имеет в разных, красиво построенных магазинах, особенное место для разнородных своих припасов. В одном лежит такелаж, в другом — якорные карты, в третьем — паруса, в четвертом — вся артиллерия; для рангоута (т. е. стеньг и рей) — равномерно особенные сараи, так что весь флот без малейшего замешательства, сопряженного с неминуемой потерею времени, в скорости вооружен быть может. В корабельных арсеналах господствует порядок. Запас леса для строения кораблей, который сохраняется в магазинах, был весьма знатен. Мы осмотрели новый, недавно спущенный 84-пушечный корабль, названный Христианом VII. Подлинно — один из прекраснейших кораблей, каковые мне случалось видеть. Корабль сей построен капитаном Голенбергом, которого все вообще почитают человеком особенных дарований и знаний; он построил многие, сему подобные корабли, но, невзирая на то, принужден был оставить службу. В нашу бытность находился он в готовности отправиться в Вест-Индию и на острове Св. Креста[19] заложить корабельную верфь.

Августа 23-го пришли в Копенгаген из Китая два датских корабля; один, величиною 1400 т, вышел из Кантона двумя месяцами прежде другого, но подвергнувшись на пути сильной течи, повредившей великую часть груза, который составляли чай, китайка, кофе, саго, ревень и фарфор, принужден был зайти в Англию; говорили, что на нем было возмущение между матросами, которых находилось на корабле человек 160, в том числе 30 ласкаров или ост-индских матросов и 10 китайцев, взятых на корабль потому, что он на пути своем в Кантон, коснувшись Батавии, лишился там 40 матросов, похищенных смертью. Нечистота на корабле была чрезмерная; но она происходила некоторым образом от беспрестанного отливания воды, с чем соединялось вместе и зловонное испарение.

Приглашенные и принятые для путешествия астроном Горнер и естествоиспытатель Тилезиус должны были, по предписанию, ожидать нас в Копенгагене. Первый находился уже там, когда мы прибыли, другой же явился через неделю по приходе нашем. Через два дня после сего последнего явился и натуралист Лангсдорф, коего просьба о принятии в число ученых путешественников прислана была в С.-Петербург поздно; впрочем, приняли бы его также, поелику знания его в естественной истории одобрены были многими сочленами Академии наук. Лангсдорф находился сперва в Португалии, потом в Англии и, не прежде как уже по прибытии своем в Геттинген, узнал о намерении нашего путешествия. Хотя и отвечали ему, что принять его уже не можно, однако ревность сего ученого была так велика, что он, невзирая на то, приехал к нам в Копенгаген, чтобы попытаться, нельзя ли победить невозможности.

Сентября 4-го работа наша окончена, и мы приготовились к отплытию; но сильный ветер от NW удерживал нас выйти на большой рейд. В сие время граф Бернсторф, императорский посланник граф Кауниц-Ритберг и его супруга удостоили нас своим посещением.

Сего же дня взял я на корабль свои хронометры. Они находились на обсерватории с 21 августа. Бугге ежедневно проверял их по солнцу и звездам.

Сентября 7-го позволил нам ветер выйти на большой рейд, где нашли мы два российские фрегата, один 50-, а другой 38-пушечный, которые того утра пришли из Архангельска под начальством капитана Крове.

Сентября 8-го пополудни в 5 часов, по взятии пороха и по поднятии гребных судов, снялись мы с якоря и пошли с «Невою» в Гельсингер, куда пришли в 11 часов вечера; на рассвете хотел я продолжать свое плавание, но жестокий ветер от NW принудил нас стоять на якоре шесть дней. Сентября 15-го сделалась опять погода хорошая при WSW ветре, который хотя не совсем был для нас попутный, но я, дорожа временем и опасаясь, чтобы потеря оного после не произвела худших следствий, решил отправиться. В 6 часов утра начали мы сниматься с якоря, в 7, проходя брантвахту, салютовал я оной, потом крепости Кронбург семью выстрелами, на что ответствовали с них равным числом. Ветер был довольно свежий и многие из наших спутников страдали от качки.

Ввечеру погода сделалась лучше. В 2 часа пополуночи находились мы по счислению вне Каттегата, в сие время не видно было ни Скагенского, ни Мальстрандского маяков. 17-го увидели мы датский фрегат Тритон, отплывший несколькими часами ранее нас из Гельсингера. Он держался более к берегам норвежским и, уповательно, шел в Христиан-Занд. Погода продолжалась два дня пасмурная с дождем и порывистым ветром; барометр опустился на 29,20; надобно было ожидать непременно крепкого ветра. В час пополуночи опустился барометр ниже 28 дюймов при перемене ветра от SW к NW; сделался жестокий ветер. Корабль накренило столько, что я никогда того прежде на других кораблях не видывал. Должно было убрать все паруса и поставить штормовые стаксели; но последствием сего было то, что корабль наш принесло к берегам Ютландии, которые усмотрели мы в 4 часа пополудни в расстоянии около 20 миль. Во время шторма разлучились мы с «Невою». На рассвете не видали уже оной более.

В следующую ночь ветер несколько утих, но все дул еще между W и WNW, так что, хотя и позволял нам прибавить парусов, однакож не скоро могли мы выйти из Скаггерака. 19-го в 4 часа пополудни увидели мы Линденесс, южный мыс Норвегии, нами Дернеусом, а англичанами Несом называемый; но ветер не позволял нам обойти оного. К вечеру ветер сделался тише. В сие время открылось редкое явление, привлекшее на себя внимание наше и по общему суждению казавшееся предвестником нового шторма. От WNW до NO в высоте 15 градусов над горизонтом составилась светлая дуга с висящими отвесно под нею облачными темными столпами, из которых большая часть была светлее других. Сие явление оставалось до 10 часов в первом своем виде, потом разделилось на две части; столпы поднялись до самого зенита и сделались так тонки, что можно было видеть сквозь оные второй величины сверкающие звезды. Через целую ночь продолжалось сильное северное сияние, которое могло быть и сего явления причиною.

20-го в полдень находился от нас южный норвежский мыс Линденесс NNW в расстоянии около 18 миль, который принят мною пунктом отшествия. Под вечер шел сильный дождь и ветер от OSO дул весьма крепкий, но поутру последовало безветрие. В сие время находились мы на Доггер-Банке, почему и закинули мы для свежей рыбы невод, но лов был неудачен. Тогда же велел я опустить, полученную мною от адмирала Чичагова, Гельсову машину для узнания разности температуры воды на поверхности и глубине известной; но как сия была 24 сажени, то и оказалась разность едва приметною. Барометр показывал опять 29,16, зыбь была очень сильная от N, верные предвозвестники крепкого ветра, который, настав в 10 часов вечера, свирепствовал столько же, как и сентября 18-го; но только был для нас попутный. Ввечеру следующего дня ветер утих, и 23-го сделалась по долгом времени хорошая погода.

В сей день встретился с нами английский 50-пушечный корабль под брейд-вымпелом, на коем находился командор Сидней Смит. Он крейсировал со своей эскадрою около Текселя, но из оной не видали мы ни одного корабля. Командор прислал к нам офицера с весьма учтивым на мое имя письмом, в котором желал нам счастливого в путешествии успеха. В 5 часов пополудни увидели мы английский фрегат, который, вероятно, почел корабль наш неприятельским и преследовал нас под всеми парусами. Он догнал нас уже в 9 часов вечера. Открылось, что капитан сего фрегата был Бересфорд, с которым за девять лет назад служили мы вместе в Америке. Сие побудило меня к нему съездить. Оба рады были мы сердечно нашему нечаянному свиданию. В последний шторм повредилась на фрегате мачта, что принудило его итти в Ширнес.

Я объявил Бересфорду, что астроном наш должен отправиться в Лондон для покупки недостающих астрономических инструментов и что Резанов желает также воспользоваться сим случаем и побывать в Лондоне. Немедленно представил он мне свою готовность взять их к себе на фрегат и отвезти в Ширнес, куда предполагал он притти на другой день. Видя, что могу сберечь через то довольно времени, решился я принять предлагаемую нам услугу, невзирая даже и на то, что уже поздно было отправить сею же ночью упомянутых к нему на фрегат и что я, уклоняясь от своего курса, принужден был во всю ночь следовать за фрегатом, державшим курс свой к берегам английским. Благоуслужливость капитана Бересфорда простерлась далее. Он прислал к нам одного из своих лоцманов, коих было у него двое, с приказанием оному оставаться у нас до тех пор, пока буду я находить то нужным.

Мы плыли вместе до следующего утра, в которое увидели весь английский берег при Орфорд-Нессе. Тогда приехал к нам капитан Бересфорд и взял с собою Резанова, астронома Горнера и майора Фридерици; после чего разлучились мы скоро, и каждый пошел своим курсом. При сем не упустил я случая отослать своего племянника Бистрома, кадета Морского корпуса в Лондон, с тем, чтобы отправиться ему оттуда назад в Россию. Худое состояние его здоровья, увеличившееся чрезмерно от беспрестанного страдания обыкновенною морскою болезнью, показало ясно, что продолжение путешествия было для него вовсе невозможным.

Поелику прошедшею ночью должны были мы следовать за фрегатом, «Виргиниею», то и произошло, что мы находились теперь между английским берегом и опасными мелями, из коих главная называется Голоперс, и на оной нет никакого знака. Мореплаватели стараются обыкновенно проходить мористее сих мелей, между оными же не отваживаются ходить без лоцмана. Ночью ветер сделался совсем противный и принудил нас в следующий день лавировать между Норд и Зюйд Форландом. Пополудни настало совершенное безветрие; прилив был противный и направление имел из Английского канала. Все сие заставило нас бросить верп; но вдруг потом сделался ветер восточный, которым прошли мы наступившею ночью Дувр.

Сентября 26-го в 4 часа пополудни перешли мы меридиан Гринвичский, от коего предположил я считать долготу через все путешествие западную, потому что плавание наше было от востока к западу.

27-го в 9 часов увидели мы огонь Эддистонова маяка. В 11 часов, находясь по счислению в недельном расстоянии от Фальмута, велел я убрать паруса и лавировать под марселями до рассвета. По наступлении дня Корнвальский берег открылся вблизости перед нами. Скоро потом увидели мы берег Св. Анны, или восточную конечность Фальмутского входа, а наконец крепость Пенданис, находящуюся на западной стороне оного. В 8 часов бросили якорь на Каррегском рейде, на коем соединились с «Невою», пришедшею туда двумя днями ранее. Я послал немедленно лейтенанта Левенштерна к коменданту спросить, если я отсалютую крепости, то будет ли он отвечать нам равным числом выстрелов. Комендант отвечал, что он без сомнения сделает то для российского флага, что и исполнено было следующим утром. Стоявшему тут английскому фрегату салютовал я двумя выстрелами меньше против крепости, а именно семью, и он ответствовал равномерно.

Главное намерение, побудившее меня зайти в сию гавань, состояло в том, чтобы запастись здесь некоторым количеством ирландской солонины, ибо я опасался, что российская, датская и гамбургская солонина не выдержат и года. На каждый корабль, по недостатку места, взято было ирландской только на 6 месяцев. Здесь приказал я выконопатить корабль свой весь снова для того, что во время штормов в Северном море входила в него вода с обоих боков. Работа сия, невзирая на то, что я, кроме своих конопатчиков, нанял еще восьмерых в Фальмуте, продолжалась 6 дней. Поелику надобность необходимо требовала зайти в какую-либо английскую гавань, то Фальмут предпочел я Портсмуту и Плимуту и впоследствии был тем совершенно доволен, ибо мы могли достаточно запастись здесь всем тем, что только было нужно.

Сим обязал нас преимущественно тамошний купец Фокс, доставивший нам доброхотно все вещи за сходную цену. Генерал Кауел, областного войска начальник, равно и лорд Рауль, шеф милиционного полка, оказали нам столько благоприятства, что я не могу тем довольно нахвалиться. Они находились в Фальмуте с того времени, когда англичане угрожаемы были вторжением французов в их отечество. Город сей, хотя не велик и некрасивого построения, однакоже представляет глазам иностранца некую, свойственную всем английским городам, приятность. Впрочем, разность между Фальмутом и другими северо-восточными английскими городами, которые имел я случай видеть, довольно приметна; наипаче же виден в нем недостаток в благосостоянии людей нижнего класса, что в Англии, по сравнению со всеми европейскими землями, особенно кажется необычайным.

Поелику провинция Корнвальская, как известно, очень изобильна минералами, для добывания которых из земли потребны почти все жители сей провинции; хлебопашество же и скотоводство по сей причине с желаемым успехом производимы быть не могут, да и для торговли весьма мало других продуктов там имеется, то мне посему и кажется, что приносящие малую прибыль упражнения нижнего состояния людей, состоящие большей частью в разработке рудников, служат вероятною причиною таковой их скудости. Мне не удалось быть на полях в отдалении от города, и я делаю общее заключение только по тому, что примечено мною в Фальмуте; и так не уверен совершенно в точности сего моего суждения. Фальмутская пристань пространна и прекрасна.

Большие корабли останавливаются на Каррегском рейде в расстоянии от города на одну английскую милю. Пакетботы, отправляющиеся ежемесячно в Америку, Вест-Индию и Лиссабон, останавливаются перед самым городом. Якорное стояние в обоих местах столь безопасно, что не было еще ни одного случая, чтобы какой-либо корабль или судно сорвало с якоря.

Я направлял курс свой больше к западу, как то обыкновенно все делают, чтобы не видать мыса Финистера, где бы, может быть, встретились мы с французскими или английскими крейсерами, кои бы нас только понапрасну задержали. Свежий ветер дул от SO и O так, что мы шли в час по 8 и 9 узлов.

Октября 8-го находились мы уже под 44°24′ широты и 12°8′ долготы. Перемена в теплоте воздуха была для нас очень чувствительна. Термометр повысился в 24 часа на 4 градуса и показывал 14°. Каждый вечер, почти, примечали мы известное явление, происходящее от светящейся воды морской; некоторые места казались гораздо более других блестящими, как будто бы они из одних огненных искр состояли.

Октября 10-го числа в 8 часов вечера увидели мы воздушное явление необыкновенного рода: огненный шар явился на SW с таким блеском, что весь корабль освещен был с полминуты. Он начал потом двигаться с умеренной скоростью в горизонтальном направлении к NW, где и исчез; но обилие огненной материи произвело такую полосу, которая, следуя в ту же сторону, видна была целый час еще после. Высота полосы над горизонтом составляла 15 градусов, ширина же оной около четверти градуса. Шар сей явился, по примечанию Горнера, при созвездии Стрельца, уничтожился же при Северном Венце. Такие воздушные явления, хотя и видают часто, но чтобы светлая полоса могла быть видима так долго, оное, уповательно, случается реже. В сие время находились мы под 37°40′ широты и под 14°5′ долготы.

11-го лишились мы своего попутного восточного ветра, от чего и надежда наша дойти оным до пассатных ветров, сделалась тщетной. К вечеру настало совершенное безветрие. Мрачные облака висели над горизонтом. Отдаленная гроза и страшная молния предвещали сильную бурю, которая и настала в час пополуночи при дожде сильном, однако продолжалась недолго. Через час опять прояснилось; свежий ветер дул от WSW, продолжавшийся несколько дней; зыбь была от SW. 13-го сделалось безветрие. Я хотел воспользоваться сим случаем и приказал спустить гребное судно, на коем Горнер и Лангсдорф поехали для испытания в некоторой глубине теплоты воды морской Гельсовою машиною[20]. Атмосферная теплота была 18°; на поверхности воды 19¾°; в глубине 95 сажен, где находился термометр 18 минут, 19°. Вода морская в сей глубине найдена посредством микроскопа совершенно чистою.

15-го во всю ночь и следующий потом день была великая зыбь от NW при слабом ветре. В сей день видели мы около корабля множество больших морских животных, породы дельфинов, в 12 и 15 футов длиною. Некоторые плыли на SW, другие же на NO.

Приближаясь к месту, в которое зайти предположено было, приказал я дать служителям бочку пресной воды для мытья белья их. О сем маловажном обстоятельстве упоминаю я для того, чтобы объявить не морским людям, с какой крайней бережливостью поступают в море с водою пресною. Каждый из служителей мог пить, сколько хотел, но на другое употребление не смел никто взять ни капли без моего позволения.

19-го в половине 6-го часа пополуночи увидели мы очень ясно остров Тенериф. Пик покрыт был облаками; но спустя полчаса от оных очистился и представился нашему зрению во всем своем величии. Снегом покрытая вершина, освещаема будучи яркими солнечными лучами, придавала много красоты сему исполину. По восточную и западную сторону его находятся многие горы, отчасу понижающиеся вершинами своими, так что оные с высокою вершиною Пика составляют чувствительную покатость. Кажется, что природа предопределила их быть подпорами сей ужасной горе. Каждая из прилежащих гор, сама собою в отдельности, могла бы быть достойной уважения; но посредственное в соединении с великим кажется малым; и сии побочные горы едва возбуждают внимание наблюдателя. Невзирая на сие, много уменьшается ими величие горы Пика; ибо если бы она стояла одна, то высота ее несравненно больше бы удивляла наблюдателя.

После полудня приблизился к нам французский фрегат и прошел между «Надеждою» и «Невою», которая имела случай с ним переговорить. Наружный вид сего фрегата был так безобразен, что все на корабле нашем сие приметили. Сей фрегат пришел также в Санта-Крус, где узнали мы, что он принадлежал не правительству, но частному человеку, вооружившему его для поисков, и что он взял уже несколько призов, которые хотел продать в Санта-Крусе. В 5 часов вечера находились мы уже довольно близко к Пунто-де-Наго, восточной оконечности Тенерифа; но как в губе Санта-Круса должно остановиться на якорь с великою осторожностью, то и решился я лавировать всю ночь между островами Тенерифом и Канариею.

Следующего дня перед полуднем в 11 часов пришли мы на рейд. В сие время приехал к нам на корабль капитан над портом дон Карлос Адан, лейтенант испанского флота, и одобрил нам восточную сторону рейда как самое лучшее место для стояния на якоре. Дно сего места менее каменисто, нежели других мест всего рейда, притом лежит на оном меньше якорей потерянных, служащих часто причиною тому, что и свои потерять можно. «Нева», ставшая далее к SW, лишилась через то верпа и двух кабельтов; наши же канаты не претерпели здесь ни малейшего повреждения. Однако же необходимо нужно иметь предосторожность, чтобы содержать оных на воде посредством привязанных к ним пустых бочек.

Став на якорь, послал я лейтенанта Левенштерна к губернатору, чтобы объявить о нашем приходе и испросить позволения запастись пресною водою, вином, плодами и прочим, на что изъявил он свое согласие самыми учтивыми выражениями. Мне известны были многие примеры, что английские военные корабли, хотевшие салютовать здешней крепости, получали ответы неудовлетворительные; а некоторые из них несколько и обидные. Почему и не хотел я подвергнуть российский флаг, в первый раз здесь развевавшийся, подобному оскорблению и оставил сие обстоятельство без всяких дальних о том сношений с островским губернатором.

В 4 часа пополудни прибыл к нам на корабль вице-губернатор (Тениенто дель Рей) с секретарем губернаторским для поздравления посланника и всех нас с благополучным прибытием. Спустя час потом поехал я с Лисянским на берег для засвидетельствования губернатору маркизу де-ла-Каза Кагигаль своего почтения. Мы нашли в нем мужа учтивого, изъявившего совершенную готовность вспомоществовать нам о всем том, в чем только будем иметь надобность. Он был столько благосклонен, что приказал даже очистить дом инквизитора для учинения в оном астрономических наших наблюдений, куда и свезены были с корабля два хронометра и один секстант с ножкою и искусственным горизонтом. Астроном Горнер не мог, однако, с особливою пользою произвести своих наблюдений, потому что слабое утверждение домовой башни мало к тому способствовало. С трудом удалось ему взять несколько точных высот для определения широты и долготы сего места. Непрерывных наблюдений для проверки хода хронометров произвести совсем невозможно было.

В день прибытия нашего пришел сюда пакетбот из Корунны, привезший губернатору повеление, чтобы принять нас наилучшим образом. Губернатор дал нам с сего королевского повеления за скрепою своею копию, дабы мы, если придем в какие-либо испанские порты прежде сего повеления, могли быть уверены в хорошем приеме. Хотя губернатор и был готов снабдить нас всем нужным, однако я решился лучше обратиться по сему делу к тамошнему купцу Армстронгу, к товарищу коего именем Барри, находящемуся в городе Оротове, имел я из Копенгагена письма. Армстронг доставил для обоих кораблей все нужное. Без его же помощи должны бы были мы простоять здесь долее, но и тогда не могли бы так исправно и хорошо всем запастись.

Его гостеприимство заслуживает также нашу признательность. Он не только пригласил посланника Резанова жить у него в доме, но угощал всех нас ежедневно, так что сии собрания были для нас весьма приятны, а особливо в сем скучном месте. Госпожа Армстронг, урожденная француженка, женщина любезных качеств, и несколько молодых француженок из Иль-де-Франса оживотворяли все общество. Танцы, игры, забавные шутки не господствуют в собраниях пасмурных испанцев. При темных понятиях, каковые в отдаленных землях и поныне имеют о России и россиянах, немало там удивились, увидя, что сии гиперборейцы равняются во всем с живейшими жителями южной Европы и не уступают им ни в воспитании, ни в образе жизни. Офицеры кораблей наших представили тому сами собою явные и совершенные доказательства.

Намерение мое было пробыть здесь не более двух или трех дней, но Армстронг уверил меня, что он в доставлении нам всего нужного не прежде пяти дней успеть возможет. Почему посланник Резанов и решился съездить в Лагуну с нашими естествоиспытателями для осмотрения ботанического сада, заведенного там маркизом де-Нава на тот конец, чтобы развести в оном все растения земель, лежащих между тропиками, а особливо Южной Америки и, приучив оные к климату менее теплому, пересадить после в Испанию с надежнейшим успехом. Сие полезное заведение делает немалую честь усердию к отечественным пользам маркиза де-Нава, употребившего на то знатную часть своего собственного имения. Вначале приобрело оно одобрение королевское и находилось под хорошим присмотром; ныне же перестали, как сказывают, пещися о содержании оного в надлежащем порядке. Другая побудительная причина сего путешествия наших естествоиспытателей состояла в том, чтобы осмотреть находящееся недалеко от Оротовы необычайной величины так называемое Драконово дерево, имеющее на десятифутовой высоте своей от земли 36 футов в окружности.

Город Санта-Крус выстроен некрасиво, однако очень изряден. Домы велики и внутри весьма пространны. Улицы узки, но хорошо вымощены. Близ города на берегу моря находится общественный сад для прогулки, называемый Алмейда. Он заведен бывшим здесь губернатором маркизом де-Бранчифортом на счет граждан. Длина оного только 100 сажен, а потому и соответствует очень мало своему назначению. У ворот сада поставлены часовые, которыми нередко, как сказывают, воспрещается вход в оный, невзирая на то, что разведен и содержится на иждивении общественном. Купец Барри, хотя живет и в Оротове, должен, однако, платить для сего ежегодно около ста пиастров, как то уверял меня его товарищ.

На площади города стоит очень хорошо сделанный мраморный столп, воздвигнутый в честь богоматери Канделярской. Он украшен эмблематическими фигурами искусной работы. Предание гласит, что Канделярская богоматерь с крестом в руке найдена гуанчами[21] в пещере, каковых в здешних горах много находится. Чудо сие, которое, может быть, для завоевателей казалось необходимо нужным, чтобы гуанчей побудить к обращению в христианство, ознаменовано воздвигнутым для изъявления оного мраморным столпом. Против столпа сего находится крепость Сант-Христоваль, при которой в прежнюю войну предприимчивый герой, лорд Нельсон, хотевший овладеть городом, лишился руки своей, а капитан Бовен и самой жизни. Память сего победоносного происшествия, в которой храбрым сим островитянам удалось принудить отважного Нельсона к отступлению, не ознаменована никаким памятником.

Всеобщая бедность народа, в высочайшей степени разврат женского пола и толпы тучных монахов, шатающихся ночью по улицам для услаждения чувств своих, суть такие отличия сего города, которые в иностранцах, не имеющих к тому привычки, возбуждают отвращение. Нигде в целом свете нельзя, может быть, найти более в содрогание приводящих предметов. Нищие обоего пола и всех возрастов, покрытые рубищами и носящие на себе знаки всех отвратительных болезней, наполняют улицы вместе с развратными женщинами и монахами. Толпы сии увеличиваются еще сухощавыми, на уродов похожими ворами, из числа коих едва ли можно исключить кого из людей нижнего состояния. Каждое гребное судно, приходившее к кораблю нашему, привозило искусных в сем ремесле людей. Всякий раз, в глазах всех матросов, было что-нибудь у нас украдено, так что, наконец, я принужден был дать приказание никого более не пускать на корабль.

Инквизиция господствует здесь равномерно, как и во всех владениях испанских, и притом, по уверению многих, с великою строгостью. Она имеет главное свое пребывание на острове Канарии. Для человека, свободно мыслящего, ужасно жить в таком месте, где злость инквизиции и неограниченное самовластие губернатора действуют в полной силе, располагающей жизнью и смертию каждого гражданина. Тенерифский губернатор, который есть притом и вице-король всех островов Канарских, не имел такой власти до самого нашего приезда. Она привезена ему пришедшим с нами в один день пакетботом и служит неоспоримым доказательством, что испанское правительство, вместо успехов в человеколюбивом и естественным правам соответственнейшем образе правления, более и более от того удаляется. Но чем именно побуждено было правительство к предоставлению такой власти губернаторам, того узнать мне не удалось.

Положим, что власть сия в руках просвещенного и благомыслящего мужа, каков маркиз де-Кагигаль, не может быть вредною; но кто может поручиться, что она не достанется в руки к жестокости склонному, необузданному человеку. Здешний гражданин не имеет ни малейшей свободы. Никто не смеет даже побывать на корабле, стоящем на рейде, без дозволения губернаторского.

Октября 26-го дня, в 6 часов пополудни, привезено было с берега на корабль все остальное, но темнота вечера и неблагоприятствующий к отходу ветер были причиною, что я решился остаться на якоре до следующего утра. Сие сделал я тем охотнее, поелику узнал, что губернатор хотел на другой день посетить нас перед отходом. В 9 часов поутру имели мы в самом деле удовольствие видеть его у себя с немалою свитою гражданских и военных чиновников. При отъезде его на берег салютовал я девятью выстрелами, на что ответствовано было с крепости числом равномерным.

В 12 часов при весьма тихом ветре снялись мы с якоря. С нами вместе пошли отсюда два купеческих корабля: один картельный в Гибралтар, а другой испанский, пришедший того же дня из Малаги и назначенный в Рио-де-ла-Плата. Капитан последнего хотел свести на берег своих трудных больных, но губернатор сделать ему того не позволил, почему он и принужден был в таком печальном положении продолжать свое плавание. Чем более удалялись мы от Санта-Круса, тем западнее становился ветер; в вечеру дул от NO прямо с берега, но продолжался только до другого утра, в которое дул опять с южной стороны. На другое утро находилась от нас юго-западная оконечность Тенерифа на NW, 35°.

К вечеру сделался ветер западный и час от часу уклонялся к северу. В 6 часов следующего утра все еще видна была гора Пик со шканец. Итак, корабль наш в то время, когда виден был еще Пик, находился на широте 26°35′45'', а в долготе 16°39′10''. По наблюдениям известного кавалера де-Борда и астронома Пингре лежит Пик под 28°17′ северной широты и 19°00′ западной долготы от Парижа, или 16°40′ от Гринвича, почему и должны были мы увидеть его в 6 часов утра на севере, как то действительно и случилось, и находились от него расстоянием на 101 милю.

При весьма ясной погоде можно видеть гору Пик с салинга 25-ю милями еще далее, однако сие расстояние есть уже самое дальнейшее, в каком только ее видеть можно с таковой высоты при самой ясной погоде. Высота горы Пика определена уже многими наблюдателями. По Бордову определению, на геометрическом измерении основывающемуся и за самое верное принимаемому, высота ее составляет 1905 тоазов, или 11 430 футов.

Я держал SWtW, скоро же потом WSW, так как мне хотелось обойти острова Зеленого мыса с запада и увидеть из них только остров Св. Антония. Испанский корабль, вышедший с нами вместе из Санта-Круса, скрылся из виду на NO. Погода была хорошая и ясная при ветре от NW. В сие время приказал я отвязать канаты от якорей и, высушив, оные убрать. Служителей разделил на три вахты, невзирая на то, что по величине корабля 15 человек для всех работ не было достаточно, но я положился на хорошую погоду и постоянность пассатных ветров, и таковое разделение оставалось во время всего нашего путешествия даже и при самых худых погодах.

6-го на рассвете увидели мы остров Св. Антония в расстоянии от 25 до 28 миль. Ветер был весьма слабый, почему и велел я держать прямо на запад, дабы находиться от берега далее, потому что в близости высоких островов весьма часто бывают штили.

На сих днях ученые наши занимались многими опытами, изыскивая причину светящихся явлений в воде морской. Сии опыты, казалось, утверждали, что морская вода светится не от движения и трения частиц оной, но что действительною виною того суть органические существа. Они брали чашку, положа в нее несколько деревянных опилок, покрывали ее белым, тонким, вдвое сложенным платком, на который тотчас лили почерпнутую из моря воду, причем оказалось, что на белом платке оставались многие точки, которые при трясении платка светились; процеженная же вода не оказывала ни малейшего света, хотя, по причине трения ее при проходе сквозь опилки, и долженствовала бы вознаградиться потеря отделенных от нее, так сказать, атомов и дать ей тот же сильный свет.

Доктор Лангсдорф, испытывавший сии малые светящиеся тела посредством микроскопа и срисовавший несколько оных, открыл, что многие, превосходившие других величиною, были настоящие животные; в малых же приметил он также организацию животных. Однако опыты сии учинены им были на другой день; почему и неизвестно, живы ли оные были в то время, когда светили или находились уже в брожении? Они светились не всякий день равномерно, из чего заключать можно: не имеет ли влияния на свет сих животных атмосфера? Не происходит ли то, может быть, от большей или меньшей электрической силы в воздухе? Сверх того, какая бы могла быть причина, что они светятся только в то время, когда движением корабля производится трение? Если же того не происходит, то и света не бывает.

10-го ноября под 13°51′ северной широты и 27°7′ западной широты настал пассатный ветер от NO, уклонявшийся довольно к O и именно дул то от OtN, то от ONO. С помощью оного плыли мы сколько возможно к SO. Сие сделалось необходимым потому, что мы принуждены были бороться с сильным течением, увлекавшим нас назад на 20 миль ежедневно.

15-го под 6°58′ северной широты и 21°30′ долготы покрылось в полдень все небо облаками, в 2 часа нашел жестокий шквал с проливным дождем, так что мы принуждены были убрать все паруса; однако оный продолжался не более получаса. В 7 часов вечера явился другой сильный шквал, продолжавшийся более двух часов. Вся ночь была очень пасмурна, а ветер слабый. Здесь был предел пассатного ветра, которого лишились мы по претерпении сих двух шквалов и находились в полосе, в коей господствуют переменные, большею частью совсем противные ветры, частое маловетрие и штили, жестокие и частые шквалы, сопровождаемые проливными дождями; сверх того жаркий и влажный воздух, трудный к перенесению и вредный для здоровья.

Часто проходили многие дни, в которые не видали мы совсем солнца; платье и постели служителей нельзя было просушивать. Термометр показывал беспрестанно 22 и 23 градуса. Воздух был жаркий и чрезвычайно тяжелый. В сие время имели мы довольную причину опасаться болезней, однако к счастию не было у нас ни одного больного. К сохранению здоровья служителей употреблены были все предосторожности. От двух до четырех раз еженедельно приказывал я разводить огонь, горевший всегда 3 и 4 часа; средство бесспорно преимущественное для прогнания влажности и для очищения воздуха. Тенерифский запас, состоявший в картофеле, лимонах и тыквах (pumpikins), был так велик, что и до прибытия нашего к острову Св. Екатерины не мог истощиться. Вместо водки, выдаваемо было каждому служителю полбутылки лучшего вина тенерифского.

Поутру и пополудни давали им очень слабый, но сладкий пунш с довольным количеством лимонного сока. Ни одной минуты солнечного сияния упускаемо не было, чтобы не просушивать и не проветривать служительского платья и постелей. Частые дожди, в продолжение коих запаслись мы на 14 дней пресной водой, доставили им случай перемыть свое белье, для чего и распущен был тент между грот- и фок-мачтами. Распущенный тент с накопившеюся водою представлял маленькое озеро, в коем около 20 человек вдруг, вымыв белье и платье, купались сами и омывали друг друга. Впрочем, служители переносили зной с меньшей трудностью, нежели каковую я предполагать мог. Хотя термометр редко показывал ниже 23 градусов, однако многие из них спрашивали часто: когда же настанет великий жар? Так-то натвердили им о чрезвычайности оного. Из сего заключить надобно, что для россиян нет чрезмерной крайности. Они столько же удобно переносят холод 23 градуса, сколько и жар равностепенный.

Ноября 22-го дня увидели мы корабль, лежавший в бейдевинд к O; я думал, что он шел в Европу, почему и хотел воспользоваться сим случаем и послать в Россию письма. Я немедленно отправил офицера на сей корабль, на котором между тем поднят был американский флаг. Возвратившийся офицер объявил мне, что корабль назначен в Батавию, но, невзирая на то, капитан взял наши письма с уверительным обещанием постараться о надежной пересылке оных с мыса Доброй Надежды, куда зайти[22] ему надлежало. Долгота оного по счислению его была западнее нашей с лишком 3 градуса, что и побудило его держаться к O.

Я послал ему долготу, определенную посредством наших хронометров, с уверением, что он совершенно на оную положиться может. После чего переменил он свой курс и держался вместе с нами, но в следующее утро уже едва могли мы его видеть. 26-го в половине одиннадцатого часа пополуночи перешли мы через экватор под 24°20′ западной долготы, по совершении тридцатидневного плавания от Санта-Круса. Обыкновенное игрище в честь Нептуна не могло быть совершено, потому что никто, кроме меня, из находившихся на корабле нашем, не проходил прежде экватора. Однако матрос Павел Курганов, имевший отменные способности и дар слова, быв украшен трезубием, играл свою роль в самом деле так хорошо, как будто бы он был уже старым, посвященным служителем морского бога и приветствовал россиян с первым прибытием в южные нептуновы области с достаточным приличием.

В сие время взял я курс к острову Тринидату; но пассатный ветер дул от SSO и SOtS. Сверх того, течение от юга и востока было столь сильно, что в седьмом градусе южной широты перешли мы через меридиан тринидатский. После сего ветер отходил к востоку и был очень свеж; почему мы и сделали довольный успех в плавании нашем к югу. Западное течение все еще продолжалось; однако было гораздо слабее, нежели вблизи к экватору.

В 7 часов вечера оставили мы мыс Фрио, лежащий тогда от нас NW 10° расстоянием от 18 до 20 миль, и взяли курс свой прямо к острову Св. Екатерины. Погода была светлая и прекрасная, ветер северо-восточный свежий. Пролавировав всю ночь, увидели мы на рассвете следующего дня острова Альваредо и Гал. Погода была пасмурная и мрачная, почему и не могли мы видеть острова Св. Екатерины. И как я не имел подробной карты сего берега, а также и видов островов, лежащих перед входом к острову Св. Екатерины, то и не мог себя в точности уверить, что виденные нами острова действительно Альваредо и Гал; почему и не отважился пройти между сими каменистыми островами, и в той надежде, что полученная высота солнцма в полдень выведет меня из сей неизвестности, стал держать к северу под немногими парусами. Продолжительная пасмурная погода с сильным дождем при свежем ветре не позволяла сделать наблюдения; итак, принуждены мы были держаться вблизи берега до тех пор, пока настала ясная погода.

Следующего дня в полдень ветер утих так, что мы могли отдать марсели: пополудни же, поставив брамсели, поворотили к берегу, который увидели опять 20-го на рассвете, но течением от юга увлекало нас так далеко к северу, что мы должны были лавировать целый день, дабы приблизиться к острову Галу. Под вечер увидели мы лодку, шедшую к кораблю нашему. Мы легли в дрейф, дабы дождаться оной. Это были португальцы, изъявившие готовность свою провести нас между островами Альваредом и Галом, на что я сам собою по увещанию Лаперуза не смел отважиться, хотя сим путь и очень много сокращается. Мы нашли проход весьма надежным. Можно итти у самых островов без всякой опасности. Глубина уменьшается постепенно до 5 ½ саженей, на которой мы 21 декабря в 5 часов вечера стали на якорь.

На каждый из кораблей наших прислал он по сержанту и приказал им находиться под нашим распоряжением. Он взял у нас роспись всем для нас потребным припасам, и дал приказание одному офицеру, как возможно скорее закупить оные в разных местах на острове и на матерой земле. Он был столько благосклонен, что заставил своих людей рубить для нас дрова; о сем просил я его особенно потому, что работа сия, по причине великих жаров крайне тягостная, могла нанести вред здоровью наших служителей. Он позволил нам учредить на малом острове Атомирисе свою обсерваторию, которая была нам весьма нужна, как для проверки хода хронометров, который на пути нашем от Тенерифа на всех очень переменился, так и для других полезных наблюдений, которые доктор Горнер надеялся произвести на южном полушарии неба, к чему европейские астрономы редко имеют случай.

Распорядив таким образом дела наши, возвратился я на корабль уже ночью. Посланник со свитою своею остался на берегу. Губернатор очистил для него половину своего дома, свиту же поместил в своем собственном загородном доме, находящемся недалеко от города в приятнейшем месте. По прибытии моем на корабль, салютовал я на другой день крепости Санта-Круса 13 выстрелами, на которые равным числом ответствовано было. В сей же день сделал нам честь комендант своим посещением с несколькими офицерами и обедал на корабле моем. Между тем послал я одного из своих офицеров на берег для отыскания удобного места к налитию водой и починке бочек. Он избрал для сего небольшое селение, называемое Сант-Михель, лежащее в прекраснейшем месте.

Чистая вода проведена трубами от водопровода к мельнице для сарочинского пшена, которая однакоже редко действует. В три дня весьма легко запастись можно всем количеством воды, хотя бы оное простиралось и более 100 бочек. При сем случае встречается одно то неудобство, что место сие отстоит от корабля на 5 миль; но если иметь большой баркас, то и сие затруднение будет не слишком чувствительно. Горнер учредил свою обсерваторию еще в тот же день на показанном месте. Работа на корабле производима была с величайшей поспешностью, и я наверно полагал чрез десять дней быть в состоянии продолжать наше плавание, но неожиданное донесение Лисянского лишило меня сей приятной надежды. Он известил, что мачты грот и фок корабля «Невы» столь повредились, что он почитает необходимо нужным поставить новые.

В стране, в коей нет никакой торговли, следовательно, и людей, способных к доставлению всех надобностей для приходящих кораблей, обстоятельство сие сопряжено было с чрезвычайными трудностями, которые без помощи губернатора, могли бы задержать нас несколько месяцев. Поелику готовых мачт здесь вовсе нет, то губернатор немедленно послал нарочных в близнаходящиеся леса, в которых, хотя и скоро найти можно годные для мачт деревья, однако же главнейшее затруднение, по причине чрезвычайной тяжести оных, состояло в их доставлении к берегу. При весьма усердном вспомоществовании губернатора, пребывание наше здесь, по сему неприятному и совсем неожиданному обстоятельству, продлилось более 5 недель.

Некоторые обстоятельства требовали почти беспрестанного моего на корабле присутствия, и не было мне возможности и случая самому узнать о точном состоянии сего селения. Впрочем, каждый путешественник, хотя бы и не имел случая лично разговаривать с живущими здесь просвещенными португальцами, сам собою удобно может приметить, что португальское правительство оставляет здешние селения в крайнем небрежении. Если оно побуждается к сему политикою, то оная бесспорно есть самая ложная; если же происходит сие от одного беспечного небрежения, то и того еще непростительнее. Что Португалия вообще не видит своей пользы, которую могла бы иметь от владений своих в сей части света, есть такая истина, которая всеми признана и не требует более ни малейшего подтверждения. Во всей Бразилии остров Св. Екатерины с принадлежащими к нему селениями матерой земли есть, может быть, такая часть владений, на которую португальское правительство никогда не обращало особенного своего внимания, хотя оная такового небрежения, по весьма выгодному своему положению, здоровому климату, плодоносной земле, почве и по дорогим произведениям, никак не заслуживает.

Остров сей, отделяемый от матерой земли проливом шириною в 200 саженей, лежит на NNO и SSW; длина оного 25 миль, ширина от трех до четырех миль. Первые об острове сем известия и первую карту, изданную с довольною точностью, доставил нам, по мнению моему, Фрезье. Сравнение оной с нашею покажет маловажное различие. После Фрезье сообщил свету некоторые известия о сем острове лорд Ансон. Лозье де Буве коснулся сего острова в 1738 г., а несчастный Лаперуз в 1785 г. В 18 лет, протекших после лаперузовой здесь бытности, не произошло, кажется, никакой существенной перемены с островом Св. Екатерины. Пространный рейд как тогда, так и ныне защищается только тремя укреплениями, из коих Понта Гросса находится на западной стороне острова; Санта-Крус на малом острове Атомирисе и третье, о девяти пушках, на острове Ратонесе; но из сих девяти пушек были только три в надлежащем состоянии. Крепость Санта-Крус есть важнейшая.

Поелику здесь учреждена была нами обсерватория, то я и имел случай рассмотреть сию крепость обстоятельно. Замечания о недостатках ее, упоминаемые Моннерон в его письмах, суть совершенно основательны. Я насчитал в оной только 20 пушек, из коих большая часть к употреблению не годны. Гарнизон состоит не более, как из 50 человек. Если бы какая держава вздумала овладеть здешними селениями, то учинить сие было бы для нее столько же удобно, сколько и испанцам в 1771 г. и притом с гораздо меньшим ополчением.

Однако в таком случае продолжительное владение сим островом, без присоединения к тому близлежащей матерой земли, невозможно, а сие обстоятельство и должно удерживать всякую державу от покушения на овладение оным. Город Ностра-Сенеро-дель-Дестеро укреплен еще хуже. Малая батарея о восьми пушках у пристани есть единственная его защита. Гарнизон состоит почти из 500 человек; но солдаты, несмотря на то, что из Бразилии посылается в Лиссабон ежегодно множество алмазов и по 20 миллионов крузадов, уже многие годы сряду не получают жалования. Неоспоримое доказательство беспечного правительства. Но чтобы солдат не переморить голодом, то дают каждому в день по 20 рейсов или около 4 копеек[23].

Впрочем, солдаты одеты очень хорошо, что, без сомнения, приписать должно более попечению губернатора и полкового начальника, нежели правительству, выдающему им жалование с таковою неисправностью. Шеф гарнизонного полка был при нас потомок славного Васко де Гамы. Со времени заведения войска в здешнем месте, постановлено правительством, чтобы всегда был начальником над оным один из сей славной фамилии. В 1785 г., в котором заходил сюда Лаперуз, начальствовал над войском дон Антонио де Гама.

Город имеет весьма приятное положение и состоит из нескольких сот домов, впрочем, худо выстроенных. Число жителей простирается от 2 до 3 тысяч бедных португальцев и черных невольников. Дом губернатора и солдатские казармы суть единственные отличающиеся здания.

Начальство дона Иозефа де Куррадо простирается от Рио-Грандо, лежащего под 32° широты южной и под 54° долготы западной, до селения Св. Павла[24], находящегося на широте 23°33′10'' и долготе 46°39′10' по наблюдениям Дорта и де-Виллас-Боас. Старания мои о получении известий о точном числе жителей сей губернии были тщетны. Впрочем, оно должно быть невелико, поелику селения находятся только по берегам, да и те подвержены частым нападениям природных американцев, что произошло и во время нашей здесь бытности. Но сии нападения происходят без кровопролития. Природные американцы довольствуются одним грабежом, а особливо стараются похитить или отнять скот у португальцев. Почва земли как на острове, так и на берегу матерой земли чрезвычайно плодоносна.

Здесь родится отменный кофе и сахарный тростник. Ром хотя и уступает ямайскому, однако делается гораздо лучше чрез продолжительное время, как то мы узнали собственным опытом, и может равняться с ромом, делаемым на острове Св. Креста. Но поелику иностранные корабли могут получать упомянутые произведения только за наличные деньги, здешним же жителям не позволяется отправлять оных в Европу, то и нет никакого способа к сбытию с рук сих произведений. Где же притеснена торговля, там не может быть и промышленности. А посему и добывают здесь оных столько, сколько нужно для собственного употребления и для нагружения двух малых судов от 70-ти до 80-ти тонн, отправляемых ежегодно в Рио-Жанейро для промена на европейские товары, потому что из сего одного только места получают здешние жители свои жизненные потребности. Кофе и сахар продавались во время нашей бытности по 10 копеек фунт, а за галлон рому платили мы несколько меньше полупиастра. Само собой разумеется, что произведения сии были бы еще дешевле, ежели бы можно было покупать оные большими количествами, посредством торговых оборотов.

Здешняя страна изобилует многими породами прекраснейших деревьев. Я собрал оных более 80 образцов разных пород, которые по красивому своему цвету и крепости могли бы составлять важнейший торг с иностранными землями; но сие вовсе запрещено правительством. Принц, регент португальский, хотя и объявил, для приведения сей губернии в лучшее состояние, остров Св. Екатерины вольною гаванью, однако же, крайне ограничив свободу торговли, а следственно и промышленность, сделал сие мнимое свое благодеяние совершенно бесполезным. Ибо лес, как главное произведение здешней земли, запрещено вывозить вовсе; другие же произведения должно продавать только за наличные деньги. Почему и нельзя ожидать, чтобы мог когда-либо притти европейский корабль в здешнее место для того, чтобы нагрузиться товарами за наличные деньги.

Я думаю, что при нынешнем состоянии острова Св. Екатерины и соседственного матерого берега, едва ли может получить полный груз и один корабль, величиною в 400 т. Из сего очевидно явствует, что жители, пользующиеся только правом вывозить свои произведения в одно место Рио-Жанейро, не имеют никаких видов к распространению своей торговли, которая по сим обстоятельствам должна навсегда оставаться в беднейшем состоянии. Необходимых вещей, которые могли бы в изобилии здесь быть приготовляемы, как-то: мыло, деготь и пр., так мало, что здешние жители по прибытии нашем не иначе соглашались продавать нам жизненные припасы, как на обмен оных. Сассафрас и растение, из коего извлекают касторовое масло, находится здесь везде во множестве; однако ж доктор Эспенберг не мог достать оного и самого малого количества. Тиммерман корабля нашего, посланный мною для заготовления строевого леса, нашел в 2 милях от Сант-Михеля такие деревья, из которых можно делать мачты для самых больших кораблей.

Выше уже упомянуто, что в городе Ностра-Сенеро-дель-Дестеро нет никаких купцов. Если бы под покровительством правительства поселилось здесь хотя несколько оных с посредственными капиталами, то они в короткое время могли бы не только сами приобресть знатные выгоды, но и способствовали бы много к приведению здешней страны в лучшее состояние. Они скоро были бы в силах посылать несколько кораблей прямо в Португалию с богатыми грузами. Принц-регент, не объявляя гавани Св. Екатерины вольною, мог бы только предоставить здешним жителям более свободы в торговле. Объявление же порта вольным без свободной торговли есть противоречие, которого, к сожалению, лиссабонский кабинет не примечает.

Китовая ловля, обращенная недавно опять в монополию короны, составила бы другую весьма знатную отрасль промышленности, если бы доведена была до возможного совершенства. Пока Португалия не оставит нынешних ограниченных своих планов, до того времени не перестанет она получать доходов половиною меньше, нежели сколько требуется на содержание войск и чиновников гражданских. Все сие служит единственною причиной повсюду примечаемой здесь тягостной бедности.

Корабли, идущие к мысу Горн, или на китовую у сих берегов ловлю, не могли бы желать лучше здешней пристани в случае нужды. Она гораздо преимущественнее Рио-Жанейро, где с иностранцами, а особливо на купеческих кораблях приезжающими, поступают с такою же оскорбительною предосторожностью, как и в Японии. Даже Кук и Банкс должны были сносить обиды, о коих одно только рассказывание возбуждает в каждом справедливое негодование. На острове Св. Екатерины, в близости коего не добываются алмазы, пользуются совершенною свободою. Гавань отменная, вода прекрасная и удобно получаемая, рубка дров не обложена платою, торгующий оными доставляет на корабль за 10 пиастров тысячу поленьев, из коих каждое длиною около 3 футов. Климат чрезвычайно здоров.

Служители наши в продолжение семинедельного здесь пребывания все были совершенно здоровы; только при самом начале нашего прибытия некоторые из них на обоих кораблях чувствовали в животе жестокую резь, но она продолжалась только несколько часов и потом проходила вовсе. Жар, даже в самые летние месяцы, как-то в январе и пр., очень сносен. Термометр на корабле нашем не поднимался выше 22 градусов. Свежий ветер с моря, ежедневно дующий, умеряет оный довольно. Жизненные потребности и плоды всякого рода находятся в изобилии и очень дешевы. Мы покупали быка, весом в 10 пудов, по 8, свинью в 5 пудов по 10 пиастров; за 5 кур платили по пиастру. Апельсины и лимоны перед отходом нашим не все еще созрели, однако мы могли получить оных несколько тысяч за самую малость. Арбузов и тыкв множество.

Напротив того, в рыбе был недостаток, происходящий от жаркого времени года, неудобного к ловле, которая, выключая летние месяцы, по уверению жителей, ловится в великом изобилии. Для рыбной ловли не употребляют здесь никаких других судов, кроме лодок, сделанных из одного цельного дерева. Я видел некоторые из них в 30 футов длиною и в 3 шириною. Лодки сии, по несоразмерной длине своей с шириною, чрезвычайно ходки, но во время волнения нельзя пускаться на них в море.

По прибытии нашем нашли мы здесь один английский капер с двумя французскими призовыми судами, которые назначены были для китовой ловли. Корабельщики, американские уроженцы, добровольно отдали, как то все здесь, да и самый губернатор, полагали, вверенные им суда англичанину, овладевшему ими, вопреки всех народных прав, под пушками крепости Санта-Круса. Поступок сей казался нам столь постыдным, что мы не верили тому до присланного вице-королевского повеления, чтобы взять помянутых американцев под стражу и выдать их после французскому правительству. Английский корсар имел все качества морского разбойника. Он в верном чаянии скорого открытия войны между Испанией и Англией взял на хищническом своем поезде купеческое судно, принадлежавшее первой державе, и не только привел сей приз к острову Св. Екатерины, где тайно распродал нагруженные на оном товары, но и вооружил его 16 пушками, употреблял на португальском рейде вместо брандвахты, для осматривания приходящих кораблей.

Начальник сего англо-португальского брандвахтенного судна простирал наглость свою так далеко, что послал даже к португальскому, пришедшему сюда военному бригу о 18 пушках свою шлюпку, для сделания обыкновенных при таких посещениях вопросов командиру, удивившемуся немало, что у самых пушек португальской крепости таким образом с ним поступают. Сей бриг послан был вице-королем для овладения всею эскадрою английских каперов. Испанскому вооруженному судну, бывшему брандвахтою, удалось уйти, также и одному французскому призу, капер же с другим призовым судном подпали власти губернатора.

Крепкий северный ветер воспрепятствовал отплытию нашему февраля 3-го. Он дул с такою силою, что отлив вовсе был нечувствителен, почему и не надеялся я вылавировать в море. Следующего дня перед полуднем дул ветер тот же и сильно. Но в половине 4-го часа пополудни нашла туча с жестокими громовыми ударами и весьма крепким южным ветром. Немедленно сделал я сигнал сняться с якоря. В 4 часа были оба корабля под парусами. Гребное судно, посланное мною за водой за час до перемены ветра, задержало нас так долго, что мы не прежде 6 часов обошли северо-восточную оконечность острова Св. Екатерины, держа курс между оною и островом Альваредо.

Через всю ночь и весь следующий день шел дождь при крепком южном ветре, во время которого, держа курс к востоку, ушли мы от берега так далеко, что в 12 часов следующей ночи не могли уже достать дна, выпустив пятьдесят сажен лотлиня. После сего (5 февраля) сделался ветер от OSO, и тогда поворотили мы и держали курс StO вдоль берега. При новом ветре переменилась дождливая погода в ясную. В сие время показались уже птицы, предвестницы бури, хотя находились мы еще в широте 28°. В 8 часов вечера (февраля 6-го) найдена глубина лотом 65 сажен, грунт — ил, почему я и велел держать на один румб от берега далее и именно SSO.

С сего дня (7 февраля) приказал я выдавать воду мерою. Для каждого без различия, от капитана до матроса, положено было в день по две кружки. Одним только японцам определил я несколько большее количество. Невзирая однако на то, они только одни и роптали на сие учреждение, которое по причине дальнего до Вашингтоновых островов плавания, могущего иначе удобно продолжаться 4 месяца, почитал я необходимым. Японцы многократно на пути нашем подавали мне причину быть ими недовольным. Едва ли можно найти людей хуже, каковы они были. Я обходился с ними с особенным вниманием, даже своенравные их против меня поступки снося со всевозможным терпением, но все сие, чего они никак не заслуживали, не могло ни малейшего иметь действия на их беспокойные свойства.

Леность, небрежение о чистоте тела и платья, всегдашняя угрюмость, злость в высочайшей степени — беспрестанно ознаменовывали худой их нрав. Из них должно исключить одного только шестидесятилетнего старика, который во всем очень много отличался от своих соотечественников и который один только был достоин той милости нашего императора, что он повелел отвезть их в свое отечество. Японцы не хотели никогда приниматься за работу, даже и в такое время, когда могли видеть, что их помощь нужна и полезна. С толмачом своим, который худым нравом своим нимало от них не отличался, жили они во всегдашнем раздоре. Часто клялись они явно, что будут мстить ему за то предпочтение, каковое оказывал ему посланник.

Ветер, отходя мало-помалу от OSO, сделался наконец NNO и был весьма свеж с частыми порывами, при переменной, то дождливой, то ясной, погоде, почему мы имели великий успех в плавании к югу, куда курс наш был направлен. Февраля 9-го находились мы уже в широте 34°38′16'', долготе по хронометрам 47°30′′. В 2 часа пополуночи бывший на вахте лейтенант Головачев приметил струю спорного течения в направлении почти NNO и SSW, простиравшуюся так далеко, сколько могло досязать зрение. Она светилась столь сильно, что по объявлению его казалась огненною полосою. Это был предел северо-восточного течения, которое, с отплытия нашего от острова Св. Екатерины, увлекало нас ежедневно 15 миль к SW, но в полдень сего числа наблюдения наши показали, что корабль увлекаем был к NNO½O на 17 миль.

Такая перемена, уповательно, должна быть приписана близости устья реки Рио-де-ла-Платы, от коего находились мы тогда почти на 240 миль прямо к востоку. Погода стояла по большей части хорошая, редко дул противный ветер. В широте 37 градусов увидели мы первый раз альбатросов и много других птиц, почитаемых предвестниками бури. В широте 40 градусов приметили мы много больших пучков морской травы, которая обыкновенно почитается признаком близкой земли, от коей находились мы однако в 600 милях.

Февраля 18 и 19-го дул ветер весьма свежий северный при пасмурной погоде, за которою последовал сильный гром и густой туман, так что мы несколько часов не могли видеть «Невы». В 9 часов туман прочистился и ночь была светлая. Приняв намерение сделать перемену в туманных сигналах, велел я лечь в дрейф и послал на «Неву» своего штурмана. В полдень при пасмурном небе не могли взять высот солнечных; в восемь же часов вечера господин Горнер, по взятым меридианным высотам звезд Сириуса и Ориона, нашел широту 48°3′′. Долгота же наша по вычислению вчерашних наблюдений хронометров, приведенному к сему времени, оказалась 62°23′, а по последним обсервованным лунным расстояниям была оная 62°50′. В 10 часов, по взятии нескольких высот Альдебарана, показали хронометры наши долготу 62°44′.

При сем случае я никак не могу умолчать о чрезвычайной неутомимости астронома Горнера, с каковою старался он все время определять широту и долготу места корабля нашего. Если днем солнце было закрыто, то он непременно определял широту и долготу ночью. Часто, а особливо около мыса Горн, видев его в самую холодную и неприятную погоду, стоявшего с непобедимым терпением во всей готовности изловить, так сказать, солнце между облаками, я просил его оставить деланные им, иногда без всякого успеха, покушения, но он редко внимал моей просьбе. Во все время сего нашего плавания очень мало проходило дней, в которые не было определено точное место корабля небесными наблюдениями. Не дружба, связывающая меня с господином Горнером, но самая справедливость обязывает меня упомянуть о таковой его неусыпности.

С сего дня, т. е. 19 февраля, до самого прихода нашего к берегам Земли Штатов, приказывал я измерять глубину каждый день от 3 до 4 раз. Оная обыкновенно была 60 и 70 саженей. Грунт песчаный, с черными и несколькими блестящими частицами; часто же мелкий, черный и желтый песок.

Февраля 21-го после свежего ветра, продолжавшегося около 6 часов, сделан был на «Неве» сигнал, что на ней повредился грот-марселей и что надобно заменить его новым; тогда приказал я лечь в дрейф до окончания работы, которая совершена была в 6 часов вечера, и мы пошли опять под всеми парусами.

Ночью (на 22 февраля) уклонился ветер к западу. Находясь почти в середине между Фалклэндскими островами и берегом Патагонии, которого видеть мне не хотелось, держал я курс StO. Великая зыбь от юга качала корабль чрезвычайно; однако ж почитал я нужным пользоваться ветром, и мы плыли под всеми парусами. Сию жестокую зыбь не можно было приписывать одному только ветру, продолжавшемуся короткое время. Барометр показывал 29 дюймов 3 ½ линии. Надобно было ожидать от юга крепкого ветра, однако оный дул потом не очень сильно, и, когда мы находились против залива Св. Георгия, море успокоилось совершенно.

Февраля 23-го сделалась погода так прекрасна и море столь спокойно, что мы могли опустить Гельсову машину. Теплота была 12° на палубе, у самой поверхности воды 10°, в глубине же 55 саженей, где машина 10 минут находилась, термометр показал 8 ½ градусов; глубина моря была 75 саженей. В сей самый день видели мы более 20 китов, кои по два и по три плавали вместе, и некоторые из них находились так близко перед нами, что принуждены были переменять свое направление для того, чтобы не подошли под корабль. Сего дня приезжал ко мне капитан Лисянский. Я уведомил его, что имею намерение, если только то не сопряжено будет с большой потерей времени, простоять один день на якоре у острова Пасхи. Я желал не только утвердиться в верности своих хронометров, но и разведать, какой успех имело преполезное намерение Лаперуза, который для распространения между жителями сего острова хозяйства оставил им овец, коз и свиней.

Февраля 24-го полагал я, по наблюдениям нашим, что находимся в 90 милях от восточнейшего мыса Земли Штатов[25], именуемого Сан-Жуаном. Поелику он долженствовал быть от нас на SSO, то, держав курс SO, и шли мы под всеми парусами с тем намерением, чтобы еще до захождения солнечного увидеть землю и избрать потом надежнейший курс для ночи; но тихий ветер воспрепятствовал нам исполнить сие намерение. В 7 часов вечера велел я убрать все паруса и под одними только зарифленными марселями держать к востоку. В 5 часов утра увидели мы весь берег (25 февраля) в расстоянии от 35 до 40 миль.

Оный простирался от S до SO и казался прямою линиею, имевшею направление O и W состоявшею из отдельных островершинных гор, оканчивавшихся над морем утесами, между коими находились великие в землю углубления. На западной стороне видна была оконечность, выдававшаяся к северу, подобная тупому вертикальному каменистому утесу. Сию оконечность почитал я за мыс Сан-Диего, составляющий как восточную оконечность Земли Огненной, так и восточную же оконечность пролива Ле-Мера при северном в оный входе.

Здесь видели мы чрезвычайное множество китов и в такой к кораблю близости, что вахтенный офицер незадолго перед рассветом, приняв многие, сильно выбрасываемые ими водяные столбы за буран, приведен был тем в немалую тревогу. Хотя ветер нам весьма благоприятствовал для прохода Лемеровым проливом, но я почел лучшим обойти Землю Штатов, потому что сильное в проливе сем течение часто подвергало корабли величайшей опасности, что испытано уже многими мореплавателями; притом же и выгода от того крайне маловажна, ибо малая потеря[26] времени при обходе вознаграждается достаточно избежанием могущей случиться в проливе опасности. Ясная погода и чистый горизонт позволяли нам сделать верное определение времени.

В полдень находился корабль наш от мыса Сан-Жуана в 33 милях. В сем расстоянии казался он высокою горою с прилежащими к ней по обеим сторонам понижающимися возвышениями. Казалось, что земля простиралась к востоку на несколько миль далее, однако же островов Нового года приметить мы не могли. При сем надлежит упомянуть, что, хотя мы и во всю ночь при слабом ветре находились под парусами, но я не нашел ни малейшей разности между наблюдениями и корабельным счислением. Вероятно, сие произошло оттого, что путь наш держали мы в довольно великом расстоянии от земли, в чем последовал я совету капитана Кука, который, по причине сильного течения около берега, советует мореходцам не подходить к сему острову ближе 12 лиг, или 36 миль, выключая только тот случай, когда нужда заставит зайти в порт Нового Года.

В сей день была погода светлая и прекрасная; ветер дул свежий NNO, уклонившийся под вечер к NNW. Наступившая в полдень пасмурная погода скрыла Сан-Жуан от нашего зрения. В 6 часов прошли мы через полосу сильного течения, простиравшуюся в направлении от NO на SW так далеко, пока могло досязать зрение, но вне ее было много таких мест, на коих поверхность воды казалась совершенно тихою.

Такое разнообразное состояние морской поверхности, вероятно, произошло от противустремящихся течений, из коих произведшее оную полосу долженствовало быть преимущественнейшим по стремительной своей силе, на NO действовавшей, как то наблюдения, деланные сего вечера и следующего дня, показали.

Обойдя мыс Сан-Жуан, плыли мы при крепком северном ветре всю ночь на StW. В 8 часов поутру (февраля 26) находились мы, по счислению моему, несколькими минутами южнее мыса Горна. В сие время начал я держать курс еще западнее, но через полчаса после того сделавшийся ветер от SSW и уклонившийся под вечер к западу, дул так крепко, что мы принуждены были убрать все паруса и оставаться под зарифленными марселями. Во весь день нам показывались альбатросы, морские ласточки и другие разные роды птиц бурных; ночь была также весьма бурная с жестокими шквалами, дождем и градом. Поутру (февраля 27-го) ветер стих и позволил нам прибавить парусов, но волнение продолжалось весьма сильное, и качало корабль чрезвычайно. Барометр, опустившийся вчера поутру с 29 на 28 ½ дюймов, поднялся хотя опять на 2 ½ линии, однако погода не обещала ничего доброго и была так холодна, что ртуть в термометре опустилась на палубе до 3 градусов.

Казалось, что Земля Штатов была пределом двух стран, одна другой совсем противных. До сего пользовались мы прекраснейшей погодой и почти всегда попутным ветром, что доказывается чрезвычайно успешным, 21 день продолжавшимся плаванием нашим от острова Св. Екатерины до Земли Штатов. Но едва только мы обошли оную и приблизились к широте мыса Горна, вдруг встретили нас холодная погода, всегдашнее мрачное небо и противный ветер от SW. Прежнее, весьма счастливое, плавание наполняло мысли наши приятными воображениями, и мы мечтали, что через несколько недель перенесены будем в благословенные страны Великого океана; но западный ветер, казавшийся быть продолжительным, лишил нас лестной сей надежды и доказал, что мы дерзновенно хотели полагаться на всегдашнее благоприятство ветра. Хорошая погода, которою в полдень ободриться надеялись, была, как то ожидал я, кратковременна. В 2 часа нашел нечаянно столь жестокий шквал, что мы с трудом могли обезопасить паруса свои.

После оного дул ветер, хотя и крепкий, однако еще не уподоблялся шторму. В 5 часов покрылось небо облаками. По всему горизонту показались, от 5 до 6 градусов высотою, белые снежные облака. Столпообразный вид оных казался величественным, но притом и страшным. Убрав все паруса, оставили мы только штормовые стаксели и ждали нашествия облачной сей громады, к нам приближавшейся. Она нанесла на нас шквал, сопровождаемый градом, чрезмерно свирепствовавший несколько минут и преобратившийся после в продолжительный крепкий ветер, который господствовал во всю ночь при сильных порывах, нося корабль наш по влажным горам моря. Опустившийся после первых порывов на 2 линии барометр и настоящее возмущение в атмосфере вообще советовали нам приготовиться к претерпению жестокой бури; по учинению сего провели мы ночь довольно спокойно.

Ветер дул попеременно от W и SW. Поутру (февраля 28-го) несколько оный уменьшился и к полудню сделался довольно умеренным. Показалось солнце; определенная нами широта была 58°23′, долгота же 64°00′. Под вечер претерпели мы опять несколько жестоких шквалов; в 8 часов настал шторм от SW и свирепством своим уподобился бывшему 15 сентября в Скагерраке с тою притом разностью, что волны носились здесь, как горы. Поутру вместо того, чтобы умягчиться, как то мы с надеждою ожидали, сделался он еще свирепее с чрезвычайно сильными порывами, сопровождаемыми снегом и градом. Во время сего шторма не видели мы более никаких птиц, кроме некоторых малых, летавших около корабля нашего перед самою бурей, которая была, однако, последняя в сие время.

Под вечер сделалась она слабее. На другой день дул ветер довольно умеренный; 2-го же марта настал день прекраснейший. Чувствованное нами в этот день ободрительное удовольствие может представить себе только тот, кто терпел на море подобное возмущение, на которое морской человек не должен был никак жаловаться, если бы оно не сопровождалось холодом, угнетавшим нас всех до крайности. Термометр показывал на шканцах только четверть градуса выше точки замерзания; в каюте моей в продолжение двух недель стояла ртуть в термометре всегда почти на трех градусах; однажды только показывала несколько выше 5 ½. По сему судить можно, что каждый из нас радовался лучам солнечным и поспешал наверх, чтобы сколько-нибудь обогреться.

Паруса, платье и постели развесили для сушения, бывшего весьма нужным, невзирая на то, что из каждой вахты определил я прежде того нарочного, долженствовавшего по смене с оной сушить мокрое платье на кухне. Сверх того приказывал я, как скоро только качка корабля позволяла, разводить огонь всякий день в нижней палубе, где было тогда теплейшее и приятнейшее на корабле место. В сие же время отправляемы были и другие немаловажные работы. Во время шторма приметили мы течь в носу корабля нашего, почему и опустили на веревке тиммермана, который скоро нашел поврежденную доску внешней обшивки и укрепил оную свинцовым листом. Канаты от якорей отвязали, кои из предосторожности оставили до тех пор, пока обойдем Землю Штатов и коих по сие время отвязать было невозможно.

День сей также нам благоприятствовал для наблюдений наших. Трое суток уже не определяли мы ни широты, ни долготы; теперь мы узнали, что во время шторма увлекло корабль наш на 25 миль к северу и 42 мили к востоку, и увидели, что мы в шесть дней не подвинулись ни на минуту далее к западу от мыса Сан-Жуана. Сие обстоятель-ство, хотя и уменьшило общую нашу радость, однако сделавшийся слабый ветер от NO и преобразившийся скоро в свежий ободрил нас опять приятною надеждою. Хотя мы и не имели ни одного больного, но продолжительная худая погода в сей дальней, редко безтуманной, широте должна, наконец, возродить в теле начальную порчу жидкостей, могущую произвести со временем опаснейшие болезни, которых после ни бдительнейшее старание, ни усерднейшее попечение отвратить уже не возможет, почему и необходимо было брать все меры предосторожности.

В продолжение сего времени делался NO ветер все свежее; ввечеру шли мы по 9 и 10 узлов прямо к западу. В 8 часов следующего дня (марта 3-го) обошли мы, по счислению своему, мыс Горн; следовательно, находились уже в Великом океане.

Приближаясь к местам, в которых ежедневно становилось теплее, приказал я не давать более служителям коровьего масла; вместо же оного удвоить на каждого количество уксусу и сахару, чтобы они могли пить чай во время своего завтрака. Апреля 10-го был прекрасный теплый день, первый со времени отплытия нашего от острова Св. Екатерины. Полагая наверное, что худая погода надолго нас оставила, начали мы с нынешнего дня заниматься разными работами, которые в хорошую только погоду на корабле производимы быть могут, что продолжалось почти до прибытия нашего к острову Нукагиве. Парусники починивали старые паруса для употребления при пассатных ветрах, дабы хорошие сберечь для худой погоды в широтах дальнейших. Кузнец, кончив разные на корабле нужные поделки, приготовлял топоры и ножи для мены с островитянами сего моря. Матросы, по поднятии из трюма пушек и поставления оных на свои места, обучаемы были графом Толстым стрельбе и военной экзерциции.

Апреля 12-го свирепствовал ветер несколько часов. В три часа пополуночи нечаянная перемена в теплоте воздуха предвозвестила ветер со стороны южной, который через несколько часов и последовал. Он дул прежде от SW, потом от S и, наконец, от SO и был так свеж, что, поставив все паруса, велел я держать курс на NNW, потому что принужденным нашелся оставить свое намерение продолжать плавание гораздо далее к западу. Бывшие беспрестанные ветры от NW увлекли корабль наш до 99 градуса долготы; почему я, не надеясь на постоянство попутного ветра прежде достижения SO пассата, не смел терять ни мало времени, ибо по настоящим обстоятельствам должен был решиться: итти прямо в Камчатку с тем, чтобы, выгрузив там товары Американской компании, отправиться после с посольством в Японию.

Так расположась, должен я лишиться надежды сделать какие-либо открытия в Великом океане, чем давно уже занимались мои мысли, произведшие и начертание к сему предприятию. Окончание дел посольственных в Японии, к исполнению коих требовалось по крайней мере 6 месяцев, предполагало невозможность отправиться оттуда в Камчатку прежде мая будущего года, почему, сходственно с инструкцией, не имел я довольной причины поспешать в Японию и мог бы месяцы июнь, июль и август употребить для основательного осмотрения мало испытанных стран сего океана; но другая немаловажная обязанность заставила меня пожертвовать оной таковым предприятием. Выгод Американской компании нельзя было оставить без особенного внимания.

Находившиеся на корабле нашем товары сей компании, наипаче же железо и такелаж, должен был я неминуемо доставить в Камчатку в возможной скорости. Сверх того ясно предусматривал я, что большая часть груза, в продолжение шестимесячного пребывания нашего в Японии, должна непременно подвержена быть немаловажному урону, а особливо водка, которой имели мы знатное количество и, многократным на пути своем осмотром оной уверились в великой худости бочек. Итак, одного из главнейших предметов плавания нашего, состоявшего в том, чтобы доставить Американской компании средства к приведению в лучшее состояние ее торговли, не могли бы мы достигнуть; притом же нельзя было точно надеяться, чтобы посольство в Японию могло быть сопровождаемо желаемым последствием, а посему и путешествие наше, сопряженное с великими издержками, не имело бы успеха ни в одном из двух важнейших своих предметов.

Назначенный в Камчатку богатый груз Американской компанией был не застрахован. Сделанная мне и офицерам моим доверенность директорами ее обязывала нас стараться, сколько возможно, обезопасить оный. Посланник, уполномоченный Американской компанией к наблюдению ее выгод, не мог не усмотреть великой пользы, могущей произойти от сделанной мною перемены прежнего плана и на то не согласиться. При сем обстоятельстве должен был я также оставить и намерение свое коснуться острова Пасхи, находившегося от нас почти на запад в расстоянии около 500 миль, невзирая даже и на то, что я полагать мог, что капитан Лисянский, не знавший о новом моем намерении итти прямо в Камчатку, может быть, будет держать свой курс к оному, в надежде соединиться там с нами.

Два дня продолжавшийся ветер SO и OSO заставлял уже нас думать, что мы дошли до пассатного ветра, однако он уклонился потом опять к NO и NNO. Я переменял курс свой одним или двумя румбами, сообразуясь с тем, чтобы не находиться поблизости путей Валлиса и Бугенвиля. В сие время был один матрос беспрестанно днем на салинге, ночью же на бушприте. Тому, кто усмотрит прежде всех землю днем, обещал я дать десять, а ночью — пятнадцать пиастров в награждение.

Апреля 17-го перешли мы южный тропик в долготе 104°30′.

В сие время начал держать я курс так, чтобы войти в средину между островами Фетуга (по Кукову, Гуд) и Уагуга (по Гергесову, Рио). При таком положении можно видеть с корабля оба острова.

Ночью на 5 мая был жестокий гром с сильным дождем и несколькими шквалами. К утру, хотя дождь и перестал, однако небо было очень облачно. Ночью по причине свежего пассатного ветра плыли мы под немногими парусами. На рассвете увидели остров Фетугу. В половине 7-го часа увидели мы также и остров Огиваоа, который Мендана назвал Домиником. Мы почли его сначала островом Монтаном (по Менданову, Сан-Педро). Западной оконечности сего острова не могли мы видеть ясно. В 8 часов приказал я держать путь WNW с тем, чтобы видеть в полдень остров Уагуга прямо на W, для безошибочного определения широты оного. В самый полдень отстоял от нас двувершинный пик острова Уагуга прямо на W в расстоянии около 18 миль.

В сие время поплыли мы вдоль острова Уагуга, в расстоянии от него от 6 до 7 миль. Хотя мы плыли в недальнем расстоянии от острова и ветер был умеренный, но к нам не приходила ни одна лодка. Во многих местах видели мы дым, но из жителей не приметили ни одного человека.

В 5 часов пополудни увидели мы остров Нукагива, покрытый туманом, почему и не могли с точностью определить, в каком находились мы тогда от него расстоянии. В 6 часов приказал я убрать все паруса, и мы остались под одними марселями.

Мая 7-го, на рассвете дня держал я курс на северо-восточную оконечность острова Нукагива, отстоявшего от нас на NW в расстоянии 15 миль. Остров Уапоа лежал от нас в то же время на SW в 24 милях. Высокие утесистые камни на сем острове придавали ему в сем расстоянии вид древнего города с высокими башнями. В 10 часов находились мы против залива, который Гергест назвал Контрольным. Здесь приказал я лечь в дрейф и спустить два гребных судна, на которых послал я лейтенанта Головачева и штурмана для измерения глубины. Мыс Мартин и западная оконечность залива Контрольного отличаются, особенно первый, выдавшимся утесом, последняя же большою каменного горою черного цвета, лежащею на полумили к западу от мыса Мартина.

Хотя залив сей и защищен довольно от ветров, однако ж, как кажется, больших выгод не обещает. Скоро увидели мы несколько человек островитян, бегавших по берегу; но, несмотря на слабый ветер, мы не видели ни одной лодки, которая бы шла к кораблю нашему. Сие подавало нам причину думать, что они мало упражняются в мореплавании. Во время бытности нашей на сем острове удостоверились мы в том на самом деле. Глубина у сего острова столь велика, что, доколе не подошли мы на расстояние двух миль к берегу, не могли достать дна; у самого берега была 35 сажен. По отправлении своих гребных судов держались мы параллельно берегу в расстоянии не более одной мили, но при всем том не могли усмотреть гавани Анны-Марии.

Весь берег составлен почти из непрерывных рядов отдельных, вертикальных, каменных возвышений; к нему прикасается целая цепь гор, простирающихся далее во внутренность острова. Сии неровные, голые, каменные возвышения представляют унылый вид зрению, увеселяемому некоторым образом только одними прекрасными водопадами, которые, в недалеком один от другого расстоянии, стремятся по каменным возвышениям около 1000 футов утесам, низвергаются в море. На вершине одной горы видно было четвероугольное каменное строение, подобное башне. Оно не высоко, без кровли и окружено деревьями. Прежде почитал я оное мораем или кладбищем. После же, быв в морае, находящемся в долине Тайо-Гое, не видал я подобного строения, почему и заключил, что оное, вероятно, есть род крепости; впрочем, не удалось нам получить о том основательнейшего известия.

У самого берега на низких камнях было много собравшихся островитян, привлеченных, уповательно, туда любопытством, однако большая часть оных удила рыбу. В 11 часов увидели мы к весту лодку, к кораблю нашему на веслах шедшую. На ней было восемь гребцов островитян. Поднятый на ней белый флаг возбудил наше внимание. Сей европейский мирный знак заставил нас думать, что на лодке должно находиться европейцу. Догадка наша была справедлива. На лодке был один англичанин, которого вначале почли мы природным островитянином, потому что все одеяние его, по здешнему обычаю, состояло в одном только поясе. Он показал нам аттестат, данный ему двумя американцами, коим во время их здесь бытности особенно способствовал в доставлении дров и воды, причем засвидетельствовано, что он поведения хорошего. Он предлагал нам также свои услуги, кои приняты мною охотно, ибо для меня было очень приятно иметь такого хорошего толмача, при помощи которого мог я надеяться узнать точнее и обстоятельнее о нравах и обычаях жителей сих мало известных островов, чего иначе не мог бы я сделать в столь короткое время, каковое намерен был здесь оставаться.

Без знания языка почти все основывается на догадках, которые обыкновенно подвержены бывают великим погрешностям. Англичанин сей разсказывал нам, что он живет здесь уже семь лет и что он был высажен с английского купеческого корабля возмутившимися на нем матросами, к стороне которых он не пристал. Здесь он женился на королевской родственнице, почему и уважаем чрезвычайно; следовательно, не трудно для него оказать нам полезные услуги. Между прочим советовал он нам опасаться одного француза, находящегося также здесь уже несколько лет, который добровольно со своего корабля остался на сем острове. Он описывал его как самого худого человека и называл своим врагом непримиримым, который употребляет все средства к оклеветанию его перед королем и островитянами, прибавив к тому, что нередко покушался он и на жизнь его.

Итак, даже и здесь не могла не обнаружиться врожденная ненависть, существующая между англичанами и французами. В бытность нашу на острове Нукагива употреблял я все возможные средства к восстановлению между ними согласия. Я представлял им, что они, будучи поселены судьбою между народом неверным, обманчивым и жестоким, как то самый уверяет их опыт, обязаны непременно для собственной своей пользы жить в согласии и дружестве. Не преминул я повторить им многократно, что единодушие и дружество, при благоразумном употреблении превосходнейших их знаний, есть единственные средства возыметь верх над всеми островитянами; в противном же случае должны они ежеминутно опасаться соделаться безвременною жертвою своей зловредной взаимной ненависти.

Они дали мне, наконец, обещание примириться между собою и жить в дружеском согласии, в доказательство чего в присутствии моем, в знак восстановления всегдашнего мира, пожали друг другу руки. Но англичанин, по имени Робертс, сказал мне при самом французе, что он не смеет положиться на таковое дружеское с ним примирение, поелику неоднократно уже просил он его жить с ним согласно и дружелюбно, но он никогда тому не хотел следовать.

В полдень стали мы на якорь в порте Анны-Марии на глубине 16 саженей, грунт — мелкий песок с глиною, в расстоянии несколько более полумили от северного и на четверть мили от южного берега.

На другой день поутру окружили корабль многие сотни плававших островитян, принесших в руках и на головах кокосы, бананы и плоды хлебного дерева для продажи. Королевская фамилия прибыла на корабль поутру в 7 часов, которую провел я в каюту для того, чтобы одарить каждого. Портрет жены моей, написанный масляными красками, обратил особенно на себя их внимание. Долгое время занимались они оным, изъявляя разными знаками свое удивление и удовольствие. Кудрявые волосы, которые, вероятно, почитали они великою красотою, нравились каждому столько, что всякий на них указывал. Зеркало также не меньше их удивляло. Хотя они и осматривали стену позади оного для изведания странного сего явления, однако нельзя думать, чтобы некоторые из них не имели случая видеть оного прежде. Но большое зеркало, в коем видеть могли все тело, долженствовало быть для них нечто новое. Королю понравилось смотреться в него столько, что он при каждом посещении приходил прямо в каюту, становился перед сим зеркалом и из самолюбия ли или любопытства смотрелся в него, к немалой моей скуке, по несколько часов сряду.

Вознамерясь ехать на берег как для отдания визита королю, так и для осмотрения пресной воды, которою налиться следовало, и не желая, чтобы в отсутствии моем находились на корабле гости, приказал я сделать пушечный выстрел, поднять красный флаг, объявить корабль табу[28] и вдруг прервать всякую мену. Следствием сего было то, что никто более не смел на корабль всходить; однако плававшие около оного не удалялись. В 10 часов поехал я на берег с господином посланником и большею частью корабельных офицеров. Оказанная нам королем и его родственниками приязнь и общее островитян расположение подавали мне великую надежду на мирный прием по нашем прибытии на берег; но, невзирая на то, почитал я за нужное взять предосторожность и ехать к ним, вооружась лучшим образом. Итак, кроме шлюпки своей, взял я с собою еще гребное судно и шесть человек с ружьями.

Каждый из гребцов имел два пистолета и саблю, все офицеры вооружались весьма достаточно. Англичанин и француз сопутствовали нам как толмачи для переговоров. Чрезвычайное множество народа собралось в том месте, где выходили мы на берег, что по причине сильных бурунов было довольно затруднительно. Между оным не находилось ни короля, ни его родственников; однако островитяне были учтивы и почтительны. По испытании пресной воды, которая оказалась весьма хорошею, пошли мы к стоявшему недалеко от берега дому, у которого ожидал нас сам король. В 500 шагах от дома встречены мы дядей его, который купно был ему и отчим и назывался всегда отцом королевским. При 75-летней старости казался он совершенно здоровым. Живость глаз и черты лица его показывали в нем решительного и неустрашимого мужа. Он был, как то мы узнали после, один из величайших воинов своего времени и теперь еще имел перевязанную рану около глаза. В руке держал длинный жезл, которым тщетно старался удержать народ, толпившийся за нами.

Взяв меня за руку, повел в длинное, но узкое строение, в котором сидела королевская мать рядом со всеми своими родственниками, казалось, нас ожидавшими. Едва коснулись мы пределов сего жилища, вдруг встретил нас сам король и приветствовал с великой искренностью и приязнью. Народ, остановился и мало-помалу рассеялся, ибо жилище короля есть табу. Я должен был сесть в средине женщин королевской фамилии, которые смотрели на нас с великим любопытством, держали за руку и обращали особенное внимание на шитье наших мундиров, шляп и прочее. На лицах их изображалось такое чистосердечие, что я не мог не почувствовать к ним приязни. Каждую одарил я пуговицами, ножами, ножницами и другими мелочами, но сии вещи не произвели в них той радости, которой ожидать следовало. Оне обращали свое внимание более на нас самих, нежели любовались подарками.

Дочь короля, женщина лет около 24-х, и его невестка, несколькими годами моложе первой, превосходили других своей красотою и были столь хороши, что и в Европе не не признали бы их красавицами. Все тело их покрыто было желтой тканью, на голове не имели никакого украшения; черные волосы были завязаны крепко в пучок, близ самой головы. Тело их, сколько позволяло видеть покрывало, не было испещрено, как у мужчин, но оставлено в природном состоянии. Одни только руки расписаны до локтей черными и желтыми узорами, придающими вид коротких перчаток, какие нашивали прежде обыкновенно наши дамы.

Спустя несколько времени повел нас король со всеми своими родственниками в другое, в 15 шагах от первого находившееся, строение, определенное единственно для обедов[29]. Здесь разостлали немедленно рогожки, на коих нас посадили. Хозяева, видя нас в кругу своем, казались быть веселыми, и всемерно старались изъявить нам свое удовольствие. Один приносил кокосовые орехи, другой бананы, третий воду; многие, сев подле нас, прохлаждали лица наши своими веерами. Пробыв тут около получаса, мы откланялись и пошли к своим шлюпкам. Не сам король, но его отчим проводил нас до того же места, где прежде встретил. Бесчисленное множество народа окружило нас вторично. Многие шумели очень громко, но не имели, кажется, никаких злых помыслов. Из последствия имел я причину заключить, что шесть человек с ружьями, из коих трое шли впереди, а другие назади, содержали их в страхе.

В полдень прибыли мы на корабль. Немедленно послал я баркас за водою, который через три часа воротился. Островитяне оказали людям нашим великую услужливость. Они наливали бочки водою и переправляли оные вплавь через буруны к баркасу. Без их помощи невозможно было бы съездить за водою в целый день более одного раза, да и то с великими трудностями и опасностью для здоровья служителей. Содействие островитян способствовало нам столько, что баркас мог сделать в день три оборота, и люди наши не работали притом ни мало, а имели один присмотр за наливавшими. В восемь дней удалось только одному из островитян похитить с бочки обруч. Сие удобное наливание водою стоило нам каждый раз 12 кусков старых железных обручей в 4 и 5 дюймов.

Невзирая на все старания, не могли мы достать свиней никаким образом. В три дня получили только две. Одну как отдарок за попугая, другую за большой топор. Из сего видно, какой терпели мы недостаток в свежей провизии. Единственным средством, по долговременном употреблении соленого мяса, к поправлению жизненных соков служили нам кокосовые орехи. Я велел покупать оные все, сколько доставляли островитяне и позволил употреблять каждому по его произволу.

Мая 10-го известили меня, что с гор виден в море трехмачтовый корабль. Полагая, что это должна быть «Нева», отправил я гребное судно с офицером для введения в залив оный. Наступивший вечер и отдаление «Невы» от берега принудили офицера возвратиться без исполнения порученного. В следующее утро послал я навстречу «Неве» лейтенанта Головачева; в полдень с великою радостью увидели мы ее в заливе. В 5 часов пополудни стала «Нева» на якорь. Лисянский донес мне, что он пробыл несколько дней у острова Пасхи, надеясь там найти нас. Крепкие западные ветры не позволили ему остановиться у оного на якорь. Он посылал только одно гребное судно в залив Кука для получения от островитян бананов и бататов.

В 5 часов пополудни на другой день, по приезде моем к господину Лисянскому, получил я неприятное известие, а именно, что нукагивские островитяне пришли в возмущение и вооружились и что оное произошло от разнесшегося на острове слуха, будто бы король их взят на корабле под стражу. В сие самое время пришел с берега баркас «Невы». Офицер, бывший на оном, подтверждая известие, рассказывал, что с великою трудностью удалось ему забрать всех людей своих на судно и что англичанин Робертс только избавил его от нападения островитян, подвергаясь и сам опасности сделаться жертвою их свирепства. Зная, что за полчаса прежде отъезда моего на «Неву» король отправился с корабля моего на шлюпке на берег, не постигал я причины сего возмущения.

Король пробыл у меня целое утро. Он казался во все сие время веселым. Я старался всегда приобрести его к себе приязнь, одаряя при каждом посещении, а в сей день сверх того приказал еще выбрить его и умыть благовонною водою, чем он был чрезвычайно доволен. Немедленно поехал я на корабль свой, чтобы разведать не обижен ли он кем-либо; сего не оказалось, и я начал помышлять, не сам ли король причиною распространения ложного слуха; но, представляя себе, что он не имеет никакого повода к неудовольствию, казалось мне и сие невероятным. Более всего подозревал я, наконец, в том француза, который, может быть, из злобной зависти к англичанину, нами ему предпочтенному, вздумал разрушить доброе между нами согласие, надеясь иметь через то какую-либо для себя выгоду. По обстоятельнейшем изведывании дела, оказалось сие подозрение мое более и более вероятным.

Во время обеда уведомил меня вахтенный офицер, что король, уехавший за час токмо на берег, прибыл опять на корабль, а с ним и один островитянин со свиньей, за которую требовал он маленького попугая. Через 10 минут потом вышел я на шканцы и увидел, что привезший свинью уезжает, рассердившись будто бы за то, что не дали ему вдруг требованного попугая. Я сему удивился и, не желая пропустить случая достать свинью, просил короля приказать нетерпеливому островитянину возвратиться, но сей не слушался королевского повеления, начал грести к берегу еще поспешнее. Немедленно бросился один из сопровождавших короля в море, чтобы, как уверял француз, догнать лодку и уговорить островитянина привезти на корабль свинью свою.

После открылось, что происходило совсем противное. Островитянин послан был от француза вместо того на берег с известием, что я намерен наложить на короля оковы. Если это, как я думаю, и не был вымысел француза, но при всем том поступил он против своей к нам обязанности, потому что не предупредил меня о точных короля повелениях, долженствовавших иметь вредные последствия. Я почитал дело сие, как то оно и действительно было, малостью и не подавал ни малейшего вида негодования, а тем менее гнева, который бы мог возродить в короле подозрение, что я намерен употребить с своей стороны меры насилия. После сего происшествия оставался король еще около часа у нас и поехал потом на берег, как то казалось, совершенно спокойным, на гребном корабельном судне.

Как скоро распространился слух на острове, что король заключен мною в оковы, вдруг все бросились к оружию, и баркас «Невы» с трудностью мог освободиться от нападения. Не прежде как по прибытии короля, уверявшего своих подданных, что ему не причинено никакого оскорбления, успокоились островитяне несколько. Полагая, что или король сам опасался насильственных от меня мер, или поселил в нем страх беспокойный француз, решился я отправиться следующим днем к королю, чтобы уверить его, что я не имею никаких против него неприязненных намерений. За несколько пред сим дней королевский брат говорил мне, что он удивляется, почему не приказываю я заключить никого еще в оковы, как поступил американец[30] с одним из королевских родственников? Я отвечал ему, пока будете обходиться с нами приязненно, до тех пор никто из вас не претерпит от меня ни малейшей обиды, и я надеюсь, что мы расстанемся как добрые приятели.

В 8 часов следующего утра поехали мы с Лисянским на берег, но за час пред тем отправлены были уже баркасы наши за водою. Мы взяли с собою двадцать человек вооруженных; наше же сообщество состояло также из двадцати хорошо вооруженных. На обоих баркасах, из коих на каждом было по два фальконета, было 18 матросов под командою двух лейтенантов. Итак, мы могли бы усмирить всех островитян, если бы они покусились встретить нас неприятельски. При выходе нашем на берег не видно было ни одного из оных. Всю ночь горел на острове огонь во многих местах; поутру не подходил никто к кораблям, как то было прежде, с кокосовыми орехами. Из сего заключили мы, что островитяне не имеют более к нам мирного расположения. По выходе на берег пошли мы прямо к королевскому дому, находившемуся в долине в расстоянии около одной английской мили.

На пути к оному видели мы много деревьев кокосовых, хлебных и майо. Тучная и высокая трава затрудняла нас в ходу немало. Наконец вышли мы на тропинку, имевшую на себе признаки отагеитского обычая, доказывавшего нечистоту нукагивцев. После продолжали путь по дороге, наполненной на фут водою, по которой шли вброд и вышли потом на довольно широкую весьма чистую дорогу.

Здесь начиналось прекраснейшее место: обширный, необозримый лес ограничивался, по-видимому, лежащей только позади его цепью гор; высота дерев леса сего простиралась от 70 до 80 футов; оные были по большей части кокосовые и хлебные с плодами, обременявшими их ветви; на долине, по которой протекают многие извивающиеся и один другого пресекающие источники, катящиеся с крутых гор и орошающие жилища, находилось множество отторгнутых от гор больших камней — стремящаяся вода, чрез оные низвергаясь с великим шумом, представляет взору прекраснейшие водопады. Вблизи жилых домов разведены пространные огороды, насажденные корнем таро и кустарником шелковицы. Они обнесены весьма порядочно красивым забором из белого дерева[31] и представляли вид, будто бы принадлежали народу, имеющему в возделывании земли довольные уже успехи.

Король встретил нас за несколько сот шагов от своего жилища, приветствовал сердечно и повел в оный. Тут собрана была вся его фамилия, обрадовавшаяся чрезвычайно нашему посещению, к чему подали мы достаточную причину: ибо каждый из нашего сообщества давал ей подарки. Королева изъявила чрезмерную радость, получив маленькое зеркало, которое особенно ее восхищало. После первых приветствий спросил я короля: что побудило его к распространению ложного слуха, едва не прервавшего доброго между нами согласия и едва не доведшего до кровопролития, от которого верно не мог бы он иметь никакой выгоды? Король уверял меня, что сам собою не опасался он ни мало, чтобы поступил я с ним худо, но что француз был тому виною, сказав, что я наложу на него непременно оковы, если не привезет островитянин на корабль свиньи своей, чему он и должен был верить.

Итак, подозрение мое на француза оказалось основательным. Одарив короля и всю фамилию, просил я его не нарушать согласия, но обходиться с нами дружественно, представляя, что я без вынуждения конечно не употреблю ни против кого насилия, а тем менее еще против самого его, почитая своим приятелем. Отдохнув и освежась соком кокосовых орехов, вознамерились мы итти с путеводителем Робертсом к мораю или кладбищу. Но прежде выхода нашего из королевского дома показали нам его внучку, которая, как и все дети и внучата королевской фамилии, признается за Етау или существо божеское. Она содержится в особенном доме, в который имеют вход только мать, бабка и ближайшие родственники. Для всех прочих дом сей — табу.

Младший брат короля держал маленького сего божка (дитя от 8 до 10 месяцев) на руках своих. Я спросил при сем, как долго кормит здесь грудью мать детей своих? Мне ответствовали, что весьма редкие исполняют здесь сию естественную обязанность. Когда родится дитя, то ближайшие родственницы стараются наперерыв заступить место няньки; берут дитя от матери в дом свой и кормят его не грудью, но плодами и сырою рыбою. Хотя сие и казалось мне невероятным, однако Робертс уверял, что сей образ вскармливания детей вообще здесь обыкновенен. Невзирая на то, нукагивцы чрезмерно рослы и дородны.

После сего пошли мы к мораю дорогою, ведущей мимо минерального источника, каковых здесь должно быть немало. Морай находится на горе довольно высокой, на которую взошли мы не без трудности во время полуденного жара. Он состоит из густого небольшого леса, переплетшегося своими ветвями и кажущегося быть непроходимым. Мы видели здесь гроб, стоявший на подмостке. Трупа, лежащего в оном, виден был один только череп. Вне ограды, состоящей из деревьев, стояла сделанная из дерева статуя, долженствовавшая представлять образ человека и служила доказательством грубой работы неискусного художника. Подле сей статуи находился столп, обитый кокосовыми листьями и белою бумажною материей.

Сколько мы не любопытствовали узнать, что означает столп сей, но любопытство наше осталось неудовлетворенным. Нам сказал только Робертс, что столп сей — табу. Подле морая стоит дом священнослужителя, которого не застали мы дома. У нукагивцев каждое семейство имеет собственный свой морай. Осмотренный нами принадлежал духовному состоянию. Без Робертса, причисляющегося к сему семейству и принадлежащего к королевской фамилии, не удалось бы нам, может быть, видеть ни одного кладбища, потому что нукагивцы неохотно позволяют осматривать оные. Морай бывает обыкновенно на горах во внутренности острова. Виденный нами был только один, находившийся недалеко от берега.

По срисовании Тилезиусом вида морая[32], пошли мы назад к гребным судам своим, но на обратном пути сем не могли не согласиться на просьбу услужливого Робертса и не посетить его дома, в чем, невзирая на излившее расстояние, ни мало не раскаивались. Новый дом его, построенный недавно по здешнему образу, стоит в середине кокосового леса. На одной стороне оного протекает небольшой ручей, а на другой между большими каменьями — минеральный источник. Все наше общество, сев на каменистом берегу оного, отдыхало в тени высоких кокосовых деревьев, закрывавших нас от палящих лучей солнечных, причинявших нам великую усталость. Более двадцати островитян рвали и бросали с деревьев кокосовые орехи, другие же разбивали и очищали, в чем показывали великое проворство и опытность. Жена Робертсова, молодая, красивая женщина лет 18-ти, казалась отходившею от обычаев своих соостровитянок, что для нас, европейцев, весьма нравилось. Тело свое не намазывает она маслом кокосовых орехов, которое хотя и придает великий лоск, однако причиняет сильный противный запах.

Во втором часу пополудни возвратились мы к своим шлюпкам. Слух о посещении нашем короля, вероятно, уже распространился. Мы нашли на берегу по-прежнему великое множество островитян. По прибытии нашем на корабль восприяла торговля опять обыкновенный ход свой. За день прежде послал я лейтенанта Левенштерна осмотреть южный нукагивский берег, лежащий на западе от залива Тайо-Гое. В трех милях от упомянутого залива открыл он гавань, найденную им столь хорошею, что я решился сам осмотреть ее. Через два дня поехал я туда сам с лейтенантом Левенштерном, Горнером, Тилезиусом и Лангсдорфом, сопровождаем был капитаном Лисянским с некоторыми его офицерами. Надеясь получить в новом заливе запас жизненных потребностей, взяли мы с собою довольно вещей для мены и подарков. Пробыв на пути полтора часа, прибыли мы туда в 10 часов утра.

При входе в залив найдена глубина 20 саженей, грунт — мелкий песок с илом. Западную сторону входа составляет весьма высокий, утесистый каменный берег, представляющий дикий, но величественный вид. Во внутренности входа на восточной стороне находится еще залив, казавшийся, так сказать, усеянным большими каменьями и к западу вовсе открытый, так что буруны здесь весьма сильны. Миновав западную оконечность сего каменистого залива, открывается к востоку небольшая, со всех сторон закрытая бухта. Приложенный план, снятый с величайшей точностью, подаст достаточное понятие о сей отменной гавани, глубина коей, у самого южного берега от 5 до 6 саженей, у северного же, в расстоянии 50 саженей, от 10 до 12 футов.

Бухта сия, простирающаяся от NO к SW, имеет в длину 200, а в ширину 100 саженей. Глубочайшая сторона его прилежит красивому песчаному берегу, за которым находится прекрасный луг. В некоторых местах есть и пресная вода, текущая с гор, окружающих берег и луг. Сверх того, по населенной долине, лежащей на севере от входа и называемой островитянами Шегуа, протекает немалый источник; он впадает в северный залив, ни мало не защищаемый от ветров, а потому буруны затрудняют выход на берег; однако я думаю, что во время прилива можно войти в источник на небольшом гребном судне. Наливаться водою вообще здесь не трудно. Надобно только остановиться перед буруном на верпе. Островитяне за несколько кусков железа, как уже мною упомянуто, не только наливают бочки водою, но и переправляют оные вплавь чрез буруны до гребного судна.

Бухта окружена берегом так, что самые крепкие ветры едва ли могут производить какое-либо волнение. Для корабля, требующего починки, нельзя желать лучшего пристанища. Глубина, в расстоянии около 50 саженей от восточного берега, не более 5 саженей; в 10-ти же саженях от оного от 10 до 12 футов. Выгрузка корабля может производима быть с величайшей удобностью. Если и не будет настоять нужды в исправлении корабля починкою, то и в таком случае предпочитаю я сию пристань заливу, в котором мы стояли. Кокосовые орехи, бананы и плоды хлебного дерева находятся и здесь в изобилии. В мясной провизии, может быть, в сем месте такой же недостаток, как и в порте Анны-Марии. Но главное преимущество сей новооткрытой гавани перед оным состоит в том, что можно стоять на якоре в 100 саженях от берега.

Имея под пушками все селение и жилище короля, нападение от диких совсем невозможно. Следовательно, и не нужно так, как в Тайо-Гое, где стоит корабль в полумиле от берега, давать прикрытие идущим к берегу гребным судам. Сверх сего, в последнем месте берег болотистый и каменистый принуждает далеко от оного искать благорастворенного воздуха, необходимого для поправления или укрепления здоровья. Место для госпиталя найти вблизи очень трудно; перевоз инструментов для учреждения обсерватории, по причине сильных бурунов, весьма затруднителен. У нового залива, напротив того, на зеленой равнине, лежащей у самого берега, произвести можно весьма удобно то и другое; для прохаживания же и свежего воздуха нельзя желать лучше, как долина Шегуа, простирающаяся по берегам источника.

Дорога из селения к зеленой равнине идет через каменистые горы; итак, покушение островитян к нападению может быть примечено издали. Единственный недостаток сей пристани состоит в том, что вход с моря узок; впрочем, хотя он, будучи не шире 120 саженей, затруднителен, однако безопасен, ибо глубина оного от 15 до 20 саженей, почему верпование, если ветер не будет слишком свеж, весьма удобно. Но и с сей стороны порт Анна-Мария ничем не преимуществует, ибо, входя и выходя из оного, всегда почти верповаться должно, как то испытали мы сами. Островитяне не имеют названия для сей бухты, а потому и назвал я ее портом Чичаговым, в честь министра морских сил. Оная лежит под 8°57′00'' южной широты и 139°42′15' западной долготы.

Места близ жилища короля в Тайо-Гое и англичанина Робертса весьма нам понравились, но долина Шегуа гораздо прекраснее. Извивающийся у подошвы высоких гор источник, ниспадая с крутизны и протекая быстро по низкой долине, украшает страну сию чрезвычайно. Стоящие на левом берегу оного жилища островитян показывают большее благосостояние, нежели виденные нами в Тайо-Гое, да и самые люди лучшего вида. Здесь видели мы также обширные насаждения корня таро и кустарников шелковицы и гораздо более свиней, составляющих главное их богатство, которым дорожат они чрезмерно; ибо и тут не могли мы купить ни одной свиньи.

Король, называвшийся Бау-Тинг, один только привел свинью для продажи; но он не мог расстаться с сим своим сокровищем. Четыре раза заключал с нами торг, сделавшийся наконец для него весьма выгодным; однако, невзирая на то, вдруг опять раскаялся и возвратил нам наши вещи, сколько оные ему ни нравились. Таковое упорство или нерешительность произвело на нас большую досаду, но я все же не оставил его без того, чтобы не одарить некоторыми малостями.

Прибытие наше сюда произвело всеобщую радость. Всякий, смотря на нас, улыбался с изъявлением удовольствия; но мы, хотя и были первые из европейцев, их посетивших, однако не приметили ни необычайного крика, ни нескромной навязчивости. Каждый приносил нам для продажи бананы и плоды хлебного дерева, которые выменивали мы на куски старых железных обручей. Женщины отличаются также много от обитающих в Тайо-Гое. Они вообще благообразнее последних; две из них были очень красивы. Мы не видали ни одной совершенно нагой. Все покрывались желтыми шалями. Особенное отличие их состояло в куске белой материи, из которой имели они на голове род тюрбана, сделанного с великим вкусом, что служило им не малым украшением.

Тело свое намазывают очень крепко кокосовым маслом, что, по-видимому, почитается у них отменным украшением. Мы, при встрече нас на берегу порта Чичагова, того не приметили, нетерпеливое любопытство увидеть нас воспрепятствовало, может быть, им тогда показаться в лучшем убранстве. Когда прибыли мы после через несколько часов к Шегуа, тогда встретили они нас, намазанные маслом. Руки и уши у них расписаны, даже на губах имели по нескольку полос поперечных. В рассуждении нравственности казались они, однако, не отличнее от соостровитянок своих тайо-гоеских. Они употребляли всевозможное старание познакомиться короче со своими новыми посетителями. Телодвижения их были весьма убедительны и так выразительны, что всякий удобно мог понимать настоящее их значение. Окружавший народ изъявлял к пантомимной их игре величайшее одобрение, возбуждал их к тому более.

Прохаживаясь по долине, приметили мы в нескольких стах шагах от королевского жилища пространное, весьма ровное место, перед которым находился каменный помост, в высоту около фута, а в длину около ста саженей, сделанный с таким искусством, которому не видали мы ничего подобного у островитян, обитающих на берегу порта Анны-Марии. Камни положены весьма порядочно и ровно и соединены так плотно между собою, что и европейские каменщики не могли бы сделать искуснее. Робертс сказал нам, что помост сей служит седалищем для зрителей при праздничных их плясках.

В 4 часа пополудни сели мы на шлюпки и поехали обратно к кораблям своим, куда по причине противного ветра прибыли не прежде 8 часов вечера. Естествоиспытатель Тилезиус и Лангсдорф пошли назад берегом и прибыли следующим уже утром, быв пешеходством своим весьма довольными. Дорога, ведущая через высокие и крутые горы, утомила их столько, что они на половине дороги должны были ночевать в доме одного из знакомых Робертса, бывшего их путеводителем.

Мая 16-го запаслись мы достаточно водою и дровами. На рассвете следующего дня приказал я поднять один якорь, а в 8 часов и другой. Поелику залив окружен высокими горами, причиняющими почти беспрестанную перемену ветров, то выход из оного и бывает очень затруднителен. Верпование, по отдаленности от открытого моря и великому жару, сопряжено с чрезвычайными трудностями, но есть необходимо. Сначала дул ветер с берега довольно постоянно, и мы достигли уже середины залива под парусами, но вдруг потом так часто переменялся, что мы принуждены были поворачивать почти каждую минуту. Сверх того, течением увлекало корабль более и более к западу так, что необходимость принудила нас стать на якорь в 120 саженях от западной стороны залива.

Глубина у самого берега была 20 саженей. Итак, близость оного не угрожала никакою опасностью. После сего начали мы немедленно верповаться на середину залива; но внезапные порывы ветра принудили нас опять положить якорь. «Нева» тоже по тщетном усилии принуждена была стать на якорь, да только в дальнейшем от берега расстоянии. Посредством двух верпов удалились мы от берега и в 4 часа пополудни находились на середине залива. Ветер становился попутнее; я приказал немедленно отдать паруса и надеялся выйти в море еще до наступления ночи, но продолжающееся непостоянство ветра, переменившегося опять в то же мгновение, принудило в третий раз бросить якорь. Беспрерывная работа, продолжавшаяся с 4 часов утра, и великий жар 23° побудили меня дать людям отдохновение и провести следующую ночь еще в заливе. В 8 часов вечера сделался ветер свежий, продолжавшийся до самого утра.

На рассвете пошли мы из залива, но погода все еще не благоприятствовала. Ветер сделался крепкий; дождь пошел сильный. Стараясь при таковой погоде как возможно скорее удалиться от берега, принужден я был оставить на корабле француза Кабрита, прибывшего к нам на корабль вечером поздно. Он казался притом более веселым, нежели печальным, и думать можно, что и приплыл на корабль с намерением, чтобы мы увезли его. Робертс избавился сим образом совсем неожиданно от смертельного врага своего.

Теперь, оставляя продолжение повествования нашего путешествия, почитаю я не излишним сообщить о положении островов Вашингтоновых, о нравах и обычаях населяющих оные жителей, сколько в десятидневное наше пребывание у острова Нукагивы, величайшего из сей купы островов, при помощи двух найденных нами там европейцев, узнать можно было.

Испытав сам собою на острове Нукагиве, величайшем и, по объявлению жителей, плодоноснейшем перед всеми прочими, крайний недостаток в мясной провизии, не советую я мореплавателям приставать ни к Мендозовым, ни к Вашингтоновым островам. Свиней, которые одни только из употребляемых в пищу животных здесь и водятся, как на первых, так и на последних достать чрезвычайно трудно. Кук, первый из посещавших острова сии в новейшие времена, получил их весьма мало, а Маршанд, бывший 17 годами после, еще меньше. Невозможность достать довольного числа свиней происходит не столько от малого оных количества[37], сколько оттого, что островитяне не хотят их променивать, почитая их лучшим кушаньем в их пирах, которые они по обычаю своему отправляют при похоронах своих родственников, жрецов и главных начальников.

Выше упомянуто, что король долины Шегуа при всех наших стараниях и надежде получить от нас хорошую цену, не решился расстаться со своею свиньей, хотя и имел их несколько, и мы видели их в долине великое множество. Плодов также недостаточно. Кокосовые орехи получать можно для ежедневного только продовольствия, но оные и составляют почти единственную свежую пищу, потому что бананов и плодов хлебного дерева немного; по крайней мере испытали мы то в заливе Тайо-Гое. В порте Чичагова выменяли мы бананов более, но плодов хлебного дерева не получили нисколько.

Итак, мореплавателю, по совершении плавания около мыса Горна из Бразилии, на которое нельзя полагать менее трех месяцев, не можно надеяться подкрепить людей своих свежею в сих местах пищею для продолжения плавания к северо-западному берегу Америки, или в Камчатку, где также доставание свежей провизии не верно. Вода и дрова суть единственные потребности, которыми на островах сих запасаться можно, но и то без помощи островитян, искусных переплавлять вплавь через буруны бочки, крайне трудно и опасно, а особливо в случае нечаянного несогласия с дикими, во время коего посланные за водою люди могут быть вдруг отрезаны. Островитяне столько беспокойны, что часто самая малость или одно недоразумение, как то мы сами испытали, подают им повод к неприятельским поступкам, которых ни сам король, по маловластию своему, остановить и прекратить не может.

Для кораблей, назначенных в Камчатку и идущих около мыса Горна, выгоднее держать путь из Бразилии прямо к островам Товарищества и Мореплавателей или к островам Дружества, где по крайней мере на шесть или на восемь недель можно запастись свежими жизненными потребностями. Сей путь, во-первых, прямее, во-вторых может подать случай к точнейшему изведанию еще мало известных островов Фиджи, Бабакос, Гапай, Вавао и пр., также и к открытию новых, которых в тех морях, вероятно, много еще находится. Но для кораблей, идущих к северо-западному берегу Америки или к острову Кадьяку, удобнее заходить в порты области Чили, изобилующей свежими жизненными потребностями, где сверх того можно брать рожь и пшеницу, которые весьма нужны для Кадьяка и наших селений американского близлежащего берега. Переход из Чили к Кадьяку не слишком дальний. Если же оный будет многотруден, то Сандвичевы острова, лежащие недалеко от пути сего, служить могут новым местом для отдохновения, починки и запаса свежей провизией.

Климат Вашингтоновых островов не разнствует ни мало от климата островов Мендозовых, по причине близости первых к последним, и вообще весьма жарок. Из Маршандова путешествия видно, что в июне месяце в заливе Мадре-де-Диос, у острова Св. Кристины показывал термометр 27°. Во всю бытность нашу в порте Анны-Марии не поднималась ртуть в термометре на корабле выше 25°; обыкновенно показывала от 23 до 25°; на берегу, по-видимому, долженствовал быть жар двумя градусами более. Невзирая на столь великие жары, климат — самый здоровый. Находящиеся здесь два европейца уверяли, что лучшего климата представлять себе не можно. Здоровый и свежий вид всех жителей подтверждал их уверение. На островах сих, как вообще между тропиками, в зимние месяцы идут обыкновенно дожди, но здесь против других мест они реже и не столь продолжительны. Не редко случается, что в десять месяцев и более не упадет ни капли. Если сие, к несчастию, случится, то всеобщий голод неизбежен. Сие зло сопровождается ужаснейшими последствиями. Оно доводит островитян до таких страшных поступков, каковым никакой народ не представляет подобного примера.

Господствующий между этими островами пассатный ветер есть SO, отходящие на несколько румбов к O и S, но бывает иногда и SW довольно продолжителен. Островитяне называют этот последний ветер особенным именем. Жители островов сей купы пользуются SW ветрами для посещения своих юго-восточных соседей. В порте Анны-Марии, подобно как и во всех жарких климатах, ветер дует ночью с берега, а днем с моря; они мало переменяются, но обыкновенно бывают слабы, исключая такие случаи, когда из ущелий вырываются шквалы.

На последних короли не расписываются вовсе. Ближайшее сходство такого украшения существует между новозеландцами и нукагивцами. Те и другие расписывают тело свое не прямолинейными начертаниями и изображениями животных, как то делают на островах Сандвичевых, но употребляют улитковые и другие кривые линии, располагая их на обеих сторонах тела. У женщин расписаны только руки, уши, губы и весьма немногие части тела. Люди нижнего состояния украшаются такою живописью мало, большая же часть оных совсем не расписывается. Из сего заключать должно, что такое украшение принадлежит знатным особам или людям, имеющим перед другими особенное отличие. Между нукагивцами находятся великие искусники в ремесле сем. Один из них, быв у нас на корабле во все время нашей здесь бытности, находил много для себя работы, потому что почти каждый из корабельных служителей приглашал его к сделанию на нем какого-либо узора по его искусству.

Мужчины не обрезываются, замечены однако ж некоторые из них Тилезиусом и Лангсдорфом, у которых была передняя кожица в длину разрезана, что, как думают, производят они острым ножом. Мужчины имеют, подобно жителям острова Санта-Кристины, переднюю кожицу, связанную шнурком; но мнение Флерье невероятно, чтобы сие для охранения от насекомых, или из утонченного сластолюбия делалось. Различие понятий о благопристойности у разных народов дает повод заключить, что не основывается ли вся стыдливость нукагивцев на том, чтобы скрыть от взора другого пола то, что и сама природа утаить кажется хотела. По крайней мере, стыдливые красавицы, плескавшиеся вокруг нашего корабля, изъявляли отвращение, когда нечаянная нужда матроса заставляла их отвратить свои взоры. Справедливость сего подтверждает и Робертс, прибавляя, что нукагивки для всякого, не соблюдающего сего правила, неблагосклонны.

Мужской пол вообще не прикрывает естественной наготы своей. Сам король из того не исключается. Узкий кусок толстой ткани, сделанный из луба шелковицы, опоясываемый над лядвиями, не может почитаться одеянием. Сей пояс, называемый на островах Дружества маро, именуют нукагивцы двояко, смотря по тому, из тонкой или из толстой сделан он ткани. Первого разбора называют они чиабу, а второго — етуа. Но и чиабу носят не все нукагивцы. Красавец Мау-Гау являлся всегда совершенно голый.

Я подарил ему в разное время два пояса, но и после того он всегда посещал нас голый. Ношение рогож вместо платья должно быть у них не безызвестно. Королевский зять, хотя только и один, но всякий раз приезжал на корабль в рогоже, которая была очень худого разбора, завязана около шеи и, вися с плеч книзу, прикрывала одну только спину. Капитан Кук видел короля на острове Санта-Кристине в великолепном одеянии, но на Нукагиве ни знатные, ни сам король не имеют праздничного или торжественного платья, что, вероятно, происходит от бедности их. Впрочем, другие украшения у них не неупотребительны. Они не составляют, однако, особенного отличия знатных, потому что я не видал оных ни на короле, ни на его родственниках, королевский зять один только имел в бороде свиной зуб или кость, на оный похожую. Все их украшения почти одинаковы с теми, о которых упоминает Форстер в путешествии своем при описании жителей островов Мендозовых. Свиные зубы и красные бобы суть главнейшие. Форстер описал большую часть украшений с точностью, почему и намерен я упомянуть о том кратко.

Головной убор состоит или из большого шлема, сделанного из черных петушиных перьев, или некоего рода повязки, сплетенной из жилок кокосовых орехов, украшенной жемчужными раковинами, или из обруча, сделанного из коры мягкого дерева с висящим на нем рядом веревочек. Большая часть островитян имели в волосах великие древесные листья. Уши украшают они большими, белыми, кругловатыми раковинами, наполненными твердым песчаным веществом, с прикрепленным к оным свиным зубом, который втыкают в нижнюю часть уха как серьги. Сии островитяне стараются более всего о украшении шеи.

Духовные носят на груди некоторый род ожерелья, имеющего вид полукружья, сделанного из мягкого дерева, на коем наклеено несколько рядов красных бобов; прочие же употребляют другой род ожерелья, состоящего из одних зубов свиных, нанизанных на плоский шнурок, сплетенный из жилок кокосовых орехов; они носят также и по одному зубу или на шее, или в бороде, а иные и шары величиною в большое яблоко, которые покрываются красными бобами. Бороду бреют, но на самой середине оставляют небольшой клочок волос. Голову также бреют, оставляя только по обеим сторонам длинные волосы, которые завязывают сверх головы в пучок, так что оные кажутся рогами. Однако сей образ ношения волос не есть общий. У многих, а особливо у людей нижнего состояния, волосы на голове не острижены, волнисты и кудрявы, но не столько, как у африканских арапов.

Одеяние женщин состоит, кроме чиабу или пояса, который носят они так же, как и мужчины, из куска ткани, висящего до икр, которым прикрываются недостаточно, как то уже выше упомянуто. Но и то нередко с себя сбрасывали иногда даже и чиабу, когда на корабль приплывали. Тело свое намазывают ежедневно кокосовым маслом, которое придает великий лоск, но сообщает неприятный запах. Делают ли они сие для украшения или чтобы защищаться от лучей солнечных, того не утверждаю с точностью, но думаю, что сие должно служить к тому и другому. Ни у одной из женщин не видал я никакого украшения на шее; но все они имеют при себе веера четырехугольные или в виде полукружья, сплетенные из травы весьма искусно и выбеленные известью из раковин. Волосы имеют черные, которые намазывают крепко маслом и завязывают в пучок у самой головы.

Жилища сих островитян состоят из длинного, узкого строения, сделанного из бамбу (морского тростника) и из бревен дерева, называемого по-нукагивски фау, переплетенных между собою кокосовыми листьями и травою. Задняя длинная стена дома выше противолежащей ей передней стороны, в которой делаются двери, вышиною около трех футов, а потому крыша бывает всегда к передней стороне наклонна. Крыша делается из листьев хлебного дерева, наложенных один на другой, толщиною до полуфута. Внутренность дома разделяется на две части бревном, лежащим вдоль на земле.

Передняя часть вымощена каменьями, а задняя устлана рогожами, на которых все семейство спит вместе, без различия родства и пола. На одной стороне находится еще малое отделение, в котором сохраняют они свои лучшие вещи. Под крышею и на стенах развешены их калебассы, тыквы, употребляемые вместо сосудов, оружия, топоры, барабаны и пр. В расстоянии от 20 до 25 саженей от дома бывает другое строение, подобное первому, с тою только разностью, что возвышено от земли на 1 ½ или 2 фута. Перед ним сделана возвышенная площадь, устланная большими камнями, равная длиною дому, шириною же 10 или 12 футов. Сие строение служит столовою.

Король, его родственники, жрецы и некоторые отличные воины могут только иметь таковые особенные столовые, требующие большого достатка, потому что каждый из них имеет отдельное сообщество, которое он всегда кормит. Сочлены сего сообщества различаются одни от других разными знаками, насеченными на их теле. Так, например, принадлежащие к сообществу короля, коих числом 26, имеют на груди четырехугольник, длиною в 6, а шириною в 4 дюйма. Англичанин Робертс есть член сего сообщества. Сообщество, к коему причисляется француз Иозеф Кабрит, имеет знак на глазу, и так далее. Робертс уверял меня, что он никогда бы не вступил в такое сообщество, если бы не принудил его к тому крайний голод.

Сие уверение, по-видимому, столь противоречащее существу вещи (ибо принадлежащие к таким сообществам не только обеспечены в отношении их пропитания, но и по признанию самого Робертса пользуются отличием, о приобретении коего стараются многие), возбудило во мне подозрение и заставило думать, не сопряжено ли такое отличие с некоторою потерею естественной свободы? Едва ли можно полагать, чтобы народ, столь бедный нравственными добродетелями, мог возвышаться до такой степени гостеприимства и любви к ближнему и делать столько добра, не ожидая за оное никакого вознаграждения. Король обнаруживал многократно свою жадность, несовместную с состраданием, но не изъявил ни разу чувствования, которое предполагало бы в нем какую-либо признательность. При каждом его на корабль приезде получал он от меня, хотя и малоценные, но для нукагивца не неважные подарки, однако, невзирая на то, не привез мне ни одного даже кокосового ореха, так как сие в обыкновении на других островах.

По объяснении недоразумения, бывшего причиной возмущения, о коем в предыдущей главе упомянуто, и по восстановлении спокойствия, приехал король на корабль и привез мне в знак мира перечное растение; однако скоро в том после раскаялся. Не прошло еще получаса, как начал он просить меня, чтобы я отдал его обратно, если мне не нужно. От дикого человека с такими чувствованиями, конечно, нельзя ожидать, чтобы он кормил множество людей без всякого за то воздаяния. Люди, не имеющие никакой собственности, не могут платить за всегдашнее свое прокормление ничем более, кроме некоей потери естественной своей свободы и независимости. В сем состоит обыкновенный ход всех политических соотношений.

Путь к самовластию прокладывается мало-помалу, и нукагивский король, который есть теперь не что иное, как богатейший гражданин сей дикой республики, не имеющий ни малейшей власти даже и над беднейшим жителем долины, выключая членов его сообщества, сделается, может быть, скоро сим образом таким же самовластным королем, каков ныне деспот острова Оваиги.

Женский пол не имеет вовсе участия в обедах сих отделенных сообществ. Особенные для пиров дома суть вообще табу. Однако женщины не лишены здесь права, как на других островах, есть вместе с мужчинами в своем собственном жилище. Им не запрещено также есть и свинину, которую дают им, впрочем, редко.

В десяти или пятнадцати шагах от жилых домов вырыты многие ямы, выкладенные каменьями и покрытые ветвями и листьями, в которых сохраняют запас жизненных потребностей, состоящих по большей части из печеной рыбы и кислого теста, приготовленного из корня таро и плода хлебного дерева, которые держат в таких погребах по нескольку месяцев. Поваренное их искусство весьма просто. Кроме свинины, приготовляемой ими, по объявлению Робертса, по образу отагийцев, главная пища состоит в кислом густом тесте, довольно вкусном, подобном сладкому с яблоками пирожному. Сверх того, едят они ямс, таро, бананы и сахарный тростник. Жареное приготовляют на банановых листьях, которые служат им и вместо блюд. Рыбу едят также и сырую, обмакивая в соленую воду. Не имеющий привычки, смотря на них, как обедают, не может чувствовать хорошего аппетита. Они берут кислое тесто пальцами и несут ко рту с жадностью. Мы видели, что король обедал таким образом, почему заключать должно и о прочих. Однако к похвале сказать надобно, что он тотчас после обеда вымывал свои руки.

Орудия, употребляемые в работе при строении, весьма просты. Оные состоят из тонко заостренного камня для пробуравливания дыр и топора, сделанного из плоского черного камня. Последний употребляют только в случае недостатка топоров европейских. Самые малые кусочки железа, от нас получаемые, преобращали они в топорки, точа оные на камне до тех пор, пока не получат остроты надлежащей. Впрочем, видел я и каменный топор, которым строена была рыбачья лодка.

Домашнюю свою посуду приготовляют из скорлуп кокосовых орехов, из тыкв посредственной величины, называемых калебассами, и из темного дерева, из коего делают некоторый род тонких чашек, наподобие раковины. Тыквенные и из кокосовых орехов чашки украшают они костями рук и пальцев своих неприятелей, которых пожирают. Бритвы делают из костей морской прожоры, но употребляют оные в случае недостатка только бритв европейских.

Оружие нукагивцев состоит из дубины, копья и пращи. Дубина, длиною около пяти футов, делается из плотного дерева казуарина весьма хорошо и красив». Она весит не менее 10 фунтов. На толстом конце вырезана фигура человеческой головы. Копье делается из того же дерева, длиною от 10 до 12 футов, толщиною по средине в один дюйм, с обоих концов заострено. Камни для бросания из пращи кладут в весьма красиво сделанную плетенку.

Нукагивцы употребляют к ловлению рыбы такой способ, который, думаю, у одних их только в обыкновении[42]. Они берут корень растущего на камнях зелия и расталкивают его камнем. Рыбак ныряет на дно и разбрасывает по оному сей растолченный корень, от которого рыба столько пьянеет, что в скором времени всплывает на поверхность воды полумертвою, где он собирает ее уже без всякой трудности. Впрочем, ловят рыбу они и сетями, но сие средство, как казалось, есть менее обыкновенно, потому что в заливе Тайо-Гое находилось вообще только восемь рыбачьих лодок. Наконец, для ловления рыбы употребляется также и уда, которой крючок делается очень красиво из жемчужной раковины. Нить уды и все другие веревки, употребляемые ими для оснащения лодок и для других надобностей, вьют из луба дерева фау. Другой род веревок, которые очень гладки и крепки, приготовляют из жилок кокосовых орехов. Всякий, имеющий у себя несколько земли, почитает рыбную ловлю презрительным упражнением, почему и занимаются оною одни бедные, лишенные других к пропитанию способов. Они знали, что мы платили бы за рыбу хорошую цену; но, невзирая на то, привезли к нам в два раза только 7 или 8 бонитов. Отсюда заключаю, что число жителей, не имеющих земли, должно быть очень невелико.

Нукагивские лодки все вообще с коромыслами[43], строятся из трех родов дерева, по которому они и ценятся. Сделанные из хлебного дерева и майо ценятся ниже тех, которые состроены из дерева, называемого нукагивцами тамана. Последние очень крепки и ходки. Впрочем, состроены весьма худо и сшиты веревками, свитыми из жилок кокосовых орехов. Самая большая, нами виденная, лодка имела (в длину 33, в ширину 2 ½, а в глубину 2 ⅓ фута.

Жизненные потребности нукагивцев малочисленны, а потому и земледелие их в худом состоянии. В оном упражняются здесь менее, нежели на других островах сего океана. Насаждения шелковицы, корня таро и перечного растения слишком ограничены. Недостаток в корне таро и бедное одеяние островитян обоего пола доказывают то ясно. Хлебное, кокосовое и банановое деревья не требуют попечения. Насаждение оных не стоит почти никаких трудов. Надобно только выкопать яму и посадить в оную ветвь, которая весьма скоро принимается. Следовательно, упражнение в сем мужчин очень маловажно. Рыбную ловлю презирают они, вероятно, потому, что она сопряжена с большими трудностями, а иногда и с опасностью. Главнейшие их работы состоят в строении домов и приготовлении оружия; но сие случается также редко, а потому нукагивцы проводят жизнь свою в величайшей праздности.

По уверению англичанина, пролеживают они большую часть дня на рогожках со своими женами. Упражнения сих последних многоразличнее. Они вьют веревки для разных потребностей, делают веера и разные украшения для себя и для мужей своих. Важнейшее же их упражнение состоит в приготовлении для своего платья ткани, которая бывает двоякая. Одна толстовата, серого цвета, делается из ветвей и жилок дерева, некоторого особого рода, и употребляется на пояса или чиабу и на платье для бедных женщин, которые иногда красят ее желтою краской. Другая очень тонка и чрезвычайно бела, но так редка, что виденные мною куски казались быть в дырках. Она приготовляется из шелковицы и употребляется на платье и головной убор женщин высшего состояния.

Многократно уже имел я случай упоминать, что образ правления здесь совсем не монархический. Король не отличается ни одеянием, ни украшениями от последнего из своих подданных. Повеления его совсем не уважаются. Не редко над ними смеются. Если же бы отважился король кого-либо ударить, то он должен опасаться равного возмездия. Быть может, что в военное время, начальствуя над воинами, имеет он большую власть, но образ их военных действий не позволяет думать, чтобы и тогда был он единственным предводителем. Вероятно, что сильнейший и неустрашимейший приводит в движение и прочих, и в таком случае власть Катанове в сражениях менее обширна, нежели огнезажигателя его Мау-Гау.

Все, что с достоверностью сказать можно о преимуществах короля, состоит в том, что обладает великим имением и потому бывает в состоянии прокормить многих. Такое королевское маловластие дает повод заключать, что исполнение правосудия у них неизвестно. Воровство не только не почитается преступлением, но признается еще особенным отличием. Впрочем, признаться должно, что нукагивцы, в бытность свою на корабле, редко подавали нам случай удивляться их в том искусству. Вероятно, что всегдашние часовые с заряженными ружьями, в действии коих имели они ясное понятие, удерживали их от покушения на оное.

Прелюбодеяние считается преступлением в королевском только семействе. Смертоубийство есть единственное деяние, влекущее за собою мщение; но не король и не духовные дают управу, а родственники и друзья сами утоляют свое мщение кровью убийцы.

Сообщенные мне известия не свидетельствуют о семейственном их счастии. Хотя нукагивцы установлением брака удалились от зверского состояния, но, несмотря на то, сие брачное соединение самым малым числом из них почитается священным. Думать надлежит, что оно есть более простое сожитие, произошедшее или от общей склонности, или от общей выгоды, а потому по привычке или от продолжения первой побудительской причины сохраняющееся. Нравственное же понятие о взаимных обязанностях супружеского союза, наблюдаемого всеми известными островитянами сего океана, чуждо нукагивцам вовсе. Мы, невзирая на кратковременное наше здесь пребывание, уверились в том достаточно.

Англичанин Робертс защищал, думаю, честь королевской фамилии, к которой он причисляется из одного тщеславия. Он утверждал, что король и его родственники имеют право умертвить жену свою, когда увидят ее в объятиях другого. Если сие и случалось когда-либо на самом деле, то, вероятно, были особые причины, доводившие до такого жестокого мщения, ибо, по собственному его признанию, жены королевской фамилии мало уважают верность супружеского союза. Сами собою приметили мы, что они не застенчивее прочих женщин.

Так называемый огнезажигатель принадлежит существенно к королевской фамилии. Хотя обязанность его и состоит частию в том, чтобы находиться при короле и исполнять его повеления, но он, главным образом, употребляется в таком деле, которое особенно отличает нукагивских владетелей. Если король отлучается от двора своего на время, должайшее несколько часов, то огнезажигатель сопровождать его уже не может. Он остается при королеве и заменяет короля во всех отношениях. Королева находит в нем второго супруга во время отсутствия первого. Он есть хранитель ее целомудрия. Награда его состоит в наслаждении охраняемым. Нукагивские самовластители, уповательно полагают, что лучше охотно делиться с одним, нежели по неволе со многими, уверясь, что для избежания сего последнего таковой соучастник необходим. Но Мау-Гау, занимавший сие место, не заслуживал доверия королевского, потому что казалося, был худым хранителем нравственности его супруги.

Люди, находящие удовольствие в том, чтобы пожирать подобных себе, не могут жить в продолжительном спокойствии. Нукагивцы воюют часто с соседями своими, как по сей, так и по многим другим причинам. Образ, каковым ведут войну, доказывает, сколько мало они отличаются от хищных животных. Редко нападают они во множестве на своих неприятелей. Обыкновеннейший способ победить врага состоит в том, чтобы беспрестанно к нему подкрадываться и, умертвив нечаянно, сожрать добычу свою на месте. Кто в сем искусстве и хитрости наиболее отличается, тот и успевает в победе. Кто долее может лежать на брюхе без малейшего движения и почти без дыхания, кто скорее бегает и искуснее перепрыгивает с камня на камень, тот приобретает между сотоварищами своими славу, каковою возносится храбрый и сильный Мау-Гау.

Во всех сих способностях и ухватках отличался француз преимущественно. Часто занимал он нас повествованием о своем в том искусстве и мог подробно и точно рассказать о всех обстоятельствах, происходивших тогда, когда убивал неприятеля. Однако он уверял, что никогда не ел сам человеческого мяса, а променивал оное на свинину. Неприятель его Робертс отдавал ему в сем также справедливость. Жители долины, лежащей у залива Тайо-Гое, ведут почти беспрестанную войну с жителями долин Гоме-Шегуа и Готти-Шева. С последними, по дальнему расстоянию, уповательно реже прочих. Они воюют также и с жителями долины, находящейся еще далее во внутренность острова. Воины долины Гоме, коих должно быть более 1000, называются особенным именем Тай-Пи, которое означает воинов великого моря, жители долины Тайо-Гое не воюют с ними на море, но только на сухом пути.

Странная тому причина заслуживает быть известною, поелику показывает, что хотя короли нукагивские имеют мало власти, однако в некоторых случаях оказывается особам, принадлежащим к их семейству, чрезвычайное уважение. Сын короля Катонове женат на дочери короля воинов Тай-Пи. Она привезена водою, а потому залив, разделяющий сии две долины, есть табу, т. е. место священное, возбраняющее всякое кровопролитие. Если разрушится согласие между молодым принцем и его супругою, и она возвратится к своим родителям, то война, которую ведут теперь только на сухом пути, может быть и на море. Но, когда умрет она в сей долине, тогда должен последовать мир вечный. Нукагивцы верят, что душа умершей особы, принадлежащей к королевской фамилии и почитаемой Етуа, или существом божеским, странствует в том месте, где умерла, и что нарушение ее покоя есть вечное проклятие.

Подобная счастливая связь сохраняет теперь мир между жителями долины Тайо-Гое и другой, лежащей во внутренности острова. Король последней Мау-Дей, т. е. глава воинов, коих имеет 1200, женат на дочери Катонове и по причине непрерывного мира пребывает почти всегда у своего тестя. Он был, выключая Мау-Гау и Бау-Тинг, прекраснейший мужчина, посещавший нас ежедневно. С воинами великого моря (Тди-Пи) продолжается всегда на сухом пути война до тех пор, пока короли не потребуют перемирия, что случается обыкновенно под предлогом празднования плясок или олимпийских игр сего дикого народа, которые, по их обычаю, отсрочены или до другого времени отложены быть никак не могут. Для приготовления к сим торжествам, в коих участвуют и неприятели, назначается определенное время. Доказательством того, что и сей грубый кровожаждущий народ не находит удовольствия в войне беспрестанной и желает иногда покоя, служит долговременное приготовление к сим торжествам, которые продолжаются только несколько дней.

В бытность нашу шесть месяцев уже протекло от последнего перемирия, но еще оставалось восемь до начала их празднеств, хотя все приготовление и состоит только в сделании нового места, на коем торжествуются пляски. По окончании оных каждый возвращается домой, и война возобновляется. В то самое мгновение, когда подадут знак перемирия, что делают они посредством кокосовой ветви, поставляемой на вершине горы, война прекращается. Один только случай ни в перемирие, ни в торжественные пляски, словом, ни в каких возможных соотношениях не терпит выключения. Ни гений мира, ни даже покоряющийся дух Етуа не в состоянии отвратить его действия, состоящего в следующем. Как скоро в какой-либо долине умрет жрец высокой степени, то в жертву ему должны принесены быть три человека. Оные не избираются из жителей той же долины, но похищаются насилием от соседей.

Вдруг, по смерти, посылаются несколько лодок для поисков. Если посланным удастся овладеть соседственной лодкой, не могущей им сопротивляться, и нужное число людей пленено будет, тогда насилие прекращается в то же мгновение, и море остается табу по-прежнему. В противном случае пристают они к берегу и около утесов и камней подстерегают соседственных островитян, выходящих часто поутру удить рыбу. Жертва, примиряющая дух верховногожреца с божеством, закалывается, но оную не пожирают, а вешают на дерево, где висит до тех пор, пока останутся одни кости. Если же в первые дни таковые несчастные изловлены не будут, то слух о сем распространится, и тогда война делается всеобщей. В бытность нашу в Тайо-Гоа, ежечасно ожидали подобного происшествия, потому что верховный жрец очень болен, и опасались, что смерть его неизбежна.

Нукагивцы имеют жрецов, следовательно, и веру. Но в чем должна состоять оная между сими дикими островитянами? Судя по грубой их нравственности, можно заключить, что и вера их такова же. Оная, конечно, не способствует к соделанию их лучшими. Вероятно, служит только прибежищем некоторым, находящим в ней безопасность жизни и многие другие выгоды. Проповедываемые жрецами нелепости[44], приводящие иногда к крайним жестокостям, подают им средство заставить прочих почитать их людьми святыми и необходимыми. Темное понятие нукагивцев силится, впрочем, представлять себе существо высшее, которое называют они Етуа, но сих Етуа признают они множество. Душа жреца, короля и всякого из его родственников есть у них Етуа. Всех европейцев почитают также существами высшими, т. е. Етуа. Понятие нукагивцев простирается не далее их видимого горизонта, а потому твердо уверены, что европейские корабли снисходят с облаков. С тех пор, как узнали они европейские корабли, удостоверились, что имеют истинное понятие о громе, думая, что оный происходит от пальбы сих кораблей, плавающих на облаках, и потому пушечной пальбы весьма боятся[45].

Единственное благо, доставляемое им религиею, есть табу. Никто, даже ни сам король не может табу нарушить, какая бы маловажность оным не охранялась. Одно изречение сего страшного слова табу вселяет в них некий священный ужас и благоговение, которое, хотя и не основано на рассуждении, но не менее спасительные следствия имеет. Всеобщее табу могут налагать только одни жрецы, на частное же имеет право каждый, что происходит следующим образом: если хочет кто охранить от похищения или разорения свой дом, насаждения, хлебное или кокосовое дерево, то объявляет, что душа его отца или короля или иного лица покоится в оной его собственности, которая и называется тем именем.

Никто не дерзает уже коснуться тогда сего предмета. Но если кто сделается столь дерзок, что изобличится в нарушении табу, такому дают название Кикино, и сии суть первые, которых съедают неприятели. По крайней мере, они тому верят. Духовные, уповательно, разумеют располагать сим обстоятельством так, что оное бывает действительно. Жрецы, король и принадлежащие к его семейству суть табу. Англичанин уверял меня, что лицо его есть также табу. Но, невзирая на то, он опасался, чтобы не сделаться в предстоящей войне пленником и не быть съедену. Думать надобно, что его почитали прежде так, как и всякого европейца, за Етуа, но семилетнее его между островитянами обращение, конечно, уничтожило мысль признавать его существом высшим.

Робертс не мог сообщить мне сведений о религии новых его соотечественников. Вероятно, что нукагивцы имеют об оной крайне темные понятия, или что он не старался узнать о сем основательно. Употребительные между сим народом при погребениях обряды состоят, по объявлению его, в следующем: по омытии умершего кладут тело его на покрытое куском новой ткани возвышение и покрывают оное такой же тканью. В следующий день делают родственники умершего пиршество, к которому приглашают друзей и знакомых. Присутствие жрецов необходимо, но женщины не имеют в том участия. На оном предлагают в пищу всех свиней покойного, кои при других случаях редко употребляются; сверх того, корень таро и плоды хлебного дерева.

Когда соберутся все гости, тогда отрезывают свиньям головы, приносимые в жертву богам их для испрошения через то умершему благополучного в другой свет переселения. Сию жертву принимают жрецы и съедают втайне, оставляя только маленький кусок, который скрывают под камнем. Друзья или ближайшие родственники покойника должны потом охранять тело его несколько месяцев и для предохранения от согнития натирать оное беспрестанно маслом кокосовых орехов, отчего делается наконец тело твердо, как камень. Через год после первого пиршества делают второе, не менее расточительное, дабы засвидетельствовать тем богам благодарность, что благоволили переселить покойного на тот свет счастливо. Сим оканчиваются пиршества. Тело покойника разламывают потом в куски и кладут в небольшой ящик, сделанный из хлебного дерева, наконец относят в морай[46], т. е. на кладбище, в которое никто из женского пола, под смертным наказанием, входить не может.

Всеобщее верование волшебству составляет, кажется мне, некоторую часть их религии, поелику жрецы признаются в оном искуснейшими. Однако некоторые из простого народа почитаются за разумеющих сию тайну. Волшебство сие называется кага и состоит, по рассказам их, в следующей невероятной басне: волшебник, ищущий погубить медленною смертью того, кто ему досадит, старается достать харкотину его, урину или испражнение. Полученное смешивает с некиим порошком, кладет в мешочек, сплетенный отменным образом, и зарывает в землю. Главная важность заключается в искусстве плести правильно употребляемый на то мешочек и приготовлять порошок. Срочное к тому время полагается 20 дней. Как скоро зарыт будет мешочек, тотчас оказывается действие оного над подпавшим чародейству. Он делается болен, день ото дня слабеет, наконец, вовсе лишается сил и через 20 дней умирает.

Думать должно, что таковая басня распространена в народе хитрыми людьми, чтобы заставить других себя бояться и быть в состоянии вынуждать у них подарки. Сие подтверждается тем, что, если тот, над кем делается чародейство, подарит волшебника свиньей, или иным каким знатным подарком, хотя бы то было в последний день срока, то может откупиться от смерти. Волшебник вынимает из земли мешочек и больной мало-помалу выздоравливает. Кажется такой несбыточный обман не мог бы долго сохранять к себе доверенности, но может быть приноравливание его к естественным припадкам или в подлинно некоторое в здравии расстройство, могущее приключаться от силы воображения того, над кем совершается колдовство, поддерживают доверенность к оному. Робертс, впрочем, человек рассудительный, и француз верили действию сего волшебства.

Последний употреблял всевозможное, но тщетное старание узнать тайну чародейства, чтобы освободиться от неприятеля своего Робертса, которого он не надеялся лишить жизни другим каким-либо, кроме сего, способом, потому что англичанин, имея ружье, мог охранять себя всегда сим талисманом, превосходящим и самое кага; но чтобы сделаться еще страшнее для своих неприятелей, убедительно просил Робертс меня и капитана Лисянского дать ему пару пистолетов, ружье, пороху, пуль и дроби. Мы, сожалея, что не можем исполнить просьбы человека, бывшего нам во многом полезным, представили ему, что если бы он и получил от нас некоторый запас пуль и пороху, то сохранение на острове сей драгоценности не может остаться тайным. Беспрестанно воюющие островитяне овладеют неминуемо таким сокровищем и истощат оное скоро, причем жизнь его подвергнется непременно еще большей опасности, которой будет сам причиною. Доказательства наши казались ему основательными, и он успокоился. Мы расстались с ним, как добрые приятели, снабдив его вещами другими, полезнейшими пуль и пороха.

Робертс казался человеком нетвердых мыслей и непостоянных свойств, однако рассудителен и доброго сердца. Главнейший его недостаток в сем новом его жилище, как то подтверждал и непримиримый враг его Ле-Кабриш, состоял в том, что он не искусен в воровстве, а потому часто находился в опасности умереть с голода. Впрочем, поелику разум превозмогает невежество, Робертс приобрел мало-помалу от дикого народа великое к себе уважение, и имеет над оным более силы, нежели какой-либо из их отличнейших воинов. Для короля сделался он особенно нужным. Ни мало не сомневаюсь я, чтобы он острову сему не мог принесть более пользы, нежели миссионер Крук, препроводивший на оном некоторое время для того, чтобы обратить нукагивцев в христианскую веру.

Мне кажется, что проворный и оборотливый Робертс, к успешному произведению сего на самом деле способнее быть может и Крука и всякого другого миссионера. Он построил себе хорошенький домик, имеет участок земли, обрабатываемый им прилежно в надлежащем порядке, старается о приведении возможного в лучшее состояние, что здесь до него неизвестно было и по собственному его признанию ведет жизнь счастливо. Одна только мысль, попасться в руки каннибалов его беспокоит. Предстоящей войны боится он особенно. Я предложил ему, что готов отвезти его на острова Сандвичевы, откуда удобно уже найти случай отправиться в Кантон; но он не мог решиться оставить жену свою, которая в бытность нашу родила ему сына, и, вероятно, он окончит жизнь свою в Нукагиве.

Состояние нукагивцев не может возбудить в них чувствования к волшебному действию музыки. Но как нет ни одного столь грубого народа, который бы не находил в оной некоего удовольствия, то и сии островитяне не совсем к тому равнодушны. Их музыка соответствует их свойствам. К возбуждению грубых чувств нужны орудия звуков пронзительных, заглушающих глас природы. Необычайной величины барабаны их диким громом своим особенно их воспламеняют. Они и без помощи всякого мусикийского орудия умеют производить приятные для них звуки следующим образом: прижимают одну руку крепко к телу, и в пустоту, находящуюся между ею и грудью, сильно ударяют ладонью другой руки; происходящий от того звук крайне пронзителен. Пение их и пляска не менее дики. Последняя состоит в беспрестанном прыгании на одном месте, причем поднимают они многократно руки кверху и дрожащими пальцами производят скорое движение. Такт ударяют они притом руками вышеупомянутым образом. Пение их походит на вой, а не на согласное голосов соединение; но оное им нравится более, нежели самая приятная музыка народов образованных.

Сообщаемые мною здесь известия о числе народа сего острова основываются на одной вероятности, но, где точные исчисления бывают невозможны, там и близкие к истинным имеют свою цену. По объявлению Робертса, выставляют долины против неприятелей своих войнов: Тайо-Гое — 800, Голи — 1000, Шегуа — 500, Мау-Дей — 1200, Готти-Шеве на юго-западе от Тайо-Гое и другие на северо-востоке, каждая — 1200.

Итак, число всех ратников составляет 5900. Если число женщин, детей и мужчин престарелых положить втрое более сказанного, то число всех жителей острова выйдет 17 700 или круглым числом 18 000, которое, думаю, не будет мало, потому что супружества весьма бесплодны; престарелых же мужчин не видал я ни одного ни между жителями Тайо-Гое, ни Шегуа[47]. Мне кажется, однако, что робертсово показание числа жителей долины Тайо-Гое превосходит настоящее, по крайней мере, одною третью. Где 800 воинов, там, по принятому положению, должно быть 2400 всех жителей; но я не видал в одно время больше 800 или 1000, между коими находилось от 300 до 400 одних девок. Впрочем, нельзя сомневаться, чтобы большая часть жителей не приходила к берегу. Редко бывающие здесь европейские корабли, всеобщая чрезвычайная островитян жадность к железу заставляют думать, что выключая матерей с малыми детьми, редкие не собирались у берега.

Итак, если принять, что полагаемое Робертсом число более настоящего третью и уменьшить оною количество народа целого острова, то выйдет жителей только 12 000. Судя по острову, имеющему в окружности более 60 миль, по особенно здоровому климату, по умеренному употреблению кава и по неизвестности здесь любострастного яда, сие население очень малолюдно. Но с другой стороны, беспрестанная война, приношение людей в жертву, умерщвление оных во время голода, крайняя невоздержанность женского пола, предающегося сладострастию с 8-го и 9-го годов возраста и неуважение супружеского союза — чрезмерно препятствуют к размножению народа. Робертс уверял меня, что нукагивки рождают не более двух ребенков, многие же и совсем бесплодны, следовательно, на каждое супружество положить можно по одному только дитяти, что составляет едва четвертую часть, по принятому народосчислению в Европе.

При сем не могу не признаться, что если бы не было здесь англичанина и француза, то по кратковременном нашем пребывании в Тайо-Гое оставил бы я нукагивцев с лучшими мыслями об их нравах. В обращении своем с нами оказывали они всегда добросердечие. При мне были столько честны, что отдавали нам каждый раз кокосовые орехи прежде получения за оные по условию кусков железа. К рубке дров и налитию бочек водою предлагали всегда свои услуги. Сопряженная с трудною работою таковая их нам помощь была действительно немаловажна. Общее всем островитянам сего океана воровство примечали мы редко. Они казались всегда довольными и веселыми. Открытые черты лица их изображали добродушие.

В продолжение десятидневного нашего здесь пребывания не имели мы ни единожды нужды выпалить по ним из ружья, заряженного пулей или дробью. Бесспорно, что тихое и спокойное их поведение могло происходить от боязни нашего оружия и от сильного желания получить от нас какую-либо выгоду. Но какое право имею я испытанные нами добрые поступки их относить к худым источникам, заключая то из мнимых побудительных причин, и еще о таком народе, о котором многие путешественники отзываются с похвалой? Все сие налагало на меня долг почитать сих диких простосердечными и добродушными людьми, но по нижеследующим причинам должен был я переменить о них свое мнение.

Англичанин и француз, обращавшиеся с ними многие годы, согласно утверждали, что нукагивцы имеют жестокие обычаи, что веселый нрав их и лицо, изъявляющие добродушие не соответствуют ни мало действительным их свойствам, что один страх наказания и надежда на получение выгод удерживают их страсти, которые, впрочем, свирепы и необузданны. Европейцы сии, как очевидные тому свидетели, рассказывали нам со всеми подробностями, с каким остервенением нападают они во время войны на свою добычу, с какой поспешностью отделяют от трупа голову, с какой жадностью высасывают кровь из черепа и совершают, наконец мерзкий свой пир. Во время голода убивает муж жену свою, отец — детей, взрослый сын — престарелых своих родителей, пекут и жарят их мясо и пожирают с чувствованием великого удовольствия. Даже и самые нукагивки, во взорах коих пламенеет сладострастие, даже и они приемлют участие в сих ужасных пиршествах, когда имеют к тому позволение!

Долго не хотел я тому верить, все желал еще сомневаться в истине сих рассказов. Но, во-первых, известия сии единообразно сообщены нам от двух, несогласных между собою и разных земель, иностранцев, которые долго между ними живут и всему были не только очевидны, но даже участники. Француз особливо сам признавался, что он всякий раз жертвенные свои добычи променивал на свиней; во-вторых, рассказы их согласовывались с теми признаками, которые сами мы во время краткого пребывания своего приметить могли, ибо нукагивцы ежедневно предлагали нам в мену человечьи головы, также оружия, украшенные человеческими волосами, и домашнюю посуду, убранную людскими костями; сверх сего движениями и знаками часто изъявляли нам, что человеческое мясо почитают они вкуснейшим яством. Все сии обстоятельства совокупно уверили нас в такой истине, в которой желали бы мы лучше сомневаться, а именно, что нукагивцы суть такие же людоеды, как новозеландцы и жители островов Сандвичевых.

Итак, можно ли их оправдывать? Можно ли с Форстером утверждать, что островитяне Южного океана суть народ добродушный? Одна только боязнь удерживает их убивать и пожирать приходящих к ним мореходцев. К вышесказанным нами доказательствам мы можем еще прибавить следующее. За несколько лет назад приставал в порте Анны-Марии американский купеческий корабль. Начальник оного Кваккер послал на берег несколько своих матросов без всякого оружия. Островитяне, едва только приметили их в беззащитном состоянии, вдруг собрались и хотели побить и утащить в горы.

С великою трудностью удалось англичанину Робертсу, при помощи короля, коему представил он вероломство поступка, могущего навлечь на остров худые последствия, исторгнуть американцев из рук сих людоедов. Другое доказательство, что природа отказала сим диким во всяком чувствовании человеколюбия, собственно до нас касается: во всю бытность нашу в заливе Тайо-Гое не только не подавали мы повода к какому-либо негодованию, но, напротив того, всевозможно старались делать им все доброе, дабы внушить хорошее о себе мнение и возбудить если не благодарность, то, по крайней мере, благорасположение, однако, ничего не подействовало.

При выходе кораблей наших из залива, разнесся между нукагивцами слух, что один из них разбился. Сие, конечно, произошло оттого, что мы принуждены были стать на якорь весьма близко берега, как то в седьмой главе упомянуто. Менее нежели в два часа собралось множество островитян на берегу против самого корабля, вооруженных своими дубинами, топорами и пиками. Никогда не показывались они прежде в таком воинственном виде. Итак, какое долженствовало быть их притом намерение? Верно, не другое, как грабеж и убийство. Прибывший в то время на корабль француз подтвердил то действительно и уведомил нас о возмущении и злонамерении жителей всей долины.

Из сего описания нукагивцев, которое покажется, может быть, невероятным, но в самом деле основано на совершенной справедливости, каждый удостоверится, что они не знают ни законов, ни правил общежития и, будучи чужды всякого понятия о нравственности, стремятся к одному только удовлетворению своих телесных потребностей. Они не имеют ни малейших следов добрых наклонностей и, без сомнения, не людьми, но паче заслуживают быть называемы дикими животными. Хотя в описаниях путешествий капитана Кука и выхваляются жители островов Товарищества, Дружественных и Сандвичевых, хотя Форстер и жарко защищает их против всякого жесткого названия, однако, я (не утверждая, впрочем, чтобы они вовсе не имели никаких хороших качеств) не могу иного о них быть мнения, как причисляя их к тому классу, к какому господин Флерье причисляет людоедов, каковыми почитаю я всех островитян[48].

Надобно представить себе только тех островитян, о коих доказано уже, что они точные людоеды, например: новозеландцев, жестоких жителей островов Фиджи, Навигаторских, Мендозовых, Вашингтоновых, Новой Каледонии, Гебридских, Соломоновых, Лузиады и Сандвичевых; добрая слава о жителях островов Дружественных со времен происшествия, случившегося с капитаном Блейем и в бытность на оных адмирала Дантре-Касто, также весьма много помрачилась: и нельзя уже в том ни мало сомневаться, что сии островитяне одинакого свойства и вкуса со своими соседями, населяющими острова Фиджи и Навигаторские.

Одних только жителей островов Товарищества не подозревают еще, чтобы они были людоеды. Одних их только признают вообще кроткими, неиспорченными и человеколюбивыми из всех островитян Великого океана. Они-то наиболее возбудили новых философов с восторгом проповедывать о блаженстве человеческого рода в естественном его состоянии. Но и на сих островах мать с непонятным хладнокровием умерщвляет новорожденное дитя свое для того, чтобы любостраствовать опять беспрепятственно. Да и самые сообщества ареоев, защищаемых Форстером с великим красноречием, не состоят ли из предавшихся любострастию, из коих каждый может быть назван отцеубийцем? Для таковых людей переход к людоедству нетруден. Может быть, чрезвычайное плодородие островов их есть доныне одною причиною, что они не сделались еще ниже других животных?[49]

Сколько ни приносит чести Куку и его сопутникам, что они желали оправдать в неприкосновении к людоедству таких островитян, которые навлекали их в том на себя подозрение, однако, следовавшие за ними путешественники доказали потом неоспоримо, сколь легко одни поверхностные замечания доводить могут до несправедливых заключений. Позднейшие путешествия и точнейшее рассмотрение сих диких людей доставят, конечно, еще многие подобные доказательства погрешностей прежних наблюдателей. Капитан Кук принят был новокаледонцами наилучшим образом, а потому не только не имел на них подозрения в людоедстве, но и приписывает их свойствам величайшую похвалу. Он столько их одобряет, что отдает даже преимущество перед всеми народами сего океана, и говорит, что приметил в них гораздо более кротости, нежели в жителях островов Дружественных. Форстер описывает их столь же выгодно. Напротив того, адмирал Дантре-Касто открыл между ними несомненные следы людоедства, и горе тому мореходцу, который будет иметь несчастие претерпеть кораблекрушение у опасных берегов сего острова! Погрузившийся в безызвестность Лаперуз, оплакав горькую участь несчастного своего сопутника[50], сделался, может быть, и сам жертвою сих варваров!

В бытность нашу в порте Анны-Марии могли мы получить от нукагивцев на оба корабля только семь свиней, из коих каждая была весом менее двух пудов. Сей крайний недостаток в мясной провизии возлагал на меня обязанность зайти к островам Сандвичевым, где полагал я запастись оною достаточно. Хотя все служители были совершенно здоровы, однако, представляя себе, что во все долговременное плавание от Бразилии, выключая первые недели, единственная их пища была солонина, не мог я не опасаться цынготной болезни, невзирая на все предосторожности. Ни нужда поспешать на Камчатку, где долженствовали пробыть, по крайней мере, целый месяц, для того, чтобы быть в состоянии притти в Нагасаки в половине сентября месяца, как такое время, в которое муссон переменяется у берегов японских, ни желание мое взять от Вашингтоновых островов совсем особенный курс от всех предшествовавших мореплавателей, на коем, не без причины, полагать я мог сделать новые открытия, словом, ничего не смел я предпочесть попечению о сохранении здоровья служителей, и должен был непременно коснуться островов Сандвичевых.

Но, чтобы сколько возможно употребить на сие менее времени, решился я не останавливаться нигде на якорь, а держаться только дня два вблизи берегов Овагийских, поелику, по описанию всех мореплавателей, бывших у сего острова, приезжают островитяне к кораблям, находящимся от берегов даже в 15 и 18 милях, для промена жизненных потребностей на товары европейские. Приняв таковое намерение, приблизились мы сначала к юго-восточному берегу. Я думал при сем, что если обойдем весь остров, то верно достаточнее запасемся провизией. Но следствие показало, сколь много обманулись мы в своем чаянии! Подошед к берегу на шесть миль, мы поворотили и держали в параллель оному под одними марселями. Увидев несколько шедших к нам лодок, легли в дрейф.

Все, что островитяне привезли с собою, не соответствовало нимало нашим ожиданиям. Некоторое количество пататов, полдюжины кокосовых орехов и малый поросенок составляли все, что могли мы у них выменять, но и сии малости получили с трудностью и за высокую цену. Островитяне не хотели ничего брать на обмен, кроме одного сукна, которого не было на корабле ни одного аршина в моем расположении. Тканей их рукоделия предлагали они нам в мену множество, но крайняя нужда в провизии требовала запретить выменивать что-либо другое. При сем случае привез один пожилой островитянин очень молодую девушку, уповательно, дочь свою, и предлагал ее из корысти на жертву. Она по своей застенчивости и скромности казалась быть совершенно невинною; но отец ее, не имев успеха в своем намерении, весьма досадовал, что привозил товар свой напрасно.

Худая погода, сопровождаемая дождем и шквалами, была причиною, что после сего не видали мы более ни одной лодки, отплывающей от берега, почему, удалившись от острова, держали при свежем восточном ветре на SSO.

Испытанный нами здесь недостаток в провизии удивлял нас немало, ибо Овагийский берег, у коего мы находились, казался довольно населенным и весьма хорошо возделанным. Виденная нами сторона сего острова имеет, в самом деле, вид прелестный. Судя по оной, нельзя сравнять с сим островом ни одного из Вашингтоновых. Весь берег усеян жилищами, покрыт кокосовыми деревьями и разными насаждениями. Множество лодок, виденных нами ясно у берега, не позволяло сомневаться о многочисленности народа. От низменной восточной оконечности, имеющей небольшое возвышение, поднимается берег мало-помалу до подошвы прекрасной горы Мауна-Ро, высота коей, по исчислению астронома Горнера, составляет 2254 сажени, следовательно, превосходит высоту Тенерифского пика 350 тоазами.

Гора сия, как по своему особенному виду, так и по высоте, есть достопримечательнейшая. Она по справедливости названа столового горою, потому что вершина ее, бывшая непокрытою в сие время года снегом, совершенно плоска, выключая, неприметное почти на восточной стороне возвышение. В первый день нашей здесь бытности, обнажилась она от облаков на некоторые только мгновения, впрочем, скрывается в оных почти беспрестанно. В следующие потом два дня пришлось нам удивляться несколько раз сей страшной громаде, вершина коей занимает пространство, составляющее 13 000 футов, но ни единажды не представлялась она нашему зрению в полном своем виде. Сие вообще случаться должно редко, ибо если верхняя часть и обнажается от влажного покрова, то средина закрыта бывает почти всегдашними облаками, которые кажутся низвергающимися с величественно возвышающейся над оными вершины. В утреннее время, когда воздух не наполнен еще парами, видна гора сия гораздо яснее.

Судя по островитянам, бывшим на корабле нашем, нельзя сравнивать их по наружному виду с нукагивцами, в рассуждении которых составляют они безобразную породу людей. Они ростом меньше и телосложением нестатны, цветом гораздо темнее и тело не распещрено почти совсем узорами, которые столь много украшают нукагивцев. Из всех виденных нами овагийцев не было почти ни одного, который не имел бы на теле пятен, долженствующих быть следствием их любострастной болезни или неумеренности в употреблении напитка кава; но сия последняя причина не может относиться к беднейшей части жителей. Сколько превосходят нукагивцы в физическом отношении овагийцев, столько казались нам сии превосходящими южных своих соседей умственными способностями.

Частое обращение их с европейцами, из коих, а особливо из англичан, находятся несколько на островах сих, способствовало непременно к тому весьма много. Бодрость, проворство и живость в глазах приметили мы более или менее во всех тех, которых имели случай видеть. Овагийцы строят лодки свои и плавают на них гораздо искуснее нукагивцев, которые вообще не имеют в том навыка. Помещенное в путешествии Кука некоторое количество слов показывает величайшее сходство языков, коими говорят жители островов Сандвичевых и Мендозовых. Судя по оному, надобно бы думать, что они могут разуметь друг друга совершенно. Но дикий наш француз не понимал овагийцев вовсе и потому не мог служить там толмачом.

Несколько английских только слов, выговариваемых островитянами довольно ясно, способствовали нам много к уразумению их некоторым образом. Дикий француз, который не разумел, может быть, языка сих островитян по великой разности в выговоре, возымел об овагийцах столь худое мнение, что раскаялся даже в своем намерении поселиться между ними… Он просил меня при сем взять его с собою. Хотя я и имел довольную причину наказать его за худой против нас на Нукагиве поступок, однако, не мог не согласиться на его просьбу, предвидев явно, что он между сими островитянами по свойствам своим будет еще презреннее и несчастнее, нежели на Нукагиве.

На рассвете следующего дня поплыли мы к южной оконечности острова Овайги. По описанию Кука, должна находиться на оной великая деревня, из коей привезено было ему множество жизненных потребностей. Я надеялся как здесь, так и на юго-западной стороне острова получить оные с толикою же удобностью. В 11 часов обошли мы сей Мыс. Он приметен тем, что оканчивается великим тупым утесистым камнем и окружен на несколько сот саженей утесистым каменистым рифом, о который разбиваются волны с великим шумом.

Как скоро усмотрели мы вышеупомянутую деревню, тотчас легли в дрейф в двух милях от берега. Не прежде, как по прошествии двух часов, пришли к нам две лодки. Первая привезла большую свинью, весом около двух пудов с половиною. Мы обрадовались тому немало, и я назначил уже оную для завтрашнего воскресного служителей обеда, но увидев после, что и сей единственной, привезенной к нам свежей пищи купить было неможно, чувствовал сугубую досаду. Я давал за свинью все, что только возможность позволяла. Привезший оную отказывался от лучших топоров, ножей, ножниц, целых кусков ткани и полных пар платья и желал только получить суконный плащ, который бы покрывал его с головы до ног, но мы не были в состоянии дать ему оного.

На другой лодке могли мы выменять малого поросенка, составлявшего всю свежую провизию, полученную нами с трех приходивших лодок. Приезжавшая при сем очень нарядная и бесстыдная молодая женщина, которая говорила несколько по-английски, имела одинакую со вчерашнею участь. Сегодняшняя неудачная с островитянами мена удостоверила нас, что без сукна, которого требовали они даже за всякую безделицу, не можем ничего получить и в Каракакоа, где, как в месте пребывания овагийского короля, известного Тамагама, живут роскошнее; следовательно, и жизненные потребности гораздо дороже. Сколь великая, по-видимому, произошла в состоянии сих островитян перемена в десяти- или двенадцатилетнее только время! Тианна[52], которого взял с собою Мерс в Китай в 1789 г., в бытность свою в Кантоне, желая узнать о цене какого-либо товара, обыкновенно спрашивал: сколько должно дать за то или другое железо?

Целый год уже находился он беспрестанно с европейцами; но вкорененная в нем привычка высоко ценить железо все еще оставалась. Ныне, кажется, овагийские жители металл сей почти презирают. Они едва удостаивают своего внимания и нужнейшие вещи, сделанные из оного. Ничем не могли они быть довольны, если не получали того, что служило к удовлетворению их тщеславия. Не видев более ни одной шедшей к нам лодки, поплыли мы под малыми парусами вдоль юго-западной стороны сего острова; потом в 6 часов начали держать к югу, дабы на время ночи удалиться от берега.

Хотя я и очень мало имел надежды запастись здесь свежею провизией, однако не хотел в том совсем отчаиваться до тех пор, пока не испытаем того у западного берега и в близости Каракакоа. В сем намерении приказал я в час пополуночи поворотить и держать к северу. Густой туман покрывал весь остров. В 8 часов зашел ветер к северу и сделался так слаб, что если бы и был попутный, то и тогда не имели бы мы надежды приблизиться к Каракакоа. Сие неблагоприятствовавшее обстоятельство и неизвестность, получим ли что и в Каракакоа, побудили меня переменить намерение. Я решился, не теряя ни малейшего времени, оставить сей остров и направить путь свой на Камчатку, куда следовало притти нам в половине июля. Но прежде объявления о таковом моем намерении, приказал я доктору Эспенбергу осмотреть всех служителей наиточнейшим образом.

К счастию, не оказалось ни на одном ни малейших признаков цынготной болезни. Если бы приметил он хотя некоторые знаки сей болезни, тогда пошел бы я непременно в Каракакоа, невзирая на то, что потерял бы целую неделю времени, которое было для нас драгоценно, ибо при перемене прежнего плана обязался я притти в Нагасаки еще сим же летом, что по наступлении муссона долженствовало быть сопряжено с великими трудностями. О намерении моем итти немедленно в Камчатку и о причинах, к тому меня побудивших, объявил я своим офицерам. Три месяца уже питались мы одинакою со служителями пищею. Все они радовались, уповая скоро притти в Каракакоа; все ласкались уже надеждою получить свежие жизненные потребности, но, при всем том, сия перемена не произвела ни в ком неудовольствия. Капитан Лисянский, которому не было надобности столько дорожить временем, вознамерился остановиться на несколько дней у Каракакоа и потом уже продолжать плавание свое к острову Кадьяку.

В 6 часов вечера находилась от нас южная оконечность Оваиги NO 87°, восточная сторона горы Мауна-Ро NO52°. Посредством сих двух пеленгов определили мы пункт нашего отшествия, который означен на Ванкуверовой карте под 18°58′ широты и 156°20′ долготы. После маловетрия, продолжавшегося несколько часов, настал свежий ветер от востока и разлучил нас с сопутницею нашею «Невою». Я направил путь свой к SW, потому что имел намерение плыть к параллели 17° до 180° долготы западной. К сему побуждался я, во-первых, тем, что между 16° и 17° широты дуют пассатные ветры свежее, нежели между 20° и 21°; во-вторых, что сей курс есть средний между курсом капитана Клерка, путешествовавшего в 1779 г.[53], и курсом всех купеческих кораблей, плавающих в Китай от островов Сандвичевых. Последние идут обыкновенно по параллели 13° до самых Марианских островов. Новое на таком пути нашем открытие могло быть не невозможным.

В полдень на другой день находились мы в широте 17°59′40'', долготе 158°00′30''. Наблюдения показали, что с восьми часов прошедшего вечера течение увлекло корабль наш на 15 миль к северу и на 8 — к западу. Оно действовало и в следующие потом два дня с равною силою и в том же направлении. В широте 16°50′ и долготе 166°16′ оно сделалось северо-восточное.

Июня 15-го в широте 17° и долготе 169°30′ видели мы чрезвычайное множество птиц, летавших около корабля стадами. Надежда наша сделать какие-либо открытия оживилась чрез то много. Ночь была весьма светлая, внимание наше было всевозможно, однако ничего не приметили. Но, невзирая на то, я остаюсь при мнении, что мы во время ночи проплыли в недальнем расстоянии от какого-либо острова или от великого надводного камня, где птицы сии должны привитать. И на другой день еще довольно летало птиц, которые скрылись незадолго перед полуднем. Лаперуз в 1786, а английский купеческий корабль в 1796 г., находившись к западу от островов Сандвичевых, первый на параллели 22°, последний 18°, открыли два каменистых острова, которые, по объявлению их, весьма опасны[54]. Нельзя сомневаться, чтобы в сей части океана не существовало таковых более.

Июня 18-го в широте 17°30′ и долготе 176°46′ начали мы держать курс несколько севернее. 20-го числа в 19°52′ широты и 180° долготы поплыли мы на NWtW. В сей день перешли через путевую линию капитана Клерка, от которой скоро опять удалились, оставя оную к западу. На пути нашем от Сандвичевых островов до Камчатки всемерно старался я не подходить к его курсу ближе 100 и 120 миль. По довольном отдалении нашем к северу сделался ветер слабее и переменнее и воздух гораздо теплее. До сего времени продолжалась погода чрезвычайно хорошая. Пассатный ветер дул беспрестанно свежий. Редко шли мы менее семи миль в час. Волнения, которое могло бы произвести чувствительную качку и на которое капитан Кинг жалуется, не потерпели мы вовсе. В теплоте чувствовали мы особенную перемену. Ртуть в термометре не поднималась выше 21°, хотя полуденная высота солнца и была 83°30′ и 84°. Нередко опускалась и ниже 20°. От 16°50′ широты и 163° долготы до 21°45′ и 180°00′ действовало беспрестанное течение северо-восточное. После переменилось направление его и было то от NW, то от SW.

Июня 22-го доходила полуденная высота солнца близко 90°. Точное наблюдение оной весьма трудно. Почему астроном Горнер и вычислял предварительно момент истинного полдня по хронометру и измеренную в сей момент высоту признавал за полуденную. Определенная таким образом широта разнствовала от счислимой двумя минутами, каковая разность и прежде несколько дней уже оказывалась. Сегодня перешли мы северный тропик в долготе 181°56′ западной. Наставшее тогда безветрие продолжалось двое суток. Поверхность моря была без всякого колебания, и в точном значении слова уподоблялась зеркалу, чего не примечено мною нигде, кроме Балтийского моря. Горнер и Лангсдорф, пользуясь сим случаем, отправились на шлюпке.

Первый для испытания в разных глубинах степени теплоты воды; второй для распространения познаний относительно морских животных, над коими он в сие плавание произвел многие полезные наблюдения. Ему и в самом деле удалось при сем поймать животное, доставившее ему великое удовольствие. Оное принадлежало к породе медуз, описанное в третьем Куковом путешествии и названное Андерсоном Onisius. Лангсдорф осмотрел с точностью сие прекрасное, распещренное животное. Нельзя сомневаться, чтоб он не издал о нем описания, долженствующего дополнить сообщенное Андерсоном. По двудневном безветрии сделался ветер довольно свежий от востока и сопровождал нас при ясной погоде до 27° широты северной, предела северо-восточного пассата. После сего настали ветры переменные и дули сначала от SO и S. В сей день найдена в широте 29°3′, многими вычислениями лунных расстояний, долгота 185°11′.

В широте 32°, при пасмурной и туманной погоде, сделался ветер свежий от SW с сильными порывами, разорвавшими несколько старых парусов, которых не приказал я отвязать потому, что оные не стоили уже починки. За сим последовало опять безветрие, доставившее нам случай к измерению теплоты воды в море.

Июля 2-го находились мы в широте 34°2′44'', долготе 190°7′45''. Наблюдения показали, что течение увлекло нас в три дня к NOtN на 37 миль. А перед сим июня 29-го нашли мы, что течением снесло нас в сутки к S на 13 минут. Сие переменившееся направление течения было для нас столько же благоприятно, сколько и неожиданно.

Граф Николай Петрович Румянцев, при отправлении нашем из России, снабдил меня наставлением[55], для искания того острова, которого в прежние времена уже искали испанцы и голландцы многократно. Открытие оного и поныне весьма сомнительно. Оно утверждается на одних древних, может быть, баснословных, повествованиях[56]. Испанцы, услышав, что на востоке от Японии открыт богатый серебром и золотом остров, послали в 1610 г. корабль из Акапулька в Японию с предписанием найти на пути сем оный остров и присоединить к их владению. Предприятие сие было неудачно. Голландцы ослепились также мнимым богатством сего острова, послали два корабля под начальством капитана Матиаса Кваста, чтобы нагрузить оные серебром и золотом, но и они, равно как и испанцы, не имели в сем успеха[57].

Бесплодно искали того же капитан корабля «Кастрикома» Фрис в 1643 г. и Лаперуз в 1787. Мне не известно ни одно сочинение, в котором упоминалось бы о параллели, принятой при искании сего острова капитаном Квастом. Вероятно, была оная одна и та же с предписанною Фрису. Кроме сего последнего и Лаперуза, неизвестен мне никто из мореходцев, искавших, действительно, сего острова. Ни Кук на пути своем от Уналашки к островам Сандвичевым, ни Клерк от последних островов в Камчатку в 1779 г. не имели в виду такого искания. Диксон, Ванкувер и другие не сделали того равномерно. Фрису предписали параллель 37°30′, в которой плыл он от 142 до 170 градуса долготы восточной от Гринвича. Лаперуз держался той же параллели от 165°51′ до 179°31′ долготы восточной от Парижа[58].

Хотя весьма малую имел я надежду быть счастливее моих предшественников в отыскании сего острова, а особливо при пасмурной, бывшей тогда, погоде; однако, невзирая на то, почитал обязанностью воспользоваться довольно свежим восточным ветром, дабы испытать, не доставлю ли каких-либо сведений о таком предмете, о котором с давних времен многие географы и мореходцы безуспешно помышляли. Широта сего острова нигде не определена точно и есть неодинакова. Разность оной составляет несколько градусов, почему каждый из мореплавателей и должен избирать параллель по своему усмотрению и следовать по оной к востоку или западу.

Я избрал параллель 36°. В полдень начал держать я курс W при свежем восточном ветре. Под вечер сделался ветер крепкий, а ночью так усилился, что мы принуждены были спустить брам-реи и брам-стеньги и взять все рифы. В 6 часов утра ветер несколько стих и, отходя помалу, сделался южный. Густой туман продолжался по-прежнему. Сие обстоятельство, больше опасностями нам угрожавшее, нежели льстившее успехами, побудило меня оставить дальнейшее искание острова. Итак, переплыв в двадцать часов 3¼ градуса к западу, в 8 часов утра с параллели 36° направили мы путь свой к северу.

Перед самым полуднем, хотя погода и прояснилась, однако я недолго сожалел о перемене курса, ибо с переменою погоды скоро и ветер переменился. Он дул в полдень уже от SW, потом сделался S, принуждая нас и без того держать курс к северу. Беспрестанные в сем море туманы всегда будут затруднять искание сего острова, и превозмочь такое затруднение может разве тот из мореходцев, который займется одним сим предметом и употребит на то несколько месяцев. Поелику в странах сих господствуют западные ветры, то во время искания острова удобнее направлять плавание от запада к востоку, нежели обратно. На пути нашем от тридцатого градуса широты до берегов камчатских почти беспрестанно сопровождал нас густой туман. Атмосфера редко прояснялась, и то на короткое время.

Июля 5-го в полдень увидели мы большую черепаху. Немедленно приказал я спустить гребное судно, чтобы поймать оную. Но труд наш был тщетен, ибо она, как только начали к ней приближаться, нырнула и более не являлась. Сие случилось в широте 38°32′, долготе 194°30′. Мерс в 1788 г. видел почти в том же самом месте черепаху, а именно, под широтою 38°17′′ и долготою 194°50′. Но мы не приметили никаких признаков земли близкой, как то случилось с Мерсом.

Ветры продолжались по большей части переменные при густом тумане и дождливой погоде.

В полдень 11 июля находились мы под 49°17′ широты и по хронометру в долготе 199°50′, следовательно, недалеко от земли. Близость оной обнаруживалась многими признаками. Мы видели в сие время множество птиц, как-то: морских чаек, разные роды нырков, диких уток, род серых жаворонков с желтыми на спине полосками и большую, альбатросу подобную, белую птицу.

Июля 12-го на несколько часов туман прочистился, облака рассеялись и позволили нам взять многие лунные расстояния.

В 8 часов следующего утра увидели мы с салинга берег. Он простирался от NNW к WNW и отстоял от нас глазомерно на 90 или 96 миль. По широте и долготе нашей полагать следовало, что сей берег был лежащий близ мыса Поворотного, названного на английских картах Гавареа. Туман закрыл его от нашего зрения скоро, и мы увидели его опять не прежде 8 часов вечера, когда находились уже почти в широте мыса Поворотного, то-есть 51°21′. Высокая гора, означенная на нашей карте сей части Камчатского берега, ради близости оной к мысу Поворотному, под тем же именем, лежала от нас прямо на N.

Июля 14-го на рассвете увидели мы к N высокий гористый берег и почитали его Шипунским носом. Положение сего мыса показано на многих картах Камчатского берега весьма различно. По нашим наблюдениям, лежит Шипунский нос в широте 53°9′, долготе 200°10′ западной.

Во весь день сей продолжалось безветрие. Под вечер только подул ветер от S, пользуясь которым могли мы приблизиться к берегу. Перед захождением солнца видели пять гор, коими Камчатский берег особенно отличается. Описание и виды оных капитана Кинга весьма точны. Во всю ночь продолжалось опять безветрие. Но в 4 часа утра сделался довольно свежий ветер от веста, который во время приближения нашего к берегу, переходя помалу, отошел к SSO. В 11 часов перед полуднем вошли мы в Авачинскую губу; в 1 час пополудни стали на якорь в порте Св. Петра и Павла, по окончании благополучного плавания в 35 дней от острова Оваги и в 5 ½ месяцев от Бразилии. Больной был один только человек, который через восемь дней выздоровел совершенно.

В свите посланника последовала, между тем, некоторая перемена. Поручик гвардии его и. в. граф Толстой, врач посольства, доктор Бринкин[60] и живописец Курляндцев оставили корабль и отправились в Санкт-Петербург сухим путем. Приняты вновь кавалерами посольства капитан камчатского гарнизонного батальона, Федоров, и брат губернатора, поручик Кошелев. Господин посланник, не имев с собою почетной стражи, выбрал из прибывших с губернатором шестидесяти солдат восемь человек с тем, чтобы, по возвращении из Японии, оставить оных опять в Камчатке. Причем положено было также, чтобы японца Киселева, долженствовавшего быть толмачом в Японии, не брать с собою потому, что он не заслуживал того своим поведением и ненавидим был его соотечественниками; сверх сего, думал посланник, что он, яко принявший христианскую веру, о чем японцы узнали бы в первый день нашего прихода, может подать им повод к негодованию. Дикий француз, увезенный нечаянно на корабле нашем при отбытии от острова Нукагивы, остался также в Камчатке.

Мне хотелось, с согласия доктора, оставить здесь корабельного нашего слесаря, потому что состояние его здоровья казалось весьма ненадежным. Во все время плавания нашего был он здоров, но здесь открылось в нем начало чахотки, усилившейся более от собственного его невоздержания. Перед отходом нашим в Японию он несколько поправился, однако, я все опасался, что он невоздержанием своим подвергнет себя более опасности, наипаче же потому, что в Японии не можно будет иметь надлежащего за ним присмотра. По сим причинам и вознамерился я отправить его в Санкт-Петербург сухим путем, но он изъявил, что хочет лучше умереть, оставаясь со своими товарищами, нежели отправленным быть сухим путем, причем клятвенно уверял меня, что всемерно будет воздерживаться от горячих напитков. Убежден быв сим образом, решился я, наконец, взять его с собою, в чем и мало не раскаивался, потому что он не только воздержанием сохранил себя на обратном пути нашем, но и возвратился совершенно здоровым.

Августа 29-го корабль наш совсем был готов к отходу. 30-го вышли мы из гавани Св. Петра и Павла и легли на якорь в губе Авачинской, в полумиле от устья речки, где наливались водою, находившейся от нас на OSO. На следующий день обедал у нас на корабле губернатор с офицерами здешнего гарнизона. Мы приняли его со всеми почестями, принадлежащими его особе. Исполнение таковой обязанности было для нас тем приятнее, что он на самом деле уверил нас в отличных своих достоинствах и приобрел право на совершенную нашу признательность и уважение.

До 7 сентября продолжалась беспрерывная, туманная погода, а иногда и дождь при S, SO и O ветрах, бывших столь переменными, что часто в один час дул ветер от всех румбов между S и O. Сколь ни неприятно было для нас таковое обстоятельство, однако, сие вознаградилось после тем, что мы дождались привоза нужной провизии из Нижнекамчатска, куда отправлены были губернатором сержант и два казака с шестью лошадьми для взятия там его собственного зимнего запаса и доставления нам оного. Мы обязаны ему за сие тем более, что он пожертвовал для нас такими своими жизненными потребностями, коих не мог достать, как разве в малом количестве и притом худой доброты. Сверх того, приказал он пригнать из Верхнекамчатска для нашего продовольствия трех казенных и двух собственных быков, которые здесь чрезвычайно дороги[61]. Если представить себе при сем, что Верхнекамчатск отстоит от Петропавловска на 400, Нижнекамчатск же на 700 верст и что сей путь не может быть совершен менее, как в три недели, то подлинно надо удивляться готовности к оказанию услуг сего благомыслящего начальника.

Невзирая на то, что я объявил ему непременное свое намерение весьма скоро отправиться в море, просил его не утруждать напрасно своих служителей посылкою их за разными обещанными им съестными припасами в Нижнекамчатск, откуда никаким образом не можно было им поспеть к нашему отходу, он не отложил своего намерения, уповая, что ветер нас задержит и через то он успеет оказать нам свои услуги, в чем он и не обманулся. Продолжительные южные ветры подали случай к исполнению его благоусердного намерения, коему много также способствовало чрезвычайное усердие и особенная расторопность сержанта Семенова, прибывшего через 17 дней с конвоем. Ни один корабль прежде нас не выходил из здешнего порта с таким хорошим и достаточным запасом; почему и намерен я упомянуть здесь о главных вещах, нам доставленных, по коим судить можно, чем Камчатка в состоянии снабдить мореплавателей.

Мы получили в Петропавловском порте семь живых быков[62], знатное количество соленой и сушеной рыбы отменного рода, которую в одном только Нижнекамчатске достать можно[63], множество огородных овощей из Верхнекамчатска; несколько бочек соленой рыбы для служителей и три большие бочки чесноку дикого, называемого в Камчатке черемша, который, может быть, есть лучшее противоцынготное средство, могущее преимущественно служить заменою кислой капусты. Наливка на дикий чеснок, которую в продолжение целого месяца ежедневно возобновлять можно, доставляет здоровый и довольно вкусный напиток.

Сверх сего, запаслись мы и свежим хлебом на десять дней для всех служителей. Мы получили даже для стола нашего несколько и роскошной пищи, как-то: соленой оленины, соленой дичи, аргали или горских баранов, соленых диких гусей и пр. Всем сим одолжены мы единственно господину губернатору, приведшему, так сказать, в движение всю Камчатку для вспомоществования нашего. До прибытия его в Петропавловск могли мы получать одну только рыбу.

Сентября 6-го сделался ветер от NW, при котором снялись мы с якоря и отправились в путь свой. По снятии с якоря приезжал к нам губернатор, дабы пожелать нам счастливого плавания. И в то же время салютовала крепость 13 выстрелами, на что ответствовали мы равным числом. Ветер был столь слаб, что мы, пособием только отлива и двух буксировавших корабль наш гребных судов, могли несколько вперед подаваться. Но в полдень по наступлении прилива принуждены были при входе в пролив, соединяющий Авачинскую губу с морем, стать на якорь на глубине семи саженей. Во время прилива сделался довольно свежий от SO ветер, сопровождаемый то дождем, то густым туманом. Пополудни послал я двух офицеров для измерения глубины около берегов пролива.

Показанная на Куковом плане Авачинской губы разных мест глубина найдена верною, равно и вообще план сего залива с принадлежащими тремя пристанями сделан с величайшей точностью. Сентября 8-го, поутру, сделался северный ветер слабый, преобратившийся скоро потом в свежий, которым проходили мы пролив Авачинский. В 9 часов находились мы уже вне оного. Вначале держали курс SO, потом SSO и StW. Сильная зыбь от SO задерживала несколько наше плавание.

Ветер дул весьма свежий, погода была туманная с дождем непрерывным. В 11 часов лежал от нас малый остров Старичков[64] на NW80°; восточный мыс при входе в пролив на NW20°. Вскоре после сего густой туман закрыл от нас берег; в 12 часов усмотрели мы поворотный мыс на WtN, который закрылся вдруг потом туманом. Ветер дул через всю ночь довольно сильно с большей зыбью от O. В следующее утро сделался он гораздо слабее, но зыбь увеличивалась. Позднее время года и особенный предмет нашего плавания не позволял мне ни о чем более помышлять, как о возможно скорейшем достижении юго-восточного берега Японии. Невзирая, однако, на сие, старался я держать куре восточнее путевой линии капитана Гора, так как в плавании нашем от Сандвичевых островов в Камчатку шли мы восточнее же курса капитана Клерка. Итак, путь наш простирался между курсами Клерка и Гора. Курс последнего перешли мы под 36° широты и 214° долготы в то самое время, когда приближались уже к Японии.

Во всю бытность нашу на Петропавловском рейде продолжался, как то уже упомянуто, беспрерывно мелкий дождь и густой туман. Таковая погода преследовала нас и во все первые дни нашего плавания. Десять дней не видели мы совсем солнца. Наконец, оное показалось, но только на несколько часов. Давно уже ожидали мы с нетерпением ясного дня для просушки постелей и мокрого платья. 11-го, поутру, пошел сильный дождь при крепком восточном ветре, преобратившемся в шторм. В 5 часов пополудни свирепствовал он наиболее; волнение было чрезвычайное.

В полночь шторм немного умягчился, но утих не прежде следующего утра; в полдень сделалось безветрие. Скоро потом начал дуть ветер северный и мало-помалу сделался свежим. Но мы не могли оным воспользоваться, чему препятствовала сильная зыбь от востока. В последний шторм течь была так велика, что мы принуждены были беспрестанно выливать воду. В Камчатке корабль наш со всяким тщанием выконопачен был сверх медной обшивки; а посему и полагали, что течь находится под медною обшивкою, что и, действительно, открылось при осмотре корабля в Нагасаки.

В сей день видели мы много китов и великое множество как морских, так и береговых птиц, из коих некоторые были столько утомлены продолжительным полетом, что садились на корабль и допускали ловить себя руками. Капитан Гор, быв на параллели 45°, только несколько ближе нас к земле, видел также много береговых птиц, подававших ему причину думать, что находился он в близости островов Курильских, коих настоящее положение ему тогда было неизвестно, хотя оное и до того уже определено с некоторою точностью. Паллас в четвертом томе своих о северных странах известиях, в 1783 г. напечатанных, первый, думаю, издал обстоятельное описание сих островов.

Бурная погода, преследовавшая нас почти беспрестанно со времени отплытия из Камчатки, наипаче же шторм, бывший 11 числа, кроме причинения течи, требовавшей непрерывного отливания, принудили нас убить быков наших, коих было живых еще четыре. Они столько измучены были качкою, что мы опасались потерять их.

15-го показалось солнце около полудня на короткое время. Широта, найденная нами, 39°57′29' северная, долгота по хронометрам 208°7′30' западная. В сие время чувствовали мы великую перемену в теплоте. Ртуть в термометре, стоявшая до сего между 8 и 9 градусами, возвысилась до 15 и 16 градусов. Скоро потом настала опять бурная погода. Дождь шел почти беспрерывно. Ветер дул от NO. Волнение было сильное. Хотя ветер сей и благоприятствовал много нашему плаванию, ибо мы редко шли менее 8 и 9 узлов, однако он затруднял нас немало тем, что при скором ходе увеличивалась течь от 10 до 12 дюймов в час; а лежа бейдевинд была оная только 5 и 6 дюймов. Из сего заключили мы, что место течи долженствовало быть в носовой части.

На картах, помещенных в атласе Лаперузова путешествия, означены четыре безымянных острова, из коих дальнейшие к северу должны находиться под 37° широты и 214°20′ западной от Гринвича, также и остров довольной величины под именем Вулкан, под широтою 35° и долготою 214° с другим малым, лежащим от него к S. На карте, доставшейся лорду Анеону с испанского галеона Ностра-Сениора де Кабаданга, исправленной и приобщенной к его путешествию, показаны две купы островов под названием Islas nuevas del Anno 1716 и Islas del Anno de 1664. Севернейшая лежит по сей карте под 35°45′ широты, 19 градусами восточнее Св. Бернардино или под 216°30′ западной долготы от Гринвича; вторая купа на том же меридиане под 35°00′ широты к югу от сих двух куп; остров Вулкан, в широте 34°15′ и, наконец, около двух градусов восточнее, в широте 33-х, остров, названный Penia de las Picos и каменный островок Вауго.

Кажется, что о существовании всех сих островов Арро-Смит сомневается, ибо оные на картах его не означены. Последние, помещенные на Ансоновой карте, показаны также и на новой, весьма хорошей карте, сочиненной французским географом Барбье дю Бокаж и приобщенной к путешествию адмирала Дантре-Касто, изданному естествоиспытателем его экспедиции. Издатель всеобщего, морского, географического словаря упоминает о сей купе островов также с некоторою переменою в широте (в статье Vigie) и ссылается в том на карту, находящуюся во французском Архиве морских карт. Мало верил я, чтобы острова сии существовали, поелику курсы капитанов Гора и Кинга, по отбытий их от берегов Японии, простирались между северною купою и северным Вулканом, также и курс капитана Кольнетта, во время плавания его из Китая к Северо-западным берегам Америки в 1789 г., направлялся между обоими южнейшими купами и притом в таком расстоянии, в котором как капитану Гору, так и Кольнетту не можно было не видать их при хорошей погоде.

Невзирая, однако, на все сие, не хотелось мне упустить случая, чтобы не увериться совершенно в несуществовании островов сих. Почему и приказал я держать курс так, чтобы по означенному на картах положению островов притти к середине оных. Таким образом я удостоверился, что северные, безымянные четыре острова, северный Вулкан, острова, открытые, будто бы, в 1664 г. и южный Вулкан не существуют вовсе, или, по крайней мере, не находятся в том месте, где они показаны на французских картах. Мимо островов, открытых, будто бы, в 1714 г., прошли мы в расстоянии 75 миль, а потому и не могу сказать об оных ничего утвердительного.

Итак, имея достаточные доказательства не верить существованию островов сих, не почел я нужным дать им место на моих картах. Находясь в широте 36° и долготе 213°45′, казалось нам, что мы в половине 6-го часа пополудни увидели несколько островов прямо на западе; однако скоро после узнали, что то были облака, обманувшие нас своим видом. Поелику некоторые из нас все еще думали, что то были острова, действительно, то я и велел держать курс прямо к оным до 7 часов. Прежде наступления ночи все, наконец, удостоверились, что видели не острова, а одни только облака; почему, поворотив, пошли опять прежним своим курсом на SW.

Перемена теплоты воздуха была чрезвычайно чувствительна. Ртуть в термометре стояла между 19 и 21°. Во время плавания нашего от Сандвичевых островов к Камчатке, хотя то было и в средине лета, показывал термометр на сей параллели только 16 и 17°, даже и под 30° широты не возвышалась ртуть тогда до 21°. Сия малая степень теплоты в июне и июле, вероятно, приписана должна быть великому отдалению земли, также и тому, что воздух в первых месяцах лета недовольно еще нагрелся.

С отбытия нашего из Камчатки продолжалась всегда, с малою только переменою, сильная зыбь от NO и O; но 20 сентября, под 34°20′ широты и 215°29′45' долготы, всем нам казалось странным тихое состояние моря, хотя и дул ветер от 50 довольно свежий. А посему и можно подозревать о существовании неизвестной доселе к 30 земли. В сей день увидели мы в первый раз опять летучую рыбу и великое множество касаток, также и птиц, привитающих около тропиков, которые редко бывают видимы в такой северной широте, исключая близость земли.

Я имел намерение побывать у острова, открытого в 1643 г. голландцами, показанного на картах под названием (t′Zuyden Eyland), т. е. южный остров, лежащий к югу от острова Фатзизио, но свирепствовавшая во время бытности вашей на параллели его буря от ONO, при пасмурной, дождливой погоде, не допустила исполнить сего намерения. Курс капитана Кольнетта был в близости сего острова, почему и думать надобно, что он его видел; следовательно, и нельзя сомневаться о точном оного определении. География терпит немалую через то потерю, что искусный сей офицер, воспитанник знаменитого Кука, не издал в свет описания своего путешествия, бывшего в 1789 и 1791 гг. Все известие о его плаваниях состоит только в одной путевой линии, означенной на карте Арро-Смита, помещенной в атласе южного моря. Хотя он в предисловии к описанию своего плавания в 1793 и 1794 гг. и обещал издать в свет прежние свои путешествия, но сие и поныне остается без исполнения.

Рукопись плавания его по Корейскому морю в 1791 г. имел у себя Эразм Гауер в то время, когда он плавал в Китай с лордом Макартнеем и когда должен был предпринять плавание по Желтому морю. Можно бы думать, что английское правительство с намерением скрыло путешествие Кольнетта и Бротона около берегов Японии, но подозрению сему противоречит позволение английского правительства издать все морские путешествия, которые в продолжение 40 лет составляют блестящий период в истории мореплавании, увенчанных славою многих важных открытий. Путешествие капитана Бротона, предпринятое единственно для открытий, чему прошло уже семь лет и поныне еще не издано. Сопутник Ванкуверов мог бы доставить в рассуждении землеописания и мореплавания полезные и важные сведения. Неупователыно, чтобы с погибшим кораблем поглощен был журнал его и карты. Камень, о который разбился корабль Бротона, лежит по карте Арро-Смита в северной широте 26° и восточной долготе от Гринвича 125°40′[65].

Бурная и мрачная погода продолжалась во всю ночь. Однако я не хотел пропустить благоприятствовавшего ветра и взял курс несколько южнее вышеупомянутого южного острова. На старых картах Японии, приложенных к путешествию Кемпфера, к истории путешествий Лагарпа и к истории Японии Шарлевоя, показан остров Фатзизио под широтою 31°40′, т. е. 1°35′ южнее, нежели на карте Арро-Смита, который последуя Данвилю[66], положил сей остров в широте 33°15′, а остров южный или t′Zuyden Eyland под 32°30′. Итак, прежде упомянутые определения не заслуживают никакой доверенности[67].

Поутру NO шторм несколько утих и уклонился к SSW. В 8 часов подул ветер опять от NO и свирепствовал с прежнею силою, быв сопровождаем великим дождем. Во время скорой перемены ветра от SW к NO, при которой несколько минут было довольно тихо, показались многие бабочки и морские нимфы, бывшие явным признаком близости земли; в сие же время прилетела на корабль сова, которую естествоиспытатель Тилезиус срисовал и почитал сие для себя немаловажным приобретением; погода была так пасмурна, что горизонт наш был неясно виден. Возвышение ртути в барометре, при сей бурной погоде, было столь велико, что, судя по прежним примечаниям, никак не ожидал я того, а именно: 29 дюймов 45 линий. Горнеру удалось взять несколько высот в полдень, по коим найдена широта 31°13′; долгота же вычислена 220°50′, совершенно сходственная с счислимою.

В сии последние сутки переплыли мы 181 милю и по карте находились около¼ севернее средины пролива Ван-Димена, которым пройти имел я намерение, а потому и держал курс W. Только днем склонялись мы несколько к северу, в чаянии увидеть землю. Мне не известно ни одно описание, в коем бы упоминалось о сем проливе, даже положение оного на французских и английских картах показано весьма различно. По Арро-Смитовой карте лежит пролив между островом Ликео, отделяемым от большого острова Киузиу узким проливом, и островом, именуемым Танао-Сима. На французских же картах показан он между островами Киузиу и Ликео. Широта входа в оный довольно, впрочем, сходствует на обоих. Вскоре увидим, что показание сего пролива как на французских, так и английских картах весьма несправедливо.

По прибытии нашем в Нагасаки, рассказывал мне капитан Мускетер, начальник бывшего там голландского корабля, что пролив сей открыт в начале 17 столетия случайным образом: а именно, что один голландский корабль, шедши из Нагасаки в Батавию, пронесен сильным штормом вдоль пролива сего; почему капитан сего корабля, называемый Ван-Димен, дал ему свое имя. Мускетер, казавшийся мне весьма мало сведующим человеком, обещался прислать мне одну старую голландскую книгу, в которой находится, по словам его, повествование об открытии сего пролива. Вероятно, что японская недоверчивость и подозрение не позволили ему исполнить своего обещания.

24-го был первый хороший день с отплытия нашего из Камчатки, которым и не упустили мы с Горнером воспользоваться для поверения своих хронометров. Сие близкое сходство не позволяло сомневаться нам о верном ходе хронометров, и я с нетерпением ожидал скоро увидеть берег Японии, положение которого могли мы при сих обстоятельствах определить с точностью. Множество бабочек, морских нимф, береговых птиц, плавающих древесных ветвей и травы уверяли нас довольно, что мы находились от оной в близости.

28-го, в 10 часов перед полуднем, показалась нам, наконец, Япония на NW в то самое время, когда наблюдали мы лунные расстояния. Немедленно переменил я курс свой и велел держать на NW при слабом WSW ветре. В полдень широта наша, обсервованная многими секстантами с великою точностью, была 32°5′34''; долгота 226°22′15''. Ветер, дувший до сего слабо, сделался в 4 часа пополудни немного свежее и способствовал вам подойти ближе к земле; но при захождении солнечном все еще находились мы в расстоянии от ближайшего к нам берега более 20 миль, где достать дна не можно было 120 саженями. На рассвете следующего дня видели мы землю на NW 10°, но, только что начали держать курс к оной, вдруг помрачилось небо.

Мы не только потеряли берег из виду, но и видимый наш горизонт простирался не далее одной английской мили. Ветер дул сильно от NO, дождь шел беспрерывно. При сих обстоятельствах почитал я приближение к берегу бесполезным и опасным; наипаче же потому, что мы на карты, хотя оные были и лучшие, не могли никак положиться. Оные не заслуживали доверенности по несходству в показаниях долготы и широты главных мест, положения берегов, островов и даже пролива Вандименова. Мы стали держать курс к WSW и W под малыми парусами. Под вечер сделался ветер еще сильнее. Великий дождь продолжался беспрестанно. Небо грозило страшными тучами. Почему я и решился под зарифленными марселями остаться до утра.

В полночь сделался совершенный шторм. Тогда мы поворотили к осту и продолжали лежать сим курсом во весь следующий день, в который буря свирепствовала с прежнею силою. Ночью шторм утих и ветер сделался от SO. На рассвете дня начало проясниваться. Скоро после показалось и солнце. Почему и направили мы курс свой к берегу. Но сильное волнение от SO и беспрестанное понижение ртути в барометре, невзирая на сияние солнечное, позволившее с довольною точностью обсервовать нам широту 31°7′ северную и долготу 227°40′ западную, были верными предвестниками нового от 50 шторма. До 11 часов продолжали мы плыть к западу; потом, поворотив к югу, поставили столько парусов, сколько кораблю нести можно было. В полдень состояние погоды не позволяло уже более сомневаться о наступающей буре. Волны, несущиеся от SO, казались горами. Бледный свет солнца скоро помрачился бегущими от SO облаками.

Ветер, постепенно усиливаясь, достиг в один час пополудни до такой степени, что мы с великою трудностью и опасностью могли закрепить марсели и нижние паруса, у которых шкоты и брасы, хотя и по большей части новые, были вдруг прерваны. Бесстрашие наших матросов, презиравших все опасности, действовало в сие время столько, что буря не могла унести ни одного паруса. В 3 часа пополудни рассвирепела, наконец, оная до того, что изорвала все наши штормовые стаксели, под коими одними мы оставались. Ничто не могло противостоять жестокости шторма. Сколько я ни слыхивал о тайфунах, случающихся у берегов китайских и японских, но подобного сему не мог себе представить. Надобно иметь дар стихотворства, чтобы живо описать ярость оного.

Довольно здесь рассказать только о действии его на корабль наш. По изорвании штормовых стакселей, мы желали поставить зарифленную штормовую бизань, но сего сделать совершенно было невозможно, и потому корабль оставался без парусов на произвол свирепых волн, которые, как казалось, ежеминутно поглотить его угрожали. Каждое мгновение ожидали мы, что полетят мачты. Хорошая конструкция корабля и крепость вант спасли нас от сих бедствий.

О состоянии атмосферы в сие время лучше всего судить можно по необычайно низкому падению ртути в барометре. Она опустилась вдруг столько, что в 5 часов уже не только ее не видно было, но даже и при сильном колебании барометра, при коем мы полагали, по крайней мере, 4 или 5 линий выше и ниже среднего состояния, не показывалась. Барометр наш имел разделение не ниже 27 ½ дюймов; итак, высота ртути в барометре была не более 27 дюймов и 2 линий, и можно даже заключить, что оная была не больше 27 дюймов, а может статься и еще менее, ибо оная появилась опять не прежде, как по прошествии почти 3 часов. В полдень показывал барометр 29 дюймов и 3 ½ линии; следовательно, в пятичасовое время падение ртути было 2 ½ дюйма.

Не спорю, что бывают бури еще сильнее. Ураганы, случающиеся почти ежегодно у Антильских островов, свирепствуют, может быть, с вящшею жестокостью; но я не помню, чтобы где-либо упоминалось о подобном состоянии барометра, выключая повествуемого аббатом Рошоном об урагане, случившемся у Иль-де-Франса февраля 1771 г., причем падение ртути в барометре было до 25 французских дюймов, следовательно, 3 ½ линиями ниже, нежели у нас, если принять, что ртуть в нашем барометре опустилась и до 27 дюймов. Хотя целость мачт ответствовала нам, с одной стороны, за безопасность нашего корабля, но другое вящшее бедствие нам угрожало. Буря от OSO несла корабль прямо к берегу, и мы находились уже не в дальнем расстоянии от оного. Я полагал, что ежели сие продолжится до полуночи, то гибель наша неизбежна. Первый удар о камень раздробил бы корабль на части, причем жестокость бури не позволяла иметь никакой надежды к спасфению. Одна только перемена ветра могла отвратить сие крайнее бедствие.

В 8 часов вечера ветер от OSO переменился на WSW, и тогда мы находились вне страха. При скорой перемене ветра ударила жестокая волна в заднюю часть корабля нашего и отшибла галлерею с левой стороны. Вода, влившаяся в каюту, наполнила оную до 3 футов. Перемене ветра предшествовал штиль, весьма краткое время, по счастию, продолжавшийся, во время которого успели мы и поставить зарифленную, штормовую бизань, дабы можно было хотя некоторым образом держаться к ветру. Не успели управиться с работою, как вдруг подул опять жестокий ветер в новом направлении от WSW. В 10 часов казалось, что шторм начал умягчаться, и к немалой нашей радости показалась ртуть в барометре. Сей был надежнейший признак, что буря не увеличится до прежней степени. В полночь довольно было уже приметно, что ветер утихать начал, однако продолжал дуть весьма крепко, что нам не неприятно было, ибо, если бы шторм от WSW не равнялся несколько силою своею с бывшим от OSO, тогда прежнее волнение не могло бы уничтожиться скоро, в каковом случае мачты наши подвергнулись бы от жестокой зыби большей опасности.

Течь корабля, бывшая во время сего шторма, причиняла нам менее забот, нежели мы ожидали. Прежде увеличивалась оная обыкновенно от 7 до 12 дюймов в час; но теперь не было более 15, что много нас успокаивало. Невзирая на то, однако, весьма сильная качка корабля чрезмерно затрудняла отливание воды. По восстановившемся спокойствии в атмосфере последовал прекраснейший день, бывший очень благовременным для приведения опять в порядок нашего корабля, который хотя сам собою и не повредился, однако такелаж требовал немалой поправки. Утихавший ветер дул от запада. Как скоро поставили паруса, что учинено не прежде полудня, приказал я держать к N. В 6 часов вечера увидели мы берег на WNW в расстоянии около 45 миль. Во всю ночь продолжалось безветрие. Волнение, не совсем еще успокоившееся, увлекало нас несколько к востоку.

В 9 часов следующего утра открылся берег прямо на W, к коему приближались мы медленно. В полдень отстоял он от нас на 31 милю и простирался от 43 до 84° NW. В сие время обсервованная широта была 31°42′00'', долгота 227°42′30''. В половине третьего часа находились мы от берега в расстоянии на 20 миль. Но вдруг потом сделалось почти безветрие, которое продолжалось до 10 часов вечера и было причиною, что корабль подвигался вперед очень мало; однако довольно сильное течение от NO приблизило нас между тем на несколько миль к берегу.

В 10 часов вечера сделался слабый ветер от ONO, которым плыли мы под малыми парусами на SO. В 4 часа пополуночи начал дуть ветер свежий от NtO, и тогда стали мы держать к берегу. Хотя течением много снесло корабль к югу, но при всем том на рассвете могли мы еще видеть ту часть берега, которая вчера была осмотрена.

Известное положение острова Вулкан, близость, в коей находились мы от сего берега, и о котором японцы были известны[68], и твердое уверение толмачей, что острова Ликео вовсе нет подле Японии, были для меня убедительными доказательствами, что сей остров, показанный на английских картах на северной стороне Ван-Дименова пролива, а на французских на южной стороне оного, не существует вовсе, и что имя сие принадлежит только той купе островов, из которых самый большой, известный под сим именем, лежит в широте около 27°. Основываясь на сих известиях, казавшихся мне достаточными, назвал я на карте своей южную часть Киузиу, Сатцума, как таким именем, которое почти на всех древнейших картах действительно находится.

Японцы утверждают, что король островов Ликео, имеющий свою столицу на великом острове сего имени (который описывали они весьма богатым и сильным), зависит от князя Сатцумского, коему он в случае войны обязан посылать знатные, вспомогательные морские силы, и что он при каждом восшествии на престол нового японского императора должен посылать своего посланника в Иеддо. Впрочем, не отвергают они и того, что сей король ликейский признает также главою своею и китайского императора и как первому, так и второму платит дань для того, чтобы сохранить мир. Ликейцы, по утверждению японцев, ради кротких и изнеженных свойств своих столь много любят мир и спокойствие, что японцы называют их по сей причине женщинами.

Сия полагаемая весьма сомнительная зависимость ликейцев от японцев, также малосведение последних в землеописании и совершенное незнание в опредении расстояний[69] суть причины, что японцы помещают Ликейские острова на своих картах гораздо ближе к своим берегам, нежели оные в самом деле находятся. Европейцы, доставившие нам в первый раз карты Японии, скопировали оные с японских со всеми их погрешностями, а сие и было причиною, что и новые географы смешивают некоторые острова Ликейские с островами Яконо-Сима и Тенега-Сима, лежащими против берегов Сатцума в расстоянии от 25 до 30 миль и составляющими южную сторону Ван-Дименова пролива.

В 11 часов приблизились мы к упомянутому мнимому проходу на 15 миль, откуда увидели несколько малых островов и приметили, что оный окружен со всех сторон берегами. Итак, узнав, что проход между островами невозможен, не почел я нужным продолжать дальнейших испытаний, потому что оные, при неблагоприятствовавшем ко входу в залив ветре, не только сопряжены были бы с потерею времени, но и могли бы еще возбудить в недоверчивых японцах, постановивших законом, чтобы даже и россияне не приближались ни к каким другим берегам их, кроме Нагасаки, такое негодование, которое навлекло бы вредное последствие на успешное окончание дел посольственвых. И потому приказал я держать курс на WtS к юго-восточной оконечности Сатцума.

Как скоро начали держать курс к юго-восточной оконечности Сатцума, вдруг увидели еще берег на SW, который почитал я островом Танао-Сима, составляющим по Арро-Смитовой карте южную сторону пролива Ван-Дименова. Остров сей, как то узнал я в Нагасаки, называется собственно: Яконо-Сима[70]. Жители нагасакские посещают его очень часто ради хорошего леса. Все дойки, доставленные на корабль наш, выключая камфарное дерево, привезены были, как то меня уверяли, с сего острова. Он весьма низок. В первый раз, когда мы его усмотрели, имел вид острова Лавенсари, что в Финском заливе. Вершины деревьев казались сначала выходящими из моря; после же, когда вошли мы далеко в пролив, можно было весь остров обнять одним взором. Поверхность острова вообще плоская и покрытая вся лесом, дающим ему приятный вид.

В 2 часа была глубина 75 саженей. Дно состояло из песка серого цвета, смешанного с черными и желтыми пятнами, и из раздробленных раковин. Ветер утих мало-помалу. В сие время мы увидели идущую прямо на нас струю течения, встречного с прежним, и вскоре попались в оную. Она несла с собою весьма много травы, изломанных пней и досок. Корабль рулю не повиновался, и его влекло к берегу. В половине пятого часа сила течения уменьшилась столько, что кораблем опять управлять можно было, почему и велел я держать курс параллельно к берегу, т. е. на SW. Скоро потом показался небольшой, высокий остров с двумя широкими вершинами, который признали мы островом Вулканом. С вершины мачты видны были некоторые малые острова, также и южная оконечность Сатцума.

Ясная ночь и слабый ветер были причиною, что мы не легли в дрейф, но продолжали итти под малыми парусами. На Сатцуме и на острове Яконо-Сима горел огонь во многих местах, почему ночное наше плавание и могло быть, при некоторой осторожности, совершенно безопасным. Глубина, которую измеряли мы беспрестанно, была от 50 до 60 саженей. Грунт одинаков с найденным нами при входе пролива. Многие, горевшие на берегу огни, вероятно, служили сигналами, ибо показавшийся довольной величины европейский корабль, без сомнения, озаботил боязливый народ сей страны.

На рассвете увидели мы небольшой остров, названный мною Серифос. Он состоит из толого камня, имеющего в поперечнике около мили. Прямо на W от сего острова, в расстоянии около 24 миль, лежит остров Вулкан, в близости коего на восточной стороне находится другой и почти равной с ним высоты остров, получивший имя Аполлос. Четвертый остров, в 15 милях к югу от Вулкана, около шести миль в окружности, назвал: я Юлией. Далее к западу видели мы еще остров, превосходивший все сии величиною, который показан на карте нашей под именем Сант-Клер, потому что как на французских, так и на английских картах находится остров сего имени, которого означение на картах хотя и разнствует с широтою виденного нами острова полуградусом, но из всех островов, означенных на тех же картах у юго-восточных берегов Японии, сей последний сходствует с ним гораздо больше, нежели все прочие.

Сверх того, я хотел удержать такое название, к коему по старым картам сделана уже привычка. Мне казалось не бесполезным отличить особенными именами все прочие острова, находящиеся в проливе Ван-Димена, определенные нами с великою точностью, но как я не мог узнать собственных японских названий, то и принужден был дать им имена по своему произволению.

В 7 часов утра находилась от нас южная оконечность земли Сатцума прямо на N. Мыс сей, названный мною в честь старого адмирала Чичагова, знаменитого долговременною полезною своею службою, а особливо путешествием своим к северному полюсу и победами, одержанными им над шведским флотом, состоит из выдавшегося тупого каменного утеса, близ которого находятся два другие каменные возвышении: одно острое, а другое круглое.

Как скоро обошли мы южную оконечность земли Сатцума, то показалась нам высокая, конусообразная гора, стоящая на самом краю берега. Она названа мною пик Горнер, именем нашего астронома, и лежит под 31°9′30'' широты и 229°32′00'' долготы. Положение сей достопримечательной горы определено Горнером с величайшей точностью. Она и остров Вулкан составляют два вернейших признака пролива Ван-Димена. В сие время открылся на NO залив величины необозримой, который углублением своим, далеко простирающимся к северу, казался быть проливом, но, вероятно, имеет там предел свой. Залив сей, у коего лежат на SO мыс Чичагов, а на NW пик Горнер, имеет прекраснейший вид. На северной стороне оного лежит в беспорядке множество великих камней, из коих два, имеющие вид свода, показались нам достойными особенного внимания.

Весь залив, кроме северной его части, окружен высокими горами, покрытыми прекраснейшею зеленью. Пик Горнер, стоящий на самом краю и кажущийся выходящим из воды, придает много красоты сему заливу. Отсюда пошли мы на NW½W к оконечности, между коею и пиком Горнером находится другой весьма красивый залив, разделяемый выдавшеюся к северу оконечностью на две части, из коих одна лежит к западу, а другая к NO. На прекрасной долине, составляющей берег западной части, видны были пространные поля, небольшой город и правильно расположенные лесочки.

Высокий, острый, подобно обелиску, камень стоит в недальнем расстоянии от берега, составляющего в сем месте небольшой залив, где стояло на якоре несколько японских судов. Позади долины, далеко внутрь земли, лежит ровная гора, на средине коей возвышается пик немалой высоты. 3 полдень обсервованная широта нашего места была 31°9′07'', Она совершенно сходствовала со счислимою. Сие показывает, что течение здесь непостоянное, но происходит от правильного прилива и отлива, и бывает столь сильно, что корабль при слабых ветрах не повинуется рулю.

Юго-восточный берег земли Сатцума, до юго-восточнейшей своей оконечности, имеет направление почти NOt и SWtS. При сей оконечности оного находится залив. До сего места составляют берег утесистые камни. Я не думаю, чтобы на сей стороне было где-либо место для якорного стояния. Берег горист, но нет ни одной горы, которая отличалась бы особенно своею высотою. Напротив того, от юго-восточной оконечности до мыса Чичагова берег имеет вид приятнее. Берега к воде низменны и вмещают в себе многие заливцы. Сия сатцумская сторона кажется быть плодоноснейшею, а потому, уповательно, есть и многолюднейшая. Многие огни, горевшие ночью вдоль по берегу, и великое множество лодок, ходивших туда и сюда на гребле и под парусами, казались быть достаточным тому доказательством. От последнего до пика Горнера берег имеет направление NWtN, а от сего почти W до юго-западной оконечности, у коей находится упомянутый уже мною залив. Сия часть берега весьма приятна.

Мы, плыв от оного в недальнем расстоянии, могли видеть все совершенно ясно и любовались прекраснейшими видами, достойными кисти искусных живописцев. Частая и скорая перемена в положении корабля представляла взору нашему беспрерывно новые картины. Весь берег состоит из высоких холмов, имеющих вид то купола, то пирамиды, то обелиска, и охраняемых, так сказать, тремя облежащими высокими горами. Роскошная природа украсила великолепно сию страну, но трудолюбие японцев превзошло, кажется, и самую природу. Возделывание земли, виденное нами повсюду, чрезвычайно и бесподобно. Обработанные неутомимыми руками долины не могли бы одни возбудить удивления в людях, знающих европейское настоящее земледелие, но, увидев не только горы до их остроконечных вершин, но и вершины каменных холмов, составляющих край берега, покрытые прекраснейшими нивами и растениями, нельзя было не удивляться.

Темносерый мрачный цвет каменного вещества, служащего оным основанием, в противоположность с плодоносными вершинами, представлял такой вид, который был для нас совершенно новым. Другой предмет, обративший на себя наше внимание, была аллея, состоявшая из высоких деревьев и простиравшаяся вдоль берега через горы и долины, пока досязало зрение. В некотором между собою расстоянии видны были беседки, вероятно, служащие местами для отдохновения пешеходцев. Нельзя, кажется, иметь более попечения об удобности прохожих. Аллеи должны быть в Японии не необыкновенны. Мы видели одну, подобную сей, в близости Нагасаки, также и на острове Меак-Сима.

Берега, окружающие залив Сатцумский, весьма гористы. Горы северного берега сего залива отличаются еще тем, что имеют вид волнообразный; посреди их возвышается тот самый пик, который видели мы вчерашний день и о коем мною уже упомянуто. К северо-западу от него виден пик двувершинный, прилежащий плоской горе, беспрестанно дымящейся. Сия гора, кажется, должна быть, по описанию, гора Унга, соделавшаяся достопамятною во время гонения на христиан в Японии потому, что с оной в жерло сего вулкана низвергали обращенных в христианскую веру иезуитами японцев, которые не хотели опять возвращаться к вере своих предков. Мыс, составляющий северную Сатцумскую оконечность, назвал я мыс Кагул в память славной победы, одержанной графом Румянцевым над многочисленною турецкою армией.

Во весь день окружало нас множество японских лодок, ходивших туда и сюда в разных направлениях. Но они не подходили к вам ни однажды так близко, чтобы можно было переговаривать с бывшими на оных людьми; напротив того, всевозможно старались держаться от нас далее. Мы делали им знаки и заставляли земляков их кликать громогласно на японском языке, но все было тщетно. Рабское повиновение есть как будто врожденное японцев свойство, которое, бесспорно, досталось им также в удел, как и всем другим народам, несущим иго азиатского деспотизма. Им поведено не иметь с иностранцами ни малейшего сообщения. Исполняя сие в совершенной строгости, не отвечают они ни одного слова даже на приязненные, невинные вопросы.

От мыса Номо до входа в залив Нагасаки видны были позади маленьких каменных островов многие малые заливы, с прекраснейшими по берегам их долинами. Берег представлял вообще взору нашему яснейшие признаки рачительнейшего возделывания земли, с прелестными видами, украшаемыми необозримыми рядами насажденных деревьев. Позади долин простирается земля к северу цепью гор, одна другой прилежащих. В полдень обсервованная широта нашего места была 32°36′40'' но мы находились еще южнее Нагасаки. В сие время пришла к кораблю нашему лодка с японским чиновником, который, разведав несколько об нас, немедленно удалился. Через два часа потом прибыл к нам другой чиновник и оставался на корабле до тех пор, пока мы, войдя в залив Нагасаки, в половине шестого часа вечера стали на якорь.

По сей причине не могу я удовлетворить читателя обстоятельным описанием сего государства, хотя пребывание наше продолжалось в оном более шести месяцев. Я намерен только рассказать здесь те происшествия, которые нарушали иногда тишину нашего заточения. Большая часть оных не заслуживает особенного внимания; но я не хочу и таковых пройти в молчании, поелику все, относящееся до малоизвестного государства, любопытно. Сверх того, простое, но верное представление случившегося с нами может некоторым образом привести прозорливого читателя к общим заключениям.

Не излишним поставлю я упомянуть, во-первых, о нашем невольничестве и о явной к нам недоверчивости японцев, не оставляя, впрочем, и оказанных посланнику нашему разных преимуществ, которым не было до того в Японии примера.

Первое доказательство строгой японцев недоверчивости состояло в том, что они тотчас отобрали у нас весь порох и все ружья, даже и офицерские охотничьи, из коих некоторые были очень дорогие. После четырехмесячной просьбы позволено было, наконец, выдать офицерам ружья для чищения, но и то поодиночке; спустив довольное потом время, выдали только несколько вместе. Полученные обратно ружья, не быв долгое время чищены, оказались по большей части испорченными. Впрочем, офицерам оставлены были при них шпаги, каковым снисхождением не пользуются никогда голландцы. Солдатам предоставили также ружья со штыками, чего голландцы и требовать не могут, ибо они столько осторожны, что никогда не показываются здесь в военном виде.

Всего удивительнее казалось мне то, что посланнику нашему позволили взять с собою на берег солдат для караула и притом с ружьями. Но сие преимущество допущено с величайшим нехотением. Толмачи всемерно старались несколько дней сряду уговорить посланника оставить свое требование. Они представляли ему, что оное не только противно их законам, но что и народ возьмет подозрение, увидев вооруженных иностранных солдат на берегу. Такового случая, говорили они, не было никогда в Японии. Само правительство подвергнется опасности, если на сие согласится. Видя, что все их представления не могли преклонить посланника оставить почетный караул свой, просили они его взять по крайней мере половину только солдат. Но он и на сие не согласился.

Настояние японцев, чтобы не иметь вооруженных иностранных солдат в своем государстве, было, кажется, единственное только справедливое их от нас требование. Ибо между просвещеннейшими нациями Европы иностранные послы не имеют своего караула. Сие обстоятельство было столь важно, что нагасакский губернатор не мог на то решиться сам собою. Более месяца продолжалось от начала сих переговоров до того времени, как позволено посланнику съехать на берег. Губернатор, вероятно, посылал между тем курьера в Иеддо.

По объявлении о сем малом торжестве над японцами, возвращаюсь я опять к унижениям, которые заставляли они чувствовать нас в полной мере. Мы не могли не только съезжать на берег, но и не имели даже позволения ездить на гребных судах своих около корабля в некоем расстоянии. Шестинедельные переговоры могли только склонить наконец японцев назначить на ближайшем берегу для прогулки нашей место, к чему убеждены они были болезнью посланника. Место сие находилось на самом краю берега. Оное огородили они с береговой стороны высоким забором из морского тростника. Вся длина его превосходила немногим сто шагов, ширина же не более сорока шагов составляла. С двух сторон стража наблюдала строгое хранение пределов.

Все украшение сего места состояло в одном дереве. Никакая травка не зеленела на голых камнях целого пространства. Явно видно, что место сие не соответствовало своему назначению, а потому и оставалось без предназначенного употребления. Для одних астрономических наблюдений наших, в коих японцы нам не препятствовали, приносило оно великую пользу. Когда отходило корабельное гребное судно к сему месту, называемому ими Кибач, тогда вдруг флот их в 10 или 15-ти судах снимался с якоря и, окружив оное со всех сторон, провожал туда и обратно.

В первый день прибытия нашего познакомился я с начальниками голландских кораблей и крайне желал продолжения сего знакомства. Но ни мне, ни голландцам не позволено было посещать друг друга. Японское правление простерло так далеко свое варварство, что запретило нам даже послать с голландцами, отходившими из Нагасаки в Батавию, письма и лишило тем желанного случая писать в свое отечество. Посланнику только позволено было отправить донесение к императору, но и то с таким условием, чтобы писать кратко об одном плавании из Камчатки в Нагасаки, присовокупя к тому извещения о благосостоянии всех, на корабле находившихся. Сие к государю нашему написанное донесение велели толмачам перевести на голландский язык и доставить губернатору с подлинника копию, которая так точно была бы написана, чтобы каждая строка оканчивалась однофигурною с подлинником буквою.

По сравнении такой копии с подлинником прислал губернатор донесение на корабль с двумя своими секретарями, чтобы оное в глазах их было запечатано. При отходе голландских кораблей приказали нам не посылать к оным своего гребного судна ни под каким видом. Когда я во время прохода мимо нас голландских кораблей спрашивал начальников оных об их здоровье и желал им счастливого плавания, тогда ответствовали они мне одним маханием рупора. Начальник голландской фактории извинялся в письме своем к нашему посланнику, что управляющим кораблями запрещено было наистрожайше не подавать ответа на вопросы наши ни малейшим голосом. Нельзя найти равносильных слов к выражению такого варварского уничтожительного поступка.

Крайне жалко, что просвещенная европейская нация, обязанная политическим бытием своим одной любви к свободе и ознаменовавшаяся славными деяниями, унижается до такой степени из единого стремления к корысти и рабски покоряется жестоким повелениям. Невозможно смотреть без негодования на повержение почтенных людей к стопам японских чиновников, не имеющих иногда никакого просвещения, и которые не отвечают на сие уничижительное изъявление почтения ни малейшим даже мановением головы.

По сообщении посланнику позволения иметь на берегу свое временное пребывание отвели ему жилище довольно приличное. Но едва ли укреплен столько в Константинополе семибашенный замок, сколько Мегасаки. Так называлось место пребывания нашего посланника. Сей дом находился на мысу столь близко к морю, что во время прилива подходила вода с восточной и южной стороны оного к самым окнам, ежели можно назвать окном квадратное в один фут отверстие, переплетенное двойною железною решеткою, сквозь которую проходил слабый свет солнца. Высокий забор из морского тростника окружал строение не только с береговой, но и с морской стороны. Сверх сего сделаны были от ворот два забора, простиравшиеся в море столь далеко, как вода отходила во время отлива. Они составляли закрытый путь для гребных судов наших, приходивших с корабля к посланнику.

Предосторожность, едва ли совсем не излишняя[72]. Большие ворота с морской стороны запирали всегда двумя замками: ключ от наружного замка хранил караульный офицер, находившийся на судне вблизи корабля, от внутреннего же другой офицер, живший в Мегасаки. Итак, если шла шлюпка с корабля в Мегасаки, то хранитель наружного ключа должен был ехать вместе, дабы отпереть внешний замок, после чего отпирали уже и внутренний. Подобное сему происходило и тогда, когда надобно было ехать кому на корабль из Мегасаки. Ворота не оставались никогда незапертыми, ниже на самое малейшее время. Если и знали, что по прошествии пяти минут надлежало ехать обратно, то и тогда запирали неупустительно.

Береговая сторона Мегасаки охраняема была с такою же предосторожностью. Крепко запертые ворота составляли предел малого двора, принадлежавшего к дому посланника. Отведенные нам магазины находились вне сего двора. Частые наши в оных надобности утомили, наконец, караульных офицеров, и ворота оставались незапертыми; однако другой двор перед магазинами окружен был множеством караулов. Двенадцать офицеров, каждый со своими солдатами, занимали сии караулы и сменялись ежедневно. Сверх того, построены были три новые дома, в коих жили другие офицеры, долженствовавшие бдительно примечать за нами.

На дороге к городу были многие ворота в недальнем одни от других расстоянии, которые не только что запирались, но и при каждых находился всегдашний караул. В последнее время нашего пребывания двое первых ворот оставляли незапертыми, но часовые никогда не отходили от оных. Приезжавших с корабля на берег пересчитывали каждый раз, и шлюпка не могла возвращаться с берега, пока не было на ней опять числа людей, равного прежнему. Если кто из офицеров корабля хотел ночевать в Мегасаки, то один из живших на берегу должен был вместо него ехать на корабль: равномерно, когда офицер, принадлежавший к свите посланника, оставался ночевать на корабле, тогда надобно было вместо него послать на берег одного из матросов. Число живших в Мегасаки не могло ни увеличиться, ни уменьшиться. При сем не смотрели на чин, но наблюдали строго одно только число людей.

Все гребные суда наши требовали починки. Мне хотелось сделать на баркасе своем палубу и обшить ее медью. Почему и просил я о месте на берегу для произведения сей работы. Японцы в том не отказали, но отведенное ими место было так близко к морю, что во время полных вод работа останавливалась. Они огородили его так же, как и Кибач, забором. Две лодки стояли всегда перед оным на карауле, когда находились там наши плотники. Ни одному из них не позволяли выходить ни на шаг из ограды. В месте для обсерватории отказали, и сим образом не допустили нас с точностью наблюдать небесные светила, хотя заборы до них и не досязали[73]. В Кибаче не позволяли никогда оставаться ночью, следовательно, и нельзя было установить там никакого астрономического инструмента, и потому мы должны были довольствоваться одними наблюдениями лунных расстояний и соответствующих высот.

Окончив все мои жалобы на поступки недоверчивых к нам японцев, справедливость обязывает меня не умолчать и о том, что все мои требования, в рассуждении материалов, нужных для починки корабля, исполняемы были с точностью. Провизию доставляли не только с чрезвычайною поспешностью, но и всегда самую лучшую и притом каждый раз точно требуемое мною количество. Перед отходом нашим, кроме императорского служителям нашим подарка, о коем сказано будет ниже, дали нам 200 пудов сухарей и всякой другой провизии на два месяца, но купить за деньги ничего не позволили.

Теперь обращаюсь я к происшествиям, случившимся с нами со времени прибытия до нашего отхода.

В конце предыдущей главы мною упомянуто, что мы, быв сопровождаемы японским судном, пошли к заливу Нагасаки 8 октября в 4 часа пополудни. В половине шестого стали на якорь при входе в оный. Сего же еще вечера в 10 часов прибыли к нам из Нагасаки многие чиновники от японцев, баниосами называемые. Не дождавшись приглашения, тотчас пошли они в каюту и сели на диване. Слуги их поставили перед каждым по фонарю, по ящику с трубками и небольшую жаровню, которая нужна по причине беспрестанного их курения и столь малых трубок, что не более четырех или пяти раз только курнуть можно. Сопровождавшие сих знатных господ составляли около 20 человек, между коими находилось несколько толмачей. Сии расспрашивали нас с великою точностью о плавании нашем от Кронштадта, наипаче же любопытствовали узнать, каким путем мы плыли к ним, проливом ли Корейским, или по восточную сторону японских берегов? Услышав, что мы пришли к ним путем последним, казались быть довольными, потому что они весьма беспокоятся, чтобы европейцы не ходили Корейским проливом, как то мы узнали при отходе нашем из Японии.

Главный толмач Скейзима показал при сем случае некоторые географические познания, по крайней мере таковые, каковых мы не ожидали, например, он знал очень хорошо, что остров Тенериф принадлежит к островам Канарским, а остров Св. Екатерины к Бразилии. Впрочем, как он, так и его сотоварищи изъявили после крайнее невежество в географии своего государства, но, может быть, сие с их стороны было притворно, дабы не сообщить нам о том сведений. Более всего показалось им странным и невероятным то, что плавание наше из Камчатки продолжалось только один месяц. Баниосы привезли с собою обергофта или директора Голландской фактории, господина Дуфа; но слишком час прошло времени, пока позволили ему на корабль взойти.

Вошедши в каюту со своим секретарем, двумя начальниками бывших здесь голландских кораблей и некиим бароном Пабстом, должны они были все стоять перед баниосами несколько минут, наклонившись низко, к чему дано было им через толмачей следующее повеление Myn Heer Oberhoeft! Complement bevor de opper Banios, т. е. господин обергофт, кланяйтесь перед баниосами. На сие покорное и унижительное приветствие не отвечали им ни малейшим знаком. Наружное изъявление покорности голландцами неодинаково с оказываемым природными японцами. Сии последние должны повергаться на землю и, простершись, касаться оной головою; сверх того, иногда вперед и взад ползать, смотря по тому, что начальник скажет подчиненному.

Повержение на землю для голландцев как ради узкого платья, так и негибкости тела, не привыкших с младенчества к таким обрядам, было бы крайне тягостно. Но чтобы, сколько возможно, сообразоваться с обычаями японцев должен голландец наклоняться ниже, чем в пояс, и в таком положении находиться с распростертыми вниз руками столь долго, пока не получит позволения подняться, которого дожидается обыкновенно несколько минут. Наружные изъявления покорности, которые предлежат голландцам в Иеддо, должны много разнствовать от тех, коих мы были очевидцами. Они рассказывали нам сами, что перед отъездом в Иеддо всякий, принадлежащий к посольству, принужден бывает тому прежде научиться. Японцы не отваживались подвергнуть нас таковым уничижениям. Во второе посещение нас чиновниками, когда начал баниос говорить со мною, коснулся легонько один из толмачей рукою спины моей; но как я, оглянувшись, посмотрел на него с видом негодования, то они и не отваживались уже более на таковые покушения.

В 12 часов все уехали. Однако обещались прибыть опять на другой день, чтобы проводить корабль наш далее в гавань. Более двадцати судов осталось вблизи корабля на карауле. Флаги оных, с изображением герба князя Физена, показали, что оные принадлежали сему князю, который, как нам сказали, имеет равное право с князем Чингодцин на владение города Нагасаки и всей провинции. Во всю нашу здесь бытность содержали посменно караул одни только принадлежавшие сим двум князьям; однако князь Омура должен также иметь участие во владении города Нагасаки, потому что и его офицеры стояли часто на карауле у нашего посланника. В гавани же, напротив того, видны были только флаги князей Физен и Чингодцин.

Чрезвычайная покорность, с каковою говорили толмачи с баниосами, заставляла нас вначале высоко думать о достоинстве сих чиновников; но, наконец, узнали мы, что чины их сами по себе весьма малозначущи. Великое уважение оных продолжается только до тех пор, пока находятся в исполнении своих должностей по повелению губернатора. Как скоро долженствовал толмач что-либо перевести баниосу, то наперед вдруг повергался перед ним на колени и руки, и имея наклонную голову, вздыхал с некоторым шипением, как будто желая вдохнуть в себя воздух, окружающий его повелителя[74]. После начинал говорить тихим, едва слышным голосом, при беспрестанном шипящем дыхании, краткими, прерывистыми выражениями и переводил так переговоры, продолжавшиеся на голландском языке, несколько минут.

Если баниос говорил что толмачу или другому кому из сопровождавших его, то сей, подползши к ногам баниоса, наклонял к земле свою голову и беспрестанно повторял односложное слово: Е, Е, которое означает слушаю, разумею. Баниосы поступали, впрочем, с великою важностью; они никогда не смеялись, редко изъявляли свое благоволение пристойною улыбкою. Они казались нам разумеющими правила общежития, а потому и удивлялись мы более некоторым их весьма неблагопристойным обычаям, коих они ни мало не стыдились. Если собственное, нравственное чувствование их в том и не упрекало, то, по крайней мере, неблагопристойность сия была им известна, потому что толмачи того не делали.

Одеяние баниосов и толмачей состояло из короткого верхнего платья с широкими рукавами и из узкого нижнего, длиною по самые пяты, которое подобно одежде европейских женщин, с тою притом разностью, что внизу гораздо уже и в ходу очень неудобно. Но они ходят только тогда, когда требует крайняя надобность. Сие одеяние есть в Японии всеобщее. Богатый отличается от бедного тем, что первый носит из шелковой, а последний из простой толстой ткани. Верхнее платье обыкновенно черное, однако носят и цветное. Праздничное по большей части пестрое. Все на многих местах верхнего платья имеют фамильный герб, величиною с империал. Сей обычай принадлежит обоим полам. При первом взгляде узнать можно каждого, не только какого он состояния, но и какой даже фамилии.

Женский пол носит герб до замужества отцовский, по замужестве же мужнин. Величайшая почесть, которую князь или губернатор кому-либо оказывает, состоит в подарке верхнего платья со своим гербом. Получивший такое отличие носит фамильный герб на нижнем платье. Посланнику нашему твердили неоднократно о великом счастии, если император благоволит подарить его платьем, украшенным гербом императорским. На платьях из японских тканей герб выткан; на сделанных же из китайских, нашивается. Зимою носят японцы часто по пяти и по шести одно на другое надетых платьев; но из сукна и из мехов не видал я ни одного, хотя в январе и феврале месяцах бывает погода весьма суровая. Странно, что японцы не умеют обувать ног своих лучше. Их чулки, длиною до полуикр, сшиты из бумажной ткани; вместо башмаков носят они одни подошвы, сплетенные из соломы, которые придерживаются дужкою, надетою на большой палец. Полы в их покоях покрыты всегда толстым сукном и тонкими рогожами, а потому и скидывают они свои подошвы по входе в оные.

Знатные не чувствуют неудобности в сей бедной обуви, потому что они почти никогда не ходят, а сидят только во весь день, подогнувши ноги; напротив того, простой народ, составляющий, может быть, девять десятых всего народосчисления, должен, конечно, терпеть оттого много в зимние месяцы. Голова японца, обритая до половины, не защищается ничем ни от жары в 25 градусов, ни от холода в один и два градуса, ни от пронзительных северных ветров, дующих во все зимние месяцы.

Во время дождя только употребляют они зонтик. Крепко намазанные помадою, лоснящиеся волосы завязывают у самой головы на макушке в пучок, который наклоняется вперед. Убор волос должен стоить японцу много времени. Они не только ежедневно оные намазывают и чешут, но ежедневно же и подстригают. Бороды не стригут, не бреют, но выдергивают волосы щипчиками, чтобы нескоро росли. Сии щипчики вместе с металлическим зеркальцем каждый японец имеет в карманной своей книжке. В рассуждении чистоты тела нельзя сделать им никакого упрека, невзирая на то, что они рубашек не употребляют, без коих не можем мы представить себе телесной опрятности. Судя по всему нами примеченному, кажется, что наблюдение чистоты есть свойство, общее всем японцам и притом во всех состояниях.

Следующего дня пополудни в 4 часа прислан от губернатора на корабль подарок, состоявший из рыбы, сарачинской крупы и птиц дворовых. Привезший сии вещи уведомил о намереваемом посещении нас многих знатных особ. Скоро потом увидели мы большое судно, распещренное флагами, которое, быв сопровождаемо многими другими, при непрестанном бое на литаврах, буксировалось к нашему кораблю. По извещению толмачей находились на нем первый секретарь губернатора, главный казначей и оттона, т. е. глава города. По прибытии на корабль сели первые на диваны, а последний на стуле по правую сторону. Приятнее всего при сем посещении было для нас видеть голландцев, прибывших вместе с ними. Разговор наш с капитаном Мускетером, который говорил весьма хорошо по-английски, французски, немецки и имел хорошие познания морского офицера, приносил мне великое удовольствие.

Крайне сожалел я, что продолжение с ним знакомства запрещено было подозрительной японской предосторожностью. Намерение посетивших нас сегодня японских чиновников состояло в том, чтобы взять у нас порох и все оружие и отвести корабль к западной стороне Папенберга. Они не хотели дозволить нам остановиться на восточной стороне под предлогом, что будто китайские джонки, коих было там пять, занимают все якорное место. В 12 часов ночи подняли мы якорь. Более шестидесяти лодок начали буксировать нас к назначенному новому месту, отстоявшему от прежнего на 2 ½ мили. Порядок, происходивший при буксировании, возбудил в нас удивление. Вся флотилия построилась в пять рядов, из коих в каждом находилось по 12 и 18 лодок. Ряды сохраняли линию с такою точностью, что ни единажды оной не нарушили. Ветер был противный; но мы перешли в час две мили.

В 4 часа пополуночи остановились мы на якорь на глубине 25 саженей, тогда тридцать две сторожевые лодки окружили нас со всех сторон и составили около корабля круг, в который никакое другое судно входить не смело. Рейд на западной стороне Папенберга защищен мало, а поторму и принуждены были лодки оставлять часто посты свои, при свежем ветре; однако, как только ветер становился тише, то поспешали они опять к своим постам, что случалось нередко в день по два раза. Некоторые из судов сих были под императорским флагом, который состоял из полос белой, синей, белой. Большая же часть из оных имела флаг Физино-Кама-Сама или князя Физен. Суда, превосходившие других величиною, имели палубу через все судно, покрыты были синим сукном и отличались двумя утвержденными на корме пиками, как знаками почести командующего офицера. Сверх сих 32 судов, стояли еще три близ корабля за кормою для принятия и исполнения наших поручений.

Октября 12-го в 4 часа утра вступил под паруса китайский флот. Строение китайских судов или джонок довольно известно, следовательно, и не нужно здесь описание оных. Мы были очевидными свидетелями, с каким неискусством и трудностями поднимали китайцы паруса на своих судах. Все люди, коих было более ста на судне, работали долее двух часов с чрезвычайным криком, чтобы поставить только один парус, что они производили посредством брашпиля. По выходе из залива поставили они и марсели, которые сделаны из парусины. Нижние паруса, как известно, состоят из рогожек. При таковом несовершенстве их мореплавания могут они только ходить при благополучном ветре. Крепкий ветер, если случится несколько противный, подвергает их величайшим опасностям. В полдень переменился ветер из NO в NNW, но и при сем, все еще попутном ветре, принужденными кашлися они возвратиться на прежнее свое якорное место. Вторичное покушение их вступить под паруса сделалось также неудачным. В третий раз, наконец, когда настал ветер постоянный от NO, удалось им только выйти в море.

Октября 11-го, 13-го и 15-го[75] торжествовали японцы праздники, которые называли толмачи кермес. Бесспорно, что учреждение не праздновать более одного дня сряду означает благонамеренную цель народного японцев постановления. При таковом распоряжении не удаляется никто от своего порядка; никакое упражнение совсем не прерывается. Многодневные празднования вредны здоровью и нравственности и сопрягаются с великою потерею времени. У японцев праздников весьма мало. Называемые кермес и праздники нового года суть важнейшие. У них нет воскресных дней.

Октября 16-го в 11 часов перед полуднем прибыл к нам один баниос со ста лодками, чтобы отвести корабль на восточную сторону Папенберга, где мы в час пополудни стали на якорь, на глубине 18 саженей; грунт — ил. Тщетно просили мы отвести корабль во внутреннюю гавань для починки потому, что оный много претерпел во время тайфуна, прежде коего оказывалась уже течь в нем. Нам отказали в сем не потому, что из Иеддо не прислано на то позволения, но приводили смеха достойную причину, что военный корабль со знатною на нем особою, каков посланник, не может стоять вместе с купеческими голландскими кораблями. Как скоро пойдут в море последние, говорили нам японцы, тогда можете занять их место.

Октября 21-го прислал губернатор толмача уведомить нас, что голландские корабли придут на другой день к Папенбергу, и сказать, чтобы не посылали мы к ним ни под каким видом своего гребного судна, также и не отвечали бы на их салюты, которые отдаваемы будут крепостям императорским, а не нашему флагу. Не имея у себя ни одного золотника пороха, который у нас взяли по повелению губернатора, не могли мы не почесть смешною последней предосторожности. Но если бы и приняли мы салюты на свой счет и имели порох, то и тогда не могли бы ответствовать, поелику оные состояли по крайней мере из 400 выстрелов и продолжались с малыми перемежками около шести часов.

Губернатор приказал нас притом уверить, что он позволит нам по отходе голландских кораблей занять их место, но во внутреннюю гавань не может пустить нас до тех пор, пока не получит на то повеления из Иеддо. Он исполнил обещание свое с точностью. По отходе голландских кораблей, 8 ноября, прибыли к нам на другой день два баниоса со своими для буксирования лодками. Мы вынули якорь и в 6 часов вечера опять положили оный между императорскими батареями, находящимися на юго-восточной и северо-западной сторонах входа во внутреннюю гавань. Расстояние между нами и городом составляло две мили.

Нетерпеливо желал я приступить к починке корабля, сколько возможно скорее, и требовал того настоятельно. Но как позволение свезти посланника с подарками на берег не было еще прислано, следовательно, и корабля не могли мы выгрузить, то предложил губернатор нам китайскую джонку, чтобы поместить на ней посланника с подарками, до получения из Иеддо в рассуждении его позволения. Китайские якори сделаны из дерева, почему мы для большей безопасности послали на джонку свой якорь. Но как каюта на ней была чрезвычайно худа, то и не мог посланник согласиться жить в оной, объявив притом, что и подарков перевести на джонку не можно, которые должны находиться с ним в одном месте. Итак, китайское судно отведено было опять в Нагасаки, и все осталось по-прежнему.

После сего приказал я корабль совсем расснастить и все стеньги и реи отвезти в Кибач, как такое место, которое предоставленным нам осталось и по удалении от оного.

Ноября 24-го известили посланника, что хотя курьер не прислан еще из Иеддо, однако губернатор приемлет сам на себя очистить для него дом, но только с тем условием, чтобы солдат не брать ему с собою. Выше упомянуто уже, что посланник на сие не согласился. Губернатор приказал притом объявить, что он по прибытии курьера из Иеддо, отведет для посланника дом еще просторнее, хотя назначенное жилище в Мегасаки, коему привезли толмачи план с собою, и казалось быть довольно обширным.

Утвердительно полагать трудно, что побуждало губернаторов[76], коих поступки казались быть всегда честными и кои, наконец, во многих случаях показывали свое добродушие, сообщать нам беспрестанно ложные сведения. Так, например: все их обещания вначале прибытия нашего были не что другое, как одни пустые слова. Мы узнали после действительно, согласно с объявлениями Кемпфера и Тунберга, что из Иеддо можно получить ответ через 30 дней; случались же примеры, что и в 21 день совершаем был путь туда и обратно. Но они никогда не хотели в том признаться, напротив того, еще уверяли, что для сего оборота требуется по крайней мере три месяца в хорошую погоду, в настоящее же время года гораздо более.

Все, что губернатор нам ни позволял, делал то, по словам его, сам собою, приемля на свой собственный отчет. Невозможное дело, чтобы он приказал отвести в городе дом для посланника и магазины для подарков, не имев на то особенного повеления. Изъявленная им боязнь, с каковою велел отмежевать нам место для прогулки в Кибаче, доказывает довольно ограниченность его власти. Прибытие наше в Нагасаки долженствовало возбудить всеобщее японцев внимание и было столь важным предметом, что о каждом, даже малозначущем притом, обстоятельстве надлежало посылать донесение императору.

Я уверен точно, что после всякой бытности у нас толмачей отправлял губернатор курьера в Иеддо с извещением о всех переговорах, даже и о словах, бывших часто такого рода, которые могли увеличить японскую недоверчивость и раздражить высокомерие гордого сего народа. Мы узнали после, что Кубо или светский император не хотел ни на что решиться в важном сем деле без согласия Даири. Первый отправлял к последнему нарочных, дабы изведать в рассуждении нашего посольства волю сей важной особы, перед которою благоговеют японцы с глубочайшим почтением. Итак, весьма вероятно, что нагасакский губернатор получал касающиеся до нас повеления из Миако[77], а не из Иеддо. Ни малейшего не имею я сомнения, что спор о взятии почетной посланнической стражи на берег не мог решить губернатор сам собою. От начала переговоров о сем предмете до перехода посланника нашего в Мегасаки, как выше уже сказано, прошел 21 день. В сие время можно получить ответ даже из Иеддо, но из Миако еще скорее.

Посланник наш отправился жить на берег декабря 17-го. Для перевоза его со свитою в Мегасаки прислал князь Физена свою собственную яхту[78]. Судно сие превосходило величиною своею и богатым убранство все виденные мною прежде такого рода. Стены и перегородки кают в разные отделения покрыты были прекраснейшим лаком; лестницы сделаны из красного дерева и выполированы едва ли не лучше всякого лака; полы устланы японскими тонкими рогожами и драгоценными коврами; занавески пред дверьми из богатого штофа; по бортам всего судна развешены в два ряда целые куски шелковых разноцветных тканей. Наружный вид сего судна представится яснее в рисунке, сделанном Левенштерном, нежели мог бы я описать оный здесь словами. Как скоро прибыл посланник на яхту, вдруг поднят был штандарт российско-императорский, который развивался вместе со флагом князя Физена Почетная стража посланника, отправившаяся с ним на яхту, заняла место на палубе подле штандарта.

Крепости японского императора украшены были разными новыми флагами и развешенными кусками шелковых тканей. Многочисленное японское войско занимало оные, быв одето в драгоценнейшее свое платье. Бесчисленное множество судов, окружив яхту, сопровождало посланника в город. Таков был въезд в Нагасаки полномочного посла могущественного монарха. Но едва вошел посол в назначенное для него жилище, тотчас заперли ворота по обеим сторонам и при захождении солнца отослали ключи к губернатору.

На другой день по отбытии посланника приехали на корабль два баниоса со множеством лодок для принятия подарков. Для больших зеркал приготовили два ластовых судна, скрепив оные вместе и сделав помост из толстых досок, который покрыли лучшими японскими рогожами, а сверх оных разостлали из красного сукна покрывало. Я уговаривал японцев, чтобы они дорогие рогожи и покрывало к сему не употребляли, уверяя их, что это излишнее и что зеркала можно поместить без оных удобнее, но благоговение ко всему, относящемуся к лицу императора, в Японии столь велико, что экономический мой совет не возбудил в японцах никакого внимания. Уложенные сим образом зеркала были потом окружены караульными солдатами.

Следующий анекдот обнаружит ясно настоящие свойства нации и образ японского правительства. При выгрузке подарков спросил я одного из толмачей: каким образом отправят они зеркала в Иеддо? Он отвечал мне, что приказано будет оные отнести туда. Я возразил, что сие никак неудобно, поелику дальнее расстояние требует, чтобы при переносе каждого зеркала по крайней мере находилось по 60 человек, которые должны переменяться на всякой полумили. Он отвечал мне на сие, что для японского императора нет ничего невозможного.

В доказательство сего рассказал он, что за два года назад прислал китайский император японскому живого слона, который отнесен был из Нагасаки на руках в Иеддо. С коликою поспешностью и точностью исполняются повеления японского императора, оное доказывается следующим происшествием, о котором рассказывал мне толмач при другом случае: недавно случилось, что китайская джонка, лишившись во время шторма руля и мачт, села на мель у восточных берегов Японии при заливе Овары. Постановлением императоров Японии повелено, чтобы всякий иностранный корабль или судно, остановившееся на якорь или севшее на мель у берегов Японии, немедленно приведено было в Нагасаки: почему и сию джонку, невзирая на крайнее оной состояние, надлежало привести в сей порт. Японцы не имели к тому другого средства, кроме буксирования.

Итак, несколько сот судов послано было для приведения оной в залив Осакка. При таком случае не трудно могло бы последовать, что при первом крепком ветре, часто свирепствующем у берегов сих, погибли бы все суда вместе с джонкою. Плавание от залива Осакка сопряжено с меньшею опасностью потому, что происходило не в открытом море, но между островами Нипон, Сикоку и Киузиу. Сие буксирование, продолжавшееся 14 месяцев, долженствовало стоить весьма дорого, поелику более ста судов, следовательно, по крайней мере, от 6 до 8 сот человек занимались оным беспрестанно. Разломать или сжечь судно и за оное заплатить, китайцев же вместе со спасенным грузом привезти в Нагасаки, было бы удобнее и несравненно дешевле, но не согласовалось с точным постановлением японских законов.

Декабря 22-го уведомили посланника о прибытии курьера из Иеддо с повелением, чтобы ввести корабль наш во внутреннюю гавань для починки. В 10 часов следующего утра, невзирая на довольно свежий ветер от NO и сильный дождь, приехали к нам два баниоса со своею флотилией и отвели «Надежду» во внутренний залив, где мы в расстоянии около четверти мили от пристани между Дезимою и Мегасаки остановились на якорь. В сей самый день пришли также две китайские джонки; через несколько же дней после еще четыре. Седьмая, принадлежавшая к числу оных, разбилась во время шторма у берегов острова Гото; бывшие на ней люди спаслись и по прошествии нескольких недель привезены на японских судах в Нагасаки.

Следующие малодостаточные известия, касающиеся китайской торговли, сообщены мне здесь толмачами.

Китайцы имеют позволение присылать в Нагасаки двенадцать купеческих судов из Нингпо[79]. Из оных пять приходят в июне, а отходят в октябре месяце; другие же семь приходят в декабре, а уходят в марте или апреле. Груз судов сих составляют по большей части сахар, чай, олово, слоновая кость и шелковые ткани. Мне не удалось узнать от толмачей, чтобы чай принадлежал также к привозимым из Китая товарам, но заключаю по тому, что при отходе нашем из Нагасаки предложили нам два рода оного, японский и китайский. Мы избрали первый и нашли, что он гораздо хуже последнего. Судя по собственному испытанию, полагаю я, что все сообщенное от разных писателей о преимущественной доброте японского чая слишком увеличено. Японский чай, присланный губернатором посланнику по прибытии нашем в малом количестве, равно и тот, который пили офицеры при аудиенции у губернатора, много уступает лучшим сортам китайского[80].

Вывозимый китайцами из Японии товар состоит в некотором количестве красной меди, камфары, лакированных вещей, но большею частью в каракатицах, которые употребляются в Китае вместо лекарства; сверх того, в некотором морском растении и сушеных раковинах, кои употребляются в пищу. Сушеные раковины, называемые японцами аваби, почитаются в Китае отменною пищею. Оные, как то мы сами собою испытали, действительно вкусны и могут составлять надежную часть морской провизии потому, что не портятся чрез многие годы и смешанные с солониною делают похлебку вкусною и питательною.

Судя по числу приходящих в Японию китайских судов, следовало бы полагать, что привозимый на них груз довольно знатен, ибо джонка мало уступает величиною своею судну в 400 т, хотя и мелко ходит. Однако я думаю, что все привозимое двенадцатью джонками можно было бы удобно погрузить на двух судах в 500 т. Джонка выгружается здесь в двенадцать часов, но с величайшим беспорядком. Весь груз укладывается в мешках и в малых ящиках, которые, сгружая, бросают, не щадя нимало ни товаров, ни гребного судна. Такелаж джонки составляют почти одни немногие ванты, почему тяжелые вещи не могут, с осторожностью, ни поднимаемы быть на судно, ни с оного спускаемы.

Невероятною кажущаяся небрежность при выгрузке происходит от следующего: когда придет в Нагасаки китайская джонка, то на другой день отводят всех людей, даже и самого начальника, в китайскую факторию. Японцы делаются господами судна и товаров и производят одни выгрузку. Китайцы не могут притти прежде на свое судно, как только за несколько дней до отхода в море. По выгружении совсем судна вытягивают оное при первом новолунии или полнолунии, т. е. во время высокого прилива, на берег так, что при отливе стоит оно на сухой земле. Построение джонок есть таково, что сие не вредит им много; о небольшом же повреждении помышляют мало негостеприимственные их хозяева. Кроме двенадцати приходящих китайских судов, должны находиться всегда два, как залог, в Нагасаки. Сими последними располагают японцы как своею собственностью.

Доказательством тому служит, что они предоставили одно из оных для нашего употребления. Сколь мало стараются японцы о наблюдении выгоды китайцев, оное доказывается также и следующим: когда пространство магазинов, окружавших замок посланника, оказалось недостаточным к помещению пустых наших водяных бочек, то немедленно очищены были для нас магазины, ближайшие к Мегасаки, из принадлежащих китайцам.

В продолжение всего пребывания нашего в Нагасаки не приходило сюда ни одного судна ни из Кореи, ни от островов Ликео, хотя оные и лежат в близости. Сказывали, что сообщение между сими землями и Японией с некоего времени совсем пресеклось, о чем упоминается и в письмах, врученных посланнику перед нашим отходом. Не малая могла бы быть выгода, если бы предоставили японцы какой-либо европейской нации перевоз товаров из Нингпо в Нагасаки и обратно. Расстояние сих мест составляет около 10 градусов долготы. Нагасаки лежит от Нингпо прямо на восток; итак, плавание при каждом муссоне удобно, и могло бы совершено быть в четыре дня.

Декабря 25-го выгрузили мы весь балласт из своего корабля; оного было около полутора тысяч пудов, тогда приступили мы к починке. Течь, как то мы догадывались прежде, оказалась в носовой части, но я был обрадован, усмотри, что повреждение состояло только в медной обшивке, дерево же было весьма крепко. Мне хотелось воспользоваться сим случаем и снова обшить корабль медью столько, сколько возможно произвести то без килевания, которого по причине отлогости берегов предпринять было никак нельзя. Губернатор, получивший из Иеддо повеление доставить к починке корабля все, что ни требовано будет, предложил свою готовность выписать медные листы из Миако потому, что в Нагасаки хотя оные и были, однако по причине тонкости своей к обшивке корабля не годились. Из сих взял я, однако, 500 листов для обшития баркаса и шлюпки. Посланник, имевший надежду быть в Иеддо, принял на свое попечение доставление медных листов. Японцы, знавшие уже, что посольству не позволено будет отправиться в Иеддо, были очень довольны, что освободились от сих забот.

Января 14-го дня 1805 г. последовало в Нагасаки полное лунное затмение. Густое облако воспрепятствовало нам наблюдать оное вначале; однако мы все могли видеть закрытие многих пятен, также и выход луны из тени. Наблюдение сего лунного затмения не способствовало к определению точной географической долготы города Нагасаки. Оная определена нами посредством множества взятых лунных расстояний и нескольких закрытий звезд гораздо точнее, нежели могло то учинено быть по лунному затмению. Японцы знали также, что в сей день последует лунное затмение, но время начала оного в календарях их не означено. Известия об астрономических познаниях японцев, которые я приобрести старался, так недостаточны, что я не смею и упоминать об оных. Да и нельзя думать, чтобы люди такой земли, в которой и ученейшие (каковыми, бесспорно, толмачей их признать надобно) не имеют ни малейшего понятия о географической долготе и широте места, могли сделать успехи в науке, требующей великих напряжений ума.

По известиям толмачей, заслуживающих доверия, может быть потому, что они говорили о предмете, чуждом кругу их знания, должны находиться в одном городе северной Японии, не в дальнем расстоянии от Иеддо, такие люди, которые живут во храмах, называемых Изис, и владеют искусством предсказывать солнечные и лунные затмения. Малознающие толмачи не могли объяснить, на чем основываются их предсказания, что было бы, конечно, любопытно и распространило бы известия о знаниях сих храможителей, которые между многими миллионами одни только славятся астрономическими сведениями.

Мне не случилось ничего читать об астрономических знаниях японцев; неизвестно, имеют ли они в том успехи, равные с соседями своими китайцами, коих императоры многие любили сию науку и ей покровительствовали. Если бы посланник получил позволение ехать в Иеддо, тогда Горнеру, имевшему намерение с ним отправиться, взяв с собою астрономические инструменты, вероятно, удалось бы в близости храма Урании собрать о том надежные известия. По объявлению Тунберга, должны между врачами города Иеддо быть некоторые, имеющие привязанность к ученым знаниям. Между сими нашлось бы, может быть, сколько-нибудь и таких, кои могли бы сообщить что-либо удовлетворительное о сем предмете. Предсказания храможителей Изис о солнечных и лунных затмениях помещаются в японских календарях, коих выходит ежегодно два издания в Иеддо — одно пространное для знатных и богатых, а другое краткое для простого народа.

Января 16-го прислал на корабль посланник нарочного просить меня приехать к нему с доктором Эспенбергом сколько возможно поспешнее. По прибытии нашем нашли мы у него двух баниосов, многих толмачей и других гражданских чиновников. Причиною сему был один из привезенных нами японцев, покусившийся на лишение себя жизни. Благовременное усмотрение воспрепятствовало ему в исполнении самоубийства. Лангсдорф, поспешающий унять течение крови[81], не допущен японскими часовыми потому, что о сем не донесено было еще губернатору. Несчастный долженствовал до учинения того и до прибытия присланных баниосов валяться в крови своей. Но и сии не пмозволили ни доктору Эспенбергу, ни Лангсдорфу подать помощи раненому, а послали за японским доктором и лекарем[82]. Между тем, оказалась рана неопасною.

При самом приходе нашем в Нагасаки просил губернатор посланника отдать ему привезенных нами четырех японцев, но он на то не согласился, поелику хотел самолично представить их императору. Губернатор повторил опять сию просьбу через несколько недель после; но ему отказано было также, как и прежде. Случившееся приключение побудило посланника просить губернатора, чтобы он взял от него привезенных японцев; но последний отвечал, что поелику он просил и сам прежде двукратно и ему отказано было, то он теперь и сам согласиться не хочет; впрочем, приказал уведомить, что пошлет в рассуждение сего курьера в Иеддо. Но оттуда не получено на сие никакого ответа и привезенные нами японцы оставались в Мегасаки до самого дня нашего отбытия.

Итак, сии бедные люди по преодолении трудного пути, продолжавшегося четырнадцать месяцев, хотя и прибыли в свое отечество, однако не могли тотчас наслаждаться полным удовольствием, которое они в отчизне своей обрести надеялись, но вместо того принуждены были семь месяцев находиться в неволе и заключении. Да и не известно, возвратятся ли они когда-либо на свою родину, которая была единственною целью их желания, понудившего их оставить свободную и малозаботную жизнь, каковую препровождали они в России.

Что бы такое понудило несчастного покуситься на жизнь свою, того не могу утверждать с достоверностью, хотя многие причины делают японцам жизнь их несносною; ужасная мысль лишиться навсегда свидания со своими родными, находясь, так сказать, посреди оных, была, вероятно, первым тому поводом. Сию догадку основываю я на том, что в продолжение нашей здесь бытности пронесся слух, что привезенные в 1792 г. Лаксманом японцы осуждены на вечное заключение и не имеют ни малейшего сношения со своими единоземцами. Сверх сего, полагали тому причиною и следующее: по прибытии нашем подал, как говорили, сей японец баниосам письмо, в котором жаловался не только на жестокие с ними в России поступки, но и на принуждение их к перемене веры, прибавив к тому, что и посольство сие предпринято главнейше с намерением испытать, нельзя ли ввести в Японию христианского исповедания.

Одна только чрезмерная злость могла сему японцу внушить таковые бессовестные нарекания. Ко мщению не имел он никакого повода, поелику принят был в России с товарищами своими человеколюбиво. При отъезде одарены они все императором; на корабле пользовались всевозможным снисхождением. Сие письмо не имело, однако, никакого успеха. Неудача в исполнении предприятия и угрызение совести, в рассуждении бесчестного своего поступка, довели его, может быть, до покушения на жизнь свою. По залечении раны твердил он беспрестанно, что россияне весьма добродушны, но он только один зол и желал прекратить свою жизнь.

Февраля 19-го известили посланника, что японский император отправил в Нагасаки уполномоченного с восмью знатными особами для вступления с ним в переговоры. Хотя толмачи и не говорили явно, что посланнику не надобно будет уже ехать в Иеддо, но не трудно было сие заключить потому, что отправленный императором уполномоченный был высокого достоинства, которое, по словам толмачей, состояло в том, что он, предстоя своему монарху, может даже смотреть на его ноги[83], не смея, впрочем, возвышать более своего зрения. Чтобы такая знатная особа отправлена была в Нагасаки, для одного сопровождения посланника в Иеддо, о том думать было не можно. Желание японского правительства сбыть нас с рук в начале апреля обнаружено довольно прибывшими к нам толмачами. Они приехали на корабль 28 февраля по повелению губернатора разведать о нашем состоянии. Но при сем случае делали такие вопросы, из коих не трудно было заключать о главном их намерении. Любопытство их, как скоро приготовить можно корабль к отходу, произвело в нас немалое удовольствие. Сего благоприятного признака нельзя было оставить без внимания.

Между тем 12 марта объявил первый толмач посланнику, что ехать ему в Иеддо не позволено, что полномоченный японского императора прибудет в Нагасаки через 10 или 15 дней и что после того, как скоро только готов будет корабль к выходу, должен он немедленно отправиться опять в Камчатку. Первый толмач известил сверх того, что нам не позволено покупать ничего в Японии, но что император повелел доставить все нужные материалы и снабдить двухмесячною провизией безденежно.

31 марта и 1 апреля по нашему счислению происходило в Нагасаки празднество, называемое Муссума-Матцури. Оное особенно состоит в том, что родители одаряют дочерей своих разными игрушками. Сколь ни маловажен предмет сего празднества, однако японцы, посвящая два дня сей детской забаве, должны почитать его великим. Они присылали при сем случае даже и к нам толмача с просьбою, чтобы работавших на берегу плотников не посылать в сии дни на работу.

Марта 30-го, в 11 часов перед полуднем прибыл в Нагасаки из Иеддо императорский полномочный. Переговоры о церемониях при аудиенции, происходившие с обеих сторон с немалым жаром, начались 3 апреля. Оные кончились тем, что посланник мог приветствовать представлявшего лицо японского императора по европейскому, а не по японскому обычаю. Образ японских приветствий столько унизителен, что даже простой европеец соглашаться на то не должен. Посланник принужден был, впрочем, допустить, чтобы явиться ему без башмаков и без шпаги. Ему отказали также и в стуле или в другом каком-либо европейском седалище, а назначили, чтоб он перед полномочным и губернаторами сидел на полу с протянутыми на сторону ногами, невзирая на неудобность такого положения. Норимон, или носилки, позволили только одному посланнику, сопровождавшие же его офицеры должны были итти пешком.

Первая аудиенция последовала 4 апреля. Посланника повезли на оную на большом гребном судне, украшенном флагами и занавесями. Свиту его составляли пять лиц: майор Фридерици, капитан Федоров, поручик Кошелев, Лангсдорф и надворный советник Фоссе, сверх коих находился один сержант, который нес штандарт. Судно пристало у места, лежащего от Мегасаки на севере, Муссель-трап толмачами называемого. В первую аудиенцию, кроме некоторых маловажных вопросов, происходили одни взаимные приветствия. Во вторую же, бывшую с теми же обрядами, окончены все переговоры и вручены посланнику бумаги, содержащие запрещение, чтобы никакой российский корабль не приходил никогда в Японию.

Сверх того, не только подарков, но и писания российского государя не приняли. Если вперед случится, что японское судно разобьется у берегов российских, то спасшихся японцев должны россияне отдавать голландцам для доставления оных через Батавию в Нагасаки. При сем запретили также, чтобы мы не покупали ничего сами за деньги и чтобы не делали никаких кому-либо подарков[84], сообщение с голландским фактором равномерно запретили. Напротив того объявили, что починка корабля и доставленные нам жизненные потребности приняты на счет императора, повелевшего снабдить нас и еще двухмесячною провизией безденежно и сделать сверх того подарки для служите лей 2000 мешков соли, каждый в ¾ пуда; для офицеров же вообще 2000 капок, т. е. шелковых ковриков, и сто мешков пшена сарачинского, каждый в 3¾ пуда. Ответ полномочного, для чего он не принял подарков, был таков: что в сем случае должен был бы и японский император сделать российскому императору взаимные подарки, которые следовало бы отправить в С.-Петербург с нарочным посольством. Но сие невозможно потому, что государственные законы запрещают отлучаться японцу из своего отечества.

В сем-то состояло окончание посольства, от коего ожидали хороших успехов. Мы не только не приобрели через оное никаких выгод, но и лишились даже письменного позволения, данного японцами прежде Лаксману. Теперь уже никакое российское судно не может притти в Нагасаки. На таковое предприятие покуситься можно только тогда, когда произойдет в иеддоской министерии или в целом правлении великая перемена, которой по известной японской системе, наблюдаемой с чрезвычайной строгостью, едва ли ожидать можно, невзирая и на то, что толмачи, лаская посланника, уверяли, что отказ в принятии посольства произвел волнение мыслей во всей Японии, наипаче же в городах Миако и Нагасаки[85]. Впрочем, не могу я думать, чтобы запрещение сие причинило великую потерю российской торговле.

Апреля 6-го имел посланник уполномоченного отпускную аудиенцию, после коей немедленно начали мы грузить обратно подарки, провизию, пушки, якоря и канаты. Радость, что мы скоро оставим Японию, обнаруживалась наипаче неутомимостью в работе наших служителей, которые часто по 16 часов в день трудились почти беспрестанно и охотно, для приведения корабля в готовность к отходу. Впрочем, без помощи присланных к нам японцев и лодок, невозможно было бы нам окончить все работы и быть готовыми к 16 апреля.

В 1673 г. пришел еще один английский корабль в Нагасаки, однако в приеме оного было равномерно отказано под предлогом, будто бы японцы узнали, что английский король Карл I имеет в супружестве португальскую принцессу. В 1803 г., в том же самом, в котором мы вышли из России, учинили они новое предприятие, но все без удачи, а именно, сообщество английских купцов в Калькутте отправило в Нагасаки под начальством капитана Тори один корабль с весьма богатым грузом, но он принужден был удалиться от японских берегов в 24 часа. Такое же торговое предприятие американцев в 1801 или 1802 г. было безуспешно. Французы не отваживались никогда на испытание в том своего счастия. Из всего вышеупомянутого явствует, что около двух с половиною столетий уже посещали Японию разные европейские народы и почти двести лет прошло, как европейцы бывают ежегодно в Нагасаки. Но и по сие время нет ни точного определения широты и долготы, ни верной карты Нагасакской пристани, одной из лучших в целом свете, которая во владении европейцев сделалась бы еще преимущественнее.

Оные принадлежали также принцу Чигодцин, на которого возложено было делать нам в сей раз почести. Сверх 100 лодок находились еще две, нагруженные платьем. Каждый гребец, коих было на всякой лодке от 6 до 8, получил тогда мундир свой, состоявший из верхнего нараспашку платья, сшитого из синей бумажной материи с натканным белым гербом принца. В 12 часов снялись мы с якоря; сто лодок разделились на пять рядов для буксирования, для коего привезли свои буксиры, которых не употребляют японцы и тогда, когда бывают к тому наняты. Во время буксирования перевозили мы свой порох, экипаж посланника и двухдневную, присланную нам провизию. Губернатор прислал нам также 150 фунтов курительного табаку и множество огородного овоща.

Внимание его простерлось так далеко, что он не забыл прислать и семян разных растений, поелику слышал, что мы желали взять некоторые роды оных в Камчатку; сверх того предлагали нам и для следующего дня суточную провизию, но я от оной отказался. Корабль наш хотели отвезти только к восточной стороне Папенберга, но я объявил желание мое, чтобы прибуксировали нас к западной стороне сего острова. Сего, казалось, они не ожидали, потому что голландцы никогда там не останавливаются; однако, желая сколько возможно скорее от нас освободиться, согласились на то с великою охотою.

В 4 часа бросили мы якорь на глубине 24 саженей. Тут баниосы и толмачи распрощались с нами при изъявлении разных приветствий; но многие из них, казалось, говорили только выученный на память урок, в коем сердечные чувствования имели мало участия. Выключая честного Сака-Сабуро и двух других, не забывших как дружеское наше с ними обхождение, так и того, что мы не голландцы, все прочие желали нам счастливого пути в Батавию. Простившись с японцами, начали мы привязывать паруса, к чему не имели прежде времени, и поднимать на корабль гребные суда свои. В 5 часов утра при умеренном OSO ветре пошли мы из залива, радуясь сердечно, что освободились от такого народа, который мог бы нас подвергнуть жестокой участи.

Намерение мое плыть обратно между Японией и Кореею не нравилось японскому правительству. Толмачи, как истолкователи воли губернатора и иеддоского министерства, старались всемерно представить невозможность прохода проливом Сангарским: они утверждали, что пролив сей усеян подводными каменьями, что он не шире трех японских или одной голландской мили и опасен крайне по причине сильного течения. Губернатор, в письме своем к посланнику, запрещал настоятельно, чтобы мы не приближались нигде к японским берегам, но словесно приказал сказать, что если мы принуждены будем течением или бурею остановиться у берегов их на якоре, в таком случае нас не задержат и для сего пошлется немедленно вдоль берегов повеление.

Я должен был дать обещание, что без крайней нужды не буду подходить к берегам их, а они объявили, что имеют к данному моему обещанию совершенную доверенность. Но что касается до северо-западного берега Нипон, то я представил им, что страну сию необходимо нужно изведать точнее, потому что в положении пролива Сангар, который и на лучших европейских картах худо означен, сомнение мое до нескольких градусов простирается; японской же карты получить невозможно. И так необходимость требует при искании сего пролива держаться берега весьма близко, а особливо потому, что он шириною, по собственным их словам, не более голландской мили, следовательно, в некотором отдалении усмотрен быть не может.

Японцы убедились в справедливости моего требования и молчанием своим изъявили на то согласие. Впрочем, требовали они, чтобы мы на обратном пути своем из Камчатки в Россию не приближались никак к берегам Японии, что я им и обещал. Между тем, не переставали, через голландского фактора Дуфа, отвращать меня от моего намерения; но причины, приведенные Дуфом, были еще маловажнее. Он представлял только об опасностях плавания между Япониею и Кореек», чего никто из голландцев не может утверждать собственным опытом. Лаперуз один был предшественником нашим в сем плавании; я желал к открытиям его присоединить и наши изыскания, которые и по сей одной причине могут уже быть достойными любопытства.

Возвращение «Надежды» в Камчатку прежде исхода июля казалось ненужным, почему мне и хотелось употребить следующие три месяца на исследование тех мест, кои Лаперуз, доставивший первые сведения о сих странах, принужден был по краткости времени оставить неизведанными. Зная, что ни он и ни кто другой из европейских мореходцев не определил точного положения всего западного берега Японии[91], большей части берега Кореи, целого западного берега острова Иессо, южно-восточного и северо-западного берегов Сахалина, также и многих из островов Курильских, вознамеривался я изведать из сих стран те, кои удобнее при настоящем случае избрать возможно будет. Южная часть Сахалина, как-то, заливы Анива и Терпения, хотя и определены в 1643 г. голландцами, однако требовали новейшего описания потому, что средства к вернейшему определению мест в продолжении 160 лет усовершены несравненно. Последствия нашего плавания могут свидетельствовать, что без наших описаний не имели бы мы достаточных сведений о верном положении достопримечательного сего острова.

Итак, намерение мое состояло в следующем: обозреть юго-западный и северо-западный берега Японии и определить пролив Сангарский, которого ширина по всем лучшим картам как-то: Арро-Смита и находящейся в атласе Лаперузова путешествия, составляет более ста миль, но японцы полагают одну только голландскую милю, или четыре итальянских; исследовать западный берег острова Иессо, отыскать остров Карафуто, который по японским картам должен находиться между Иессо и Сахалином и которого существование казалось мне весьма вероятным; описать с точностью сей пролив и исследовать остров Сахалин от мыса Крильон до северо-западного берега, откуда, если найдется там хорошее якорное место, намерен я был послать баркас в канал, разделяющий Сахалин от Татарии, дабы, действительно, увериться, возможен ли или нет проход оным и определить положение устья реки Амура, наконец, пройти новым проливом между Курильскими островами севернее канала Буссоли. Таков был мой план, который удалось исполнить счастливо, хотя и несовершенно.

Не нашед безопасного якорного места у берегов Сахалина, увидели мы, что посылка баркаса сделалась невозможною и внимания достойное исследование осталось неисполненным. Основательное определение западного берега Японии и пролива Сангар должно быть предоставлено пользующимся японскою благосклонностью голландцам, которым, может быть, теперь не поставлено будет в преступление, если осмотрят берега своих приятелей. Берег Кореи от 36 до 42 градуса широты, в настоящее время предприимчивости европейцев, не останется, конечно, долго в неизвестности. Торговля с населяющим оный до ныне незнакомым народом обещает такие выгоды, которых тщетно искать в Японии. Обстоятельнейшее исследование восточного берега Иессо и дальнейших к югу островов Курильских, конечно, будет довершено нашими мореплавателями[92].

При выходе нашем из Нагасакского залива курсом западнейшим того, которым выходили, показалась весьма высокая гора с плоскою вершиною, лежащая за городом Нагасаки; она может служить надежным признаком по входу. Сколько ни желали мы осмотреть пространство между мысом Номо и островом Меак-Сима, но пасмурная с дождем погода, при коей опись могла бы быть весьма несовершенна, и все ясные признаки наступающего шторма, который бывает здесь весьма жесток от 30, воспрепятствовали нам исполнить желанное. Осторожность требовала пользоваться попутным ветром, чтобы обойти опасные острова Гото, но надежда моя увидеть мыс Гото до сумерков сделалась тщетною.

Погода была так туманна, что вершина горы островов сих показалась только однажды и мгновенно опять скрылась. Мы держали курс между двумя малыми островами, называемыми Ослиными ушами и мысом Гото, хотя и не видели ни первых, ни последних и, невзирая на то, что ветер уже обратился в бурю, мы могли надежно предпринять сие, потому что два сии пункта определены нами в плавание к Нагасаки с довольною точностью. Хотя мы тогда проходили их в довольном расстоянии, но как погода была весьма ясная и мы не приметили между ними ничего опасного, то и могли положиться на свою карту, по которой расстояние между оными 32 мили, следовательно, вдвое более показанного на Арро-Смитовой карте. Каналом сим, вероятно, не проходил никто прежде нас. При всем том, можно было подозревать, что острова Ослиные уши соединяются с мысом Гото подводными каменьями, и следовало принять возможную предосторожность, но при настоящих наших обстоятельствах не оставалось ничего другого как решиться или пройти оными, или возвратиться в Нагасаки. К последнему могла побудить меня только одна крайность.

В 7 часов вечера находились мы, по счислению своему, точно в середине канала. Ветер был весьма крепкий с сильными порывами и дождем беспрерывным. Ход корабля при зарифленных марселях был не менее восьми узлов. Каждый из нас обращал бдительное внимание на открытие какой-либо опасности, хотя темнота ночи и ослабляла надежду избежать ее, если она нечаянно предстанет. В 11 часов ночи находились мы уже в 25 милях на западе от мыса Гото. Столь великое расстояние делало безопасным корабль от течения, могущего увлечь нас к берегу. Я приказал бросать лот ежечасно, однако не могли достать дна и 100 саженями, и мы легли в дрейф к SW. На рассвете продолжали плыть к северу. Ветер не переставал быть крепким от SO с великим волнением, пасмурною погодою и сильным беспрерывным дождем. Мы держали курс на N. NNO и NOtN между островами Тсус и берегом Японии.

В полдень сделался ветер тише и отошел к SW; мы ожидали, что он скоро сделается от W и NW, потому что такою переменою сопровождался обыкновенно 80 ветер в Нагасаки, что и в самом деле последовало. Сильное течение к северу способствовало плаванию нашему весьма много; ибо под вечер, когда прояснилось на краткое время, увидели мы уже берег на NNO. Я почитал оный сначала, как то вероятным казалось, берегом Японии, поелику мы находились еще по счислению нашему от острова Тсус далее 40 миль и он должен был лежать от нас на NW, а не на NO; но в следующее утро уверились, что это был точно остров Тсус[93]. По счастливом усмотрении берега переменили мы курс свой и лавировали всю ночь, которую по причине сильного, неправильного волнения препроводили весьма беспокойно, невзирая на то, что ветер гораздо уже стих.

На рассвете увидели мы сей остров прямо на севере, в половине же шестого часа и берег на SO. Быв в отдалении от 20 до 25 миль, не могли мы рассмотреть, состоял ли виденный берег из многих островов, которые были, может быть, продолжением островов Гото, или из одного довольно великого, находящегося в близости[94], или даже в соединении с берегом самой Японии. Я полагал первое, поелику соответствует то с Арро-Смитовой картою, на которой обозначена путевая линия капитана Кольнета, проходившего близ сего берега.

Бурная и пасмурная погода, наставшая тотчас по отходе нашем из Нагасаки, сделала вовсе тщетным мое намерение изведать западную сторону островов Гото. Мы определили многие пункты на восточной стороне оных с довольною точностью, что могло бы послужить нам хорошим средством к основательному узнанию числа и величины сих островов, которые доныне никем еще не описаны, выключая, может быть, капитана Кольнета, о журнале коего, впрочем, ничего неизвестно. Сверх того, были бы мы в состоянии изведать весь юго-западный берег Японии даже до части, лежащей против Тсус-Сима, не нарушая данного мною японцам обещания, поелику обратный наш путь лежал необходимо в близости сего берега.

По усмотрении берега на рассвете начали мы держать курс в параллели острова Тсус-Сима. Мы проходили мимо сего острова не в таком близком расстоянии, чтобы могли рассмотреть на нем хлебопашество, но о сем, как по положению его, так и по трудолюбию японцев, сомневаться не можно. Множество прекрасных заливов и якорных мест, виденных нами довольно ясно, вероятно, способствуют весьма много к торговле жителей с восточными и западными их соседями. Сказывали нам, что корейцы, коих сообщение с Япониею недавно вовсе пресеклось, продолжают посещать сей остров ради торговли.[95]

Оставляя остров Тсус, продолжали мы плавание к северу и востоку при благополучном ветре, переменившемся, однако, скоро в северо-восточный. В полдень 22 апреля увидели мы вторично берег Японии на ONO, хотя оный по Арро-Смитовой карте долженствовал находиться от нас в отдалении 150 миль. Пасмурная погода не позволяла произвести наблюдений; по счислению же моему, исправленному, в рассуждении течений, наблюдениями следующего дня, была широта нашего места 35°49′, долгота по хронометрам 228°3′30''.

В 5 часов пополудни подошли к берегу на 9 или 10 миль.

Во время ночи продолжали мы плавание к северу под малыми парусами. На рассвете увидели берег на ONO. Мы стали держать к оному, но ветер не позволял нам взять другого курса, как SOtO. В 8 часов показался опять на SO 18° берег, виденный нами вчерашнего дня и признанный островом; однако пасмурная и туманная погода была причиною, что я почел за лучшее плыть вдоль берега к северу, где оный более и более открывался. В 6 часов пополудни берег вовсе скрылся, вероятно, потому, что направление его от крайней северной оконечности простирается на ост; мы же при бывшем тогда ветре не могли итти другим курсом кроме N и NO.

Мореплаватели будущего времени, коим предстоит точное изведание западного берега Японии, определят и положение острова Оки. Я уже сказал, что подало мне причину сомневаться, что берег, виденный нами 22 апреля между 35°15′, был остров Оки; теперь я удостоверен, что сей берег составляет часть Нипона. Но тот, который мы видели следующего утра между 36°01′ и 36°14′, есть либо остров Оки, либо один из тех малых островов, которые его окружают на старых японских картах[96].

Впрочем, принадлежит ли виденный нами берег к острову Нипону, или есть остров Оки, во всяком случае астрономическое определение многих мест, между 35 и 36 градусами широты, может много способствовать к лучшему познанию западных пределов сего 300 лет уже известного, но и поныне все еще неизведанного государства.

Потеряв из виду берег, продолжали мы держать курс к NO, но при постоянных ветрах от NO и ONO плавание наше было малоуспешно.

Апреля 26-го в широте 37°43′, долготе 226°30′, во время весьма хорошей ясной погоды и совершенно спокойного состояния морской поверхности, произвели мы множество наблюдений над склонением магнитной стрелки. При сочинении карты плавания нашего по Японскому морю не употреблено склонение компаса, потому что оное оказывалось то около двух градусов восточнее, то опять столько же западнее, что находили мы не только в сих местах, но и вдоль всего берега острова Иесса, как то лучше усмотреть можно из таблиц суточных счислений. Лаперуз нашел также маловажное склонение во время плавания его в сем море.

Ввечеру 27 апреля в широте 38°33′ и долготе 226°12′ приметили мы великую зыбь, или паче бурун, каковые бывают на отмелях или при спорном течении и, хотя мы бросали лот несколько раз, но 100 саженями дна не достали. Ход корабля при свежем ветре и спокойном море был не более двух узлов, часто корабль не слушал руля, потому я и заключаю, что сей бурун от спорных течений подымался.

Судя по мрачной погоде и сильному дождю, не могли мы опасаться скорого нашествия бури, но барометр, опустившийся на 29 дюймов и 2 линии, казалось, предвещал оную, почему мы взяли к ночи нужные предосторожности, оказавшиеся после напрасными, ибо на другой день сделалась ясная, хорошая погода. Подобное падение барометра было почти в той же широте и долготе, где и Лаперуз приметил. Любопытно было бы многократными наблюдениями определить утвердительно, точно ли бывает в сей стране всегда низкое состояние ртути в барометре, как то изведано Лаперузом и нами у мыса Горна, потом нами же в Охотском море и вблизи Курильских островов, или произошло то от случайного одинакого состояния атмосферы? В день нашего выхода из Нагасаки при пасмурном воздухе, сильном дожде и шторме, барометр упал только до 29 дюймов и 5 линий, и во все время весьма мало подымался от сего положения, невзирая на прекраснейшую погоду, продолжавшуюся целую неделю.

Прежде уже упомянуто, что я принужден был отказаться от осмотрения западного берега Японии. Но от 39 градуса широты мог начать то, не возбуждая, впрочем, в японцах подозрения, что данное обещание мною нарушено, ибо положение мыса Сангар столь мало известно, что мы могли искать его одним градусом южнее, нежели как найден он нами в самом деле на столько же севернее.

Апреля 30-го находились мы по наблюдениям своим в широте 39°22′, а потому и стали держать курс, для достижения параллели. 39 градуса, прямо к осту, потому что течение продолжалось несколько дней к SW; но теперь нашлось оное к NO, и причинило, что мы, вместо того чтобы увидеть берег при восточном курсе в широте 39°, усмотрели оный к немалому моему неудовольствию под 39°40′. Мая 1-го в 9 часов поутру показался берег на NNO в расстоянии от 18 до 20 миль. Он имел вид острова и я не сомневаюсь, что то был остров Тсус-Сима, который означен на картах почти под 39° между мысом Сангар и заливом Саката; но в следующий день уверились мы, что открывшийся берег не есть остров, но весьма далеко в море выдающийся мыс, который особенно отличается в середине его стоящею горою, долженствующей быть по круглой своей вершине огнедышущей. Высокая гора сего мыса, имеющего в окружности около 35 миль, лежит в широте 39°50′00'', долготе 220°16′00''. Она состоит точно на середине мыса и понижается по обеим сторонам мало-помалу. Достойный примечания мыс сей назвал я мысом Россиян.

Сильное течение в близости сего мыса делало почти невозможным точное определение широты разных предметов, следовательно и верное снятие берега; большая часть углов и румбов не соответствовали между собою. Если бы возможно было определить широту в каждый час с такой точностью, как долготу по хорошим хронометрам, коих ход верно известен (причем погрешность в широте, состоящая в нескольких минутах, не может причинить в долготе нарочитой неверности), тогда при снятии берегов можно было бы преодолеть все затруднения, происходящие от самых сильных течений. Пока не разрешится вопрос, коим образом определять широту наблюдениями по желанию, или по крайней мере так часто, как то поступать можно с долготою, до тех пор и нельзя будет снимать берегов мимоходом со строгою точностью.

В два часа пополудни приближались мы к берегу на пять миль. В этом расстоянии не могли достать дна 70 саженями. На западной стороне мыса приметили мы прекрасный водопад, а на северо-западной стороне залив, казавшийся весьма удобным для якорного стояния. Множество мелких судов ходило близ берега. Жилых домов нигде не приметили. Пасмурная погода не позволила усмотреть берега далее к югу от мыса Россиян, но по положению виденных тогда облаков надо было заключить, что он простирается прямо к S.

Ясная погода следующего дня много благоприятствовала нам к осмотрению в сей части Японии и к исканию пролива Сангара. Я старался следовать вдоль берега сколько возможно в близком от оного расстоянии. Позади низменной, севернейшей оконечности мыса Россиян, по коей простирается к востоку на довольное расстояние ряд больших камней, приемлет берег направление к востоку и составляет обширный залив. Думая сперва, что залив сей есть, может быть, начало пролива Сангара, который мы скоро найти надеялись, велел я немедленно держать курс к оному. По приближении усмотрели мы ясно, что это был действительно залив, за коим простираются от севера к югу многие ряды высоких гор. В семь часов утра находились мы от берега не далее четырех миль.

В широте 40°15′, долготе 219°54′ увидели мы малый город, при котором на рейде стояли многие суда на якоре. Долина, на коей лежит сей город, казалась обработанною наилучшим образом. Возделанные поля, зеленые луга с пасущимися на них стадами и, по-видимому, насажденные, а не природою произведенные рощи, украшали много сию страну. Край берега вообще песчаный: сильные буруны должны затруднять здесь приставание к берегу, выключая одно только место, казавшееся быть устьем речки, где стояло несколько малых судов на якоре, в чем удостоверились мы также курсом одного судна, шедшего перед нами от самого утра и обходившего далеко к северу для того, чтобы войти в сие устье.

Кроме городка сего видели мы и еще многие домики, стоявшие кучками вдоль берега; оные, вероятно, жилища упражняющихся в рыбной ловле. Множество китов играло около корабля нашего. От долины идет к северу ряд высоких гор, вовсе покрытых снегом, оканчивающихся тупою, утесистою оконечностью, которая в два часа пополудни лежала от нас прямо на N. За оною не видели мы никакого более берега, а потому и почли ее с великою уверенностью мысом Сашарским, в чем, однако, ошибались. При слабом ветре велел я держать к сей оконечности.

В пять часов увидели мы четыре большие лодки, шедшие к нам на гребле с великою поспешностью от городка, находившегося тогда от нас на SO. Множество людей, коих было на каждой лодке по крайней мере от 25 до 30 человек, возбудило в нас некоторое подозрение. Судя по строгости японского правления, не думал я, чтобы они намерены были поступить с нами неприятельски, но невзирая на то, ради всякой предосторожности, приказал я зарядить пушки картечью, а солдатам вооружиться. В шесть часов лодки сии нас догнали. Мы окликали их по-японски и просили на корабль к себе, однако они, как казалось, не смели на то решиться. Они объехали корабль два раза, рассматривая оный с величайшим вниманием, потом поставили паруса и поплыли обратно к городу. Вероятно, что начальник сего места, видя, конечно, еще в первый раз европейский корабль у берегов сих, послал сии лодки для разведания, чтобы по плаванью нашему вдоль их берега мог он догадаться о нашем намерении. Европейский образ гребли, каковой ни в Нагасаки, ни в северной Японии вовсе не употребителен, и подавал нам причину почитать людей сих корейскими морскими разбойниками[97].

Пред захождением солнца представился ясно зрению нашему весь берег, от коего находились мы не далее трех или четырех миль. Высокие, снегом покрытые горы, простирающиеся от бывшей тогда от нас на N оконечности и, по-видимому, принадлежащие к цепи гор, лежащих далее во внутренности, прекрасные вблизи города долины и вершины отдаленных гор на юге составляли действительно прелестный вид, к чему немало способствовало ясное небо и ветер умеренный, при коем мы лавировали всю ночь под немногими парусами. На рассвете следующего дня, поставив все паруса, пошли вдоль берега, простиравшегося почти прямо на N; в таковом направлении лежала и цепь гор, составлявших продолжение виденных нами прошедшего дня. Оконечность умеренной, но равной высоте, выдается весьма далеко в море к западу; оная казалась нам подобно мысу Россиян быть островом, но только пространством менее последнего. Находясь в близости к берегу, усмотрели мы после, что оная соединяется с твердою землею.

Продолжая плавание в малом от берега отдалении, надеялись мы скоро усмотреть вход в пролив Сангарский. Здесь видели мы чрезвычайно высокую конусообразную гору, покрытую снегом. Сия гора, названная мною именем нашего естествоиспытателя Тилезиуса, лежит под 40°40′40' широты и 219°49′ долготы. Надежда моя, что мы при сем восточном направлении берега находимся близ входа в пролив Сангар, оказалась тщетною, ибо мы увидели скоро возвышенный берег на севере, который, соединяясь с простирающимся к востоку, заключает большой залив, коего далеко выдавшийся мыс, усмотренный нами в одиннадцать часов, составляет северную оконечность оного. Уверясь точно, что залив сей не есть вход пролива, велел я держать к сей оконечности, которая в час пополудни находилась от нас на ост в расстоянии от трех до четырех миль. Произведенными весьма удачными наблюдениями, в полдень, определили мы положение сего мыса с довольною точностью; широта его найдена 41°9′15'', долгота же 220°52′00''. Он состоит из преломившихся, неровных голых камней желтого цвета; ему принадлежат высокие горы, покрытые снегом. Я назвал его мысом Грейга, име нем, известным в вашем флоте более полустолетия.

От мыса Грейга идет берег опять в направлении NO до другого мыса, а от сего прямо к востоку. Высокие, снегом покрытые горы, показавшиеся на NNW и простиравшиеся также к востоку, уверили меня, наконец, что они принадлежат острову Матсумай или Иессо и что в сем месте должен находиться вход в пролив Сангарский, который скоро потом нам открылся. Мыс острова Нипон, от которого берег направляется к востоку, есть мыс Сангар. От сего мыса прямо на N лежит на острове Иессо другой мыс, названный по имени корабля нашего Надеждою; от него южный берег острова Иессо простирается также к востоку. Сии два мыса, выдавшиеся при самом западном входе в пролив Сангар, лежат: первый под 41°16′30' широты и 219°46′ долготы, а второй 41°25′10' широты и 219°50′30' долготы. Итак, ширина сего славного пролива на западной стороне составляет только девять, а не 110 миль, как то показано на некоторых картах. Мыс Надежда окружен многими камнями.

В 1802 г. издана в санктпетербургском депо карт под наблюдением ученого инженера генерала Сухтелена карта открытий россиян в северо-восточной части Великого океана. На оной показан в первый раз с довольною верностью западный берег Иессо, который, как не испытанный никем из европейских мореходцев, означаем был до того на всех прочих картах одними только пунктирными линиями. Сия карта отличается наиболее тем, что на ней означен неизвестный прежде остров Карафуто или Шиша, лежащий между Иессо и Сахалином. Западный берег Иессо и остров Карафуто сняты с японской карты, привезенной в Россию японцем Кодою, которого Лаксман в 1792 г. по повелению императрицы Екатерины брал с собою в Японию. По сей одной причине уже показание положения западной стороны Иессо не заслуживает великой доверенности.

Хотя мы и нашли, что означение берегов и не весьма ошибочно, однако астрономического определения мест недостает вовсе. Дабы дополнить сей недостаток и действительно удостовериться в существовании острова Карафуто, в чем я никак не сомневался, решился я не проходить проливом Сангаром, но, по определению западных его оконечностей, изведать западный берег Иессо, потом пройти проливом, разделяющим Карафуто и Иессо, в Охотское море. Сначала казалась нам сия карта довольно точною, ибо, хотя ширина западного входа в пролив Сангар и показана на ней в 30 миль, следовательно втрое больше настоящей, и мыс Сангар означен ¾ градусами южнее; однако показанные на ней два острова О-Сима и Ко-Сима, лежащие почти против самого пролива, нашли мы на самом деле. Сие подавало нам надежду к обретению и острова Карафуто, долженствовавшего быть на севере от Иессо, но оная, к сожалению нашему, сказалась тщетною.

В четыре часа пополудни находились мы точно против средины Сангарского пролива и даже с салинга не могли в нем усмотреть никакого берега; по обеим сторонам к востоку от мысов Сангара и Надежды видны были многие другие мысы. Мыс острова Иессо, названный на упомянутой карте открытий россиян Синеко, лежал тогда от нас на NNW. От мыса Надежды до Синеко идет берег к NW; расстояние сих двух мысов составляет 18 миль. Между оными при немалом, но весьма вткрытом заливе, находится город Матсумай, именем коего называют японцы и весь остров Иессо. Город сей довольно пространен и есть всегдашнее местопребывание губернатора; но, по уверению японцев, один только сей город находится на всем острове.

Близ берега стояло несколько мелких судов на якоре и несколько на стапеле. Незащищенный от ветров залив должен много затруднять торговлю. Ветер, воспрепятствовавший нам обойти мыс Синеко, был причиною, что мы приблизились к городу на три мили. Город Матсумай лежит, по наблюдениям нашим, под 41°32′ широты и 219°56′ долготы. Под вечер сделался ветер весьма слабый, и мы подвержены были всей силе течения, несшего корабль к восточной стороне Сангарского пролива до тех пор, пока не подул от севера свежий ветер, с помощью коего могли мы удалиться от берега. Сила течения не уменьшалась; направление оного было ONO, а скорость в час 2¾ мили. У самого же входа в пролив не могла она быть менее четырех миль в час.

Южный берег Иессо представляет большую противоположность Японии. Даже и близ города Матсумая не приметили мы нигде таких нив и насаждений, какие представляются в Японии повсюду, где даже и вершины каменистых гор покрыты оными. Одна только северная оконечность Японии сходствуег несколько с сим диким берегом. Каковая цепь гор, покрытых снегом, простирается через весь остров Иессо от юга к северу, таковая и в одинаковом направлении находится на северо-западной части Нипона и, выключая долину, на коей лежит виденный нами 2 мая городок, вся прочая северо-западная часть Нипона столь же бесплодный вид представляет; и даже трудолюбие японцев не может здесь преодолеть дикость природы.

Сии два острова расторгнуты, по-видимому, друг от друга сильным землетрясением, как то полагают и отделение Англии от Франции, Гибралтара от Африки, Сицилии от Италии и проч. Малая ширина пролива, разделяющая Японию от Иессо, каменистые, утесистые, единообразные берега, разное число противоположных по обеим сторонам мысов и между ними заливов, одинаковое направление цепей гор, близость высокой горы Тилезиус, кажущейся быть погасшим вулканом, от которого уповательно произошло сие исторжение, ибо известно, что сильные земные потрясения бывают часто в северной Японии, все сие служит ясным признаком к такому заключению.

Хотя известна только часть пролива Сангара, однако, если судить по виду оного, изображенному на картах японцами[98], то сие предположение мое окажется довольно вероподобным. Означенные на них мысы сходствуют с противолежащими углублениями берега столько, что по содвинутии берегов могли бы оные точно соединиться. Первый мореходец, которому предоставлено будет пройти сим славным проливом, исследовав положение, свойство и произведения обоих берегов, конечно решит, справедливо ли или неосновательно сие мое заключение.

Наставший от WNW довольно свежий ветер позволил нам на рассвете следующего дня продолжать плавание к северу. Мы проходили между островами С-Сима и Ко-Сима в расстоянии от первого, лежащего западнее второго, не более трех миль, в каковом расстоянии 100 саженями достать дна было не можно. Оба острова суть ничто иное, как голые камни. О-Сима лежит под 41°З1′30′′ широты и 220°40′45' долготы, имеет вид округлый и в окружности своей около шести миль. Его вершина, подобная жерлу, и виденный нами исходивший дым ясно свидетельствуют, что он принадлежит к огнедышущим. Излучистые потоки изверженной лавы, примеченные на скате горы, удостоверили Тилезиуса, что за немногие еще годы назад происходило извержение. Остров Ко-Сима, лежащий под 41°21′30' широты и 220°14′ долготы, имеет вид продолговатый и около десяти миль в окружности. У северной оного оконечности в недальнем расстоянии находится большой, довольно высокий камень. Ширина канала, разделяющего их, есть 20 миль.

Незадолго перед полуднем увидели мы остров, показанный на карте российских открытий под именем Окозир, а на северо-востоке от него высокий мыс, названный на той же карте Ота-Ницаву.

В пять часов пополудни приблизились мы к острову Окозир на восемь миль. Средина его лежит под 42°09′ широты и 220°28′ долготы. Сделавшийся под вечер тихий ветер был причиною, что мы в продолжение ночи не удалились от острова Окозира столько, чтобы потерять его из виду.

Проходя вдоль берега в недальнем от него расстоянии при светлой, прекраснейшей погоде, могли мы оный осмотреть ясно. Множество мысов и заливов делает страну сию весьма отличительной.

Может быть некоторые обвинять будут меня в излишней подробности описания сего нашего плавания, но я предоставляю в оправдание свое то, поелику по российской карте, часто мною упоминаемой, точно в сем месте надлежало быть проходу между островами Иессо и Карафуто, то и поставлял я обязанностью отдать строжайший отчет в отыскании оного, дабы могущие полагать существование острова Карафуто удостоверились, что, если бы находился здесь пролив действительно, тогда бы нельзя было бы нам не усмотреть оного.

Продолжая плавание в расстоянии около четырех миль вдоль берега, простирающегося к NtW, скоро усмотрели мы северную оконечность острова Иессо, лежавшую от нас на N½W. Пролавировав всю ночь под малыми парусами, продолжали опять плыть к северу вдоль берега, от коего не отдалялись более трех миль, дабы не оставить никакого места без обозрения. Впрочем, я уже не надеялся найти здесь пролива; мне казалось вероятным, что японцы, имеющие недостаточные сведения в географических познаниях, в чем я часто имел случай удостовериться, почитают Сахалин малым островом в сравнении с Иессо и означают его таковым на своих картах, коих ни на одной не показано на севере от Карафуто еще острова[99].

Северная часть острова Иессо имеет многие преимущества перед южною. Оная на довольное расстояние во внутренность до того места, где начинаются снежные горы, весь остров от юга к северу препоясывающие, вообще низменна, покрыта густыми лесами и кажется неудобной к хлебопашеству. Самые берега по большей части неровны, частью каменисты, частью же песчаны. Впрочем, она во всем подобна южной и представляет столько же мало перемен, как и берег снежных гор на юге, который редко видели мы непокрытым облаками. Но и в сей, казавшейся плодороднейшей, части острова Иессо не приметили мы никаких признаков населения, выключая севернейшую оконечность, вблизи коей видели несколько рыбачьих хижин.

В семь часов утра находился от нас остров, на коем возвышается Пик де Лангль, прямо на W в расстоянии около 12 миль. Единажды только могли мы видеть подошву сей горы. Приближаясь к северной оконечности, усмотрели мы длинную песчаную гряду, простирающуюся к NW, на которой находится несколько хижин, а в конце ее стоял столб с навязанным на нем пуком соломы. Сей надводный риф, будучи весьма низок и выдаваясь в море почти на целую милю, может быть во время ночи опасным. Не видав более никакого берега на севере, долженствовали мы почитать, что находимся против оконечности острова Иессо, следовательно, у южной оконечности Лаперузова пролива.

Итак, надежда к обретению нового пролива не могла уже более ласкать нас. Обошед длинный риф, приказал я держать курс OSO вдоль берега для того, чтобы найти удобное якорное место, где вознамерился я препроводить несколько дней, чтобы сколько-нибудь изведать сию и поныне еще почти совсем неизвестную часть света и доставить естествоиспытателям нашим случай к увеличению их собраний, к чему они давно уже не имели случая. В десять часов увидели мы залив, с северной стороны совсем открытый. Вошед в оный и уверясь в надежном грунте, остановились мы на якорь в малой бухте, находящейся на южном берегу оного в расстоянии от ближайшего берега около 1 ½ мили, на глубине 10 ½ саженей; грунт — мелкий песок с илом. Северная оконечность острова Иессо, которую я, равно и весь залив, назвал именем главного виновника нашей экспедиции, ныне государственного канцлера графа Николая Петровича Румянцева, мысом и заливом Румянцевым, находилась от нас на NW68°; восточная же оконечность залива, которую природные жители называют Соия, лежала на NO 60°.

Продолжавшийся туман был причиною, что мы не могли тогда видеть ни противолежащего берега Сахалина, находящегося от Пика де Лангль на севере, ни острова Рефуншери.

На другой день оставался я на корабле, потому что в первый день, во время моего отсутствия, приезжали к нам многие японцы и обещались быть опять на другой день. В девять часов следующего утра действительно они прибыли со своим офицером, их начальником, на большой лодке, гребцами на коей были здешние жители. Офицер представил нам, что он крайне устрашен прибытием нашим и просил нас убедительно удалиться немедленно, поелику уверял он, как скоро узнают о том в Матсумае, куда он неупустительно послать должен донесение, то прибудет вдруг многочисленный флот, от которого мы не возможем уже ожидать ни малейшей пощады. Для придания угрозам своим более силы повторял он многократно слово бум-бум и, надувая обе щеки, пыхал чрезвычайно; сим уповательно хотел он нам вразумить, что по прибытии флота, поступлено будет с нами самым жестоким образом. Его угрозы и страшные телодвижения были столь странны, что с трудностью удержаться можно было от смеха.

Я старался успокоить его, сколько возможно, уверяя, что как скоро пройдет бывший тогда густой туман, то неукоснительно выйду в море. Сим многократно повторяемым уверением казался он быть наконец успокоен и был после в состоянии начать разговор о другом предмете, что посредством посланника, разумевшего несколько по-японски, могло быть учинено без дальней трудности. Первый мой вопрос относился к географии сей области. Имя Карафуто должно быть здесь известным, потому что оно означено на японской карте. Офицер мог рассказать мне о положении Охотска и Камчатки довольно основательно, почему и думал я, что имеет познания; однако скоро потом оказалось, что он сведения свои о Камчатке и Охотске не почерпнул из источника учения, а одолжен одному знакомству с Лаксманом, сообщившим ему оные. Впрочем, долговременное его пребывание в северной стране Иессо доставило ему случай приобрести географические о сих местах сведения и он, быв в отдаленности от деспотических своих повелителей, не боялся, видно, сообщить нам оных.

В Нагасаки не могли мы найти никаких с сей стороны способов. Итак, удостоверяя нас о существовании острова Карафуто, прибавил он, что мы, коль скоро погода прояснится, увидим оный сами, потому что сей остров отделяется от Иессо проливом шириною только в 18 миль. Он упоминал еще о земле, лежащей к северу от Карафуто и отделяемой от оного узким проливом, но о сем слышал он только от других, а не узнал сам собою. О северной части Карафуто, Сандан здесь называемой, ни он, ни земляки его ничего не знали; впрочем, полагал он, что Карафуто должен быть менее в половину против Иессо. Южная часть сего острова, говорил он, известия японцам совершенно, поелику японское правительство причисляет оную к своим владениям и император содержит там, так же как и здесь, офицеров, своих смотрителей. Для большего нас в том уверения, показал он на японской карте пристань, у которой находится будто бы японское селение, куда, по словам его, пошл вчерашнего дня судно. Он назвал потом еще четыре острова — Кунашир, Чикотан, Итуруп и Уруп — и говорил, что оные лежат на NO от Иессо и принадлежат японскому государству.

Точно под сими же именами известны сии острова со времен Спанберга и находятся на всех российских картах, на иностранных же не показаны[100]. После он сообщил мне названия рек и мысов острова Иессо, которые все обозначены на карте нашей сего острова и большая часть оных сходны с названиями, показанными на бывшей у нас японской карте; сие служило достаточным доказательством, что на известия его можно было положиться. Округ, в коем имеет он теперь свое пребывание, назвал он Нотцамбу, но разумел ли он под сим названием всю северную часть Иессо, или один только северный мыс, того не мог я узнать от него с точностью. Другой округ, лежащий южнее Нотцамбу, именовал японский офицер — Соя; остров же с высокою горою — Риишери, а северный остров — Рефуншери. На нашей японской карте показаны оные под именами Риисери и Рефуносери.

О названиях Иессо, Оку-Иессо и Матсумай получил я следующие известия. Начальные островов сих жители, которые известны у нас под именем курильцев мохнатых, называют себя айнами. Их ныне очень мало, и они живут только между округами Нотцамбу и Аткис и называют теперь одно только место своего жительства словом Иессо; японцы же весь этот остров именуют Матсумай. Вероятно, что прежде поселения здесь японцев занимали весь остров айны и, конечно, называли оный Иессо. После же усилившиеся японцы давали всем занятым ими здесь местам свои имена; почему подлинное имя Иессо и должно было уступить чуждому Матсумай, коим называется также и главный здесь японский город. Айны стеснены столько, что жилища их составляют маловажный округ, удержавший и поныне подлинное свое название. Если же они вытеснены будут вовсе, то и имя Иессо совсем, уповательно, истребится.

В Нагасаки сказано было мне, что Иессо и Матсумай означают одну и ту же землю. Слово Оку-Иессо, или большой Иессо, принадлежит по происхождению своему также, может быть, айнам, которые разумеют под оным большой остров Сахалин, хотя японский офицер уверял меня, что айны именуют сим названием четыре южные Курильские острова: Кунашир, Чикотан, Итуруп и Уруп, о чем, помнится, читал я в какой-то книге. Как здесь, так и в заливе Анива тщетно старался я узнать об именах Шиша и Чека, под коими Лаперуз, бывший у западного берега Сахалина, означил острова Иессо и Сахалин. Оные здесь совсем неизвестны. Может быть жители западного берега называют остров Сахалин Чока, так как и жители южной части называют его Карафуто, северную же часть оного, как сказывают, именуют Сандан. Желательно, чтобы все географы согласились одинаково называть острова, лежащие к северу от Японии[101], поелику оные с равным правом можно называть многими именами, как-то, например, южный: Иессо, Матсумай или же Матмай, Шиша[102], а северный: Сахалин, Чока, Садан, Карафуто и Оку-Иессо.

Мне кажется, что имена Сахалин и Иессо, как древнейшие и географам более известные, заслуживают преимущество перед прочими, а особливо в рассуждении Иессо нельзя уже сомневаться, что имя сие есть древнейшее. Сии доводы казались мне столь достаточными, что я употребил на картах своих только названия Сахалин и Иессо.

Строгость японского правительства, даже и в дальнейших пределах их владений, сохраняется неослабно. Офицера никак нельзя было уговорить, чтобы принял малый подарок, который предлагаем был ему посланником. Он не хотел даже выпить рюмки японского саки, единственного их любимого напитка. Главная его обязанность есть, чтобы смотреть за торговлей, производимою здесь японскими купцами с айнами. Впрочем, торговля сия кажется быть очень маловажною, поелику состоит в выменивании сушеной рыбы и некоторых простых разборов мягкой рухляди, как-то лисиц и волков, на табак, домашнюю деревянную лакированную посуду и сарачинское пшено, которое, по мнению моему, мало айнами употребляется, ибо они, подобно камчадалам, питаются по большей части рыбою.

Купцы для мены товаров бывают здесь только летом, а потому и офицеру, как он сказал, позволено отъезжать на зиму в Матсумай, где живет всегда его семейство. Сие казалось мне тем более вероятным, что здешнее его жилище ничем не лучше айнского, в коем нет той чистоты и удобности, каковые примечаются в домах японцев. Офицер рассказывал нам очень много о Лаксмане, которого хвалил он чрезвычайно, и сказал нам несколько русских слов, коим от него научился. Он, выпив у нас чашку чая, опрокинул оную на блюдечко, как то употребительно в России, для изъявления, что он более уже пить не хочет. Мы сего не приметили, но он напомнил нам, сказав, как мы могли забыть обыкновение российское? Посредством известных ему русских слов старался он испытать, точно ли мы россияне, в чем сомневался до тех пор, пока не уверился удовлетворительными с нашей стороны ответами. Он посчитал нас прежде англичанами или шведами.

Более всего не хотел он признать нас россиянами потому, что никто из нас не имел косы, какую видел он у Лаксмана и у всех с ним бывших. Он рассказывал нам о росссийском корабле, который привез недавно в Нагасаки пятерых японцев, претерпевших у российских берегов кораблекрушение, прибавив, что второй раз уже оказывают россияне такое великодушное благодеяние его соотечественникам. Услышав же, что это были мы самые, немало тому удивился, и когда узнал, что мы три недели только оставили Нагасаки, то удивлялся еще более и казался быть несколько обеспокоенным.

Наконец, отъезжая с корабля нашего, просил он чрезвычайно, чтобы мы как возможно скорее ушли в море. При сем представлял он нам, что место, где стояли мы на якоре, крайне опасно, что страшные тайфуны случаются здесь весною и летом весьма часто и, приводя многие другие столько же слабые причины, более всего устрашал нас множеством бум-бум, имеющих скоро притти сюда из Матсумая к неминуемой нашей гибели. Видев ясно, что оставаться нам здесь далее будет бесполезно и что естествоиспытатели наши не могут иметь в виду богатой для себя жатвы, старался я всемерно уверить офицера, что как скоро прочистится туман и я увижу противолежащую землю, то немедленно пойду в море.

Сим казался он был довольным, и мы расстались с ним как добрые приятели. Во весь сей день посещали нас многие японские купцы и айны. Последние привозили сушеные сельди и меняли на платье и пуговицы. Или сельди были у них слишком дешевы, или ценили они пуговицы весьма дорого, потому что за одну пуговицу давали от 50 до 100 селедок; первых же товар состоял в трубках, лакированных чашках, а наиболее в книгах с соблазнительными рисунками, которые должны составлять главное, а может быть и единственное чтение японцев, поелику не может статься, чтобы они привезены были из Матсумая для продажи айнам.

При входе в залив Румянцева, находящийся на северной стороне острова Иессо, лежат два мыса: один — севернейшая оконечность сего острова, а другой, называемый Соя; они лежат между собою NOtO ½ O и SWtW ½ W в расстоянии 14 миль. Залив сей, вдавшись далеко во внутренность острова к югу, составляет другой меньший залив между мысом Румянцевым и другим на 4 ½ мили к северо-востоку от первого. При входе в сей меньший залив стали мы на якорь на глубине 10 ½ саженей; грунт — густой ил, смешанный с мелким песком. Поднятие якоря стоило нам немалого труда. Время нашей здесь бытности было так кратко, что прикладного часа приливов определить мы не имели способа, однако примечания на берегу удостоверяли, что прилив бывает немаловажен.

Мая 13-го в шесть часов утра погода прояснилась, и мы увидели противолежащий берег Сахалина или японский Карафуто. Ветер продолжал дуть свежий от NO, но, невзирая на сие, снялись мы с якоря и легли NNW. Скоро потом показался нам Пик де Лангль. Я удерживаю сие название, не уничтожая, однако, первоначального имени Риишери[103]. Лаперуз по причине высоты пика и близости его к Иессо, конечно, полагал, что это-есть продолжение первого острова. Если бы мы не пошли проливом между этим островом и Иессо, тогда и мы в некотором от него расстоянии могли бы подпасть той же погрешности[104].

Пик де Лангль лежит в широте 45°11′10''N и в долготе 218°47′45''W, Сие определение основано на многократных астрономических наблюдениях и измерениях многих углов в разные дни, в которые Пик был виден. Неправильное означение положения сего Пика на картах Лаперузова и Бротонова путешествий научает, чтобы истинную долготу и ширину всякого примечательного места вносить в журнал неминуемо. В противном случае путешествующие после непременно подвергаться будут частым погрешностям, если из пеленгов и полагаемых расстояний выводить то станут; сверх того бывает сие сопряжено с неприятными и часто тщетными трудами, когда румбы взяты не с точностью, или при переписке и печатании вкрадутся ошибки, чего редко вовсе избегнуть можно.

Испытав сам собою то достаточно, не упускал я никогда вносить в журнал широту и долготу каждого примечательного места. Так поступал Ванкувер, которому следовать в том обязан каждый мореплаватель. Ванкувер, в рассуждении ясности и точности, представляет образец, достойный подражания; сими качествами сравнялся он со знаменитыми путешественниками Куком и Кингом.

Итак, определения долгот и широт, в журнале моем помещенные, можно всегда принять истинными. Если оные и будут где-либо с показанными на карте не сходны, то это может встретиться, во-первых, редко, во-вторых, разности должны быть очень маловажны, поелику карты составлены под собственным моим надзором, и я часто сверял их с журналом.

В семь часов пополудни находилась от нас северо-восточная оконечность острова Рефуншери прямо на W в расстоянии от 20 до 25 миль; южная же на SW 70°. Остров сей не мал, средина оного довольно возвышена, а от нее склоняется берег во все стороны. Он лежит от острова Рио-шери NWtN в девяти милях[105]. Надо думать, что Лаперуз видел его также, но только в дальнейшем расстоянии. Может быть сей остров есть та самая земля, которую назвал он мыс Гибер (Guibert). Под сим именем означаю я северо-восточную оконечность острова Рефуншери, лежащую, по нашим наблюдениям, под широтою 45°27′45'', и долготою 218°56′00''.

Мы проходили проливом Лаперузовым при переменном ветре от N, NO и OSO; глубина от якорного места у Иессо увеличивалась мало-помалу до 50 саженей, потом уменьшалась опять до 28 саженей. Грунт в проливе, на стороне к острову Иессо, состоит из мелкого песка, но ближе к берегам Сахалина — из кораллов и мелких камней. В половине четвертого часа увидели мы на северной стороне юго-западной оконечности Сахалина небольшой круглый надводный камень, о коем Лаперуз не упоминает; он находится в недальнем от земли расстоянии. В пять часов показался нам названный Лаперузом остров Моннерон на NW; на NO же надводный камень (La Dangereuse), т. е. опасный. Название весьма приличное, ибо камень почти равен с поверхностью моря. Мы видели также и малый Лаперузом упоминаемый камень, находящийся у крайнейшей оконечности мыса Крильон.

В шесть часов, по причине слабого ветра, поворотили к 3; чрез всю ночь было попеременно безветрие и малый ветерок от SW; глубина найдена 35 и 28 саженей: грунт — мелкий каменистый с кораллами. Течением несло корабль к востоку. На рассвете увидели мы весьма ясно продолжение берегов острова Иессо к югу и востоку, ибо находились в расстоянии не более восьми или девяти миль. От мыса Соя простирается берег почти прямо к востоку до одного немалого залива, от коего склоняется вдруг много к югу.

Отсюда направил я свой путь к заливу, называемому Анива. Хотя оный купно с другим, известным под именем Терпение (Patience), и были посещаемы голландцами, однако, невзирая на то, желал я изведать Сахалин сколько возможно точнее и хотел сделать начало с мыса Крильон, который вместе с мысом Анива были последние астрономически Лаперузом определенные места острова Сахалина. Положим, что об искусстве голландских мореходцев XVII столетия и нельзя сомневаться и что великая похвала, приписываемая Лаперузом капитану Фриз, есть действительно справедлива, однако я ласкаюсь надеждою, чтобы подробным исследованием двух больших заливов и строгим определением пределов оных, сделаю географии немаловажную услугу. Скоро и ясно покажу я, что капитан Фриз при описании того и другого залива наделал весьма много погрешностей, которые кажутся даже невероятными; следовательно, время, употребленное нами на точнейшее изведывание их, не может считаться потерянным.

В девять часов утра находился от нас камень Опасный на W; мы прошли мимо него в 2 ½ милях. На вышеупомянутом камне лежало множество сивучей, которые производили чрезвычайный крик, так что мы могли оный весьма хорошо слышать. Сей камень лежит по нашим наблюдениям в широте 45°47′15' и в долготе 217°51′15'', в десяти милях от мыса Крильона на SO 48°. Мыс Крильон лежит по наблюдениям нашим под 45°54′15' и 218°2′04''.

Западная сторона Анивского залива везде весьма гориста; в сие время года покрыта была она местами снегом; плоская, несколько уклонная гора, простирающаяся по направлению берега почти на NNO, отличается одна своею преимущественною высотою. Она покрыта была вся снегом. Берега состоят вообще из утесистых камней. Хотя в некоторых местах и берег имеет некоторые изгибы, но нигде зализа не примечено. Вся восточная сторона сего залива была нам также видна, но по причине дальнего расстояния не так явственно. Направление оной начинается от мыса Анива к северу, потом мало-помалу склоняется к западу, даже до выдавшейся на западе малой оконечности, от которой до конца залива идет берег к северу. Сей мыс, вероятно, есть тот самый, который назвали голландцы Тамари Анива. Я удерживаю как сие название, так и залив Лососей, которого севернейшую и западнейшую оконечность составляет Тамари Анива. Японское судно, виденное нами еще поутру, шло перед нами. Когда мы стали к нему приближаться, то поворотило оно к восточной стороне залива, где, как то мы после узнали, имеют японцы большее селение, нежели в заливе Лососей.

В четыре часа показался нам на N пик, по мнению моему, тот самый, который назван Лаперузом пик Бернизет В шесть часов увидели мы конец залива; глубина уменьшалась постепенно от 30 до 7 ½ саженей; грунт — жидкий зеленый ил. В восемь часов на упомянутой глубине бросили мы якорь против японского, как то мы после узнали, селения, перед коим стояло на якоре судно.

В десять часов следующего утра поехал я с посланником на японское судно, где приняли нас весьма хорошо и угощали саки, хлебом из сарачинской крупы и табаком. Японцы изъявили великую охоту променять нам на сукно некоторые свои маловажные вещи, однако они боялись своих офицеров, коих в здешнем селении жило двое и которые, узнав о том, верно отрубили бы им, по их словам, головы.

Корабельщик сказал нам, что он пришел из Осакка с сарачинскою крупою и солью, а здесь берет пушной товар, из которого показал нам несколько сортов, более же всего сушеную рыбу. В самом деле все судно его нагружено было последнею, положенною в трюме рядами, как будто в бочке и посыпанною солью.

Крайне любопытствовал я и здесь разведать о Карафуто. Первый вопрос мой касался сего предмета. Корабельщик отвечал мне, что остров сей очень велик и называется японцами Карафуто, природными же жителями оного — айнами — Сандан и что Карафуто и Сандан есть один и тот же остров; что он северной стороны этого острова сам собою узнать не имел случая, а слыхал, что она отделяется от матерой земли столь мелким каналом, что и его судно, имевшее в грузу 8 или 9 футов, пройти не может. Он, полагать надобно, разумел под сим канал Татарии, который, по мнению Лаперуза, не судоходен и о коем после уверились, что ныне не существует, а долженствовал существовать прежде и подать японцам причину к таким о нем рассказам.

Содержимые японским правительством здесь и на северной стороне Иессо офицеры обязаны только смотреть за торговлею, производимою японцами с айнами. Учреждение, по-видимому, весьма полезное, ибо купцы, коим предоставляется полная воля, нередко причиняют угнетение и насилие слабому народу. Но если сообщенные мне одним японским шкипером (который в октябре 1804 г. претерпел у Курильских островов кораблекрушение и коего нашли мы по возвращении нашем из Японии в Камчатке в июне 1805 г.) известия справедливы, в чем я не сомневаюсь, то виды японского правительства в сем деле не столь благонамеренны.

Торговля северных жителей Японии с карафутскими айнами есть великой важности, потому что главнейшая их жизненная потребность состоит в рыбе, привозимой с сего острова. Японское правительство несколько лет назад присвоило себе сию торговлю и преобратило оную в императорскую монополию. Хотя японцы вообще не дерзают роптать против мер правительства, сколько бы оные жестоки и несправедливы не были, однако шкипер утверждал, что сия введенная монополия возбуждает в народе северной Японии величайшее негодование, поелику правительство допускает продавать рыбу, яко главнейшую тамошнюю пищу, за весьма высокую цену, причем и императорские чиновники находят также свою выгоду. Корабельщик, казавшийся весьма умным человеком, долженствовал иметь очень хорошее понятие о сей торговле. Он участвовал в ней сам собою и в последнее свое плавание был занесен жестокою бурею к Курильским островам и подвергся бедствию. Мы могли заметить, что японцы поселились здесь недавно, потому что дома офицеров, а особенно амбары, были совсем новы, некоторые же еще не окончены.

Здесь не посещали нас айны, как то было в заливе Румянцева. Надежда наша запастись на несколько дней рыбою в сем изобилующем оною заливе, названном голландцами по множеству лососей именем сей рыбы, оказалась вовсе тщетною. На рассвете отправился капитанлейтенант Ратманов с естествоиспытателем Лангсдорфом в Тамари Анива для изведания восточной стороны сего залива, а особливо того места, которым входило плывшее перед нами судно. По полудни поехал я на берег, чтобы побывать в селении японцев и посмотреть их факторию. Сильный бурун препятствовал нам пристать на своих гребных судах к берегу, почему и должны мы были просить одного айна, который по добродушию своему согласился и перевозил нас через бурун по два человека на своей лодке.

Берег покрыт был так же, как и у залива Румянцева, камышом и осокою. Вблизи малой, впадающей в залив речки, шириною в устье от семи до восьми саженей, нашли мы множество сгнивших древесных листьев, по крайней мере, на фут глубиною. И здесь тщетно искали мы признаков весенних. Японское селение расположено по обеим сторонам упомянутой речки. Оно состояло из нескольких домов и восьми новых амбаров, которые наполнены были почти все рыбою, солью и сарачинскою крупою. Японские офицеры казались быть весьма устрашены нашим приездом. С трепетом отвечали они на некоторые вопросы посланника. При них было около 20 японцев и более 50 айнов. Они, вероятно, опасались от нас нападения. Но когда узнали, что мы не имеем ни малейших неприятельских намерений, то толпа рассеялась. В речке стояло 10 больших плоских грузовых лодок. Судя по множеству запаса, находившегося в складах, полагать надобно, что в одно сие селение должно приходить ежегодно не менее 10 или 12 судов в 100 или 120 тонн, каковые употребляются обыкновенно японцами для плавания около своих берегов.

Капитан-лейтенант Ратманов нашел на берегу Тамари-Анива другое селение, которое, по уведомлению его, должно быть больше первого и, вероятно, есть главное место японской торговли, производимой ими в Анивском заливе. Он видел в нем 100 домов айноских и более 300 человек, занимавшихся чищением и сушением рыбы, пять малых мачтовых судов и одно большое — то самое, которое входило туда в наших глазах, и весьма много грузовых лодок в малой гавани, более закрытой, нежели якорное место залива Лососей. Дома японцев и их амбары построены в прекрасной долине, через которую течет речка, доставляющая чистую воду. Находившиеся в оном офицеры долженствовали быть чинов высших, нежели в селении у залива Лососей, ибо последние имели по одной шпаге, первые же по две, преимущество коим пользуются японские военные. Они приняли наших офицеров наилучшим образом, угощали их отменным кушаньем из сарачинской крупы, рыбою и саки, не оказывая ни малейшего беспокойства или боязни.

В близости селения у залива Лососей нашли мы несколько айноских хижин, сделанных из коры древесной, похожих видом на солдатские палатки. Две из сих хижин покрыты были японскими рогожами, из коих в одной приметили много спрятавшихся женщин. Нельзя думать, чтобы сии бедные хижины были и зимним жилищем в таком суровом климате. Оные, конечно, временные, летние; зимние же, упоительно находятся от берега гораздо далее, куда проложены многие тропинки. Айны оставляют, может быть, на лето зимние свои жилища и селятся на сие время для рыбной ловли ближе к берегу. Залив Анива и служащий продолжением ему залив Лососей лежат в одном направлении от N к S, а потому последний и не защищен нимало от господствующего здесь южного ветра, следственно и не обещает безопасного якорного места. Сверх того жестокий бурун причиняет великое затруднение в приставании к берегу; однако думать можно, что во время полной воды приставать безопаснее. Японские плоскодонные лодки ходят через буруны во всякое время.

В продолжение двухсуточного нашего здесь пребывания приметили мы, что ночью дует слабо ветер с берега, у которого бывает тогда тихо; в семь же часов утра переходит он к 5 и дует весь день с моря довольно сильно. Гавань в заливе Тамари-Анива, которая осмотрена капитан-лейтенантом Ратмановым, хотя и защищена несколько от южного ветра, однако так мала, что корабли некоторой величины не могут стоять в ней безопасно. Может быть, у мыса Анива нашлось бы лучшее место для пристани, но нампри выходе из залива во время сильного ветра и туманной погоды не удалось осмотреть восточной стороны оного, как то имел я намерение. Если есть там место для безопасного пристанища, то в зализе сем преимущественно может какая-либо промышленная европейская нация завести селение. Оное служило бы местом складки европейских товаров. Сим образом заведение торговли с японцами, корейцами и китайцами могло бы произведено быть всего удобнее. Сии народы приходили бы тогда на судах своих в залив Анива сами для мены их товаров на европейские.

Они сверх того произведения свои стали бы менять особенно на рыбу и пушной товар, как на такие вещи, которые сделались для них необходимыми и которые можно промышлять здесь в великом изобилии. Даже и Камчатка удобно могла бы получать оттуда европейские товары, хотя, правда, и за одни наличные деньги, потому что оная, включая малое количество соболей, не имеет ничего такого, чтобы можно было здесь променивать. Нигде, может быть, не находится такого великого множества китов, как в здешнем месте. Даже и малый залив Лососей наполнен был ими столько, что с осторожностью должно было ездить на берег. Корабль наш при входе в залив и выходе из оного окружен был китами. В заливе Терпения видели мы оных едва ли не более.

Вероятно, что японцы не начали еще заниматься китовою ловлею, которая доставила бы им выгоднейшую торговли отрасль, а особливо если находятся здесь, как то очень полагать можно, кашалоты, коих жир и амбра очень дороги. Сии две вещи и самим японцам весьма нужны: первая для употребления на свечи, которых расходится у них весьма много, а вторая как главная вещь в малой аптеке, каковую имеет при себе всякий японец. Японцы, превосходящие в любострастии самых турок, часто употребляют последнюю для возбуждения оного[106].

Позади залива Лососей лежит великая долина, орошаемая извивающейся речкою, по берегам коей, как выше сказано, расположено японское селение. Долина сия весьма удобна для землепашества. В лесах, находящихся по обеим сторонам залива, должно быть много прекрасных сосновых деревьев, в чем удостоверились мы довольно японскими строениями. Оные могут быть употребляемы и на строение кораблей. Японские плоскодонные грузовые лодки, верно, сделаны в здешнем месте. У берегов водятся устрицы и раки в изобилии. Дикие птицы привитают здесь в ненарушаемом покое. Айны и начальники их японцы не имеют ни одного ружья, по крайней мере, мы того не видали. Они бы не упустили показать нам оного, так как то сделали они со своими копьями для возбуждения в нас к ним уважения.

Рыба, как то уже упоминаемо было, составляет здесь великое богатство. Японцы для чищения и сушения оной в обоих своих селениях употребляют около 400 айнов, которые также питаются только одною рыбою. Образ ловли служит тому еще большим доказательством. Сетей и неводов не употребляют, но во время низкой воды при отливе черпают ведрами. Торговля рыбою столько важна и для бедных северных жителей Японии так необходима, что ни самое строжайшее запрещение правительства не могло бы удержать их от плавания в залив Аниву для получения оной, какая бы нация им ни владела; может быть, могли бы они получать ее от овладевших заливом европейцев дешевле, нежели от корыстолюбивых своих баниосов.

При сем поставляю я не излишним сообщить также свои примечания (сколько бы они недостаточны не были) и о природных жителях Иессо и южной части Сахалина. Народ сей, столь мало знаемый европейцами, заслуживает того, чтобы сделать известными по крайней мере некоторые отличительные их свойства. Выше уже упомянуто, что собственное имя жителей острова Иессо есть айн. Сим же именем называются и южные сахалинцы. Их рост, одеяние, образ лица и язык доказывают, что они оба одного происхождения, почему капитан корабля Кастрикома, хотя и был в Аниве и Аткизе, но, не узнав пролива Лаперузова, мог бы остаться при мнении, что оба сии места находятся на одном и том же острове. Итак, все сообщаемое мною об айнах относится как до жителей Иессо, так и южной части Сахалина. Они должны составлять тот самый народ, который со времени Спанберга называется мохнатыми курильцами.

Айны среднего и все почти равного роста, не выше 5 футов и 2 или 4 дюймов; цвет лица так темен, что близко подходит к черному, борода большая и густая, волосы черные и жесткие, висящие книзу, по которым, выключая бороду, походят на камчадалов, но только черты лица их гораздо правильнее. Женщины чрезвычайно безобразны: весьма темный цвет их, черные, как уголь; чрез лицо висящие волосы, синие губы и насеченные на руках изображения при нечистом и неопрятном одеянии, не удобны к тому, чтобы они могли понравиться. Таковы были те, которых мы видели на северной оконечности Иессо. На берегу Анивского залива имели мы, правда, случай видеть несколько молодых женщин и девушек, в глазах коих светился огонь живости, почему многие из нас не почитали их безобразными; однако я признаюсь откровенно, что отвращение мое к оным было таковое же, каковое и к первым. Впрочем, надо было отдать им справедливость в том, что они чрезвычайно скромных нравов и представляют собою совершенную противоположность в отношении к нукагивским и отагитским женщинам.

Скромность их простирается даже до застенчивости, чему, может быть, виною ревность их мужей и бдительность родителей. Они не выходили ни на минуту из хижин, когда мы были на берегу, оказывали величайшее замешательство, когда Тилезиус снимал с некоторых из них портреты. Айны более всего отличаются добросердечием, изображающимся ясно в чертах лица их. Примеченные нами поступки их подтверждали то совершенно. Игра их лиц и телодвижение при первом взгляде предубеждает в их нравственности. Хищничество, общий порок диких народов южных островов Восточного океана, им совсем чуждо. В бытность нашу в заливе Румянцева привозили они на корабль рыбу и отдавали нам оную, не требуя за то ничего; когда же мы предлагали им подарки, то они, сколько оными ни любовались, однако не хотели признавать их своими, покуда из разных знаков наших не уверились, что вещи сии точно отданы им в собственность. В заливе Лососей не имели мы случая испытать обстоятельнее их бескорыстия, потому что они на корабль не приезжали, что, уповательно, запрещено было им японцами.

Одеяние айнов состоит по большей части из кож дворовых собак и тюленей. Я видел некоторых, однако, и в другом платье, подобном камчадальской парке, которая не что иное есть, как просторная рубашка, надеваемая сверху на нижнее платье. Жители берега Анивы одеты все в шубы. Сапоги свои делают они из кож тюленьих. Женское платье вообще из оных же. На берегу залива Румянцева видел я двух женщин, из коих на одной была медвежья, а на другой собачья шуба, на прочих же платье из желтой грубой ткани из басты, в чем удостоверились мы в их хижинах; у некоторых обшито было оно сукном синим. Под оным верхним платьем носят они другое, тонкое, из бумажной ткани, вымениваемой, вероятно, у японцев.

Здесь не видал я ни на ком сапог, какие носят жители анивского берега. Вместо оных употребляются всеми японские соломенные туфли. Некоторые только надевают короткие чулки, сшитые из той же грубой ткани, из коей их верхнее платье; прочие же все ходят в одних туфлях, не прикрывая, впрочем, ничем ног своих. Такое великое различие в одеянии айнов острова Иессо и Сахалина должно происходить от большого благосостояния последних, которые кажутся быть бодрее и веселее первых. Но что тому причиною? Превосходнейшее ли изобилие в рыбе и пушном товаре, доставляющем им чрез постоянную торговлю с японцами всегдашнюю выгоду, или меньше зависимое от японцев их положение? Того достоверно утверждать не могу, однако полагаю первую причину основательнее. Теплых шапок не видал я ни на одном; большая часть не покрывает ничем головы своей; на некоторых были только соломенные шляпы, имеющие вид конуса. Обычая стричь волосы, думаю, не имеют невзирая на то, что я видел несколько человек, у которых до полголовы Оные острижены. Вероятно, что это были только подражатели японцев.

Женщины, даже самые молодые, не украшают ничем ни головы, ни шеи, ни носа, ни ушей своих; одни только губы натирают вообще синею краскою, чрез что европейцу, призыкшему любоваться цветом розовым, кажутся очень отвратительны. Мужчины одни, да и то немногие, имели серьги, состоящие в простых кольцах из желтой меди. Мне удалось выменять пару серег у одного молодого человека. Они состояли из серебряных колец, из коих в каждом было по большому зерну искусственного бисера, бусом называемого. Лаперуз говорит, что ему случилось видеть такие же у одного из жителей берегов залива де Лангль.

Молодой человек, коему принадлежали вымененные мною серьги, ценил оные очень дорого. Великой трудности стоило ему выпустить их из рук своих. Два раза брал он серьги назад и увеличивал цену. Старый кафтан, два бумажных платка и лист жести склонили его, наконец, к тому, что он мне их отдал. Впрочем, медные пуговицы и поношенное платье были такие вещи, на которые охотнее променивали они нам свои трубки и другие малости, не имевшие для нас иной цены, кроме их редкости.

Хижины жителей берегов Анивы видели мы только летние, как уже упомянуто выше; на берегах же залива Румянцева казались быть оные летними и зимними вместе. Две нами виденные состояли из одной большой избы с сенями, в близости коих находились сушильни для рыбы. Сии жилища построены, однако, некрепко и непрочно. Если оные не покрываются снегом так же, как в Камчатке, то, конечно, крайне холодны во время жестоких зим, каковым непременно здесь быть должно, поелику в половине мая показывал термометр теплоты только три градуса. Посреди избы стоял великий очаг.

В том доме, в котором мы были, сидело и грелось около очага все семейство, составлявшее около десяти лиц. Домашние вещи были: большая кровать, покрытая японскою рогожею, несколько сундуков, боченков и кадок. Вся их посуда японской работы и большая часть лакированная. Внутреннее убранство домов, камчадалам, а еще более алеутам и жителям Кадьяка совсем неизвестное, показывает лучшее их перед оным состояние. Великий запас полуочищенной рыбы, хотя и противен несколько для зрения и запаха, однако нужен им, поелику составляет их пищу и богатстве. Жилища их по большей части рассеяны по берегу. Мы не приметили ни малейших следов землепашества, даже и никаких овощей огородных. Нигде не видали мы ни дворовых птиц, ни других животных. Одних только собак держат они в великом множестве. Лейтенанту Головачеву удалось видеть в заливе Мордвинова на западном берегу залива Терпения 50 собак в одном месте. Оные, вероятно, употребляются для зимней езды, ибо на берегу Анивы видели мы одни санки, подобные во всем камчадальской нарте.

Собачьи меха составляют здесь так же, как и в Камчатке, важную для одеяния потребность. Удивительно было для нас, что жители северной части Иессо употребляют только одну снежную воду, невзирая на то, что вода в речке, в залив впадающей, весьма хороша. Думать должно, что жестокий продолжительных зим холод делает невозможным брать речную воду, не так-то близкую к некоторым жилищам, почему и уповательно, что они к снежной воде столько привыкли, что предпочитают ее, пока иметь могут, речной воде. Всеобщим, господствующим у здешних жителей обычаем кажется быть тот, чтобы воспитывать в каждом доме молодого медведя (по крайней мере я и офицеры видели оных в каждом без исключения доме, в коем только быть случалось), который имеет свое место в углу жилой избы и, конечно, должен быть беспокойнейшим сочленом целого семейства. Одному из наших офицеров желалось купить себе такого молодого медведя. Он давал за него суконный сюртук. Хотя айны ценят сукно весьма дорого, потому что и японцы не могут их снабжать оным, однако владевший медведем не хотел расстаться со своим воспитанником.

Нельзя требовать, чтобы я мог сказать что-либо обстоятельно и утвердительно о вере и образе правления айнов, поелику мы находились между оными столь краткое время, в которое основательных по сим предметам наблюдений произвести было не можно. Впрочем, судя по малолюдию сего народа, думать надо было, что он управляется по образу патриархов. При посещении нашем одного айноского жилища на берегу залива Румянцева приметил я в семействе оного, состоявшем из десяти человек, счастливейшее согласие или почти, можно сказать, совершенное между сочленами его равенство. Находившись несколько часов в оном, не могли мы никак узнать главы семейства. Старейшие не изъявляли в отношении молодых никаких знаков повелительства.

При оделении их подарками, которые принимали они весьма охотно, не показывал никто ни малейшего вида неудовольствия, что ему досталось меньше, нежели другому. Такое между ними согласие и кротость нравов должны привлекать к ним любовь путешественников. Ни громкого разговора, ни неумеренного смеха, а еще менее спора не приметили мы вовсе. Они принимали нас с величайшим добродушием и наперерыв оказывали нам всякого рода услуги. С величайшим удовольствием расстилали они для нас около очага свои рогожки; при отъезде нашем, без всякого с нашей стороны приглашения, спешили стаскивать с берега в воду свои лодки, чтобы отвезти нас на нашу шлюпку, которая по мелководию находилась в некотором расстоянии, как скоро увидели только, что матросы наши начали раздеваться для перенесения нас на оную.

Скромность их чрезвычайна: они никогда ничего не требуют и не просят, даже и даваемое им принимают, сомневаясь, действительно ли то для них назначено. Сим отличаются они много от западных жителей Сахалина, которым Лаперуз невеликую похвалу приписывает. Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили во мне то чувство, что я народ сей почитаю лучшим из всех прочих, которые доныне мне известны.

О малолюдстве сего народа, а особливо на острове Иессо, мною уже упомянуто. Мы нашли на северной оконечности только восемь домов. Если положить, что в каждом из оных живет по десяти человек, то выйдет в округе сем живущих только восемьдесят. Далее во внутренность земли не имеют они, уповательно, никаких жилищ, потому что питаются одною рыбою, а для того и должны жить на берегу моря. На берегах залива Лососей и Тамари-Анива, хотя и было айнов до 300 человек, но как мы находились там во время рыбной ловли и поелику японцы преимущественно заготовляют в сем месте великий запас рыбы, то полагать надобно, что они приглашают к тому и жителей берегов других ближайших заливов. Сие доказывается не только на короткое время построенными в близости японской фактории айноскими хижинами, но и многими, виденными нами в заливе Мордвинова, почти пустыми домами, в которых находилось столь много разных домашних вещей, что по всякому вероятию заключить должно, что в оных обитают большие семейства, которые на то время оставили их.

По древним известиям об острове Иессо должны жители оного быть мохнатые. Китайцы, вероятно, первые узнавшие сей остров, описывают его великим, наполненным диким народом, который имеет все тело мохнатое и столь длинные бороды, что должно поднимать оные, если пить надобно. Голландцы, бывшие в известной экспедиции 1643 г. под начальством капитана Фриза, а россияне в 1739 г. под начальством Спанберга, подтвердили сие описание, невзирая на то, что иезуит Иероним Данжелис, бывший первый из европейцев на Иессо в 1620 г., упоминает только о больших и густых бородах, а о мохнатости тела не говорит ни слова. Многие известия согласно объявляют, что жители Иессо должны быть действительно мохнаты, но я, узнав то сам собою, признаю повествования сии неосновательными.

Во время бытности нашей на северной оконечности Иессо осматривал я несколько человек из тамошних жителей, но кроме широкой и густой бороды, закрывающей большую часть лица, не нашел ни малейших признаков мохнатости. В заливе Анива смотрел у многих грудь, руки и ноги и удостоверился, так же как и на Иессо, что большая часть айнов не более имеет на теле своем волос, как некоторые из европейцев. Лейтенант Головачев видел, правда, на берегу Мордвинова залива шестилетнего мальчика, имевшего по всему телу волосы, однако он, осмотрев отца его и других многих взрослых, нашел их подобными в том совершенно европейцам. Не отвергая свидетельств о сем предшествовавших мореходов, заслуживающих, конечно, вероятие, признаюсь, что повествования о мохнатости айнов, равно и жителей южных островов Курильских, кажется слишком преувеличены и что мохнатость не есть общее телесное свойство сего народа, по крайней мере не в такой степени, в какой по старинным известиям предполагать бы то следовало.

Мая 28-го дувший ветер крепкий от WNW превратился под вечер в бурю. Находясь по счислению в близости Курильских островов, легли мы в дрейф под зарифленным грот-марселем и штормовыми стакселями. Волнение было жестокое и неправильное, что причинило чрезвычайно сильную качку. В полночь ветер несколько утих и отошел к NW. На рассвете увидели мы берега на SO и ONO, но пасмурная погода опять скрыла их от нашего зрения. В сие время ветер сделался тише столько, что мы могли поставить все паруса. В восемь часов утра усмотрели в недальнем расстоянии высокую гору на ONO, почему и начали держать в пролив между сим островом и другим, виденным поутру на SO, который долженствовал быть двенадцатый или так называемый Матуа. Найденная наблюдениями в полдень широта была 48°2′00'', долго та 207°7′24''.

В сие время находился от нас пик на NO 68° в расстоянии от 10 до 12 миль. Он есть примечательнейший пункт всей гряды островов, я назвал его пиком Сарычевым, в честь вице-адмирала Сарычева, который первый определил с величайшей точностью положение острова, на коем стоит сей пик. По кратковременном безветрии, в продолжение которого увлекало корабль много к западу сильным между сими островами течением, сделался слабый ветер от S и принудил оставить пик Сарычева на SW. В 12 часов ночи сделался ветер несколько свежее. Мы легли в дрейф. Темная ночь скрывала все от нашего зрения, кроме пика Сарычева, находившегося тогда от нас на SO в расстоянии около 15 миль. В три часа утра, в начале рассвета, поставив все паруса, велел держать к ONO. Ветер дул от SSO с сильными порывами, с дождем и снегом. Через полчаса увидели мы неожиданно перед собою берег. Это был высокий остров, малого пространства с плоскою вершиною.

Мы обошли остров сей не далее двух миль. Бурун вокруг всего острова весьма велик, приставать к нему, казалось, нигде невозможно. Вокруг него летало бесчисленное множество птиц, вероятно, единственных обитателей сего острова. Он есть десятый, следовательно, Муссир называться должен, лежит в широте 48°16′20'', долготе 206°45′04'', в восьми милях от острова Раукоке, прямо на N. Держав курс OtN, ONO и NOtO, при свежем ветре от SO, имея хода около пяти узлов, не полагал я уже более увидеть еще какой-либо остров, однако, к немалому нашему после удивлению усмотрели мы в 11 часов четыре каменные острова, из которых один едва не равнялся с поверхностью моря. Мы проходили мимо оных в расстоянии около двух миль; в полдень находились они от нас на W. В сие время сделался крепкий ветер от OSO; весь горизонт покрывался густыми облаками. Курс вел нас прямо на острова сии, опасность коих нечаянным открытием четырех каменных островов мы уже испытали, почему приказал поворотить и лечь на SSO; но течение действовало в сем месте столь сильно, что корабль наш увлекаем был назад к островкам сим. Впрочем, как волнение было невелико, ветер крепок и ход в час по восьми узлов, то ласкал я себя надеждою обойти сии острова.

Шесть часов продолжали курс в сей надежде, но, наконец, усмотрели совершенную невозможность. При сем показался на NO в тумане высокий остров, от коего находились мы очень близко. Шум буруна, происходившего от сильного течения, заставлял нас и без того уже часто помышлять о близости какого-либо рифа, невзирая и на то, что дна не доставали 150 саженями. Бывшим нам в таковом положении и предвидевшим по всем признакам[108] приближение шторма, не оставалось более ничего, как искать безопасности в Охотском море. Итак, убрав паруса, стали мы спускаться под двумя зарифленными марселями на SW, WSW, W и WtN. Мы не могли не почитать после себя особенно счастливыми, что при сильной буре, ходе от восьми до девяти узлов и мрачной темной погоде, в которую зрение не простиралось и на 50 саженей, не брошены были на какой-либо риф или остров, в каком случае кораблекрушение и всеобщая гибель, конечно, были бы неизбежны.

Совершенно неверное означение на известных поныне картах сей гряды островов не оставляло мне ничего, как только итти курсом наугад в Охотское море. До второго часа пополуночи продолжали мы держать на W и WtN, потом привели к ветру. В три часа дул ветер жестокий от NNO со снегом. Ртуть в термометре опустилась на 1 ½ градуса ниже точки замерзания. В девять часов сделался ветер тише, погода прояснилась, мы могли произвести наблюдения, которые показали маловажное действие течения к NW. Отсюда с некоторою вероятностью заключить можно, что сколь ни сильно течение между Курильскими островами, но действие оного должно уничтожаться правильною сменою прилива и отлива. Открытую нами опасную купу островков назвал я Каменными ловушками: они лежат между островами Муссир и Икармою в одном направлении: от острова Чиринкотана на SOtO в 15 милях. Погода становилась лучшею, ветер отошел к NW, мы поставили все паруса и поплыли к NO.

В следующее утро был густой туман и скрывал от зрения нашего высокие горы острова Оннекотана. Незадолго перед полуднем только увидели мы берег на N. однако я, при сделавшемся весьма слабом прямо от N ветре, не надеялся пройти между островами Порумуширом и Оннекотаном, каково было мое намерение. По приближении нашем к берегу на расстояние около двух миль настало совершенное безветрие. Корабль влекло сильно к SW, что принудило нас спустить два гребных судна для отбуксирования корабля хоть немного от берега. Глубина была 30 саженей, грунт — мелкий песок. В половине пятого часа сделался свежий ветер от NNW, почему и решил я оставить остров Оннекотан к N и пройти между ним и островом Харамукотаном, который еще не был виден. В шесть часов показался остров Харамукотан на S, скоро потом и остров Шиашкотан на SW 42°.

Высокие горы островов сих видны в великом отдалении. В восемь часов находились мы в проливе между оными, из коего по причине свежего ветра вышли совсем в десять часов и направили путь к востоку. Ширина сего пролива 8 миль; берега его по обеим сторонам безопасны, но течение сильно, и я думаю, что при слабом ветре проходить оным ненадежно. Впрочем, как между большею частью островов пройти можно без опасности, то и в сем последнем нет никакой надобности: можно всегда, смотря по направлению ветра между сими островами, избрать себе удобнейший для прохода пролив.

В следующее утро взял я курс NO. В семь часов показалась нам южная часть острова Поромушира, состоящая из высокого берега, который покрыт был весь снегом.

Чрез всю ночь дул ветер S, потом отошел мало-помалу к W и наконец к NW. Пасмурность следующего утра скрывала от нас камчатский берег. В два часа пополудни увидели мы берег Камчатки. В четыре часа показалась из облаков одна из многих сего берега весьма высокая гора на NW 46°. Она первая от юга и высочайшая из всех показана на наших картах, под неприличным и ничего не значущим именем Попеленгам. Я дал ей другое имя и назвал в честь достойного камчатского губернатора горою Кошелевою. Она лежит в широте 51°22′15'', долготе 203°01′35''. В шесть часов усмотрели, хотя неясно, остров Сумшу, высокий остров Алаид и мыс Лопатку.

В восемь часов следующего утра, видев мыс Лопатку на SW 60°30′ и пик Авача в одном направлении с мысом Поворотным на NO 11°30′, нашли глубину 130 саженей, грунт — песок мелкий. Ближайший берег был от нас в семи милях. Залив, в который, по мнению капитана Кинга, впадает река, могли мы видеть ясно. У сего Камчатского берега находятся вообще многие заливы, а особливо около Поворотного мыса, из коих некоторые очень пространны и могли бы быть безопасны для якорного стояния, если бы защищались хоть несколько от восточных ветров. Капитан Кинг называет Поворотный мыс Гаварея. Я старался разведать в Камчатке о значении сего имени, но оно совсем там неизвестно. Россияне назвали мыс сей Поворотным по той причине, что камчатский берег, простираясь от Лопатки до оного на NO, приемлет здесь другое направление и идет до входа в Авачинскую губу прямо к N. Сей мыс состоит из трех выдающихся оконечностей, из коих называемая мысом Поворотным, отличается конусообразным камнем, лежащим перед нею в недальнем расстоянии. По наблюдениям нашим, широта его есть 52°23′25'', а долгота 201°12′50''. Высокая гора, именуемая Поворотного, лежит от сего мыса на W несколько к N.

Чрез всю ночь и следующее утро дул слабый ветер, южный, с густым туманом, который рассеялся около полудня. Продолжавшийся слабый ветер от SO был причиною, что мы вошли в порт Св. Петра и Павла и стали на якорь не прежде шести часов вечера, по окончании 48-дневного плавания своего из Нагасаки.

Первое попечение мое здесь состояло в том, чтобы свести на берег посланника с его свитою и почетным караулом. По окончании сего приказал я выгрузить соль, подаренную служителям в Японии, также и часть сарачинской крупы и поместить в казенных петропавловских магазинах; наконец, дополнив запас воды и дров, пошел 16 июня опять в губу Авачинскую, дабы при первом благополучном ветре отправиться в море для окончания прерванного исследования острова Сахалина, но неожиданное препятствие удержало меня долее, нежели я предполагать мог, как то усмотреть можно из последующей главы.

При сем упомянуть я должен о таком обстоятельстве, которое, случившись на пути нашем из Японии, причиняло мне великую заботу. В скорости по отбытии нашем из Нагасаки напала оспа на одного из солдат, бывших с посланником в Мегасаки. Он был уроженец из Камчатки, где большая часть жителей и все вообще дети не имели еще оспы. Я боялся, чтобы кто-либо из служителей не заразился сею болезнью, уход за коею на корабле весьма затруднителен; сверх того опасался я, чтобы по прибытии нашем в Камчатку не сообщить сей заразы и не распространить оной между тамошними жителями. По строгом расследовании оказалось, к счастью, что все бывшие на корабле имели уже оспу, выключая двух только матросов, о коих не могли увериться, была ли на них оная. Оспенная материя больного найдена лучшего рода: почему я, ради всякой предосторожности, и приказал привить им оную. Привитие не оказало никакого последствия, и уверило, что они оспу уже имели.

Хотя за несколько уже недель до прибытия нашего в Петропавловский порт оспа на солдате и высохла, доктор Эспенберг признавал, что заразы опасаться больше не можно, однако я почитал за нужное не оставлять всех предосторожностей. Итак, за несколько дней до прихода нашего приказал все принадлежавшее солдату, имевшему оспу, как-то платье, белье, койку и постель, бросить в море, вещи же тех солдат, которые должны остаться в Камчатке, окурить по методу Смита, койки всех служителей вымыть кипятком из пресной воды с мылом, постели и платье проветрить каждый день. Сверх того запретил в продолжение пребывания нашего в Петропавловском порте иметь всякое с жителями сообщение, а свезенные солдаты должны были находиться три недели в карантине.

Малолюдство страны сей и несчастное приключение 1767 года, в который привезенная в Камчатку из Охотска оспа похитила многие тысячи народа, налагали на меня обязанность прибегнуть ко всем мерам строгости, хотя бы оные и казались излишними. Каждый приходящий корабль в Камчатку может привезти туда сию заразу и распространить смертоносную болезнь между жителями, а потому человеколюбие и обязывает ввести там в употребление прививание коровьей оспы, сколько возможно поспешнее. Мне кажется, что исполнение сего благотворения удобнее произвести через Китай и Манилу, нежели из Охотска, но если бы надлежало прибегнуть и к последнему средству, то и в таком случае не должно медлить и оставлять сего без внимания.

Вскоре по выходе из Охотска оказалась в нем столь сильная течь, что командовавший им лейтенант Машин почитал опасным продолжать свое плавание к Кадьяку по назначению и принужденным нашелся зайти в Петропавловск, куда и прибыл он в сентябре прошедшего года, несколькими днями после нашего отплытия в Японию. Лейтенант Машин принят Компаниею недавно вместе с тремя другими флотскими офицерами Сукиным, Карпинским и Борисовым. Последние отправились из Охотска на Кадьяк на компанейском судне «Елизавете» немногими неделями раньше Машина, но не могли, так же как и сей, достигнуть назначенного места. Они принуждены были зайти в Уналашку и провести там всю зиму. Не имев ни спокойного жилища, ни здоровой пищи и ничего другого, чтобы хотя несколько облегчило их неприятное положение во время продолжительной зимы на сем острове, не можно было им предохранить людей своих от цынготной болезни, от которой померло лучших восемь матросов.

Лейтенанты Хвостов и Давыдов готовились к отходу в Кадьяк на компанейском судне «Мария» для принятия там начальства над двумя новопостроенными судами. Сии искусные офицеры нашего флота суть первые, которых приняла Компания в 1802 г. Начальное их плавание было на Кадьяк из Охотска. Они, вышед в последних днях августа и не заходив никуда, пришли в назначенное им место ноября 14-го. Столь поспешное окончание сего плавания было там нечто неслыханное, ибо до того употребляли на оное всегда два или три года. В следующее потом лето возвратились они в Охотск обратно и привезли груз, который ценили в два миллиона рублей. После сего отправились они немедленно в С.-Петербург, где пробыв два месяца, возвратились опять в Охотск, а оттуда вторично на Кадьяк, но принуждены были зайти в Камчатку и провести там зиму. Теперь приготовились они к отплытию в назначенное свое место.

Камергер Резанов, оставив «Надежду», перешел на судно «Марию» с намерением побывать на Кадьяке. Естествоиспытатель Лангсдорф, согласившийся сопровождать его, также оставил «Надежду».

Июня 16-го пошли мы в губу Авачинскую, чтобы запастись там водою и дровами с лучшей удобностью, нежели в Петропавловском порту.

Июня 21-го были совсем готовы к выходу в море, но при осмотре оказалось, что камбуз, или корабельный котел, требовал починки, для которой следовало послать его на берег. О непредвиденной такой потере времени сожалел я, однако, мало, потому что многие обстоятельства заставляли обождать губернатора, поспешавшего к нам из Нижнекамчатска.

Июня 23-го возвратился посланный к нему курьер обратно с известием, что губернатор прибудет в Петропавловск в следующей день непременно; итак, я решил его дождаться.

Июня 24-го ночью дошло судно «Мария» с камергером Резановым в море; ветер ему благоприятствовал, и 25-го дня поутру в шесть часов оно уже вышло из залива.

Июня 30-го в три часа пополуночи сделался ветер благополучный, я приказал сняться с якоря, ибо мне казалось прибытие губернатора, промедлившего пять дней уже сверх назначенного им к приезду срока, сомнительным; сверх сего я не хотел упустить лучшего времени года к дальнейшему описанию берегов Сахалина, но в пять часов ветер переменился и принудил нас бросить якорь против залива Раковин.

Июля 1-го в десять часов пополудни отошел ветер, дувший чрез все эти дни от 3. Мы тотчас начали сниматься с якоря, но едва отдали марсели, то ветер опять сделался южный. Сколь ни досадно было для нас сие обстоятельство, однакож оно случилось к нашему удовольствию, ибо в три часа пополудни получили мы известие о прибытии губернатора. Я поспешил немедленно в город и по свидании с ним услышал, что весеннее полноводие и быстрота рек задержали его сверх чаяния и что он не надеялся уже застать нас. Путь его от Нижнекамчатска сопряжен был с чрезвычайными трудностями и очевидною опасностью. Нижнекамчатск отстоит от Петропавловска почти на 700 верст. Большую часть сего расстояния, т. е. до Верхнекамчатска, должно проехать по реке Камчатке в самой худой лодке, в которой надобно плыть вверх по крайней мере десятеро суток.

Проезжий лежит все это время, протянувшись в лодке, а камчадалы, сменяющиеся в каждом остроге, толкают ее шестами день и ночь близ берега. Если бы езда сия совершалась в удобном покрытом судне, в коем, кроме просторной каюты, было бы место для запасу всякого рода и кухня, как то делают в Японии, Китае, Суринаме и во многих землях европейских, тогда бы проезжие, в вознаграждение за претерпеваемую ими десятидневную скуку, имели, по крайней мере, некоторый покой, но в плавании по Камчатке, сверх неприятного долговременного положения проезжего, каждое мгновение, а особенно ночью, угрожается он опасностью, ибо лодка весьма легко может быть опрокинута или сильным порывом ветра, или несоблюдением равновесия, или ударом оной о плавающие в реке во многом количестве пни и колоды. Такое несчастие приключилось действительно с губернатором на обратном пути его. Одна только любовь к нему бывшего с ним человека, жертвовавшего явно своею жизнью, спасла его от смерти.

Надобно иметь рвение к общему благу и деятельность Кошелева, чтобы часто предпринимать таковое путешествие. Он возвратился недавно из Ижигинска, который отстоит от Нижнекамчатска на 1500 верст. Сей путь совершил он на собаках, хотя и поспешно, однако с таковыми же великими трудностями и опасностями, как и водою. Он посещал сию отдаленную страну своей области для прекращения раздора между россиянами и чукчами, из коих первые подали к тому причину. Чукчи одни из всех населяющих северо-восточный край Сибири народов, которые хотя и признают над собою верховную власть России, но поныне еще не вовсе покоряются. Они просили губернатора посетить их для принесения ему жалоб своих лично. Он обещал исполнить их просьбу зимою, для чего и собрались благовременно многие из их старшин в Каменном, местечке, лежащем в 400 верстах от Ижигинска, через которое губернатору проезжать надлежало и где бывает мена или торговля между чукчами, коряками и россиянами. Он нам рассказывал, со всяким чистосердечием и не имея ни малейшего намерения себя выхвалить, о свидании своем со старшинами сего воинственного народа.

Чечро-Тума, верховная глава всего чукоцкого народа с двадцатью подчиненными ему старшинами и со знатным числом чукчей, ожидал и встретил губернатора в Каменном. Он переговаривал с ним лично. В краткой речи, говоренной им с великою благопристойностью и важностью, представил он губернатору о всех претерпенных чукчами угнетениях, которые принудили их прибегнуть к жалобе. Он просил весьма убедительно губернатора не отказать им в своем покровительстве, которое может питать их единственною надеждою к продолжению дружеского сношения между россиянами и чукчами, присовокупив к тому: «что все, что побудило нас собраться в Каменном, состоит единственно в том, чтобы испросить у тебя быть нашим защитником». «Мы слышали, — говорил он, — о твоей строгости, но слышали и о любви твоей к справедливости. Твоя добрая слава привлекла нас перед лицо твое. Два года ожидали мы тебя с нетерпением. Наконец ты перед нами. Мы видим тебя и предчувствуем, что не откажешь нам в справедливости». Чукчи жамловались более всего на некоторых промышленников Американской компании, которые всеми образами раздражали их» а больше обманами в мене товаров, и на некоторых чиновников Ижигинской округи.

«Нам не трудно было, — продолжал старец Тума, — отмстить обиду свою убиением оскорбивших нас россиян, но мы не хотим расторгнуть дружеской связи с Россиею и желали лучше терпеть и ожидать твоего правосудия, о коем столь много нам рассказывали». Губернатор, по точном исследовании дела, нашел жалобы чукчей основательными и сделал им совершенное удовлетворение. Тогда пришел Чечро-Тума с подчиненными ему старшинами опять к губернатору и, по изъявлении глубочайшей благодарности, просил его принять несколько дорогих мехов в подарок.

Губернатор выслушал их с великим удовольствием, но подарков не принял, кроме безделицы, которую он, наконец, взял, чтобы не огорчить достойного Туму. Он одарил, напротив того, сам чукчей горячим вином, холстиною, сукном и другими вещами, которые частью привез для того с собою, а частью купил на месте. Такой поступок, свойственный Кошелеву, удивил чукчей несказанно. «Каждый россиянин, — сказал достойный Тума, исполненный удивлением, — наипаче же имеющий хотя малое начальство, думает быть в праве требовать от нас подарками и при малейшем в том сопротивлении нас обижает и нередко даже грабит, но ты — верховный повелитель во всей обширной сей стране, не только не приемлешь из приносимого тебе с желанием от всего сердца благодарными чукчами ни малейшего дара, но и одаряешь их еще драгоценнейшими вещами.

Мы этого никогда не видали, никогда даже и не слыхивали». Потом вынул Тума из ножен кинжал с концом преломленным: «Смотри, великий генерал, — продолжал он, — вот сей самый кинжал обещался я покойному дяде (которому следовал Тума преемником в верховной власти над чукчами) не изощрять никогда против россиян. Здесь торжественно повторяю мое обещание и говорю, что конец кинжала сего не будет во всю жизнь Тумы изощрен против твоих соотечественников. Объяви о сем своему императору».

Губернатор во время пребывания своего в Каменном пригласил однажды Чечро-Туму к своему обеду. Тума отговаривался сначала от сего приглашения и отвечал, что сия честь для него слишком велика. «Генерал, — сказал он, — есть человек знатный, как могу я обедать с ним вместе, а особливо будучи нехристианином? Его единоверцы-соотечественники презирают того, кто не носит креста как знака христианина». Генерал отвечал на то, что рад будет сердечно обедать за одним столом с верховною главою храброго народа чукчей.

При прощании с губернатором все чукчи просили его усердно посетить их еще будущею зимою, но когда он представил им невозможность исполнить их просьбу, тогда начали они просить его прислать к ним вместо себя своего брата, который, говорили они, должен быть верно такой же, как ты, добрый. Чукчи не обманывались в том нимало. Сей любви достойный офицер, бывший с нами в Японии, как уже прежде упомянуто, одарен всеми теми качествами, которые к брату его привлекали всеобщую любовь в сей обширной области, им управляемой[109].

Благосклонный губернатор провел с нами то короткое время, которое мы еще оставались на якоре. Он на другой день поутру, по прибытии своем, приехал к нам на корабль и оставался у нас до после обеда следующего дня. Потом поехали мы с ним на берег на небольшое пиршество, им приготовленное по обычаю камчадалов. Все офицеры, кроме тех, которые не могли отлучиться, участвовали в оном, быв привлечены не самым балом, но желанием провести последние минуты с почтенным губернатором и его братом. Я позволил при сем также и третьей части служителей быть зрителями сего камчатского празднества. В час пополуночи возвратились мы на корабль. Ветер в то самое время сделался северный. Мы подняли гребные суда, снялись с якоря и в четыре часа утра 5 июля находились уже вне залива.

Рассеявшийся на несколько часов туман открыл нам горизонт будто единственно для того, чтобы нашли мы безопасный проход между Курильскими островами. В 10 часов помрачил он опять атмосферу и продолжался беспрерывно целые сутки. Ветер дул свежий от O, потом от SW, а наконец 13 июля от NW: он рассеял туман, и погода сделалась ясная. В сей день найдена широта 48°21′28'', долгота 212°32′45''. Курс наш был прямо к мысу Терпения, для продолжения прерванного в сем месте испытания берегов Сахалина. Приближаясь к мысу, приказал я бросать лот часто, но дна не доставали.

Июля 15-го в 10 часов перед полуднем в широте 48°27′ и долгота 214°53′ оказалась глубина 77 саженей, грунт — крупный песок, а 3 милями севернее от сего места 72 сажени, грунт каменистый. Мы находились тогда от мыса Терпения и от Тюленья острова в 23 милях. Множество тюленей и стаи птиц окружали корабль во все утро. Мы, конечно, увидели бы берег при погоде более ясной. Тумана не было, но видимый горизонт наш простирался только от 10 до 12 миль. По счислению находились мы от мыса Терпения точно на S, а потому и держали курс прямо к N. Нашедший густой туман в 3 часа по полудни принудил нас лечь в дрейф. В сие время широта места должна была бы быть 48°50′. Глубина найдена 100 саженей, грунт каменистый.

В следующее утро туман прочистился. Я хотел воспользоваться благоприятствующими минутами и успеть в том, чтобы увидеть берег прежде наступления крепкого ветра, который предвещаем был падением ртути в барометре, но терпение наше подлежало новому опыту. Мгновенно облака сгустились, дождь пошел сильный, ветер дул столь крепко, что мы должны были взять у марселей рифы: в полдень сделался настоящий шторм, который в 6 часов вечера свирепствовал жестоко и разорвал марсели: мы оставались под одним фоком и штормовыми стакселями. Сей шторм начался от NO, потом отошел мало-помалу к N. к NW и, наконец, утих: он удалил нас на 50 миль от берега. Ртуть в барометре, опустившаяся на 28 дюймов 9 линий, начала подниматься в полночь.

За сею бурею настала в следующий день прекраснейшая погода. После маловетрия, продолжавшегося несколько часов, сделался ветер от S; и так мы, поставив все паруса, пошли к берегу, который и увидели наконец в 8 часов вечера при захождении солнца, но только не ясно, потому что сделался опять густой туман. Берег простирался от SW до WNW. Часть его, видимая на WSW, хотя не весьма возвышенна, однако же довольно отличается от пологостей, лежащих по обеим сторонам оного к N и к S. Глубина найдена 65 саженей, грунт — ил, расстояние от берега было около 10 миль. Не могши обозреть всей южной оконечности мыса Терпения, лавировали ночью к S. Глубина увеличивалась после до 100 саженей, а грунт был ил же.

На рассвете увидели опять вчерашний плоский берег на W, а мыс Терпения на SW 17°. Ветер дул свежий от S, я надеялся осмотреть с точностью сию часть берега еще нынешним днем и в сем намерении приблизился к нему на 3 мили, где глубина оказалась 25 саженей: но густой туман и крепкий ветер, отшедший мало-помалу к востоку, принудил нас удалиться опять от берега и ожидать лучшего времени. Туман и пасмурная с дождем погода, переменяясь, продолжались до 10 часов следующего утра; после сделалось яснее. Мы немедленно пошли к берегу при слабом западном ветре и в 11 часов увидели Сахалин вторично. В полдень широта 49°00′, долгота 224°44′15''. В 3 часа увидели мыс Терпения на WSW, Тюлений остров на SWtS.

Мыс Терпения, лежащий по наблюдениям нашим в широте 48°52′00' и в долготе 215°13′45'', весьма низок. Средина Тюленьего острова, окруженного камнями, коих заднюю часть мы видели 24 мая и которая по причине льдов была пределом тогдашнего нашего к N плавания, лежит в широте 48°32′15'', долготе 215°37′00'', на SW от мыса Терпения в 30 милях.

По определении положения сих двух важнейших мест юго-восточного берега Сахалина пошли мы к N вдоль берега, уклоняющегося в направлении своем от плоского берега несколько к западу. Скоро потом открылось великое в берег углубление, конца коего не досязало зрение и с салинга, почему я и велел держать на WNW и плыть до тех пор, пока не уверились, что оное не составляло пролива, разделяющего здесь остров. Сей залив находится в широте 49°5′ и окружен со всех сторон низкими берегами: я назвал его Низкобережным. Мне казалось вероятным, что в оный вливается большая река: на северном его берегу возвышается земля до посредственной высоты. Мало-помалу к северу нигде не усматривали мы отличающегося места, которое могло бы служить к вернейшему снятию берега.

Двадцатый день июля обещал нам лучший успех в наших исследованиях. Предыдущею ночью сделался ветер от SSW: мы взяли курс прямо к берегу, от коего находились в расстоянии около 10 миль. В 4 часа утра, узнав, где находились, пошли на NW при прекраснейшей погоде, каковой давно уже не имели. Мы надеялись, что SSW ветер освободит нас от туманов, находивших вдруг и почти всегда при SO и O ветрах. Берег, коего направление от северной оконечности Низкобережного залива простирается до 49°30′ NW 19°, имеет вид во всем единообразный с виденным вчера: далеко во внутренности только оного казались многие ряды гор, по большей части высокие. Края берегов вообще каменистые, белого цвета. Между двумя довольно выдавшимися оконечностями скрывается, может быть, хорошая пристань, но мы, находясь и в недальнем расстоянии, не могли в том увериться, ибо густой туман, расстилавшийся между оконечностями, тому препятствовал.

Судя по положению берега, заключать следовало, что здесь впадает в море речка. Я желал изведать с точностью оную часть: но как наставший первый ясный день не льстил нас в сих туманных странах надеждою на продолжение хорошей погоды, то я и не мог решиться употребить дорогое время на изведание, не обещавшего верного в чем-либо успеха. Впрочем, чтобы указать мореплавателю после нас способ найти место сие без трудности, означаю я здесь широту и долготу оного: 49°29′ и 215°42′. Оно находится на SSW в 7 милях от оконечности, лежащей под 49°35′ широты и 215°33′ долготы, названный мною мысом Беллинсгаузена, именем четвертого нашего лейтенанта.

Мы в прекраснейшую погоду плыли к северу вдоль берега в расстоянии от 6 до 10 миль. Сахалин представлялся нам теперь в прелестнейшем виде, потому что мы в прежнее наше около берегов его плавание не видали ничего, кроме гор, покрытых снегом: суровый же вид обгорелых островов Курильских, кои мы недавно оставили, не увеселял зрение. Самая простая зелень, покрывшая посредственной высоты горы, стоящие на берегу рядами, заставляла нас хвалить красоты Сахалина с живейшим чувствованием. Деревья вдали росту невысокого, а ближе к берегу только лесочки. Мы видели здесь многие в берег углубления, в кои, казалось, вливаются малые источники. Сии места обещают удобное положение к населению, но мы не приметили ни малейших к тому признаков.

Внутренность берега весьма единообразна: с трудностью находили мы отличительные места. В числе оных была довольно высокая плоская гора, отличающаяся тремя остроконечностями, стоящими на ее середине, по которым и названа нами Тиарою. Она лежит в широте 49°57′00'', долготе 216°14/30′′. От мыса Беллинсгаузена до параллели горы сей простирается берег NW 30°.

Июля 20-го в полдень находились мы в широте 49°57′02'', долготе 215°48′13''. Наблюдения показали течение 14 миль в сутки к северу. Наблюдения показали течение 14 миль в сутки к северу. Предполагаемая мною вышеупомянутая пристань лежала тогда от нас на SW 6°, а выдавшаяся на севере оконечность, названная мысом Рымником, и лежащая в широте 50°10′30'', долготе 215°57′00'' на NW30°. В сие время расстояние наше от берега было 6 миль; глубина 60 саженей, грунт — зеленый ил.

Благоприятствовавший нам по утру ветер переменился в NW-ый и был довольно свеж с крепкими порывами. Он принудил нас лавировать и приближаться чрез то к берегу на 3 и 272 мили, где находили глубину 40 саженей. Великая зыбь от N, происшедшая нечаянно в 6 часов при умеренном ветре, казалась быть предвестницею шторма. Ртуть в барометре, стоящая и до того еще очень низко, опустилась теперь с 29,35 на 29,15. В 8 часов сделался действительно крепкий ветер от N. однако, в 11 часов преобратился в умеренный. За сим кратковременным крепким ветром следовал густой туман, хотя ветер и оставался северный. На рассвете пошли мы опять к берегу, к которому при слабом северном ветре приближались медленно. Течение к северу благоприятствовало нам недолго. Течение к югу кажется быть здесь господствующим в сие время года: оно бывает даже и при южных ветрах. Сие стремление течения подало мне повод несправедливо думать, что остров Сахалин в широте 51 или 52° должен разделяться проливом, простирающимся от NW на SO. Долго я льстился тщетною надежною к открытию оного.

Приблизившись к мысу Рымник на 5 или 6 миль, легли мы в дрейф. На рассвете 22 июля лежал он от нас на NWtW. Вместо того, чтобы найти за мысом сим большую губу или, по крайней мере, приметную перемену в направлении берега, что предполагать заставляли находящиеся от него на NW горы, увидели мы, что берег идет от сей оконечности в прежнем направлении NtW и притом столь низок, что виден только в близком расстоянии. Сей низменный берег простирается далеко во внутренность и приметен особенно тем, что он на N гораздо гористее. Здесь видны прекрасные долины и холмы. Они покрыты тучною травою, а сопредельные им горы — высоким лесом. Сия часть Сахалина должна быть плодоносна и требует малого возделывания, которого следов, однако, мы нигде не приметили. Киты, сивучи и тюлени показывались во многих местах близ берега, бесчисленное множество птиц окружало корабль со всех сторон.

В полдень определенная наблюдениями широта 50°9′4'', долгота 215°52′40''. Как скоро начали мы держать курс от берега, вдруг настало безветрие, продолжавшеся до 3 часов следующего утра. После сделался слабый ветер от SSO, которым поплыли мы вдоль берега на NNWв расстоянии от оного на 4 и 5 миль, так что никакое место не могло скрыться от нашего зрения. Глубина была 36 саженей: бурун у берега везде весьма силен, коего шум слышали мы ясно.

Близость, в коей находились мы от берега, позволяла видеть ясно, что нигде не было залива. Мыс, в полдень находившийся от нас на NW 18°30′, назвал я мысом Ратмановым, по имени старшего своего лейтенанта. Он лежит в широте 50°48′00' и долготе 216°5′45''.

При слабом восточном ветре продолжали мы плыть к N. Ряды новых гор открывались, но ни одна из них не отличалась ни особенною высотою, ни видом. Берега здесь вообще утесисты и желтого цвета. В 5 часов пополудни находились мы в 8 милях от берега, где глубина была 26 саженей, грунт каменистый. Сия глубина и каменистый грунт подавали мне причину думать, что, может быть, от мыса, ограничивающего наш горизонт на севере, так, как и от мыса Терпения, простирается далеко в море каменистый риф. Такое, впрочем, может, неосновательное, предположение, также мрачная туманная погода и восточный ветер побудили меня удалиться к ночи от берега. В 6 часов по полудни прояснилось.

Мыс Ратманов находился тогда от нас на NW33°, в 14 милях в то же время видели мы на W малый залив, в коем, судя по положению берега, должно быть хорошее якорное место. Вход сего залива шириною около мили, в середине его виден был большой камень. Сей залив лежит в широте 50°35′30'', в долготе 216°08′00''. В 7 часов показался весь мыс Ратманов, простирающий низменную свою оконечность весьма далеко в море. Продолжение берега к W видно было ясно. Направление его уклоняется гораздо более к западу, ибо от мыса Рымника до мыса Ратманова берег шел NW8°, а от сего последнего взял направление NW30°.

Течение продолжалось многие дни уже от севера, со скоростью около мили в час, почему мы и продолжали плыть ночью под малыми парусами к N. В 1 час пополуночи, находившись по счислению против мыса Ратманова, легли в дрейф, а на рассвете пошли прямо на W, но пасмурная и туманная погода не позволяла видеть берега. В 7 часов покрывал нас весьма густой туман. Глубина уменьшилась до 35 саженей: мы легли в дрейф. Ветер дул свежий от SO. В 10 часов туман начал рассеиваться, но берег еще покрывался им. Находясь от берега в расстоянии около 7 миль, что я заключал по глубине, уменьшившейся до 48 сажень, надеялись увидеть оный скоро и, не желая потерять ни одной минуты при наступлении ясной погоды, которой скоро ожидали, плыли под малыми парусами прямо к берегу.

В 11 часов увидели песчаный край берега, скоро потом приметили ясно со шканец и бурун у оного, но берег и высокие, далее во внутренности земли горы покрывались еще мрачностью. Мы находились от берега едва в 3 милях, где глубина была 25 саженей, грунт — песок и раковины: тогда мы поворотили и легли в дрейф к востоку, в надежде, что полуденное солнце рассеет туман. В сие время видны были только мыс Ратманова и севернейшая, вчера уже виденная нами оконечность, также и вершины гор, лежащих между сими мысами далеко во внутренности острова. В полдень определена наблюдениями широта 51°5′57'', долгота 216°8′10''.

Мыс Ратманова лежал тогда от нас прямо на S, а севернейшая оконечность на SW 55°. Последнюю назвал я именем астронома Делиль-де-ла-Кроэра, сопутствовавшего капитану Чирикову в его экспедиции к берегам Америки в 1741 году. Он лежит под 51°01′30' широты и 2′6°18′00' долготы. Туман висел еще над берегом — только в 4 часа начал рассеиваться. Мы тотчас пошли тогда к берегу и приближались к нему опять на 3 мили. Кроме мысов Ратманова и Делиль, соединяющихся между собою низменным песчаным берегом и хребтом высоких гор, лежащих между оными далеко во внутренности, весь остальной берег был весьма неясно виден. Итак, мы принуждены были лечь в дрейф и ожидать, не удастся ли осмотреть сии места еще до захождения солнца, но против ожидания нашего туман сделался еще гуще и ветер сильнее. Великая зыбь от O предвещала крепкий ветер от O, который и последовал. Оставаться в близком расстоянии от берега при крепком ветре, дующем прямо на оный, было опасно; итак, зарифя марсели, держали сколько возможно ближе к ветру на OtN.

Буря и беспрестанный туман продолжались с 25 до 29 июля, во время коих показывался нам берег редко, да и то на малые только мгновения. Лот был единственным нашим путеводителем. Но каким и он мог служить пособием у берегов совсем неизвестных? Сколь многих забот избавились бы мы, если бы знали прежде, что у сего берега нет ни островов, ни мелей, ни рифов, какие встречаются часто у других берегов и в дальнейшем расстоянии. 28 июля погода позволяла нам приближаться опять к берегу, от коего удалил нас в предыдущий день крепкий NW ветер на 35 миль. Незадолго перед захождением солнца усмотрели мы ясно мыс Делиль с лежащими близ него высокими горами, составляющими предел гористой части Сахалина, ибо к северу от сего места, кроме двух холмов величины посредственной, нет больше никаких возвышенностей. Весь берег низмен, покрыт малым лесом и вообще песчаный.

Лаперуз также при исследовании своем западной стороны Сахалина нашел в параллели 51° берег, состоящий из одного только песку. Остров Сахалин не шире здесь 50 миль: итак, заключать надобно, что он между 51 и 52° через всю ширину свою должен состоять из одного только песку или что Сахалин состоит из двух островов, соединяющихся здесь весьма низким перешейком.

Июля 29-го начала погода опять нам благоприятствовать. По безветрии, продолжавшемся несколько часов, настал слабый ветер от SSW, при котором продолжали мы дальнейшие свои исследования. В полдень определена наблюдениями широта 51°14′14'', долгота 215°8′40''. В 3 часа пополудни находились мы от берега в 7 милях, где глубина была 30 саженей, грунт — ил. Мы плыли вдоль берега, сообразуясь с открывавшимися более и более новыми местами на севере, сколько возможно в близком расстоянии, так что часто отстояли от берега не далее 3 миль. И по сие время я все еще думал, что северная часть Сахалина, коей последняя к N оконечность должна лежать под 54° широты, и южная, мимо которой теперь проходили, составляют два особенные острова. Быв в таких мыслях, полагал я при усмотрении каждой вновь открывающейся оконечности, что она есть последняя южного острова, но сия надежда моя скоро оказалась тщетною.

В 4 часа пополудни показался высокий берег на NW, имевший вид острова по средине песков, его окружающих. Далее во внутренность острова покрывались все места густым лесом. Мне казалось не невероятным, что гористый берег на NW был тот самый, который назвал Лаперуз мысом Бутен. В 8 часов вечера увидели мы оконечность, казавшуюся нам пределом песчаного берега: она лежала от нас на NW40° и приметна очень по своему холму — кругловатого вида. Сию оконечность, находящуюся в широте 51°53′00'' и долготе 216°46′30′′, назвал я мысом Песчаным. Она не составляет предела песчаного берега, продолжение коего за оною к северу есть одинаково с южным. За ней лежит залив глубины довольной.

На рассвете казался нам Песчаный мыс на SWtS в расстоянии около 20 миль. Желая изведать залип за сею оконечностью обстоятельно и надеясь, может быть, найти здесь пролив, разделяющий остров, приказал я держать SW, но ветер, сделавшийся скоро потом прямо от SW, принудил нас плыть на WNW; однако мы приблизились между тем столько, что могли уже видеть задний низменный берег залива. В одном месте только оставалось немалое пространство, которое все еще ласкало меня обманчивою надеждою: оно находилось от нас в 8 часов на NW. Даже с салинга не усматривали там берега, хотя расстояние наше от берега было едва 10 миль и глубина 17 саженей. Я тотчас стал держать курс к сему месту, но по прошествии одного только часа увидели и тут соединение берегов с марса, а скоро потом и со шканец.

В полдень находились от нас на NW пять валообразных холмов, которые представлялись цепью островов на сей безмерной равнине. И здесь весь берег, так же как и на юге, едва возвышается над поверхностью моря. Он состоит из одного песку и несколько далее во внутренность острова покрывается густым, низким лесом. На NWtN виден был также песчаный холм, отличавшийся несколько своею высотою и плоским видом. В полдень определена наблюдениями широта 52°17′29' и долгота 216°38′28''.

С полудня начала глубина мало-помалу уменьшаться. Сие обстоятельство принудило нас держать несколько далее от берега. В 5 часов находились мы уже от оного в 9 милях, где глубина была только 10 саженей. Лот бросали с обоих русленей беспрестанно. Глубина уменьшилась неожиданно от 10 до 8, скоро потом до 5 и вдруг после до 4 ½ саженей по обеим сторонам. Мы немедленно поворотили и легли на OSO. Глубина оставалась несколько минут еще 4 ½, но скоро потом начала опять увеличиваться. Во время ночи держались мы под малыми парусами на NO. Сия отмель, первая найденная нами у этого берега, при меньшей с нашей стороны осторожности могла бы сделаться опасною, потому что глубина уменьшилась вдруг до 3 саженей. Она лежит в широте 52°20′, долготе 216°31′00' и, вероятно, простирается на многие мили к северу и к югу, а от берега в море на расстояние около 10 миль. Грунт находили мы здесь везде мелкий песок с кусочками звезд морских. Прежде нашествия нашего на отмель произвели мы с Горнером в сей день наблюдения при благоприятствовавших обстоятельствах и пятью вычислениями лунных расстояний нашли долготу в полдень 216°39′10''. А сию долготу и хронометры наши показывали.

Берег, который от Песчаного мыса простирается прямо к северу, составляет против найденной нами отмели оконечность, от коей направление его почти нимало не переменяется. Он также низмен, песчанен и покрыт мелким лесом. Вблизи оного рассеяны холмы. Последнюю оконечность, достойную примечания по отмели, назвал я мысом Отмели. Она лежит в широте 52°32′30'', долготе 216°42′30' и отличается посредственной высоты холмом.

Сей единообразием своим наводивший на нас скуку низменный, песчаный берег простирался еще далее к северу и лишил чрез то совсем уже надежды найти здесь разделение Сахалина. При захождении солнца находился от нас севернейший, один из двух виденных холмов прямо на W. Я полагал широту его 52°42′30''. Далее к северу от него не показывалось никакого отличающегося предмета. Берег, простирающийся так далеко, пока могло досязать зрение, казался все низменным, песчаным. В 9 часов легли в дрейф. 29 и 30 июля осмотрели мы с великою точностью около 80 миль этого берега. Без случившейся чрезвычайно хорошей погоды не могли бы мы подходить к нему так близко, ибо он часто скрывался в расстоянии 7 и 6 миль.

Мы опасались, что по двухдневной ясной погоде скоро последует плохая и опасались не без причины. По безветрии и густом тумане, скрывавшем от нас совсем берег и продолжавшемся весь день 31 июля, настал ночью на 1 августа крепкий ветер от O прямо на берег. Глубина была 26 саженей; следовательно, находились мы недалеко от берега. Итак, долженствовали поставить столько парусов, сколько возможно было, и стараться удалиться от оного. В полдень сделался ветер еще крепче, но нам удалось достигнуть глубины в SO, а под вечер и в 80 саженей. Ночью ветер стал стихать постепенно, а поутру 2 августа отошел к N, тогда мы взяли куре W прямо к берегу, который увидели в 2 часа пополудни. Он был в сем месте посредственной высоты, однако гораздо возвышеннее виденного нами прежде к S; напротив того, к N не видно было ничего, кроме песчаной низменности с малою коническою горою, бывшею пределом нашего горизонта на севере и находившеюся от нас в 2 часа, скоро по усмотрении берега, на NW60°.

Ближайшее расстояние от нас было 9 миль, глубина 38 саженей. В полдень по наблюдениям широта 53°28′4'', долгота 216°19′15''; следовательно, находились мы 45 милями севернее холма, виденного нами 30 июля в широте 52°42′30''. Мы должны были итти назад к сему холму для связания с оным нашей описи: по сей причине назвал я его холмом Соединения. Но прежде, нежели направил» путь к нему, держали прямо W к одной довольно выдавшейся оконечности, между которою и лежащим за нею гористым берегом казался быть большой залив. Я имел великое желание найти у северной части Сахалина якорное место и на оном остановиться, почему и не хотел оставить залива сего неизведанным. В 12 ч. 30 м. оказалось, однако, что предполагаемое устье мнимого залива было не что иное, как низменный, повсюду песчаными мелями окруженный берег, где бурун весьма силен.

Итак, мы переменили курс свой на SW. При умеренном ветре и течении к югу плыли мы так скоро, что я надеялся усмотреть холм Соединения до захождения еще солнца. В 5 часов пополудни показались далеко во внутренности берега некоторые немалые возвышения, а в 7 часов и другие, лежащие далее к югу, также и одна оконечность, от которой направление берега склоняется несколько к западу. Сию оконечность, лежащую в широте 52°57′30'', долготе 216°42′00'', назвал я по имени уважаемого мною друга Вирста. В 8 часов увидели мы ясно холм Соединения. Усмотрение его было для нас немаловажно, ибо я опасался уже, чтобы не оставить на карте нашей без точного определения пространства на несколько миль. Хотя мы и находились от холма Соединения в 19 милях, однако, если разделить сие расстояние пополам и принять, что мы 30 июля под вечер, когда лежал от нас сей холм прямо на W, могли осмотреть от него берег на 9 ½ миль к сезеру, равномерно 2 августа на 9 ½ миль к югу, то и должно быть вероятным, что от осмотра нашего не скрылось ничто примечательное.

Чрез всю ночь и весь следующий потом день продолжалось безветрие, сопровождавшееся густым туманом. В полдень на несколько мгновений прояснилось, и мы могли взять полуденную высоту солнца. Наблюдения в широте 52°50′5'', долготе 215°46′ показали течение 21 милю в сутки прямо к югу. В 6 часов пополудни, при совершенном безветрии, опустил Горнер в море Сиксов термометр. Теплота воздуха была 9°, на поверхности воды 6°, в глубине же 80 саженей опустилась ртуть на 1° ниже точки замерзания.

К ночи сделался слабый ветер от юга. Обозрев берег до 53°30′ широты, могли мы, невзирая на туман, еще продолжавшийся, плыть опять к северу, почему и начали держать курс под малыми парусами NNW и NWtN. Августа 4-го, незадолго перед полуднем, туман рассеялся. Мы определили широту 53°44′15'', долготу 216°13′43'', при сем оказалось течение 10 миль на NOtN, которое удалило нас от виденного на севере последнего признака далее, нежели мы полагали. Итак, чтобы опять увидеть оный, поплыли мы на SW. В 2 часа усмотрели берег, в 4 часа приблизились к нему на расстоянии 7 миль, где глубина найдена 37 саженей. Мы признали все предметы, виденные нами 2 августа. Малая коническая гора, бывшая тогда пределом зрения нашего на севере, лежала теперь на WSW, выдавшаяся же оконечность, за коею искали мы залив тщетно, на SW. К северу от конической горы имеет берег вид одинаковый.

Он состоит из умеренной, ровной возвышенности, оканчивающейся низменным, песчаным берегом. Здесь находятся многие оконечности, между которыми, как кажется издали, будто бы должно быть небольшим заливом, но в самом деле они соединяются одна с другою. В одном только месте, за выдающеюся далеко в море оконечностью, невидно было соединения берега. Здесь казалось находится устье речки. Сия весьма отличающаяся от прочих оконечность лежит в широте 53°40′00' и долготе 216°53′00''. Я назвал ее мысом Клокачева.

В 4 часа переменили мы курс на NW, а потом NWtN и видели еще продолжение одинакого, вновь открывавшегося низменного берега. В 5 часов принудил нас густой туман, помрачивший весь берег, лечь в дрейф и скоро потом удалиться от земли. Августа 8-го в 4 часа пополуночи туман начал проходить. В 5 часов увидели мы берег, простиравшийся от SW на NW. Здесь казалось нам, что мы перенесены в другую часть света. Вместо низменного песчаного берега, вдоль которого плыли мы более двух недель, представился вдруг высокий гористый берег с некоторыми зеленевшими между гор ложбинами. Он был вообще утесист и во многих местах, казалось, состоял из меловых гор, На NW от нас находился большой мыс, от коего направление берега склоняется к западу. Сей мыс назвал я Левенштерном, по имени третьего своего лейтенанта. Он лежит в широте 54°3′15'', долготе 216°47′30''.

Между сею частью берега и осмотренной нами прежде четырехдневного тумана оставался промежуток, коего мы не видали, почему и надо было итти назад к S и отыскать последнее определенное место, от которого считали мы себя в 20 милях. Ветер дул свежий от SO при пасмурной, туманной погоде, бывшей причиною того, что мы должны были пройти назад 18 миль, пока могли узнать виденное 4 августа последнее место. Мы усмотрели его в 8 часов и пошли обратно к N. в расстоянии от берега не более 3 миль, где глубина была 25 сажен. От мыса Левенштерна к северу показались после еще четыре оконечности, из коих в каждой полагал я найти севернейший мыс Сахалина. Немногим южнее мыса Левенштерна видна была у самого берега долина, окруженная по большей части высокими горами. Здесь, вероятно, впадает в море источник.

На сей долине стояли два дома, первые виденными нами на восточном берегу Сахалина. В другом месте, недалеко от долины, казался быть заливец между двумя оконечностями, но и сии соединяются узкою, продолговатою низменностью. Надежда наша найти здесь якорное место мало-помалу совсем уничтожалась. От мыса Левенштерна до самой крайней на севере оконечности острова имеет берег вид суровый. Нигде не приметно даже и признаков растений. Весь берег, который англичане на морском своем языке назвали бы «Гопсоаз» (железным), вообще почти одинаков и состоит из черного гранита с белыми пятнами.

В расстоянии от оного на 2 мили глубина 30 саженей, грунт каменистый. В сем близком расстоянии плыли мы в параллель к берегу, имеющему направление от мыса Левенштерна до северного NW35°. Сей последний, давно желанный нами мыс, увидели мы наконец в 10 часов перед полуднем в расстоянии около 25 миль, однако не могли определить широты его в сей день. За час перед полуднем небо омрачилось, дождь пошел сильный, берег закрылся, хотя и отстоял от нас не далее 3 миль, где глубина была 35 сажен, грунт песчаный. Мы приметили здесь великую перемену в цвете морской воды. Она была мутна, желтовата. Горнер нашел ее 8 гранами легче той, которую он свесил за день. Сия перемена должна происходить, конечно, от воды реки Амура, коей устье находится от сего места на 1 ½° к югу.

В 1 час пополудни прояснилось. Северный мыс Сахалина лежал тогда от нас прямо на W; мыс Левенштерна в то же время на SO 5°, глубина была 55 саженей, грунт каменистый. При крепком SO ветре и пасмурной, туманной погоде обошли мы наконец северную оконечность острова. В половине 4 часа пополудни находилась оная на S. В сие время увидели мы высокий берег, простиравшийся далеко на SW. Пасмурная погода не позволяла усмотреть предела берега, вдавшегося между северным и северо-западным мысом Сахалина, а потому и казался быть большим заливом. Берег, виденный на SW, хотя также высок, но не столь горист, как прилежащий к северному мысу Сахалина. Весьма свежий ветер от OSO принудил нас лечь в дрейф под зарифленными марселями. Мы приметили, что течение влекло нас сильно к берегу: глубина час от часу уменьшалась, а потому и следовало держаться во время ночи далее в море.

Августа 9-го на рассвете при пасмурной погоде и умеренном O ветре, поставив все паруса, поплыли мы к SW. Я полагал, что северный мыс находился от нас в сем направлении. Берег показался не прежде 9 часов и был тот самый, который видели мы вчера в тумане на SW от северного мыса. Последний усмотрели мы в 10 часов, но неясно за туманом. Он лежал на SO 5°, а северо-западный мыс в то же время на S 5°. Сии обе оконечности были тогда от нас в равном расстоянии около 15 миль, где глубина найдена 35 саженей, грунт песчаный. Они составляют северную сторону Сахалина и достойны особого примечания. Я назвал их Елизавета и Мария — да украсятся и процветут сии дикие и бесплодные места именами, любезными каждому россиянину!

Мыс Елизаветы, лежащий в широте 54°24′30'', долготе 217°13′30'', высок, каменист и оканчивает цепь гор, простирающихся от него к югу. Он весьма приметен по множеству остроконечных голых камней, около коих не видно нигде ни кустарников, ни малейшей зелени и уничтожается постепенно к морю. На покатости его стоит малый пик, а на самом краю большой высокий камень, окруженный малыми. Имея сей мыс на W, представляется он в весьма сходственном виде с южною камчатскою оконечностью или мысом Лопаткою, но только выше сего последнего. На западной стороне его выдается оконечность, которая составляет с ним малый, вовсе открытый с моря залив.

Мыс Марии, лежащий в широте 54°17′30'', долготе 217°42′15'', ниже мыса Елизаветы. Он состоит из немногих холмов, почти одинаковой высоты, а потому и имеет вид ровной возвышенности, склоняющейся постепенно к морю, где оканчивается утесом, от которого простирается опасный риф к NO. Великий бурун, видный в том же направлении, доказывает, что риф сей идет под водою далеко в море. У сего мыса течение столь сильно, что может быть преодолено только при свежем ветре, почему осторожность требует не подходить к нему близко; в противном случае, если сделается нечаянно ветер от NW, можно легко подвергнуться опасности, потому что нельзя не полагать, чтобы риф не шел и еще гораздо далее, нежели как то мы приметили. Холмы, стоящие близ северо-западной оконечности Сахалина, также и вся вышеупомянутая равнина покрыта прекраснейшею зеленью, придававшею месту сему вид гораздо приятнейший, нежели каковой имеют окружности северного мыса, состоящие по большей части из голых каменных утесов.

Между мысами Елизаветы и Марии находится великий залив, углубляющийся довольно во внутренность берега. Берега залива по большей части высоты умеренной, а в некоторых местах столь низменны, что мы с великой уверенностью надеялись найти здесь скрывающееся от нас хорошее якорное место. В таковой надежде пошли мы в сей залив, однако, приблизившись к берегу, усмотрели, что мы обманулись в своем чаянии. Залив сей повсюду окружен низменностями. При сем увидели мы в близости юго-западного берега у подошвы гор прелестнейшую долину и на оной селение, состоявшее по нашему подсчету из 27 домов. 35 человек сидели на берегу рядом.

Это были первые жители Сахалина, которых нашли мы в сие плавание. Я послал лейтенанта Левенштерна на берег для получения известий о сих людях и о стране, в коей они обитают. Полагая, что сюда переселились татары с противолежащего берега Азии, приказал я Левенштерну не удаляться по выходе на берег далеко от оного и при малейших подозрительных признаках назад уехать. Горнер и Тилезиус отправились также с ним в 2 часа пополудни. Корабль лежал между тем в дрейфе, в расстоянии 1 ½ мили от берега. Глубина, уменьшавшаяся весьма правильно, найдена 9 саженей: до 11 сажен грунт вообще каменистый, а потом мелкий песок.

Через полчаса по отъезде пристало гребное судно к берегу против селения. Близкое расстояние позволяло нам наблюдать верно все движения с обеих сторон. Островитяне, казалось, приняли наших хотя и не враждебно, однакож, и не весьма приязненно. Гребное судно возвратилось в 4 часа со следующим известием: по приближении оного к берегу, встретили приехавших три человека, которые, судя по одеянию, долженствовали быть начальниками. Каждый из них имел в руке лисью шкуру, коей махал по воздуху и кричал так крепко, что и на корабле было очень слышно. Приехавшие вышли между тем на берег. Их обнимали сии три человека с изъявлением усердия, но далее итти, казалось, некоторым образом препятствовали.

В то же самое время подходили к ним прочие жители селения. Каждый из них имел при себе кинжал, а начальники — сабли, что возбуждало в наших подозрение. Левенштерн возвратился немедленно со своими товарищами опять на шлюпку и отъехал. Он приставал потом в другом месте, несколько севернее от прежнего, и нашел там недалеко от берега, за малою возвышенностью, озеро, простирающееся далеко во внутренность острова. Левенштерн видел жителей селения только несколько минут, но, невзирая на то, заключил по наружному виду их справедливо, что они не одинакового происхождения с айнами — обитателями южной стороны Сахалина, хотя по большей части одеты были в парки, также как и последние. Начальники имели на себе платье пестрое, шелковое, весьма разноцветное. Мы не сомневались нимало признать людей сих татарами, в чем через несколько дней после, познакомившись с жителями другого, близкого к сему селения, удостоверились действительно, как то ниже объявлено будет.

Если бы вознамерилась когда-либо Россия завести селение в северной части Сахалина, то залив сей есть удобнейшее место к совершению такого предприятия. Он весьма открыт, но при всем том имеет, кажется, преимущество перед рейдами на островах Тенерифе и Мадере, на которых в известные времена года стоят на якоре великие флоты с совершенною безопасностью. Глубина, как выше сказано, в расстоянии от берега на 1 ½ мили 9 саженей, грунт — мелкий песок; она уменьшается постепенно: в расстоянии на один кабельтов от берега 3 сажени грунт для якорного стояния весьма хорош. Летом бывают северные ветры редко, почему залив сей совершенно тогда безопасен. О редко случающихся здесь летом ветрах заключаю я из того, что у берегов всего залива, открытого от NO до NW, не приметили мы нигде ни малейшего буруна.

Гребное наше судно приставало к берегу с такою же удобностью, как будто в какой-либо со всех сторон закрытой пристани. Во все время плавания нашего около Сахалина не случалось никогда продолжительного северного ветра, выключая только 2 августа: господствовавшие ветры были меж SO и SW. В случае крепкого ветра от NO или N можно удобно вылавировать из залива в море, потому что он весьма пространен; и если не захочет кто оставить берег, тот найдет на NW стороне Сахалина в заливе, в коем стояли мы после на якоре, довольную защиту от N и NO штормов, невзирая на худой грунт. Долина, на которой открыли мы татарское селение, была бы особенно удобною для устройства колонии.

Место сие имеет вид прелестный. Трава везде тучная и высокая Окружающие долину возвышения и горы покрываются прекраснейшим сосновым лесом Великое озеро, в которое втекают многие источники, лежит в близости. Итак, запасаться водою и дровами весьма удобно. Расстояние сухим путем от малого залива, находящегося по другую сторону, составляет едва 5 миль. Далее к мысу Марии видели мы другое селение, меньше первого. В нем, вероятно, обитают также татары, вытеснившие или, может быть, и истребившие айнов. Между сими двумя селениями видели мы пасущихся на берегу оленей.

Я не сомневаюсь, что земледелие может быть здесь также небезуспешным. Сей залив составляется с восточной стороны мысом Елизаветы, а с западной — мысом Марии, которые в направлении NO и SW 65° отдалены один от другого 18 милями. Долина, в которой находится татарское селение, лежит в самой внутренности залива в широте 5415′45′′, долготе 217°23′00'', около 9 миль южнее мыса Елизаветы. В отдалении, когда не видно еще селения, отличается место сие особенно тем, что кажется двумя островами, между коими надеялся я найти безопасную пристань[111].

Я, конечно, остановился бы у оного на якоре, чтобы исследовать залив с большею точностью, чего он мне казался достойным, более еще потому, что лейтенант Левенштерн принужден был так скоро от татар удалиться; но как по долговременной пасмурной погоде настал наконец ясный день, то я, надеясь, что такая погода продолжится несколько дней, хотел употребить дорогое время на испытание важной северо-западной стороны острова, ибо я оставался всегда в надежде найти там безопасное пристанище, где желал остановиться на некоторое время.

По возвращении Левенштерна и по поднятии гребного судна поставили мы все паруса, чтобы обойти мыс Марии. При выходе нашем из залива увеличивалась глубина постепенно от 8 до 16 саженей: по приближении к мысу Марии оказалась она вдруг 48 саженей. В 8 часов вечера, когда мы находились от берега в 7 милях, корабль не стал слушать руля, хотя ветер дул попутный и свежий. Сие происходило от сильного, стремившегося к WSW течения, которого направление в 2 часа пополуночи переменилось к ONO. Ветер дул еще свежий, но кораблем управлять было не можно, и нас несло течением. Для измерения оного спустили в 10 часов утра гребное судно, поставили его у корабля на дреке: мы нашли скорость течения 2 ½ мили в час. Испытание оного другим способом показало то же самое. Впрочем, ночью течение действовало сильнее.

Ночью отошел ветер к SO и дул сильно во весь следующий день: дождь шел беспрерывно, солнце не показывалось ни на мгновенье. Сия худая погода принудила нас лавировать в канале, разделяющем Сахалин от берега Татарии, которого мы, однако, не могли видеть. Глубину находили здесь от 22 до 37 саженей. Течение было вообще весьма сильно. Во время ночи сделался ветер слабым, и корабль опять руля не слушал. До 10 часов утра несло нас течением, которого мы не могли преодолеть; ветер настал тогда свежий от N, и мы принуждены были плыть SOtS вместо ONO. Сей последний курс не прежде могли мы взять, как в 2 часа пополудни. Положение берега подавало повод думать, что за мысом Горнером должен быть безопасный залив. В сем чаянии приблизились мы к берегу на 1 ½ мили; однако, нашли после, что залив некоторым образом хотя и защищен, но обширность его гораздо менее, нежели каковую мы полагали сначала. Не нашед нигде лучшего якорного места, остановились мы после в сем заливе на якорь 14 августа.

NW-ая часть Сахалина имеет во всем преимущество перед южною. Горы покрываются от подошвы до вершин густыми низкими лесами, а лежащие между ними долины — тучною травою, по коей заключать можно, что они удобны для земледелия. Берег вообще желтого цвета и утесист, почему и кажется стеною, искусством человеческих рук воздвигнутою, которая в некоторых местах прерывается понижениями, где находятся или жилища, или признаки близкого селения, как-то, лодки, стоящие жерди для сушения рыбы и тому подобное. Последнее к югу сего берега селение была большая деревня, которая состояла из домов, хорошо выстроенных. Мы видели даже и нивы, обработывание которых доказывало, что здесь живет народ, успевший в образе жизни более, нежели айны.

Разделение высокого от низкого берега оказалось и здесь лежащим под той же параллелью, под коею находится на стороне северо-восточной. Сей берег отличается также некоторыми горами, подобными лежащим на стороне противоположной, которые мы и отсюда ясно усматривали. От помянутого разделения начинается опять низменный песчаный берег, простиравшийся так далеко к SSW, пока могло досязать зрение. Несколько отдельно стоящих песчаных холмов суть единственные отличительные признаки, каковые видели мы и на восточной стороне. Сии песчаные холмы, невзирая на единообразный, простой состав их, представляют нечто живописное. Неправильное их положение, разность их видов и высот придают месту сему вид развалин древнего великого города.

По мере приближения к сему песчанному берегу глубина также уменьшается: мы находили оную 8 ½ и 8 саженей. Под вечер начал дуть ветер свежий от NNW, т. е. по направлению пролива; но как низменный, песчаный берег уклонялся еще более и более к западу, так, что если бы держаться в параллель оного, то надлежало бы плыть на SW, почему я для предосторожности велел привести к ветру и итти поперек канала к западу. На дальнейшей оконечности, виденной нами прежде наступления вечерней темноты, находился высокий холм, который в сем песчаном море особенно отличался, а в некоем от оного весьма небольшом отдалении высокий пирамидальный камень.

На рассвете следующего дня, поставив все паруса, поплыли мы к SO, чтобы осмотреть берег, простиравшийся в сем направлении. В 8 часов переменили курс на StW. В сие время открылся виденный вчера в вечеру в дальнем расстоянии песчаный берег, скоро потом и продолжение оного далее к западу. В 11 часов усмотрели мы от SWtW до W высокий, гористый берег, который прежде за туманом не могли видеть. Это долженствовал быть берег Татарии. Между крайнейшею гористого берега сего оконечностью, за коею далее во внутренности находятся два хребта гор высоты посредственной, и песчаным берегом Сахалина показался пролив шириною не более 5 миль. Здесь долженствовал быть канал, ведущий к устью Амура: мы начали держать курс прямо к оному. В 5 милях от него глубина уменьшилась до 6 саженей, почему я и не осмелился итти далее. Итак, приказав лечь в дрейф, послал лейтенанта Ромберга на гребном судне с таким препоручением, чтобы он, подошел, во-первых, к оконечности Сахалина до глубины 3 сажен, держал потом поперек канала к противолежащему мысу Татарии и измерял глубину оного через всю ширину его.

В 6 часов вечера Ромберг возвратился по сделанному ему пушечными выстрелами сигналу, потому что 2 часа уже прошло, как мы его совсем не видали. Он донес, что сильное течение от 5 затруднило его чрезвычайно и принудило оставить приближение к оконечности до глубины 3 сажен, к чему побужден он был тем, чтобы не потерять времени, нужного к измерению глубины в самом канале. Впрочем, полагал он, что приближался к оконечности Сахалина на расстояние в 2 ½ мили, где нашел глубину 4 сажени, после чего взял курс к мысу Татарии: сначала была глубина одинаковая, а потом уменьшилась до 3 ½ саженей, откуда возвратился он по сделанному ему сигналу. Он привез с собою ведро воды, почерпнутой на середине канала, в том месте, откуда он назад воротился.

Сия вода оказалась совершенно пресною и весила 1 граном только более нашей корабельной воды, взятой из Петропавловской гавани, а с тою водою, которою мы запаслись в Нагасаки, весом была равна и к питью совершенно годна. Во время бытности нашей перед входом канала, действовало течение весьма сильно от S и SSO. По всем сим примечаниям полагать следовало, что устье Амура долженствовало находиться в недальнем расстоянии от мыса Татарии.

Обе конечности, составляющие вход канала, назвал я именами 2 и 3 лейтенантов: оконечность Татарии, лежащую в широте 53°26′30'', долготе 218°13′15'', мысом Ромберхом, оконечность же Сахалина, лежащую в широте 53°30′15'', долготе 218°05′00'', мысом Головачевым.

По поднятии гребного судна приказал я держать курс к берегу Татарии; при захождении солнца приблизились мы к нему на расстоянии 6 миль, где глубина была 9 и 10 саженей. Несколько севернее мыса Ромберха видели два малых острова, от коих простирается низменный берег к NW в одинаком направлении с высоким берегом Татарии. Виденные в некоторых местах на сем последнем берегу понижения заставляли сомневаться: состоит ли оный низменный берег из цепи малых островов или из одного великого острова, которые в обоих случаях должны отделяться от матерого берега проливом, поелику отличаются разностью цвета от сего столько же, сколько и от лежащего за двумя малыми островами вблизи мыса Ромберха: следовательно, должны находиться и в одинаком отдалении. В 8 часов легли в дрейф на глубине 9 ½ саженей.

Мыс Головачев находился тогда от нас на SW 55°, мыс Ромберх на SW 5°, а севернейшая оконечность берега Татарии на NW 83°. Сию последнюю, лежащую в широте 53°38′00'', долготе 218°34′30'', назвал я мысом Хабарова, для сохранения в памяти имени предприимчивого и искусного россиянина, который в 1649 году отважился на опасное предприятие с малыми пособиями на собственном иждивении, дабы совершить открытие недавно узнанной тогда реки Амура и доставить сие важное приобретение своему отечеству.

Ночью сделался ветер от SO. Мы, поставив все паруса на рассвете дня, старались плыть вдоль берега Татарии, чтобы выйти сим курсом из канала, но течение действовало от S столь сильно, что, невзирая на весьма свежий ветер, под всеми парусами не могли мы никак привести корабль на курс NW, а тем менее еще WSW, который желал я взять, дабы осмотреть часть Татарского берега. Два часа тщетно покушались успеть в том, хотя ход и был 7 узлов. Наконец в 6 часов, не возмогши преодолеть силы течения и итти к западу, приказал я держать курс NOtO к северо-западной оконечности Сахалина, где в заливе, мимо коего мы проходили и видели у оного немалое селение, желал я остановиться на якорь, чтобы познакомиться с татарами, овладевшими северною частью Сахалина. В 6 часов вечера пришли в залив и бросили якорь на глубине 9 саженей, грунт каменистый, в расстоянии на 1 милю от ближайшего берега.

Ветер становился свежим и принудил нас возвратиться на корабль в половине 11 часа. Но мы о том не много сожалели, потому что любопытство наше несколько удовлетворилось, а совершенное незнание языка не обещало нам от ближайшего с сими жителями знакомства ничега выгоднейшего, а особенно потому, что вход в дома возбранен был вовсе.

Итак, в северной части Сахалина не обитают коренные оного жители. Их добросердечие и кротость, вероятно, были причиною, что они вытеснены оттуда своими соседями, которые беспорно суть татары, перешедшие с берегов Амура на землю, принадлежавшую собственно айнам, посредством перешейка, который, может быть, недавно соединяет Сахалин с Татариею. Подобной участи подверглись и коренные обитатели южной части Сахалина, где поселились японцы, почитающие ту страну своею собственностью, а жителей оной своими поддаными. Поселившиеся японцы у Анивского залива состоят по повелению японского правительства под непосредственным управлением японцев же: но пекинский двор, конечно, не знает о поселении подданых своих на Сахалине. Сим то образом истребляется неприметно народ, который населял, может быть, за два столетия еще Сахалин, Иессо и большую часть островов Курильских, будучи вытесняем воинственнейшими и сильнейшими своими соседями. Теперь нет уже более сего народа в северной части Сахалина. Между живущими у залива Надежды приметил я только одного, походившего на айна.

Татары, нынешние жители сей части Сахалина, столько известны, что подробное описание оных кажется нимало ненужным. Но как мы приставали здесь первые из европейцев, переселение же их на Сахалин может быть произвело перемену в образе их жизни, то я и намерен сообщить о том, что мы при кратковременном посещении их могли только приметить.

Обыкновенное платье людей сих составляет парка из собачьего меху или из кишек рыбьих, которая называется на Кадьяке и Алеутских островах камлейкою, широкие и длинные шаровары из толстой холстины и рубашка из синей бумажной ткани, застегиваемая двумя медными пуговицами. Сапоги носят вообще из тюленьей кожи, а на голове соломенную шляпу, подобную той, какую обыкновенно употребляет простой народ в Китае. Волосы заплетают по обыкновению в косу, висящую ниже пояса. Начальник, выключая верхнее его шелковое платье, одет был также просто и неопрятно, как и прочие. Он не отличался ни лучшею рубашкою, ни другим чем-либо. Ему оказывали прочие мало уважения и обходились с ним с довольным равенством. Впрочем, был он один с усами, у других же усы и борода обриты. Украшений не приметил я никакого рода.

Их пища должна состоять в одной рыбе, ибо нигде не видали мы признаков земледелия, хотя близ селения и находятся многие великие равнины, казавшиеся по высокой хорошей траве весьма к тому удобными. Мы не приметили даже и мест, где бы разводились огородные овощи, которые, впрочем, как у китайских, так и других татар весьма обыкновенный Итак, пищи из царства растений не имеют они вовсе, равномерно ничего и мясного. Кроме собак не видали мы ни домашних четвероногих животных, ни птиц дворовых. Напротив того, у каждого дома находились многие сушильни (балаганы), наполненные рыбою, приготовленною особенно хорошо. В чищении и сушении рыбы должны быть они искуснее камчадалов, по крайней мере живущих около Петропавловска и Нижнекамчатска. Но только у каждой сушильни находилось множество малых червей, покрывавших на дюйм землю, чего на Камчатке мы не видали и что для зрения было очень неприятно.

Собак держат они, вероятно, как для своего одеяния, так и для езды зимней. Великое множество оных и саней, из которых видели мы одни, во всем похожие на камчатскую нарту, но только немного побольше, доказывает то неоспоримо. Дома их довольно велики и построены все, выключая один, виденный нами пустой, на столбах высотою от 4 до 5 футов над землею. Пространство между столбами под домами занимают их собаки. На передней стороне дома сделано крыльцо, шириною около 10 футов, на которое всходят по лестнице, состоящей из 7 и 8 ступеней. Дверь находится на самой середине крыльца: она ведет в сени, которые занимают большую часть дома, но совершенно пусты.

Таков был дом начальника, из чего заключить следует и о прочих. Одна только дверь дома начальника была отворена, но зато охраняли ее два человека, которые не могли, впрочем, воспрепятствовать нам заглянуть в сени, в которых ничего мы не приметили, кроме стен и второй двери, находящейся прямо перед первою. Сия, вероятно, ведет в покой жен их, которых скрывали они от нас так строго, что мы ни одной не видали. Главнейшею причиною их боязни и нехотения познакомиться с нами короче, конечно, были их жены, для скрытия которых заколотили они двери и окна, что учинено в короткое время, с великою поспешностью собранными досками, укрепленными жердями и гвоздями.

В сей деревне, состоящей из 15 или 18 домов, должно находиться всех жителей от 60 до 70, потому что мы видели совершеннолетних не более 25, которые, конечно, все показывались как по обязанности для защищения своей собственности, так и из любопытства. Селение у северного залива гораздо более сей деревни как числом домов, так и количеством народа, что доказывает виденное там лейтенантом Левенштерном множество людей, одетых в богатое платье. Сии долженствовали быть начальники, следовательно, и число их подчиненных полагать надобно несравненно превосходнейшим. Итак, если принять, что жителей в нем вдвое более, т. е. 140, а в другом меньшем, находящимся у северного же залива 50, в третьем на северо-западной стороне, виденном нами в некотором отдалении — 100, число же жителей в разных местах по одиночке рассеянных домов 50, тогда число всех поселившихся здесь татар будет составлять 400, которое, по мнению моему, можно скорее уменьшить, нежели увеличить.

Сей залив, названный именем корабля нашего Надеждою, есть место довольно открытое, следовательно, для якорного стояния мало удобно, а особливо потому, что грунт вообще каменистый. Он находится в широте 54°10′15'', долготе 217°32′36''. Хотя и легко запасаться в нем дровами и водою, хотя в рыбе также великое изобилие, однако, положение его таково, что он редко посещаем быть может мореплавателями.

Возвратясь на корабль в 1 час пополудни, тотчас снялись мы с якоря и пошли из залива. В предыдущей главе упомянуто, что сильное течение от юга препятствовало нам осмотреть противолежащий берег Татарии. Почитая важным узнать сколько-нибудь основательнее о его положении, желал я более всего увериться, простирается ли берег Татарии от мыса Хабарова, т. е. дальнейшей, виденной нами на севере оконечности, еще в прежнем своем NW направлении, или склоняется от оного вдруг к западу, как то я с достоверностью полагаю и как то показывается на картах, приняв, что виденное нами на севере от мыса Ромберха низменное предбрежье есть тот самый остров, который на картах означается в одинаковом направлении с матерым берегом, от чего и имеет вид полумесяца.

Итак, я при крепком ветре от SSO велел держать курс SWtW. Ход корабля был не менее 6 ½ и 7 узлов. В 7 часов показало корабельное счисление, что мы перешли 30 миль. Горизонт от S до NW быль весьма чист, так что мы могли бы непременно усмотреть берег и посредственной высоты, в расстоянии 25 до 30 миль. Мыс Хабаров долженствовал лежать от нас тогда на SW в расстоянии 12 миль, но мы не могли приметить никакого берега даже и с салинга. Сие доказывало сильное действие течения к северу. Наблюдения, произведенные в следующий день, подтвердили то действительно и показали место наше 35 милями севернее счисления. В канале действовало течение, конечно, сильнее, нежели вне оного в открытом море.

Итак, расстояние наше от мыса Хабарова долженствовало быть вместо 12 миль уповательно вдвое или еще более. Таковое расстояние и тонкий туман, покрывавший вершины высокого берега, были, конечно, причиною, что мы не могли усмотреть оного. Если бы берег от мыса Хабарова продолжался еще в WSW направлении, хотя бы на 9 или 10 миль, то мы, невзирая на сильное течение, приблизились бы к нему настолько, что неминуемо увидели бы его. Сие обстоятельство служит верным доказательством, что берег Татарии от мыса Хабарова приемлет направление к W, а может быть, еще и к WSW.

До захождения солнца оставалось полчаса только, итак, мы не могли иметь никакой уже надежды увидеть берег, но прежде совершенного выхода нашего из канала хотел я еще один час держать путь прямо на W, чтобы по уменьшению или увеличению глубины заключить, приближаемся или удаляемся от берега? В 7 часов найдена глубина 28 саженей, а в 8 часов, семью милями западнее, 35 саженей, грунт песчаный. Сие показывало, что мы удалялись от берега, и служило новым доказательством, что берег Татарии от мыса Хабарова не продолжается в прежнем своем направлении. Перед самыми сумерками приказал я осмотреть наиточнейше, приметен ли берег: однако не увидели никакого. На SW казалось, впрочем, нашему матросу, имевшему острое зрение, нечто черневшееся, но он не мог полагать с достоверностью, чтобы то был берег. Тогда сожалел я очень, что не воспользовался получасовым дневным светом и не остался при прежнем SWtS курсе. Может быть при оном увидели бы берег и его направление, хотя разность расстояния и составляла не более 3 ½ миль.

Сколько я ни желал изведать канал и весь берег Татарии от устья Амура до российских пределов, что для вернейшего географического определения сей части почитал весьма нужным, однако, не смел отважиться на то ни под каким видом. При вторичном отходе нашем из Камчатки остерегали меня не приближаться к берегу Татарии, принадлежащей китайцам, дабы не возбудить в недоверчивом и боязливом сем народе какого-либо подозрения и не подать через то повода к разрыву выгодной для России кяхтинской торговли[112]. Крайне сожалел я, что не мог воспользоваться удобным случаем. Между малыми островами, лежащими близ мыса Ромберха, можно было бы, конечно, найти безопасное якорное место.

Я не сомневаюсь, что таковое же находится и в проливе[113] между матерым берегом и низменным островом, имеющем вид полулуния, и отсюда мог бы я отправить особенную экспедицию в пролив Татарии и к устью Амура, но острова сии обитаемы, как то мы в том удостоверились[114], следовательно нельзя было бы никак воспрепятствовать, чтобы во время многодневной нашей у оных бытности не узнали китайцы, к какой принадлежим мы нации: известно, что китайцы в устье Амура, который удерживать в своей власти стараются они с особенной ревностью, содержат вооруженные суда для охранения; итак, хотя дисциплина у них не так строга, как у японцев, но наверно бы донесли о том немедленно своему правительству. По сим причинам здесь нельзя было остановиться, хотя оно и есть единственное место, где можно было бы стоять некоторое время на якоре.

Я не хотел умолчать и не объявить причин, которые удержали меня от продолжения своих исследований далее к S, потому, чтобы освободиться от упреков. Есть географы, которые никогда недовольны мореходцами, хотя бы сии из рвения к сей науке подвергались величайшим опасностям. Даже на самого Лаперуза показали неудовольствие, что он не испытал канала, разделяющего Сахалин от Татарии, не принимая от него оправдания, что он хотя и нашел хорошее якорное место, из коего мог бы послать для того гребные суда, однако, не сделал сего потому, что не имел баркаса с палубою, без какового предприятие было бы слишком опасно: сверх того, наступило уже позднее время года, и южные ветры дули так продолжительно и сильно, что если бы не сделался, к счастью его, двухдневный шторм от N и не вынес его из сего узкого места, тогда было очень сомнительно, мог ли бы он притти на Камчатку того же года? Итак, если и Лаперуза, способствовавшего столь много к усовершенствованию географии в сем туманном море, винят за то, что он не сделал и еще более, то кольми паче должны мы ожидать подобных упреков.

Поелику в путешествии Лаперуза имеется некоторое сомнение о существовании пролива между Татариею и Сахалином, то я и имел великое желание изведать сей канал с совершенною точностью. Но как на корабле, который в грузу 16 ½ футов, произвести того было не можно, то и следовало принять другие меры. Почему я, воспользовавшись пребыванием нашим в Нагасаки и благорасположением японского правительства, приказавшего доставлять нам все от меня требованные материалы, к починке корабля нужные, старался баркас наш, который был отменно хорошо построен, привести в такое состояние, чтобы на оном можно было переплыть безопасно бурное Охотское море и притти в Камчатку, если каким-либо образом с ним разлучимся. Для сего приказал я сделать на баркасе палубу, обшить его медью, приготовить новый такелаж, новые паруса и все, что только нужно было для таковой экспедиции, начальником которой назначил капитан-лейтенанта Ратманова, быв уверен, что он исполнит важное поручение по моему желанию.

По сообщении мною сего преднамерения Ратманову принял он поручение с радостью и старался с неутомимым рвением об устройстве баркаса на такой конец всевозможным образом. Я хотел дать ему в помощники лейтенанта Беллинсгаузена, искусного морского офицера, и снабдить их хронометром, секстантом и всем нужным для точного астрономического определения не только северо-западного берега Сахалина, но и противолежащего до самого устья Амура. На случай обретения, что Сахалин отделяется от Татарии действительно проливом, назначил я залив Кастрье для двухдневного отдохновения и запасения водою.

В сем состоял план мой, к исполнению коего полагал я с достоверностью найти хорошее якорное место у северо-западной оконечности Сахалина и, остановясь там на две или на три недели, дождаться возвращения Ратманова, который, конечно, мог бы удобно окончить экспедицию в такое время, но сие мое чаяние, как уже выше объявлено, оказалось тщетным. Если бы я и нашел по предположению моему надежное якорное место, то и в таком случае был бы в состоянии исполнить только маловажную часть своего плана, потому что при отходе моем из Петропавловска к Сахалину, как то уже выше объявлено, остерегали меня письменно не приближаться ни под каким видом к берегам китайской Татарии.

По окончании нашего исследования Сахалина уверился я точно, что к S от устья Амура не может быть прохода между Татариею и Сахалином, в чем согласны со мною и все прочие, на корабле бывшие и могшие судить о сем. Итак, хотя следствие подобного предприятия может только быть подтверждение наших заключений, но, невзирая на все сие, почитаю я такое предприятие не бесполезным потому, что осталось и еще неизведано пространство, составляющее от 80 до 100 миль и положение устья Амура не определено с точною достоверностью. Совершение сего испытания, не маловажного для России в политическом отношении и вообще для географии, предпринято быть может весьма удобно из Удинского порта и притом с надежным успехом и без всякой опасности, если препоручена будет экспедиция предприимчивому, осторожному и искусному офицеру.

Поелику я неоднократно уже упоминал о своем мнении, что между Татариею и Сахалином не может быть прохода и поелику предмет сей может быть останется надолго еще спорным, то я и намерен привести здесь кратко причины, побудившие меня утверждать свое мнение. Оные основываются, собственно, на испытаниях, учиненных Лаперузом на юге, а нами на севере от перешейка, соединяющего Сахалин с Татариею. Лаперуз надеялся найти здесь проход в Охотское море, который для него был бы весьма важен, ибо чрез то сократилось бы много плавание его в Камчатку. Он продолжал итти так далеко по каналу, пока глубина позволяла величине кораблей его, которая уменьшалась через каждую милю одною саженью. Мнение его, что он находился в заливе, не имеющем выхода в Охотское море, подтверждалось более всего тем, что он не примечал течения, которому бы в противном случае надлежало оказываться непременно.

Лаперуз остановился наконец на глубине 9 саженей и не отважился итти далее потому, что беспрестанно дующие в летние месяцы сильные южные ветры и великое волнение угрожали в водах мелких опасностью. Почему и послал для измерения глубины два гребных судна, отправившееся к северу, перешед три мили, где найдена глубина 6 саженей, возвратилось к кораблям обратно. При сем достойно; сожаления то, что испытание относительной тяжести воды, чего ученые обоих кораблей, конечно, не оставили без внимания, не сделалось известным. Если бы не найдено было при том никакой или только малая разность в тяжести воды морской, тогда как сие, так и бездействие течения послужили бы неоспоримыми доказательствами, что прохода совсем не находится. Известия, полученные Лаперузом во время бытности его в заливе Кастрье, хотя и долженствовали быть недостаточны по незнанию языка, однако подтверждают то, впрочем, довольно сильно.

Когда Лаперуз начертил карандашом на бумаге Сахалин и противолежащий берег Татарии, оставив между оными пролив, и показал то обитающим у вышеупомянутого залива, тогда один из них, взяв у него вдруг из руки карандаш, провел черту через означение пролива и дал уразуметь чрез то, что Сахалин соединяется с Татарией узким перешейком, на котором растет, якобы, и трава и чрез который будто бы перетаскивают они иногда свои лодки. Сии известия, постепенное глубины уменьшение и бездействие течения побудили Лаперуза заключить весьма справедливо, что Сахалин или соединяется с Татариею перешейком, или канал, разделяющий сии обе земли, становится наконец очень узок, где глубина должна быть не более нескольких футов. Лаперуз, сообщая свое мнение, не утверждает оного совершенно, но сие приписать надобно, может быть, его скромности, которая не позволила ему утверждать настоятельно того, чего не испытал он сам собою. Сообразуясь с сим, продолжали до сего несправедливо изображать на картах Сахалин островом, а канал между оным и матерым берегом называть проливом Татарии.

Испытания, учиненные нами на 100 миль севернее, не оставляют теперь ни малейшего более сомнения, что Сахалин есть полуостров, соединяющийся с Татариею перешейком. Лишь только начали приближаться к северной оконечности Сахалина, нашли мы великую разность в тяжести воды морской. Сия разность не может быть приписана реке, здесь впадающей в море, потому, находясь в возможной близости к северо-восточной стороне его, нельзя бы было не увидеть его. Близость Амура долженствовала быть тому причиною. Сверх сего была вода мутна и желтоватого цвета. По обходе нашем северной оконечности, чем далее плыли мы к югу близ северо-западного берега, тем более и более становилась вода легче и, наконец, в близости канала, разделяющего на севере от Амура Сахалин от Татарии, почерпнутая с корабля, оказалась совершенно пресною и почти одинаковой тяжести с корабельного водою, как то прежде уже упомянуто.

Если бы существовал пролив между Сахалином и Татариею, тогда южные ветры, господствующие по свидетельству Лаперуза чрез все лето, долженствовали бы вгонять соленой воды в лиман, в который впадает Амур, такое множество, что при выходе оной в северный нами открытый пролив не может она лишиться всех соленых частиц своих. Но как мы испытали совсем тому противное, то и служит сие ясным доказательством, что между Сахалином и Татариею вовсе не существует пролива. К сему присовокупить надобно и сильное от юга в северном канале течение, о коем объявлено мною в предыдущей главе обстоятельно. Если бы вливаемая Амуром вода могла стремиться в ту и другую сторону, тогда оное было бы непременно слабее.

Прибавление. Сии примечания писаны мною там, где учинены испытания, внесенные в журнал мой. По прибытии нашем после в Кантон обрадовался я немало, нашед путешествие капитана Бротона, которое издано во время нашего отсутствия. Из оного всякий усмотреть может, что предположения мои о соединении Сахалина с Татариею совершенно подтверждаются. Капитан Бротон, имевший малое судно, которое ходило не глубже 9 футов, простер свое плавание с южной стороны к северу между Сахалином и Татариею 8 милями далее Лаперуза, где глубина была 2 сажени, и нашел, что канал оканчивался заливом, вдающимся в землю на 3 или 4 мили. Он приказал объехать залив сей на гребном судне и удостоверился, что оный окружается повсюду низменными, песчаными берегами так, что нигде не оказалось ни малейших признаков к проходу.

Итак, здесь-то открыт им предел великого залива Татарии. Но если бы, невзирая и на сие, скрылся от усмотрительного Бротона и внимательного помощника его Чапмана, которому препоручил он изведать залив сей, где-либо узкий канал, в таком случае неминуемо приметили бы они течение. Но Бротон говорит ясно, что совершенное спокойствие водной поверхности в сем месте служило для него доказательством, что берег нигде не прерывается, следовательно, и пространство воды, существующее между Сахалином и Татариею, есть не что иное, как обширный залив. В испытании тяжести воды морской не настоит при сем никакой надобности. Итак, теперь доказано совершенно, что Сахалин соединяется с Татариею низменным песчаным перешейком и есть полуостров, а не остров. Почему справедливость и требует означаемый на картах со времени путешествия Лаперуза пролив Татарии изображать и называть заливом оный, хотя весьма вероятно, что Сахалин был некогда, а может быть еще в недавние времена, островом, как представляется оный и на китайских картах, но что наносные пески Амура соединили его с матерой землей.

Августа 15-го в 8 часов вечера переменили мы курс W на NNO. При отбытии моем из С.-Петербурга желали, чтобы я осмотрел острова Шантарские, лежащие в широте 55°, на востоке от Удинского порта, в расстоянии около 60 миль, потому что, невзирая на близость к ним сей гавани, неизвестно и поныне основательно ни число, ни положение оных. Хотя я оставил Камчатку с твердым намерением по окончании описи Сахалина описать и сии острова, но опись Сахалина задержала меня более, нежели я ожидал, сверх того я был обязан уважить и то, что нам надлежало притти в Кантон в начале ноября, куда в то же время долженствовала, прибыть и «Нева» с грузом пушных товаров, и потому принужден я был оставить сие намерение без исполнения. Необходимо нужно было не только не заставить «Неву» дожидаться нас в Кантоне, но и притти туда как можно ранее, дабы иметь довольно времени к окончанию своих дел (которые, по причине первого прихода россиян в Кантон, долженствовали быть сопряжены с разными затруднениями) и успеть выйти оттуда при NO муссоне. Итак, надлежало неминуемо поспешать в Камчатку, куда желал я притти еще в исходе августа, ибо ясно предвидел, что пребывание наше там продолжится четыре или даже пять недель.

Но чтобы плавание наше не было совсем бесполезным для географии, то и вознамерился я при сем случае определить некоторые места западного камчатского берега от 56° широты до Большередка, полагая, что оный не определен еще астрономическими наблюдениями. Почему и направил путь свой к оному.

Дувший во весь день свежий ветер от SSO сделался в 10 часов крепким и продолжался чрез всю ночь и весь следующий день. Перед полуднем показалось солнце. Мы определили широту 55°24′ и узнали притом, что в 22 часа по снятии с якоря увлекло нас течением к северу на 33 мили. Под вечер сделался ветер несколько слабее, однако, дул чрез всю ночь все еще сильно.

В 2 часа пополуночи неожиданно усмотрели мы берег на севере, который по малой его обширности признали островом. Я приказал немедленно лечь в дрейф, но увидев после, что находимся от него еще далеко, стали лавировать под малыми парусами к нему, чтобы осмотреть точнее новое наше открытие, каковым считал я оное, во-первых, по той причине, что ближайший тогда от нас берег долженствовал быть открытый капитаном Биллингсом каменный остров Иона, которому по карте Сарычева следовало находиться от сего 3° восточнее. Чего ради матросу, усмотревшему прежде всех сей остров, выдано было награждение, назначенное мною на таковой случай. На рассвете оказалось, что это был каменный остров, подобный Ионе.

Нам не оставалось более ничего, как определить только положение его с точностью, ибо во время, бурной ночи или продолжительных туманов, каковые не бывают нигде столько часты, как в Охотском море, может быть для мореплавателей весьма опасным. День был пасмурный, и я отчаивался уже в произведении наблюдений. В 10 часов показалось к счастию солнце: в полдень удалось нам изловить его также между облаками с Горнером, который сверх того взял несколько высот близ меридиана, по им вычислил широту, разнствовавшую от определенной меридианными высотами только полуминутою, в полдень лежал от нас остров на NW32°, в расстоянии от 7 до 8 миль: бурун вокруг него виден был ясно.

Мы продолжали держать курс к NO до 2 часов — он лежал тогда от нас прямо на W и мы оставили остров сей, уверившись, к сожалению, что он не есть новое открытие, но должен быть обретенный уже Биллингсом остров Иона, однако, нашли при том в определенной прежде долготе его погрешность, составляющую почти 3°. Итак, и заслуживаем, кажется, именоваться вторыми открывателями. Истинное, определенное нами положение сего острова есть 56°25′30' и 216°44′5''. На карте Сарычева показан он под широтою 56°32′′, а долготою 146°12′ восточной или 213°48′западной от Гринвича.

Итак, выходит разность в широте 6 ½ минут, а в долготе 2°56′. По карте Сарычева лежит остров Иона на S от Охотска, по выходе из коего открыт он через три дня: но как невозможно, чтобы по-корабельному счислению вышла неверность в трое суток три градуса, то и полагал я, что должна быть погрешность и в долготе Охотска, что и действительно потом оказалось. Охотск лежит по вышеупомянутой карте под 145°10′ восточной долготы от Гринвича. Академик Красильников определил в 1741 году долготу Охотска 143°12′. Так как долгота Петропавловска, определенная Красильниковым, имеет только несколько секунд разности от определений капитана Кинга и астронома Ваелеса, также весьма мало от определений Лаперуза и наших, то заключить можно, что все долготы, определенные Красильниковым, должны быть верны и что разность около 2° между определениями Биллингса и Красильникова должна быть приписана погрешностям последнего астронома; но ежели ж определения капитана Биллингса принимать вернее Красильниковых и долгота Охотска основана на истинных наблюдениях, в таком случае остров, нами виденный, есть новое открытие.

Остров Иона есть не что другое, как голый, каменистый остров в окружности около 2 миль, высота коего над поверхностью моря 200 тоазов. Он со всех прочих сторон, кроме западной, окружен камнями, которые, может быть, простираются далеко еще под водою. Когда находился от нас этот остров на N. тогда в 12 милях от него найдена нами глубина 75 саженей, а когда на W в 10 милях, тогда не могли достать дна 120 саженями. Близ северной стороны его должна быть глубина гораздо меньше. Сарычев объявляет в путешествии своем, что глубина была только 27 саженей, когда остров лежал на StW в 15 милях.

Ветер уже многие дни дул от O, ONO и NO, туман продолжался беспрерывно, но если на несколько часов и рассеивался, то за оными наступала пасмурная мрачная погода и дожди сильные. Сии восточные ветры принудили меня держать курс к югу и лишили чрез то надежды притти к западному берегу Камчатки в широте 55 и 54°, как то имел я намерение.

Августа 20-го перед полуднем небо прояснилось, и мы могли наконец произвести наблюдения, коими определена широта 53°20′, долгота 211°20′9' южнее и 40′ восточнее, нежели выходило по моему счислению. Ветер сделался от NW, но по кратком времени перешел опять к SO и сопровождался попеременно дождем и туманом: такая погода случалась и при западном ветре, но переменялась неправильно.

Наконец настал ветер WNW, который мало-помалу сделался свежим, но непрозримый туман все еще нас преследовал. Ртуть в барометре опустилась на 28 дюймов 9 линий, что, казалось, предвещало шторм неминуемый; но оный не последовал. Мы испытали многократно в сем неблагоприятствующем для плавателей море, что не только при низком стоянии ртути в барометре, но и при великом падении ее не случалось особенно бурной погоды.

Я желал пройти в сей раз между Курильскими островами Харамакотаном и Шиамкотаном, надеясь увидеть при том остров Черинкотан, в определении широты коего, равно и четырех островков, названных мною Каменными ловушками, настояла неизвестность в нескольких минутах, почему я и велел держать курс туда. Солнце совсем не показывалось, густой туман окружал нас беспрестанно: я ожидал с величайшим нетерпением ясного дня, дабы поверить свое счисление, что по причине сильного у Курильских островов течения долженствовало быть весьма нужно. Быв в неизвестности, как близко находимся к островам и какой держать курс, препроводили время в величайших заботах. Наконец 26 августа перед полуднем туман рассеялся. Мы находились, как то я полагал, гораздо севернее, нежели показывало корабельное счисление, и вместо того, чтобы быть вблизи шестого острова, усмотрели теперь острова Ширинку, Монконруши и Алаид.

Признаюсь, что блуждание наше в беспрестанном густом тумане столько нам надоело, что я не мог уже решиться и держать курс назад к S, чтоб исполнить свое преднамерение и пройти между шестым и седьмым островами. Напротив того, почел нужным воспользоваться наступившею ясною погодою, чтобы пройти опасную цепь сих островов, пока не покроет Нас опять туман густой, почему и велел я держать курс между островами четвертым и третьим, а потом между Поромуширом и Оннекотаном, т. е. вторым и пятым, поелику проход сей из всех пространнее и безопаснее в целой цепи, по коему одному только плавают российские купеческие суда. В полдень определена наблюдениями широта 50°4′32'', долгота 204°57′24''.

В сие время находились от нас острова: Ширинка на NO 11°, Монконруши на SW 49°, Алаид на NO 25°, оконечность на южной стороне Поромушира, которую признавали мы сперва несправедливо южнейшим мысом сего острова, на SO 86°: она лежит в широте 50°3′50'', а южнейший мыс по наблюдениям нашим в широте 50°0′30'', долготе 204°35′45''. Последний назвал я мысом Васильевым, именем Васильева. Берег вблизи мыса Васильева, равномерно и всей южной стороны Поромушира горист особенно. Он, снижаясь мало-помалу, оканчивается у мыса Васильева низменным песчаным берегом, простирающимся на довольное расстояние к югу. Сей крайнейшей оконечности по причине ее особенной низменности капитан Кинг не мог, конечно, видеть.

По объявлению его должна лежать южная оконечность в широте 49°58′. В 1 час и 20 минут пополудни лежала она от нас прямо на O в 9 милях: в 3 ½ часа прямо на N в 3 милях; посему мы имели удобный случай определить долготу ее с точностью. Юго-западная сторона Поромушира не так гориста, как южная, и состоит попеременно то из низменного берега, то из гор посредственной высоты. Берега утесисты, на коих видели мы во многих местах снег, который был, может быть, уже новый. Юго-западная сторона отличается особенно двумя пиками, из коих южнейший довольно высок, но находящийся на юго-западной оконечности, состоящей по себе уже из высокого берега, имеет весьма великую высоту. Сей назвал я пиком Фус, именем известного в российских ученых летописях академика. Он лежит в широте 50°15′00'', долготе 204°49′30''.

Берега между юго-западною и северною оконечностями не могли мы видеть, но вместо того осмотрели с точностью юго-восточную сторону, находившись от оной в недальнем расстоянии. Обошед мыс Васильева, начали держать в параллели к берегу. Здесь претерпели мы несколько жестоких порывов ветра, обратившего внимание наше на худое состояние такелажа, который повредился во время плавания по Охотскому морю более, нежели бы могло произойти то в плавание трикраты продолжительнейшее в другом лучшем климате. От мыса Васильева простирается берег почти на NOtN до оконечности, отстоящей от него на 19 миль. Сия высоты довольной, но оканчивается низменностью. Берега и здесь так же, как у южной оконечности, низменны, но возвышаются мало-помалу в горы посредственной высоты, которые во многих местах покрыты были снегом нерастаивающим, вероятно, чрез целое лето, продолжающееся в сем суровом климате только два месяца, — июль и август.

Юго-восточный берег острова представляется вообще гористым; однако, в некоторых местах находятся и долины, казавшиеся мне удобными к землевозделыванию, но мы не приметили нигде признаков, чтобы сия часть острова была обитаема. Юго-восточная оконечность острова и другая лежащая в широте 50°19′10'', долготе 204°14′, составляют пространный залив, простирающийся во внутренность острова более, нежели на 5 миль. В нем видели мы между утесистыми берегами углубление, в коем находится, может быть, хорошее якорное место. От северной оконечности сего залива имеет берег направление NO 48° до восточной оконечности острова, которая лежит в широте 50°28′00'', долготе 203°51′00' и отличается стоящей вблизи высокою горою.

В том же направлении, несколько севернее только первой, находится и еще другая гора, высоты едва ли не превосходнейшей. Сей берег горист вообще. Направление его от восточной до севернейшей оконечности есть почти NNO; но мы не могли рассмотреть его ясно, потому что предлежал ему остров Сумшу, составляющий с северо-восточною стороною Поромушира пролив, шириною не более 1 ½ мили. В следующий день могли мы, впрочем, видеть через низменный остров Сумшу северную оконечность Поромушира. В 8 часов находились от берега не далее 5 миль. В сем расстоянии найдена глубина 35 саженей, грунт каменистый. Пик северо-западной оконечности острова Оннекотана лежал тогда от нас на SW53°; остров Монконруши на SW76°, восточная конечность Поромушира на NO 30°.

По безветрии, продолжавшемся несколько часов, во время коего влекло нас течением сильно к берегу, настал свежий ветер от NW, при коем удалялись мы ночью от берега; но в 4 часа пополуночи начали держать курс опять к северу. На рассвете увидели на севере высокий′ пик южной камчатской оконечности, которой назван мною Кошелевым, а в′8 часов усмотрели через Сумшу остров Алаид и северную оконечность Поромушира в одном NW 68° направлении. Пик Кошелев лежал тогда от нас на NO 2°30′.

Остров Сумша вообще низмен, но берега его во многих местах утесисты. Южный мыс его оканчивается низменностью, равномерно и северная оконечность, выключая у сей некоторые маловажные возвышения, которые суть единственные на всем острове. Незадолго перед полуднем увидели мы и мыс Лопатку. Он подобно острову Сумшу, с коим, может быть, соединяется, весьма низмен. Канал, разделяющий оные, наполнен мелями. В прежние времена ради близости берега, что почиталось тогда главною вещью, проходили оным малые суда, но поелику в нем погибало оных много, то впоследствии времени, как то я узнал в Камчатке, проходить сим каналом было запрещено. В полдень находились от нас восточная оконечность Поромушира на NW80°, остров Алаид на NW78°, южная оконечность острова Сумшу на NW89°, северо-западная его оконечность на NW62°. В сем положении определена нами широта 50°38′, долгота 203°00′42''. Расстояние наше от ближайшего берега, т. е. от острова Сумшу, было 22 мили.

Во время плавания нашего из Камчатки к Сахалину определили мы широту мыса Лопатки 51°03′; но поелику не видели ясно оного, то и полагали притом некую погрешность. Капитан Кинг определил широту сего мыса 51°00′, а капитан Сарычев 50°56′. Почему я и вознамерился подойти в сей раз к мысу Лопатке сколько возможно ближе, к чему способствовал весьма свежий ветер западный, позволявший нам держать курс к N. ведущий к оной. Но помрачившееся скоро пополудни небо и наставший густой туман скрыли берега совсем от зрения. В 3 часа находились мы по счислению в широте 51°00′; итак, видя, что намерение мое остается тщетным, приказал я держать NNO, а потом в 4 часа, подошел весьма близко к берегу, NO, ведущий вдоль оного.

Пик Кошелев лежал тогда от нас на NW 35°. Ветер дул чрез целую ночь свежий от W; погода сделалась ясная, совершенно безоблачная, какой не случалось ни однажды во все сие наше плавание. На рассвете увидели мы мыс Поворотный на NW 7°, в расстоянии от 22 до 24 миль; Вулкан на NO 1°30′, Шипунский нос на NO 50°. В 11 часов настало безветрие, которое продолжалось до 8 часов вечера и огорчало нас чрезмерно. Мы знали, что множество писем ожидало нас в Петропавловске, и надеялись не только получить разные известия по обыкновенной почте, но и полагали, что отправленный за несколько месяцев в С.-Петербург курьер возвратился, конечно, обратно и привез нам ответы на письма наши, посланные при отходе из Камчатки в Японию.

Несколько дней уже главным предметом наших разговоров были ожидаемые, любопытства достойные известия о политических европейских происшествиях, которые в продолжение двух годов долженствовали соделаться немаловажными. Быв питаемы таковою лестною надеждою в близости Авачи и не имев способов достигнуть исполнения наших желаний, чувствовали мы сугубую досаду на благоприятство сего случая.

Августа 29-го в 8 часов вечера вошли мы наконец в губу Авачинскую и следующего дня в 3 часа пополудни стали на якорь в Петропавловском порте, находившись в отбытии из оного ровно 2 месяца. Во все сие время редко случались дни, в которые бы не мочил нас дождь или не проницала бы платья нашего туманная влага; сверх того, не имели мы никакой свежей провизии, выключая рыбы залива Надежды, и никаких противоцынготных средств; но, невзирая на все то, не было у нас на корабле ни одного больного.

По прибытии в Петропавловск отправил я немедленно в Нижнекамчатск нарочного с извещением о нашем возвращении. Но уже не надеялся увидеть губернатора потому, что дела его не позволяли ему предпринять вторичной в одно лето трудной и опасной поездки; услышав же, что он на обратном пути своем из Петропавловска едва не утонул в реке Камчатке и что жизнь его спасена одним только усердием и приверженностью к нему солдата, не мог я и желать того.

Я ожидал брата его, бывшего с нами в Японии, который через четыре недели прибыл действительно к общей радости; с ним приехал и майор Фридерици, сопровождавший в Нижнекамчатск губернатора по отходе нашем к Сахалину. Поручик Кошелев имел от брата своего предписание всевозможно нам вспомоществовать, но оное могло бы принести нам менее пользы, если бы не сопровождалось искреннейшим дружества усердием. Шесть быков пригнаны были предварительно уже из Верхнекамчатска для того, чтобы на тучных петропавловских пастбищах поправились опять от усталости через дальнюю их перегонку. Рыбы приготовлено было много соленой и сушеной, а сверх того несколько бочек и черемши или дикого чеснока. Сухарей насушили также много, которые были для нас весьма благовременны; ибо привезенные из Охотска оказались столь худы, что не могли быть употреблены в пищу, как разве при самой крайней нужде. Картофелем снабдили нас изобильно, также и другими огородными овощами, но только в меньшем количестве, поелику оные привезти следовало из-за 300 верст.

Словом, всякое желание исполняемо было с величайшим усердием. Никогда не забуду я сего любви достойного молодого человека, принимавшего ревностнейшее участие во всем, до нас относившемся. Многократно уже говорил я о нем с нелестною похвалою, но при всем том не могу удержаться, чтобы еще не хвалить его.

По приходе нашем в сей раз в Петропавловский порт предвидели мы ясно, что многоразличные на корабле работы не могли окончены быть прежде четырех или пяти недель; почему офицеры корабля и приняли намерение воспользоваться сим досужим временем, чтобы возобновить гробницу капитана Клерка. Из путешествий Кука и Лаперуза известно, что Клерк погребен в Петропавловске у большого дерева, на коем прибита доска с надписью о его смерти, летах, чине и цели предприятия, коего он соделался жертвою. Написанный живописцем Резолюции Веббером на доске герб, который приказал капитан Кинг повесить в Парашунской церкви, нашли мы в сенях майора Крупского. Никто, казалось бы, не знал, что означала живопись на доске сей написанной. Ни в Парашунке, ни в Петропавловске не существует более церкви уже многие годы[115].

Итак, счастливый случай только сберег доску с живописным гербом на ней. Лаперуз нашел прибитую на дереве доску очень поврежденную временем, приказал надпись изобразить на медном листе, прибавив на конце, что он возобновил ее. Копия с подлинной надписи не находится в Куковом путешествии, но как все относящееся до Кука и его сопутников любопытно для каждого, то я почитаю неизлишним помещение оной здесь, как то изображена она на меди по приказанию Лаперуза:

Сей медный лист Лаперуз приказал прибить гвоздями на гробнице, сделанной из дерева. Мы нашли его в целости, невзирая на то, что он пропадал два раза. Деревянная гробница не обещала прочности. Время повредило ее столько, что она могла бы простоять не многие годы[117]. Итак, нужно было воздвигнуть надежнейший памятник сопутнику Кука. При перерывании места долго искали мы гроба Делиль-де-ла-Крозра; наконец, нашли оный в нескольких шагах от гробницы Клерковой[118]. Итак, память сих в истории мореплавания особенно отличных двух мужей можно было сохранить одним монументом. На сей конец в близости многолетнего дерева, дабы не удалиться от начального гробницы места, сделана нами на твердом основании деревянная пирамида. На одной стороне оной погибили мы медный лист Лаперузов, на другой живонаписанный Тилезиусом герб Клерка[119], а на третьей следующую надпись на российском языке:

Английскому капитану Клерку. Усердием общества фрегата «Надежды». В первую экспедицию Россиян вокруг света, под командою флота капитан-лейтенанта Крузенштерна, 1805 года, сентября 15-го дня.

Капитан-лейтенант Ратманов управлял построением. Его ревность к поспешному окончанию до нашего отхода преодолела многие трудности, которые в стране сей неизбежны. С моей стороны было бы поступлено несправедливо, если бы я не способствовал всевозможно к совершению достохвального сего намерения. Я охотно позволил взять к тому как людей для производства работы, так и нужные с корабля материалы. Мы весьма были довольны, что успели до отхода нашего окончить сей памятник. Около него сделан глубокий ров и для лучшего сохранения высокая ограда из частокола с дверью, которая замком запирается. Ключ вручен петропавловскому коменданту. Японцев, которые прошедшей осенью претерпели у Курильских островов кораблекрушение и которые, как прежде сказано, перевезены тогда в Петропавловск недавно умершим священником Верещагиным, теперь здесь уже не было. Они уехали тайно на своем гребном судне, на коем спаслись. За ними послали было вооруженную байдарку, но оная не могла найти их.

Сие отважное предприятие достойно внимания как потому, что они с чрезычайным духом решились пуститься морем в дальний путь на худом беспалубном гребном судне, не имев с собою ни воды, ни какой-либо провизии, так и по тонкой хитрости, употребленной им» к отклонению от себя всякого подозрения на побег из-под строжайшего присмотра. Они многократно просили Резанова, чтобы позволил им возвратиться в свое отечество на гребном их судне, на коем спаслись, и которое хотели они сами привести для того в надлежащее состояние; но Резанов отказал им под предлогом, что он без позволения императора не смеет согласиться на их просьбу. Они в бытность свою в Камчатке оказали столько деятельности и промышленности, что Резанов вознамерился было сначала отправить их на остров Кадьяк, где бы они могли быть весьма полезными, но, наконец, предложено поселить их в верхней Камчатке, о чем им потом и объявили. Услышав о сем, не только казались они быть довольными такою своею участью, но и изъявили еще особенную радость по обнаружении им будущих видов. Им выдали для переезда в назначенное место нужное платье и каждому несколько сарачинской крупы.

Губернатор снабдил их сверх того чаем и деньгами на дорогу. По назначении дня к их отъезду просили некоторые из них, чтобы позволено было принять им христианскую веру. Они говорили притом, поелику судьба предопределила им жить в Камчатке, не оставляя никаких видов к возвращению в отечество, то и признают они для себя лучшим сделаться христианами. На сию просьбу согласились охотно и назначили день к совершению обрядов крещения. Итак, нельзя было иметь ни малейшего подозрения, но если бы оное чем-либо и возбуждалось, то и в таком случае побег должен был казаться невозможным.

Однако, невзирая ни на что, решились они приступить к отважнейшему предприятию. Накануне перед побегом ездили они по обыкновению ловить рыбу и при захождении солнца, возвратившись назад, вытащили гребное судно на берег, пошли в свое место и каждый лег спать. В следующее утро более их не было. Самым чрезвычайным кажется при сем то, что 7 человек пустились в море без всякого запаса воды. Они, конечно, не знали, что на Курильских островах, выключая Поромушир и Оннекотан, нет никаких источников. Они не взяли с собою ни боченка, никакого другого для воды сосуда, чтобы хотя на короткое время оною запастись. Дай бог, чтобы прибыли они благополучно в свое отечество! Их отважнейшее предприятие достойно увенчаться счастливейшим успехом[120].

Имя Ивашкин известно из путешествий Кука и Лаперуза столько, что я не опасаюсь наскучить читателю, если упомяну кратко о сем состарившемся в Камчатке несчастном человеке. Ему теперь от роду 86 лет. Он получил свободу по восшествии на престол ныне царствующего императора. В первом исступлении от радости хотел он воспользоваться дарованной ему свободою и возвратиться на свою родину. Государь повелел выдать ему на проезд и деньги, но Ивашкин не мог потом решиться на предприятие дальнего и трудного пути. Он изъявил однажды с живым чувствованием желание, чтобы мы взяли его в С.-Петербург с собою, однако, скоро потом переменил свое намерение. Вероятно, что он не мог бы перенести великого переезда ни морем, ни сухим путем.

Теперь живет он недалеко от Верхнекамчатска щедротами государя, и, будучи призрен добродушием Кошелева, оканчивает остаток дней своих в покое и тишине. О вине и ссылке его многим рассказывал он следующее: что по ложным доносам в заговоре против императрицы Елизаветы был он лишен чинов и дворянства, высечен кнутом и сослан в ссылку. Он признается, что был ветрен и нескромен, однако, и поныне клятвенно уверяет, что не имел во мнимом заговоре ни малейшего участия. Ему поручено было после смотрение над якутами, за угнетение коих сослан он, наконец, в Камчатку. Его обвиняют даже в смертоубийстве, учиненном от безрассудной горячности, которое и долженствовало уповательно быть причиною, что императрицею Екатериною II не дарована ему свобода; в противном случае, конечно, не был бы лишен внимания и милости, потому что в Куковом путешествии упоминается о нем с похвалою и сожалением.

Не могу я умолчать также и о семействе Верещагиных, известных читателям из путешествий Кука и Лаперуза. Оба брата, происшедшие от камчадалов, сделали величайшую честь своему состоянию. Старший из оных достойнейший священник, умевший приобресть величайшее к себе почтение англичан, о коем говорит капитан Кинг многократно с чрезвычайною похвалою, умер скоро по отходе из Камчатки «Резолюции» и «Дисковери». Его преемником сделался младший брат, исполнявший должность свою 20 лет и приобретший общую любовь. Во время прибытия нашего в Камчатку находился он на Курильских островах для проповедания христианского учения.

По возвращении своем оттуда умер он в скорости; итак, я не мог, к сожалению, узнать его лично; однако посетил вдову его, которая помнит очень хорошо корабли английские и французские. Ее сын, бывший дьячком в Петропавловске, утонул к несчастию в реке Аваче во время нашей здесь бытности. Теперь остался один только Верещагин, дьячек в Верхнекамчатске. Селение Паратунка, родина семейства Верещагиных, известное довольно из путешествия Кука, сделалось ныне обиталищем медведей. В 1768 году считалось жителей в оном 360 человек, но в 1779 только 36. Повальная болезнь, свирепствовавшая в 1800 и 1801 годах, истребила и последних.

В пятницу 4 октября привезено было все на корабль, который уже был совершенно готов к отходу. В 4 часа следующего утра стали верповаться из гавани в губу. Стараясь воспользоваться благополучным ветром, решился я итти в море сего же дня пополудни. Добрые наши гостеприимны обедали с нами в последний раз. Разлучение с ними, оказавшими нам всевозможную приязнь и дружбу, было для нас весьма чувствительно. Особенно прискорбна была разлука с любезным Кошелевым. Все мы сокрушались о нем и о достойном его брате, тем более, что оставляли их в такой земле, где в безмерном удалении от друзей своих и родственников окружены они были людьми, от которых не только не могли ожидать искренности и удовольствий жизни, но, напротив, должны были опасаться всяких ухищрений и досад.

С величайшею охотою взял бы я с собою брата его в Россию; его любили все на корабле нашем сердечно и желали иметь своим сотоварищем, но губернатор, хотя и желал бы, чтобы он воспользовался сим случаем, не мог дать ему на то позволения. Сверх того, и разлука была бы для него слишком жестока, долженствовавшего лишиться чрез то своего почти единственного собеседника и деятельного помощника в делах тягостных[121].

В 2 часа пополудни начали сниматься с якоря. Небо помрачилось уже с полудня, и начинал итти снег, однако все предметы в заливе видны были еще ясно. Не желая упустить благополучного вегра, надеялся я выйти в море прежде, нежели сделается погода худшею. Едва подняли якорь и поставили мартели, вдруг пошел великий снег и скрыл все берега от нашего зрения. Один только пункт, который надлежало особенно видеть для того, чтобы не подойти близко к лежащему против залива Раковина, недалеко находящемуся от нас рифу, усматривали еще в тумане. Но и сей закрылся скоро. Я тогда полагал, что мы обошли уже риф сей, почему и продожали плыть под марселями к выходу из залива, как вдруг корабль остановился на мели. Теперь уверился я поздно, что неосторожно было выходить из залива при столь неблагоприятствовавших обстоятельствах.

Сие приключение не имело, впрочем, никакого другого последствия, кроме потери трехдневного времени. В следующий день пополудни, разснастив корабль, спустив баркас, завезши якорь и вылив воду из 50 бочек, стянулись с места без всякого повреждения; потому что, невзирая на свежий ветер, в заливе вовсе волнения не было. Кошелев узнал о случившемся с нами приключении, когда был готов совсем уже к отъезду из Петропавловска. Он, не уважая, что дальнейшее промедление в позднее время года[122] угрожало и большей опасностью на пути его в Нижнекамчатск, отложил свой выезд, прибыл к нам со всевозможной поспешностью и прислал несколько байдар с 50 солдатами, которые помогли нам много к скорейшему снятию корабля с мели.

Он принял также меры, чтобы и в Петропавловске сделана была нам всякая помощь к налитию опять пустых бочек водою, так что мы могли через два дня уже привести корабль в совершенную готовность к отходу. Октября 9-го поутру в 6 часов пошли мы из Авачинской губы при свежем NNW ветре и при ясной погоде. «Резолюция» и «Дисковери» вышли за 26 лет назад точно в тот же день из сего залива и имели одинаковое с нами плавание, т. е. в Макао.

Среднее из многих наблюдений, произведенных в Петропавловском порте, показало прикладной час, т. е. время полных вод при новолунии и полнолунии 4 час. 20 мин. Величайшая разность высоких и низких вод составляла 6 футов. Ветры действовали как на время происхождения приливов, так на возвышение оных беспорядочно. При южных ветрах вода в заливе возвышалась, а при северных понижалась.

Не имеющий сведений в повествованиях о сих российских владениях, при первом взгляде своем на Петропавловский порт почел бы его за колонию, поселенную только за несколько лет и опять уже оставляемую. Здесь не видно ничего, что бы могло заставить помыслить, что издавна место сие населяют европейцы. Залив Авача и другие три, к нему прилежащие, совершенно пусты. Прекрасный рейд Петропавловского порта не украшается ни одною лодкою. Смотря на потонувшее в порте трехмачтовое судно[123], нельзя не привести себе на память, что за пятнадцать лет до сего начальник многотрудной экспедиции для астрономических и географических наблюдений Биллингс ходил на нем, имел здесь свое пребывание и что за пятьдесят лет прежде его славный Беринг отправился из сего места в путешествие для открытий; но нынешнее состояние сего судна и двух вытянутых на берег байдар, где оные находятся уже многие годы, напоминает, что через толикое время мореплавание сей колонии находится еще в совершенном детстве.

Чрезмерное отдаление Камчатки от главных мест и благоустроенных стран России и настоящая ее бедность суть виною, что об ней распространилась слишком худая слава. Даже самое имя Камчатки выговаривается со страхом и ужасом. Всякий представляет себе, что область сия есть царство холода и голода или, одним словом, совершенной бедности во всех видах, и что долженствующий жить там лишен всякой физической и нравственной отрады. Почти так заставляют думать о том разные описания Камчатки, что подтверждается и изустными повествованиями тех, которым судьбою предопределено было вступить в ее пределы, прожить там с горестью несколько лет и, возвратившись после в Россию, с ужасом воспоминать о претерпенных бедствиях. Ни один предрассудок, но и самое дело велит почитать жестоким жребием, если суждено кому провести в Камчатке многие годы. И суровый камчатский уроженец нуждается во многом; каково же должно быть то для человека, наслаждавшегося всеми удобствами жизни?

Великое отдаление Камчатки не может однако ж быть довольною причиною, что оставляют ее в таком бедственном состоянии. Оно не есть непобедимая препона. Порт Джэксон в Новой Голландии, на переход к коему из Англии употребляется не менее 5 месяцев, невзирая на сие отдаление, сделан в 20 лет из ничего цветущею колонией. Климата Камчатки нельзя сравнить с климатом нового южного Валлиса, но в Европейской России есть много областей, климат которых ничем не лучше камчатского, однако населены и благоустроены. Одни только места, лежащие близ моря, признаются не совсем бесплодными по причине частых туманов и мелких дождей. Так утверждают, и сие кажется вероятным, хотя на самом деле и ненепытано, действительно ли то справедливо.

Жившие же многие годы во внутренности Камчатки, единогласно уверяют, что климат северной Камчатки, а наипаче средней, гораздо преимущественней климата южной ее части. Близ Верхнекамчатска и по берегам реки Камчатки почва земли вообще очень плодоносна. Продолжительная зима не может препятствовать землепашеству. Она господствует столько же и в северных областях Европейской России и Сибири, но прозябение совершается в оных так поспешно, что, невзирая на короткое лето, созревает хлеб разного рода. В средней Камчатке растет хлеб и многоразличные огородные овощи. Но для чего не сеют жита и не разводят огородных овощей там столько, сколько потребно для жителей и военных, о том буду иметь случай объявить ниже.

Даже и около Петропавловска климат не так суров, каковым признают его. Частые туманы, препятствующие, будто бы, рощению огородных овощей, служат только предлогом, к коему прибегают нерадивые, сделавшиеся неспособными к трудам от неумеренного употребления горячего вина. Офицеры Петропавловского гарнизона имеют огороды, в коих, кроме гороху и бобов, родятся разные нужные для стола овощи, и притом столько, что они были в состоянии снабдить и нас оными достаточно. Итак, если в двух или трех огородах родятся овощи, то явно, что каждый житель или солдат мог бы садить капусту, репу, редьку, хрен, чего по сие время еще не заводят, и запасаться ими столько, чтобы предохранить себя от цынготной болезни, которая, по недостатку овощей и свежей мясной пищи, обыкновенно во время зимы оказывается.

Мне кажется, что они не успевают в сем потому, что начинают обрабатывать землю в начале июля, отчего семена не прежде всходят, как в конце сего месяца. Если бы прилежнейший, не имея в земле ни малейшего недостатка, начинал свою работу в мае месяце, то я никак не сомневаюсь, что он не только мог бы довольствоваться через все лето даже салатом, редисом, огурцами и пр., но и запасся бы горохом, бобами и капустою, которая, впрочем, как утверждают, кочней не приносит. В Аваче (острог или малая деревня при устье реки Авачи) видел я небольшой огород, в коем в июне месяце уже зеленел и цвел овощ, в которое время петропавловцы, привыкшие садить в июле, о том еще и не думают. Сей пример доказывает неосновательность их обыкновения.

Предупредив в Камчатке в 1804 и 1805 гг. весь июнь, часть июля, целый август и сентябрь, могу с достоверностью утверждать, что в сии четыре месяца было там столько же ясных дней, сколько и в других местах, имеющих подобное положение. Туманы случались, правда, нередко, но оным подвержены бывают и прочие северные области Европейской России. Через весь июнь продолжалась хорошая и теплая погода, каковая только быть может в странах лучшего климата. В сем месяце обнажились даже и горы от снега, земля везде растаяла, однако живущие в Петропавловске все думали еще, что рано приниматься за заступ. Ничего не удерживает их от того, кроме вкоренившегося предрассудка, от которого не совсем свободны и господа гарнизонные офицеры, хотя они, впрочем, и заслуживают похвалу, подавая полезный пример к разведению огородов.

«В половине мая[124], — говорит капитан Кинг в третьем Куковом путешествии, — собрали мы много дикого чесноку (черемши), селлери и крапивы для служителей». Итак, если в половине мая уже производит природа сама собою много растений, то я думаю, что в сем месяце можно начинать обрабатывать и огороды, а не двумя месяцами позже, как то введено в обыкновение. Бесспорно, что привычка и вкоренившийся предрассудок побеждаются трудно, однако же то, что трудно, не есть еще невозможно[125]. В Камчатке можно бы жить столько же хорошо или еще лучше, нежели во многих других провинциях России. Надлежит только принять меры, совсем разные от прежних.

Бдительное и совместное исполнение начертаний, относящихся до благоустроения и управления Камчатки, есть притом предмет важнейший. Успех в оном по чрезмерной отдаленности однако ж весьма труден. За несколько лет назад знал я Камчатку из описаний, большею же частью и из устных известий, которые нередко бывают вернее напечатанных, и, основываясь на том, сообщил об оной письменно мое мнение. Теперь, видев страну сию собственными глазами, признаюсь беспристрастно, что суждение мое нашел я совершенно справедливым. К несчастию, сбылось мое и предвещание, последствия коего я опасался. Камчадалы подверглись в 1800 и 1801 гг. повальной болезни, и все почти вымерли.

Прежде, нежели начну говорить о камчадалах, не излишним почитаю упомянуть кратко об образе жизни россиян в Камчатке. Сие обстоятельство откроет причины господствующей там великой смертности, которая и в многолюднейших городах, где царствуют роскошь и сладострастие, не бывает большею. Офицеры, духовные, купцы и солдаты не различествуют почти ничем между собою в образе их жизни. Имеющий более других денег не может ничего купить за оные, а потому и принужден жить одинаково с прочими. Таковая трудная жизнь не расстраивает, однако, строгого военного порядка. Российский солдат, привыкший ко всем трудностям, переносит равнодушно камчатский во всем недостаток. Он не думает об удобностях жизни и почитает свой жребий тогда только жестоким, когда поступают с ним крайне строго или терпит несправедливость и угнетение по службе.

Сверх того, представляют им способ к приобретению такого достатка, какового не имеют и офицеры; некоторые из солдат владеют даже собственными домами и находятся в лучшем состоянии. Им позволяют во время зимы, когда не употребляются они по службе, перевозить казенные и партикулярные тяжести, ходить на звериную ловлю, посредством коей приобретает один солдат в зиму от 300 до 500 рублей. Жалко, что при таковых деньгах не могут они ничего купить, кроме вина горячего, на которое по дороговизне и неумеренному употреблению скоро истощевают приобретенное. Холостая их жизнь много к сему способствует. Нет сомнения, что они, если бы возможно было жениться, могли бы в супружественном состоянии располагать хозяйственное своими деньгами.

По прибытии нашем в Петропавловск скоро приметили мы великую перемену в одеянии тамошних жителей, а особливо женского пола. Камчатку можно было бы удобно снабжать всем с изобилием, если бы посылать туда ежегодно один корабль из какого-либо европейского российского порта. Цены всех нужных вещей понизились бы многими сотнями процентов. По прибытии нашем вдруг упала цена кизлярской водки с 20 на 6 рублей за штоф, сахара с 7 на 1 ½ рубля за фунт. Места северо-восточной Сибири могли бы в таком случае получать из Петропавловска некоторые товары, а особливо иностранные, гораздо удобнее и дешевле, нежели как то производится ныне доставлением оных столь дальним и трудным сухим путем. Доказательством сему служит то, что из привезенных нами в Камчатку товаров, на счет Американской компании, отправлены многие скоро в Охотск для продажи. Крайне трудный и с великими издержками сопряженный перевоз нужных вещей из областей Европейской России в Охотск, а оттуда в Камчатку, был до сего единственною причиною, что несчастные жители сей провинции терпели и терпят крайний недостаток не только в вещах, относящихся до удобности, но даже и в необходимых жизненных потребностях.

Хлеб и соль суть бесспорно такие вещи, в которых не нуждается и последний нищий в Европе. Жители Камчатки и сего беднее. Они часто не имеют ни хлеба, ни соли. Увеличенное число там войска требует и большего количества хлеба. Но как доставление муки крайне трудно и дорого, то и выдается солдату половина только пайка, ему назначенного, за другую половину получает он деньгами, но не по той цене, каковая бывает в Камчатке. Мука не привозится туда купцами для продажи, потому что, кроме трудного и дорогого перевоза, повреждается на пути столько, что причиняет урон, а не прибыток, однако цену оной полагали при нас за пуд 10 рублей. Напитки, напротив того, доставляют скорый оборот и надежную выгоду.

Поелику солдат не имеет никогда возможности есть мяса, то и следовало бы давать ему по крайней мере муки и крупы паек полный, от которого по недостатку в прочей пище и по худобе муки[126] верно ничего оставаться не будет, тем более у семейного, имеющего детей более женского пола[127]. В рыбе не терпит он, правда, никакого недостатка, которая во время лета составляет здоровую и вкусную пищу, но зимою употребляется сушеная, без всякого приготовления. В сем виде называют ее в Камчатке юколою. Она не очень питательна, но, будучи хорошо приготовлена, делается отменно вкусною. Однако ж всегдашнее употребление юколы без всякой приправы должно быть вредно здоровью.

Недостаток в соли превосходит даже и недостаток самой муки. Сделанный по прибытии нашем кому-либо подарок, состоящий из нескольких фунтов соли, почитался важнейшим. Сколь не велика наклонность камчатских жителей к горячим напиткам, однако, приносившие нам рыбу, ягоды и дичь, получив за то немного соли, изъявляли большую благодарность, нежели за вино горячее, которого, впрочем, не давал я им почти вовсе. Если бы не было недостатка в соли и если бы продавалась она не высокою ценою, тогда не имели бы нужды есть одну сушеную рыбу; соленая здоровее и составляла бы приятную перемену[128]; сверх того, в какой пище не нужна сия необходимая приправа? Солдат получает, на все, по одному фунту в месяц, а несколько сами вываривают, но камчадалам не дают нисколько. Близ Петропавловска существовали прежде две солеварни, доставлявшие для всей Камчатки соли довольное количество, но оные многие годы уже находятся в запущении.

Может быть, что доставление сухим путем котлов и всего к тому принадлежащего, признано слишком затруднительным, и так еще многие годы пройдут, пока Камчатка будет снабжена солью. В рассуждении сего предмета сделали мы также великое для Камчатки благодеяние. Прежде упомянуто, что японское правительство подарило нам при отбытии из Нагасаки около 1000 пудов соли. Все сие количество, включая около 200 пудов, удержанных мною для нашего продовольствия, оставлено в Камчатке, так что каждый житель снабжен через то достаточно почти на три года.

Сия соль тотчас была разделена между жителями и притом приняты меры, чтобы купцы, как единственные тамошние капиталисты, не могли покупать более соли, кроме нужной для собственного употребления, ибо в противном случае возвысили бы они цену до того, чтобы могли получить барыши от 1000 до 2000 %[129]. Ближайшие к Петропавловску жители получили следовавшее им по разделению количество соли немедленно, но отдаленнейшие долженствовали дожидаться зимнего пути для перевоза оной. При сем не могу я никак умолчать и не отдать справедливой похвалы своим служителям, которые оказали величайшее бескорыстие принятием истинного участия во жребии своих собратов, живущих в Камчатке.

По получении нами соли в Японии, объявил я им, что офицеры не хотят взять из оной своей доли, а потому принадлежит им одним все количество; «вы знаете, — сказал я, — что можете продать ее в Камчатке высокою ценою и получить для себя знатный прибыток, однадо, невзирая на то, надеюсь я твердо, что вы роптать не будете, если отдам я всю соль камчатакому губернатору для разделения оной между тамошними жителями, которые претерпевают в ней крайнюю нужду». Ни один из них не противоречил, все единогласно отвечали: «мы на сие охотно соглашаемся, бедные камчатские жители долго корабля «Надежды» не забудут, они станут верно напоминать о нас с благодарностью, а сего для нас уже и довольно». Кроме такового знатного количества соли, оставлено мною в Камчатке около 75 пудов крупы сарачинской.

По недостатку в хлебе и соли можно уже судить, какую нужду должны претерпевать камчатские жители в прочих жизненных потребностях. Только в одной водке недостатка никогда не бывает, как выше упомянуто, а в сахаре и чае редко. Я намерен означить здесь цены товаров, привозимых в Камчатку из Охотска, которых, однако, и за великие деньги получить иногда невозможно. Ведро весьма худой фруктовой водки стоило до прибытия нашего 160, следовательно, штоф 20 рублей[130]. Сия цена недавно была утверждена, прежде продавалось ведро горячего вина свыше 300 рублей, как то показано в донесении губернатора, генерала Кошелева к императору[131]. Фунт сахару стоит обыкновенно от 4 до 5, но часто платили и по 7 рублей, фунт коровьего масла 1 ½ рубля, мыла и свечей редко ниже 2 рублей, а табак до 5 рублей, прочие, необходимые в хозяйстве потребности, продаются в соразмерной дороговизне[132], но при всем том самонужнейшие потребности и с деньгами редко достать можно.

Ром, французская водка, виноградное вино, кофе, пряности, уксус, горчица, деревянное масло, сарачинское пшено, хорошая пшеничная мука, коровье масло и другие сим подобные вещи, которые и в самобеднейшем городке России продаются, не привозятся никогда в Камчатку для продажи; сукна и других материй для платья, включая толстый холст, шелковые платки и синюю китайку, нет вовсе. Офицеры выписывают обыкновенно для себя сукно и все прочее, принадлежащее к мундиру, из Иркутска, что обходится им весьма дорого.

Черный хлеб и рыба без всякой приправы, без уксуса, хрена, перца я даже без соли составляют все, что как офицер, так и солдат ставят на стол свой. О перемене в пище и промышлять не можно! Мы нашли в больнице только трех человек, из которых у одного помутилась жидкость в глазе, другой имел на ноге рану, а третьего болезнь была маловажная. Но большая часть жителей все подвергаются цынге во время продолжительной зимы. Из пяти человек, привезенных мною для Компании, кои на пути нашем были совершенно здоровы, нашел я, по возвращении своем из Японии только одного здорового, прочие же четверо страдали цынгою в высочайшей степени.

Ныне присылают в Камчатку лекарств довольное количество, но оные столь худы и находящийся тут лекарь столь не искусен, что одна только крайность может понудить прибегать к оным. Жители Петропавловска долго не забудут доктора Эспенберга, сделавшего им великую пользу во время трехкратного нашего там пребывания. Он снабдил, сверх сего, петропавловского подлекаря некоторыми нужными лекарствами, но сей не умел их беречь, а может быть и употребление их было ему худо известно. Хотя при камчатском батальоне и находится хороший лекарь, которого привозил губернатор в Петропавловск с собою, но он живет всегда в Нижнекамчатске, а потому и может быть полезен только для тамошнего места.

В прочих городах Камчатки определены подлекари. Петропавловский как по искусству, так и по поведению своему человек весьма посредственный. В настоящем состоянии Камчатки нельзя и ожидать лучшего. Какой искусный врач захочет променять удобную жизнь на крайне бедную? Чиновники и офицеры, посылаемые в Камчатку, должны переезжать 15 000 верст и во многих местах с чрезвычайной трудностью. Путь от Якутска до Охотека не только труден, но даже и опасен. Доставление самых легких товаров возвышает цену на оные многими сотнями процентов. Итак, каждый, желающий взять с собою какие-либо нужные вещи в Камчатку, принужден платить за перевоз столько, что оные становятся чрезмерно дороги. Бедный офицер берет с собою самое необходимое и в весьма малом количестве, почему, если должен пробыть там несколько лет, то терпит во всем великую нужду.

Всякий, посылаемый в Камчатку, отправляется поневоле, имеющий какие-либо средства от сего избавиться употребляет к тому все возможное, а потому и посылались по большей части в Камчатку офицеры обыкновенно худого поведения, но сие ныне отменено. Камчатка, конечно, не есть такое место, где офицер худого поведения мог бы исправиться. Он делается там еще хуже и преобращаетея в угнетателя камчатских жителей. Для привлечения в Камчатку хороших офицеров, что необходимо нужно к споспешествованию благонамерениям правительства, утвердил ныне император по представлению губернатора для каждого посылаемого офицера следующее: 1-е, во все время тамошней бытности получать двойное жалование; 2-е, за пятилетнюю беспорочную службу представляется′ избирать полк по своей воле, но представя о том наперед для утверждения императору.

Сие благое постановление может принести великую пользу. Худой офицер, присланный в Камчатку на неограниченное время, не имея никакой надежды выехать оттуда, нимало не печется себя исправить. Дурные его поступки причиняют беспрестанные неприятности начальнику и слава всей нации может в таких отдаленных краях страдать от таковых людей, несущих имя российского офицера. О здешних лекарях сказать можно почти то же. Одного лекаря для всей Камчатки, и так не худо бы иметь во всех местах хороших подлекарей, а двух или трех в разных местах таковых лекарей, которые со врачебным искусством своим соединяли бы познания и в других науках, ближайших ко сведениям по их должности. Ревностный испытатель, не будучи глубоким ботаником, минералогом и химиком, занимаясь привлекающими его предметами, мог бы сделать открытия немаловажные для наук и политического отношения.

Важнейшая обязанность врача долженствовала бы состоять в том, чтобы разъезжать по своим округам для подавания везде нужной помощи, а сим самым было бы можно удобнее и скорее приобрести разные сведения, касающиеся до естественного состояния сей страны. Бесспорно, что сии люди, долженствующие провести в Камчатке по крайней мере 4 года, заслуживают, чтобы определить им достаточное содержание, но, если они будут усердными исполнителями своих обязанностей, то в таком случае несколько 1000 рублей не будут употреблены напрасно.

Определяемых для Камчатки врачей надобно отправлять туда водою потому, чтобы можно было им удобно взять с собою всякое платье, мебель, книги, пособия, инструменты и другие не только нужные, но и к изобилию относящиеся вещи, которые необходимы для сохранения в тамошней стране здоровья, и всем сим запастися на все время своего пребывания. При переезде сухим путем сделать того невозможно; морем же сверх сей удобности плавание около Кап-горна или мыса Доброй Надежды доставит каждому из них случай видеть страны, достойные по многому любопытства, а наипаче для испытателя природы.

Прежде упомянуто уже, что собрано через добровольное подаяние несколько тысяч рублей к учреждению больницы в Малках, местечке, отстоящем на 200 верст от Петропавловска, где находятся минеральные источники. Сие благонамеренное заведение без призрения искусного врача и без нужных пособий, коих совсем там нет, не может никак соответствовать своему предназначению.

После сего отступления возвращаюсь я опять к повествованию об образе жизни россиян в Камчатке. Выше сказано, что они претерпевают даже в необходимых потребностях крайнюю нужду. Привыкший к изобилию во всем Европе должен чувствовать то в полной мере и почитать жестокую свою участь, которой худость усугубляется и другими недостатками. Великая бедность домашнего состояния не менее очевидна. Во всем Петропавловске находятся только два дома, отличающиеся несколько от прочих. В одном жил при нас майор Крупский, комендант крепости, а в другом два артиллерийских офицера. Каждый из домов сих состоит из двух жилых покоев, кухни, кладовой и прочее. Оба, а особливо дом комендантский с небольшою переменою и новою хорошею мебелью, могли бы быть порядочными жилищами. Мебель гостинного покоя — одна деревянная скамья, стол и два или три разломанных стула.

Нет ни каменной посуды, ни стаканов, ни бутылок, ни других подобных тому столовых приборов. Две или три пары чайных чашек, один стакан, несколько изломанных ножей и вилок, и малое число ложек, составляли все имущество сих добрых людей, которые были женаты. Более всего было для меня жалко смотреть на их окна, которые не только не двойные, что по тамошнему климату необходимо нужно для здоровья и удобности, но и очень худы. Стекла малые, из разных разбитых кусков составленные. Худо защищают от снега и холода. Я не мог смотреть на малых детей без сердечного сожаления. Мало стран в целом свете, в коих бы находились дети в таком крайне суровом положении. Если родители и столько достаточны, что могут иметь корову, каковых однако очень мало, то и тогда детская пища состоит в одном только молоке. Юкола и худой черный хлеб составляют для ребенка 12 или 18 месяцев грубую пищу, которая при малейшем болезненном припадке угрожает ему смертью.

Дома прочих жителей построены вообще худо, и все так низки, что зимою совсем покрываются снегом; перед дверьми только прорывают дорогу и одни окна очищают для света. Снежная толща должна, правда, защищать от холода, но оная, препятствуя свободному проходу воздуха вокруг дома, причиняет весьма нездоровую атмосферу в покоях. Сей вредный воздух и не здоровая пища суть главнейшею виною бледности лиц всех жителей, не исключая женщин в цветущей молодости. Построение дома в Петропавловске обходится весьма дорого. Вблизи нет вовсе строевого леса, оный доставлять надобно из внутренности Камчатки верст за 60 или 70. В бытность нашу посланы были за лесом для казенных строений около 40 солдат с одним офицером. Многие недели находились они в отсутствии, чтобы срубленный лес приплавить по быстрым рекам с великою опасностью. Весь Петропавловский гарнизон занимается уже два года построением казармы для 10 или 12 человек, но все еще оное не окончено[133].

Вероятно, что со временем оставят деревянные строения и прибегнут к кирпичам, как лучшему материалу. Если бы в близости Петропавловска находилось изобилие в строевом лесе, тогда не нужно было бы хотеть строения каменного. Но ныне, кроме медленного, трудного и опасного из дальних мест доставления, не сохраняют и не высушивают бревен совершенно, а потому построенный с великими издержками дом скоро ветшает и обваливается. Приказчик Американской компании в Петропавловске для принятия от нас и сохранения товаров построил предварительно небольшую кладовую, состоящую из нескольких отделений, длиною в 7 сажен, и сие строение стоило более 10 000 рублей. В самом Петербурге не стало бы оное никак выше нескольких сот.

Итак, я полагаю, что строить дома из кирпичей было бы удобнее и выгоднее. У залива Тарейна находится в изобилии лучшая глина, которая употребляется ныне на делание печей в Петропавловске. Бедные жители сего города не имеют никаких других судов, кроме байдар, неспособных к перевозу тяжестей. Оные и при мало крепком ветре не могут даже держаться и в заливе, а потому перевоз и малого количества для печей глины сопряжен с безмерными трудностями и великою потерею времени. Хорошее с палубою судно в 15 или 20 т, управляемое 3 или 4 человеками, могло бы доставлять большой груз в два дня, нежели 3 байдары и 30 солдат, как то теперь бывает в три месяца, причем нередко оные и разбиваются.

Устроение кирпичного завода у залива Тарейна, где дровяной лес находится в изобилии, было бы гораздо выгоднее, ныне же привозят оттуда глину в Петропавловск и для обжигания сделанных кирпичей доставляют дрова с гор с великою трудностью. Нужный лес к употреблению при строении каменных домов можно было бы удобно привозить из Америки, где, как известно, великое обилие прекраснейших деревьев, на судах компанейских, которые, возвращаясь с пушным товаром, занимающим малое пространство, нагружаются одним баластом. Если же не захотела бы компания на то согласиться, то можно бы завести суда собственные и посылать оные за лесом в Америку. В малом расстоянии от Нижнекамчатска довольно также строевого леса, а близ Верхнего лучшего лиственного леса в изобилии. Предлагаемое мною мнение о строении домов из кирпичей не есть мысль, одному мне принадлежащая. Многие другие, с которыми говорил я там о сем предмете, были того же мнения.

Неосновательно было бы утверждать, что каменные дома могут быть опасны по причине землетрясения. В близости Петропавловска хотя бывают землетрясения, но не случалось никогда столь сильного, чтобы можно было опасаться разрушения каменного дома. Сверх сего, дома не нужны огромные о многих жильях, но посредственные и об одной жилье. Надобно только строить оные так высоко, чтобы не покрывались во время зимы снегом. Таковой прочно построенный дом с хорошим потолком, полом, дверьми и двойными окнами был бы не только удобным жилищем, но и служил бы отменным средством к сохранению здоровья.

Хотя солдат и переносит все трудности, однако удобное и здоровое жилище, достаток в хорошей пище и многое другое, что в прочих местах почесть можно излишним, составляют и для него в Камчатке необходимые потребности. Предназначенный жребием препроводить всю жизнь свою или многие годы в сей дальней стране, в суровом климате, где царствует бедность, имеет право на некоторое за то вознаграждение. Да и самое человечество требует принятия всех мер к сохранению здоровья, следовательно, и к избавлению от преждевременной смерти людей, служащих обществу. Без сего кто может решиться добровольно служить в Камчатке?

Сколь ни бедно настоящее содержание живущих в Камчатке, однако при некотором вспоможении могли бы они иметь пищу очень хорошую. Камчатка изобилует даже такими жизненными потребностями, каковых и в других местах находишь не безтрудно. Одних средств недостает только к снабжению себя оными. Камчатская говядина отменно хороша. Капитан Кинг упоминает о сем тоже. Мясо и не молодых уже быков, полученных нами через губернатора при отходе нашем в Японию, а после и в Китай, было так нежно и бело, что в других местах и от молодых быков такого не бывает, но сему удивляться не должно. Даже и около Петропавловска на лугах растет весьма сочная трава; далее же во внутренность земли, конечно, и еще лучше.

Во всей Камчатке считают рогатого скота около 600. Надобно стараться о расположении оного сколько возможно более, чтобы, наконец, быть в состоянии давать и солдатам хотя по одному фунту в неделю свежей говядины, выключая четыре летних месяца. Сие могло бы иметь целительнейшее действие на их здоровье и служить сильным противодействием цынготной болезни, которою они во время зимы почти все страдают более или менее. Сверх сего, если бы все жители запасались на зиму картофелем, репою, редькою и капустою[134], которая ежели употреблять ее кислую, есть не только известное противоцынготное средство, но и обычайная россиян пища.

Если бы ограничить притом несколько неумеренное употребление горячего вина и доставить людям здоровые жилища, тогда, верно, цынготная болезнь совсем бы истребилась. Прежде признавали невозможным сопротивляться цынге в продолжительных морских плаваниях. Писавший путешествие лорда Ансона доказывает, что против цынги ничто помочь не может, утверждая, что причина оной содержится в самом морском воздухе[135]. Ныне же, кажется, сия ужасная болезнь сделалась почти не действительною, или по крайней мере не опасною, ибо умеют предохранить себя от оной даже и в продолжительных морских путешествиях.

В Петропавловске было при нас только 10 коров, может быть, и телят столько же, а потому коровьего масла нет вовсе, да и молока очень мало. Не трудно было бы держать коров несколько сотен потому, что как около Петропавловска, так и по берегам реки Авачи растет прекраснейшая трава. Нужны только люди для приготовления сена к достаточному прокормлению скота во время продолжительной зимы. Солдаты, составляющие большую часть жителей, озабочены летом и без того слишком много другими работами. Свиней, овец и коз развести кажется там удобно; первые были уже разведены с пользою, овцы требуют, правда, хорошего сена, а мелкой травы около Петропавловска мы не находили, однако едва ли сомневаться можно, чтобы не росла трава сего рода в других местах.

Дворовых птиц до нас никаких не держали. Бегающие летом везде по воле собаки, долженствующие тогда сами для себя искать пищи, были бы для них крайне опасны. Собаки летом не употребляются, а потому следовало бы содержать их в отдалении так, чтобы не могли к жилью приближаться[136]. Они загрызают иногда молодых телят, даже и большую скотину и причиняют через то великий вред. Петропавловские жители, претерпевая сами недостаток в хлебе, не в силах держать птиц дворовых. Они лишаются через сие питательной и здоровой пищи. Мы привезли, однако, с собою из Японии кур несколько и разделили между достаточнейшими с тем уговором, чтобы они сколько возможно старались о сбережении и разведении оных.

В бытность нашу в Петропавловске получили мы столько оленины, аргалины, диких гусей и уток, что могли довольствоваться тем ежедневно. Явное доказательство, что можно иметь многоразличную пищу. Сказывают, что зимою бывает много и зайцев. Оленина вкусна отменно и нимало не уступает говядине. Вначале имел я от оленины великое отвращение, которое преодолел, однако, скоро, и она казалась мне, наконец, вкуснее даже говядины; к тюленьему же мясу не мог привыкнуть. Последнее в Камчатке не презирается. Оно не составляет вкусной пищи, но для здоровья не вредно, подобно медвежьему мясу. Медведей великое множество и теперь около Петропавловска[137]. Аргалина или мясо диких овец превосходит вкусом всякую дичину, известную в Европе. Дикие гуси и утки вкусны очень и находятся во множестве.

В месяцах июле и августе можно поймать уток в один час около сотни. В сие время они линяют и летать не могут, но только припархивают. Их пришибают тогда длинным шестом, оканчивающимся рогульками. Если бы камчадалы, живущие около Петропавловска, получили свинец и порох, то, конечно, могли бы, при малой награде за труды их, снабжать петропавловских жителей достаточно разного упомянутою дичью. О рыбе и говорить нечего. Оной здесь чрезвычайное изобилие. От мая до октября не проходит почти ни одного месяца, чтобы не являлась рыба какого-либо нового рода. Форель и сельди вкусны отменно. Морских раков также весьма много. Летом растет разная дикая зелень.

Живущие в Петропавловске не знают употребления многих растений, но сие происходит или от предрассудка, или от неведения. Кроме дикого чесноку (черемши), который едят все вообще, и сараны, находятся дикий горох, селлери, ангелика и портулак. Последний приказывал я собирать как для служителей, так и для нашего стола; мы употребляли его в похлебке и вместо салата. Офицерам Петропавловского гарнизона показался оный отменно вкусным, хотя они прежде и не знали, что его есть можно. В исходе лета бывает великое изобилие в малине, землянике, голубике и других родов ягод, из коих называемые там жимолостью очень вкусны; приготовленное из оных варенье не портится нимало чрез всю зиму.

Если, впрочем, справедливо, что кочанная капуста, горох и бобы растут худо, то сие заменяемо быть может серою некочанною капустою, латуксалатом, петрушкою и другим огородным овощем, который, конечно, может расти хорошо. Картофель и репа родятся здесь столь же хорошо, как и во многих других местах. В 1782 г. посажено было в Большерецке, где климат не лучше петропавловского, 50, а родилось 1600 картофелем. Одни жита только не могут расти в южной части Камчатки, чему причиною частые туманы и дожди мелкие, но это еще не доказывает, чтобы не можно было там жить со всякою удобностью. На острове Елена не родится также никакого хлеба, а все нужное количество оного привозится туда из Англии, и сии островитяне живут в великом изобилии. На случай перерыва сообщения водою не трудно завести в Камчатке магазины и запастись хлебом столько, чтобы не иметь в необходимой сей жизненной потребности никогда недостатка.

Жители Камчатки едят редко аргалов, оленей, зайцев, гусей и уток; единственною сему виною — недостаток в порохе. Перевоз оного из областей Европейской России не только сопряжен с великими трудностями и уроном[138], но и опасен. Его привозят в Охотск не в бочках, а во флягах. Иногда случается, что при перевозе пороха сжигаются целые деревни, что при малейшем невнимании и неосторожности скоро последовать может. Почему и привозился он частными людьми редко для продажи, которая теперь ради злоупотреблений запрещена вовсе.

Итак, камчадалы не могут ныне употреблять в пользу своих винтовок, от коих зависит безопасность их от медведей, нападающих на них так часто, что они почти не смеют без заряженного ружья удаляться от юрт своих. В таковых обстоятельствах стараются они доставать порох тайно, покупая весьма дорогою ценою; нередко платят за один фунт пороху 5 и 6, а свинцу 2 и 3 рубля. По сей причине камчадал, имеющий порох, который стоит ему так дорого, хранит его для своей собственной безопасности, или стреляют только такого зверя, коего кожа могла бы вознаградить ему за труды и порох; нельзя думать, чтобы употребил он его когда-либо для доставления себе куска лакомого.

Мы стреляли в заливе разных птиц, кои с некоторым приготовлением составляли хорошее блюдо. Петропавловские жители, не имеющие ничего к приготовлению таковых птиц для своей пищи, не почитают их стоющими даже и заряда. Мы дали им пороху и дроби, а они доставляли нам за то столько птиц сих, сколько для употребления нашего нужно было. Недавно прислано было малое количество пороху с тем, чтобы продать оный камчадалам с обещанием, что в следующий год доставлено будет больше, но сего еще не последовало: а потому как камчадалы, так и живущие там россияне не имеют нимало пороху. Поелику надобность оного во многих случаях необходима, перевоз же сухим путем затруднителен, ненадежен и весьма опасен, то и надлежало бы посылать порох в Камчатку морем из Кронштадта вместе с другими нужнейшими потребностями.

До сего говорил я только о произведениях мест, лежащих около Петропавловска. Внутренние страны Камчатки обилуют оными несравненно более. В Верхнекамчатске и по берегам реки Камчатки, где сеют рожь, ячмень и овес, с успехом родится всякая огородная овощь. Мы получили оттуда, кроме картофеля и репы, довольно также огурцов, латук-салату и весьма хорошей капусты. Давно уже сделано начертание о разведении там жит сибирских, которые растут и созревают скоро, следовательно, свойственны стране, где бывает короткое лето[139]. Очень желательно, чтобы сие предначертание было исполнено, ибо оно должно, конечно, сопровождаться счастливою удачею. Почва земли столько хороша, что и без удобрения приносит ржи в восемь, а ячменю в двенадцать раз более против посева. Ее одно малолюдство причиною нерадения о землепашестве.

Несравненно большая выгода, получаемая от промышленности пушного товара, много препятствует упражнению в оном. Земледельцы, переселенные с берегов Лены в Камчатку, сеют хлеб для собственного только пропитания. Прочее время употребляют на соболью ловлю, приносящую им большую и надежнейшую выгоду. Надо бы поощрять камчатских жителей к земледелию знатными награждениями и покупать у них излишний хлеб, невзирая на высокую цену; одним словом, должно принять такие меры, чтобы люди сии могли иметь более прибыли от земледелия, нежели от другой какой-либо промышленности; ибо нельзя никак требовать, чтобы имеющие случай к приобретению большего упражнялись в таком деле, которое приносит менее.

Малое число оставшихся от поветрия в Камчатке россиян и природных сей страны жителей не обещает скорого народоразмножения более потому, что женского пола в сравнении с мужским очень мало. Число жителей в Петропавловске простирается до 180, но женского пола не более 25. Часто случается, что казенные транспорты и суда Американской компании зимуют в Петропавловском порте; в таком случае возрастает число людей до 300, число же женщин остается все одно и то же. От такого неравенства происходит разврат в нравственности и бесплодие супружеств. Мне помнится, что я во всем Петропавловске не видел более 6 или 7 ребенков, которые были частью офицеров и частью жителей, отличающихся примерным поведением; прочие супружества бесплодны вовсе. Об истреблении зла сего стараться надобно всевозможно.

Гижига есть единственное в Камчатке место, где число женского пола превосходит число мужского. Причиною сему полагают, что большая часть семейств соединена между собою столь близким родством, что в брак они вступать не могут. Начальники в Камчатке часто посылают туда своих солдат и стараются преклонить их к супружеству, что вообще сопровождается хорошею удачею. Гижигинские женщины славятся трудолюбием и наклонностью к порядочной жизни, а сии добродетели составляют самое лучшее приданое для камчатского солдата. Мы были очевидцами благосостояния имеющих таковых жен и бедности других.

Правительство, употребляя неважные издержки, могло бы произвести великую пользу, если бы постановило награждать солдат и казаков, вступающих в супружество не деньгами, но необходимыми потребностями, например: надобно бы привести женившегося в состояние, чтобы он имел: 1-е) особенный покой, в коем бы жил один со своим семейством, а не так как теперь, со многими женатыми вместе. Сожитие нескольких семейств в одном покое не только способствует к развращению нравов, но и препятствует к сохранению всегдашнего порядка в хозяйстве; сверх того, подает часто повод к раздору и несогласию, а наконец, имеет вредное действие на самое здоровье по причине нечистого и заразительного в покое воздуха; 2-е) небольшой огород в котором мог бы он сеять и садить для себя разные огородные овощи; 3-е) все нужнейшие в хозяйстве вещи и орудия, кои по недостатку там железа крайне дороги; 4-е) дойную корову, дабы они могли иметь для себя и для детей своих молоко, и временем пользоваться свежею говядиною, если они не найдут выгоды разводить рогатый скот.

Часто одна только великая бедность и невозможность иметь собственное жилище удерживают людей сих от женитьбы. Отличающихся от прочих хорошим поведением надобно награждать преимущественно. Сие может служить единственным средством к истреблению нынешней привычки к развратной жизни обоих полов. Строгость исправляет их мало, или на короткое время, а иногда доводит и до отчаяния.

При настоящем, бедном, и, так сказать, младенческом состоянии Камчатки, может быть, почтено будет излишним желание мое об отвращении неудобного и часто опасного образа езды летом в сей стране; однако предмет сей столь не маловажен, что нельзя пройти оного молчанием.

Весь путь он Нижне- до Верхнекамчатска совершается водою по реке Камчатке на малых лодках, выдолбленных из целого дерева, наподобие большого корыта, и называемых батами. Сии баты или от сильной быстроты реки, наипаче в начале лета, или от ударения ночью о пни дерев часто опрокидываются. Не проходит ни одного года, чтобы не тонуло несколько человек. Надлежало бы построить суда, удобные для езды, по крайней мере, по сей величайшей из всех там камчатских рек и по Аваче. Сохранение людей во всяком месте есть предмет, достойный всевозможного внимания, но в Камчатке особенно важен. О весьма бедном состоянии Петропавловска, в рассуждении его порта, мною уже упомянуто.

Для приведения оного в некоторое устройство нужно иметь там на первый случай два малых судна с палубами и несколько гребных судов, построенных по европейскому образцу. Оные необходимы для выгрузки приходящих кораблей, для перевозу леса… угольев, сена, соли, когда заведены будут солеварни, сверх того и для разных плаваний как по заливу Авачи, так и вне оного, куда посылаются теперь за несколько даже миль байдары. В таком случае должно определить там одного хорошего флотского офицера и от 25 до 30 матросов с несколькими плотниками, кузнецами, слесарями, парусниками, конопатчиками и другими нужными мастеровыми, для всегдашнего пребывания, одним словом, надобно бы завести в Петропавловском порту небольшое адмиралтейство, которое необходимо нужно для настоящей, а более для будущей пользы.

Корабль капитана Биллингса, «Слава России», на построение коего употреблено более трудов и издержек, нежели каковых стоил какой-либо корабль в целом свете, не находился бы в нынешнем состоянии, если бы имел о нем попечение хотя один знающий человек. Я не почитаю также излишним содержать в порте и одно военное судно об 18-ти или 20 пушек. Оное может сменяемо быть каждые три года другим из Кронштадта и состоять под полным распоряжением губернатора, для употребления в пользу страны сей.

Теперь осталось камчадалов весьма мало: может быть через несколько лет и сей остаток совсем истребится; однако, невзирая на то, не могу я умолчать о сих честных людях, которые в доброте сердца, в верности, гостеприимстве, постоянстве, повиновении и преданности к начальникам не уступают многим самым просвещенным народам. Совершенное истребление камчадалов будет великою потерею для сей страны. Они полезны во многих случаях, а часто даже и необходимы. Камчадалы не живут в городах, построенных россиянами, но рассеянно во внутренности Камчатки малыми селениями, называемыми острогами различной величины.

После повальной болезни, похитившей в 1800 и 1801 гг. более 5000 камчадалов, осталось в острогах только по 15 или 20 человек, а во многих гораздо меньше. Каждый острог состоит под непосредственным начальством тайона, избираемого ими из всего своего общества; его можно сравнить с выборным или старостою в российских деревнях. Он имеет под начальством своим другого должностного человека, который называется эсаулом. Тайон отдает только приказания, а эсаул оные исполняет. В случае отсутствия первого выбирает он вместо себя достойного, а эсаул остается по своей должности. Власть тайона немаловажна; он может даже наказывать телесно, однако не более как 20 ударами.

В тайоны избирают обыкновенно прилежнейшего камчадала, отличающегося своим хорошим поведением, а больше стараются выбирать из старинных тайонских фамилий, которые были тайонами до покорения россиянами Камчатки. Кроме управления всего острога, обязан он также выбирать и принимать самых лучших соболей из приносимых каждым камчадалом, как подать ежегодную, и привозить их запечатанными в город, где в присутствии самого губернатора и других должностных лиц оцениваются оные присяжным оценщиком. Из суммы оцененных соболей вычитается подать, которая от острога в казну следует, а остаток выдается тайону деньгами, которые он разделяет соразмерно между жителями своего острога. Ежегодная подать каждого камчадала составляет около 3 рублей. Оная должна приноситься не наличными деньгами, но соболями вышеупомянутым образом.

Всякий удобно представить себе может, что отборные, лучшие соболя камчадалов ценятся невысоко. Лучший соболь стоит в Камчатке от 10 до 20 рублей; однако отборные принимаются от камчадалов не выше 3 рублей с полтиною. Недавно удвоили, а смотря по доброте даже утраивают сию цену. Вероятно, что камчадалам скоро предоставлено будет платить подать свою деньгами наравне с прочими подданными Российского Государства, а не будут более принуждать их отдавать в казну приобретенное с издержками, трудом и опасностью, за маловажную цену. Камчадал платит за фунт пороху 5 и 6, а за фунт свинцу 2 я 3 рубля, сверх того, будучи употребляем для своих услуг каждым проезжающим своевольно, теряет много дорогого для него времени, а потому отменение ясака было бы не несправедливым. К тому же их так мало, что казна от сего не потерпит большого убытка.

Недавно правительство освободило их от другой весьма тягостной подати. Известно, что во всей России платится подать по числу душ мужского пола по последней ревизии, возобновляемой каждые 20 лет. В тех областях, где число народа ежегодно увеличивается, сие распоряжение, избавляя от ежегодной переписи народа, приносит еще и другую существенную пользу. Великое семейство, в продолжении 20 лет платит одну подать, хотя бы число душ мужского пола увеличилось в нем и вдвое. Напротив того, в Камчатке, где со времени овладения оною рассиянами число народа беспрестанно уменьшается, сие самое распоряжение чрезмерно тягостно. Последняя ревизия состоялась в 1795 г. После оной в несчастные 1800 и 1801 гг. от повальной болезни умерло более 5000 камчадалов; но, невзирая на сие, оставшиеся принуждены были платить подать по числу мужских душ, записанных по оной ревизии, что для камчадалов было чрезмерно трудно потому, что во многих острогах, в коих было прежде от 30 до 40 мужчин, осталось теперь по 8 и 10 только.

Сколь нужны природные камчатские жители для россиян, оное очевидно уже из того, что они суть единственные проводники во всей области. Почту возят они безденежно; проезжающих зимою провожают от острога до острога и обязаны имеющих собственных собак снабжать юколою. Сверх того, угощают и каждого из проезжающих, что делают однако, добровольно. Сии гостеприимные люди постановили сами себе законом кормить проезжающих и собак их, не требуя за то никакой платы. На сей конец имеют во всяком остроге достаточный запас разной рыбы. Ныне как губернаторы, так и все офицеры держат своих собственных собак и камчадалов сим не обременяют, выключая в казенных надобностях. Полковника Козлова, камчатского губернатора во время бытности там Лаперуза, помнят еще и теперь. Рассказывают, что он никогда не езжал иначе, как в больших санях, уподоблявшихся малому домику, в которые приказывал запрягать сто собак и гнать так скоро, что на каждой станции падало их по нескольку.

Летом должны камчадалы быть также готовыми возить проезжающих на своих лодках то вверх, то вниз по рекам. Ни один солдат не посылается никуда без проводника из камчадалов. Часто случается, что камчадалы некоторых острогов отлучаются в таковых случаях от своих жилищ недели на две и теряют нередко лучшее время к заготовлению рыбы на зиму. Не одна ловля требует времени; нужны многие дни при ясной летней погоде для сушения. Если случится тогда дождь, то вдруг показываются в рыбе черви, и весь запас пропадет. Теперь находится в Камчатке, кроме казаков, батальон солдат и около 20 офицеров; число же камчадалов весьма уменьшилось. Итак, нетрудно заключать, что последние отвлекаются часто от работ своих, не получая за то никакого вознаграждения. Казенные прогонные деньги, на версту по копейке, по причине чрезвычайной дороговизны не могут составлять замены урона и награды за услугу. Ныне сделан генералом Кошелевым план к распоряжению почти так, чтобы камчадалы получали впредь достаточное вознаграждение за свои при том казне услуги и за урон ими претерпеваемый.

Камчадалы весьма бедны, но могут служить образцом честности. Между ними трудно найти достаточного, но не легко сыскать и обманщика или бездельника. Проезжающие по прибытии своем в острог, где должны или желают ночевать, отдают обыкновенно деньги, драгоценности, бумаги, даже и запас горячего вина, чаю, сахару и пр. тайону острога; однако не случилось еще ни одного примера, чтобы похищено было хотя малейшее. Поручик Кошелев рассказывал мне, что он, быв послан однажды братом своим с 13 000 рублей для развозу оных по разным городам, отдавал каждый вечер при ночлеге ящичек с деньгами тайону и был совершенно безопасен.

Единственный порок камчадалов состоит в наклонности к горячим напиткам; но сим обязаны они купцам, старающимся питать оную всевозможно. Умеренное употребление горячего напитка кажется быть в суровом климате страны сей нужным. Общая польза требует снабжать камчадалов некоторым количеством оного за сходную цену, а не допускать их до того, чтобы они, не употребляя совсем горячего вина месяцев несколько сряду, отдавали после при первом случае все до последнего за то, чтобы напиться хотя однажды допьяна. При ежегодном плавании одного или двух кораблей из Кронштадта в Камчатку не может быть сие трудным.

Камчадалы все вообще приняли христианское исповедание. Настоящее состояние духовенства в Камчатке есть предмет, не недостойный внимания. Мне удалось видеть только двух священников, большерецкого и петропавловского; первый приехал в Петропавловск скоро по прибытии нашем с весьма дорогим пушным товаром, и по продаже оного домой отправился: итак, я не могу ничего сказать о его поведении, но о последнем узнали мы, что он делает своему состоянию великое поношение. Сказывают, что камчатские священники вообще не лучше поведением своим петропавловского, а потому и нетерпимы камчадалами.

По безветрии, продолжавшемся несколько часов, сделался ветер от S, который мало-помалу отошел к SW и был во всю ночь свеж. Погода была весьма холодная. В последние четыре дня бытности нашей в губе Авачинской показывал термометр поутру обыкновенно 1 и 1 ½ градуса холоду, ртуть в оном во время самой ясной погоды не поднималась, даже и в полдень выше +4 градусов. На берегу был холод и еще больший. Курьер, присланный губернатором в Петропавловск и прибывший за 5 дней перед нашим отходом, сказывал нам, что около Верхнекамчатска выпал глубокий снег и сделался холод жестокий.

Необыкновенный в настоящее время года южный ветер казался быть продолжительным, он дул 9, 10 и 11-го чисел сряду, поутру в последний день отошел, однако, к NW, был свеж и сопровождался дождем и туманом и великою зыбью от SO. Ночью сделался ветер NNO, в следующий день довольно свежий от OSO и O, при беспрестанном, весьма густом тумане. Мы продолжали плыть к StO, когда только позволял ветер, но нередко принуждены были держать курс и западнее от S. 13-го показалось солнце на весьма короткое время; мы нашли широту 47°50′24'', долготу 197°00′. Октября 15-го летали около корабля морские ласточки и чайки, также показался и один урил, который очень далеко от земли не отлетает. В сей день под широтою 45°31′, долготою 197°20′ перешли мы через путевую свою линию, коею плыли 9 июля прошлого года от островов Сандвичевых в Камчатку, тогда также мы видели нырков и множество китов.

Под вечер усилился ветер от O, с великим дождем и был так крепок, что принудил нас убрать все паруса и оставаться только под фоком и зарифленным грот-марселем. Поутру отошел ветер к N, а потом к NW. Зыбь от O и ONO была так велика, что мы нашлися принужденными для облегчения мачт переменить курс к WSW и SWtW, через что качка корабля несколько уменьшилась. В вечеру сделался ветер слабее, и мы прибавили парусов, но великая зыбь от O еще осталась в своей прежней силе. Сия продолжительная неблагоприятствовавшая погода увлекла нас опять на несколько градусов к западу.

От 13 до 18-го числа нельзя было произвести наблюдений. По счислению находились мы в широте 41°54′, долготе 198°32′, что принудило меня оставить дальнейшее искание острова, виденного испанцами в 1634 г. Мое намерение было перейти через меридиан 195°30′, в широте 36°15′, а потом переплыть от 6 до 7 градусов прямо к западу, потому что мы в прошедшем году доходили в сей параллели до 194°20′. Капитан же Клерк до долготы 195°, под тою же широтою, итак, по обеим сторонам его курса оставалось пространство около 30 миль, в каковом расстоянии, если бы существовал там остров, конечно бы, он его увидел.

Для сего, оставив берега камчатские, держал я всегда курс несколько восточнее, но когда дошли мы до 197° долготы, то ветры принуждали нас уклоняться к W, отчего и произошло, что мне невозможно было достигнуть желанного пункта без великой потери времени, не упуская коего, следовало поспешать в Макао, где, по соображению обстоятельств, долженствовала «Нева» нас уже дожидаться. После оказалось, что она пришла туда двумя неделями позже «Надежды», и я много сожалел о сем праздном проведенном в Макао времени.

Впрочем, кораблю, коему предлежит плавание к западу, весьма трудно искать сего острова потому, что в параллели от 35 до 37 ½ градуса, где существование его полагают, господствуют западные ветры. Но, если и настанет ветер восточный, как то в прошедшем году при таковом случае было, то оный обыкновенно сопровождается пасмурною туманною погодою, которая пределы видимого горизонта весьма ограничивает и с кратковременными перемежками часто многие дни продолжается, что мы неоднократно испытали сами собою. Для изведывания пространства от 12 до 15 градусов в сем туманном море потребно употребить несколько месяцев, ежели в ясную погоду плыть по предназначенной параллели.

Октября 18-го определена широта 39°54′27'', долгота же по хронометрам 199°4′30''. В ночи на 19 октября сделался весьма крепкий ветер от SO при мрачной погоде. Около полудня в следующий день не могли нести более парусов, кроме зарифленных марселей и фока. В 2 часа свирепствовавшая жестокая буря разорвала фок и один из штормовых стакселей, корабль качало чрезвычайно. Под вечер сделался ветер несколько слабее и отошел к SW, но около полуночи преобратился опять в бурю, сопровождавшуюся сильными порывами, после отошел мало-помалу к WSW. В 6 часов следующего утра утих, наконец, шторм, свирепствовавший более суток. Однако, великая зыбь продолжалась довольное потом время и принудила нас держать против волнения, дабы избегнуть несколько сильной качки.

Октября 21-го учинено для широты наблюдение, хотя не довольно точное, но долготы вовсе определить было не можно. Дождь шел беспрестанно при свежем ветре от S и SSW. Теплота настала великая, термометр показывал 18°. В следующий день определена широта 36°30′, долгота 201°51. Вскоре пополудни сделалось безветрие, при котором шел сильный продолжительный дождь. Зыбь была от N чрезвычайная. Никогда не случалось мне испытать столь чрезмерной качки, как в сие безветрие, продолжавшееся до 8 часов вечера и часто наводившее на нас боязнь, что лишимся всех мачт, да и в самом деле необычайное волнение вырвало несколько болтов. Ночью сделался, наконец, слабый ветер восточный. В следующий день показались тропические птицы и урилы; мы полагали, что видим берег, к коему начали держать курс немедленно, однако, после оказалось, что мы признали облака берегом. В полдень найдена широта 35°18′, долгота 210°54′, курс держали SSO.

Дувший ветер несколько часов от NW перешел к NO, и наступила пасмурная, мрачная погода, каковая обыкновенно бывает при NO и O ветрах. Наш курс теперь был SWtW к островам Гваделупас. Октября 26-го учинены точные наблюдения, по коим находились мы в широте 31°5′25'', долготе 208°33′30''. Ветер продолжался чрез весь день южный. Под вечер начали оказываться попеременно то безветрие, то порывы от разных сторон горизонта, что продолжалось чрез всю ночь с беспрестанною зарницею. Небо покрывалось черными облаками, сильный дождь шел долгое время, все предвещало наступающую бурю, к которой мы приготовились. Ртуть в барометре опустилась на 29 дюймов и 2 ½ линии. В 4 часа пополуночи начался шторм сильными порывами, коими изорвало оба наши марсели.

В 8 часов свирепствовал шторм жестоко, в 11 же часов свирепость его еще увеличилась. Волнение было чрезвычайное, так что корабль, если бы построен был с меньшею крепостью и не имел бы самого хорошего такелажа, не мог бы противостоять силе оного. Сия буря сравнялась бы с тайфуном, который претерпели мы прошедшего года в той же параллели, если бы продолжалась столько же времени и была, впрочем, самая жесточайшая во все наше путешествие. Она началась, подобно тайфуну, от OSO и равным образом, но не вдруг, перешла к NW. В 2 часа пополудни несколько смягчилась, в 4 же могли мы уже отвязать разорванные паруса и привязать новые. Великое множество морских прожор окружало корабль даже и в самое свирепствование бури; в третьем часу поймали оных шесть и подняли на корабль[142].

В 6 часов поставили зарифленные марсели и пошли к S, к чему принудила нас великая зыбь от SO, причинявшая чрезвычайную качку, которая, продолжавшись беспрестанно более 14 дней при жаркой погоде, ослабила ванты столько, что при избрании курса должно было взять в рассуждение и целость мачт. Ввечеру поймали двух глупышей и еще одну береговую птицу, как сии, так и многие тропические птицы и плававшие около корабля морские свиньи служили признаками, что мы находились от земли в недальнем расстоянии. Ближайший к нам берег, в отдалении около 100 миль, долженствовал быть водяной остров, открытый известным Бениовским[143]. Невероятность повествований сего выходца, ослабившая столь много любопытство к достопримечательной судьбе его, была причиною, что географы не поместили на картах своих его открытий. Все признаки заставляли нас, впрочем, полагать близость берега. Ночь была светлая, мы шли под малыми парусами, я приказал внимательно смотреть, не увидим ли берега, однако, никакого не открылось.

Октября 29-го дня сделалась, наконец, погода светлая, но воздух был столь влажен, что гигрометр, коего разделение составляло не более 70°, показывал беспрестанно 65°. По разведении огня в моей каюте при теплоте на открытом воздухе в 21° увеличилась оная до 25°, однако, гигрометр показывал только 11-ю градусами меньше против прежнего. Мы нашли широту 29°31′47'', долготу 210°20′00''.

Ясная погода продолжалась только до полуночи, в сие время небо помрачилось, ветер сделался весьма крепкий с сильными порывами, от коих взорвало у нас грот-марсель. Новые паруса берегли мы для Китайского моря, где, а особливо в проливе между Формозою и островами Баши, свирепствуют во всякое время года штормы, а потому в местах сих можно подвергнуться великой опасности, ежели какой-либо из главных парусов разорвется. Сие обстоятельство заставило нас беречь новые паруса к сему времени, а до наступления оного довольствоваться только одними парусами второго и третьего разбора, но сии разрывались при каждом крепком ветре, а через то мы принуждены были, наконец, употреблять прежде назначенного времени паруса лучшие.

Октября 30-го по утру в 6 часов находились мы по счислению в широте 28°22′, долготе 211°50′. Имев намерение пройти местами, на коих показана по картам группа островов Гваделупас, велел я держать курс WSW. Сезернейший из островов сих означен Арро-Смитом под 28°30′, южнейший же под 27°58′′ широты, а вся купа под долготою между 213 и 214 градусов. Итак, я полагал, что курсом WSW придем к средине оных. Но едва успели мы переплыть один градус к западу, вдруг громовая туча произвела бурю и пошел дождь сильный, за которым последовала скоро ясная погода и безветрие, продолжавшееся до ночи, а потом настал ветер прямо от W. Хотя мы находились в 15 милая только от восточнейшего из островов Гваделупас и хотя погода была весьма ясная, однако не могли увидеть даже с салинга никакого берега. Показавшаяся одна только береговая птица не могла служить надежным признаком близкой земли. До рассвета лежали в дрейфе, а потом, державшись близко к ветру, поплыли к SSW.

В полдень найдена широта 27°46′00'', долгота 212°56′00''. В сие время находились мы почти на параллели восточнейшего из островов Малабригос, только на 40 миль восточнее того. Сии острова должны лежать гораздо восточнее, нежели на картах показаны, ибо если бы лежали оные западнее, то капитан Гор, коего курс был не далее 60 миль от оных, увидел бы их непременно. В параллели севернейшего из островов Малабригос, т. е. в широте 27°32′, полагают также остров Сан-Жуан, о коем капитан Кинг упоминает, что он увидел бы его верно, если бы существовал оный действительно[144]. Погода была чрезвычайно ясная, горизонт весьма чистый, итак, в расстоянии около 60 миль не мог бы никак скрыться от нашего зрения берег, а особливо потому, что острова, рассеянные в сем океане, по большей части возвышенны и, будучи по происхождению своему вулканические, отличаются пикообразными своими видами, как-то например, Серный остров, открытый капитаном Гор. На старых картах означено множество островов под именем вулканических.

Имев желание увериться сколько-нибудь в существовании земли в сем месте, легли мы в дрейф при захождении солнца. В следующее утро продолжали плыть к 8. В полдень определена широта 27°12′20'', долгота 215°20′50''. В сие время находились мы 6 милями севернее, по хронометрам же 40 милями восточнее острова Маргариты, который по Арро-Смитовой карте открыт капитаном Маги в 1773 г. Если показанная долгота сего острова справедлива, то он должен быть очень мал и низок, в противном случае мы бы верно его увидели. Вероятно, что он лежит гораздо восточнее, ибо, ежели бы лежал западнее, то капитаны Кинг и Гор долженствовали бы увидеть его непременно.

Ноября 3-го определена широта 26°26′, долгота 213°55′. От сего места долженствовали находиться тогда три безымянных острова на SW в 15 милях, но мы не могли их увидеть.

Ноября 4-го найдена широта 26°12′16'', долгота 214°57′30''; 5-го же числа 25°42′39' и 215°32′30''. Мы плыли на SW и держались точно в середине между путевыми линиями Гор и Меарса. В час пополуночи перешли мы через путевую линию Меарса под 25° широты. Направление оной есть NO и SW, почему я, дабы от пути его удалиться, велел держать курс SSW.

Ноября 6-го наблюдения наши показали широту 24°26′48'', долготу 217°14′30'', течение 17 миль к северу. Сие течение и продолжительные южные ветры приблизили нас к Южному острову, открытому капитаном Гор. В 9 часов следующего утра увидели мы его прямо на W. В полдень находился он от нас на SW 75°, в расстоянии около 16 миль. Наблюдения показали тогда широту 24°18′20'', долготу 218°20′30''.

Южный остров имеет вид круглый, в поперечнике 1 ½ мили, высотою 520 тоазов. Он состоит из голого камня с возвышающимся на середине его пиком и уподобляется много острову Ионы, лежащему в Охотском море. Около его, казалось, нет никаких камней. В 4 часа пополудни увидели мы Серный остров на NW. Ветер отошел мало-помалу к WSW; почему я и велел поворотить к S. Чрез всю ночь дул ветер весьма слабо от SW и W, в следующее уже утро от NNW, при совершенно пасмурной погоде и дожде почти беспрестанном. Около полудня отошел ветер к NNO, и был настоящий пассат, при коем настала ясная погода[145]. Наблюдениями определена широта 23°50′00'', долгота 218°15′30''. Южный остров лежал тогда от нас по компасу на NO 40°, в 4 же часа прямо на N.

Взаимное положение сих трех островов сходствует с показанными на Ансоновой карте тремя островами столько, что нельзя не признать оных за одну и ту же купу. Средний из островов сих назван на Ансоновой карте Фареллон, северный Св. Александр, южный оставлен без имени, на Арро-Смитовой же карте показан под именем Св. Августина. Разность в широте довольно велика, но в долготе маловажна. Средний лежит по Ансоновой карте SO севернее и 1 ½ западнее Серного острова, В сие время держали мы WS и W, потому что я хотел пробыть еще несколько времени в широте между 23 и 24 градусами, но учиненные в следующий день наблюдения показали течение от S, почему мы и переменили курс к W½N и WtN.

Ноября 12-го определена широта 23°28′22'', долгота 227°47′00''. Погода была ясная и теплая, воздух менее влажен, нежели мы до того примечали. Ноября 13-го не произведено никаких наблюдений; по счислению моему широта 23°30′, долгота 228°25′. Ноября 14-го в широте 23°00′, долготе 231°00′ долженствовал находиться от нас каменистый риф, названный испанцами Abre ojos, т. е. «Открой глаза», на один градус прямо к югу. Не невероятно, что открытый капитаном Дугласом в 1789 г. под 20°37′ широты и 223°50′ долготы риф есть Abre ojos, хотя на Ансоновой карте и означен он лежащим северо-западнее и гораздо большей величины, показанной капитаном Дугласом.

Ноября 17-го определена широта 22°3′18'', долгота 237°27′40''. Ветер дул в сии два дня от SO, S и SSW совсем в противном направлении обыкновенному пассату. Погода была очень жаркая, термометр показывал 22 градуса. По наблюдениям, учиненным в полдень, долженствовал находиться от нас остров Ботоль-Тобаго-Ксима на O в расстоянии 53 миль, но мы его не усмотрели. В 2 часа по безветрии, продолжавшемся несколько часов, сделался свежий ветер от N. при пасмурной погоде и зыби от SW Мы не могли надеяться уже увидеть остров Ботоль-Тобаго-Ксима до захождения солнечного, в чем, для точного определения своего места и взятия во время ночи безопасного курса, имели великую надобность.

Под вечер восстала буря. Положившись на весьма хорошо учиненные наблюдения, на верный ход хронометров и на точное определение опасных мест в канале у Формозы, а особливо рифа Вела-Рета, решился я при настоящем шторме пройти сим каналом во время ночи. Сколь таковое предприятие ни казалось отважным, но лежание в дрейфе вне канала при сильном шторме и неизвестных течениях могло сопряжено быть с равномерными опасностями. До 10 часов держали мы SWtW и находились тогда по счислению в 10 или 15 милях на S от Вела-Рета. От 10 до 2 часов пополуночи имели курс WSW, а от 2 часов до рассвета W. В полночь был шторм самый сильный и отошел к NO. На бугшприте и обоих шкафутах стояли матросы через всю ночь для примечания опасности, к коим могло бы приблизить нас течением более, нежели мы полагали.

После открылось, что мы прошли точно серединою канала. В 8 часов утра сделался шторм тише, и облака рассеялись. В сие время усмотрели мы, хотя не ясно, южную оконечность Формозы на NW 40°. Мы переменили курс на NWtN, чтобы подняться опять к N, ибо мы ночью удалились много к S. Если проходить сей канал днем, то нужно держаться севернее, нежели сделали мы то ночью, ибо в противном случае, наипаче же при пассате, более северном, будет весьма трудно обойти Пратас (опасный риф в широте 20°50′, в долготе 116°15′ Ост, имеющий в окружности около 75 миль), как то последовало с «Резолюцией» и «Дисковери». При сем надобно только остерегаться камня Вела-Рета, окружаемого каменистою мелью на две мили. Самый камень виден при ясной погоде в 8 милях.

Ноября 18-го определена полуденными наблюдениями широта 21°31′50'', долгота 239°51′40''. При сем оказалось течение около 6 миль к северу и около 21 к западу. В 6 часов вечера плыли мы WtN, в сие время находились по счислению в широте 23°18′, т. е. 2 минутами южнее большого камня Педро-Бланко. Глубина оказалась 30 саженей, грунт — ил. При крепком ветре взяли мы теперь курс прямо на W. В час пополуночи увидели себя окруженными множеством китайских лодок, которые принудили нас плыть большую часть ночи под малыми парусами, чтобы с некоторыми из них не сойтися. Глубину находили во время ночи 25 и 30 саженей. Увидев на рассвете Педро-Бланко на NO 75°, в расстоянии около 10 миль, удивлялся я немало. Если принять течение в час и по 2 мили[146], то и тогда следовало бы находиться от нас сему камню едва на севере. Итак, когда мы ночью, не видав его, проходили мимо оного, тогда находился он от нас в отдалении около 3 миль к S. Скоро потом усмотрели весь берег китайский и, приблизившись к оному на несколько миль, взяли курс к острову Лингтинг между островами Потой и большим Лема.

Мы не видали ни одной лодки, и так принуждены были отважиться на проход без лоцмана, что совершили бы с меньшим опасением, если бы имели Дальримплеву карту. Однако, едва прошли острова большой Лема и Потой, то прибыл к нам лоцман. Ветер дул свежий, мы пошли под всеми парусами между островами, лежащими на пути сем, которые все без изъятия означены на карте Ост-Индского атласа с великими погрешностями. В 5 часов вечера увидели мы многочисленную флотилию, состоящую, как казалось, из 300 судов, стоявших на якоре. Мы почли оные рыбачьими и прошли мимо, не беспокоясь нимало. Но после узнали в Макао, что это была флотилия китайских морских разбойников, упражняющихся в своем промысле у южных берегов Китая уже три года и нападающих на всякий корабль, худо вооруженный и мало пекущийся о своей безопасности.

Сим образом овладели они за несколько времени одним американским судном и недавно двумя португальскими и еще одним, шедшим из Кохин-Китая, которое взяли в близости китайского берега. О судьбе американского судна было еще неизвестно, но на португальских, как то мы слышали, умерщвлены все люди, не хотевшие вступить в службу сих морских разбойников. Некоторым из португальцев, которые согласились остаться в их службе, удалось после спастись бегством. Сии известили, что разбойники ограбленные ими суда сожгли. В их флотилии находились несколько судов в 200 т, на коих было от 350 до 250 человек и от 10 до 20 пушек, на самых малых не менее 40 и 50 человек.

Если удастся разбойникам сойтись на абордаж с купеческим судном, в таком случае ради превосходнейшей силы делается оно неминуемо добычею. Сии разбойники были бы и еще гораздо опаснее, если бы имели более неустрашимости, искусства в управлении судном и в действии артиллерией. Во время нашей здесь бытности не безопасно было от нападения их на самом рейде у Макао, даже и в Типе. На пути между Макао и Кантоном особенно они страшны.

Сочлены английской фактории нашлись принужденными брать с собою из Макао в Кантон нарочитый конвой, гребных вооруженных судов с двух английских фрегатов, стоящих обыкновенно в Бокка-Тигрисе на якоре, ибо им угрожала уже однажды опасность попасться в руки сих разбойников. Английский бриг «Гарьер», об 18 пушках, под начальством капитана Радзея, крейсировал здесь уже два месяца с половиною, также и два португальских вооруженных судна: одно из последних сражалось недавно с 80 разбойническими судами и имело счастие пробиться сквозь оные.

Крепкий ветер был, уповательно, единственным препятствием, удержавшим разбойническую флотилию от нападения на корабль наш, которым могли бы они овладеть непременно, потому что не имели к ним ни малейшего подозрения и почитали их суда рыбачьими, каковых выходит здесь обыкновенно множество на рыбную ловлю[147]. Ноября 20-го в 7 часов вечера, плыв более часа в темноте, при крепком ветре и дожде, бросили мы, наконец, якорь на рейде у Макао, на глубине 7 саженей.

Я не знал, что делать: досадовать ли на его наглость, или оной смеяться, однако, при всем том велел тотчас подать ему стакан горячего вина, которое хотя было к худо, но португалец хвалил его много. Оказанная нами ему холодность в приеме скоро побудила его нас оставить. От посещения английского офицера, напротив того, чувствовали мы большое удовольствие. Сей рассказал нам, что бриг, на коем он служил, посылай был за несколько недель только назад в Вампу командором находящейся в здешних водах эскадры[150] для того, чтобы требовать от наместника провинции 80 000 фунтов стерлингов за взятое им в приз близ Манилы испанское судно, которое во время жестокого шторма разбилось у южных берегов Китая и ограблено жителями.

Известно, что китайские законы запрещают военному судну входить в устье Тигриса (Bocca Tigris). Оные нарушены в первый раз[151]. Бриг нашел вход в Вампу без лоцмана. Начальник оного явился в Кантон с 12 вооруженными солдатами, чтобы вынудить требованную сумму. Сия дерзость привела наместника в удивление, но, вероятно также и устрашила его. Если бы китайцы не были крайне робки, то, конечно, отмстили бы за сию обиду. Они оказали, по оставлении уже отважным англичанином Кантона, свое мщение, но только особливым, свойственным им, образом.

Нас уверяли, что наместник в наказание дерзости английского капитана наложил на Когонг[152] великую денежную пеню, хотя дело сие нимало до него не касалось. Принятие таковых мер чиновниками китайского правительства, по крайней мере в Кантоне, весьма нередко. Сии насилия, может быть, скоро причинят бедственные последствия. Морские разбойники, наводящие теперь страх на южную страну Китая, а особливо в Кантоне и Макао, суть не что иное, как жители южных провинций сего государства, которые, быв доведены угнетениями самовластвующих мандаринов до крайности, прибегли к сему последнему средству для облегчения своего жалостного положения.

Пополудни в 3 часа возвратился лейтенант Левенштерн от губернатора, который приняв его весьма ласково, не упустил обнаружить, что он, будучи с китайцами не в добром согласии, приведен прибытием нашим в некое беспокойство, а потому и желает, сколько возможно скорее, увидеться со мною. Китайцы требовали от губернатора немедленного извещения: военный ли корабль наш? Ибо в одном только сем случае можно оставаться в Типе. Если бы корабль был купеческий и мы не имели бы намерения итти в Вампу, тогда не позволили бы нам стоять на якоре в Типе. Одни только португальские купеческие корабли пользуются сим правом.

В следующее утро отправился я к губернатору и объяснил ему, что «Надежда» есть корабль военный, но что я имею повеление в пользу Американской компании погрузить в оном часть китайских товаров, для коих на «Неве» не достанет места, и что я пошел бы в Вампу, если бы «Нева» уже здесь находилась, но теперь должен дожидаться ее прихода. Сии обстоятельства привели как губернатора, так и меня в немалое недоумение. На вопрос, учиненный мне самому китайцами об определительности нашего плавания, принужденным нашелся я отвечать, что мы не пойдем в Вампу, и что пробудем в Типе около трех недель только, чтобы запастись здесь водою и провизией для обратного плавания в Европу.

На таковой ответ решился я потому более, что губернатор и Бахман, сочлен голландской фактории, оказавший нам много приязни, меня уверили, что как скоро придет «Нева», тогда очень удобно будет испросить позволение на приход в Вампу, ибо выгода от приходящих туда кораблей для чиновников правительства и купечества столь велика, что они не сделают в том никакого затруднения. Губернатор данным мною китайцам ответом освобожден был от беспокойства, ибо в противном случае надлежало бы ему дать нам позволение оставить рейд Типу дней через несколько, в продолжение коих принужден бы я был взять к себе на корабль множество китайских таможенных чиновников, которые удобно могли бы подать повод к неприятным последствиям.

Положение португальцев в Макао стеснено чрезмерно, наипаче же обременительно положение губернатора по причине частых его сношений с китайским правительством. Хотя губернаторы и поступают с величайшею во всем предосторожностью, однако, случаются иногда происшествия, в коих они, без крайней потери уважения к своей нации, мало чтимой и теперь китайцами, не смеют соглашаться на требования. За несколько месяцев перед приходом нашим последовало приключение, доказывающее то очевидно. Один, живший в Макао португалец, заколол китайца. Убийца, быв богат, предлагал родственникам умерщвленного некую сумму денег, дабы, скрыв происшедшее, не объявляли о том правительству. Родственники согласились и получили 4000 пиастров.

Но едва выданы были только деньги, вдруг донесено о смертоубийстве китайскому начальству, которое потребовало от губернатора немедленной выдачи виновного. Губернатор в том отказывает и объявляет, что убийство учинено в Макао, что он португальца предаст суду и что, если обличен будет в злодеянии, осудит его по законам португальским. Китайцы, не быв довольны сим ответом, приказывают вдруг запереть все лавки и запрещают доставление жизненных потребностей в Макао. Губернатор, имевший в запасе провизии для гарнизона своего на два года, не устрашается угроз сих и не выдает китайцам преступника. Суд между тем производят; убийца обличается и предается смертной казни. Китайцы, собравшись, отваживаются на покушение овладеть насильственно преступником в то время, когда поведут его на казнь. Губернатор повелевает собраться войску, зарядить на батареях пушки ядрами и картечью и ожидает нападения китайцев. Сии, устрашившись настоятельного принятия мер губернатором, не отваживаются на исполнение своего предприятия и возвращаются обратно под предлогом, что они наказанием преступника совершенно довольны, и доброе согласие опять восстанавливается.

Хотя английский Ост-Индский флот и не приходил еще из Европы, однако сочлены фактории оставили Макао уже за несколько недель и дожидались его в Кантоне. Итак, мне невозможно было увидеться с Друммондом, президентом английской фактории, с которым я познакомился в первую мою в Кантоне бытность 1798 г. Но я не упустил уведомить его о прибытии моем в Макао. Друммонд, по получении известия, что я пробуду здесь недель несколько, поспешил оказать нам своя услуги, уступя мне собственный свой дом, который красивым положением и великолепным во внутренности убранством отличается перед всеми другими домами, наипаче же перед португальскими[153]. Услужливость Друммонда сим не ограничилась. Он приказал очистить и другой дом, принадлежащий Ост-Индской компании, для офицеров корабля нашего, желавших здесь на берегу пожить. Горнер, Тилезиус и майор Фридерици пользовались оным во все время бытности нашей в Макао.

Из сочленов английской фактории оставался здесь до прибытия Ост-Индского флота только Меткаф. Жена его была одна только европейская женщина в сем месте. Для нее, яко образованной женщины, пребывание в Макао, конечно, тягостно, а особливо в отсутствии мужа, разлучающегося с нею каждую зиму. Но она, предусматривая, что тамошняя уединенная ее жизнь продлится и еще, может быть, около 15 лет, умела облегчать свое положение. Г-жа Меткаф имеет кроме отменных душевных свойств и сведения в таких науках, которые будучи редко приобретаемы прекрасным полом, тем более возбуждали наше внимание, что она ими ни мало не тщеславилась. Дом Меткаф открыт был всем офицерам «Надежды».

Я находил в нем приятнейшее препровождение свободного времени. Губернатор дон Кастано де Суза не говорил ни на каком другом языке, кроме португальского. Я сожалел о том очень потому более, что и он служил во флоте. Он был капитаном и за два года только сделался губернатором в Макао. Через год (срок здешнего губернаторства положен три года) надеялся он быть переведен губернатором в Гоа. Важнейшая особа по губернаторе в Макао есть дезембаргадор или верховный судья, от коего и сам губернатор несколько зависит. Он, яко глава сената, имеет великое участие во всех делах сего малого правительства. Сказывали, что согласие между сими двумя начальниками по военной и гражданской части не велико. Может быть в сем состояло преднамерение такого учреждения. Верховным судьей был при нас в Макао дон Михель Арриага Бруно де Сильвера. Человек молодой, хорошо воспитанный и со многими сведениями.

Макао представляет вид упадшего величия. Обширные здания на пространных местах, окружаемые великими дворами и садами, по большей части пусты. Число живущих здесь португальцев весьма уменьшилось. Лучшие дома частных людей принадлежат сочленам факторий голландцев и англичан. Пребывание здесь последних продолжается обыкновенно 15 и 18 лет, почему они и стараются не только иметь лучшие дома, но и устрояют оные по своему вкусу. Знатные доходы живущих здесь англичан подают им удобные средства к удовлетворению наклонности своей к роскошной и приятной жизни, которою они и перед богатыми португальцами особенно отличаются.

В Макао считается от 12 до 15 тысяч жителей, из коих большую часть составляют китайцы, умножившиеся в сем городе столько, что, выключая монахов и монахинь, редко увидеть можно европейца на улице. «У нас более монахов, нежели воинов», — сказал мне один из здешних граждан, и сие было совершенно справедливо. Число здешних солдат не превосходит 150, между коими нет ни одного европейца. Все вообще макаоские и гоаские мулаты, даже и офицеры не все из европейцев. С таким малым гарнизоном трудно защищать четыре великие крепости.

Декабря 3-го, когда корабль наш приготовлен был уже совсем к отплытию в Европу, пришла, наконец, «Нева» в Макао[154]. Лисянский уведомил меня, что привезенный им с Кадьяка и Ситки груз мягкой рухляди столько знатен, что за оный, по мнению его, можно наполнить оба наши корабля китайскими товарами. Сие побудило меня итти с «Надеждою» также в Вампу; почему я и потребовал нужного для того паспорта и лоцмана, но пребывающий в Макао мандарин отказал мне в том, как и ожидать следовало, по той причине, что я по приходе моем объявил, что не пойдем мы в Вампу.

Для скорейшего отвращения сих препятствий решился я отправиться на «Неве» сам в Кантон. Итак, сдав начальство над кораблем своим Ратманову, прибыл в Вампу декабря 8 дня, а оттуда поехал в Кантон. Хотя здесь и представились некоторые затруднения в рассуждении корабля моего, однако, когда я согласился заплатить таможенные и другие обыкновенные расходы корабля купеческого, то через несколько дней и получил позволение на приход «Надежды» в Вампу. Между тем, посланы были из Кантона нарочные в Макло для осмотрения корабля нашего, не находится ли на нем более пушек и людей, нежели сколько мною показано. По учинении сего прислан был на корабль лоцман, и «Надежда», пришед потом в Вампу, стала на якорь декабря 25 дня.

Дабы продать привезенные нами пушные товары и купить китайские, что исполнить без посредства кантонского купца было для нас, не имеющих здесь своей фактории, затруднительно, обратился я к английской конторе, Бил, Шанк и Маниак, из коих с двумя первыми имел я уже случай познакомиться в прежнюю мою в Кантоне бытность. Я имел причину быть сим выбором своим гораздо довольнее, нежели Бил и Маниак моим поручением, ибо исполнение нашей комиссии, по многим обстоятельствам, сопрягалось с большими неудобствами, нежели как то обыкновенно происходит с другими кораблями.

Нам не причиняли в открытии торга в Кантоне ни малейшего препятствия; однако, невзирая на то, нельзя было найти охотника из сообщества Гонг, который купил бы наш груз и согласился бы отвечать за все по торговым делам. Старейшие из купцов опасались иметь с нами дело, ибо им было не неизвестно, что Россия сопредельна Китаю и что находится с ним в некоторых торговых связях. Они, зная хорошо дух своего правительства, не могли не бояться притом неприятных последствий, которые ожидать надлежало потому, что россияне в первый раз еще появились в Кантоне.

Старания Биля найти для нас надежного купца из старейших сочленов Гонга, чего ему очень хотелось, оказались безуспешными. Из сих никто не согласился приступить к новому делу. Наконец, удалось ему, при подкреплении собственным своим кредитом, склонить младшего из сочленов Гонга, купца Лукква, отважившегося принять на себя поручительство за оба наши корабля. Груз «Невы» продан был ему за 178 000. «Надежды» же[155] за 12 000 пиастров. Самые дорогие морские бобры взяты при сем нами обратно, потому что за один не давали более 20 пиастров, а в Москве стоит таковой от двух до трех сот рублей. Из 190 000 пиастров получены нами 100 000 наличными, за 90 000 же доставлено купцом чаю. Перевозив в Кантон с поспешностью мягкую рухлядь, начали через несколько дней после грузить чай и другие купленные товары.

В половине января кончена была почти вся работа, и я назначил 25 число к отходу из Кантона, а 27 или 28 из Вампу, но вдруг пронесся слух, что наместник хочет задержать корабли наши до тех пор, пока не получит из Пекина определительного в рассуждении нас повеления. Чтобы увериться, справедлив ли слух сей, потребовал я немедленно судно для перевозу на корабль последних вещей, но в сем было отказано и объявлено, что к кораблям нашим послан уже и караул китайский. Прибывшая стража, остановившись близ корабля, не допускала к нам ни одного китайца, ни даже компрадора с ежедневною провизиею. Сие привело меня в великое удивление. Это были меры неприязненности, долженствовавшей, по моему мнению, иметь начало свое в Пекине.

Я изъявил подозрение мое на китайцев Друммонду, который уверив, что таковые своевольные, насильственные поведения здешнего правительства бывают нередки, некоторым образом через то меня успокоил. Между тем, послали мы немедленно купца своего Луккву к Гоппу или тамошнему начальнику с жалобой на поступок, означающий явную неприязненность. Мы требовали, чтобы присланные караульные суда были сняты, ибо в противном случае невозможно будет предостеречь, чтобы на кораблях не произошли приключения, могущие причинить для обеих сторон неприятные последствия. Сие представление возымело свою силу. В следующий день дано повеление снять караулы, и свободное сообщение опять восстановилось.

Сколь я ни любопытствовал узнать причину такого с нами поступка, однако, не мог изведать ничего достоверного. Сочлены Гонга уверяли, что повеление о задержании нас на некое время есть не что иное, как меры предосторожности наместника, который должен на сих днях смениться, и что, как скоро преемник его вступит в должность, тогда получат корабли позволение к отходу. Быв уверяем так всеми, не имел я уже более в том сомнения и как скоро узнал, что новый наместник вступил в должность, потребовал немедленно, чтобы позволено было доставить на корабли остальные наши вещи.

Последовавший на сие отказ казался мне совершенно удостоверяющим, что новый наместник и предшественник его не отважились дать нам позволения к отходу потому, что ожидали на то разрешения из Пекина. В сих обстоятельствах приготовил я письмо к наместнику на английском языке, представив в оном ясно несправедливость такового с нами поступка и могущие произойти от того последствия. Полагая, что посланник граф Головкин находился тогда уже в Пекине, не упустил я упомянуть и о сем обстоятельстве, присовокупив к тому, что таковые оскорбления не останутся, конечно, без отмщения. С сим письмом отправились мы с капитаном Лисянским к Друммонду.

Друммонд принял участие в нашем деле с величайшим рвением. Главнейшее затруднение состояло в доставлении письма наместнику, чего самому сделать нельзя, аудиенция же позволяется в чрезвычайных только редких случаях. Итак, предлежало доставить письмо наместнику посредством купцов Гонга через Гоппо или таможенного начальника. Перевод оного на китайский язык казался также вещью немаловажною, ибо к тому надобно было употребить природного китайца, от коего не следовало ожидать в том верности. Друммонд положил созвать к себе купцов Гонга и составить из сочленов Английской фактории избраннейший совет (select cimittee), в коем находились Стаунтон, Робертс и Паттель, дабы дело представилось в важнейшем виде, и могло быть действительнейшим.

Присутствие в сем собрании первого Гонга купца Панкиквы было необходимо, ибо он есть орган купечества, и, имея около 6 миллионов пиастров, долженствовал пользоваться особенною благосклонностью начальника своего, таможенного директора, но он, к сожалению, известен был как человек малоумный, тщеславный и ненавидящий всякого европейца. Друммонд опасался не без причины, что Панкиква неохотно примет участие в сем деле, но как важность обстоятельств требовала согласить его на нашу сторону, то Друммонд пошел сам к Панкикве и просил его притти к нему в дом в 3 часа пополудни. Панкиква отвечал качанием головы и обещался быть в собрании, но не сдержал своего слова, извиняясь неважным предлогом.

Друммонд, по объяснении в собрании содержания письма нашего, отдал оное Маукве, второму купцу Гонга, чтобы сей доставил его Гоппо. Мауква, сделавшись по причине отсутствия Панкиквы боязливым, принял письмо неохотно, и в следующее утро, принесши его обратно, объявил, что письма сего поднести Гоппо не можно, потому что оное содержит в себе выражения, каковых китайский государственный чиновник не привык слышать; вместо того приготовил он письмо другое, наполненное уничижительными выражениями, и требовал, чтобы мы его подписали. На сие не могли мы согласиться. Друммонд советовал нам между тем написать письмо самое короткое, в коем, представив вредные для нас следствия, долженствующие произойти от сего задержания, просить о скорейшем к отплытию позволении. Таковое письмо приготовлено было мною немедленно. Оно состояло из немногих строк, и купцы Гонга не могли сделать более противоречия. Итак, по подписании оного мною и Лисянским, вручено купцу Маукве.

После склонили меня еще сделать в письме перемену, чего, как то говорили, требовал особенно Гоппо. Малозначащая сия перемена обнаруживает свойства и сведения даже и знатнейшего китайца. Друммонд дал купцам Гонга обещание, чтобы, если присланы будут ко мне из Пекина письма, оные принять и отправить в Россию, почему и требовали они, чтобы в письме нашем было сказано, что Англия и Россия производят торг между собою; ибо в противном случае Друммонд, по мнению их, не мог бы принять на себя такое поручение. Помещение сего в письме нашем находили они необходимым и говорили, что если упомянуто будет сверх того для лучшего объяснения наместнику, что Россия лежит далеко к северу, что Балтийское море зимою замерзает и караблеплавание прекращается, а потому нужно крайне поспешное отплытие для прибытия туда прежде зимнего времени, то скоро получим позволение к отходу. Я не затруднился нимало приготовить письмо по их желанию и вручить им для дальнейшего по оному содействию[156].

Шесть дней прошло потом, но нам ответа не доставили. Итак, я просил Друммонда созвать опять купцов Гонга и требовать через них аудиенции у наместника. Друммонд, по благорасположению своему, исполнил мое желание, и купцы Гонга явились все, даже и Панкиква, в назначенное время; избраннейший для того совет английской фактории присутствовал в собрании также. Друммонд, по объявлении им снова несправедливого с нами поступка, требовал решительно, чтобы весь Гонг отправился к Гоппо и представил бы ему настоятельно о нашем положении, до коего доведены мы без всякой причины. Панкиква, под предлогом, что, по введенному обряду, Гоппо и наместник удерживают всякое дело по три дня и тогда уже делают решение, не советовал настаивать в поспешности, а обождать еще несколько дней.

Невзирая, однако, на то, определено, наконец, в собрании, что купцы Гонга, предводимые Панкиквою, должны итти к Гоппо в следующее утро, для испрошения позволения к отходу кораблей наших; если же он будет говорить, что не получил еще от наместника ответа, то итти и к сему, и представить необходимость скорого решения; в случае же его на то несогласия, настоять в испрошении для меня у него аудиенции. Такое решительное определение сопровождалось желанным последствием. Гоппо, по выслушании представлений Гонга, отдал тотчас приказание, чтобы отправить немедленно судно с последними нашими вещами и уверял, что мы в скорости получим и паспорты к отходу. Он приехал даже через несколько дней сам к кораблю «Надежде» и велел обо мне спросить. Я был тогда на берегу, почему Лисянский приехал к нему на судно. При переговоре Лисянского с Гоппо казался последний далее озабоченным о скорейшем выходе нашем из Кантона и обещался прислать нам достоверно через два дня паспорты, которые мы, в назначенный срок, действительно, получили.

Таким образом, дело, могшее подвергнуть нас неприятнейшим последствиям, окончено благоуспешнее и скорее, нежели я ожидал. Смелые и решительные наши требования содействовали много к преклонению наместника отменить данное им повеление, которое, конечно, не получил он из Пекина, ибо в сем последнем случае не помогли бы уже никакие представления, сколько бы сильны ни были. Первое повеление о задержании кораблей наших происходило, как то уже выше упомянуто, от смененного наместника. Он объезжал и осматривал тогда свою провинцию, и в отсутствии своем узнал, что определенный на место его другой находится уже на пути в Кантон. В сие-то время прислал он указ задержать корабли наши до будущего впредь повеления.

Может быть, что наместник получил во время объезда своей губернии известие о приближении нашего посольства к Пекину, убоялся данного им поспешного позволения к производству нами торга, могущего не понравиться его государю, и потому, для поправления некоторым образом своей ошибки, решился дать повеление о задержании на первый случай кораблей наших[157]. По какому случаю смененный наместник навлек на себя немилость своего императора, о том в Кантоне узнать мы не могли. Вследствие первого повеления, привезенного с собою новым наместником, предлежало судить прежнего в Кантоне, для чего и ожидали там нескольких знаменитых чиновников; но за день перед отходом нашим получил новый наместник другое повеление, чтобы отправить предшественника своего через три дня в Пекин.

Подробность описания сего приключения отяготила, может быть, читателя, но я не мог того избежать. Мне надлежало рассказать о всем обстоятельно, как ради собственного оправдания, что с нашей стороны не подано ни малейшего повода к таковому с нами поступку.

Довольно известно уже, что число недовольных распространилось ныне по всему Китаю. В бытность мою в Кантоне 1798 года возмущались три провинции в царствование даже мудрого Кин-Лонга; но теперь бунтуют многие области; почти вся южная часть Китая вооружилась против правительства. Искра ко всеобщему возмущению тлится. Среди государства и близ самого престола оказываются беспокойства. Но какие меры приемлет против того правительство? Одни, явно зло увеличивающие, которые, невзирая на высокомерные и надменные повеления, обнаруживают ясно слабость его и перед простым китайцем.

По испытании некоторых неудачных действий оружия против возмутителей прибегает правительство к другому средству, состоящему в подкуплении. Передающийся сам собою из бунтовщиков на сторону правительства получает в вознаграждение за то 10 таелов (15 испанских пиастров) и должен вступить в службу императорскую. Если кто из таковых имеет некоторый чин, тому дается знак почести, состоящий, как известно в пуговице, носимой на шапке[160]. Сии меры подают повод беднейшим передаваться часто и по получении награждения уходить опять к бунтовщикам при первом случае. Таковое награждение побуждает многих присоединяться к возмутителям поелику они уверены в прощении и в награждении. Одних только попадающихся в руки правительства в вооруженном состоянии казнят смертью и выставляют головы их на позор в клетках[161]. Но сие при слабых мерах случается редко.

Междоусобная война, распространившаяся ныне столько, что правительство с немалым трудом окончить ее возможет, прекращена была бы вдруг удачным образом, как то узнал я в Кантоне, если бы хитрость некоторых придворных тому не воспрепятствовала. Прежний адмирал Ванта-Джин, человек опытный, лишен неожиданно начальства над флотом. Он как неустрашимый, ревностный и деятельный, находился всегда в море, одержал над возмутителями многие победы и навел на них великий страх. Его отличные свойства и счастие возбудили в министрах зависть, и они препоручили главное над флотом начальство своему любимцу, коему однакож почли нужным подчинить Ванта-Джина.

По таковом распоряжении отправился флот скоро опять в море и нашел суда возмутителей в одном заливе, где оные запер. Начальник бунтовщиков, коему казалось совершенное поражение сил его неминуемым, прибег к одному возможному средству спастися от угрожающей гибели и просил о мире. Он предложил готовность соединить все свои силы с императорским флотом и по приходе с оным вместе в Кантон, отдать все свои суда Тай-Току, т. е. главному над императорским флотом адмиралу. Ванта-Джин, видев адмирала своего преклоненным к принятию предлагаемого бунтовщиками мира, усильным образом советовал ему на то не соглашаться. Он представлял ему, что предлагаемых условий не должно принимать ни под каким видом, потому что флот возмутителей, как скоро освободится от опасного своего положения и будет в море, отделится непременно от императорского и тогда невозможно уже будет принудить его следовать в Кантон.

Теперь, говорил он, самый удобнейший случай к нападению на бунтующих и овладению главным их флотом, отчего неминуемо последует, что и прочие рассеянные их партии принужденными найдутся покориться правительству и таким образом пагубное междоусобие прекратится. Адмирал не уважил представлений опытного Ванта-Джина и заключил мир с возмутителями. Оба флота, соединившись, пошли из залива. Бунтовщики отделились в первую ночь от императорского флота и начали продолжать нападения свои с новым мужеством. Ванта-Джин умер, сказывают, потом от огорчения, а Тай-Ток подпал под гнев императора.

После сей неудачной экспедиции, бывшей в мае 1805 г., не отваживалось китайское правительство послать вторично флота против возмутителей, усиливающихся гораздо более. При нас видна была только в Тигрисе иногда эскадра от 8 до 12 малых судов под начальством одного мандарина низшей степени. Флот бунтующих состоит, как то меня уверяли, более нежели из 4000 судов, из коих на каждом по 100 и 150 человек. В оном довольно также и таких судов, на которых по 12 и 20 пушек и по 300 человек.

Если бы разумели они употреблять с искусством сии силы, то без сомнения овладели бы уже городом Макао, который по положению своему был бы для них весьма важен. Но и в настоящем состоянии могли бы они взять Макао, если бы сей город не защищен был португальцами. Со стороны возмутителей предлагаемы были уже макаоскому губернатору выгоднейшие условия, когда согласится он подкреплять их. Оные, конечно, отвергнуты, и португальцы, напротив, того, употребляют все малые свои силы к недопущению бунтующих к Макао и Кантону. Они содержат для сего три вооруженных малых суда, которые крейсируют беспрестанно, хотя китайское правительство и худо признает сии услуги. Одно из сих португальских судов взяло недавно большое судно бунтовщиков, на коем находился один из начальников, и привело в Макао.

Сражение было отчаянное. Бунтовщиков осталось живых только 40 человек, которые казнены публично. Наместник при сем случае обнародовал, что судно взято китайцами, не имевшими, впрочем, в сражении ни малейшего участия, а о португальцах, бывших единственными победителями, не упомянул вовсе. Что бунтующие не сделали еще на Кантон покушения, тем обязано китайское правительство одним европейским кораблям, стоящим на рейде близ сего места. За несколько недель до нашего прихода сделали бунтовщики высадку недалеко от Вампу, напали на малый город и, ограбив оный, преобратили в пепел. До сего времени не отваживались они еще утвердиться на матером берегу Китая, хотя и уверены в приверженности к ним жителей.

Таковое предприятие могло бы, без сомнения, быть удачно, если бы имели они храброго и искусного начальника. Впрочем, овладели они великим островом Гапнаиои, большей частью юго-западного берега Формозы[162] и некоей частью Кохин-Китая. Они поселились было на Тонкине, но король Кохин-Китайский, овладев Тоякином, согнал их с оного, после чего берега Китая подвергались более их нападениям и грабежу. Ныне обращают они, как то меня уверяли, опять к Тоякину потому, что жителя завоеванной сей провинции недовольны новым своим правлением. При всех их успехах не имеют бунтовщики еще главного предводителя; однако начальники разных партий сохраняют между собой доброе согласие[163].

Мне рассказывали с достоверностью, что во всем Китае, наипаче же в южных и западных провинциях оного, есть секта, или сообщество, составленное из недовольных правительством всех состояний. Сочлены оного называются Тиен-ти-гое, т. е. небо и земля. Они имеют опознавательные знаки. В сие сообщество принимается всякий с платежом небольшой суммы. Бунтовщики подкрепляются оным, сказывают, весьма сильно и получают от него нужные известия для своей безопасности. Тай-Ток, говорили, принадлежит также к сей секте, и поступил по обязанностям своим к оной, в то время, когда, имев в руках флот бунтовщиков, попустил оному спастися. Другая подобная сей секта распространилась в северной части Китая. Она называется Пелиу-Каио, т. е., враги иноверия. Приверженники к оной суть также недовольные нынешним правительством и ненавидящие происхождение императорской фамилии, которая, как известно, не есть китайская.

Царствующий император Киа-Кинг, пятнадцатый сын покойного Кия-Лонга, не имеет вовсе дарований отца своего. Без всяких способностей и деятельности, чужд любви к знаниям и наукам, преклонен к жестокостям, к коим неограниченная власть его дает ему полную свободу. Оказывали, что он предается и пьянству и противоестественным порокам. Сии свойства, которые, как говорят, сильно втекают в дела правительства, и зависть старших его братьев, помышляющих о преимущественном своем на престол праве, угрожают ему опасностью. За несколько уже лет покушались на жизнь его.

В 1803 г. открылся опять заговор, при коем спасся император с великой трудностью. Второе приключение наводило на него особенное беспокойство, поелику при исследовании дела открылось, что в оном участвовали знатнейшие из придворных его. По сей причине почел он благоразумнейшим прекратить начатые исследования и издать манифест, который как по слоту, так особенно по содержанию своему, весьма любопытен. Хотя и доказываемо было, что в заговоре имели участие знатнейшие государственные особы, однако виновных из сих предать суждению сочтено не безопасным; но не коснуться же их вовсе изъявило бы явную слабость, каковой китайский император в глазах своих подданных показать не может.

Итак, Киа-Кинг говорит в своем манифесте: «что показания убийцы должны быть ложные: поелику «мы почитаем невозможным, чтобы признаваемые нами вернейшими государственными служителями, могли участвовать в поноенейшем преступлении. Об убийце судить надобно как о бешеной собаке, которая нападает на всех людей, ей встречающихся. Есть даже в природе птица Чекиан, которая пожирает мать свою, не будучи к тому поощряема. Как могут быть участники такого противоестественного дела?» В манифесте упоминается именно и с особенной признательностью о четырех придворных, которые противостояли убийце и спасли жизнь императора, жертвовав своею собственной.

Другим, бывшим при том чиновникам сделаны сильные упреки за то, что они при нападении оставались спокойными зрителями, и император изъявляет чрезмерное удивление, что на 100 человек, его тогда окружающих, оказалось только шесть заботившихся о его жизни. «Как можно надеяться на вас, — говорит он, — в обыкновенных делах, если вы и при величайшей опасности своего государя явились равнодушными? Не кинжал злодея, а ваше равнодушие меня поражает». Император заключает манифест признанием в том, что он, хотя и всемерно печется о благе государственном, однако невзирая на то, подлежит может быть правление его и хулению; почему он и обещается всесильно стараться об усовершении оного и об отвращении всяких поводов к подобным неудовольствиям.

Преступник Чин-те, человек низкого происхождения, осужден к медленной мучительной казни[164]. Сыновья его Лонг-Ир и Фонг-Ир по причине отроческого возраста, старший был десяти, а младший девяти лет, удавлены; все же прочие, на коих показываемо было, что участвовали в заговоре, по издании манифеста признаны невинными. О казни Чин-те и его сыновей объявлено всенародно в пекинских ведомостях, но о принце императорской фамилии, замученном до смерти за то, что он был якобы главою заговорщиков, не сказано ни слова. Он был сын Гочун-Тонга, первого министра покойного императора Кин-Лонга, который имел великое богатство.

Для овладения оным приказал Киа-Кинг, тотчас по восшествии своем на престол, казнить его под предлогом преступлений, в которых обвинил его он сам вымышленно[165]. Сын казненного, долженствовавший по мудрым законам китайского правительства, подлежать участи отца своего, пощажен потому, что имел в супружестве сестру царствующего императора. Но теперь принц сей не мог избегнуть своего жребия. Содержащиеся в манифесте обещания императора к исправлению своего правления остались без действия, ибо в бытность нашу в Кантоне получено известие, что долговременный любимец его, служивший орудием к постыднейшим порокам, подпал немилости.

Он имел великую силу над слабым своим монархом. Все важнейшие дела посредством его только производились. Первейшие должностные и почетные в государстве места продавались без боязни и стыда тем, которые более платили. О причине падения его неизвестно, но оно спасло жизнь бывшего Фу-Ион, или (гражданского губернатора в Кантоне, человека весьма честного, коего хотело погубить хитрое пронырство придворных при помощи любимца.

Приехавший недавно из Пекина купец, которого я видел у Биля, рассказывал также, что император по лишении милости своего любимца, принял твердое намерение ввести в своем государстве лучший порядок, наипаче же строжайшее исполнение правосудия, на каковой конец издал указ, в коем предоставлена свобода каждому подданному писать прямо к императору и приносить ему свою жалобу письменно и лично. В Китае нет почт, кроме дороги между Пекином и Кантоном, и так прошения из отдаленных провинций редко доходить могут до самого государя.

Указ писан уповательно в часы раскаяния, в которые желал император обнаружить перед подданными своими, с каким отеческим попечением вознамерился призирать он на их участь. Но из них многие предвидят, что таковая воля государя не может быть постоянна. Лучшее средство к облегчению состояния народа было бы то, если бы возмогли довести наместников и нижних чиновников до того, чтобы они защищали народ с большим старанием и не допускали бы причинять ему всегдашних угнетений. Барро приводит многие ужасные примеры жестоких и даже бесчеловечных поступков, которые народ от своих начальников терпеть должен.

Сколь беспечно и равнодушно смотрят на участь китайцев беднейших состояний, тому видели мы при случившемся пожаре явное доказательство. Оный сделался 13 декабря в Кантоне на западном берегу Тигриса, против европейской фактории, и свирепствовал около семи часов. Если бы Друммонд не послал тотчас пожарных труб своих, то, вероятно, все строения, находившиеся на сем берегу, преобратились бы в пепел. Пожары в Кантоне весьма часты, но к прекращению оных не приемлются никакие меры. Китайцы пожарных труб не употребляют. Несколько тысяч народа, собравшись у горящих строений, производят чрезвычайный крик, не подавая никакой действительной помощи, к чему они и не понуждаются.

Правительство содержит только один класс людей, долженствующих быть при том в деятельности. Их называют слугами мандаринов, и они по назначению своему стараются о том, чтобы улицы не наполнялись слишком народом. Не наместник, ни другие знатнейшие чиновники города при пожарах не бывают. Один только мандарин нижнего достоинства является по своей должности, но сила его маловажна. Правительство столько же беспечно и в рассуждении спасательных мер во время тайфунов, свирепствующих часто в каждом году у берегов Китая. За несколько недель до нашего прибытия в Макао потонуло при жестоком тайфуне в Тигрисе несколько тысяч людей (полагали около 10 000). Но сие страшное происшествие, коему не минуло еще и месяца, было почти совсем забыто; если же об оном и говорили, то как о приключении весьма обыкновенном.

Столетия уже прошли, как европейские миссионеры стараются о введении христианской веры в Китае, однако кажется, что оная скоро подпадет той же участи, какую имела в Японии. Она недавно подверглась новым гонениям правительства. По сему удивляться надобно менее, нежели напряженному рвению миссионеров к соделанию китайцев христианами. Безуспешные опыты в продолжении многих столетий[166] даже и при благоприятствовавших обстоятельствах долженствовали бы, наконец, уверить их в суетности стараний. Число обращенных в христианскую веру так маловажно, что оное в отношении к чрезвычайному многолюдству обширного государства за ничто почтено быть может. Но невзирая на то, католическое духовенство продолжает посылать почти ежегодно туда своих миссионеров, хотя ему не может быть безызвестно, что любовь к наукам некоторых китайских императоров, а больше невежество китайцев, есть единственная причина терпимости миссионеров. Китайцы почитают их необходимыми для сочинения календари своего, в чем научиться сами имели они уже довольно временя, но теперь по сему одному обстоятельству подверглись бы великим затруднениям, если бы миссионеры оставили Китай вовсе.

Император давно уже был, недоволен рвением миссионеров к обращению татар, подданных его, в христианскую веру, как изданный по сему поводу манифест то доказывает, но настоящего на христиан гонения виною следующее происшествие. Итальянский миссионер Адьюдати послал с варочным из Пекина в Кантон к приятелю своему сочиненную им карту одной китайской области, в коей находился он долгое время. На пределах провинции, где обыскиваются проезжающие каждый раз весьма Строго, обыскали равномерно и сего посланного, который, кроме карты, имел при себе также много писем от разных европейских миссионеров к приятелям их в Макао. Вероятно, что посланному сему вперена была необыкновенная предосторожность, ибо он объявил сначала не ту провинцию, из которой ехал. Как скоро открыли лживость его показания, то и возымели подозрение.

Посланного взяли под стражу и отправили с картою и письмами в Пекин, где предан пытке, чтобы выведать признание, кем был отправлен. Он показал на итальянца Адьюдати. Сего посадили немедленно в темницу, а дом его, равно как и всех, находившихся в Пекине миссионеров, обыскали наистрожайше. Возымев подозрение на всех миссионеров, отправили письма Адьюдати к российскому епископу для узнания содержания оных. Сей отклонил, однако, от себя неприятное поручение под предлогом, что он не имеет довольных сведений в языках, на коих письма сии нисаны. Таковой отзыв российского епископа послужил много к спасению миссионеров и сии признали сие с должной благодарностью. Поучительные книги христианского вероисповедания, переведенные миссионерами на язык китайский, конфискованы и сожжены; ревность миссионеров к проповеданию христианской веры почтена поступлением.

Я имею перевод Стаунтона с императорского манифеста, содержащего в себе меры против миссионеров. Оный написан не без остроумия. Многие помещенные в изданных миссионерами на китайском языке книгах, наставления в христианском законе, осмеяны. Миссионеры обвиняются в обращении татар в христианскую веру, «которая, — говорит император в своем манифесте, — судя по книгам, изданным ими, бессмысленнее даже сект Фое[167] и Таоссе[168]». Распространенная миссионерами между татарами повесть о Пейт-Сее, татарском принце, осмеивается наипаче. В оной написано о сем принце, что он частью за худые свои деяния, но более всего за невнимание увещаниям богобоязливой своей супруги Фо-Тсиен, татарской принцессы, отведен во ад легионом дьяволов, где плавает в вечном пламенном океане. С именами Пейт-Сее и Фо-Тсиен могли познакомиться не иначе как чрез частое обращение свое с татарами.

Грубая, несообразная с понятием, выдумка их об участи Пейт-Сее кажется весьма нелепою. В манифесте осмеивается равномерно и повесть миссионеров о святой Урсуле, которую наказал отец ее за непослушание смертию, чрез что Тиен-Чи, господь неба и земли, раздражен был столько, что поразил его громовым ударом. «Сия повесть, — сказано в манифесте, — должна служить наставлением родителям, чтобы они не противодействовали намерениям и предприятиям детей своих. Явная противоположность здравому рассудку и общественному порядку. Таковое учение не менее опасно, сколько и необузданная опрометчивость бешеной собаки».

Император заключает манифест внушением татарам, подданным его, предосторожности от миссионеров и увещанием, чтобы они исповеданию своему законам и обычаям оставались навсегда преданными. Для возможного же предупреждения худых следствий повелевает он составить сословие, долженствующее надзирать за миссионерами бдительным оком. Адьюдати изгнан в Татарию; другой итальянский миссионер Шоизен Сальватти, странствовавший в государстве без позволения правительства, захвачен недалеко от Кантона, в коем, сказывали, содержится в темнице. Мне говорили также и об одном поляке, который пойман «а границе и мучен был жесточайшим образом. По издании манифеста приняты немедленные меры к изысканию обратившихся в христианскую веру. Обличенный в сем должен был отречься от оной клятвенно, в противном случае принять смертную казнь. Два только знатные мандарина, родственники императора, не хотевшие отречься от христианской веры, освобождены от смертной казни, но они сосланы в Елеутскую Татарию.

Аббат Менгет, французский миссионер, агент в Кантоне миссионеров своей нация, находящихся в Китае, утверждал, что гонение на христиан теперь не столь жестоко, хотя за миссионерами, коим позволено остаться в Пекине, и надзирают с великою внимательностью, и хотя приезжающих вновь миссионеров строго запрещено впускать во внутренность государства. Во время бытности нашей в Кантоне привезены туда в начале января два французских миссионера, которым предлежал путь в Макао. Они жили прежде в сем месте пять лет, ожидая позволения на прибытие в Пекин. Наконец, оное прислано и они туда отправились, но, находившись в близком расстоянии уже от столицы, получили повеление возвратиться опять в Макао.

В бытность их в Кантоне, продолжавшуюся только два дня, запретили им выходить на берег, но приятелям и знакомым посещать их позволяли. На привезшем их судне написано было большими буквами, что они посланы по повелению императора для отправления их в свое отечество. Впрочем, миссионеры сии хвалили очень обхождение с ними китайцев, ибо их везли и содержали на императорском иждивении и поступали с ними нестрого. Путь их, говорили они, был бы даже приятен, если бы предназначение их через то не разрушилось. Теперь не осталось им более ничего, как возвратиться в Европу. Ибо сомнительно, чтобы они когда-либо успели в своих предприятиях.

Кантон, великий торговый город, достоин любопытства иностранцев наипаче потому, что в нем видеть можно народы почти целого света. Кроме всех наций европейских, находятся там природные большей части торгующих стран Азии, как-то: армяне, магометанцы, индостанцы, бенгальцы, персы[169] и прочие. Они приходят более в Кантон морем да Индии и возвращаются тем же путем обратно. Многие из них, подобно европейцам, имеют в Кантоне своих агентов, живущих там беспрерывно, не так как агенты европейских наций, которые летом должны жить в Макао.

Магометанские в Кантоне купцы, хотя и такие же там иностранцы, как и европейцы, однако имеют позволение приходить в самый город. Один из них весьма умный человек, говоривший не худо по-английски, рассказывал мне (что подтвердили после и многие другие) о двух россиянах, пребывающих в Кантоне не по своей воле. Они находятся там уже 25 лет и, вероятно, останутся до конца жизни. Магометанин звал их обоих очень хорошо и говорил, что один из них красивый, высокого роста человек, имевший, невидимому, отличное воспитание. Когда он спросил сего однажды, каким жребием захвачен он в Кантон? Тогда ответ его состоял в пролитии обильных слез. И сие доказывает, что он не из простого состояния. Они оба не содержатся в темнице, и имеют позволение прохаживаться свободно в так называемом Татарском городе, но только не смеют преступить назначенных пределов.

Одного принудил наместник за четыре года назад даже жениться. Магометанин известил их о нашей к ним близости, но я почитал слишком отважным делом, чтобы с ними увидеться или постараться об освобождении их из неволи, хотя и помышлял о том часто с чувствованием великого любопытства и сожаления.

Познакомившийся со мною довольно сей магометанин сообщил мне также любопытные известия об одном странном и в своем роде достопримечательном человеке, который во время бытности нашей в Кантоне являлся ежедневно на улицах для оказания перед народом дел, приписуемых святости. Он был по происхождению своему индостанец, уроженец города Делли, принадлежавший к разряду людей, которых называют индийцы факирами. Сии странствуют там повсюду и обращают на себя своею набожностью и презрением всех благ земных внимание и удивление народа, признавающего их святыми. В продолжение десяти последних лет странствовал сей факир по восточной части Азии, Пегу, Сиаму, Кожин-Китаю и Тонкину, из коего прибыл в сентябре прошедшего года в Макао, где, не хотев отвечать ни на один даже вопрос, был связан и посажен в темницу. По перенесении с величайшим равнодушием всех причиненных ему чрез пять дней огорчений, получил он свободу и отправился в Кантон.

Я видел его, или ходящего медленными шагами по улицам, или стоящего у угла какого-либо дома, окруженного толпою зрителей и шалунами мальчишками, которые беспрестанно над ним издевались, толкали, царапали, щипали и бросали в него апельсинными корками, на что он не только не изъявлял никакой досады, но еще и оделял их плодами и деньгами. Живущие в Кантоне магометане признают его святым действительно, чтут с благоговением и помогают ему деньгами. Знакомый мне магометанин говорил (хотя, впрочем, едва ли тому верить можно), что сей факир имеет довольные сведения, говорит хорошо по-персидски и арабски и разумеет преимущественно так называемый придворный язык дельский. Он посещает только одних магометан, здесь живущих. Если кто просит его садиться, то он вдруг удаляется и никогда уже опять не приходит.

За шесть лет назад питался он одними листьями и кореньями. Ныне же ест все, но с величайшей умеренностью. Образ мыслей его состоит в том, чтобы обузданием страстей своих сделать себя ни от кого независимым. Потерять терпение, объявил он, и казаться недовольным, было бы величайшее для него несчастие. Он не только не избегал случаев, но искал даже оных к испытанию своего терпения, и переносил все причиняемые ему оскорбления с твердостью стоика. Остановившись на одном месте, представлял он совершенного истукана, не шевеля никаким членам своего тела и не изменял нимало вида в лице, сколько бы его не раздражали. Он обращал только взор свой книзу тогда, когда смотрел кто ему в глаза пристально. Холод и жар переносил так, что нельзя было не удивляться.

В месяцах декабре и январе бывает в Кантоне очень холодно, ртуть в термометре опускается нередко ниже точки замерзания[170], но он ходил по улицам нагой, без всякого прикрытия. Строение тела его (было статное, рост более среднего, глаза острые, черты лица правильные, цвет тела темный, какой обыкновенен северным индостанцам, волосы весьма курчавые. Он ходил совершенно голый; вся одежда его состояла только из куска толстого серого холста, прикрывающего лядвии его до колен. По словам знакомого магометанина он старается, сколько возможно, избегать, чтобы не обращать на себя особенного внимания людей и для того не остается долго на одном месте, а переходит из одного в другое попеременно. Однако ежедневное его показывание себя на улицах служит явным доказательством, что факир сей, равно как и все вообще сего состояния люди, главным имеют предметом возбуждать к себе внимание других.

Знакомый магометанин по сообщении мне известий о сем странном человеке, удивил меня немало, предложив, чтобы я взял его с собою в Россию. Путевые издержки хотел он заплатить мне совокупно со своими, живущими в Кантоне единоверцами и казался быть предуверенным, что факир будет представлять в России роль немаловажную. Я отказал ему в том и причинил тем факиру немалое оскорбление.

Состояние европейской торговли в Китае подверглось в продолжении последних 20 лет великим переменам. До революционной французской войны, кроме России и Германии, имели все европейские державы участие в знатных выгодах оной, но при всем том англичане по принятии в 1784 г. новых мер[171] вывозили из Кантона китайских товаров более, нежели все прочие европейцы совокупно. Соделавшиеся тогда недавно независимыми американцы начали участвовать также в сей торговле[172] и усилились в оной столько, сколько другие нации, кроме Англии, ослабели. Их соперничество не может однакож угрожать подрывом английской торговле, как то прежде думали, потому что вывозимые англичанами из Кантона китайские товары все расходятся или в самой Англии, где, известно, употребляется чрезвычайное количество чая, или в пространных их Ост- и Вест-Индских колониях в Америке и Новой Голландии.

После англичан были первые «голландцы, производившие торг в Кантоне, но они не посылали туда никогда более пяти кораблей ежегодно, хотя близость богатых их колоний на Яве (не говоря о владении на Малакке, Банке, Суматре и Борнео, из коих можно было бы привозить в Китай корицу, перец, свинец, птичьи гнезда и другие вещи) и могла бы много им способствовать к распространению сей торговли. С 1795 года не приходил в Кантон ни один корабль голландский. Впрочем, они в ожидании лучших времен продолжают содержать там свою факторию и шести членам оной доставляют каждый год жалование, кои, хотя и не имеют никакого дела, но по прежнему обычаю приезжают в Кантон в ноябре месяце, а в феврале возвращаются обратно в Макао.

Французы не производили никогда с прилежанием китайской торговли, которая со времени революции совсем пресеклась. Испанцы могли бы торговать с Китаем поблизости Филиппинских островов своих весьма выгодно, но они посылали в Кантон редко более двух кораблей, а часто и ни одного не приходило. Со времени последней войны их с Англией, сей торг совсем прекратился, выключая несколько малых судов, приходящих и теперь еще из Манилы в Амой на юго-восточном берегу Китая.

Португальцы, владея городом Макао и будучи свободны чрез то от корыстолюбивых притязаний правительства и таможенных чиновников, равно и от великих издержек, каковые принуждены платить другие нации в Вампу, могли бы привести сию отрасль своей торговли в цветущее состояние, однако они довольствуются тем, что отправляют ежегодно в Европу только два или три малых корабля и от пяти до шести в Бенгал, но привозимые грузы последними принадлежат англичанам, которые посылают из Бенгала в Кантон свои товары под португальским флагом. Торговля шведов с Китаем со времен нового о китайском торге постановления в Англии и войны Швеции с Россией, в которую взял король у Готтенбургекой компании великие суммы денег, сделалась очень слабою. Впрочем, они и прежде того не посылали никогда в Кантон более двух или трех кораблей ежегодно; но потом только по два, а часто и по одному, иногда же и ни одного. В 1805 г. не приходили шведы в Китай вовсе, а теперь, как то я узнал, уничтожилась даже и Готтенбургская компания.

Датчане производят торг свой с Китаем весьма порядочно и хозяйственно, но и они не отправляли никогда в Кантон более двух кораблей. Жребий Австрийской императорской Ост-Индской компании в Остенде известен. Хотя и после сего бывали в Кантоне корабли под австрийским, также под рагузским, генуэзским, тосканским, гамбургским и бременским флагами, однако оные посылались на счет купцов английских, которые, не принадлежа к Ост-Индской компании, исключительно пользующейся сим единоторжием, не могут иметь в том сами собой участия.

Из всего краткого обозрения настоящего состояния торговли, производимой европейцами с Китаем, явствует, что торг англичан[173] и американцев довольно немаловажен, и что последние в короткое время чрезвычайно усилились: Американские приходящие в Кантон корабля гораздо менее кораблей других торгующих там держав, но напротив того оных приходит туда от 40 до 50 ежегодно. Им не препятствует никакое время года и они приходят и отходят всякий месяц. Большая часть оных приходит от северо-западного берега Америки с пушным товаром, «а который в недавнее время цены хотя и очень унизились[174], однако, невзирая на то, покупают оный также охотно, как и хлопчатую бумагу, олово и опиум. Американцы приходят также многие прямо из Америки и Европы. Сих грузы состоят в наличных деньгах и европейских, американских и вест-индских произведениях, как-то: французской водке, роме, вине; корабельных материалах: смоле, мачтах, железе, такелаже и пр.

Некоторые из них заходят в Батавию и к мысу Доброй Надежды и привозят оттуда целые грузы арраку и вина для кораблей, стоящих в Кантоне. Они берут вместо того китайку, фарфор и шелк, а наипаче чай, в получении которого никогда не бывает затруднения. Магазины китайских купцов наполнены всегда чаем, а потому и продается оный не только для покупающего выгодно, но товар, получаемый вместо оного, ценится всегда выше. Китайка и шелк почитаются в Кантоне, как наличные деньги, на которые купец неохотно покупает. Если нет довольной причины сомневаться в достоверности, то китайские купцы, чтобы сбыть скорее с рук свой чай, дают оного охотно даже в долг целые грузы. Почему американцы и берут сей товар преимущественно; ибо они имеют притом выгоду, что продают свои товары дороже, скорее оканчивают свои дела, и, не медля, отправляются в обратный путь.

Последнее обстоятельство в Кантоне особенно важно, потому что тамошнее пребывание сопряжено с великими издержками, а сверх того и для здоровья вредно. Употребление чая в Америке сделалось столь же всеобщим, как и в Англии, почему и расходится оного там весьма великое количество, но если американские купцы не надеются продать всего взятого в Кантоне чая в своем отечестве, в таком случае отправляют во Францию, Голландию и в порты северной Германии.

Американцы предприимчивостью в торговле едва ли не превосходят все прочие нации. Они, будучи искусными мореходами, употребляют на кораблях своих меньшее число матросов, нежели другие народы, и, мне кажется, что превзойти их в том невозможно. Корабли их построены с отличным искусством и ходят скорее даже некоторых военных. Я знал в Кантоне корабельщиков, кои плавание свое из Кантона в Америку и оттуда обратно оканчивали в 10 месяцев. При нас пришел в Кантон в исходе декабря американский корабль «Фанни», который совершил плавание свое в один год из Кантона в Филадельфию, оттуда в Лиссабон, а из сего в Кантон обратно. Выгрузка и нагрузка сего корабля долженствовала быть произведена в каждом порту с чрезвычайной поспешностью, ибо он на обратном своем в Китай плавании, по причине противного муссона, должен был плыть восточным проходом, т. е. через северную часть Великого океана около островов Пелевских.

При отбытии нашем из Кантона готов был корабль сей опять уже к отплытию в Филадельфию; пребывание его в Кантоне продолжалось только пять недель. Американцы умеют пользоваться всякою выгодою, по торговле им представляющеюся. Мы видели один из их кораблей, пришедший в Кантон с дорогим грузом, состоявшим в сандальном дереве, привезенным корабельщиком с одного из островов Фиджи, которые не только опасны по своему положению, но и по жестокости людей, оные населяющих. Имеющий менее предприимчивости, нежели американец, не отважился бы пристать у островов сих. У оных вовсе нет надежного якорного места. В декабре 1804 г. разбился у островов один английский корабль, с коего не спаслось ни одного человека.

Прибывшие от оных в Кантон американцы находились также в великой опасности сделаться жертвою жестокости тамошних жителей. Они имели на своем корабле несколько человек с близ лежащего острова Тонга-Табу, сопровождавших их к островам Фиджи. Сии, едва только вышли на берег, немедленно были умерщвлены островитянами все, кроме одного мужчины и одной женщины, на корабле остававшихся, которые привезены потом в Кантон. Сандальное дерево в Китае дорого и покупается наперехват. Корабельщик продал груз свой, стоивший ему только трудов и времени, употребленных на рубку, весьма выгодно.

Из разных сортов лучшей доброты чая вывозят американцы и англичане весьма мало. Первые берут из разборов зеленого, особенно гайзон, называемый кантонскими купцами молодым гайзоном, которого пикул продается там от 36 до 40 телов, т. е. фунт от 60 до 70 копеек. Англичане и американцы покупают в Кантоне более всего сорта чаю конго и боги. Последний есть самый худший, но оного употребляется весьма много в Англии простым народом, для коего сделался чай также нужною потребностью. Конго и боги смешивают в Англии и в таком виде наиболее продают оного. Цена боги в Кантоне маловажна, 10 к 12 тел пикул, т. е. 18 и 20 копеек фунт.

Если бы торг россиян с Кантоном утвердился, чего ожидать, кажется, не невозможно, в таком случае привоз в Россию дешевого чая мог бы сделаться благотворением для недостаточных жителей сего государства, которые, привыкнув мало-помалу к сему здоровому напитку, вероятно, начали бы употреблять менее вина горячего. Сей предмет не недостоин, по-видимому, внимания и самого правительства; поелику преподает средство к отвращению вредных последствий, происходящих от неумеренного употребления вина горячего. Почти все российские провинции изобилуют медом, который заменяет весьма удобно употребление при чае сахара. Российский народ может привыкнуть скоро к чаю, который кажется быть по его вкусу, как то я испытал на корабле своем.

Служители «Надежды», выключая немногих, отказались охотно все от своей порции французской водки и арраку, чтобы получить только вместо того порцию чая, которого, когда причины не было беречь воду, приказывал я давать в день по два раза. Когда же воду на чай получали они в день однажды, то собирали для того дождевую, хотя она и очень крепко отзывалась смолою. И так не невероятно, что введение употребления чая между простым российским народом может быть удобным и послужит хорошим средством к некоему воздержанию от горячего вина. Тщеславие может возыметь при том также некое содействие.

Я полагаю, что простой человек, если не совсем еще испортился, захочет лучше выпить дома чашку чаю, а особливо когда посетит его приятель, нежели итти в кабак за горячим вином. Употребление чая во флоте и в госпиталях должно преимущественно быть одобряемо. Чай есть вообще весьма здоровый напиток и одно из лучших средств противоцынготных. Оный для больных на корабле особенно полезен; для такового употребления дешевейшие сорты, как то боги и конго, суть удобнейшие. При непосредственном торге России с Кантоном привоз боги необходим и по другой причине. Чай, как известно, подлежит удобно порче, а потому и нужно грузить его весьма осторожно. Если груз корабля состоять будет из одних лучших сортов, то нижняя часть, лежащая на балласте, должна неминуемо повредиться. Для избежания сего кладут англичане всегда вниз во всю длину корабля чай боги. Испортившиеся несколько ящиков оного составляют потерю маловажную, вознаграждаемую сохранением лучших сортов.

Между худшими и лучшими сортами чая есть много средних, которые могли бы, уповательно, продаваться в России. Купцы, находящие в торге чаем свои выгоды, следовательно и обдумавшие уже предмет сей, утверждают, что в России расходятся только сорта лучшие, потому что поселяне и ремесленники не пьют чай почти вовсе, а дворяне и купцы употребляют сорта лучшие; но я, не отвергая, впрочем, сего, полагаю, что чай соучонг, коего стоит фунт в Кантоне от 60 до 70 копеек, и конго, продаваемый там не выше полтины, мог бы хорошо расходиться в провинциях, лежащих около Балтийского моря. В сих провинциях роскошь еще не так усилилась, чтобы не пили и другие сорта чая — пагу и императорский, а употребляются дешевые сорта, коих, думаю, расходится там по пропорции более, нежели во внутренних губерниях[175].

Но если привозимое из Китая все количество дешевого чая не возможет сбываться с рук в России, тогда товар сей не трудно будет продавать в северных портах Германии или даже и в Швеции, где китайский торг едва ли скоро опять восстановится. В последнем случае единственными могут быть соперниками американцы и датчане, но я не сомневаюсь, что торг россиян с Кантоном должен быть успешнее датского, если только производиться будет с таковым же порядком, какой наблюдают последние. Датская Ост-Индская компания похваляется как весьма благоучрежденная: цветущее оной состояние доказывает, что ей приписывают то не несправедливо. Многие годы уже сряду до 1807 г. приобретают акционеры сего общества по 30 и 40 процентов.

Кроме чаю, китайка и шелк суть такие товары, которые могут продаваться в России всегда надежно и выгодно; фарфор того не обещает. Низкие работы оного весьма худы; высокие же слишком дороги. Одни американцы вывозят из Китая фарфор в довольном количестве, потому что нет большой разности между перевозом из Китая и из Англии в Америку, и он нужен для баласта; впрочем, английский фаянс перед низкими разборами китайской каменной посуды имеет великое преимущество как по своей доброте, так и по лучшему обрабатыванию. Аптекарские припасы, лакированные вещи, куклы, конфеты и тому подобное составляют столь маловажные товары, что оных к грузу корабля никак причислять не можно, для коих не должно терять ни одной минуты времени. Сии мелочные товары могут украсить небольшую лавочку, но в магазинах большого торгового общества они не считаются приличными. Английская Ост-Индская компания не вывозит из Кантона ничего более, кроме чаю и некоторого количества необработанного шелку. Торг упомянутых выше мелочных товаров предоставляет она офицерам и матросам своих кораблей.

Итак, если лучшие и худшие сорта чаю, китайка и шелк могут быть привозимы в Россию ежегодно с надеждою на выгодную оных продажу, то торговля с Кантоном сделалась бы и в сем одном отношении уже важною, но ежели принять в рассуждение и нужное при том сообщение с российскими, азиатскими и американскими владениями, продукты коих не могут быть все распроданы в Кяхте, тогда важность оной усугубится; следовательно, предмет сей без особенной политической причины и не должен оставаться без внимания.

Теперь намерен я упомянуть кратко об образе торговли, производимой в Кантоне европейцами. Она предоставлена исключительно сообществу китайских купцов, называемому Когонг или просто Гонг. Как скоро приходит корабль в Вампу, то первое предлежит начальнику оного попечения найти купца, сочлена сего сообщества, который бы, сообразно с постановлением китайского правительства, принял на себя за корабль поручительство. Обязавшийся тем ответствует за все, до корабля касающееся. Правительство имеет дело только с ним одним, который называется купцом благонадежности.

В первую бытность мою в Кантоне в 1798 г. правительство наложило на такового купца благонадежности английского корабля, пришедшего из Индии, великую денежную пеню за то, что свезен был ошибкою на берег один ящик опиума и открыт в таможне[176]. Корабельщика не подвергли при том никакой ответственности. Груз корабля продается обыкновенно таковому купцу благонадежности. Хотя и не запрещается найти и другого купца, если первый будет давать за груз низкую цену, однако сего никогда почти не делают. Некоторые из американцев не захотели было последовать сему правилу, почти законом в Кантоне сделавшемуся, но они имели от того худую выгоду.

Продающий и покупающий товары посредством другого купца, а не через своего поручителя, теряет весьма много времени. Испытавшие то американцы производят теперь торг свой единственно через купца благонадежности. Гоппо вынуждает у поручителей за каждый приходящий корабль немалую сумму денег, предполагая, что оные от продажи и покупки товаров получают великий прибыток. А посему и не может приходить в Кантон ни один корабль, не имеющий какого-либо груза. Если бы на «Надежде» не было 400 морских бобров, то не позволили бы ей притти в Вампу. Всякий корабль, приходящий от северо-западного берега Америки с мягкою рухлядью, платит сверх пошлины 5000 пиастров, вместо подарка.

Покупающий груз китаец объявляет тотчас при заключении торга, что таковая сумма должна быть дана Гоппу. Не соглашающийся на сие, или получает за груз менее, или подвергается тому, что Гоппо выбирает для себя самую лучшую мягкую рухлядь, а потому и платят охотнее требуемую сумму. За груз «Невы» взял Гоппо 7000 пиастров, ибо он узнал, что морские бобры были на ней лучшие, нежели привозимые американскими кораблями, и что между прочим находились и черные лисицы. Товар свозится на берег не прежде, пока купец (благонадежности не разделается с Гоппом. Если продавец будет недоволен условленною ценою и не найдет никого, кто бы дал более, тогда позволяется проданный товар взять опять на корабль, но в сем случае должно платить в другой раз пошлину, как то случилось при взятии назад некоего числа мягкой рухляди, принадлежавшей к грузу «Невы». Форстер утверждает несправедливо, что будто бы свезенный товар на берег ни под каким видом уже не может быть взят обратно. Он, говоря о купцах Гонга и сравнивая их с прочими китайцами, несправедливо уверяет также, будто бы первые, что хотят, то и делают, и что груз корабля не может быть продан никому другому, кроме купцу благонадежности[177].

Панкиква, отец нынешнего первого купца Гонга, был тот самый, который представил правительству план к учреждению сей компании, столь вредной для европейцев и чрезвычайно выгодной для ее сочленов, приносящей сверх того многие миллионы доходов таможенному начальнику. Его старанием утверждена в постановлениях для сего сообщества также статья, коей отменено взаимное всех сочленов поручительство в верном всегда платеже капиталов купцов европейских, что для него, имевшего великое богатство, было весьма важно. Ныне, если купец Гонга не хочет или не может платить долгов своих, представлено требовать удовлетворения чрез правительство, чем сочлены Гонга и разнятся от прочих кантонских купцов, на которых нельзя жаловаться, когда обманут. Число членов сего товарищества не есть определенное.

В прежнюю бытность мою в Кантоне считалось их восемь, ныне же одиннадцать. Гоппо определяет членов по своей воле и получает за то великие деньги. Каждый принимаемый платит ему от 30 до 60 тысяч телов, т. е. от 45 до 90 тыс. пиастров. Лукква, бывший нашим купцом благонадежности, сделавшийся недавно членом Гонга, заплатил 30 тыс. Купцы Гонга подложат сверх того беспрестанным притязаниям главного таможенного чиновника, который ежегодно сменяется, а потому и не упускает времени не только собрать для себя именно, во И приготовить знатные денежные подарки для императорских министров. Итак, их и нельзя по настоящему обвинять за то, что они стараются расходы сии вынудить от европейцев, в чем поступают по введенным уже законам и правилам, в прочих же делах своих столько же честны и совестны, сколько и купцы европейские. Известия о бессовестных обманах китайских купцов не относятся к сочленам Гонга. Сии не иначе могут поддержать свое положение, как особенно честными поступками в торговле.

Чрезвычайное множество отправляемых в короткое время товаров делает невозможным осмотреть все вещи порознь. Привозимые европейские товары, как то английское сукно и камлот, зашитые в тюках, посылаются равномерно без осмотра во внутренность (Китая. Нигде в целом свете не поступают торгующие с большей взаимной доверенностью, как в Кантоне. От сего и происходит необычайная скорость в оборотах. Двадцать и более одних английских кораблей, величиною от 1200 до 1400 тонн, выгружаются и нагружаются в два месяца[178].

Хотя и оказалось, что с первыми, бывшими в Кантоне, российскими кораблями поступлено не весьма приязненно, но сие было следствием недоразумения, от других причин происшедшего. Как, по моему мнению, торговля Американской компании не может быть в цветущем состоянии без торговли с Кантонам, а по сие время российские суда не имеют от китайского правительства позволения ходить в Кантон, то и надлежит, не упуская времени, выходить сие позволение как можно скорее, дабы при заключении всеобщего мира суда Американской компании могли тотчас с грузом мягкой рухляди отправиться в Кантон, и не были принуждены обходить полсвета с каменьями. Нельзя сомневаться, чтобы россиянам не позволено было торговать в Кантоне наравне с прочими нациями.

Политическое состояние России и ее сопредельность могут быть столь сильными побудительными причинами для робких китайцев, что они не осмелятся противодействовать тому настоятельно с упорным своенравием. От них нельзя не ожидать позволения к производству торга и другим путем, кроме Кяхты. При настоятельных требованиях не замедлят, отложив всякое упорство, согласиться. Сколь мало можно иметь в делах с китайцами успеха посредством кротости и снисходительности, тому представляет голландское, случившееся в 1795 г., посольство неоспоримые доказательства.

Перед отходом нашим из Камчатки в Китай получил я из С.-Петербурга от статского советника Вирста несколько вопросов, касающихся до состояния государственного в Китае хозяйства и торговли в южных оного провинциях с тем, чтобы я во время пребывания своего в Кантоне постарался собрать о том известия и сообщил бы ему оные. Сколько я ни усердствовал об удовлетворении его желания, но не мог иметь в том желаемого успеха. Обращавшись с природными китайцами, находил, что они по малознанию своему в английском языке разумели меня худо, а сами объяснялись и еще хуже, главнейшее же затруднение состояло в том, что они не имели сведений о предметах, о коих я старался изведать.

Пребывающим в Кантоне европейцам обязан я некоторыми на сии вопросы ответами, кои поместить здесь почитаю небесполезным, хотя нечто из того сделалось известным уже и из прежних описаний Китая. Намерение Вирста клонилось особенно к тому, чтобы получить через меня подтверждения или опровержения и объяснения многих распространенных уже известий о хозяйственных учреждениях Китайского государства.

1. Как велики в Китае обыкновенные на занимаемые деньги проценты и какова разность между залогом и доверенностью к лицу занимающего?

Ответ. В Кантоне платят по 12 и 18 процентов, судя по обстоятель ствам и благонадежности должника и заимодавца.

2. Существует ли рабство или временное подданничество?

Ответ. Не существуют. Китаец родится свободным. Знатный и богатый должны нанимать людей для услуги и работы. Впрочем, весьма обыкновенно, что родители продают детей своих; только мужского пола реже, нежели женского, но и сии остаются в неволе до совершеннолетия, по достижении коего делаются свободными. За женский пол, который в Китае, равно как и во всех восточных землях, не пользуется одинаковыми преимуществами с мужчинами, не вступается полиция строго; а потому проданные дети сего пола остаются по большей части во всю жизнь свою в рабстве.

3. Есть ли в Китае великие богачи из частных людей? Владеют ли они обширными поместьями, или имение их, яко торгующих, состоит в товарах?

Ответ. Богатейшие из частных людей в Китае суть обыкновенно торгующие, а наипаче некоторые из содержателей соляного откупа. Соль составляет одну из важнейших частей доходов китайского правитель ства. В каждой провинции находится сообщество купцов, коим предоставляется единоторжие в продаже соли. Они по мандаринам важнейшие лица в целом городе. Они одни пользуются правом носить оружие, держать вооруженные лодки, входить во всякий дом с обыском, если подозревают, что хозяин имеет соль, которая не у них куплена. За ними следуют, яко богачи из частных людей, сочлены Конга. Имение Панкиквы, первого купца сего сообщества, полагают в 4 миллиона телов, или в 6 миллионов пиастров. Владетелей обширными поместьями в Китае, сказывали, совсем не имеется.

4. Употребительны ли в Китае по торговле векселя, или ассигнации, и какие по сему существуют законы?

Ответ. Торгующие векселей не употребляют, как то делают европейцы; следовательно, и нет на то законов. Вообще случается очень редко, чтобы один китаец занимал у другого деньги. В государстве, в коем богатство удобно может быть виною несчастия владеющего оным, стараются скрывать свое имение. Сам Панкиква, будучи весьма тщеславен, неохотно говорит о великом своем богатстве. Впрочем, переводы денег между торгующими китайцами неизбежны; а для того и употребляют расписки, но они по настоящему состоят только в засвидетельствовании получения денег и обещания уплаты в определенное время. Если случится, что должник не платит и веритель принесет на него жалобу мандарину, то сей, удовлетворившись в справедливости требования, принуждает его к платежу или сильно действующей в Китае бамбу, или налагает запрещение на имение и удовлетворяет из оного верителя. Однако китаец приносит весьма редко жалобу на должника своего. Он охотнее ждет долгое время, в надежде каким-либо образом получить ему принадлежащее. Сему главною причиною то, что мандарин требует обыкновенно за труды свои половину долга, в случае же на то несогласия, не принимает жалобы.

5. Есть ли гильдии и цехи, каковы оных постановления?

Ответ. Все ремесленники разделяются на общества, из коих каждое имеет своего старшину. В Кантоне разные мастеровые живут даже в особенных улицах, так, например, в одной портные, в другой сапожники, в третьей стекольщики, в четвертой аптекари и т. д. Они делают и особенные свои празднества, для коих нанимают обыкновенно комедиантов и обнародывают, что в такой-то день в таком-то цехе будет зрелище, к которому допускают всякого безденежно.

6. Где и сколько знатные ярмарки, торговые места и склады товаров? Из каких портов производится торговля с Японией, Филиппинскими и Зондскими островами и берегом Индии?

Ответ. Важнейшие пристани в Китае для иностранной торговли суть: Кантон на южном берегу; Амой на юго-восточном, в провинции Фокиен; Нингпо на восточном, в провинции Чекианг, в недалеком расстоянии от острова Чузан. Из Кантона плавают китайские джонки в Малакку, Батавию, Сиам и в разные места, сопределенные Китайскому морю; из Амоя — к Филиппинским и Ликейским островам; из Нингпо — в Японию и Корею. Взаимный между пристанями сего государства торг производится почти повсюду. Все великие города служат местами для складки товаров по внутренней торговле и для мануфактур своей провинции, а особливо находящиеся у великих рек и каналов.

7. Употребляются ли в Кантоне прейскуранты?

Ответ. Употребляются, но только на европейских языках.

8. Каково учреждение почт? Заведены ли оные порядочно во всем государстве и может ли всякий оными пользоваться?

Ответ. Порядочная почта учреждена только между Пекином и Кантоном, коей всякий пользоваться может, но посылаемые по оной письма распечатываются и рассматриваются; кроме сей почты, нет другой во всем Китае. Во время нужной переписки, нет иного средства, как только отправлять нарочного или поручать проезжающим.

9. Дворянство в Китае одно ли личное или есть и наследственное?

Ответ. Одно личное. Чин мандаринский и разные другие даются по воле государя или его министра. В Японии совсем тому противное; там все должностные чиновники пользуются наследственным правом. Однако и в Китае потомки Конфуция наследствуют, сказывают, некое известное достоинство; император, яко неограниченный монарх, может, говорят, также давать чины наслед ственные.

10. Есть ли в Китае великие фабрики, или обрабатываются ли изделия семействами — каковы отношения между мастерами, их помощниками и учениками?

Ответ. В Китае находятся обширные фабрики, как-то, например, фарфоровая близ Кантона; но я думаю, что большая часть шелковых, бумажных и других вывозимых из Китая товаров обрабатывается часто семействами. Я не полагаю, чтобы правительство имело свои фабрики, как то делается в некоторых европейских государствах.

11. Мера и вес во всем ли Китае одинаковы — если же есть разность, то в чем состоит оная?

Ответ. Вес, по объявлению купцов, которых я спрашивал, должен быть одинаков во всем государстве, кроме столицы. Один пикул, содержащий 100 катти, равен 1,45 фунта российского, или 1,33 английского. В Пекине один пикул составляет только 97 катти. Мера длины в Пекине же менее. Пекинский кубит, обыкновенная мера длины в Китае, составляет 8 ½ пунтов, в Кантоне же, в южных провинциях, — 10.

12. Есть ли торговые сообщества, где они, какие их постановления?

Ответ. Мне известны только два торговых сообщества, а именно: Когонг и другое, содержащее соль на откупе, которое разделяется на многие малые, потому что сочлены оных получают от продажи соли великую прибыль. Главное постановление торговых сообществ состоит в том, что сочлены все за одного и один за всех обязаны отвечать правительству. Сие постановление весьма важно по той причине, что корона не может ничего потерять из своих доходов. От сообщества Когонг в Кантоне отвечает правительству один только старейший, или первый купец.

13. Как поступают с банкротами — каковы законы вообще, касающиеся оных?

Ответ. Об образе, каковым поступают с неплатящими должниками, упомянуто уже выше при подобном сему вопросе. Кроме того употребителен в Китае и еще особенный обычай, но, может быть, только в случае неуплаты малых долгов; впрочем, уверяли меня, что оному подлежат и купцы Когонга. Вечер перед Новым годом должен быть сроком окончательного расчета. Кто не уплатил до оного своего долга, того может заимодавец даже бить беспрепятственно, и должник не смеет сопротивляться; может повреждать домашние вещи и разные производить в доме беспорядки. По наступлении полуночи все прекращается; заимодавец с должником мирятся и пьют, поздравляя друг друга с Новым годом.

Следующий образ обыкновенно употребляется при тяжбах: проситель и ответчик избирают порук, приемлющих на себя ответственность за верность дела. Имеющий несправедливую сторону платит поруке большую сумму, ибо как скоро решится тяжба мандарином, то порука наказывается палками за принятие на себя ложного дела. Каллао, или первый министр императора, не свободен также от телесного наказания, а потому оно между китайцами не почитается бесчестным; полученные же деньги суть верны и служат надежным средством к отвращению от себя телесного наказания. Кроме порук, должны обе стороны иметь еще и стряпчих, судьба коих зависит совершенно от гражданского губернатора, который при точнейшем разбирательстве дела все с них взыскивает, и в случае несправедливости строго их наказывает.

14. Производится ли торг более меною товаров, или определяется цена товара так, как у европейцев, посредством денег?

Ответ. Китайцы употребляют в оборотах своих мало наличных денег, да и то одну только монету, ли называемую. Государственные подати платятся произведениями и изделиями. Итак, судя по весьма обширному их торгу, полагать надобно, что оный производится во внутренности государства по большей части меною товаров. Может быть Кантон один только из сего исключается.

15. Введены ли постановленные проценты в торговле и вообще при займодательстве, каковы оные?

Ответ. Постановленные проценты, как то меня уверяли, должны быть 36, которые в северных провинциях Китая и платятся; но в Кантоне составляют оные в год от 12 до 18, как выше сказано.

16. Употреблена ли при гуртовом торге бухгалтерия?

Ответ. Китайские купцы в Кантоне кажутся весьма искусны в ведении книг своих. Обширные их дела требуют великой исправности.

17. Имеются ли при торговле маклеры, браковщики, весовщики и проч.?

Ответ. Правительством учрежденных не имеется. Каждый купец Когонга имеет помощника, который при приеме и отпуске товаров все осматривает, весит, считает, меряет.

18. Перевозятся ли товары в великих количествах сухим путем, назначено ли время для отправления судов и повозок с товарами?

Ответ. Все товары перевозятся по рекам и каналам, сухим же путем, думаю, не производится того вовсе. Весьма сомнительно, чтобы в известные времена отправлялись суда правильно.

19. Извещают, что в Китае поселянин столько же предпочтителен перед ремесленником, сколько у нас последний перед первым, и что каждый китаец ревнует или приобресть какое-либо поместьице, или взять землю на откуп, что дают на довольно выгодных условиях, ежели нанимающий имеет достаточную благонадежность, — справедливо ли это?

Ответ. На сей вопрос должен я взять из Баррова путешествия. По ученом и государственном чиновнике следует поселянин непосредственно. Купец, художник и ремесленник гораздо ниже его. Китайский воин обрабатывает сам землю, духовные также, если оные при монастыре имеются. Император почитается единственным земли владетелем. Поместье у содержащего оное на откупе никогда не отнимается, если он платит исправно. Откупивший земли более, нежели обработать может со своим семейством, отдает в наем другому за половину подати, которую вносит всю сам в казну. Большая часть бедных поселян в Китае упражняется в земледелии, нанимая землю у содержащих оную на откупе. Обширных поместьев очень мало, а потому между откупщиками и нет единоторжия хлебом. Каждый поселянин продает произведения свои свободно, где хочет. Всякий подданный имеет право ловить рыбу беспрепятственно в открытом море, у берегов, в озерах, реках и устьях. Помещиков, пользующихся особенными преимуществами, нет вовсе.

20. Главнейшие доходы китайского государя состоят ли в подати с земли? Как велика оная? Платится ли деньгами или произведениями?

Ответ. Десятая часть от всех земных произведений составляет важнейшую подать. По вычислению, полученному лордом Макартнеем от мандарина Чоу-Та-Джина, простирается подать, взимаемая во всех провинциях государства, до 66 миллионов фунтов стерлингов.

21. Кто печется об исправлении и содержании дорог и каналов и каким иждивением то производится?

Ответ. Купеческие суда, проходящие каналами и реками, платят положенную пошлину, которая употребляется единственно к построению и исправлению мостов и шлюзов. О дорогах имеют, думаю, в Китае мало попечения.

22. Подражают ли китайцы европейцам в художестве. Разумеют ли они часы делать?

Ответ. Подражают, но не совершенно. Они делают прекраснейшие художественные вещи из слоновой кости, черепахи и жемчужной раковины. Их утвари из золота и серебра весьма тонки и чисты. Они делают и стенные часы, карманных же сделать не разумеют. В искусстве приготовлять сукно не удалось успеть им также.

23. Говорят, что рабочие люди могут с величайшим трудом только прокормить себя со своим семейством. Ремесленники же нуждаются в том и еще более; сии бегают будто бы по улицам со своими инструментами для испрошения где-либо работы нищенским образом; что приготовление сахара производится бродящими поденщиками; что множество людей живет всегда на воде в судах; что многие едят, будто бы, мертвых собак и кошек. Справедливо ли это?

Ответ. Чрезвычайное многолюдство должно быть виною, что бедный простой народ терпит нередко великую нужду. Всеобщий в государстве голод бывает часто. В Кантоне не очень приметно, чтобы поденщики и ремесленники не находили для себя работу. Впрочем, нищих много и в сем городе, которые, показываясь на улицах в рубищах, представляют вид крайне отвратительный. Что голодные китайцы едят мертвых собак, кошек и даже крыс, тому я имел многократно случай быть сам свидетелем. Я приказал бросить за борт несколько бочек испортившейся солонины до того, что зловоние от оной разнеслось по всему Вампу и долго не уничтожалось. Алчущие китайцы ловили ее с величайшей жадностью и увозили с изъявлением особенной радости. На реке Тигрис у Кантона живет множество народа в лодках. Прочие реки, каналы и озера в сем государстве также обитаемы людьми и при том в некоторых странах столько же почти многолюдны, сколько и самая земля. Однако сомнительно, чтобы внутренние области Китая, не участвующие в выгодах торговли посредством рек и каналов, населены и возделаны были равномерно.

24. Говорят, что многолюдство в Китае не уменьшается. Города населены чрезвычайно; возделанные земли не пустеют. Справедливо ли?

Ответ. Известия о многолюдстве Китайского государства весьма различны. Сонерат полагает 70, а Стаутон по таблицам, полученным лордом Макартнеем в Пекине, по случившемся за год до прибытия его туда народосчислении, 333 миллионов. Иезуит Амиот приемлет почти среднее число из сих двух количеств, ибо он полагает 198 миллионов. Трудно изведать с достоверностью, чтобы многолюдство в Китайской империи столь чрезвычайно, как то объявлено мандарином Чоу-та-джин английскому посланнику. Барро не сомневается нимало о верности упомянутых таблиц. Он доказывает, что китайское многолюдство в отношении к поверхности земли сего государства содержится к английскому = 2: 1, и что таковое содержание в великих городах, как-то: Кантоне, Нанкине, Пекине, где народосчисление должно показываемо быть вернее, сравниваемых с селением английских городов, кажется вероятно.

Кто видел Кантон и по многолюдству сего города с его предместьями будет заключать о населении всего Китая, тот не почтет таблиц мандарина неверными. Впрочем, мне показалось весьма странным о значении в сих таблицах для провинции Печели 644 человека на каждую английскую квадратную милю, между тем как провинции Кианг-Нан, которая по плодоносной своей земле и по выгоднейшему положению в рассуждении внутренней торговли должна быть несравненно многолюднее, только 300 человек. Путешествовавшие по провинции Печели, описывают ее бедною. Сам Барро говорит о ней, что земля бесплодная и обрабатывается нерачительно; жители кажутся нездоровыми и изнеженными, жилища их очень скудны, рыбных ловлей не имеется, климат ради великих летних жаров и жестокого зимнего холода вреден здоровью, отчего умирает ежегодно множество народа; итак, население не может быть многочисленно.

В самой провинции Чекианг, о которой Барро говорит, что земля возделана наилучшим образом, и население чрезвычайно, считается 108 человеками менее на квадратную милю, нежели в бесплодной Печели. Многолюдство в провинции Кантунг, обращающее на себя внимание каждого в Кантон приезжающего, также весьма несоразмерно, ибо в ней полагается 264 человека на квадратную милю, следовательно, более нежели половиною многочисленнее народонаселения последней. Сии сравнения подают мне повод сомневаться о точности таблиц и предполагать неверность в учинении народосчисления провинции Печели. В самых плодоноснейших странах 644 человека на английскую квадратную милю показывают почти уже невероятное население; в Англии считают на милю 120, а в Голландии 198 человек.

25. В каких местах довольствуются другими жизненными потребностями, кроме пшена сарачинского? Где питаются мясом? Что стоит фунт говядины или баранины? Какая разница в ценах между говядиной, бараниной и пшеном сарачинским?

Ответ. Во всем Китае сарачинское пшено и рыба составляют главнейшую пищу. В северных провинциях сеется и пшеница. Говядины и баранины едят мало. Свинины же гораздо более и при том особенно в южных провинциях.

26. Сказывают, что главнейшие доходы императора, которые, по известиям, должны состоять в десятой доле произведений всех земель, разлагаются так умеренно, что не составляют даже и три десятой доли. Справедливо ли?

Ответ. Барро полагает ежегодной подати каждого китайца 4 шиллинга английскими деньгами.

Полуденные наблюдения, учиненные 16 февраля в широте 15°23′ и долготе 246°24′30'', показали течение 14 миль в сутки прямо к северу, каковое направление совсем противно обыкновенному NO муссону. Я сначала приписывал сие положению Макклесфильдовой банки. Однако в следующий день найдено течение 3 мили к северу и 12 к западу при свежем NO ветре; 18 числа в широте 11°21′10'', долготе 249°57′30' оказалось оное к 76°, 21 миля. В 6 часов пополудни того же дня переменили мы курс SSW на StW ½ W для того, чтобы пройти между Пуло-Сапата и Камнем Андрада, долженствующим лежать по Дальримплевой карте в 60 милях на востоке от первого места.

Ветер дул крепкий, почему я, зная, что положение Андрады не определено новейшими наблюдениями, велел убрать все паруса к ночи. К принятию сей предосторожности побуждало меня и то, что мы, в случае сильного течения от SSW, а именно 42 мили в сутки, как то найдено капитаном Кингом, могли бы до рассвета еще попасть на мель Мидлебургову, показанную на Дальримплевой карте в 60 милях к S от Пуло-Сапата, что подтверждают наблюдения и капитана Бальдвина, учиненные в 1786 г., по коим должна лежать она в широте 9°04′ и долготе 109°05′ восточной. В 5 часов утра начали мы держать курс SWtW. В полдень найдено течение к SW 18 миль. Пуло-Сапата мы не видели, в сем случае советуют увидеть Пуло-Тимоану. Февраля 23-го дня на рассвете показался нам Пуло-Тимоан на SWtS, однако пик его виден не был.

В четыре часа пополудни лежала от нас северная оконечность Тимоана прямо на W. По корабельному счислению от полудни, принимая течение к S по полумиле в час, вышла широта сей оконечности 2°56′30''. Принимая прежнее течение, вычислена широта оной 2°48′30''. В 8 часов вечера, быв в довольном расстоянии от Пуло-Вавора, стали держать курс SSO к Пуло-Тотти. На рассвете усмотрели опять четыре корабля, виденные нами уже вчерашнего дня. Оные, казалось, шли к проливу Малаккскому. В 8 часов вечера переменили курс на SO, чтобы дальше обойти Доггерс-банк во время ночи.

Февраля 24-го дня в 6 часов перед полуднем перешли мы через экватор в долготе 253°50′′W. Незадолго перед полуднем усмотрели Пуло-Тотти на SW, а в 2 часа пополудни и Пуло-Докан. От полудня до 3 часов держали курс SWtS, но после того StS, дабы до наступления вечерней темноты еще усмотреть северную оконечность острова Банки, которую в 5 часов и увидели на S. Мы переменили курс свой на SO. Ветер был весьма слаб. Цвет воды казался в некоторых местах желтым, в других же была вода светлая, по коей носилась длинными прямыми полосами рыбья икра, что приметил также и капитан Лесток-Вильсон. Однако мы не нашли в глубине почти никакой перемены. По пеленгам примечено нами сильное течение к югу, почему мы во время ночи и продолжали держать курс SO под малыми парусами, но в следующее утро нашли, к удивлению своему, что оным не увлекло нас ни мало.

Сие приписать, вероятно, следует перемене прилива и отлива. В 6 утра лежала от нас выдавшаяся оконечность острова Банки на W, в то же время другая на SW 20°. Уверясь, что находились в довольном отдалении от камня, виденного французскими кораблями «Ле-Маскарином» 1773, а «Ле-Солидов» 1792 годов, начали мы держать курс к восточной оконечности Банки и плыли до тех пор, пока остров Гаспар не пришел от нас на ост. Сим образом удалиться можно от опасных мест, лежащих к N и NW от Гаспара и пройти между восточной оконечностью острова Банки и каменным островом, который на английских картах назван ради приметных особенно на нем дерев (Tree Island) Древесным островом[181]. В 6 часов вечера лежала от нас восточная оконечность Банки на W. Мы пошли к S, и в 8 часов стали на якорь на глубине 18 саженей; грунт — песок мелкий.

Во время прохода нашего между Банкою и каменным островом, курсом SO½O, не показывал лот ни однажды качества грунта; но как скоро переменили курс к S, то стали находить песок, сначала крупный, а потом мелкий. Сему причиною полагаю я течение, направлявшееся на SSO и SO в час от 1 ½ до 3 миль, которое сильнейшим своим в глубине стремлением или омывало лот, или очистило дно моря до того, что не находилось уже ни песчаных, ни каменных частиц, которые могли бы прилипать к лоту. На рассвете снялись мы с якоря и пошли проливом Гаспаром, между юго-восточною оконечностью Банки и Средним, или Прохладным, островом.

Риф юго-восточной оконечности должен простираться в море на 3 ½ мили; но мы не могли его приметить; оный покрывался, вероятно, по причине прилива, водою. Мы держались от Проходного острова в расстоянии от 1 ½ до 2 миль. Глубина была 27 и 35 саженей. Оная столь великою не показана ни на одной мне известной карте. При слабом ветре не советую я подходить близко к Проходному острову, ради сильного к нему течения, но при свежем ветре можно приблизиться без опасности. В полдень мы совершенно вышли из пролива; погода была пасмурная и сопровождалась то порывами ветра, то безветрием. Мы не могли во весь день взять высоты солнца. В 4 часа сделался свежий ветер от NW, и мы пошли курсом SW, чтобы приблизиться к берегам Суматры.

Ночью нашла туча с громом, бурею и сильным дождем. На рассвете усмотрели мы четыре корабля, уповательно, те самые, кои видели у Пуло-Вавора и кои долженствовали пройти проливом Банка. Я избрал пролив Гаспар потому, что он, кажется, имеет многие перед первым преимущества, хотя им и редко плавают. Плавание проливом Гаспар сопряжено гораздо с меньшими затруднениями, нежели проливом Банка. В нем не нужно останавливаться на якорь более одного раза, как то мы испытали, а можно пройти оным, и ни однажды не бросив якоря.

Напротив того, на проход проливом Банка редко употребить можно менее трех или четырех дней; при всякой перемене прилива и отлива должно или становиться на якорь, или сниматься с оного, что в жарком климате для здоровья людей весьма вредно; большие корабли попадают часто на мель в близости северной и южной сторон острова Лузипара; течение в нем также сильно и очень неправильно; атмосфера, по причине наводняемых берегов Суматры, крайне вредоносна; в проливе Банка обыкновенно начинаются болезни, которые потом в Зондском проливе делаются часто смертельными. При отбытии из Кантона было у нас больных шестнадцать человек, что составляло третью долю всех служителей, но оные, к счастью нашему, во время плавания через Китайское море мало-помалу выздоровляли, и в тот день, когда мы при входе в пролив Зондский бросили якорь, ни одного больного не осталось. Я не думаю, чтобы мы были столько счастливы, если бы предпочли пролив Банка проливу Гаспару.

В 10 часов усмотрели мы низменный берег Суматры, простиравшийся от NW 69° до SW 86°. Мы шли курсом SSO глубину находили 10 и 12 саженей, но оная неожиданно уменьшилась до 6 саженей. Сие заставляло нас опасаться неизвестной здесь мели, но восточный курс вывел нас скоро на большую глубину. Через час после оказалась глубина опять 7 и 6¾ саженей, что принудило нас вторично держать курс к востоку. Из сего, кажется, заключить следует, что если берег Суматры усмотрен будет даже при яснейшей погоде с салинга, то и тогда, проходя между Двумя Братьями[182] и берегом Суматры, не должно держать курса западнее S.

Я полагал здесь сильное течение к востоку, а потому во время ночи и велел держать курс западнее, что и приблизило нас к берегу; полуденные наблюдения показали, однако, после течение прямо к югу в сутки 28 миль. В час пополудни увидели мы с салинга Двух Братьев на SSW. В 6 часов, когда мы находились в середине узкого прохода между сими островами и рифом Шабундер у берега Суматры, небо помрачилось и громовая туча пролила сильный дождь. В 7 часов лежали от нас Братья на ост в расстоянии на 1 ½ мили. В самое сие мгновение нашел жестокий шквал, за коим последовало безветрие, казавшееся быть продолжительным. Посему я сделал сигнал лечь на якорь, что и учинено было в половине 10-го часа на глубине 10 саженей, грунт — ил.

При свежем ветре от WNW и пасмурной погоде снялись мы с якоря на рассвете следующего дня и пошли на SSW и SWtS, дабы сколько возможно держаться берега Суматры и пройти между островами Цупфен и Камнем течения (Strom Rock), что казалось мне быть удобнейшим, нежели проход между берегом Явы и островом Поперечным.

В полдень находились мы в широте 5°38′34' южной. В час пополудни сделался ветер слабым. В то же время прилив, действовавший до сего к югу, переменился и увлекал корабль сильно к северу, что принудило нас в 2 часа лечь на якорь на глубине 24 саженей.

В следующий день дул ветер слабый от S, погода была чрезвычайно жаркая, почему мы и простояли во весь день на якоре. Марта 3-го поутру сделался свежий ветер от NW, я решился сняться с якоря, но едва оба корабля вступили под паруса, как перешел ветер к югу и дул слабо то от SO, то от SW. Течение действовало сильно к югу, однако, я почитал невозможным вылавировать и не хотел решиться бросить якорь на глубине 30 саженей. Около 10 часов настал ветер свежий от SW. При помощи сильного к югу прилива лавировали мы между островами Цупфтен и Камнем течения, лежащим точно на середине прохода между Суматрою и Поперечным островом. Пролив помог нам много, и мы скоро пополудни прошли Камень течения.

Мне кажется, что сей проход имеет большие преимущества перед проходом вдоль берега Явы, где угрожают: весьма опасная мель Брауэрс-Занд, многие рифы и отмели между островами Буттоном (французы называют его Гран-Ток) и Поперечным островом. Хотя в известиях о плавании проливом Зондским о сих опасных местах и упоминается и о действительном существовании их сомневаться не можно, однако оные не показаны ни на какой карте. Канал Цупфтен доставляет еще и ту выгоду, что проход оным гораздо западнее, что для плавания проливом Зондским весьма не маловажно, потому что ветер вместо постоянного NW, каковой от ноября до апреля быть должен, бывает часто от SW и даже иногда от S. Некоторые капитаны английской Ост-Индийской компании советуют проходить сим каналом в случае благополучного ветра, но я предпочитаю его Бантамскому проливу и при противном ветре, если будет благоприятствовать только течение.

В нем предстоит одна только опасность от Камня течения, возвышенного над водою: напротив того, в Бантамском канале по причине рифов, коих положение не точно известно, лавирование может быть весьма опасным. Бесспорно, что корабль, находящийся на середине канала, во время безветрия ради большей глубины подлежит неприятным положениям, но проход вдоль берега Явы, где глубина 50 саженей и грунт каменистый, не менее опасен. Для кораблей, идущих от севера, западный канал выгоднее восточного; для проходящих же от юга, может быть, последний преимущественнее ради муссона, но я и в сем случае предпочел бы первый.

Течение к SW продолжалось до 4 часов, потом обратилось к NO. Признавая обязанностью дождаться «Невы», которая осталась на якоре у Северного острова, принужденным нашелся я искать для ночи якорного места. В половине 8-го часа бросили мы якорь на 32 саженях, грунт песчаный, между островами Кракатоа и Тамарином. Течение оказалось во время ночи к NNO, NO и ONO ½ и ¾ узла в час. В 10 часов следующего утра сделался ветер слабый от NW, при коем снялись мы тотчас с якоря, в несомненной надежде, что «Нева» воспользуется сим ветром, но она, уповательно, имела другой ветер и не показывалась, почему мы должны были и другую ночь простоять на якоре, который и бросили в 7 часов на восточной стороне Кракатоа на 21-й сажени, грунт — жидкий ил.

Прилив оказался ночью весьма слабый к NNO, в час едва полмили. Марта 4-го, в 4 часа пополуночи, подул ветер свежий от NNW. В 5 ½ часов снялись мы с якоря. Свежий ветер, казавшийся быть продолжительным, побудил меня решиться итти в пролив между островами Кракатоа и Принцевым, который при северном ветре преимущественнее пролива между Явой и последним. На рассвете усмотрели мы «Неву» весьма далеко под ветром. Видя, что она не может следовать за нами и что мы разлучиться с нею можем, если я пойду Кракатоа и Принцем, взяли мы курс между сим последним островом и берегом Явы.

В 3 часа пополудни сделался ветер тише, а в 5 часов настало совершенное безветрие и привело корабль наш в крайне опасное положение, ибо мы находились тогда между каменьями, лежащими перед южной оконечностью Принцева острова и Камнем на другой стороне у берега Явы, который Монахом (Fliar) называется. От сего лежит к югу и еще множество великих камней, в близости коих нигде нет якорного места, и к сим-то камням корабль наш несло приливом. Мы спустили два гребных судна, чтобы, сколько возможно, буксиром удалиться от опасности, от которой находились уже не далее одной мили. В 9 часов вечера сделалась зыбь столь сильною, что буксирование совсем не помогало, и корабль приметно несло к каменьям. Мы начали уже страшиться предстоявшего бедствия, но в 10 ½ часов подул слабый ветер от севера и отвратил оное.

Здесь я имел случай собственным моим опытом узнать, сколь неверны карты сего пролива, содержащиеся в так называемом (East India Pilot), изданном в 1803 г. весьма обширном, но очень худом и беспорядочном собрании карт китайских и ост-индских вод, между множеством коих, яко копий со старых неверных карт, теряются, впрочем, некоторые и весьма хорошие новейшие карты. Так, например, на одной из оных показана северная оконечность острова Принца в широте 6°18′; следовательно, по крайней мере, 10 минутами севернее, но южная оконечность напротив того в 6°33′, хотя капитан Кинг и означает широту якорного своего места, находящегося несколькими милями далее к северу от сей оконечности 6°36′15''. Несходственность всех сих карт между собою есть самое лучшее доказательство их неточности.

От 6 до 11 апреля могли мы производить каждый день лунные наблюдения.

Апреля 15-го поутру дул ветер крепкий от OSO, при пасмурной с дождем погоде. Ход корабля под зарифленными марселями был 9 ½ узлов. Но, невзирая на сей свежий благополучный ветер, разлучились мы с «Невою». В 10 часов утра видели мы «Неву» прямо за кормою в небольшом расстоянии под одними марселями. Пасмурность закрыла ее потом скоро. В 4 часа пополудни погода прояснилась, однако, мы не усматривали «Невы» и с салинга. Хотя «Надежда» в ходу гораздо хуже была, но не можно думать, чтобы «Нева» в продолжение шести часов могла пройти мимо нас вперед и скрыться потом вовсе из виду.

Итак, разлучение «Невы» с нами могло не иначе последовать, как что она взяла другой курс, весьма различествующий от WtN, которым мы плыли в 10 часов утра. Я не переменял его до 7 часов вечера и в сие время делал многократно сигналы пушечными выстрелами, а в продолжение ночи жгли мы фальшфеер через каждые два часа, но не получили на то никакого ответа, и мы отчаялись соединиться с «Невою» до прибытия нашего к острову Св. Елены как месту, назначенному для соединения. В полдень при разлуке находились мы в широте 34°55′, долготе 331°. В сии сутки перешли мы через меридиан Санктпетербургский, следовательно, и совершили обход вокруг земного шара.

Апреля 17-го поутру в 8 часов приметили мы перемену в цвете воды, почему бросили лот и нашли глубину 80 саженей, грунт — мелкий серый песок. Сия глубина показывала, что течение действовало сильно к западу. Полуденные наблюдения, в широте 36°00′ и долготе 338°20′, то подтвердили, и сила оного была в последние сутки 17 миль к 5 и 1°20′ к W. Мне кажется, что Реннель один только советует не держаться к берегу, а по направлению течения, означенному на его карте. Следуя его совету, плыли мы от 332 до 340° долготы в параллели 32 ½ и 36 и нашли мнение его весьма основательным, ибо сила течения к W составляла в час 3¼ мили. В 6 часов найдена глубина 75 саженей, грунт — мелкий серый песок; в полночь 90, в 4 часа 105 саженей, грунт — ил жидкий. Последняя глубина показала, что мы перешли уже меридиан мыса Лагуллас.

Апреля 19-го в 9 часов утра усмотрели мы берег на NNO (по компасу). Оный имел вид острова; скоро потом показался гористый берег на NOtO. В полдень широта 35°05′3, долгота 340°31′24'' W. Находившись точно на меридиане самого мыса Доброй Надежды, лежащего по лучшим известным определением в долготе 18°29′ восточной, или 341°31′ западной, удостоверились мы, что погрешность наших хронометров составляла один градус, которая и принята до прибытия нашего к острову Св. Елены. В сем месте встретились мы с американским кораблем, шедшим из Иль-де-Франса; но от оного не получили известия о французской эскадре, крейсировавшей в тамошних водах под начальством адмирала Линоа.

Скоро показался и еще другой корабль, который поднял также флаг американский. Ветер дул свежий от 530; мы держали курс от 4 часов NW, а потом переменили оный на NNW к острову Св. Елены. В широте 29° почувствовали мы холодноватость в воздухе; ртуть в термометре не поднималась и среди дня выше 12°, даже под 27° не показывала она выше 14°; мы приметили, что под 36° широты было теплее. В широте 26°30′ сделался ветер сначала от W, а потом от WSW, и продолжался два дня. Едва перешли мы через южный тропик, то настал настоящий пассат SSO и SO.

Апреля 26-го увидели мы два корабля, один на NW, а другой на NO. Первый признали мы «Невою», но как «Надежда» ходила хуже, то скоро «Нева» ушла опять из виду, и мы ее уже не видели до нашего прибытия в Кронштадт.

Апреля 29-го перешли мы через меридиан Гринвича, совершив от оного к западу 360°; почему я, ради потерянного нами дня, и назвал следующий день вместо 30 апреля 1 мая. В 6 часов вечера 3 мая увидели мы остров Св. Елены на WNW в 40 милях. В продолжение ночи лежали в дрейфе; на рассвете находились от берега в 20 милях. В 9 часов утра послал я лейтенанта Левенштерна на берег для извещения губернатора о приходе нашем; до 11 часов лавировали, а потом пошли на рейд, где в половине 1-го часа бросили якорь на глубине 13 саженей, совершив плавание от Зондского пролива в 58, а от Макао в 79 дней.

В заливе стоял только один английский, купеческий корабль на якоре. Здешний рейд редко бывает так пуст, как при нас случилось. Мы узнали тут, что английского флота капитан Попгам отправился отсюда одними сутками прежде нашего прихода со знатными силами для овладения Буэнос-Эреса. Предприятие, коего ни губернатор, ни жители не одобряли. Мы получили здесь также известие и о недавно начавшейся войне между Россией и Францией.

Губернатор, полковник Паттон, оказал себя весьма учтивым и услужливым. Он принял нас с величайшей приветливостью и готов был доставить нам все, что состояло в его силах. Он приказал отпускать каждый день для служителей наших свежее мясо; а сверх того предлагал и некое количество муки, в которой имели мы великую надобность, потому что запас сухарей наших очень уменьшился, а охотские столько испортились, что я не смел давать оных людям. Но недостаток в муке на острове сделался так велик, что не продавали оной даже и самим жителям. Недавнее овладение мысом Доброй Надежды и отправленная экспедиция к Рио-де-ла-Плата опорожнила все магазины. Принимая сие обстоятельство в рассуждение и надеясь, что, при скором плавании и некоей бережливости, продовольствуемся своим остаточным запасом до Копенгагена, отказался я от предлагаемого.

Кроме острова Св. Елены, неизвестно мне ни одно лучшее место для получения свежих потребностей по долговременном плавании. Рейд совершенно безопасен и удобнее, нежели в заливе Симона и Столовом у мыса Доброй Надежды. Вход, если с осторожностью держаться к берегу, весьма легок, а при отходе нужно только поднять якорь и поставить паруса, чтобы выйти в море. Здесь довольно всякого рода жизненных потребностей, а особливо наилучшего овоща. В два или три дня можно запастись всем достаточно. Портеру, вин, а наипаче мадеры получить можно было в изобилии, равномерно и корабельной провизии, как то: солонины, гороху и коровьего масла; в такелаже нет также недостатка. Наливаться водою весьма удобно.

В одни сутки можно взять все оной количество без малейшего затруднения, а через двое приготовиться совсем к отходу. Остров Св. Елены для кораблей, идущих в Европу, гораздо преимущественнее мыса Доброй Надежды, где приставанье опасно и сопряжено с великою потерею времени. Впрочем, цены жизненным потребностям нигде столько не высоки, как на сем острове. Мы платили за барана в 18 и 20 фунтов по три гинеи, за мешок картофеля в 2 ½ пуда гинею, за курицу и утку по полугинеи, за двадцати яиц по пиастру, за прочее в таковом же содержании.

Военные корабли и корабли английской Ост-Индской компании не платят ничего за приставание и наливание водою[183], но с английских частных купеческих кораблей берут по 5 гиней; с иностранных же вдвое. Иностранцам не позволено ходить вне города, но как он состоит только из одной улицы, то и проход по оной для них крайне ограничен. Прежде не наблюдали постановления сего со строгостью и исключали многих иностранцев, наипаче же естествоиспытателей; ныне же случай возобновил строгость сего запрещения. Один иностранец, быв в самом деле инженером, объявил себя ботаником и жил на острове. Он под разными предлогами продолжал свое пребывание несколько месяцев и понравился губернатору и его семейству столько, что получил, наконец, разрешение осмотреть внутренность острова. Вместо ботанических изысканий снял он планы со всех укреплений.

Корабль, на коем отправился сей иностранец потом в Европу, взят англичанами, которые открыли бесчестный обман его. После сего происшествия наблюдает губернатор возобновленное компанией запрещение, с великою строгостью иногда и против своего желания. По крайней мере, казалось, сожалел он, что не мог позволить нашему Тилезиусу осмотреть растения сего острова. Естествоиспытатель Лихтенштерн воспользовался недавно один исключением, но он, находившись на мысе Доброй Надежды со времени овладения оным англичанами, получил от генерала Берда, тамошнего губернатора, одобрительное письмо, доставившее ему позволение осмотреть весь остров.

Четырехдневное пребывание наше у острова Св. Елены, во всяком отношении весьма приятное, нарушилось печальным и совсем неожиданным происшествием. Второй лейтенант корабля моего, Головачев, благовоспитанный 26-летний человек и отличный морской офицер, лишил сам себя жизни. За час прежде того, при отъезде моем с корабля на берег, казался он спокойным, но едва только приехал я на берег, то уведомили меня, что он застрелился. Я поспешил на корабль и нашел его уже мертвым.

Со времени отхода нашего из Камчатки в Японию приметил я в нем перемену. Недоразумения и неприятные объяснения, случившиеся на корабле нашем в начале путешествия, о коих упоминать здесь не нужно, были начальным к тому поводом. Видев более и более усилившуюся в нем задумчивость, тщетно старался я восстановить спокойство душевного его состояния; однако никто не помышлял из нас, что последствием оной могло быть самоубийство, а особливо перед окончанием путешествия. Я надеялся, что он, по возвращении своем к родителям, родным и друзьям, скоро излечится от болезни, состоявшей в одной расстроенности душевной. На корабле не предвиделось к тому никакой надежды, ибо ни я, при всем моем участии и сожалении о его состоянии, ни сотоварищи не могли приобресть его доверенности. Все покушения наши к освобождению его от смущенных мыслей оказались тщетными. Губернатор дал повеление похоронить′ тело его со всеми военными почестями, принадлежавшими его чину. Английский священник Вилькинсом совершил обряды погребения без всякого затруднения.

По получении мною здесь достоверного известия о начавшейся войне между Россией и Францией, много сожалел я, что Лисянский, не уважив назначения моего, не зашел к острову Св. Елены. Взаимная безопасность требовала непременно находиться теперь нам вместе. Правда, данные нам от французского правительства паспорты обнадеживали безопасностью от неприятельских с нами поступков военных кораблей, однако от каперов могли мы ожидать противное. Сии нередко не уважают даже повелений своего правительства.

В продолжение нынешней войны было много примеров, доказывающих разнообразие их мыслей от начальников кораблей военных. Мы оставили несколько из своих пушек в Камчатке, итак, предосторожность требовала заменить число оных, сколько возможно, в здешнем месте. Я просил о сем губернатора, который, изъявив к тому, свою готовность, осмотрел сам со мною магазины и казавшиеся пушки годными предложил нам немедленно со всеми к ним принадлежностями; однако, по точнейшему осмотрению открылось, что оные не годились, почему мы и принуждены были отправиться в путь со своими 12-ю только пушками. В таковых обстоятельствах не почел я надежным проходить Английским каналом, около коего по большей части крейсируют французские катера. Итак, обошед острова Азорские, направили курс свой к северной оконечности Шотландии для того, чтобы, проплыв между оною и Оркадскими островами, войти в Северное море. Сей путь долженствовал быть продолжительнее, как то подтвердилось и на самом деле: но я признал его надежнейшим по обстоятельствам.

Мая 8-го, поутру, снялись мы с фертоинга, но приглашение губернатора к обеду своему меня с офицерами, в чем мне отказывать ему не хотелось, остановило нас, и мы пошли от острова Св. Елены не прежде, как в полночь, при свежем SSO ветре, который сделался скоро слабым и был причиною, что мы видели остров и в следующее утро, однако, пасмурная погода закрыла скоро его. На пути нашем к экватору не случилось ничего достопримечательного.

Мая 19-го в половине шестого часа пополудни, в широте 23°43′ южной и долготе 23°35′ западной, на NNW расстоянии от 12 до 15 миль представилось нам странное явление, которого, однако, по причине наступившего вечера не могли, к сожалению, наблюдать с точностью, дабы с некоторой основательностью заключить о причинах оного. Поднимавшийся вверх дым, по виденному до высоты мачт корабля, пропадал в короткое время и показывался скоро опять снова, пока совсем не уничтожился. Сие явление не происходило ни от водяного столба, ни от горящего корабля, как то некоторые и из нас полагали. По великой высоте, до каковой дым поднимался, буруном признавать его также было не можно. Горнер думал, что, если не происходило явление сие от преломления лучей солнечных, то оное уподоблялось вулканическому извержению, приуготовляющему, может быть, происхождение нового острова.

Мая 21-го (т. е. 9-го по старому времясчислению), в который праздновали мы день св. Николая, покровителя российских мореходцев, в 3 часа пополудни перешли через экватор под 22°18′30' долготы западной. Переход через экватор в сей долготе, или еще западнее, на обратном пути в Европу, не сопряжен с великою потерею времени, хотя чрез то и удаляемся к западу больше надлежащего, но в обширных плаваниях, простирающихся между великими широтами, несколько градусов в долготе не сделают большей разности. Сверх того, опыт удостоверяет, что далее к западу дуют ветры свежее, восточнее же случается часто безветрие, а посему, плывя далее к западу, имеем ту выгоду, что скорее выходим из нездоровых стран жаркого пояса.

Уважаемый каждым из мореплавателей достойный Дапре, в противность сего моего мнения, не одобряет переходить через экватор на обратном пути из Индии в Европу в такой западной долготе, но он обращал, может быть, внимание более на прямой курс, нежели на сохранение здоровья служителей. Сильно действующее, как известно, восточное течение близ африканского берега, хотя и могло бы поспешествовать на пути в Европу, однако излишняя близость к африканскому берегу, где торнадо[184] и безветрия господствуют попеременно, должна наносить явный вред здоровью.

Простирается ли сие восточное течение к западу до обыкновенного пути от острова Св. Елены к экватору, о том известен мне, кроме собственного нашего опыта, только один пример[185]. Но я, невзирая на то, полагаю, что восточнее сие течение действует хотя не сильно, но, по крайней мере, между мысом Доброй Надежды и 15° долготы западной. Капитан Кук объявляет в третьем своем путешествии сими словами: «что если какой-либо корабль будет переходить через экватор восточнее 15 или 20° от Санкт-Яго, т. е. под 3 или 8 градусом западной долготы, то он найдет к востоку течение столько же сильным, сколько бы он нашел оное к западу на меридиане Санкт-Яго, ибо чем более приближаешься к африканскому берегу, тем сильнее оказывается и действие восточного течения.

Итак, корабли, долженствующие переходить через линию между пределами восточного и западного течения, т. е. под 8 и 12 градусами западной долготы, прежде достижения своего 10° южной широты, не находят в корабельном счислении никакой значущей погрешности, которая противодействием восточного и западного течения уничтожается, как то испытал Кук во время второго своего путешествия[186].

Мая 22-го, под 2° северной широты и 23° западной долготы, при свежем южном ветре светилась поверхность моря во всю ночь чрезвычайно. Столь сильного блеска не примечали мы никогда во время нашего путешествия. Оный освещал даже паруса наши весьма ясно, море все казалось пламенным. Точно в сих же местах приметил подобное сему явлению и капитан Гарнольт в 1792 г.

Мая 29-го в 6°36′ широты вошли мы в полосу NO пассата. До того стояла обыкновенная, неприятная погода, каковую, наипаче же в 1803 г., в странах около экватора между пределами NO и SO пассатов переносить долженствовали. По входе нашем в полосу NO пассата происходило течение до выхода из оной правильно к югу и западу. В сие время оказался такелаж корабля нашего столько поврежденным, что требовал почти каждый день починки. Даже нижние ванты и стеньги начали часто рваться. Если бы не благоприятствовало нам особенно время года, то худое состояние корабля причинило бы нам немало заботы. Грота-рей, починенный нами в Камчатке, оказался снова поврежденным. Искусный наш тиммерман исправил несколько оный; но при всем том мы должны были нести паруса с осторожностью. Впрочем, сие плавание наше не разнствовало ничем от прежнего. Свежий пассатный ветер дул постоянно от ONO и OtN.

Мы держали курс NtW и NtW½W. Июня 9-го перешли через северный тропик под 30° долготы. Небо покрылось облаками, атмосфера сделалась холодновата. Солнце находилось почти в зените, но мы не могли на жар жаловаться. Ртуть в термометре поднималась редко до 20°.

Июня 10-го вышли мы из полосы NO пассата в широте 25°30′, долготе 37°26′. Переход в страну переменных ветров сопровождался в сей раз чрезмерными трудностями. Десять дней сряду продолжалось безветрие со слабыми иногда ветерками от разных мест и с сильною зыбью от севера. Наконец, 20 июня в 11 часов вечера, настал слабый ветер от SW, которому предшествовало трехдневное, совершенное безветрие, во время коего, к великому нашему огорчению, не показывалось ни одно облачко, ртуть в барометре стояла постоянно на 30 дюймах 15; гигрометр показывал высокую степень сухости, а именно 35 и 36 градусов.

Июля 1-го, в 46°35′ широты и 29°46′ долготы, увидели мы на рассвете трехмачтовое судно прямо перед носом. Оно почти три часа беспрестанно имело разные движения и лежало то к востоку, то к западу, то в дрейфе. В 10 часов перед полуднем, приметив, что мы продолжаем плыть под всеми парусами, не переменяя курса, начало оно держаться к ветру и в 2 часа пополудни скрылось из виду. Это, вероятно, был французский капер, который недоумевал, каковыми признать нас и почел лучшим удалиться.

Июля 12-го в широте 50°40′ и долготе 9°21 сошлись мы с английским капером, вышедшим за 9 дней назад из Лондона. Начальник оного приезжал к нам на корабль и сообщил известие о последовавшей недавно войне между Англией и Пруссией, подавшей ему повод к выходу в море.

Июля 16-го увидели мы английский фрегат «Бланш», под командою капитана Лави. От него узнали мы, что в сей стране крейсировали три французские фрегата несколько недель и взяли многие английские суда, плавающие в Гренландию, и поелику один из сих фрегатов продолжал крейсировать в близости островов Оркадских, то и послан он найти его[187].

Июля 17-го поутру усмотрели мы острова Оркадские. В полдень находились от нас мыс Моульд острова Папа-Вестра на SO 43°, мыс Нуп острова Вестра на SO 15°. В полдень широта была 59°43′46''N. долгота 3°26′30''W. В 2 часа пополуночи увидели мы остров Фуло на NO 68°, а в 4 часа и остров Фер на SO 60° по компасу, склонение коего найдено в сей день 27°8′30'' W. Ветер дул слабый повременно от SW и SSW, почему я решился пройти каналом между островом Фер и островами Шетландскими.

В скорости пополудни настало безветрие, продолжавшееся до вечера. Жители острова Фер оным воспользовались и привезли к нам для продажи на нескольких лодках кур, яиц, баранов и рыбы. Сии люди должны жить в великой бедности, как то доказывали их рубища. Фер есть остров возвышенный с неровными каменистыми берегами. К нему приближаться можно на полкабельтова. Я узнал, к удивлению моему, что на сем малом, каменистом, по-видимому бесплодном, острове, обитают 250 человек. Приезжавшие к нам казались все здоровыми. Наружный вид доказывал их бедность, но в хорошей пище не должны они иметь недостатка, как то свидетельствовал и запас нам ими проданный. Рыбаки объявили, что полные воды бывают в 11 часов с ¼-ью. Прилив идет от NW. Отлив продолжается одним часом далее и, кажется, действует сильнее прилива. Точное сведение о перемене прилива и отлива в сем канале немаловажно, ибо, если неблаговременно приняты будут меры против наступающего прилива, то при безветрии или слабом ветре удобно может корабль привлечен быть к берегу. Канал не шире 20 миль, а прилив действует при новолунии и полнолунии по 6 и 7 узлов.

Нам не благоприятствовало безветрие через всю ночь и следующий потом день, почему мы и не потеряли из виду острова Фер и Шетландских.

Июля 23-го, в 9 часов пополудни, увиделись мы с английским корветом «Линкс», под начальством капитана Маршала; а 23-го числа и с фрегатом «Квебек». Капитан последнего, лорд Фалкланд, прислал к нам офицера и приказал предложить нам наиучтивейшим образом всякое пособие, в каковом по долговременном плавании могли бы мы иметь надобность. От сего фрегата получили мы первые о «Неве» известия. Она отправилась около недели назад из Портсмута в Кронштадт за конвоем английского капера.

В 6 часов пополудни увидели мы берега Норвегии в расстоянии около 18-ти миль. Ночью и в следующее утро продолжалось безветрие. В полдень находился от нас Дернеус на NW 17°, а остров Мало, отличающийся белою башней, на NO 58°. Определенная наблюдениями широта нашего места была 57°42′40'', ближайшее расстояние от берега в 9 миль. В 11 часов следующего утра лежал от нас мыс Дернеус на NW14°.

Противные ветры и безветрия, продолжавшиеся во время плавания через Скагеррак и Каттегат, истощили наше терпение, которое, при ежечасно возраставшем желании ступить на европейский берег близ своего отечества, было чрезмерно. Благополучный ветер совсем нас оставил, и мы не прежде могли притти и стать на якорь на Копенгагенском рейде, как 2 августа в 10 часов утра. У Гельсингера задержал нас также двое суток противный ветер, бывший причиною, что я отправился в Копенгаген одним днем прежде, для исправления нужнейших дел, дабы сколько возможно приготовиться поспешнее к отплытию в Кронштадт. Плавание наше из Китая до Копенгагена продолжалось 5 месяцев и 24 дня. Во все сие время провели мы только четверо суток у острова Св. Елены, да и там была на берегу малейшая часть наших служителей, но, невзирая на все сие, были оные во все время совершенно здоровы, и мы прибыли в Копенгаген, не имея на корабле ни одного больного.

В бытность нашу в сей раз на Копенгагенском рейде, имели мы счастие удостоиться посещения принца Фердинанда Фридриха. Он прибыл к нам на корабль, сопровождаемый наставником своего флота, лейтенантом Барденфлет, и камергером Билов, при крепком ветре, на гребном судне. Я принял принца со всеми почестями, принадлежавшими высокому его сану, и не мог не пленяться как его любезностью, так и благородным, свободным обхождением с ним его наставника. Принц посвящает себя морской службе, а потому и избран для него наставником Барденфлет, весьма искусный морской офицер, могущий, конечно, подать ему хорошие сведения в мореходстве.

Августа 6-го, поутру в 7 часов, отправились мы с Копенгагенского рейда и по 13-дневном, необыкновенно продолжительном плавании прибыли на Кронштадтский рейд 19, т. е. 7 августа по старому времясчислению, находясь в отсутствии 3 года 12 дней.

Мы не лишились ни одного человека из своих служителей[188] через все сие долговременное путешествие, которое по таковому обстоятельству должно, конечно, быть весьма достопримечательно. Сохранение здоровья людей, конечно, составляло предмет, о коем заботился я неупустительно, с величайшим попечением. Радость удачного успеха в достижении сего предмета могла быть превышена только тем, что по долговременном и опасном путешествии мог привесть обратно корабль, порученный мне, и людей, которые вверялись моему начальству, благополучно. Я должен упомянуть при сем с чувствованием особенного удовольствия и искреннейшей признательности и еще об одном обстоятельстве, доказывающем сколь искусных, предусмотрительных и ревностных имел я под начальством моим офицеров. На «Надежде» во все время нашего плавания не потеряно не только мачты, ни стеньги, ни рея, ни якоря, ни каната. Весь урон состоял в одном верпе и двух кабельтовых у Нукагивы, двух гребных судах, раздробленных тайфуном на водах японских, сверх того в одном грот-брам-рее и некоего количества такелажа, повредившегося от долговременного употребления.

Острова Св. Христины (называемые наречием островитян Таугаута Мантанно) суть наиближайшие к островам Вашингтона, и в хорошую погоду видны с высоких гор Нукагивы. Жители Св. Христины воюют иногда с жителями сего острова, и сия песнь есть, конечно, военная. Ее можно назвать драматическою, и, по моему мнению, она содержит в себе следующие представления. Народ возвращается с битвы ночью. Один из жителей видит издали на неприятельском острове возникающий огонек я вопрошает: где этот огонек? Хор отвечает: у наших неприятелей, видно жарят наших пленников и побиенных. — Сие побуждает и их убивать своих пленников. Приказывают достать огня для жарения убитого неприятеля, назначенного к торжествованию победы. Разводят огонь, радуются, что оный разгорелся и могут удовлетворить своему мщению. Воспоминают о храбрости неприятеля, о его пленении, о предпринятом им бегстве (см. прим 1) и о его убиении; но притом показывают и сострадание, помышляя о его желе, детях и родителях, плачущих о нем в сие время.

Наконец, исчисляют дни, от единицы до десятки, сколь могут долго отправлять победоносное торжество сими трупами убиенных. Из сего изъяснения видно, что песнь сия содержит в себе много хараиеряого и ясно излагает начальные основания понятии сих народов. При таковых пиршествах бывает и пляска. Толпа молодых мущин, от 200 до 600, бьют ладонью по впадине между груди и другой согнутой руки, и сим образом издают сильный звук, похожий на колокольный звон. Сии удары следуют вместе с рифмою песни и в надлежащий такт, по большей части таковым образом:

между тем другие, почти около ста человек, бьют просто в ладоши; и когда пирушка и пляска, по значительной победе или великой добыче, должна быть великолепна, то приносят из морая четыре барабана, и бьют по оным руками в тот же такт при сей музыке они пляшут и поют сию толико унылую, хорную песню (на молях), о музыкальных свойствах коей я сделаю еще некоторые примечания.

Хотя уже известно и многократно повторяемо было, что почти все песни диких народов и даже некоторых менее просвещенных жителей Европы, состоят в бемольных тонах, но при всем том сие замечание кажется несколько странным, и я не мог получить на оное удовлетворительного объяснения (см. прим. 2). Самое же странное и наиболее всего выражающее свойство жителей островов Вашингтона и Мендозы есть то, что сия народная их песня состоит не в полутонах, как то я принужден был показать, потому что наши нотные знаки далее не простираются, но четверть тонами возвышается и упадает, или лучше сказать восходит; и тогда только возвышается от e до g в малой терции, когда нисходит, хотя и весьма редко до диса.

Оная поется тенором, или октавами юношами, коих голос еще не достиг сей степени (весьма же редко женщинами). Перебор оной весьма протяжен, глух, единозвучен и жалостен; изменяется так, как наше хорное пение, и весьма похож на служебное Кириелейсон, отправляемое в некоторых церквях Германии, или на столповое пение монахов. Несмотря на сие однообразное ведение голоса, слышны все начала четверть-тонов, и столько же должно удивляться тонкому слуху диких народов, сколько доселе удивлялись их острому зрению, хотя до сих пор путешественники сего и не замечали. При каждом отделении, здесь паузою

означенном, останавливаются певцы на несколько секунд, и нисходят особенным образом, коему можно подражать на балалайке, постепенно понижающимся тоном из последнего выдержанного тона до е: что я выразил здесь чертою:

Даже и сие свойство, что сему грубому и дикому человеку, в коем верно нет и ни малейшего признака просвещения, нравится маленькая терция. Разве сии тоны суть наилегчайшие и способнейшие для гортани. Я сего не думаю, и не знаю, откуда происходит сие явление.

Я заметил, что все песни русских матросов выходят из бемолей и склоняются к кварте так, как здесь к терции. Но оные имеют иногда переход и в дур, однако не более, как чрез два или три такта опять возвращаются к бемолю. А как сии русские песни имеют разные напевы (гармонию) и даже скорый перебор, вообще же показывают более музыкального духа и сведения, то бемольный голос оных и не делает печального и унылого впечатления. А в песнях людоедов сие-то и находится в высочайшей степени, особливо же когда они сопровождаются звуками барабанов и биением в ладоши, и слушаешь оные издали.

Есть также в них что-то ужасное, могущее довести дух до отчаянии. Кажется, что слышишь свое надгробное пение, причем сии сильные глухо-звучные удары, продолжающиеся целыми тактами, выражают наипечальнейший звон колокола при погребениях. Целую ночь, которую сии, невидимому, добросердечные люди, во угождение мне проплясали, провел я в неописанном мучении, единственно для того, чтоб узнать нечто о состоянии их музыки. Но сии дикие бывают при всем том весьма веселы и забавляются пляскою, состоящею в грубых, неловких и неправильных прыжках, причем они с распростертыми руками делают попеременно довольно скорые и медленные движения. — Я срисовал сих островитян. Они рослы, стройны и очень добросердечны, хотя и пожирают с жадностию своих неприятелей. Голова у них вся обрита, исключая виски.

Сии два клочка из волос связываются снопиками. Цветом они немного темнее европейцев. На всю кожу наводят они пятна (тутавуют) разными правильными изображениями, похожими на арабские и этрусские фигуры. Таковые же изображения видны и на их лодках, ходулях, дубинах и надгробных. Цвет пятен голубоват. Кажется, я довольно точно изобразил народную физиономию и их приемы. Таким точно образом сидели сии дикие и зевали на нас, когда мы в первый раз к ним прибыли. Ходят они совершенно нагие, а сии наведенные на кожу знаки служат им как бы одеждою. Они удивительным образом ловки во всяких телесных движениях, как то: в бегании, бросании из праща, носке тяжестей и во всяких телесных испытаниях силы. Целые дни проводят они на море и плавают без наималейшей усталости.

Примечание 1: Бегство изображено словом Тя-ма-а, что значит летающая рыба (Exocetus volitans L.), которая, как известно, подымается из волн великими стадами, для избежания своего неприятеля, бонита (Samber clamys), который однако ж выскакивает за оною более, чем на аршин из воды и часто ловит ее, так сказать, на лету.

Примечание 2: Один из приятелей моих думает о сем так. — Страсти, кажется, можно почесть основанием музыки, поколику она есть точное изображение природы. Дикий человек при всех радостных движениях обыкновенно употребляет по большей части сильнейшие средства, нежели музыку; напротив того, все печальные ощущения стесняют его и почти не оставляют ему других способов, кроме музыки. Тогда-то, будучи удручен печалью, обращается он к ее помощи, а посему песни его должны быть заунывны и единозвучны. То, что говорит Тилезиус о влечении и склонности сих народов к терции, а российских матросов к кварте, весьма сходно со сделанным мною замечанием в простонародных российских песнях, с тою токмо разностью, что сии таковым же образом склоняются и к квинте. Я часто заставлял простых русских мужиков, кои с купцами приезжали на наши ярмарки, петь песни. Оные была следующего напева:

Но тоны g и d везде занимали главное место, а находящиеся между оными были, как говорят музыканты, вскользь перебегаемы, как, например: в единообразной, выразительной, прощальной песни любовника со своей любовницей, коей напев и мелодия, поколику то можно изобразить знаками, есть следующее: