СССР отнюдь не считался сильным противником в тот момент, когда Гитлер принял решение о походе на Восток. Вскоре после окончания кампании на Западе в 1940 г., упоенный успехом, Гитлер сказал начальнику штаба верховного командования вооруженных сил Германии: «Мы сейчас показали, на что мы способны. Поверьте мне, Кейтель, кампания против России будет детской игрой в сравнении с этим».

Цели и задачи войны против СССР были сформулированы Гитлером 31 июля 1940 г. на совещании в Бергхофе: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению. Тогда можно надеяться на изменение ее позиции. […] Подводная и воздушная война может решить исход войны, но это продлится год-два. Надежда Англии – Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии». Таким образом, германское руководство искало в сокрушении СССР выход из стратегического тупика. Германия не имела возможности решить судьбу войны вторжением на британские острова. Непрямое воздействие виделось Гитлеру в уничтожении надежд Англии на победу над Германией даже в дальней перспективе. Одновременно сокрушение последнего потенциального противника на континенте позволяло немцам перенацелить военную промышленность на производство вооружений для морского флота и авиации.

Те же слова были повторены фюрером на совещании в штабе оперативного руководства Вермахта 9 января 1941 г. Он сказал следующее: «Англичан поддерживает только возможность русского вступления в войну. Будь эта надежда разрушена, они бы прекратили войну. Он [Гитлер] не верит в то, что англичане «совершенно спятили с ума»; если бы они не видели больше никакой возможности выиграть войну, они бы ее прекратили. Ведь если они ее проиграют, им уже больше никогда не иметь моральной силы удержать свою империю от распада. Но если они продержатся, если они сумеют сформировать 40–50 дивизий и им помогут США и Россия, для Германии возникнет очень тяжелая ситуация. Это произойти не должно. До сих пор он [фюрер] действовал по принципу: чтобы сделать шаг дальше, надо сначала разбить вражеские позиции. Вот почему надо разбить Россию. Тогда англичане либо сдадутся, либо Германия продолжила бы войну против Великобритании в благоприятных условиях. Разгром России позволил бы японцам всеми своими силами повернуть на США, а это удержало бы США от вступления в войну. Разгром Советского Союза означал бы для Германии большое облегчение [в войне против Англии]. Тогда на Востоке можно было бы оставить всего 40–50 дивизий, сухопутные силы можно было бы сократить, а всю военную промышленность использовать для нужд Люфтваффе и военно-морского флота»[1]. Примерно в том же духе Гитлер высказался в разговоре с командующим группой армий «Центр» фон Боком 2 февраля 1941 г. Последний записал слова фюрера в своем дневнике в следующей формулировке: «Стоящие у власти в Англии джентльмены далеко не глупы и не могут не понимать, что попытка затянуть войну потеряет для них всякий смысл, как только Россия будет повержена». То есть перед нами не вырванное из контекста высказывание, а осмысленная идея, постоянно озвучивавшаяся на совещаниях руководства.

После принятия политическим руководством Третьего рейха летом 1940 г. политического решения о нападении на СССР военное руководство немецких вооруженных сил начало вести работу по разработке военных планов разгрома советских вооруженных сил. Наконец, 21 декабря 1940 г. окончательный вариант плана был утвержден фюрером. Он остался в истории как Директива № 21. Гитлер дал ей название «Барбаросса». Общий замысел операции был сформулирован так: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено»[2].

Направлением главного удара было выбрано московское направление. В Директиве № 21 было сказано:

«Театр военных действий разделяется Припятскими болотами на северную и южную части. Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Нрипятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий. Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее и раздробить силы противника в Белоруссии».

Таким образом, германские войска, предназначенные для ведения войны с СССР, были разделены на три группы армий: «Север», «Центр» и «Юг».

Завершалась Директива № 21 словами: «Я ожидаю от господ главнокомандующих устных докладов об их дальнейших намерениях…» То есть командующим группами армий сформулировали их задачи в общем виде и предлагали им разработать свои детализированные предложения по ведению операций. В течение января 1941 г. был проведен ряд игр на картах и сформулированы идеи, на которых должны были базироваться действия немецких войск на каждом из операционных направлений. Итог всей этой работе был подведен на совещании, состоявшемся в Берлине 31 января 1941 г. На этом совещании фельдмаршал фон Браухич информировал командующих группами армий, что германский план базируется на предположении, что Красная Армия даст сражение к западу от линии Западной Двины и Днепра.

Относительно последнего замечания фон Бок скептически отметил в своем дневнике: «Когда я спросил Гальдера, есть ли у него точная информация относительно того, что русские будут удерживать территорию перед упомянутыми реками, он немного подумал и произнес: «Такое вполне может быть». Таким образом, германское планирование с самого начала исходило из некоего предположения, основанного на общих рассуждениях. Действия противника, т. е. Красной Армии, могли отличаться от предполагаемых германским высшим командованием. Причем это могло быть обусловлено как объективными причинами, так и субъективными.

По итогам совещания на свет появился документ, озаглавленный «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск (операция «Барбаросса»)» от 31 января 1941 г., детализировавший замысел операции.

Закрывая на некоторое время тему планирования, хотелось бы подчеркнуть, что ни о каком «превентивном ударе» и «Барбароссе» как ответе на советские агрессивные планы не может быть и речи. Так, «Разведывательная сводка № 3» ОКХ от 28 апреля 1941 г. оценивает состояние Красной Армии следующим образом:

«Осуществляется сосредоточенное выдвижение на Запад, а также дальнейшая переброска войск и вооружения из Центральной России к западной границе, особенно в Бессарабию, Буковину, Белосток, Гродно и Ковно. Вероятнее всего проводится доукомплектование по штату пока не полностью укомплектованных частей. Достоверные признаки наступательных планов не установлены, как и прежде, речь идет в основном об оборонительных мероприятиях. Возможны новые формирования, в основном спецчастей и частей снабжения в Центральной России путем частичного призыва. Всеобщей мобилизации не наблюдается»[3].

В «Разведсводке № 4» от 15 мая 1941 г. вновь прозвучали прямым текстом те же слова: «Агрессивных приготовлений не отмечается»[4].

Таким образом, в разгар подготовки к проведению операции «Барбаросса» немецкое командование было уверено, что никакого «превентивного удара» со стороны Красной Армии ожидать не приходится. Тезис «превентивности» использовался исключительно в пропагандистских целях и не имел никакого отношения к действительной оценке обстановки немецким верховным командованием.

Главным инструментом, предназначенным для достижения целей, поставленных планом «Барбаросса», должны были стать танковые группы. На тот момент они, безусловно, были вершиной развития организации танковых войск не только в Германии, но и во всем мире. Танки стали одним из главных действующих лиц на поле боя Второй мировой войны. Однако характер их использования по сравнению с 1916–1918 гг. существенно изменился. Характерные для того периода атаки танков совместно с пехотой остались, но они были лишь одним из способов применения бронетехники. Большим шагом вперед стало создание самостоятельных механизированных соединений – танковых и моторизованных дивизий. Немцы длительное время опережали своих противников в создании и применении этого средства борьбы. Согласно «Директивам по вождению танковой дивизии» 1940 г. указывалось: «Бронетанковая дивизия действует, как правило, в составе бронетанкового корпуса». Немецкий танковый, точнее моторизованный корпус образца июня 1941 г., состоял из одной-двух танковых и двух или одной моторизованной дивизии. Иногда ему придавались пехотные дивизии. Танковые группы в том виде, в котором они существовали к началу войны с СССР, являлись промежуточной инстанцией между моторизованным корпусом и армией. В танковую группу входили два-три моторизованных корпуса, иногда ей придавались пехотные армейские корпуса. Промежуточное положение между корпусом и армией позволяло подчинять танковые группы полевым армиям, хотя танковые командиры относились к этому без восторга. Часто группы армий брали управление танковой группой на себя. Следующим шагом стали танковые армии осенью 1941 г., но это уже совсем другая история.

Командирский танк 9-й танковой дивизии

При численности от 130 до 200 тыс. человек и полной механизации и моторизации ее основных соединений, танковая группа могла использоваться для прорывов на большую глубину. Такая масса людей и техники обладала достаточной самостоятельностью для действий в отрыве от основных сил группы армий. Бывший командующий 1-й танковой группой Эвальд фон Клейст, уже в советском плену, охарактеризовал свойства этого объединения любопытным и даже где-то поэтическим сравнением: «Танковую группу, как средство оперативного управления армейской группировкой, можно сравнить с охотничьим соколом, который парит над всем оперативным районом армейской группировки, наблюдает за участком боя всех армий и стремительно бросается туда, где уже одно его появление решает исход боя»[5].

Краеугольным камнем выработанной к 1941 г. технологии ведения боевых действий была концепция «панцерштрассе» (букв, «танковая дорога»), т. е. выявление в полосе предстоящего наступления дорог, которые могли бы стать осью продвижения механизированных соединений. Обычно это была цепочка из соединяющих узлы дорог шоссе. С началом операции движение по этим дорогам подразделений пехотных дивизий строго воспрещалось. «Панцерштрассе» могли быть использованы только для передвижения транспорта танковых соединений. Чаще всего одному моторизованному корпусу доставалась одна «панцерштрассе». Соответственно, его танковые дивизии либо двигались по ней гуськом, либо одна дивизия пользовалась хорошим шоссе, а другая телепалась по параллельным проселочным дорогам.

Помимо танковых групп, важнейшим инструментом решения поставленных в «Барбароссе» задач должна была стать авиация. Согласно вышеупомянутой «Директиве по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» от 31 января 1941 г., задачи Люфтваффе, германских военно-воздушных сил, формулировались следующим образом: «На первом этапе операции ВВС должны сосредоточить все свои усилия на борьбе с авиацией противника и на непосредственной поддержке сухопутных войск»[6].

Авиация была одним из главных инструментов германского «блицкрига». Хотя изначально ВВС Третьего рейха не нацеливались на плотное взаимодействие с сухопутными войсками, к 1941 г. именно это стало «коньком» Люфтваффе. Опыт войны в Испании показал действенность воздушной поддержки атак на земле. Для эффективной реализации этой стратегии требовалось расчистить небо на направлениях главных ударов.

Одним из методов борьбы с авиацией противника было ее уничтожение на аэродромах. Испания в этом отношении дала немцам бесценный опыт и стала своего рода полигоном для отработки тактики и стратегии такой борьбы. В ночь на 2 октября 1936 г. 2 принадлежавших франкистам бомбардировщика Ю-52 бомбили республиканский аэродром Хетафе. На нем выстроились в линию 9 самолетов, составлявших основу республиканской авиации на мадридском направлении. Они были уничтожены одним ударом. В дальнейшем немцы непрерывно оттачивали в Испании тактику удара по аэродромам. Так, на Северном фронте в 1936–1937 гг., где активно действовал «Легион Кондор», из 62 потерянных республиканцами И-15 и И-16 около трети (18 машин) было уничтожено на аэродроме бомбардировкой противника.

Решение такой амбициозной задачи, как уничтожение авиации на аэродромах, требовало тщательной подготовки. Важнейшую роль в успехе, достигнутом в июне 1941 г., сыграла немецкая воздушная разведка, проводившаяся еще до начала войны. Эти полеты проводились так называемой командой Ровеля (Kommando Rowehl), названной так по имени ее командира – полковника Тео Ровеля. Официально она называлась «разведывательная группа главнокомандования Люфтваффе» (AufklArungsgruppe des Oberbefehlshabers der Luftwaffe, сокращенно Aufkl. St. (F)/Ob. d. L.). Команда Ровеля была создана еще в 1933–1934 гг., когда Люфтваффе еще официально не существовало в природе. Первоначально она использовала для разведки гражданские авиалайнеры. Надо сказать, что подопечные Ровеля не были новичками в небе СССР. Группа уже вела разведку в небе Советского Союза в середине 1930-х. Еще с 1934 г. немцы летали над Кронштадтом и фотографировали корабли Балтийского флота. Более того, один из самолетов команды Ровеля был потерян из-за аварии в ходе полета над Крымом. Советское руководство тогда отделывалось вялыми протестами по дипломатическим каналам. Можно даже сказать, что разведывательная деятельность Ровеля не прекращалась за исключением периода с сентября до декабря 1940 г., когда Гитлер запретил все полеты разведчиков над советской территорией. Фюрер считал, что преждевременная интенсификация разведки может спугнуть противника. Поэтому не следует думать, что в 1941 г. советское руководство внезапно впало в идиотизм. Деятельность немецких самолетов-разведчиков просто уже стала привычной.

Команда Ровеля возобновила работу над территорией СССР в первые месяцы 1941 г. К тому моменту в ее составе было четыре эскадрильи. Первая летала с аэродрома Краков в Польше, вторая – из района Бухареста в Румынии и третья – с аэродрома Хамина в Финляндии. Вопреки распространенному мнению группа Ровеля не была поголовно вооружена высотными Ю-86Р. Первые три эскадрильи были вооружены преимущественно Дорнье-215, а также некоторым количеством

Ю-88, Хе-111 и даже Ме-110. Высотные Ю-86Р попали в распоряжение команды Ровеля в 1940 г. и к 1941 г. были собраны в 4-й эскадрилье группы (пять Ю-86Р на апрель 1941 г.), известной также как «испытательный центр высотных полетов». Они летали с аэродромов в Бухаресте и Кракове. Всего командой Ровеля было выполнено свыше 500 полетов над территорией СССР. При отсутствии у СССР в 1941 г. сплошного поля обзора воздушного пространства радиолокаторами полеты на высотах свыше 10 тыс. метров были относительно безопасными. Но далеко не все полеты разведчиков проходили гладко. 15 апреля Ю-86Р, вылетевший из Кракова для фотографирования в район Житомира, был вынужден снизиться из-за неисправности двигателя. В районе Ровно самолет был сбит советским истребителем. Однако в общем случае сбить летящий на большой высоте Ю-86Р было непростой задачей. По крайней мере, другие известные на данный момент случаи перехвата высотных разведчиков были неудачными.

С середины апреля до середины июня 1941 г. полеты команды Ровеля осуществлялись с завидной систематичностью – по три вылета в день. Главной их задачей было обновление информации, собранной в аналогичных полетах весной 1940 г. 21 июня 1941 г. 4-я эскадрилья команды Ровеля вернулась на место своего постоянного базирования, на аэродром Берлин – Рангсдорф, для продолжения разведки на Западе. Три остальные эскадрильи продолжили свою деятельность после начала войны. Результаты кропотливой работы «команды Ровеля» позволили немецкому командованию спланировать гигантскую по своим масштабам операцию по разгрому ВВС приграничных округов на аэродромах.

Советское военное планирование долгое время было тайной за семью печатями. Причины этого просты и очевидны: подготовленные в 1940–1941 гг. военные планы не были реализованы. Тем не менее планирование оказывало влияние на распределение войск в мирное время. Организационно войска западных округов СССР на границе с Германией в 1941 г. разделялись на три объединения: Прибалтийский, Западный и Киевский особые военные округа. В случае войны они преобразовывались соответственно в Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты.

Готовясь к войне будущей, неизбежно оглядываются на опыт войны предыдущей. Для России Первая мировая война прошла в коалиции со странами Антанты и под знаком серьезных экономических и внутриполитических трудностей. Во избежание экономических трудностей проводилась индустриализация. Среди мер по устранению угрозы внутриполитической нестабильности можно назвать политические репрессии 1930-х годов. Впрочем, обсуждение этого вопроса выходит за рамки данного исследования. Более интересным является вопрос военного планирования СССР в последние предшествовавшие 22 июня 1941 г. месяцы. В ходе Первой мировой войны неоднократно возникали трения между союзниками на почве выработки приемлемой коалиционной стратегии. Собственно опасения относительно возможности повторения негативного опыта привели к неудаче переговоров с военными делегациями Англии и Франции в августе 1939 г. СССР были нужны четкие планы и обязательства, у союзников их не было. В итоге маятник качнулся, и от союзников отказались вовсе. 23 августа 1939 г. был заключен вызывающий и поныне бурные дискуссии пакт Молотова— Риббентропа. Трудно судить, как складывались бы события в случае вступления СССР во Вторую мировую войну в коалиции с Англией и Францией, но без четко оговоренных обязательств. Однако в реальности СССР летом 1940 г. оказался с Германией на континенте один на один. С одной стороны, это развязывало руки в вопросах планирования, с другой – требовало большего наряда сил (второго сухопутного фронта у противника просто не было).

Основные усилия планирования в тот период сосредотачивались на так называемой первой операции. При этом планирование исходило из того, что формальное начало войны не совпадет по времени с вводом сторонами главных сил своих войск. Соответственно, между переходом двух стран в состояние войны и началом первой операции будет период мобилизации, сосредоточения и развертывания войск. На границе при этом будут идти бои той или иной степени интенсивности, также обмен авиаударами. Первая операция должна была начаться только через две недели после перехода в состояние войны. Поэтому не следует удивляться тому, что наряд сил для действий по известным нам сегодня советским планам первой операции никак не совпадает с реальной численностью войск в армиях с теми же номерами, стоявшими на границе утром 22 июня 1941 г.

Разработчиком документов советского военного планирования являлся начальник Генерального штаба Красной Армии. Соответственно, руководителями оперативных разработок были последовательно Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (до августа 1940 г.), затем – генерал армии К. А. Мерецков (до февраля 1941 г.), а в последующем – генерал армии Г. К. Жуков. Непосредственными исполнителями были генерал-майор А. М. Василевский (северное, северо-западное и западное направления), генерал-майор А. Ф. Анисов (юго-западное и южное направления), а также генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин.

Заголовок у советских военных планов в предвоенный период был «Соображения об основах стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза». Результат размышления Б. М. Шапошникова над новым профилем границы был отражен в документе, датированном 19 августа 1940 г. По мнению Бориса Михайловича, следовало построить планирование вокруг следующих тезисов: «Считая, что основной удар немцев будет направлен к северу от устья р. Сан, необходимо и главные силы Красной Армии иметь развернутыми к северу от Полесья. На Юге – активной обороной должны быть прикрыты Западная Украина и Бессарабия и скована возможно большая часть германской армии. Основной задачей наших войск является нанесение поражения германским силам, сосредоточивающимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы: вспомогательным ударом нанести поражение группировке противника в районе Ивангород. Люблин, Грубешов. Томашев»[7]. Фактически основной идеей плана является воспроизведение действий русской армии 1914 г., штурм цитадели Восточной Пруссии ударами с северо-запада и в обход Мазурских озер.

Однако руководство Генерального штаба меняется, и соответствующие изменения претерпевают советские военные планы. Новый начальник Генштаба К. А. Мерецков к тому моменту уже имел неоднозначный опыт штурма «Линии Маннергейма» зимой 1939/40 г. Перспектива взламывать куда более совершенные укрепления немцев в Восточной Пруссии его явно не прельщала. Ось советского военного планирования стала смещаться на юг. Следующий вариант плана появляется 18 сентября 1940 г. Основные задачи войск обрисованы в нем следующими словами: «Главные силы Красной Армии на Западе, в зависимости от обстановки, могут быть развернуты или к югу от Брест-Литовска с тем, чтобы мощным ударом в направлениях Люблин и Краков и далее на Бреслау (Братислав) в первый же этап войны отрезать Германию от Балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на Балканские страны в вопросах участия их в войне; или к северу от Брест-Литовска, с задачей нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии и овладеть последней»[8].

Что характерно, первым в документе излагался вариант с развертыванием главных сил Красной Армии к югу от Брест-Литовска, т. е. на Украине. По этому варианту главный удар наносился Юго-Западным фронтом. Однако Западный фронт не должен был сидеть сложа руки. Его задачами было сковывание противника и содействие войскам на направлении главного удара.

Второй вариант предусматривал сосредоточение главных сил Красной Армии к северу от Брест-Литовска. Это был так называемый северный вариант развертывания. Главными игроками по этому варианту становились Северо-Западный и Западный фронты. Главным преимуществом «северного» варианта была быстрота развертывания. По плану предполагалось, что сосредоточение армий закончится уже на 20-й день от начала мобилизации. Только дивизии резерва фронта и Главного командования сосредоточивались уже в первые дни операции. Связано это было с лучшим развитием дорожной сети в полосе двух фронтов к северу от Брест-Литовска. Соответственно, сосредоточение по «южному» варианту развертывания могло быть закончено лишь на 30-й день от начала мобилизации. Составителям плана пришлось констатировать: «Столь поздние сроки развертывания армий Юго-Западного фронта и являются единственным, но серьезным недостатком данного варианта развертывания».

Однако у «северного» сохранялся тот же недостаток, который заставил Мерецкова искать альтернативы плану Шапошникова. Штурм Восточной Пруссии отнюдь не гарантировал быструю и, главное, эффектную победу. Поэтому уже в самом тексте плана содержалась следующая сентенция: «возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что в свою очередь сделает неизбежным и ускорит вступление Балканских стран в войну против нас».

Фактически советское военное руководство оказывалось между Сциллой и Харибдой. В одном случае была опасность увязнуть в боях за укрепления, в другом – опоздать с развертыванием и начать первую операцию войны в худших условиях. Если противник упреждал Красную Армию в развертывании и сосредоточении, то под вопрос могла быть поставлена сама возможность реализации плана первой операции. В итоге во вводной части «Соображений…» сентября 1940 г. было предложено соломоново решение. Предполагалось, что окончательный выбор между «северным» и «южным» вариантами будет зависеть от «политической обстановки, которая сложится к началу войны».

Однако новые кадровые перестановки в высших эшелонах власти вскоре непосредственно повлияли на военное планирование. Во-первых, по итогам финской войны новым наркомом обороны стал С. К. Тимошенко, ранее командовавший Киевским округом. Во-вторых, бывший начальник штаба Киевского округа Н. Ф. Ватутин стал начальником Оперативного управления Генерального штаба Красной Армии. Наконец, в феврале 1941 г. пост начальника Генерального штаба КА занял Г. К. Жуков, до этого полгода командовавший тем же Киевским округом. Конечно, Жуков долгое время служил в Белорусском округе, но это было еще до смещения линии границы на запад. В итоге в конце 1940 г. и начале 1941 г. был окончательно сделан вывод в пользу «южного» варианта развертывания. Этому способствовали как его объективные достоинства, так и субъективные факторы – быстрое продвижение командиров из КОВО на вершину иерархии РККА.

Почему же этот план не был реализован? Наряд сил на первую операцию состоял из трех групп:

1) армии и подчиненные им соединения, постоянно находившиеся у границы;

2) стрелковых корпусов, постоянно дислоцированные в глубине территории особого (приграничного) округа;

3) армий внутренних округов.

Исключением здесь был Прибалтийский округ, ему по планам не полагалось армии из внутреннего округа. Однако пункт 2) для него тоже был актуален. Также следует отметить, что помимо перемещений войск, должна была быть проведена их мобилизация, перевод со штатов мирного времени на штаты военного времени. Как прямым текстом указывалось в «Соображениях…», сосредоточение сил, перечисленных в пунктах 1–3, могло быть завершено примерно в течение месяца с момента объявления мобилизации. Условно это можно назвать нажатием «красной кнопки»[9]. То есть после нажатия «красной кнопки» в Москве начинается процесс, который займет почти месяц и лишь после этого будет собран плановый наряд сил.

Для того чтобы нажать «красную кнопку» вовремя, требовались достаточно весомые основания. Нажатие «красной кнопки» в мае 1941 г. грозило попаданием в щекотливую ситуацию: войска собраны, армия мобилизована (допустим, скрытым порядком), а противник не нападает. Что здесь прикажете делать? Нападать первыми? Возвращать армию в места постоянной дислокации? Последний вариант опасен тем, что противник, во-первых, может-таки напасть, согласно собственным планам, а во-вторых, может запустить ответный процесс и также оказаться у границы с развернутой и мобилизованной армией.

Сталин в 1941 г. находился между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, опасность оказаться с неотмобилизованной и недоразвернутой армией вынуждала реагировать на любые изменения в обстановке. С другой стороны, проведение мобилизации и масштабных мероприятий по созданию на западе группировки сил для первой операции могло привести к вступлению в войну без весомых на то оснований. Понятно, что фактор возможности так называемого внезапного нападения учитывался. Никто не ждал, что будут заранее присылать бумагу с классическим «иду на вы», т. е. официальным объявлением войны. Однако очевидное забвение формальностей не отменяло стандартного набора событий перед началом военных действий. Но этого стандартного набора не было. Не было прощупывания на дипломатическом уровне возможности получения от СССР тех или иных материальных благ или территории. Не было прямых обвинений (например, в сотрудничестве с Англией, с которой Германия находится в состоянии войны). Что бы ни говорили, но нападение Германии на СССР в 1941 г. было особым случаем в истории войн. Немецким руководством было заранее принято решение на безусловное силовое решение проблемы. Поэтому никаких демаршей, которые могли бы дать основания для нажатия на «красную кнопку» и запуска процесса сбора войск у границы, попросту не было. Напротив, на дипломатическом уровне немцы просто молчали как рыбы. Информацию, которая могла служить достаточным основанием для «красной кнопки», могла дать разведка. Но до самого последнего момента, когда нажатие «красной кнопки» могло дать положительный результат, разведка весомых доказательств не представляла. 31 мая 1941 г. начальник Разведывательного управления Генерального штаба Ф. И. Голиков докладывал:

«Общее распределение вооруженных сил Германии состоит в следующем:

– против Англии (на всех фронтах) 122–126 дивизий;

– против СССР – 120–122 дивизии;

– резервов – 44–48 дивизий»[10].

Как мы видим, до реального нападения Германии осталось меньше месяца, а данных, однозначно указывающих на агрессивные планы противника, пока нет. Группировка войск на востоке вполне может быть интерпретирована как заслон на всякий случай. Сами немцы тоже весьма предусмотрительно оставили перевозку танковых дивизий в последний, пятый эшелон развертывания. Заметим, что даже если нажимать «красную кнопку» 31 мая 1941 г., уже есть все шансы опоздать со всеми необходимыми мероприятиями. Реально решение нажать «красную кнопку» было принято советским руководством примерно в середине июня 1941 г.

Разумеется, выполнить мероприятия, на которые по плану полагалось около месяца, за неделю-полторы не удалось. Немцев фактически встретила завеса из пункта 1) (см. выше). Пункты 2) и 3) требовали от нескольких дней до нескольких недель на доставку из глубины округа или же из внутреннего военного округа. Выдвижение было начато только в середине июня 1941 г., когда данные о готовящемся германском нападении стали почти бесспорными. Например, 13 июня (по другим данным, 12 июня) 1941 г. руководство Киевского особого военного округа получило директиву наркома обороны и начальника Генштаба Красной Армии на выдвижение «глубинных» стрелковых корпусов ближе к границе. Началось выдвижение «глубинных» соединений округа 17–18 июня. Примерно такая же картина наблюдалась в Западном и Прибалтийском особых округах.

В период сосредоточения и развертывания войск, в период расстановки фигур на доске для грядущей шахматной партии границу предполагалось прикрывать от возможных вылазок противника быстро мобилизуемыми дивизиями приграничных армий. Задачами этих соединений было:

«а) упорной обороной полевых укреплений по госгранице и укрепленных районов не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа; прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание поиска округа;

б) противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск;

в) всеми видами и средствами разведки округа своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника;

г) активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным жел[езно]дорожным узлам, мостам, перегонам и группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника;

д) не допустить сбрасывания и высадки на территории округа воздушных десантов и диверсионных групп противника».

Не следует думать, что планы прикрытия как таковые были изобретением последних предвоенных недель. Ранее они были частью общего плана округа (будущего фронта). До определенного момента прикрытие границы и план первой операции совмещались в одном документе, но незадолго до войны было решено выделить их в отдельный документ. Сути дела это, разумеется, никак не изменило. Поэтому нет ничего глупее, чем представлять планы прикрытия как оборонительные планы первой операции. На удар главных сил противника планы прикрытия вовсе не рассчитывались.

Если в руках немецкого командования были танковые группы численностью 130–200 тыс. человек, то в Красной Армии крупнейшим подвижным соединением был механизированный корпус численностью около 30 тыс. человек. Несмотря на штатную численность в тысячу танков, мехкорпус не шел ни в какое сравнение с танковой группой по своим боевым возможностям.

В Красной Армии формирование танковых соединений нового поколения началось с приходом на пост наркома обороны маршала С. К. Тимошенко. В конце мая – начале июня 1940 г. нарком обороны и начальник Генштаба представили в Политбюро и СНК несколько вариантов предложений, в которых предлагалось сформировать принципиально новые механизированные соединения – танковые дивизии. Однако догоняющий лидера, даже если бежит изо всех сил, не может достичь за год-полтора того же результата, что и начавший бежать несколькими годами ранее. По отношению к германским танковым войскам мехкорпуса РККА 1940 г. все равно оказывались вчерашним днем.

Во-первых, по опыту первых кампаний немецкие танковые дивизии были сбалансированы, приведены к примерно равному числу танковых и мотопехотных батальонов. Советские мехкорпуса были перегружены танками в ущерб мотопехоте. Немцы к 1941 г. пришли к своего рода «золотому сечению» организации танковых войск – на 2–3 батальона танков было 4 или 5 (если считать с мотоциклетным) батальонов мотопехоты, т. е. соотношение танков и мотопехоты было 1:2,5, 1:1,7 в пользу последней. В ходе Второй мировой войны воюющие стороны постепенно приходили к балансировке числа мотопехотных и танковых батальонов по немецкому образцу. Красная Армия в 1941 г. от этого была еще страшно далека. На 375 танков советской танковой дивизии 1941 г. приходилось примерно 3 тыс. человек мотопехоты, а на 150–200 танков танковой дивизии Вермахта приходилось б тыс. человек мотопехоты. Если считать в батальонах, то на 6 танковых батальонов (если даже не учитывать два батальона огнеметных танков) советской танковой дивизии приходилось всего три батальона мотопехоты. Соотношение 2:1 в пользу танковых батальонов. Такая «перегрузка танками» была одним из этапов строительства самостоятельных механизированных соединений. Однако у нас на этот этап наложился 1941 г.

Тракторы СТЗ-5 с гаубицами М-30 и М-10 на буксире на параде на Красной площади. Для механизированных соединений эти тягачи уже не годились

Во-вторых, имеющаяся на вооружении техника, которая вынужденно пошла на формирование мехкорпусов (за отсутствием альтернатив) была создана исходя из более простых задач. В первую очередь это касалось мехтяги артиллерии. Еще на совещании руководящего состава РККА в декабре 1940 г. командир 6-го механизированного корпуса ЗапОВО Михаил Георгиевич Хацкилевич говорил: «…мы имеем в артиллерии трактора СТЗ-5, которые задерживают движение. Наша артиллерия, вооруженная этими тракторами, имеет небольшую подвижность и отстает от колесных машин и от танковых соединений. (Из президиума: 30 км в час.) М. Г. Хацкилевич: Теоретически это так, а практически он такой скорости не дает»[11]. Транспортный трактор СТЗ-5 действительно был не лучшим образцом для подвижных соединений. Имея мощность двигателя всего 50 л.с., он существенно уступал полугусеничным тягачам немецких танковых дивизий, оснащенных двигателями 100–140 л.с. В результате артиллерия мехкорпусов в ходе их маневрирования во время сражения отставала от танков. Кроме того, юный возраст советских танковых соединений накладывал отпечаток на их использование. Командиры и командующие далеко не всегда понимали принципы использования мехкорпусов, привычно раздергивая их на мелкие части для решения узких задач. Иногда это было обусловлено обстановкой на фронте, иногда нет.

Так или иначе, весной 1940 г. в СССР начали создавать механизированные корпуса – подвижные соединения нового поколения. 6 июля 1940 г. СНК своим постановлением за № 1193-464сс утвердил штатную численность танковых дивизий и организацию механизированных корпусов. Следовало сформировать 8 таких корпусов и 2 отдельные танковые дивизии. 4 октября 1940 г. нарком обороны и начальник Генштаба докладывали в Политбюро и СНК, что формирование 8 мехкорпусов, 18 танковых и 8 моторизованных дивизий в основном завершено. На их формирование было обращено 12 танковых бригад танков БТ, 4 бригады танков Т-35 и Т-28, 3 «химические»[12] бригады, 2 танковых полка Т-26 и танковые батальоны стрелковых дивизий. Эта реорганизация стала большим шагом вперед в развитии танковых войск Красной Армии.

Не остались без внимания танки непосредственной поддержки пехоты. В октябре 1940 г. нарком обороны и начальник Генштаба КА направили в СНК и Политбюро ВКН (б) записку с предложением сформировать 25 отдельных танковых бригад Т-26, в дополнение к 20 существующим. Число бригад должно было соответствовать числу стрелковых корпусов. В записке наркома обороны СССР и начальника Генштаба КА указывалось: «Считаю, что для успешного продвижения пехоты в современном бою нужно иметь на каждый стрелковый корпус одну танковую бригаду»[13]. Планом предусматривалось завершить формирование танковых бригад Т-26 к 1 июня 1941 г. В итоге по мобилизационному плану редакции декабря 1940 г. в Красной Армии предполагалось наличие 20 танковых, 9 моторизованных дивизий и 45 бригад танков непосредственной поддержки пехоты.

Новшеством в наступающем 1941 г. должно было стать перевооружение на танки новых типов: с осени 1940 г. в войска поступали КВ и Т-34. На 1 января 1941 г. в войска уже было отгружено 208 танков КВ-1 и КВ-2, на 1941 г. планировалась отгрузка 800 машин этого типа (600 с ЛКЗ и 200 с ЧТЗ), в том числе 145 КВ – в первом квартале[14]. Новых танков Т-34 в войсках на 1 января 1941 г. было всего 80 единиц. Однако в 1941 г. планировалось получить от промышленности 2500 «тридцатьчетверок» (1600 с завода № 183 и 900 с СТЗ), в том числе 400 танков – в первом квартале[15]. В первую очередь новые танки получали сформированные в 1940 г. танковые дивизии восьми мехкорпусов. Это были без преувеличения элитные соединения Красной Армии. Укомплектованность этих восьми мехкорпусов вспомогательной техникой также находилась на сравнительно высоком уровне. Таким образом, в 1941 г. Красная Армия вступила с достаточно цельной и реалистичной программой строительства танковых войск.

Однако начало 1941 г. ознаменовалось широкомасштабной реорганизацией в этой области. 12 февраля НКО и Генштаб представили в Политбюро ЦК ВКП (б) и СНК СССР новый мобилизационный план, так называемый МП-41. Согласно этому плану предполагалось наличие в армии мирного времени 2 мотострелковых, 60 танковых, 30 моторизованных дивизий. Это фактически означало создание более 20 новых мехкорпусов.

Оно началось в феврале – марте 1941 г. Так, 8 марта 1941 г. Политбюро утвердило назначения командиров формируемых мехкорпусов, танковых и моторизованных дивизий.

Теперь подавляющее большинство танков РККА должны были быть объединены в механизированные корпуса со штатной численностью 1031 танк. Тем самым соединения и части, предназначенные для поддержки пехоты, исчезали как класс. Забегая вперед, следует сказать, что опыт войны не подтвердил это решение. В 1945 г. в танковых войсках были как танковые армии, так и отдельные бригады и полки для непосредственной поддержки пехоты.

Однако главной проблемой в реализации столь обширной программы строительства танковых войск было обеспечение мехкорпусов личным составом, боевой и вспомогательной техникой. Это в первую очередь потребовало увеличения заявки промышленности на новые танки. Так, уже в феврале 1941 г. предполагалось отпустить в войска за год 1200 танков КВ[16]. План 1941 г. на танки Т-34 поначалу оставался неизменным, 2500 машин. Вскоре он был увеличен до 2800 машин[17]. Это сразу привело к ухудшению общей ситуации с обеспечением бронетехники запчастями. Так, в записке заместителя начальника бронетанкового управления Красной Армии военинженера 1-го ранга Алымова, датированной февралем 1941 г., указывалось: «Кировский завод договорных обязательств по сдаче запчастей и агрегатов танка КВ не выполняет, т. к. все его внимание направлено на выполнение плана только по танкам». За наращивание производства танков приходилось платить ухудшением ситуации с запчастями, в том числе к танкам старых типов. Изготовление запчастей для старых танков Т-28 было вообще снято с производства Кировского завода. Алымов в вышеуказанной записке указывал, что «завод № 183 не удовлетворяет потребности АБТ войск по запчастям и агрегатам БТ по принимаемому договору в 1941 году как по сумме, так и по номенклатуре».

Кроме того, переформирование бригад непосредственной поддержки пехоты в самостоятельные механизированные соединения требовало большого количества автотранспорта. Формирование 25 танковых бригад на Т-26 по планам осени 1940 г. требовало 275 легковых автомашин, 1500 грузовых автомашин и 2375 специальных автомашин[18]. То есть всего на новые формирования нужно было 4150 автомашин. Один механизированный корпус – это 1360 автомашин в танковой, 1587 в моторизованной дивизии, а всего 5161 автомобиль. То есть 20 механизированных мехкорпусов требовали 103 тысячи автомобилей. Реализация этой программы не только тяжким грузом ложилась на промышленность, но и растягивалась на неопределенно долгий срок.

Организационные мероприятия весны 1941 г. разделили механизированные соединения Красной Армии на две неравных части. Первую составляли относительно хорошо укомплектованные соединения 1940 г., вторую – формирования весны 1941 г. Бригады непосредственной поддержки пехоты становились танковыми дивизиями. Так, в Западном особом военном округе на базе 29-й танковой бригады Т-26 в южном военном городке на окраине Бреста весной 1941 г. формировалась 30-я танковая дивизия. Рядом, в Пружанах, 32-я танковая бригада Т-26 переформировывалась в 22-ю танковую дивизию. Вместе с 205-й моторизованной дивизией они образовали 14-й механизированный корпус. Он был ярким представителем мехкорпусов новой волны формирования.

В апреле и в начале мая 1941 г. в ГАБТУ из округов был направлен ряд докладов о состоянии сформированных и формируемых механизированных соединений. Командир 14-го мехкорпуса генерал-майор С. И. Оборин характеризовал состояние вверенного ему соединения следующим образом:

«Ввиду низкой укомплектованности, как то:

а) тяжелыми и средними танками – 0 %;

б) вспомогательными машинами – 20–40 %;

в) начсоставом – 30 %;

г) младшим начсоставом – 30 %;

д) рядовым составом – 73 %.

Войсковое соединение 8535 [14-й мехкорпус] в боевом отношении не готово»[19].

Именно 14-й механизированный корпус оказался на пути 2-й танковой группы Г. Гудериана в первые дни Великой Отечественной. Корпус генерал-майора С. И. Оборина был разгромлен, а сам генерал был арестован 8 июля 1941 г., осужден и расстрелян 16 октября того же года. Такую судьбу, конечно, нельзя назвать типичной для командира мехкорпуса 1941 г. Однако боеспособность формирований весны 1941 г. находилась на достаточно низком уровне. Созвучное мнению Оборина суждение высказал в докладе в ГАБТУ командир 17-го механизированного корпуса Герой Советского Союза генерал-майор М. П. Петров: «Ввиду отсутствия материальной части машин и вооружения, низкой укомплектованности командно-начальствующего состава, неподготовленности рядового состава – части дивизий еще не сколочены и не боеспособны»[20].

В Киевском особом военном округе была сделана попытка опереться в формировании новых мехкорпусов на уже существовавшие с 1940 г. соединения. Вновь формируемые мехкорпуса получали по одной танковой дивизии, уже существовавшей по состоянию на весну 1941 г. Так вновь формируемый 15-й мехкорпус получил 10-ю танковую дивизию из сформированного в 1940 г. 4-го мехкорпуса. Соответственно две другие дивизии, 37-я танковая и 212-я моторизованная, для него формировались заново. Для 4-го мехкорпуса заново формировалась 32-я танковая дивизия. Разумеется, не на все новые корпуса хватало уже созданных дивизий. Даже в КОВО существовали соединения, формируемые фактически с нуля.

В докладе в ГАБТУ в мае 1941 г. командир 15-го механизированного корпуса характеризовал состояние вверенного ему соединения следующим образом:

«На 1 мая с/г имеет боевую готовность лишь 10 тд и то не полную. Дивизия имеет полностью танки КВ, но не имеет к ним снарядов. Танки Т-34 только начинают поступать»[21].

К началу войны 10-я танковая дивизия успела получить только 37 танков Т-34. Боеготовность формируемых с весны 1941 г. частей и соединений оценивалась в докладе в ГАБТУ без обиняков:

«Управление корпуса, корпусные части, 37 ТД и 212 МСД на 1-е мая небоеспособны»[22].

Тем не менее 15-й мехкорпус был включен в план прикрытия КОВО. Его предполагалось использовать в качестве фронтового резерва. В какой-то мере это объяснялось надеждой на получение автотранспорта по мобилизации из народного хозяйства. Как вскоре показала практика, эти надежды не оправдались. Если бы весной 1941 г. опасность близкой войны была бы осознана, то вряд ли был бы дан старт программе реорганизации танковых войск Красной Армии в 29 (30) мехкорпусов.

Советские ВВС вступили в лето 1941 г. в разгар широкомасштабной реорганизации. Процесс начался еще осенью 1940 г. СНК СССР 5 ноября 1940 г. вынес специальное постановление о Военно-воздушных силах

Красной Армии. В постановлении было сказано: «В составе ВВС КА к концу 1941 г. иметь в строю бомбардировочной и истребительной авиации (без штурмовой, разведывательной, войсковой и вспомогательной) в количестве 20 000 самолетов». Этим же постановлением предусматривалось процентное соотношение между бомбардировочной и истребительной авиацией (бомбардировщиков – 45 %, истребителей – 55 %). Таким образом, с учетом штурмовой, разведывательной и войсковой авиации к концу 1941 г. предусматривалось иметь в строю 22 171 самолет. Поэтому эта программа получила условное название «Большого воздушного флота в составе 20 000 боевых самолетов в строю».

Решение о строительстве многочисленного воздушного флота не было данью гигантомании. Еще на совещании декабря 1940 г. генерал-лейтенант авиации начальник Главного управления ВВС Красной Армии П. В. Рычагов оценивал численность германской авиации в 9600 самолетов, авиации Японии – в 3090 самолетов. Комментируя эти цифры, он указывал: «Дальнейшее увеличение количества самолетов зависит от возможностей промышленности и темпов в подготовке авиационных кадров»[23].

Возможности же авиапромышленности потенциального противника оценивались как весьма высокие. Так, по оценке помощника начальника НИИ ВВС И.Ф. Петрова, немецкие заводы вместе с предприятиями оккупированных Германией Чехословакии и Польши могли при необходимости выпускать 70–80 самолетов в день. В марте 1941 г. численность ВВС Германии, которые могут быть развернуты против СССР, оценивалась в 10 тыс. самолетов, а вместе с воздушными флотами ее союзников – в 11,6 тыс. самолетов. С учетом необходимости для СССР держать авиационную группировку против Японии, план строительства воздушного флота в 20 тыс. самолетов никак нельзя назвать ничем не обоснованным.

Увеличение численности авиапарка ВВС КА означало пропорциональный рост количества авиачастей. В связи с этим предусматривалось сформировать в 1941 г. 100 авиаполков, из них 25 бомбардировочных и 75 истребительных. Помимо этого, предполагалось усилить штурмовую авиацию на 4 полка, что дает в итоге 104 полка боевой авиации, подлежавших формированию в 1941 г. Таким образом, планировалось довести число авиаполков в ВВС КА до 353, в том числе 171 полк истребительной авиации, 162 – ударной авиации, 10 – разведывательных и 10 – резервных. В десяти округах на западе страны и в дальней авиации предполагалось сформировать 81 авиаполк, из них 37 полков – в трех особых округах. Для объединения вновь формируемых полков создавались 25 управлений авиадивизий. Это означало, что к 1 января 1942 г. в ВВС КА должно было быть 79 авиадивизий и 4 авиабригады.

Как справедливо отмечал генерал Рычагов, многочисленный воздушный флот требовал повышения темпов подготовки кадров. Для формирования новых полков из старых, хорошо сколоченных частей были взяты наиболее опытные кадры. Это привело к размыванию кадров, быстрому продвижению командиров, опережавшему их уровень подготовки.

Еще одним из масштабных мероприятий военного строительства в СССР в 1941 г. стали бетонные взлетно-посадочные полосы. В докладе наркома обороны С. К. Тимошенко в СНК Союза СССР, ЦК ВКП (б) и Комитет обороны при СНК Союза СССР было сказано следующее:

«На Западе в период весенней и осенней распутицы можно производить полеты не более чем на 61 аэродроме; в Киевском и Западном особых военных округах – только на 16 аэродромах, что совершенно недостаточно»[24].

Действительно, советские ВВС активно развивались, и им нужно было время на боевую учебу. Раскисание аэродромов в распутицу было серьезным сдерживающим фактором. Ни о каких предупреждениях Зорге на момент написания доклада (февраль 1941 г.) еще не было и речи. Соответственно, в докладе Тимошенко предлагалось:

«Чтобы обеспечить круглогодичную работу авиации, хотя бы из расчета одного полка на авиадивизию, требуется построить на 70 аэродромах бетонные и грунто-асфальтовые взлетно-посадочные полосы»[25].

После некоторого обсуждения количество аэродромов, подлежащих оборудованию бетонными взлетно-посадочными полосами (ВПП), было существенно расширено. В итоге к июню 1941 г. работы велись[26]:

В ПрибОВО – на 23 аэродромах;

В ЗапОВО – на 62 аэродромах;

В КОВО – на 63 аэродромах.

К сожалению, это оказалось благим намерением, которым была вымощена дорога в ад. К началу войны ВПП построить не успели, а аэродромы оказались перекопаны и загромождены строительной техникой. Фактически строительство бетонных ВПП, развернутое весной 1941 г., к 22 июня было в самом разгаре и существенно сузило аэродромный маневр авиасоединений приграничных округов.

Если реорганизацию мехкорпусов или ВВС можно было начинать или не начинать, сохраняя статус-кво 1940 г., то проблема с бронебойными снарядами требовала незамедлительного решения. Производство бронебойных снарядов стало самым настоящим провалом предвоенного строительства в СССР. Во-первых, неспособной бороться с немецкими танками свежих выпусков оказалась основная для Красной Армии 45-мм противотанковая пушка. В свое время для нее был выбран тупоголовый бронебойный снаряд. Точнее говоря, в головной части снаряда была даже не плоская, а закругленная площадка. Считалось, что такой снаряд не будет рикошетировать при попаданиях в броню под углом. 45-мм противотанковые пушки хорошо себя показали на Халхин-Голе и в Финляндии. Японские и финские танки с тонкой броней успешно поражались существовавшими снарядами.

С утолщением брони новейших танков в конце 1930-х годов и повышением ее качества советские 45-мм бронебойные снаряды оказались неспособны пробивать относительно толстую броню высокой твердости, введенную на немецких танках в 1940–1941 гг. Еще до войны было известно, что 45-мм снаряд не пробивает «броню современного качества» толщиной 40-мм на дистанциях свыше 150 м при угле встречи 30 градусов. Испытания трофейных немецких танков поздних серий в 1942 г. показали, что их 50-мм броня поражалась только с дистанции 50 метров.

Адекватной заменой 45-мм пушке могли стать 76,2-мм танковые и дивизионные орудия. Однако здесь проблемой стало производство самих бронебойных снарядов этого калибра. Весной 1941 г. Г. И. Кулик писал Ворошилову:

«Заказ НКО по 76-мм бронебойным выстрелам в 1940 г. Народным Комиссариатом Боеприпасов сорван. Из заказанных 150 000 выполнено 28 000. Положение с выполнением заказа в 1941 г. не улучшилось»[27].

Предвоенная статистика производства 76,2-мм бронебойных снарядов выглядела удручающе (см. таблицу).

Выполнение по бронебойным снарядам с 1936 г. по 3 июня 1941 г[28].

Таким образом, с 1936 г. до июня 1941 г. заказ по 76,2-мм бронебойным снарядам был выполнен всего на 20,7 %. Как это произошло, в целом понятно и даже очевидно. Длительное время казалось, что 45-мм противотанковых орудий более чем достаточно для борьбы с танками потенциальных противников. Поэтому было упущено с технической и технологической точки зрения производство 76,2-мм бронебойных снарядов. Когда хватились – было уже поздно. Более того, принятый к производству 76,2-мм тупоголовый бронебойный снаряд с грибообразной головкой, выпущенный из 30-калиберных орудий Л-11 и Ф-32, пробивал 50-мм броню только с 300 м. То есть все танки КВ и Т-34 ранних серий с орудием Л-11 могли поразить немецкие танки лишь с достаточно короткой дистанции. Это же относилось к 76,2-мм дивизионной пушке обр. 1902/30 гг.

Одной из важных частей театра абсурда последних предвоенных месяцев были нарушения воздушного пространства СССР немецкими самолетами. В частности, скандально известный советский историк 1960-х годов А. М. Некрич[29] пишет:

«С апреля 1940 г. не только пограничным войскам, но и частям Красной Армии запрещалось открывать огонь по нарушителям советских воздушных границ. Германское правительство было официально об этом информировано. […]Нарушения советской воздушной границы с каждым месяцем принимали все большие масштабы. Советское правительство неоднократно заявляло германскому правительству протест. С января 1941 г. и до начала войны немецкие самолеты 152 раза нарушали советскую границу»[30].

СССР и Красная Армия выступали в роли кролика, загипнотизированного удавом, который, парализованный страхом, смотрит на своего мучителя и позволяет ему делать все, что тому заблагорассудится. Однако при этом деликатно замалчивался вопрос о том, имелись ли такие нарушения воздушного пространства Германии с советской стороны. Проще говоря, не имелось ответа на вопрос, как ситуация выглядела с другой стороны границы. На данный момент есть документы, позволяющие уверенно сказать, что границу перелетали в обе стороны. Например, 26 мая 1941 г. в суточном донесении отдела разведки и контрразведки 4-й немецкой армии сообщалось:

«Русский самолет войсковой авиации (истребитель И-16) – ясно видны русские государственные опознавательные знаки – 26.5.41 г. в 11 час. 40 мин. перелетел границу между Нарев в направлении Остроленка на высоте около 2000 м, пролетел над казармами в Войцеховице…

Русский истребитель (ясно виден советский государственный опознавательный знак) в 12 час. 10 мин. пролетел над германской территорией в районе Остров-Маз[овецкий]., опустился до 50 м над городом и на высоте около 500 м перелетел через границу в районе Угниево. Время пребывания над территорией Германии составило около 5 мин.»[31].

Понятно, что это могли быть добросовестные потери ориентировки советскими летчиками в процессе выполнения учебных полетов. Отмеченные случаи, скорее всего, были заурядными ошибками в прокладке курса. Снижение же было попыткой сориентироваться. Однако летавшие над СССР немецкие самолеты-разведчики выдвигали ту же версию – потеря ориентировки.

В июне такие полеты продолжились. Так, б июня 1941 г. отдел разведки и контрразведки 4-й немецкой армии докладывал:

«1) 5.6.41 г. в 11 час. 58 мин. русский самолет, подойдя с севера, на большой высоте перелетел через Буг в направлении Сарнаки (40 км восточнее Седлец);

2) 6.6.41 г. между 10 час. 15 мин. и 10 час. 30 мин. 2 русских биплана типа Р-5 или P-Z на высоте около 500 м вторглись в воздушное пространство Германии на участке Коморово – Остров-Маз[овецкий]. – Угниево. Время пребывания от 3 до 7 мин.»[32].

Не всегда наблюдатели могли разглядеть опознавательные знаки:

«10.6.41 г. в 10.00 час. 3 самолета из России перелетели границу рейха между Биркенберг и Штайнен и через короткое время под Биркенберг возвратились в Россию. Высота полета 1500 м. Одномоторный моноплан»[33].

Иной раз вторжения были довольно продолжительными по времени. 8 июня 1941 г. немецкий крепостной штаб «Блаурок» докладывал:

«В 12 час. 05 мин. перелетел границу русский моноплан. Направление полета: Кольно – Винчонта – Турау. В 13 час. 05 мин. самолет перелетел границу в обратном направлении»[34].

Интересно отметить, что в последних случаях речь явно идет об истребителях. Причины частой потери ориентировки пилотами-истребителями очевидны. Когда пилот не только занят пилотированием, но и вынужден прокладывать курс, ошибки неизбежны. Достоверных (по опознавательным знакам) вторжений в свое воздушное пространство советских двухмоторных самолетов немцы не отмечают.

Также немцами фиксировалась активность советской разведывательной авиации, действовавшей без нарушения границы соседа. В донесениях мелькают сообщения типа «два самолета-разведчика барражировали вблизи границы» или «5 русских самолетов-разведчиков пролетели вдоль границы на высоте около 1000 м».

Один из последних отмеченных немцами перед войной случаев пересечения германской границы советскими ВВС был в последний мирный день. В суточном донесении крепостного штаба «Блаурок» указывалось: «21.6 в 3 час. 30 мин. вторжение 3 русских истребителей над районом Яновка, 10 км северо-западнее Августов».

Соответственно, претензии относительно нарушения советского воздушного пространства наталкивались на встречные претензии о нарушении воздушного пространства «Генерал-губернаторства». Приказ стрелять по нарушителям обернулся бы шквальным огнем «эрликонов» по «одномоторным монопланам» над Остров-Мазовецким с непредсказуемыми последствиями.

Нарушения границы обеими сторонами продолжались до самого последнего момента. В журнале боевых действий (ЖБД) 2-й танковой группы за 21 июня 1941 г. имеется следующая запись:

«17.30 – Доклад от наблюдателей XXXXVII тк – немецкий самолет пересек русскую границу у Холодно (14 км северо-западнее Брест-Литовска), был обстрелян русскими истребителями.

18.00 – 2 русских истребителя и 3 разведчика долетели до Бохукалы (16 км северо-западнее Брест-Литовска), противодействия им не оказано»[35].

Картина, честно говоря, мало похожая на действия кролика, загипнотизированного удавом. Одновременно нельзя сказать, что нарушения границы самолетами сами по себе были достаточным основанием для нажатия «красной кнопки».

Задача группы армий «Север», сформулированная по итогам вышеупомянутого совещания 31 января 1941 г., звучала следующим образом:

«Уничтожить действующие в Прибалтике силы противника и захватом портов на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт, лишить русский флот его баз. […] В соответствии с этой задачей группа армий «Север» прорывает фронт противника, нанося главный удар в направлении на Двинск, как можно быстрее продвигается своим сильным правым флангом, выслав вперед подвижные войска для форсирования р. Западная Двина, в район северо-восточнее Опочки с целью не допустить отступления боеспособных русских сил из Прибалтики на восток и создать предпосылки для дальнейшего успешного продвижения на Ленинград»[36].

Для понимания событий в Прибалтике в июне 1941 г. нам здесь важно отметить, что главный удар группы армий нацеливался на Двинск (Даугавпилс). Три подчиненных группе армий «Север» объединения получили следующие задачи:

«4-я танковая группа совместно с 16-й и 18-й армиями прорывает фронт противника между Виштитисским озером и дорогой Тильзит – Шяуляй, продвигается к Двине в район Двинска и южнее и захватывает плацдарм на восточном берегу Двины. […]

16-я армия во взаимодействии с 4-й танковой группой прорывает фронт противостоящего противника и, нанося главный удар по обеим сторонам дороги Эбенроде – Каунас, стремительным продвижением своего сильного правого фланга за танковым корпусом выходит по возможности быстрее на северный берег р. Западная Двина у Двинска и южнее его. […]

18-я армия прорывает фронт противостоящего противника и, нанося главный удар вдоль дороги Тильзит – Рига и восточнее, быстро форсирует своими главными силами р. Западная Двина у Плявинаса и южнее, отрезает находящиеся юго-западнее Риги части противника и уничтожает их. В дальнейшем она, быстро продвигаясь в направлении Пскова, Острова, препятствует отходу русских войск в район южнее Чудского озера…»[37].

В документе особо отмечалось «Важно заблаговременно захватить главнейшие балтийские порты»[38].

Командующим группой армий «Север» был назначен фельдмаршал Вильгельм фон Лееб. В кампании 1940 г. он возглавлял группу армий «Ц» (Heersgmppe С) на вспомогательном направлении. Никаких глубоких танковых прорывов в полосе его группы армий не было. Войска фон Лееба наступали на «линию Мажино».

Танковая группа Гепнера была самой слабой из четырех танковых групп, выделенных для нападения на СССР. В ней было только три танковых и три моторизованных дивизии в двух танковых (моторизованных) корпусах – XXXXI и LVI PzK. Причем из трех танковых дивизий две были вооружены танками чехословацкого производства. Однако в составе 4-й танковой группы была настоящая «жемчужина» – дивизия из звездной команды кампании во Франции. Это была 1-я танковая дивизия, которая была лидером наступления XIX корпуса Гудериана в мае 1940 г. Именно она прорывалась под Седаном через «продолжение» линии Мажино. Та команда перед походом на Восток была растащена между разными направлениями.

Командующий группой армий «Север» фон Лееб

Только 1-я танковая дивизия была в первой линии.

Две другие дивизии XIX корпуса 1940 г. были в резерве. 10-я танковая дивизия была в резерве танковой группы в Белоруссии, 2-я танковая дивизия – в резерве верховного командования. Моторизованный полк «Великая Германия» также был отделен от 1-й танковой дивизии, бок о бок с которой он наступал во Франции. 1-я танковая дивизия была сформирована в Германии одной из первых и к 1941 г. оставалась на острие прогресса. Сделав большой шаг вперед в формировании самостоятельных механизированных соединений и их сбалансированному составу, немцы были на пути к новой тактике. Важным дополнением к танкам стали БТРы. Они не могли выжить на поле боя под огнем противотанковых пушек. Однако БТР защищали пехоту от разрывов снарядов и бомб (за исключением маловероятных прямых попаданий, разумеется). Следовательно в танковой дивизии формировалась так называемая бронегруппа из танков и мотопехоты на БТР. Такая группа могла преодолевать заградительный огонь артиллерии и прорываться вместе с танками в глубину обороны, обеспечивая в атаке поддержку танков, захватывая и удерживая ключевые пункты на местности. Также «бронегруппа» была практически неуязвима для дезорганизованного противника, у которого осталось только стрелковое оружие. Окончательно тактика «бронегрупп» сформировалась во второй половине войны, когда, помимо БТРов, появились САУ, в том числе гаубичные «Веспе» и «Хуммель». Танки и БТРы получили поддержку артиллерии, которая могла пробиваться вместе с ними через заградительный огонь артиллерии. В 1941 г. бронированными САУ были самоходки на шасси Pz.I со 150-мм тяжелым пехотным орудием. Их в 1-й танковой дивизии было 6 штук.

К началу войны с СССР 1-я танковая дивизия была одной из немногих соединений, которые могли формировать полноценные «бронегруппы». В ней было два батальона мотопехоты, полностью оснащенные БТР «Ганомаг». Один батальон на БТР «Ганомаг» был в 10-й танковой дивизии в группе армий «Центр». В остальных германских танковых дивизиях было в лучшем случае по одной роте на БТРах, пригодной только для мелких тактических задач. В некоторых из танковых дивизий Вермахта на Восточном фронте БТРов в мотопехотных полках не было вовсе. В 1-й танковой дивизии было 125 БТРов всех типов.

Однако если танковая дивизия генерала Кирхнера была едва ли не самым сильным соединением германских танковых войск, то вторая танковая дивизия XXXXI моторизованного корпуса была явным аутсайдером. 6-я танковая дивизия генерал-майора Франца Ландграфа оснащалась трофейными чехословацкими танками 35 (t). Служивший в тот момент в этом соединении известный немецкий военачальник Эрхард Раус вспоминал:

«Генерал-майор Франц Ландграф прекрасно понимал слабость своего соединения, поэтому с самого начала он не рисковал использовать танки массированно и предпочитал придавать их пехотным батальонам. Сами по себе танки PzKpfw35 (t) были просто беззащитны перед русскими танками и противотанковыми орудиями, о силе которых мы уже знали. Эти факты заслуживают особого упоминания потому, что именно этим объясняется принципиальное отличие тактики наших частей от тактики других танковых дивизий, поскольку во всей германской армии лишь 6-я танковая была вооружена этими устаревшими машинами»[39].

Единственным достоинством чешских трофеев был малый вес, позволявший использовать их на маршрутах с мостами небольшой грузоподъемности. Раус продолжал:

«…следует отметить, что PzKpfw.35 (t) обладал определенными преимуществами при использовании на русской территории. Он имел малый вес, хорошую маневренность и мог переходить мосты, которые выдерживали нагрузку не более 8,5 тонны»[40].

Действительно, инженерное обеспечение танка весом 8,5 тонны несравнимо с таковым обеспечением соединения или части на танках весом в 40–50 или даже 30 тонн. Однако не следует считать дивизию Ландграфа вовсе беспомощной. Это было многочисленное моторизованное соединение с сильной артиллерией. Собственно артиллерия могла обеспечить использование даже откровенно слабых танков, выбивая противотанковую артиллерию противника.

Состояние танкового парка 4-й танковой группы к началу войны с СССР

Следует отметить, что все танки Pz.HI в 1-й танковой дивизии были новейшего типа с 50-мм орудиями. Практика показала, что эти пушки способны с 200 м пробивать броню КВ подкалиберным снарядом. Также в дивизии Кирхнера было 15 танков Pz.I, в саперном батальоне, который в литературе иногда не учитывали в составе дивизии, так как «единички» не числились в танковом полку соединения.

Второй танковый корпус 4-й танковой группы, LVI PzK, примечателен прежде всего тем, что им командовал Эрих фон Манштейн, впоследствии ставший одним из самых известных немецких военачальников. Корпус начал наступление в двухдивизионном составе. Его главной ударной силой была 8-я танковая дивизия, вооруженная танками 38 (t) чехословацкого производства.

Две полевые армии, наступавшие в Прибалтике в составе группы армий «Север», обычно остаются в тени прорывов танковой группы. Однако именно они составляли большую часть ее численности. Согласно данным о среднемесячной численности армий, объединения ГА «Север» характеризовались следующими величинами:

18-я армия – 184 249 человек;

16-я армия – 225 481 человек;

4-я танковая группа – 152 285 человек;

Итого – 562 015 человек.

Рассекавшиеся танковой группой советские армии в дальнейшем перемалывались шагавшей за танками пехотой полевых армий. Это было характерно не только для Прибалтики, но и для всего советско-германского фронта.

С группой армий «Север» должен был взаимодействовать 1-й воздушный флот генерал-полковника А. Келлера. Он был самым малочисленным из воздушных флотов, выделенных для проведения «Барбароссы». В составе 1-го ВФ был только один I авиакорпус, предназначенный для поддержки действий 16-й и 18-й армий, а в особенности 4-й танковой группы. Он насчитывал 412 самолетов (из них 341 исправный). Всего же с учетом войсковой авиации в подчинении 1-го воздушного флота было 675 самолетов разных типов. Организационно I авиакорпус разделялся на 9 групп бомбардировщиков (примерно 270 самолетов), 3 2/3 групп истребителей (110 самолетов), 5 эскадрилий дальних разведчиков (50 самолетов), 1 группа транспортной авиации (30 самолетов). Соответственно армейская авиация была представлена 4 эскадрильями дальних разведчиков (40 самолетов), 11 эскадрильями ближних разведчиков (110 самолетов) и 3 связными эскадрильями (30 самолетов).

Истребитель Ме-110 эскадры ZG-26.

Однако, несмотря на общую слабость, 1-й воздушный флот отличался от своих соседей качественным составом своей ударной авиации. На вооружении бомбардировочных эскадр KG1, KG76 и KG77 состояли новые Ю-88, а не старички Хе-111 или даже «карандаши» До-17.

Также необходимо отметить, что к началу войны часть полосы Прибалтийского особого военного округа находилась в полосе наступления 3-й танковой группы соседней группы Армий «Центр». Это в еще большей степени ухудшало положение войск Красной Армии в Прибалтике. Это касалось не только пехоты и танков, но и авиации. По крайней мере, в первый день войны ВВС ПрибОВО, помимо I авиакорпуса, также противостоял VIII авиакорпус 2-го воздушного флота (подчиненного группе армий «Центр»). Это прибавляло к силам 1-го воздушного флота еще около 560 боевых самолетов, существенно менявших баланс сил сторон в воздухе.

Прибалтийский военный округ был создан 11 июля 1941 г. для защиты морских и сухопутных границ Советского Союза и обеспечения безопасности новых советских республик. Первоначально в его состав были включены только войска, дислоцировавшиеся на территории Латвийской и Литовской республик. Приказом НКО № 0190 от 17 августа 1940 г. округ был переименован в Прибалтийский особый военный округ (ПрибОВО) с включением в него территории Эстонской ССР. Одновременно национальные армии прибалтийских государств были переформированы в 22, 24 и 29-й территориальные стрелковые корпуса Красной Армии. С началом боевых действий Прибалтийский особый военный округ становился Северо-Западным фронтом.

Советские войска в Прибалтике в наибольшей степени зависели от того, какой будет избран вариант развертывания, «северный» или «южный». В случае выбора «северного» варианта Северо-Западный фронт получал амбициозную задачу: «по сосредоточении войск, атаковать противника с конечной целью, совместно с Западным фронтом нанести поражение его группировке в Восточной Пруссии и овладеть последней»[41]. Наряд сил на ее решение по «Соображениям…» сентября 1940 г. предусматривался следующий:

«30 стрел дивизий, из них б национальных;

2 мотодивизии;

4 танковых дивизии;

2 отд. танковых бригады;

20 полков авиации, а всего 1140 самолетов»[42].

По «южному» варианту задачи были куда скромнее: оборонять побережье, прикрыть Минское и Рижско-Псковское направление, не допустить вторжения на советскую территорию. Наступление предполагалось с куда менее амбициозными целями, чем сокрушение Восточной Пруссии: «С целью сокращения фронта 11-й Армии и занятия ею более выгодного исходного положения для наступления, в период сосредоточения войск, во взаимодействии с 3-й Армией Западного фронта, овладеть районом Сейны, Сувалки и выйти на фронт Шиткемен, Филипово, Рачки». Дальнейшая задача носила вспомогательный характер: «Сковать силы немцев в Восточной Пруссии».

Пропорционально сокращению масштаба решаемых задач сокращался наряд сил:

«17 стрел, дивизий;

4 танковых дивизии;

2 мотострелковых дивизии;

2 танковых бригады;

20 полков авиации»[43].

Как мы видим, количество выделяемых фронту стрелковых дивизий сокращается почти вдвое. Однако наряд сил подвижных соединений и сил авиации остается прежним. В Прибалтике по обоим вариантам предполагалось задействовать 3-й мехкорпус ПрибОВО и 1-й мехкорпус из Ленинградского округа.

К весне 1941 г. советское военное планирование остановилось на «южном» варианте. Согласно «Соображениям…» от 15 мая 1941 г. Северо-Западный фронт попал в «…и прочие», его задачи проходили по пункту «вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии».

По справке Ватутина от 13 июня 1941 г., Северо-Западный фронт должен был принять участие в первой операции, имея в своем составе «23 дивизии, из них: сд – 17, тд – 4, мд – 2 и осбр – 1»[44]. Однако на этот раз ни о каком 1-м мехкорпусе из Ленинградского округа не было и речи. Фронт должен был опираться на два своих мехкорпуса: 3-й и сформированный весной 12-й.

На земле… С формальной точки зрения к началу войны в Прибалтийском особом военном округе было даже чуть больше соединений, чем предусматривалось предвоенными планами первой операции. В подчинении округа находились 19 стрелковых дивизий, 2 мехкорпуса (4 тд, 2 мд), 1 стрелковая бригада (на Сааремаа) и даже 1 воздушно-десантный корпус. Они объединялись управлениями трех армий: 8, 11 и 27-й.

8-я армия генерал-майора П. П. Собенникова состояла из двух стрелковых корпусов: 10-го (10-я и 90-я стрелковые дивизии) и 11-го (48-я и 125-я стрелковые дивизии), а также 12-го механизированного корпуса. С началом военных действий в ее оперативное подчинение поступали два укрепленных района (УР), 9-я артиллерийская противотанковая бригада, а также 7-я смешанная авиационная дивизия (САД).

Соответственно 11-й армии генерал-лейтенанта В. И. Морозова были подчинены 16-й стрелковый корпус (5, 33 и 188-я стрелковые дивизии) и 29-й стрелковый корпус (179-я и 184-я стрелковые дивизии), 23, 126 и 128-я стрелковые дивизии (подчиненные непосредственно 11-й А), а также 3-й механизированный корпус. Средняя укомплектованность стрелковых дивизий армии генерала Морозова составляла от 9201 до 11 260 человек. Исключение составляли соединения 29-го территориального стрелкового корпуса. Они содержались по штатам сокращенного состава и насчитывали: 179-я – 5947 и 184-я – 5994 человека. В значительной степени это объяснялось недоверием к национальным кадрам. С началом военных действий в оперативное подчинение армии передавались два УРа, 10-я ПТАБР и 8-я САД.

Самым сильным в ПрибОВО был 3-й механизированный корпус генерал-майора А. В. Куркина. Последний известный нам доклад о состоянии 3-го мехкорпуса был подготовлен 25 апреля 1941 г. В целом мехкорпус Куркина, как относившийся к первой волне формирования, был укомплектован хорошо[45]. Однако новых танков в нем было немного. Всего их было 109 машин – 50 Т-34 в 5-й танковой дивизии и 59 КВ во 2-й танковой дивизии. По типам новые танки распределялись следующим образом. Из 50 Т-34 30 машин были вооружены 76,2-мм пушкой Л-11, а 20–76,2-мм пушкой Ф-34. Из 59 КВ 32 танка были вооружены Л-11, 7 танков – Ф-32 и 20 танков – 152-мм гаубицей М-10Т, т. е. это были КВ-2. Танки КВ-2 3-го мехкорпуса были ранних серий, с установкой МТ-1 и высокой башней. До весны 1941 г. в 5-й танковой дивизии было 20 КВ с Ф-32, но по распоряжению Жукова их изъяли и отправили в Белоруссию, в 6-й мехкорпус.

Важным решением, принятым в апреле 1941 г., было формирование десяти противотанковых бригад (ПТАВР), вооруженных мощными 76-мм дивизионными и 85-мм зенитными орудиями. Однако сформировать за несколько недель полноценные соединения не удалось. Бичом ПТАБР по состоянию на начало войны была нехватка автотранспорта и тягачей. В ПрибОВО формировались две такие противотанковые бригады. Одна находилась в подчинении штаба 8-й армии (9-я ПТАБР), вторая – в подчинении 11-й армии (10-я ПТАБР). В 9-й ПТАБР по состоянию на утро 22 июня на 2453 человека имелось всего 84 грузовика. Скорее всего, в качестве тягачей использовались в бригаде полковника Полянского танкетки Т-27. Их было 35 штук, в одном полку 17, в другом – 18.

В небесах… ВВС ПрибОВО состояли из пяти авиадивизий: 4-й САД комбрига А. Н. Соколова, 6-й САД полковника И. Л. Федорова, 7-й САД полковника П. М. Петрова, 57-й САД полковника К. А. Катичева и 8-й САД полковника В. А. Гущина. Из них три (6, 7 и 8-й САД) предназначались для обеспечения действий трех армейских объединений, а еще две (4-й и 57-й САД) подчинялись непосредственно командованию ВВС округа. Всего ВВС округа насчитывали, по разным данным, около 1200 боевых самолетов. В одном из документов приводилась даже цифра: 1366 самолетов, но с учетом машин корпусной авиации. Однако последнее предвоенное донесение штаба ВВС ПрибОВО от 17.00

21 июня 1941 г. о наличии исправной матчасти дает куда более скромные цифры:

4 САД – 43 истребителя и 108 бомбардировщиков;

6 САД – 96 истребителей и 109 бомбардировщиков;

7 САД – 92 истребителя и 88 бомбардировщиков;

8 САД – 192 истребителя и штурмовика;

57 САД – 107 истребителей и 38 бомбардировщиков.

Итого – 530 истребителей и штурмовиков и 343 бомбардировщика[46].

Соответственно на это количество боеготовых самолетов имелось летчиков (экипажей): 359 истребителей, 381 бомбардировщик и 50 штурмовиков. Легко видеть, что далеко не все самолеты были обеспечены боевыми экипажами.

Так же как и в других округах, весной 1941 г. на аэродромах ПрибОВО развернулось строительство бетонных ВПП. К 1 июня 1941 г. на всех 23 запланированных к оборудованию новой полосой аэродромах приступили к устройству корыт, бетонные работы были начаты на 5 аэродромах.

Не следует думать, что о защите аэродромов вообще не думали. Другой вопрос, что не было проявлено должной настойчивости. В отчете по итогам боевой деятельности 57-й САД указывалось: «За семь дней до войны части приступили к постройке земляных убежищ для самолетов, но этому новому мероприятию командирами частей не уделялось должного внимания и убежища к началу войны полностью построены не были»[47].

Тем не менее к началу войны аэродромы ПрибОВО было трудно назвать «спящими». Согласно последней предвоенной оперсводке штаба ВВС ПрибОВО, «в каждом полку одна эскадрилья находится в готовности № 2»[48]. Готовность № 2 обеспечивала взлет истребителей летом через 2–3 мин. Немедленный взлет обеспечивала готовность № 1.

…и на море. Фланг Прибалтийского особого военного округа примыкал к Балтийскому морю.

Командующий Прибалтийским особым округом Ф.И.Кузнецов

Поэтому целесообразно хотя бы вкратце коснуться задач Красного флота на Балтике в военное время.

Они были очерчены в директиве народного комиссара ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова от 26 февраля 1941 г. КБФ должен был:

«– не допустить морских десантов противника на побережье Прибалтики и на острова Эзель и Даго;

– совместно С военно-воздушными силами Красной Армии нанести поражение германскому флоту при его попытках пройти в Финский залив;

– не допустить проникновения кораблей противника в Рижский залив;

– содействовать сухопутным войскам, действующим на побережье Финского залива и на полуострове Ханко, обеспечивая их фланги и уничтожая береговую оборону противника;

– быть в готовности обеспечить переброску одной стрелковой дивизии с побережья Эстонии на полуостров Ханко;

– действиями флота в сочетании с оборонительными минными постановками, а также постановкой подводными минными заградителями минных банок на подходах к портам и базам, а на внутренних фарватерах – авиацией – затруднить развертывание и действия сил флота противника»[49].

Нельзя не отметить, что в этом перечне нет ни слова о нарушении коммуникаций противника. С началом военных действий планировались постановка оборонительных минных заграждений и создание в Финском заливе трех минно-артиллерийских позиций. Насколько это соответствовало обстановке? Уже после войны бывший начальник штаба КБФ адмирал Ю.А.Пантелеев писал:

«Флот […] готовился годами к войне на море, прежде всего:

а) к действиям на коммуникациях;

б) к бою на минно-артиллерийской позиции в устье Финского залива;

в) к обороне военно-морских баз с моря;

г) к противодесантной обороне островов Моонзунд. Получилось все наоборот и по вариантам, которые никогда не рассматривались ни в Академии, ни в Главморштабе, ни на флоте…»[50].

Стратегия КБФ предполагалась сугубо оборонительная, даже с некоторым преувеличением возможностей противника. Конечно, решительный прорыв к Осло в Норвежской кампании продемонстрировал наступательный потенциал Кригсмарине. Но повторение этого в войне СССР было все же маловероятно. Тем не менее морские десанты стали пугалом как на Балтике, так и на Черном море. Для противодесантной обороны в районе Лиепая располагалась 67-я стрелковая дивизия генерал-майора Н. А. Дедаева, подчиненная не 8-й, а 27-й армии. Задачей дивизии была оборона побережья, в связи с этим один ее полк был в Вентспилсе. Возможно, она была бы полезнее на границе, для сужения чудовищной полосы обороны 10-й стрелковой дивизии.

Иногда на флот проецируют наступательную стратегию Красной Армии, что не совсем верно. В рамках этих соображений утверждается, что Лиепая была вынесенным вперед сосредоточением запасов Балтийского флота – топлива всех видов, мин, минных защитников и пр. В действительности основные запасы топлива находились в районе Кронштадтской военно-морской базы. Так, например, мазута в Лиепае было впятеро меньше, чем в Кронштадте. При этом еще до войны были приняты меры по вывозу топлива из передовой базы. По состоянию на 1 марта 1941 г. в Лиепае было всего 4 % запаса мин КБФ (493 из 12 777) и ни одного минного защитника[51].

Для Прибалтийского округа приморский фланг был головной болью, оттягивавший дополнительные ресурсы на противодесантную оборону. Помимо 67-й стрелковой дивизии, на острове Сааремаа была расквартирована сформированная в 1940 г. 3-я отдельная стрелковая бригада. Она также подчинялась 27-й армии.

Непосредственно у государственной границы находились от Балтийского побережья до Аусгаллен: 10, 90 и 125-я стрелковые дивизии 8-й армии, от р. Неман до Копциово – 5, 33, 188 и 128-я стрелковые дивизии 11-й армии. Следует подчеркнуть, что в массе своей эти соединения еще находились в лагерях, а не в окопах и блиндажах на «линии Молотова». Так 5-я и 188-я стрелковые дивизии, корпусные артполки, батальон связи корпуса и штаб корпуса располагались в летнем лагере северо-западнее Козловой Руды (45–50 км от границы). 33-я стрелковая дивизия находилась еще на зимних квартирах в городе Мариамполь и Волковышки. Собственно на линию границы от каждой стрелковой дивизии 16-го корпуса 11-й армии привлекалось по четыре стрелковых батальона, по три батареи полковой артиллерии и по дивизиону артиллерии на конной тяге.

Генерал-майор Г. Н. Шафаренко из 188-й стрелковой дивизии вспоминал:

«Три батальона дивизии (по одному от стрелкового полка) и один артиллерийский дивизион находились на границе, остальные, как говорят, «занимались по расписанию»… В соответствии с директивой командующего округом… утром 20 июня командир дивизии Иванов П.И. провел совещание командиров частей и приказал им на следующий день провести рекогносцировку участков обороны и принять в свое подчинение находящиеся там строительные батальоны.

21 июня командиры полков вместе с небольшими группами офицеров штаба и командирами батальонов занимались рекогносцировкой. В тот же день с оперативной группой офицеров выехал ближе к границе и командир дивизии. Основные силы дивизии по-прежнему оставались в лагерях. Туда же после рекогносцировки поздно вечером вернулись и все офицеры частей, командиры полков остались ночевать на границе… Почти на 40-километровом фронте от Кибартай и южнее до оз. Вишптиспис по-прежнему оставалась лишь тонкая цепочка трех батальонов».

Учитывая широкие полосы обороны соединений, такие силы лишь несколько усиливали охрану границы пограничниками. Эта картина была достаточно типичной для особых округов 22 июня 1941 г.

Столь же типичным для приграничных округов было наличие так называемых глубинных соединений, находящихся в процессе выдвижения к границе. В случае Прибалтийского особого военного округа это были 11, 16, 23, 126 и 183-я стрелковые дивизии, которые совершали переброску или марши из летних лагерей или зимних квартир к границе. Еще одну группу составляли 179, 180, 181, 182, 184 и 185-я стрелковые дивизии, находившиеся в летних лагерях и на зимних квартирах. Они никуда не выдвигались. Здесь уже скорее имела место специфика ПрибОВО. Это были соединения, сформированные из дивизий армий прибалтийских государств.

Офицерский состав этих соединений не вызывал у командования Красной Армии должного доверия. Начальник штаба 29-го территориального стрелкового корпуса вспоминал: «Незадолго до моего приезда (он прибыл в штаб корпуса 19 июня 1941 г. – А.И.) было

арестовано около 300 человек офицерского состава из-за неблагонадежности. Кроме того, по информации особого отдела корпуса, были заготовлены списки на две с лишним тысячи человек сержантского и рядового состава, которые подлежали изъятию из частей корпуса…»

В журнале боевых действий Северо-Западного фронта было прямо сказано: «Сосредоточение войск СЗФ опаздывало на 5–7 суток». Далее эта мысль развивалась: «Главный же вывод для войск СЗФ заключался в том, что немцы при такой группировке имели полную возможность бить наши войска по частям, т. е. в первую очередь части прикрытия 7–8 сд, потом мотомех. части – 12 и 3 мк и наконец резервы, которые подходили на 5–7 сутки войны»[52]. Именно это привело к тому, что действия по плану первой операции («активная оборона против Восточной Пруссии») были для Северо-Западного фронта невыполнимы.

18 июня последовал приказ № 00229 командующего округом Ф. И. Кузнецова о «приведении в боевую готовность театра военных действий». По этому приказу в боевую готовность приводилась ПВО округа, средства связи. Помимо традиционных мер, Ф. И. Кузнецов предписывал «создать на телшяйском, шяуляйском, каунасском и калварийском направлениях подвижные отряды минной противотанковой борьбы. Для этой цели иметь запасы противотанковых мин, возимых автотранспортом. Штат этих отрядов, формируемых за счет саперных частей и выделяемых начальником Автобронетанкового управления автотранспортных средств, разработать и доложить мне 19.6.41 г. Готовность отрядов 21.6.41 г.». Также Ф. И. Кузнецов отдал распоряжение по выдвижению к границе механизированных и стрелковых соединений. В 23.10 16 июня в штаб 12-го механизированного корпуса был доставлен пакет из штаба округа. В 23.00 18 июня соединения и части мехкорпуса выступили в марш, а уже 20 июня вышли в назначенные районы (находившиеся ближе к границе). Также 18 июня был поднят по тревоге и выведен из мест постоянной дислокации 3-й механизированный корпус.

Командир 10-й стрелковой дивизии генерал-майор И. И. Фадеев вспоминал: «19 июня 1941 года, до начала военных действий, было получено распоряжение от командира 10-го стрелкового корпуса генерал-майора И. Ф. Николаева о приведении частей дивизии в боевую готовность. Во исполнение этого приказа все части дивизии были немедленно ночью выведены в свои районы обороны, заняли деревоземляные огневые точки и огневые позиции артиллерии. После этого командиры полков, батальонов, рот на местности проверяли и уточняли боевые задачи, согласно ранее разработанному приказу и плану боевых действий дивизии, доводили их до командиров взводов и отделений». Однако при рекордной даже по меркам армий прикрытия 80-километровой полосе 10-й стрелковой дивизии эти меры не могли обеспечить устойчивой обороны.

48-я стрелковая дивизия выступила из Риги в 23.00 17 июня. Она должна была полностью сосредоточиться у границы к 23 июня. Однако это было изначально слабое соединение. По состоянию на 21 июня 48-я стрелковая дивизия насчитывала всего 5155 человек. Она содержалась в сокращенном штате мирного времени.

Уже в темноте, около полуночи в воздух поднялись бомбардировщики эскадры KG1 «Гинденбург». II группа KG1 взлетела из Повундена, а III группа – из Эйхвальде. Они должны были атаковать свои первые цели, аэродромы в Виндаве и Либаве, одновременно с началом артиллерийской подготовки на земле. Германская военная машина была запущена в действие.

Также около полуночи, точнее в начале первого ночи 22 июня 1941 г., на исходные позиции были выдвинуты немецкие железнодорожные орудия. Они должны были поддержать огнем натиск танков Гепнера. В полосе наступления XXXXI моторизованного корпуса проходила железная дорога, и странно было бы ее не использовать. В группе армий «Север» было две батареи железнодорожной артиллерии – 690-я и 696-я. Обе вооружались 280-мм орудиями «короткий Бруно» (kurz Bruno). Их дальность стрельбы была «всего» около 14 км и поэтому потребовалось выдвигать пушки ближе к границе. Часто в описании событий 1941 г. акцентируют внимание на немецкие танковые войска. Однако германская артиллерия тоже внесла заметный вклад в разгром армий советских особых округов.

22 июня 1941 г. – это один из самых важных дней не только в советской, но и в русской истории. Более того, по ряду показателей этот день является уникальным для мировой истории войн. В нем в удивительный клубок сплелись и переход от мирной жизни к войне, и тогдашние высокие технологии, и колоссальные масштабы происходивших событий. 22 июня знаменовало собой новую эпоху. Если ранее страны постепенно втягивались в боевые действия, то в первый день войны на советско-германском фронте сразу же вступили в дело крупные массы войск. Такого дня не было в истории Первой мировой войны или, например, Русско-японской войны или же гражданской войны в Испании. Конфликт не разгорался, он сразу вспыхнул ослепительным пламенем до неба. По сути своей на этот молниеносно охвативший границу пожар войны похожи 1 сентября 1939 г. в Польше и начало арабо-израильских войн 1967 г. и 1973 г. Но по своим масштабам эти войны, конечно же, существенно уступают войне СССР с Германией. Еще это был самый длинный день во всех смыслах этого слова. Все это вместе заставляет остановиться на событиях страшного дня 22 июня 1941 г., прислушаться к ним и рассмотреть их в подробностях.

Начинать повествование с происходившего в июне 1941 г. в Прибалтике не только логически оправданно, но и удобно с практической точки зрения. Линии развития сражения между войсками группы армий «Север» и Прибалтийского особого округа задают некий общий шаблон. Уяснив общую схему действий войск сторон, легче понимать более замысловатые схватки в Белоруссии и на Украине.

Итак, 22 июня 1941 г. в 3.05 утра по берлинскому времени по всей границе между СССР и Германией загрохотала артиллерийская подготовка. Прибалтика не была исключением, хотя следует признать, что артиллерийская группировка здесь не поражает ни количественно, ни качественно. Тем не менее для громкого и убийственного «концерта» орудий было предостаточно. В журнале боевых действий 1-й танковой дивизии появляется запись: «Небо дрожит от разрывов. Под прикрытием массированного артиллерийского огня батальоны начинают атаку». В истории соединения этот момент описан так: «Еще до того, как в 3.45 огонь внезапно умолк, штурмовые группы саперов и стрелков уже ползли к границе. Прижимаясь вплотную к земле, они отодвинули в сторону первые заграждения. Вскоре полетели ручные гранаты, загремели связанные и сосредоточенные заряды. Предрассветные сумерки снова наполнились вспышками от палящего оружия всех калибров»[53]. Война Германии против Советского Союза началась. На приморском фланге немцы нацеливались прежде всего на быстрый прорыв к Либаве вдоль побережья Балтийского моря.

Нет ничего удивительного в том, что столь же ярким и запоминающимся первый день войны стал для солдат и командиров Красной Армии. Приближение войны чувствовали, к ней готовились. В тот первый день еще никто не знал, что впереди ждут тяжелые поражения, отступление до Москвы, Ленинграда и даже Волги. В журнале боевых действий 8-й армии начало войны описано живо, даже поэтично: «В 4.20 оперативный дежурный майор Андрющенко вбежал в блиндаж оперативного отдела и взволнованным голосом объявил: «на всей границе немцы начали артиллерийскую подготовку». Одновременно с этим начальник штаба 8-й армии генерал-майор Ларионов разговаривал по телефону с к-ром 11 ск генерал-майором Шумиловым; последний докладывал, что немцы усиленно обстреливают Тауроген, частям приказано выдвинуться в свои районы. Артподготовка началась ровно в 4.00»[54].

Любопытно отметить, что немцы записали начало артподготовки в 3.05 берлинского времени, т. е. 4.05 московского времени. Советская же сторона записывает начало артподготовки на 4.00 ровно. Здесь хорошо видна разница между нападающим и обороняющимся. Немецкие солдаты и командиры поминутно смотрели на циферблаты часов и нетерпеливо ждали, когда стрелки покажут заветные пять минут четвертого. Командиры Красной Армии услышали грохот канонады и, глянув на часы, мысленно вычли несколько минут – первые залпы показались им вечностью. Столь же настойчиво в советских документах отмечается длительность немецкой артподготовки. В журнале боевых действий 11-го стрелкового корпуса указывалось «Артподготовка по переднему краю продолжалась в течение 3,5 часов»[55]. На самом деле даже на направлении главного удара 4-й танковой группы она была достаточно короткой.

Однако обо всем по порядку. На правом фланге советско-германского фронта приняла бой 10-я стрелковая дивизия генерал-майора И. И. Фадеева. 80-километровая полоса ее обороны примыкала к Балтийскому морю. Соседство с морем стало роковым для l-ro батальона 62-го полка дивизии. Батальон, поддержанный одним артдивизионом, был прижат к морю в районе Паланги. Небольшой курортный городок стал ареной одного из первых и страшных боев войны. Сражение за Палангу началось в 6.00, а к 11.00 окруженный батальон потерял половину своего состава. К полудню закончились снаряды у артдивизиона, орудия пришлось бросить, предварительно сняв и закопав затворы. Исчерпав возможности к сопротивлению, артиллеристы и пехотинцы попытались прорваться к своим. Удалось это лишь немногим.

Бронетранспортеры 113-го мотострелкового полка 1-й танковой дивизии под Таураге

Наступавшая на приморском фланге 18-й армии 291-я пехотная дивизия генерала Герцога быстро продвигалась вперед. Ее главной целью был не разгром оборонявшихся на границе частей, а порт Лиепая. Не обращая внимания на фланги, 505-й полк дивизии Герцога устремился на север. В первый день войны он прошел 65 км – весьма впечатляющий результат с любой точки зрения. История Лиепаи заслуживает отдельного описания, и мы вернемся к ней немного позже.

Ввиду чрезмерно широкого фронта оборона 10-й стрелковой дивизии была крайне разреженной. Вкупе с относительной внезапностью нападения это привело к быстрому распаду ее обороны. 61-я пехотная дивизия захватила неповрежденным мост через р. Миния в Гаргждай и стремительно продвигалась вперед. На подступах к городку Куляй произошло еще одно сражение на окружение, «котел» под Палангой, к сожалению, не стал единственным в своем роде. В центре построения дивизии генерала Фадеева уже в первые часы войны был окружен батальон 204-го стрелкового полка вместе с одним артдивизионом. Впрочем, здесь все завершилось относительно благополучно. Начальник управления политпропаганды Северо-Западного фронта бригадный комиссар Рябчий позднее даже приводил этот эпизод в качестве положительного примера: «204 сп 10 сд в районе Кулей был окружен, но умелым энергичным ударом он пробил в кольце врага брешь и вышел из окружения, сохранив всю материальную часть»[56]. Для удержания позиций на правом фланге 8-й армии командованием принимались чрезвычайные меры. Так из батальонов, работавших на строительстве укреплений на границе, были вооружены около 800 человек. Этот отряд был подчинен командиру 10-й стрелковой дивизии и занял оборону по р. Миния юго-западнее города Плунге.

Уже в этих первых схватках на приморском фланге проявилась общая для всего советско-германского фронта тенденция. Даже на вспомогательных для немцев направлениях советские войска были слабы и терпели поражение. Просто ввиду растянутости фронта стоявших на границе дивизий. Это заставляло верховное командование растрачивать ресурс ценнейших механизированных соединений не только на направлении главного удара противника, но и на сугубо второстепенных участках. Хотя бы для того, чтобы фронт здесь не рассыпался вовсе.

Атака немецкой мотопехоты в сопровождении танков 35 (t)

Относительная тишина была лишь на левом фланге 10-й стрелковой дивизии. Несмотря на то что германские войска утром 22 июня перешли границу с СССР практически на всем ее протяжении, нажим атакующих не был равномерным по всему фронту. Невозможно быть везде одинаково сильным. Достаточно четко выделялись направления главных и вспомогательных ударов. Главный удар группы армий «Север» наносился на шяуляйском направлении (об этом будет рассказано ниже). Вспомогательный удар 18-й армии пришелся на приморский участок фронта. Между главным и вспомогательным ударами была перемычка, прикрытая лишь отдельными отрядами. Как написал историограф группы армий «Север» Гаупт, «стык между I и XXVI армейскими корпусами обеспечивал 374-й пехотный полк (207-й охранной дивизии). Полк шестью усиленными штурмовыми отрядами перешел границу, чтобы отвлечь русских от направления главного удара». Со стороны I армейского корпуса 6-километровую «полосу бездействия» прикрывал разведывательный отряд 11-й пехотной дивизии.

Левым соседом 10-й стрелковой дивизии была 90-я стрелковая дивизия полковника М. И. Голубева. По сравнению с ненормально широким фронтом своего соседа она занимала более узкую полосу 30 км. Однако эта полоса все равно в три раза превышала уставную норму. Попадание части участка обороны дивизии в «полосу бездействия» между двумя немецкими корпусами не намного облегчало ее участь. На растянутую оборону на левом фланге дивизии полковника Голубева навалились сразу две пехотные дивизии противника. Для сравнения: атаковавшая ее 11-я пехотная дивизия (левое крыло I армейского корпуса) имела полосу наступления шириной всего около 2 км. Неблагоприятное для Красной Армии соотношение сил быстро стало очевидным для противника. В истории 11-й пехотной дивизии первые часы войны оцениваются с энтузиазмом: «силы противника были слабыми, наступление развивалось хорошо, и дивизия захватила переправы через Юру в неповрежденном состоянии».

По советским данным, бои на рубеже р. Юра начались уже в 8.30 утра 22 июня. Как отмечалось в истории той же 11-й пехотной дивизии, «оборонительные сооружения на Юре были в незавершенном состоянии, и на организованное сопротивление поначалу не рассчитывали. Наступление осложнялось беспокоящим огнем русской артиллерии, которая с помощью отдельных дальнобойных орудий, прикрепленных к тягачам, по карте обстреливала важные точки маршрута»[57].

Скорее всего, это была артиллерия 90-й стрелковой дивизии, заранее подготовившая данные для стрельбы. В 12.00 22 июня в оперсводке 10-го стрелкового корпуса прозвучали слова: «На фронте 90 сд действует до двух ПД и одного танкового полка, имеются моточасти»[58]. Оценка эта была достаточно реалистичной, за исключением «танкового полка». Тема танков получила продолжение, в той же сводке указывалось: «Установлено большое скопление танков и мотоциклистов в районах 1) в лесу юж. м. Дидкемис, 2) в р-не Тринопис (3 км ю.-з. Пограмантис)»[59]. Причем в этом месте в документе есть приписка карандашом «Дважды подтверждено скопление танков». Скорее всего, в качестве «танков» выступил 185-й дивизион штурмовых орудий, приданный I армейскому корпусу.

В действительности крупные массы немецких танков были на соседнем участке, на шяуляйском направлении. Довольно часто можно встретить утверждение, что катастрофы летом 1941 г. можно было бы легко избежать, если бы 20–21 июня из Москвы последовал приказ армиям прикрытия привести войска в боевую готовность и занять оборону в УРах. Однако у нас есть прекрасный пример того, как развивались бы события, если бы соединения первого эшелона во всех армиях прикрытия все же встретили агрессора на позициях на границе. Это боевые действия в полосе 125-й стрелковой дивизии 8-й армии Северо-Западного фронта. Можно сказать, что перед нами даже несколько идеализированный вариант расположения соединения Красной Армии на границе. Мало того, что 125-я дивизия заблаговременно села в укрепления, она заняла позиции в глубине. Непосредственно на границе было лишь боевое охранение. Соответственно, у обороняющегося была небольшая, но ощутимая фора по времени, за которое противник проходит предполье. Комплектность 125-й стрелковой дивизии была по меркам 1941 г. хорошая. На 21 июня она насчитывала 10 522 человека. В дивизии было много самозарядок Токарева – в соединении имелось 8190 обычных винтовок и 3630 самозарядных. Помимо этого, дивизия располагала 813 пистолетами-пулеметами ППД. Такой высокий уровень оснащения автоматическим оружием был редкостью даже в армиях приграничных округов. Разница в количестве единиц стрелкового оружия и численности личного состава дивизии, очевидно, объясняется наличием запаса для вооружения призываемых по мобилизации. Артиллерией соединение было укомплектовано практически по штату. Одним словом, 125-я стрелковая дивизия генерал-майора П. П. Богайчука была крепкой боевой единицей даже с учетом ее неотмобилизованности.

Дивизия генерала Богайчука строила оборону в два эшелона. 657-й стрелковый полк занимал оборону юго-восточнее Таураге на участке 12 км, 466-й полк – северо-западнее Таураге на участке шириной 13 км, 149-й полк находился в резерве командира дивизии и был сосредоточен в районе севернее Таураге. Таким образом, полки получили полосу обороны, полагавшуюся по уставу для всей дивизии. Напомню, что, согласно проекту Полевого устава 1939 г. (ПУ-39): «На нормальном фронте стрелковая дивизия может успешно оборонять полосу шириной по фронту 8—12 км и в глубину 4—б км; стрелковый полк – участок по фронту 3–5 км и в глубину 2,5–3 км». Здесь следует заметить, что уставные плотности обороны не берутся с потолка. Они являются производной от технических возможностей оружия соединения, а также маршевых возможностей ее подразделений.

Противник у 125-й стрелковой дивизии 22 июня был куда более серьезный, чем у соседа справа – соединение находилось в полосе наступления XXXXI моторизованного корпуса 4-й танковой группы. Пользуясь своей подвижностью, немецкие танковые и моторизованные части вышли на исходные позиции в последний момент перед началом кампании. В ночь с 21 на 22 июня 1-я и 6-я танковые дивизии XXXXI корпуса пересекли Неман и к 3.00 подошли к границе. Советской разведкой, если опираться на разведсводки Прибалтийского военного округа, группировка механизированных частей противника вскрыта не была. Впоследствии это станет типичной ситуацией для начального периода войны. Немецкие механизированные соединения раз за разом форсированными маршами выходили в новый район сосредоточения и наносили сокрушительный удар. Советская разведка не успевала отслеживать эти перемещения, а советское командование, соответственно, реагировать на них. По такому сценарию впоследствии развивалась катастрофа Юго-Западного фронта под Киевом в сентябре 1941 г., Западного и Брянского фронтов на дальних подступах к Москве в октябре 1941 г. В первый день войны произошла генеральная репетиция будущих прорывов. Две немецкие танковые дивизии атаковали с марша после короткой, 5-минутной артиллерийской подготовки по выявленным целям на советской территории.

Непосредственно вдоль шоссе на Шяуляй наносила удар 1-я танковая дивизия. Использование крупного шоссе в качестве оси наступления было типичным решением для немецких «блицкригов». Также традиционно для немецкой практики боевых действий 1-я танковая дивизия была разбита на боевые группы, наступавшие по параллельным маршрутам. Первая, так называемая боевая группа Вестховена, была «мотопехотной». Она строилась вокруг мотопехотного полка и ей была придана всего рота танков. Соответственно, вторая группа была «танковой». Она называлась боевой группой Крюгера и объединяла танковый и мотопехотный полки. Лидером каждой боевой группы была «бронегруппа» из танков и батальона на БТР. Только в одном случае это была рота (18 машин), а в другом – почти два батальона. Впереди группы Крюгера наступала ударная группа Кнопфа (37-й саперный батальон). Саперы расчищали дорогу танкам. Инженерное обеспечение действий танков стало одним из «ноу-хау» Второй мировой. В Красной Армии оно было отлажено во второй половине войны.

Момент внезапности было решено использовать по максимуму. Крюгером был сформирован передовой отряд из 10 Pz.HI, 2 Pz.IV, мотопехоты на 16 БТРах, двух самоходных 20-мм зенитных автоматов и батареи легких гаубиц. Он начал наступление уже в 3.00 берлинского времени. Отряд быстро прорвался через реку Юру благодаря найденному броду у деревни Дабкишки, к западу от Таураге.

На преодоление предполья 1-я танковая дивизия затратила примерно два часа. Выделенные для обороны предполья советские стрелковые роты были окружены и упорно бились в полной изоляции. Одним из преимуществ, которое было у немцев в первый день войны, являлась возможность наступать подвижными соединениями вместе с пехотой. В дальнейшем моторизованные корпуса вырывались на оперативный простор, оставляя пехотные дивизии далеко позади. 22 июня 1-й танковой дивизии был подчинен 489-й пехотный полк.

Это усиливало пехотное звено ударной группировки 4-й танковой группы, снимая нагрузку с ценнейшей мотопехоты и избавляя ее от потерь. Около 5 утра берлинского времени 489-й пехотный полк вышел на окраину пограничного города Таураге.

Город уже был подготовлен к штурму мощным ударом немецкой артиллерии. Генерал-лейтенант В. Ф. Зотов, находившийся в начале войны в Таураге, вспоминал: «В 4.00 22 июня мы были разбужены взрывами артснарядов… От взрыва первых же снарядов загорелся дом, где размещался штаб 125-й стрелковой дивизии… Город обстреливался ураганным огнем вражеской артиллерии. Зная, что в городе постройки в основном деревянные, враг вел огонь главным образом зажигательными снарядами, вследствие этого через 15–20 минут после начала артиллерийского обстрела город горел».

Шоссейный мост через реку Юра был взорван, однако в руки наступающих немцев попадает неповрежденным железнодорожный мост. Он используется для переправы 489-го пехотного полка. Всего в районе Таураге немцам удалось с ходу захватить неповрежденными два из трех мостов через реку. Дивизия П. П. Богайчука принимает бой и сразу оказывает ожесточенное сопротивление. В журнале боевых действий XXXXI корпуса отмечается: «06.50 – Боевая группа Вестховена (1-я тд) захватывает после тяжелого кровопролитного боя разрушенный шоссейный мост через Юру и формирует небольшой плацдарм в южной части Таурогена. Наступающие на Тауроген силы попали под сильный артобстрел – всего установлено присутствие 13 вражеских батарей – и были многократно атакованы вражеской авиацией»[60].

Преодолев крутые берега реки Юры на БТРах, группа Вестховена ворвалась в город. Сражение за Таураге вылилось в напряженные уличные бои. В ЖБД 1-й танковой дивизии подчеркивалось: «Враг сражается упорно и ожесточенно». Уже в 11.00 берлинского времени для поддержки штурмующих Таураге боевых групп была подтянута тяжелая артиллерия. С советской стороны город оборонял 657-й стрелковый полк майора

С. К. Георгиевского. Немцам удалось взять Таураге под свой контроль к 16.00 22 июня. Окончательная зачистка города была поручена пехотному полку. До поздней ночи в городе шли бои за каждый дом и каждый перекресток. Немецкая пехота прокладывала себе дорогу вперед с помощью огнеметов и подрывных зарядов. Только к полуночи оборонявшие Таураге советские части были оттеснены на северо-восточные окраины города. Тем не менее следует признать, что «Сталинградом» он не стал. Взорванный шоссейный мост через Юру был во второй половине дня исправлен саперами. Наступление подвижных частей дивизии Кирхнера продолжалось. После полуночи группа Вестховена продвинулась на 10 км к северо-востоку от Таураге.

«Танковая» боевая группа 1-й танковой дивизии (Крюгера) должна была наступать проселочными дорогами параллельно шоссе на Шяуляй. В этой боевой группе была сосредоточена основная масса танков соединения. Разделение боевых групп между несколькими маршрутами позволяло эффективнее использовать имеющиеся силы. Если одна боевая группа застревала, то продвижение второй и угроза тылу могли заставить противника отходить. Также успешнее наступавшая боевая группа могла нанести удар во фланг и тыл обороне перед фронтом своего соседа. Успешные действия передового отряда ранним утром 22 июня обеспечили прорыв основной массы боевой группы Крюгера в глубину советской обороны.

Однако нельзя сказать, что этот прорыв стал для немцев легкой прогулкой. В ЖБД XXXXI корпуса отмечается: «Сильный огонь вражеской артиллерии на всем фронте 1-й тд, левое крыло атакуют вражеские танки»[61]. «Левое крыло» – это как раз группа Крюгера.

Что это были за танки – остается только гадать. Возможно, за танки были приняты броневики 125-й стрелковой дивизии. Не исключено, что к границе был выброшен с целью прояснения обстановки отряд из 202-й моторизованной дивизии. Приказ на ведение разведки у нее был. Сохранившиеся документы советской стороны ничего не говорят о каких-либо танковых атаках, предпринятых 22 июня. Вообще одной из проблем изучения событий 1941 г. является плохая сохранность документов частей особых округов. О реальных подвигах советских пехотинцев, артиллеристов и танкистов приходится узнавать из немецких «кригстагебухов»[62] и «гешихтов»[63].

Главные силы группы Крюгера подошли к Юре к 12.00 22 июня. По пути им пришлось разминировать минные поля и преодолевать бетонные пограничные укрепления. Для их штурма была задействована мотопехота и часть танков. Однако Крюгер не стал дожидаться ликвидации всех оставшихся очагов сопротивления в УРе на границе. Бронегруппа из батальона мотопехоты на БТРах и танков устремилась дальше в глубину советской обороны, к шоссе Таураге – Шяуляй.

К концу дня боевая группа Крюгера продвинулась довольно далеко вперед по шоссе на Шяуляй. Части 125-й стрелковой дивизии на этом направлении были оттеснены в леса к северу от Таураге. Как мы видим, даже занявшая полноценные позиции 125-я стрелковая дивизия не сумела их удержать. Растянутость соединения по широкому фронту сделала свое дело. Это было очевидно уже тогда. Командование 125-й дивизии, оценивая результаты первого дня боев, отмечало: «Первоначальный успех противника на фронте дивизии (противник продвинулся за день на 12 км) объясняется его численным превосходством и тем, что дивизия вела бои на 40-километровом фронте. У нас не было танков, не хватало средств ПТО и транспорта для подвозки боеприпасов. Было мало ручных гранат»[64]. На всякий случай отмечу, что к началу войны в дивизии был полный комплект штатных противотанковых орудий – 54 пушки калибром 45-мм. Дело тут, скорее, в технических возможностях «сорокапяток» поражать новые немецкие танки 1-й танковой дивизии. Артиллерии 125-й стрелковой дивизии, по немецким данным, были нанесены тяжелые потери уже в первый день войны. В журнале боевых действий 1-й танковой дивизии указывалось: «Установлено, что перед дивизией находился 466-й сп русской 125-й сд. Артиллерия этой дивизии, скорее всего, ликвидирована. 9 батарей уничтожено в бою, 5 – танками. В лесах северо-восточнее Таурогена захвачено много транспорта и орудий».

К слову сказать, у 125-й стрелковой дивизии была даже поддержка авиации. В район Таураге летал 40-й авиаполк скоростных бомбардировщиков 6-й САД. Однако эти налеты не впечатлили противника. Относительно обстановки в воздухе в первый день войны отзыв командования 1-й танковой дивизии был краток: «Наше истребительное прикрытие эффективно, отдельные бессистемные бомбежки со стороны русских».

Впрочем, нельзя не отметить, что взлом обороны своевременно занявшей оборону советской стрелковой дивизии довольно дорого стоил немцам. 1-я танковая дивизия потеряла 22 июня 1941 г. 313 человек убитыми и ранеными и 34 человека пропавшими без вести. Это стало своего рода рекордом в летней кампании. В ЖБД XXXXI корпуса по итогам дня 22 июня было прямо сказано – «потери превышают нормальный уровень».

Справа от 1-й танковой дивизии атаковала 6-я танковая дивизия того же XXXXI моторизованного корпуса. Она также была выдвинута к границе в ночь с 21 на 22 июня и перешла в наступление с марша. Достаточно часто немцы предпочитали ставить танковые дивизии одного корпуса в затылок друг другу, двигаясь по одной хорошей дороге. Такие примеры мы увидим далее, в Белоруссии и на Украине. Однако время от времени германские генералы выбирали наступление по двум неравноценным маршрутам, с использованием ударной мощи сразу двух дивизий. Именно по такому сценарию была использована 6-я танковая дивизия в первые дни войны с СССР. В ее распоряжении не было крупных шоссе, дивизия двигалась по проселкам.

Как вспоминал служивший в тот период в этом соединении полковник Ритген, «сопротивление противника в нашем секторе оказалось намного сильнее, чем ожидалось. Путь нам преграждали шесть противотанковых рвов, прикрывавшихся пехотинцами и снайперами, засевшими на деревьях. К счастью для нас, у них не было противотанковых пушек и мин. Поскольку никто не сдавался, пленных не было. Однако вскоре танки остались без боеприпасов, что до этого ни разу не случалось в ходе кампаний в Польше и Франции. Пополнение боеприпасов зависело от грузовиков, застрявших в пробке где-то позади»[65]. По словам Ритгена, ни один мост на пути его дивизии не был взорван, однако их ограниченная грузоподъемность заставляла танки форсировать реки вброд. Интересно отметить, что именно в полосе 6-й танковой дивизии были использованы диверсанты «Бранденбурга». С их помощью был захвачен мост у селения Конгайлы. Судя по карте, это мост даже не через реку, а через крупный овраг. Противником 6-й танковой дивизии поначалу были левофланговые части 125-й стрелковой дивизии.

Взорванный мост в Каунасе

Эрхард Раус, командовавший в июне 1941 г. 6-й стрелковой (мотопехотной) бригадой 6-й танковой дивизии, впоследствии вспоминал: «Артиллерийская подготовка началась 22 июня 1941 г. в 03.05, и вскоре связной «Шторх», использовавшийся в качестве разведчика, сообщил, что деревянные пулеметные вышки на окраинах Силине уничтожены. После этого 6-я танковая дивизия пересекла советскую границу к югу от Таураге. Боевая группа «фон Зекендорф» ворвалась в деревню Силине и довольно быстро очистила дорогу на Кангайлай, хотя в лесу восточнее этого города две русские роты оказали исключительно упорное сопротивление. Наша пехота сумела подавить последний очаг только в 16.00, после тяжелого боя в лесу. Не обращая внимания на это препятствие, боевая группа «Раус» начала двигаться вперед. Именно она возглавляла наступление дивизии в эти утренние часы. Мост через реку Сесувис в Кангайлае попал в наши руки, и мы быстро разбили разрозненные группы противника, сопротивлявшиеся на открытой местности вокруг Мескай. Мы ожидали русской контратаки с северного берега Сесувиса, однако она так и не состоялась. Мои головные подразделения к вечеру достигли Эрцвилкаса».

Согласно документам, у Эржвилкаса (так правильно называется город, названный Раусом Эрцвилкасом) 6-я танковая дивизия оказывается только ночью, около 1.00 23 июня. Тем не менее, несмотря на наступление в темноте, задача дня для 6-й танковой дивизии – выход к реке Дубисса – выполнена не была. Если 1-я танковая дивизия уверенно неслась вперед вдоль Шяуляйского шоссе, 6-я танковая дивизия пожинала все трудности наступления по параллельному маршруту по проселочным дорогам. В ее журнале боевых действий констатировалось: «Движение группы Рауса до 12.30 очень медленное из-за болотистой почвы. Движение по лесной местности сопровождается непредвиденными сложностями. Боевая группа, движущаяся слева в полосе наступления К6[66], застревает по дороге». Если дорожные трудности соединения переживали порознь, то остальные превратности войны доставались одновременно. Вечером 22 июня 6-я танковая дивизия была атакована двумя советскими бомбардировщиками, ставшими жертвами зенитных пушек, приданных соединению.

С началом боевых действий 48-я стрелковая дивизия получила приказ командующего 8-й армии ускорить марш, не делать больших привалов и дневок, немедленно выйти в свою полосу обороны. Однако занять назначенные довоенными планами позиции было невозможно, на них уже хозяйничали немцы. К 22.00 22 июня два стрелковых полка 48-й дивизии заняли оборону на подступах к Расейняю. Именно их позиции предстояло атаковать 6-й танковой дивизии на второй день войны.

В 7.00 в донесении штаба 4-й танковой группы говорилось: «Движение началось по плану в 3.05 22 июня. До сих пор повсеместно только слабое сопротивление противника». Тональность донесения от 17.45 была уже совсем другая: «Противник, оказывающий ожесточенное сопротивление на подготовленных позициях вдоль границы перед XXXXI танковым корпусом, с середины дня отходит в северо-восточном направлении». Это было типично для первого дня войны – слабое сопротивление в первые часы и постепенное его нарастание начиная с середины дня, когда в бой вступили главные силы армий прикрытия.

На правом фланге 11-й армии располагались позиции 5-й стрелковой дивизии полковника Озерова. Она должна была обороняться на фронте в 30 км. Однако утром 22 июня непосредственно на границу было выдвинуто по одному стрелковому батальону от каждого полка и два дивизиона артиллерии. Эти же три батальона одновременно участвовали в строительстве укреплений.

XXXXI и LVI моторизованные корпуса 4-й танковой группы стояли у границы плечом к плечу. Только на стыке друг с другом командиры корпусов поставили пехотные дивизии. В подчинении Манштейна была всего одна танковая дивизия. Естественным образом она стала главной ударной силой LVI корпуса. Сообразно принятой в то время в Вермахте практике ведения боевых действий, 8-я танковая дивизия генерала Бранденбергера была разделена на две боевые группы. На правом фланге должна была наступать боевая группа «А» (она же группа Кризолли), на левом фланге – боевая группа «Б» (она же группа Шеллера).

Поначалу наступление развивалось без помех. В ЖБД 8-й танковой дивизии в 7.55 22 июня отмечалось: «Части быстро движутся на восток. В дивизии сложилось впечатление, что она еще не пришла в соприкосновение с регулярными войсками противника». Однако вскоре ситуация изменилась. Боевая группа Шеллера увязла в боях за советские доты и потеряла темп. Быстрее продвигалась боевая группа Кризоли.

Во второй половине дня 22 июня в ЖБД 8-й танковой дивизии появляется запись: «Основной массе группы «А» удалось без боя выйти в район Ариогалы, высоты позади которого были заняты противником. Мост в Ариогале был непригоден для переправы транспорта, однако в створе дороги был найден пригодный для всех видов транспорта брод с твердым дном, по которому переправились сначала танки, потом роты на БТР и атаковали высоты у Ариогалы. С помощью этого неожиданно быстрого продвижения удалось сломить сопротивление противника, в том числе его бронемашин, и захватить высоту по ту сторону реки. Удался и произведенный тут же по приказу командира дивизии бросок к шоссейному мосту у Ариогалы, который был захвачен с тыла после короткого боя при поддержке нашей артиллерии и танков в 17.25 в неповрежденном состоянии»[67].

Командир LVI корпуса Манштейн вскоре лично прибыл в Арёгалу и приказал немедленно двигаться на Кедайняй. Однако танковые роты, направленные на Кедайняй, уже спустя несколько километров столкнулись с упорным сопротивлением советской 5-й стрелковой дивизии. В 23.00 берлинского времени наступление было остановлено.

Тем не менее у Манштейна были все основания чувствовать себя триумфатором. Ему удалось прорваться практически незамеченным на стыке между 8-й и 11-й армиями. В своих мемуарах Манштейн писал: «Я знал рубеж Дубиссы еще с Первой мировой войны. Участок представлял собой глубокую речную долину с крутыми, недоступными для танков склонами. В Первую мировую войну наши железнодорожные войска в течение нескольких месяцев построили через эту реку образцовый деревянный мост. Если бы противнику удалось взорвать этот большой мост у Айроголы, то корпус был бы вынужден остановиться на этом рубеже. […] Какой бы напряженной ни была поставленная мною задача, 8 тд (командир – генерал Бранденбергер), в которой я в этот день больше всего был, выполнила ее. После прорыва пограничных позиций, преодолевая сопротивление врага глубоко в тылу, к вечеру 22 июня ее передовой отряд захватил переправу у Айроголы»[68]. В первые дни войны корпус Манштейна был очевидным лидером наступления 4-й танковой группы.

Как было сказано выше, с целью достижения внезапности немецкие бомбардировщики пересекали границу с Советским Союзом еще до того, как начиналась артиллерийская подготовка. Из Восточной Пруссии с аэродромов Хайлигенбайль, Йесау, Юргенфельде и других немецкие самолеты взлетали, когда уже рассвело. Из общего правила было сделано одно исключение. Двухмоторные истребители Me-110 из 5-го отряда эскадры ZG26 уже в 2.50 пересекли границу и буквально через 5 минут сбросили бомбы на аэродром Алитус. Эта атака не дала особого эффекта, однако вызвала панику и суматоху.

В первый день войны ВВС Северо-Западного фронта попали не только под удар самолетов 1-го воздушного флота, но и под удар VIII авиакорпуса соседнего 2-го воздушного флота группы армий «Центр». Этот авиакорпус предназначался для поддержки войск на поле боя и поэтому в налетах на аэродромы приняли участие «штуки» (пикировщики Ю-87), обычно не привлекавшиеся к такого рода акциям. Мощный удар по району Алитуса нанесла ранним утром 22 июня группа, состоящая из 13 Ме-109 (с бомбами) из III/JG27, 42 Ю-87 и 4 Ме-110 из StG2. В результате налета серьезно пострадали аэродромные постройки. Помимо аэродрома, целью немецких самолетов были железнодорожные станции Алитус и Ораны, склады, оборонительные позиции у берегов Немана и линии связи.

Однако неприятности советских ВВС под Алитусом с немецким налетом не закончились. Аэродром 42-го истребительного авиаполка был одним из немногих, на который уже в первые часы войны въехала немецкая бронетехника. В журнале боевых действий 57-й авиадивизии на этот счет имеется лаконичная запись: «12.40 22 июня 42 ИАП атаковал мотомехколонну противника и перебазировался на другой аэродром». Полк перелетел на аэродром Перлоя. На том же аэродроме Ораны базировался 237 ИАП. Он также был вынужден менять площадку, его новым пристанищем стал так называемый Двинск Малый.

Налеты на аэродром Ораны 57-й авиадивизии в первый день войны демонстрируют нам, что именно методичность, а не кавалерийский наскок приносили немцам успех в развернувшемся сражении за господство в воздухе (см. таблицу).

Удары по аэродрому Ораны 22 июня 1941 г.[69]

Как мы видим, из пяти налетов только два были результативными, но это было для немецких ВВС приемлемым результатом. Также необходимо отметить, что налеты заметно различаются по наряду сил. Советских пилотов и аэродромную команду изматывали несколькими атаками сравнительно слабых сил с разными промежутками. Потом последовала пауза и мощный удар крупными силами истребителей. Именно этот налет нанес наибольшие потери советской стороне.

Истребитель Me-109 эскадры JG-54 на аэродроме

В 13.30 22 июня эскадрилья 49 ИАП 57 САД перебазировалась на аэродром Парубанок. Он в тот момент был основной площадкой 54 СБП 57 САД. Бомбардировщикам СБ требовалось прикрытие истребителями и командование авиадивизии попыталось его организовать. Но защитить аэродром от разгрома эскадрилья бипланов не смогла. В 16.30 его атаковали 12 Me-109, зажгли постройки и самолеты. Согласно донесениям первого дня войны, на этой площадке было повреждено 10 самолетов, сгорели авиамастерские. Единственным не пострадавшим в первый день войны полком дивизии стал 49-й ИАП, базировавшийся на аэроузле Двинск (Даугавпилс). Полк лишился в первый день только одного самолета и летчика – мл. лейтенант Г. С. Бачурин из-за отказа мотора И-15бис упал с самолетом в реку и утонул. Еще вчера, 21 июня, это было бы ЧП, в военное время катастрофа затерялась на фоне боевых потерь.

На пощечину в лице ударов по аэродромам советское командование попыталось ответить такими же ударами по системе базирования ВВС противника. Считалось, что расположение аэродромов противника известно и этого будет достаточно. Ответный удар в Прибалтике последовал уже в первые часы войны. Самолеты 46-го полка скоростных бомбардировщиков 7-й авиадивизии поднялись в воздух уже в 5.59 утра 22 июня. Формулировка задания была жесткой и настраивала на решительный лад: «Уничтожать группировку противника и авиацию на аэродромах в районе Тильзит, Рагний, Жилен». В районе цели в 6.40—6.45 бомбардировщики СБ были атакованы вражескими истребителями. Последовал настоящий разгром в воздухе, потери полка составили 10 самолетов и 30 человек экипажей. С аналогичным заданием взлетели в 6.05 22 июня СБ из 9-го авиаполка той же авиадивизии. Взлет на несколько минут позже соседа позволил избежать разгрома, основные атаки «мессеров» достались предыдущей волне СБ. В 6.50 в районе цели самолеты были встречены Me-109 и обстреляны зенитками. Потери 9-го авиаполка составили всего 2 самолета и 6 человек из состава их экипажей. Попытка нанести ответный удар ранним утром 22 июня вдвойне удивительна ввиду того, что приказ народного комиссара обороны № 02, нацеливавший ВВС КА на активные действия, вышел только в 7.15 22 июня 1941 г. Приказ, известный ныне как Директива № 2, гласил:

«Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиации наносить на глубину германской территории до 100–150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель».

К моменту появления этого приказа на свет бомбардировщики СБ 7-й авиадивизии уже ложились на обратный курс, освободившись от бомбового груза.

Согласно предварительным данным, приведенным в оперсводке от 17.00 22 июня штаба ВВС Северо-Западного фронта, «осколками бомб и пуль, огнем на земле уничтожено до 35 и повреждено до 27 самолетов»[70]. В воздушных боях в ходе отражения налетов противника на аэродромы на тот момент было потеряно еще 9 боевых самолетов. Однако налеты на аэродромы в

17.00 еще не закончились. Достаточно развернутые данные имеются по потерям в первый день войны 7-й авиадивизии (см. таблицу). Соединение полковника П. М. Петрова подвергалось атакам немецкой бомбардировочной эскадры KG76.

Потери самолетов 7 САД в течение 22 июня 1941 г.[71]

Таблица приведена из донесения авиадивизии в неизмененном виде. Всего на земле числятся уничтоженными 28 самолетов. В свете этих данных очевидно, что 35 самолетов в оперсводке от 17.00 были только началом, и ими безвозвратные потери ВВС СЗФ на земле в первый день войны не ограничиваются.

Сгоревший на аэродроме Митава бомбардировщик СБ-2

Также таблица нуждается в некотором уточнении. Скорее всего, два сбитых зенитками СБ 46-го полка следует отнести к потерям 9-го авиаполка скоростных бомбардировщиков (см. выше о налетах на немецкие аэродромы в районе Тильзита). В любом случае хорошо видно, что потери на земле существенно превышают потери в воздушных боях. Кроме того, учитывая обстановку на земле, самолеты из графы «Повреждено на земле» вскоре могли перейти в категорию безвозвратных потерь. Просто ввиду занятия аэродромов наступающими немецкими войсками. 238-й ИАП и 9-й СБП базировались 22 июня на аэродроме Паневежис, через несколько дней занятом противником.

Расположение советских частей на вильнюсско – каунасском направлении утром 22 июня было типичным для приграничных армий. Из состава четырех стрелковых дивизий 11-й армии на границе находилось по одному полку, из состава пятой стрелковой дивизии – два батальона. Этой завесе противостояли три армейских корпуса немецкой 16-й армии, а также два моторизованных и два армейских корпуса 3-й танковой группы. Стоявшие на границе советские стрелковые полки были атакованы по меньшей мере двумя пехотными дивизиями каждый. В связи с этим общая «немота» советской артиллерии в полосе 3-й танковой группы была, пожалуй, выражена в наибольшей степени. В отчете группы по итогам боев указывалось: «На всех участках фронта противник оказывал слабое сопротивление, нигде не отмечались действия артиллерии противника»[72].

Методика наступления немецких танковых групп в первые дни войны с СССР напоминала принцип действия проходческого щита. При прокладке тоннелей ножевое кольцо щита вдавливают в грунт, а затем выбирается ограниченный кольцом цилиндр грунта. Немецкие танковые группы наступали двумя моторизованными корпусами на флангах и своего построения и армейским корпусом в центре. Танковые соединения пробивались в глубину обороны, а наступавшая в центре пехота перемалывала оказавшегося между двумя глубокими вклинениями противника. Такое построение позволяло рационально использовать дорожную сеть и повышало устойчивость к контрударам – внешние фланги моторизованных корпусов разделяло приличное расстояние. Перерубить «проходческий щит» фланговыми ударами было нетривиальной задачей.

В ограниченном пространстве в Прибалтике построение «проходческим щитом» не применялось, а все остальные танковые группы (3, 2 и 1-я) строились именно так. Внешние фланги 3-й танковой группы образовывали XXXIX и LVII моторизованные корпуса, а центр – пехота V армейского корпуса. На северном фланге стык с группой армий «Север» обеспечивал VI армейский корпус. Острие удара XXXIX моторизованного корпуса было нацелено на переправу через Неман у Алитуса, а 12-я танковая дивизия LVII корпуса двигалась к переправе через ту же реку у Меркине. Важным преимуществом танковой группы Гота было отсутствие водных преград прямо на границе. Танковым группам Гудериана и Клейста нужно было форсировать Буг, а на пути 3-й ТГр такого препятствия не было.

Отсутствие необходимости форсировать водную преграду уже в первые часы боевых действий сделало продвижение танков и мотопехоты Гота особенно стремительным. Пограничные укрепления были взяты с ходу. Беспокойство вызвало только донесение воздушной разведки о мелких группах советских войск, отходящих к Неману. Задачей танковых дивизий становится возможно быстрый прорыв к реке до того, как она станет устойчивым рубежом обороны.

Первой к Неману прорвалась 7-я танковая дивизия XXXIX корпуса. Около часу дня 22 июня она входит в западную часть Алитуса и захватывает оба моста через Неман в неповрежденном состоянии. Даже в не располагающем к эмоциям документе, журнале боевых действий 3-й танковой группы, относительно захвата мостов сказано: «На это не рассчитывал никто». Позднее немцы писали, что у пленного советского офицера-сапера был найден приказ, предписывающий взорвать мосты в 19.00 22 июня. Это позволило им пуститься в рассуждения относительно того, что «ни один советский войсковой начальник не принимал самостоятельного решения уничтожать переправы и мосты». Впрочем, давайте поставим себя на место этого офицера. Буквально только что по радио прозвучала речь Молотова. Первое впечатление – шок. Решиться на взрыв моста довольно далеко от границы через несколько часов после начала войны было не так-то просто. К глубоким прорывам противника еще только предстояло привыкнуть. Кроме того, через мосты отходили отступающие от границы советские части. Взрывать у них перед носом мосты было бы плохой идеей. Через два часа после успешного прорыва к Алитусу удача улыбается соседнему LVII корпусу: мотоциклисты захватывают переправу в Меркине. Все тщательно разработанные в штабе Гота планы строительства переправ взамен взорванных с облегчением откладываются в сторону. Могло показаться, что война с СССР станет очередным «блицкригом».

Шоссейный мост под Алитусом

Если бы советская 5-я танковая дивизия успела выйти к мостам у Алитуса раньше, то форсирование Немана стало бы для передовых соединений 3-й танковой группы сложной задачей. Им бы пришлось продираться через энное количество разнокалиберных танков, и вряд ли она бы завоевала желтую майку лидера. Однако советские танки подошли к мостам уже тогда, когда они были заняты немцами. Поэтому для советских войск сражение развивалось по сценарию «атаки на плацдарм», а не «оборона предмостной позиции». Во второй половине дня 22 июня танкисты дивизии Ф. Ф. Федорова предприняли ряд атак на вражеские плацдармы, но все они были безрезультатны. Атакующие Т-34 были, разумеется, куда уязвимее занимающих статичные позиции. То есть ответ на вопрос «А что случилось с 50 Т-34?» приобретает более простой и очевидный ответ.

Следует признать, что отвод 5-й танковой дивизии из Алитуса стал роковым решением командования Северо-Западного фронта. Она еще до начала боевых действий фактически занимала ключевую позицию на важной магистрали. Однако в 9.35 22 июня Кузнецов докладывал в Москву: «5-я танковая дивизия на восточном берегу р. Неман в районе Алитус будет обеспечивать отход 128-й стрелковой дивизии и прикрывать тыл 11-й армии от литовцев, а также не допускать переправы противника на восточный берег р. Неман севернее Друскеники»[73]. Задача «прикрытия тыла» была все же куда менее приоритетной, чем противодействие немецкому наступлению. Также опасность со стороны литовцев представляется несколько преувеличенной.

Здесь следует отметить, что переформированные из армий Прибалтийских республик соединения стали настоящей головной болью для командования Северо-Западного фронта. Начальник штаба 29-го территориального корпуса Тищенко вспоминал: «…перед нами встал вопрос об отводе своих войск к Вильно, ближе к своей базе. В то же время чувство дисциплины требовало, чтобы на отход получить приказ начальства, а с ним нет связи. К вечеру, после непрерывных вызовов по радио, вдруг ответил штаб округа и передал короткую шифровку. В ней было сказано: «Командиру 29-го стрелкового корпуса. Отходить на Вильно, принимая все меры к недопущению восстания в частях корпуса. Кузнецов. Диброва».

На этом фоне вывод 5-й танковой дивизии из Алитуса выглядит вполне объяснимым. Он также подтверждается взятым в плен немцами в самом Алитусе лейтенантом-сапером Козиным (Косиным?). Служивший в 5-й танковой дивизии лейтенант сообщил: «Танковый полк выступил 18 или 19.6 в восточном направлении. Стрелковый полк остался сначала в Олите. Он покинул город примерно в 14 часов 21.6». На следующем допросе он уточнил: «Уже утром в 5.00, получив приказ восстановить дорогу к казарме [74], поврежденную бомбой, дивизия начала выходить из Олиты. Признаков наступления не было. Он полагает, что дивизия должна была отойти на север».

Второй шоссейный мост под Алитусом

Лейтенант Козин вообще оказался весьма разговорчивым и сообщил немцам о новом танке КВ-2 и его технических данных. Это вдвойне удивительно ввиду того, что КВ-2 в 5-й танковой дивизии никогда не было, в этой дивизии были Т-34 и КВ-1 с пушкой Ф-32. Однако ни о «тридцатьчетверках», ни о КВ-1 болтливый лейтенант даже не заикнулся.

Несмотря на то что первый раунд с захватом и удержанием плацдарма был ими выигран, попытки немцев прорваться с плацдармов также были поначалу безуспешными. Командование танковой группы планировало «уже в первый день продвинуться так далеко на восток от Немана, насколько это вообще возможно». Однако советские танкисты заняли выгодные позиции на обратных скатах высот на подступах к Алитусу. Как вспоминал танкист 7-й танковой дивизии Хорст Орлов, попытка продвигаться на восток с южного плацдарма сразу привела к потере шести танков. Они стали жертвами советской танковой засады.

Здесь нельзя не отметить, что слова о поражении «тридцатьчетверками» танков 38 (t) 7-й танковой дивизии звучат довольно странно, зная положение с бронебойными снарядами в 3-м мехкорпусе. Возможно, конечно, что танкисты 5-й дивизии получили их до 22 июня. Однако, скорее всего, немецкие танки были поражены шрапнелью на «удар» или стальными гранатами.

Так или иначе, прорыв с плацдарма у Алитуса не состоялся. Гот же продолжал требовать от всех своих корпусов «двигаться дальше на восток, не дожидаясь отставших дивизий. Вечером 22 июня – наступление до последней возможности». XXXIX корпусу предписывалось еще до конца дня прорваться до Вильнюса. Но ни о каком прорыве с двух удачно захваченных переправ пока не было и речи. Ситуация вошла в положение устойчивого равновесия. Советская сторона не могла ликвидировать плацдармы, немцы – «вскрыть» их. Особенно унизительно было то, что соседний LVII моторизованный корпус продвинулся дальше от Немана на восток, поздно вечером он достиг Варены, выполнив задачу дня.

Вечером к Алитусу подошли танки 20-й танковой дивизии. Они были направлены на северный плацдарм. При этом подошедшие танковые части передали часть своего боекомплекта танкистам дивизии Майнтойфеля – в результате тяжелого дневного боя они расстреляли большую часть боезапаса. Подход подкреплений изменил соотношение сил. Этим было решено воспользоваться и немедленно. Захват немцами сразу двух плацдармов на Немане дал им известную свободу выбора направления главного удара. Около 21.00 22 июня был «вскрыт» северный плацдарм. Советская 5-я танковая дивизия оказалась под угрозой удара во фланг и тыл. От идеи ликвидации немецкого плацдарма на Немане пришлось отказаться. Потрепанные части дивизии Федорова начали отход от Алитуса на северо-восток. Однако воспользоваться открывшимися возможностями дальнейшего продвижения на восток немцы уже не успевают. С наступлением темноты боевые действия прекращаются.

В вечернем донесении 3-й танковой группы бой под Алитусом был оценен как «крупнейшая танковая битва за период этой войны» для 7-й танковой дивизии. Имеется в виду, очевидно, не война с СССР, а Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 г. Потери советской 5-й танковой дивизии в донесении о бое в штаб группы армий «Центр» были оценены в 70 танков, в ЖБД 3-й ТГр – 80 танков. Соответственно собственные потери по донесению 3-й ТГр составили 11 танков, включая 4 «тяжелых» (видимо, речь идет о Pz.IV). Не совсем понятно, какие потери имеются в виду. Скорее всего – безвозвратные. Соответственно общие потери должны быть по крайней мере в два-три раза больше. По советским данным, из 24 участвовавших в бою танков Т-28 было потеряно 16, из 44 Т-34 – 27, из 45 БТ-7 – 30. Итого 73 машины, что вполне стыкуется с немецкими данными.

Разбитый танк Pz.IV

Нельзя сказать, что Гот был полностью удовлетворен результатами дня. Дело было даже не в том, что не удалось сразу прорваться с плацдармов у Алитуса на восток. В журнале боевых действий 3-й ТГр по итогам дня было записано следующее: «Можно усомниться в том, было ли вообще необходимым и целесообразным введение в бой пехотных дивизий ввиду открывшегося теперь фактического положения противника». Из-за некоторой переоценки немецкой разведкой противостоящих 3-й ТГр сил Красной Армии ее построение «проходческим щитом» было неоптимальным с точки зрения обстановки.

Моторизованные корпуса Гота 22 июня были стиснуты между армейскими корпусами и глубоко эшелонированы в глубину. Неоспоримым плюсом такого положения было спокойствие за тыл, где еще оставались разрозненные советские части. В остальном сужение полос корпусов заключало в себе массу недостатков. Оно замедляло продвижение группы, а также лишало авангарды, встречавшие сопротивление противника, поддержки далеко отставшей артиллерии. Кроме того, жесткое разделение полос наступления исключало законные цели танков из ведения мотокорпусов. Так, медленное продвижение VIАК к Приенаю (он вышел к реке только 23 июня) привело к взрыву там единственного моста через Неман. Если бы к Приенаю вышла танковая дивизия, то мост был бы захвачен уже в первые часы войны, когда Красная Армия еще находилась в ступоре перехода от состояния мира к состоянию войны. Наилучшим вариантом для 3-й ТГр был бы прорыв на широком фронте к Неману моторизованными корпусами, с быстрым захватом всех переправ. Приходится в очередной раз констатировать, что перед нами далеко не «идеальный штурм».

В промежутке между 3-й и 4-й танковыми группами наступала пехота 16-й армии, а также VI армейский корпус 3-й танковой группы. Этот удар усугублял и без того серьезное положение 11-й армии. Части 16-го стрелкового корпуса, расположенные в лагерях, выступили по тревоге в 7.30 22 июня и встретились с противником на марше.

Сгоревший под Алитусом танк БТ. На заднем плане виден подбитый и сгоревший немецкий Pz.IV

Здесь, в полосе 11-й армии, состоялся первый подтвержденный противником «огненный таран» советским самолетом наступающей немецкой колонны. Он был отражен в истории 6-й пехотной дивизии, написанной ее командиром: «В полдень дивизия была атакована 20 русскими самолетами, которые смешали свой боевой порядок, когда их атаковали 5 немецких истребителей. За 5 минут 5 русских были сбиты, остальные исчезли. К несчастью, один русский самолет упал рядом с маршевой колонной дивизии, взорвался и окатил находившийся там штаб артиллерийского дивизиона горящим бензином»[75]. Сомнительно, чтобы немцам так крупно не повезло со случайным падением советского бомбардировщика. Скорее всего, пилот в последний момент направил горящую машину во вражескую колонну. Доктор Хаапе, служивший в то время в 6-й пехотной дивизии, нарисовал яркую картину произошедшего: «Проезжавший мимо нас на мотоцикле вестовой крикнул нам, что один из бомбардировщиков рухнул прямо на артиллерийскую колонну. Там требовалась срочная медицинская помощь. Я припустил галопом в указанную мне сторону и, когда прибыл на место, узнал, что пятнадцать артиллеристов уже мертвы. За зарослями придорожных кустов лежало еще девять очень сильно обожженных солдат. Ожоги пятерых из них были столь ужасны, что я почти не надеялся, что они протянут более одного-двух дней»[76]. По данным штаба ВВС СЗФ, в это время (около 13.00) в этом районе действовал 31-й полк скоростных бомбардировщиков. С 2000 метров советские летчики опознали цель как «скопление танков». К сожалению, фонд 31-го полка практически не содержит документов по лету 1941 г. и установить фамилию совершившего «огненный таран» пилота не представляется возможным.

Командование Северо-Западного фронта приняло ключевые решения уже в первые часы войны. Так, в 9.45 22 июня, примерно через шесть часов после начала боевых действий, на свет появляется директива командующего фронтом на контрудар. Начинается она словами: «Противник занял танковыми и мотоциклетными частями Кретингу. В Таураге ворвались его танки и мотопехота. Видимо, противник пытается окружить части 8-й армии»[77].

В реалиях Второй мировой войны обороняющемуся жизненно важно было понять, где именно противник ввел элиту своих войск – подвижные соединения, т. е. танковые дивизии. Это направление требовало наибольшего внимания, поскольку именно подвижные (механизированные) соединения могли прорваться в глубину обороны и образовать кольцо окружения. Теоретически это не составляло большого труда: мехсоединения выделяются большой массой колесной и гусеничной техники. Но на практике быстро понять, где нас атакует бронетехника поддержки пехоты, а где – танковая дивизия – было не так просто. Вождение войск делают искусством, а не ремеслом именно такие моменты. Военачальнику нужно принять решение не поздно и не рано. Директиву войскам нужно писать не по первым сбивчивым донесениям, но и не в обстановке полной ясности, когда уже поздно принимать контрмеры. Как мы сейчас знаем, немецкие подвижные соединения в полосе советской 8-й армии были только под Таураге. На приморском фланге была только пехота и штурмовые орудия.

Подбитый под Алитусом танк БТ-7

Однако выяснилось это далеко не сразу. Силы противника, атаковавшие 10-ю стрелковую дивизию, были оценены штабом 10-го стрелкового корпуса достаточно точно примерно в середине первого дня войны. Уже в оперсводке от 12.00 22 июня указывалось, что они составляют «до двух ПД». В оперсводке от 19.00 22 июня эта оценка сохранилась: «Перед фронтом[10 сд] наступает до двух ПД пр-ка». Действительно, активные действия в первый день войны были предприняты здесь двумя пехотными дивизиями немцев – 291-й и б 1-й. В той же полуденной оперсводке говорилось: «На фронте 90 сд действуют до двух ПД и одного танкового полка или мотодивизии»[78]. Слова «или мотодивизии» были вычеркнуты, и от руки было вписано «имеются моточасти». Это тоже соответствовало действительности – здесь наступали 11-я и 21-я пехотные дивизии. Тем не менее некоторая неопределенность сохранилась в донесениях корпусов в течение 22 июня. В 16.47 22 июня из штаба 10-го стрелкового корпуса было принято донесение «К местечку Сковдас приближается мотомехчасть противника»[79].

Стандартным средством противодействия глубоким прорывам противника были собственные подвижные соединения. Считалось, что целесообразнее всего их использовать для фланговых контрударов. Еще утром 22 июня Кузнецов и Кленов решили использовать в контрударе соединения 12-го и 3-го механизированных корпусов. 23-я танковая дивизия 12-го мехкорпуса была нацелена на Кретингу, а остальные силы должны были ударить «по флангу и в тыл противнику, прорывающемуся на Таураге». То есть были задуман удар по обоим флангам наступающей на Шяуляй группировки противника, классические «клещи». В 3-м и 12-м мехкорпусах осталось по одной танковой и одной моторизованной дивизии для этого контрудара. В разведсводке штаба Северо-Западного фронта к 18.00 22 июня указывалось: «На участке Шилале, Скаудвиле, Эржвилки, Юрбург наступают до трех пехотных дивизий и около одной танковой дивизии»[80]. Такой противник был двум неполным мехкорпусам «по зубам». Как мы сейчас знаем, в действительности здесь были две танковых дивизии. Еще одна танковая дивизия немцев (8-я) проскользнула незамеченной на Арёгалу.

Детализация контрудара была отдана Военным советом фронта на откуп командованию 8-й армии. В 14.00 22 июня появляется приказ № 01 войскам армии, в котором 23-й танковой дивизии приказывается нанести контрудар по приморской группировке противника «немедленно», а главными силами 12-го мехкорпуса – в 4.00 утра следующего дня. 3-му мехкорпусу точное время контрудара не задавалось, лишь было указано «2-й танковой и 84-й моторизованной дивизиям выйти к утру 23.6.41 г. в район Россиены для удара по противнику во взаимодействии с 12-м механизированным корпусом и 9-й артиллерийской бригадой противотанковой обороны».

В целом же следует признать, что 4-ю танковую группу штаб Кузнецова существенно недооценил. В журнале боевых действий Северо-Западного фронта об этом говорится вполне однозначно в формулировках, не допускающих двойного толкования. Во-первых, там утверждается, что всего «до 50 танков атакуют Тауроген». Во-вторых, уже в записи, датированной 8.30—9.00, прямо сказано: «Главная группировка до 500 танков прорывается на Кальвария – Алитус. Такая группировка и действия войск врага невольно наталкивают на вывод, что главные усилия противник направил на Алитус – Вильно»[81]. Нельзя не отметить, что оценка танковых сил противника под Алитусом в 500 машин не сильно завышена. Там действительно было 494 танка 7-й и 20-й танковых дивизий, а с учетом саперных «единичек» – даже 518 бронеединиц. Часто советская разведка завышала силы противника. Но в данном случае оценка оказалась близка к реальности.

Немецкий танк PzKpfw38(t) едет мимо горящего советского танка. На буксире у «чеха» – бочка с горючим. Район Алитуса

Подводя итоги дня, штаб фронта констатировал: «Главный удар противник наносил – Кальвария – Алитус – Вильно, вспомогательные: Вилькавишкис – Каунас; Тильзит – Шяуляй»[82].

Можно было бы предположить, что именно на Алитус будут нацелены самые сильные резервы. Однако задачу парирования главного удара противника штаб Кузнецова делегировал верховному командованию. Если относительно наступления противника на Таураге у Военного совета Северо-Западного фронта сразу созрел план с ударом двумя мехкорпусами по флангам, то прорыв противника в полосе 11-й армии заставил просить помощи у Москвы. В том же донесении от 9.35 22 июня Кузнецов писал:

«Крупные силы танков и моторизованных частей прорываются на Друскеники. 128-я стрелковая дивизия большею частью окружена, точных сведений о ее состоянии нет. Ввиду того, что в Ораны стоит 184-я стрелковая дивизия, которая еще не укомплектована нашим составом полностью и является абсолютно ненадежной, 179-я стрелковая дивизия – в Свенцяны также не укомплектована и ненадежна, так же оцениваю 181-ю [стрелковую дивизию] – Гулбенэ, 183-я [стрелковая дивизия] на марше в лагерь Рига, поэтому на своем левом крыле и стыке с Павловым[83] создать группировку для ликвидации прорыва не могу»[84].

Это «не могу» со стороны выглядит не лучшим образом. Тем не менее следует признать, что своя правда у Кузнецова все же была. Раз на границе оказались вытянутые в нитку на широком фронте дивизии, значит, в распоряжении верховного командования есть достаточно крупные силы, предназначавшиеся для первой операции. Эти крупные силы в распоряжении Москвы действительно были, но они только еще сосредотачивались на рубеже Западной Двины и Днепра. Немедленно затыкать брешь на стыке Северо-Западного и Западного фронтов было нечем.

Вечером 22 июня на свет появился и был разослан в округа весьма интересный и знаковый документ, известный ныне как Директива № 3. Она была отправлена из Москвы в 21.15 22 июня. Уже первая строка Директивы имела прямое отношение к тому, что происходило в Прибалтике: «Противник, нанося удары из Сувалковского выступа на Олита [Алитус. – А.И.]…». То есть информация из штаба Кузнецова была принята к сведению и использована в постановке задач. Соответственно общая задача для войск Красной Армии в Прибалтике звучала следующим образом:

«Концентрическими сосредоточенными ударами войск Северо-Западного и Западного фронтов окружить и уничтожить сувалкскую группировку противника и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки»[85].

Другими словами, утверждение Кузнецова «создать группировку для ликвидации прорыва не могу» было проигнорировано и ему прямо и недвусмысленно указали из Москвы в первую очередь заниматься прорывом противника на стыке с Западным фронтом. В Директиве № 3 задача была не просто поставлена, она была детализирована:

«Армиям Северо-Западного фронта, прочно удерживая побережье Балтийского моря, нанести мощный контрудар из района Каунас во фланг и тыл сувалкской группировки противника, уничтожить ее во взаимодействии с Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки»[86].

Конечно, задача прорваться на Сувалки была неподъемной. Тем не менее сам по себе контрудар из района Каунаса представляется не такой уж плохой идеей. Однако командующий Северо-Западным фронтом предпочел синицу в руке. В 22.00 22 июня Кузнецов отправил в Москву еще одно донесение, выдержанное в духе «не могу»: «Получился разрыв с Западным фронтом, который закрыть не имею сил ввиду того, что бывшие пять территориальных дивизий мало боеспособны и самое главное – ненадежны (опасаюсь измены)»[87].

Заметим, что ссылаясь на небоеспособность территориальных дивизий, Кузнецов мягко уходит от вопроса об использовании подвижных соединений. Две оставшиеся нетронутыми дивизии 3-го мехкорпуса довольно трудно обвинить в низкой боеспособности и ненадежности. Однако у Кузнецова были свои планы на использование мехкорпуса Куркина, и отказываться от них он не собирался. Директива № 3 была им фактически проигнорирована. Никаких новых приказов на контрудар не появилось. В скобках заметим, что слухи о запуганности советских командующих, рабски выполнявших приказы сверху, на поверку оказываются сильно преувеличенными.

Поскольку решение на контрудар было принято командованием Северо-Западного фронта уже утром 22 июня, первые шаги по его реализации были сделаны уже в середине того же дня. 12-й механизированный корпус начал выдвигаться в назначенный район. На марше в районе Груджай 28-я танковая дивизия подверглась сильному удару с воздуха. Было выведено из строя 10 боевых и б колесных машин. На командном пункте дивизии жертвой бомбардировки стали еще 3 транспортных машины. Эта активность авиации противника не была случайной. В ЖБД XXXXI танкового корпуса указывалось: «В течение второй половины дня воздушная разведка обнаруживает северо-восточнее Тауроггена и севернее Скаудвиле значительные передвижения танков в направлении 1-й тд. Многочисленные атаки «штук» по этим скоплениям приносят хороший результат»[88].

Помимо ожидаемой реакции (ударов с воздуха), перемещения советских подвижных соединений произвели на противника неожиданное воздействие. 2-я танковая дивизия 3-го мехкорпуса двинулась от Ионая к Расейняю для нанесения контрудара. Эти перемещения были замечены. В истории 8-й танковой дивизии указывается: «Пришло донесение о том, что с востока на Ариогалу движется крупное танковое соединение русских. Вследствие этого наступление было отменено, а позиция на плацдарме усилена прибывшими тем временем на Дубиссу частями дивизии. Находившиеся западнее батальоны получили приказ ускорить свое движение в Ариогалу»[89]. Так, не сделав ни одного выстрела, 2-я танковая дивизия приостановила наступление LVI танкового корпуса Манштейна.

С наступлением ночи с 22 на 23 июня были уже, казалось, все предпосылки к постепенному затиханию боев. Обе стороны пережили долгий и трудный день, бои гремели с раннего утра. Солдатам был нужен отдых. Однако покой им только снился. В полночь вновь атаковали позиции 125-й стрелковой дивизии и заставили ее отступить дальше на Скаудвиле. Вслед за этим последовал удар «под дых». Ночью на штаб 125-й стрелковой дивизии было произведено внезапное нападение противника. Были убиты или пропали без вести ряд командиров штаба. Неясно, кем была совершена эта вылазка. Не исключено, что штаб атаковали специально обученные диверсанты. В истории войны есть подтвержденные эпизоды применения немцами так называемых абвергрупп для дезорганизации управления советскими частями и соединениями. На направлении главного удара использование таких спецподразделений представляется вполне вероятным и объяснимым. Возможно, это была просто одна из вырвавшихся вперед немецких частей. Полного разгрома советского штаба, впрочем, не произошло. Больше всего пострадало имущество батальона связи дивизии. Были уничтожены и разбиты почти все средства связи соединения. Это означало потерю управления отходящими полками. Более того, по данным на утро 23 июня, были убиты командир 466-го полка 125-й дивизии и его заместитель по политической части. Полк был фактически обезглавлен.

По счастью, на подступах к Шяуляю еще до начала войны заняла позиции 202-я моторизованная дивизия 12-го мехкорпуса. Для разбитых на границе частей это был спасительный заслон, за которым можно было привести себя в порядок. За линию обороны мотострелков комкор Шумилов отводил потрепанные части 125-й и 48-й стрелковых дивизий. Однако даже к полудню 23 июня Шумилов писал о двух полках 125-й дивизии: «Сведений о 749 и 657 СП не имею». Так примерно за сутки немцами была полностью взломана оборона советской стрелковой дивизии, оказавшейся на направлении главного удара. Она была неплохо вооружена и еще до войны заняла усиленные отдельными дотами позиции. Однако под ударами немецких танков и артиллерии ее разбросанная на широком фронте оборона рассыпалась.

Оборона не просто пошатнулась, она именно дрогнула и рассыпалась. Утратившие связь с командованием части 125-й дивизии стали отходить неорганизованно, без четко определенных задач. Тылы и наименее стойкие подразделения самовольно ускорили отход в направлении Шяуляй, не оказав даже должной поддержки и не организовав прикрытия отходящей артиллерии 51-го корпусного артполка. Собственно, именно артиллеристы не позволили противнику разгромить отступающие части. Немцы с уважением писали об этом: «Движущийся в авангарде батальон у Ивангисная вновь сталкивается с сопротивлением артиллерии и ПТО противника. При поддержке танков противника удается отбросить и здесь». Отстреливаясь прямой наводкой от наседавшей пехоты и танков врага, подвергаясь беспрерывному воздействию немецкой авиации, артиллеристы отходили в район Кельме.

Перед рассветом 23 июня боевая группа Крюгера 1-й танковой дивизии уже готовилась атаковать Скаудвиле. В истории дивизии указывалось, что он был атакован бронегруппой: «Сопротивление противника при Скаудвиле сломили идущие вместе в голове колонны бронетранспортеры 1-й роты 113-го стрелкового полка и танки I батальона 1-го танкового полка». В 5.08 немцам удается пройти город насквозь. Здесь ими были захвачены четыре «21-см мортиры», т. е. советские 203-мм гаубицы Б-4 образца 1931 г. Вероятно, орудия принадлежали 402-му артполку большой мощности. Так на второй день войны был открыт мрачный счет потерянных в 1941 г. советских тяжелых гаубиц.

Бомбардировщик СБ-2 ранних серий выпуска на аэродроме Митава-Платоне

Боевые группы 1-й танковой дивизии уверенно двинулись дальше вдоль шоссе на Шяуляй. Здесь их, словно охотник «на номере», ждала на позициях 9-я противотанковая артиллерийская бригада. Однако в 10.30 на командном пункте дивизии появляется сам командир XXXXI корпуса генерал Рейнгардт. Он сообщил о своем намерении сконцентрировать 6-ю и 1-ю танковые дивизии как можно теснее в направлении на Шадов (Шедуву). Причиной для такого решения стало донесение воздушной разведки. Летчики сообщили о подходе к Кедайняю с юго-востока советской танковой дивизии. Это была, как нетрудно догадаться, 2-я танковая дивизия генерала Солянкина. Она должна была сначала столкнуться с 6-й танковой дивизией XXXXI корпуса, но само ее появление заставило насторожиться. Рейнгардт хотел встретить резерв противника плотным «кулаком». На практике это означало поворот с шоссе на Шяуляй, 1-я танковая дивизия разворачивалась на восток. Наступать на Шяуляй теперь следовало только при благоприятных обстоятельствах, чтобы там быстрым ударом захватить необходимый Люфтваффе аэродром. В качестве заслона от возможных контрударов под Скаудвиле были оставлены разведбат и мотоциклетный батальон дивизии, которым был придан 616-й батальон истребителей танков на самоходках Panzerjaeger I. Для легких танков 12-го мехкорпуса это был очень серьезный противник.

Тем не менее, по советским данным, атака немецких танков на позиции 202-й моторизованой дивизии и 9-й противотанковой бригады все же состоялась. Около полудня 23 июня немецкие танки вышли на позиции 3-го дивизиона 636-го полка 9-й ПТАБР. Силы немцев были оценены советской стороной в 50 танков. Сначала в прицеле артиллеристов полковника Полянского появились бронеавтомобили. Они с легкостью поражались на дистанции до 1500 м. Следующим блюдом были танки, идентифицированные как «легкие». Их снаряды советских пушек на дистанции 1000 м уже не поражали. Попадания осколочных и фугасных гранат делали лишь вмятины на броне. Танки противника удавалось выводить из строя только попаданиями в ходовую часть. Однако на дистанциях 600–800 м броня «легких танков» уже свободно пробивалась.

Может возникнуть вопрос: «Почему же у вооруженной мощными 76-мм и 85-мм пушками бригады возникли сложности с уничтожением немецких легких танков?» Ответ обнаруживается в июльском донесении штаба бригады, в котором было прямо сказано: «Бронебойных снарядов для 76-мм пушек образца 1936 г. за все время действий не было»[106]. Комментарии, как говорится, излишни. Палочкой-выручалочкой были 85-мм зенитки 52-К. «85-мм дистанционная граната пробивает немецкие танки всех размеров» – так о ней отзывались даже в конце 1942 г. под Сталинградом.

Генерал-майор Франц Ландграф обсуждает обстановку с командиром 6-й мотострелковой бригады полковником Эрхардом Раусом

Однако в ЖБД 1-й танковой дивизии и XXXXI корпуса факт столкновения с противотанковой бригадой 23 июня никакого отражения не нашел. Причиной отказа от продвижения на Шяуляй вдоль шоссе было появление на горизонте советских танковых резервов. Проба на прочность советской обороны на шяуляйском направлении если все же имела место, то носила характер случайного столкновения перед поворотом на восток. Оценка противника командованием 1-й танковой дивизии на тот момент была достаточно оптимистичной: «Перед фронтом боевой группы Крюгера отступает вражеская стрелковая дивизия, частично оставляя свою тяжелую артиллерию. Перед боевой группой Вестховена противник, оставляя часть своей артиллерии, также отходит на Дубиссу»[107].

Следующей целью дивизии Кирхнера стал железнодорожный мост через Дубиссу. Его захват должен был обеспечить переправу танков и уверенное снабжение всей группы армий в ходе дальнейшего наступления к Ленинграду. В приказе корпусу Рейнгардта от 20 июня 1941 г. по использованию «учебного полка 800», т. е. «Бранденбурга», особо подчеркивалось: «В начале операции в полосе танковой группы в качестве важного для высшего руководства объекта обозначен железнодорожный мост Людавенай, поскольку его захват в неповрежденном состоянии важен для позднейшей организации снабжения по железной дороге»[108].

Этот мост действительно был впечатляющим инженерным сооружением, около 45 м высотой и 270 м длиной. Если бы его успели взорвать, то восстанавливать такой высокий мост было бы непростой задачей. Однако разведывательных данных у немцев для гарантированного захвата важного объекта было явно недостаточно. В истории 1-й танковой дивизии отмечается: «О железнодорожной переправе имелся лишь один плохой аэрофотоснимок. Он показывал наличие с обеих сторон моста укрепленных полевых позиций». Впрочем, внезапной атаке благоприятствовал подступавший к мосту лес. Вопреки традициям, когда диверсанты маскировались под отступающие части, «бранденбургеры» форсировали реку в стороне от моста и подошли к нему с тыла. Это не было импровизацией, в вышеупомянутом приказе оговаривалась возможность использования диверсантов «как с запада, так и – в случае удачной переправы севернее или южнее этого железнодорожного моста – с востока». С фронта «бранденбургеров» должны были поддержать две бронемашины и четыре БТРа с мотопехотой из 1-й танковой дивизии. Вылазка диверсантов и атака мотопехоты последовали одновременно, в 18.10. Стратегически важный железнодорожный мост удалось захватить неповрежденным.

Танк Pz.IV 6-й танковой дивизии во время боев под Расейняем

А где же были в это время механизированные соединения, еще 22 июня нацеленные на фланг наступающих через Таураге немцев? 28-я танковая дивизия полковника И. Д. Черняховского, совершив 50-километровый марш, к 10.00 утра 23 июня заняла исходное положение для наступления. Однако прожорливые БТ-7 соединения остались без горючего и не могли выполнять поставленную задачу. Для их заправки требовалось не менее 60–70 тонн бензина, а его на месте не было. Дивизионные склады все еще оставались в районе постоянной дислокации, в Риге, в 190 км от района сосредоточения дивизии. Начальник тыла корпуса полковник В. Я. Гринберг и начальник снабжения дивизии интендант 1-го ранга Д. И. Дергачев делали все, чтобы своевременно обеспечить части горючим. Усугублялась ситуация постоянными атаками с воздуха на высланные в Ригу колонны автоцистерн. В аналогичной ситуации немцы практиковали доставку горючего по воздуху. То же самое иногда делалось в Красной Армии во второй половине войны. Однако в реалиях 1941 г. это было практически невозможно.

Тем временем марш и сосредоточение советских танков были замечены противником. В одной из утренних записей в ЖБД 1-й танковой дивизии указывалось: «Разведка сообщает, что на левом фланге дивизии находятся вражеские танки и моторизованная артиллерия. Сформировавшееся еще накануне предположение, что там находится мотомеханизированная бригада противника, подкрепляется результатами разведки»[109]. Пауза с заправкой могла иметь для советских танкистов поистине роковые последствия. Если бы не появление на горизонте дивизии Солянкина, немцы вполне могли атаковать и разгромить стоящие без бензина танки.

Горючее было доставлено в 28-ю танковую дивизию только к 13.00. Немалое время заняла заправка боевых машин. В итоге дивизия Черняховского продолжила движение только в 15.00. С противником танкисты столкнулись только в 22.00, когда авангардный 55-й танковый полк был обстрелян с северной опушки леса в районе Калтиненая. Полк развернулся и атаковал противника. По итогам боя было заявлено уничтожение артиллерийской батареи и до 7 противотанковых пушек противника. Собственные потери составили 13 танков. Не добившись решительного результата, полк отошел на север. С наступлением темноты дивизия была отведена на 7 км, в район Пошиле.

88-мм зенитная пушка на прямой наводке

Оценка противником действий 12-го мехкорпуса 23 июня была невысокой: «Перед фронтом [1 тд. – А.И.], очевидно, сражаются части двух мотомеханизированных бригад, предполагавшихся у Телыпая. Руководство этими бригадами, похоже, неорганизованное и вялое». В качестве бригад числились, судя по всему, 28-я и 202-я дивизии. В итоге в журнале боевых действий 1-й танковой дивизии ехидно констатировалось: «Поскольку противник использует свои моторизованные силы, находящиеся на левом фланге дивизии, нерешительно и бессвязно, и до сего момента состоялось боевое соприкосновение, похоже, только с передовыми частями, для прикрытия левого фланга хватит усиленного 1-го батальона мотоциклистов и 4-го разведбата»[110]. Впрочем, если бы Черняховский смог атаковать в первой половине дня 23 июня, его дивизию бы ждало избиение силами новейших немецких танков, почти неуязвимых для 45-мм орудия ВТ. Такие случаи в ходе Приграничного сражения тоже имели место, например под Пружинами и Бойницей.

С утра 23 июня на фронте 48-й стрелковой дивизии началось сражение за Расейняй. Ему предстояло греметь в окрестностях этого небольшого городка в течение ближайших нескольких суток. Здесь тоже не обошлось без странностей. Уже в начале дня пропали без вести командир 48-й дивизии генерал-майор Богданов, начштаба соединения и представитель из штаба корпуса батальонный комиссар Серебряков. Тогда их сочли погибшими. Сегодня нам известно, что генерал-майор П. В. Богданов попал в плен, точнее, даже добровольно сдался в плен. На построении в лагере в Сувалках он выдал немцам комиссара своей дивизии Фоминова и старшего политрука Колобанова. Изучение биографии 41-летнего генерала Павла Васильевича Богданова приводит к выводу, что его предательство не было спонтанным. В начале 1938 г. он был исключен из партии и в течение нескольких месяцев находился под следствием. В конце 1938 г. он был восстановлен в партии, а в 1939 г. возглавил 48-ю стрелковую дивизию. Этот эпизод мог в какой-то степени надломить Богданова, он мог затаить обиду, а то и злобу.

В плену генерал разошелся не на шутку. Не далее как в сентябре 1941 г. Богданов написал заявление с предложением создать из военнопленных отряд для борьбы с Красной Армией. Однако до вооружения коллаборационистов германское командование тогда еще не созрело, и «Власовым» генерал Богданов не стал. В итоге он был назначен начальником контрразведки

1-й русской национальной бригады, участвовал в карательных акциях. После перехода бригады на сторону партизан Богданов был арестован 25 августа 1943 г. и передан советским властям. Он был казнен как предатель в 1950 г. Возвращаясь к утру 23 июня, необходимо отметить, что уже на следующий день (24 июня) именно 48-я дивизия попала в разведсводки для групп армий, причем была точно указана нумерация ее частей и фамилия командира соединения. Столь же подробные данные были у немцев только на разбитую под Алитусом 5-ю танковую дивизию и запертые в Брестской крепости стрелковые дивизии.

Разрушенный внутренним взрывом танк КВ-1 из 2-й танковой дивизии 3-го механизированного корпуса.

Итак, в 11.30 к Расейняю подошли передовые части 6-й танковой дивизии. Обе боевые группы соединения атаковали город с разных направлений. Сопротивление 48-й стрелковой дивизии было оценено немцами как «слабое». Это, впрочем, неудивительно, учитывая ее численность. К 15.00 Расейняй оказывается захвачен. Потерявшие управление батальоны дивизии генерала Богданова стали в беспорядке (в донесении 11-го корпуса написано даже «панически») отходить в направлении Шяуляя. Попытка задержать их в районе м. Лиоляй не удалась. Для нормализации обстановки были даже использованы части НКВД. Из отошедших с границы пограничников были сформированы отряды по задержанию самовольно уходящих с фронта.

Тем временем 6-я танковая дивизия, так же как и ее сосед по корпусу, получает данные о сосредоточении на фланге советских танковых сил. Для нее эти сообщения разведки были более актуальными, так как боевые группы дивизии генерала Ландграфа были прямо на пути советского контрудара. Сначала следует сообщение о двух приближающихся колоннах советских танков из Кедайняй в 10.00 с авангардом в Ильгижяе (примерно в 25 км от Расейняя). Воздушная разведка сначала опровергает эту информацию, сообщая о наличии немецких моторизованных колонн на дороге Арегала – Расейняй. Действительно, в этом районе действовала 8-я танковая дивизия соседнего корпуса. Однако вскоре после этого воздушная разведка окончательно подтверждает приближение моторизованных колонн противника. Следует сказать, что это был один из немногих случаев, когда немецкая разведка загодя предупредила о подходящих советских резервах. Сплошь и рядом танки мехкорпусов падали как снег на голову.

Во второй половине дня продолжавшие наступление две боевые группы 6-й танковой дивизии вышли к Дубиссе. Группа Рауса захватывает мост через реку ниже по течению от железнодорожного моста в Лидувенае, ставшего жертвой «бранденбуржцев». В соседней группе Зекедорфа, несмотря на тяжелые условия местности, лидером наступления становятся мотоциклисты. Они же первыми сталкиваются с советскими мотомеханизированными частями, о которых старательно предупреждала разведка. Рота мотоциклетного батальона обходным путем через лес вышла к мосту через Дубиссу. Почти одновременно к тому же мосту вышел советский передовой отряд (около 40 грузовиков) из 2-й танковой дивизии. Скорее всего, это было подразделение 2-го мотострелкового полка. Типичным решением советских командиров подвижных соединений в Приграничном сражении было выбросить вперед мотострелковый полк для прикрытия развертывания танков для контрудара. Однако немцам удается отбросить мотострелков из дивизии Солянкина и занять оборону. Обычно в подобных случаях разыгрывалось кровавое сражение за плацдарм. В данном случае силы немцев оказались чересчур слабы, всего одна рота. Прибывшие с востока на выручку мотострелкам танки 2-й танковой дивизии охватывают плацдарм с двух сторон (по 5 танков на каждом берегу). Немецкие мотоциклисты были вынуждены, понеся тяжелые потери, оставить ценный мост. Взрывать его никто не собирался – он был нужен обеим сторонам.

Та же машина с другого ракурса

Надо сказать, что Ф. И. Кузнецов в тот момент уже достаточно реалистично смотрел на перспективы оборонительных действий вверенных ему войск. Удержание линии новой границы было утопией. Нужно было готовить рубеж, за который могли зацепиться отходящие соединения. Уже 23 июня командующий фронтом приказывает начальнику инженерного управления фронта готовить оборонительные рубежи «По р. Зап. Двина, Даугавпилс и далее на восток до укрепленных районов» (имеются в виду УРы на старой границе). Оборонительный рубеж должен был соответствовать состоянию войск. Комфронта подчеркивал: «Возведение рубежей производить по принципу обороны на широком фронте, широко использовав естественные препятствия для создания противотанковых районов»[111]. Дивизии 8-й и 11-й армий Северо-Западного фронта могли занимать оборону только на широком фронте. Контрудар теперь становился средством прикрытия возможного отхода.

Владея инициативой, немецкие летчики разнообразили тактику ударов по аэродромам. В Прибалтике они наносили удары даже ночью. По крайней мере, примеры таких ударов на других направлениях автору неизвестны. Возможно, это было вызвано особенностями данного театра военных действий – с белыми ночами. В истории немецкой бомбардировочной эскадры KG1 отмечалось: «В последующие дни [т. е. после 22 июня. – А.И.] продолжаются мощные удары против вражеской авиации, обе группы эскадры безостановочно атакуют аэродромы Виндау, Либау, Митау и Риги. Сначала вылеты происходят по большей части ночью, вернее в сумерках, поскольку в северных широтах в это время года ночью не темнеет по-настоящему, скорее наступают сумерки».

Первый такой удар состоялся в 2 часа 30 минут ночи 23 июня. Самолетами Люфтваффе был атакован аэродром Митава, на котором скопились машины нескольких советских авиачастей. Тяжелые потери, понесенные в дневных налетах на цели на немецкой территории, заставили командование ВВС СЗФ уже в первые сутки войны задуматься о ночных налетах. Советские бомбардировщики уже взлетали на бомбежку Кенигсберга, Клайпеды, Прикуле, Инстенбурга, когда над аэродромом Митава появились вражеские самолеты. Кто успел взлететь, пошел в направлении цели, кто-то остался догорать на взлетной полосе и на стоянке.

В результате ночного удара по Митаве было выведено из строя сразу 20 самолетов из 50-го авиаполка СБ. Из них 8 самолетов сгорели и 12 получили повреждения. По другим данным, сгорели 10 самолетов, были выведены из строя – 5. Базировавшийся на том же аэродроме 31-й авиаполк СБ потерял 1 самолет сгоревшим и еще 3 – поврежденными. Аэродром Митава был не единственным, пострадавшим от немецкого ночного налета. Согласно оперативной сводке штаба ВВС СЗФ на 8.00 23 июня: «ВВС противника в течение ночи группами до 30 самолетов атаковали аэродромы Таллин, Митава, Платонэ, Шауляй, Утена»[112]. Эти налеты стоили ВВС Северо-Западного фронта по крайней мере 9 СБ уничтоженными и 15 СБ поврежденными на аэродромах Митава и Платонэ. Помимо потерь в Митаве на аэродроме Платонэ (6-й САД) один СБ был уничтожен и еще три СБ повреждены.

Подбитый танк КВ-1

Помимо ночных налетов были и дневные, в которых немцы добивались успеха ввиду скученности советских самолетов. Летчики Зорин, Гупал и Макаров в своем письме, адресованном И. В. Сталину, сообщали: «В Плотено [Платонэ. – А.И.] 23 июня находились на маленькой площадке 33, 31, 35 и 312-й авиаполки, прилетел один самолет противника, бросил 3 бомбы и сжег наших 8 самолетов, а стоявшие на аэродроме истребители МиГ не взлетали потому, что не был отрегулирован щелчок пулемета»[113]. Данный эпизод косвенно подтверждается документами: по оперсводке штаба ВВС фронта, на аэродроме Платонэ 23 июня действительно находились 31 и 35 СБП. Полка с номером «33» на СЗФ не было, но зато был 31-й ИАП на МиГах, и он с 22 по 24 июня частью сил базировался в Платонэ. Не совсем понятно, что имеется в виду под «щелчок пулемета».

Скорее всего, это касается работы синхронизатора пулеметной установки истребителя. Среди недостатков вооружения МиГов в авиачастях СЗФ отмечалась поломка рычагов синхронизатора, обрывы тяг и трудности с регулировкой.

Путь в легенду начинался просто и буднично. Направленная утром 22 июня директива штаба Ф. И. Кузнецова на нанесение контрудара «по флангу и в тыл противнику, прорывающемуся на Таураге», медленно, но верно претворялось в жизнь. Ранним утром 23 июня начальник автобронетанкового управления Северо-Западного фронта полковник Полубояров докладывал: «Принял решение и поставил задачу Куркину: наступать из района Россиены в западном направлении до дороги Таураге – Шауляй. Дальше резкий поворот в юго-западном направлении на Таураге – Тильзит, имея границу справа (иск.) шоссе Таураге – Шауляй»[114].

Как мы знаем, во второй половине дня 23 июня Расейняй уже был в руках немцев. Исходные позиции для контрудара были захвачены врагом. Может быть, дело в просчетах в его планировании? Выбор Полубояровым Расейняя в качестве исходных позиций для контрудара был вполне логичным. Это узел дорог, контрудар также наносился вдоль дороги. В лесистой местности это давало 2-й танковой дивизии возможность сражаться с врагом, а не с дорожными условиями. Оценка сил противника в одну танковую дивизию, наступающую вдоль Шяуляйского шоссе, также логично приводила к Расейняю как стартовой точке флангового удара. Более того, если бы командование 4-й танковой группы выстроило 1-ю и 6-ю танковые дивизии в затылок друг другу, как это часто делалось на других направлениях, Расейняй мог избежать захвата. Однако по стечению обстоятельств на момент написания донесения Полубоярова к городу уже продиралась по лесам 6-я танковая дивизия. Полубояров утром 23 июня направился в 12-й мехкорпус. Менять план было уже поздно. Фактически сам Расейняй стал объектом советского контрудара.

Брошенная техника 2-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса. На переднем плане КВ-1 ранних серий, за ним видны несколько тягачей с 152-мм гаубицами М-10

Впрочем, в стане противника первые донесения ранним утром 24 июня также не вызвали бури восторга в штабах. В тылу 6-й танковой дивизии все еще продолжались стычки с мелкими группами красноармейцев, рассеянными в лесах. Сдаваться они не спешили. Из-за этого эскадрилья разведки дивизии не могла занять предназначенный для нее аэродром у Эржвилкаса. Возможности соединения самостоятельно отслеживать происходящее вокруг снизились. Боевой группе Зекедорфа удалось отбить мост через Дубиссу, мотоциклисты из К6[115] устремились на Гринкишкис, но ответный удар Красной Армии оказался поистине устрашающим. Мотоциклисты и плацдарм были атакованы танками КВ. Быстро выяснилось, что новые советские танки «полностью неуязвимы для противотанковых средств калибром до 3,7 см». Плацдарм на Дубиссе был вновь потерян.

По немецким данным, первый КВ под Расейняем был подбит не артиллерией. Ночью 6-я рота 114-го стрелкового (моторизованного) полка также переправилась через Дубиссу и столкнулась с советскими танками на восточном берегу. Им повезло больше, чем мотоциклистам. Лейтенанту Эккарту из этой роты даже удалось связкой из пяти ручных гранат подорвать гусеницу советского тяжелого танка и затем повредить взрывом его орудие. Как указывалось в ЖБД 114-го полка: «Он наткнулся на вражескую моторизованную колонну и вывел из строя три вражеских танка, в том числе один большой. Это донесение он лично сообщает командованию дивизии и получает там Железный крест 1-го класса». История эта, впрочем, больше походит на рыбацкую байку. Можно также предположить, что «большим танком» был семиметровый Т-28.

Однако все это были лишь столкновения передовых частей сторон. Главные события развернулись с началом советского контрудара. Служивший в то время в 6-й танковой дивизии полковник Ритген позднее рассказывал: «24 июня на рассвете советские танки крупными массами пересекли Дубиссу, поддержанные артиллерией. Некоторые наши солдаты были отрезаны атакой». На передовую выезжает командир дивизии генерал-майор Франц Ландграф. В Вермахте вообще считалось хорошим тоном руководить соединением с передовой. Вперед спешно выдвигаются новые 50-мм противотанковые пушки ПАК-38. В б.00 выясняется, что и они не пробивают броню атакующих советских танков. Скорее всего, ввиду недостатка опыта огонь велся немецкими противотанкистами с чересчур большого расстояния. Вскоре немцы экспериментальным путем установят дистанции, на которых пушка ПАК-38 все же способна была поразить КВ. Утром 24 июня немцы насчитали на западном (правом) берегу Дубиссы всего 7–8 новых советских тяжелых танков. Скорее всего, часть танков КВ из 2-й танковой дивизии отстала по дороге и не была готова к бою в первой половине дня. К сожалению, никаких оперативных документов 2-й танковой дивизии в ЦАМО не сохранилось, и события приходится восстанавливать только по немецким данным.

Брошенный танк КВ-1 ранних серий с 76-мм орудием Л-11

Основная масса 2-й танковой дивизии, по немецким наблюдениям, еще находилась на восточном берегу Дубиссы юго-восточнее Каулакяя. В 8.30 из 6-й танковой дивизии была направлена просьба нанести по этому району удар «штуками», но в 9.45 Люфтваффе ее отклонило. Попутно заметим, что даже на отрицательный ответ понадобился час с лишним – оперативность германских ВВС часто сильно преувеличивается. Поддержку авиации удалось выбить лично командиру XXXXI корпуса Рейнгардту, прибывшему в 6-ю танковую дивизию в 10.00 24 июня. Был выбран компромиссный вариант: «штуки» должны были в 13.00 бомбить дорогу на Гринкишкис, расчищая путь наступления группы Зекедорфа. Для противодействия советской танковой дивизии также разворачивалась на восток 269-я пехотная дивизия. Она должна была атаковать и уничтожить советские танковые части на восточном берегу Дубиссы.

По свидетельству Ритгена, на этом этапе сражения в группе Зекедорфа еще не было 88-мм зениток. Это подтверждается документами XXXXI корпуса, в его ЖБД в 6.30 24 июня отмечается: «Боевая группа Зекендорфа вынуждена перед началом собственного наступления отразить мощную танковую атаку противника. Поскольку у нее нет в достаточном количестве оборонительных средств, особенно тяжелых зениток, положение там становится угрожающим. Атаку удается отбить, за исключением сверхтяжелых танков, которые беспрепятственно уничтожают много наших машин, тараня и давя их»[116]. То есть речь идет о том, что зениток было недостаточно, и Зекендорфу они поначалу просто не достались. 88-мм зенитки Flak 18/36, известные как «ахт-комма-ахт», получили признание в ходе гражданской войны в Испании, а в 1940 г. широко использовались против французских тяжелых танков. Одним словом, имелся и боевой опыт, и моральная готовность ставить зенитки на прямую наводку против наземных целей.

По итогам первого боя последовал приказ подтянуть к Расейняю зенитные орудия из района южнее Таураге, однако из-за плохого состояния дорог рассчитывать на их прибытие до вечера не приходилось. После 11.00 атаку трех КВ группе Зекендорфа удается отбить за счет полевой артиллерии, поставленной на прямую наводку. Два из них немцам удается подбить. По другим данным, артиллерия поражает первый КВ в 13.00 24 июня: от прямого попадания 150-мм снаряда он выходит из строя. До прибытия зениток 6-й танковой дивизии дается карт-бланш в использовании всех средств борьбы, в ЖБД XXXXI корпуса указывается: «Боевую группу Зекендорфа вновь атакуют крупные силы противника, для их отражения впервые разрешается использовать тяжелые метательные системы»[117]. Имеются в виду 280-мм реактивные минометы. Эффективность их против танков представляется сомнительной, рассчитывать приходилось разве что на моральный эффект. Также Ритген вспоминал: «Один из наших офицеров резерва – сегодня хорошо известный немецкий автор – потерял самообладание. Не останавливаясь в штабе своего полка, дивизии и корпуса, он попросту ворвался на командный пункт генерала Гепнера, чтобы сообщить «Все пропало!» Паника была явлением интернациональным.

Обращает на себя внимание тот факт, что участники боев 24 июня с немецкой стороны в один голос твердят о таране как основной тактике советских танкистов. Ритген вспоминал, что танк командира роты был протаранен КВ и опрокинулся, командир роты был ранен. В журнале боевых действий 6-й танковой дивизии относительно тактики действий новых танков отмечается: «Свое вооружение – 4,5-см, 7,5-см и 2 пулемета – они используют редко. 3,7-см и 5-см ПТО они уничтожили, просто раздавив». Как тут не вспомнить апрельский доклад в ГАБТУ о состоянии 3-го мехкорпуса. Похоже, что штатных 76,2-мм снарядов к танковым орудиям во 2-й танковой дивизии так и не появилось.

Помимо срыва наступления группы Зекендорфа на Гринкишкис, еще одним последствием вступления в бой 2-й танковой дивизии становится перехват коммуникаций группы Рауса. Последняя уже была большей частью на восточном (левом) берегу Дубиссы. Прорыв советских танков на западный (правый) берег быстро привел к ее изоляции. Уже утром 24 июня на дорогу Расейняй – плацдарм группы Рауса вышли два КВ с пехотой и оседлали ее. Однако вскоре эти две машины отошли в район действий группы Зекендорфа. Советские танкисты на тот момент вряд ли обладали достаточными разведывательными данными, чтобы целенаправленно атаковать линии снабжения группы Рауса. Части 2-й танковой дивизии двигались с востока на запад, выполняя приказ о контрударе в направлении шоссе Шяуляй – Таураге. Группа танков с пехотой пошла в обход Расейняя с севера, а затем по тем или иным причинам вернулась обратно.

Несмотря на обескураживающее столкновение с новыми танками противника, немцы поначалу не хотели отказываться от наступательных действий. Получив поддержку с воздуха, группа Зекендорфа попыталась перейти в наступление. Главным препятствием оказываются советские танки, в первую очередь тяжелые. Разыгрался танковый бой. Одно из классических его описаний выглядит следующим образом:

«Чтобы остановить основные силы противника, были введены в действие 114-й моторизованный полк, два артдивизиона и 100 танков 6-й танковой дивизии. Однако они встретились с батальоном тяжелых танков неизвестного ранее типа. Эти танки прошли сквозь пехоту и ворвались на артиллерийские позиции. Снаряды немецких орудий отскакивали от толстой брони танков противника. 100 немецких танков не смогли выдержать бой с 20 дредноутами противника и понесли потери. Чешские танки Pz.35 (t) были раздавлены вражескими монстрами. Такая же судьба постигла батарею 150-мм гаубиц, которая вела огонь до последней минуты. Несмотря на многочисленные попадания даже на расстоянии 200 метров, гаубицы не смогли повредить ни одного танка. Ситуация была критической. Только 88-мм зенитки смогли подбить несколько КВ и заставить остальных отступить в лес».

Нельзя не отметить, что количество тяжелых танков на поле боя возрастает. Если утром их было всего 7–8, то теперь уже 20. Скорее всего, они вводились в бой по мере прибытия, заправки или устранения мелких поломок. Танкист из 2-й танковой дивизии Д. И. Осадчий вспоминал тот бой: «Когда боевые порядки смешались, пришлось вести огонь с коротких остановок. Противник отвечал тем же, горели БТ и Т-26. Неуязвимыми оказались КВ с их мощной броневой защитой, от снарядов на их броне оставались лишь вмятины. А ведь плотность танков была так велика, что практически любой выпущенный снаряд достигал цели»[118].

Крупный план поражения маски орудия Л-11 танка КВ-1 ранних серий

Если восстанавливать события с опорой на немецкие документы, то картина оказывается несколько сложнее. Советская танковая атака заставляет командира 6-й танковой дивизии Ландграфа передать Зекендорфу 88-мм зенитки и танки. Составлявшие основную массу бронетехники дивизии танки 35 (t), конечно, были бесполезны против КВ, но могли вполне успешно противостоять танкам БТ, в изобилии представленным в дивизии генерала Солянкина. Во второй половине дня 24 июня боевая группа Зекендорфа переходит к обороне на подступах к Расейняю с востока. Части 2-й танковой дивизии пытаются пробиться с востока на запад через Расейняй к шоссе Таураге – Шяуляй. Можно только представить себе, как выглядела картина боя, с точки зрения штаба 3-го мехкорпуса. Расейняй уже захвачен противником, он оказывает упорное сопротивление, и выполнение боевой задачи оказывается под вопросом. В ходе трехчасового боя немцами было заявлено об уничтожении «2 52-тонных танков, а также 20 средних и легких».

Общие соображения говорят в пользу того, что в качестве «средних танков» немцами были подсчитаны Т-28. Однако, согласно данным М. Коломийца, танки Т-28 2-й танковой дивизии были сильно изношены и на ходу оставалось всего 15 машин из 27[119]. По апрельскому докладу в ГАБТУ в эксплуатации было б Т-28 и еще б – в консервации[120]. По донесению 3-го мехкорпуса о боевом и численном составе от 22 июня 1941 г., в дивизии Солянкина было всего 9 Т-28[121]. Поэтому можно предположить, что в качестве «сверхтяжелых» выступали КВ-2, а в качестве «средних» – КВ-1. Но не исключено, что имеются в виду именно средние Т-28.

В 17.30 24 июня в район действий боевой группы Зекендорфа прибыли «ахт-комма-ахты» и части подчиненной XXXXI корпусу артиллерии РГК. Это позволяет ей перейти в контрнаступление. Немцам удается уничтожить еще несколько тяжелых танков. Один из них, будучи обездвижен, расстреливается 88-мм зениткой. Изучение оставшихся на поле боя подбитых советских танков дает немцам первое представление об их технических характеристиках: «При обследовании обнаруживается, что вражеские танки вооружены 7,5-см или 15,2-см орудием, примерно по 50 тонн веса, экипаж 5— б человек, в том числе минимум 1 офицер, бронирование 80 мм, лобовое 85 мм»[122]. Из этого можно сделать вывод, что в бою участвовали танки как КВ, так и КВ-2. Это подтверждается также рапортом командира 41-го истребительно-противотанкового дивизиона дивизии Ландграфа:

«Экипаж одного русского танка дал показания, которые выслушал и записал переводчик: они рассказывали о своем 52-тонном танке. Толщина брони 85 мм, только люка 38 мм. В танке 15,2-см орудие, три 7,62-мм пулемета (в запасе еще два)».

Эти данные развеивают последние сомнения относительно КВ-2. Зная, что и собой представляли КВ-2 с точки зрения надежности, вызывает уважение сам факт их участия в бою после достаточно протяженного марша. Дело здесь явно было в большом количестве опытных водителей в дивизии Солянкина, о котором уже упоминалось выше. Помимо сведений о новой технике, пленные танкисты также сообщили немцам общую информацию о своем соединении:

«Танки, участвовавшие в сегодняшнем танковом бою, якобы принадлежат 2-й танковой дивизии, которая сформирована в 1939 году как бригада и недавно развернута в дивизию. За атаковавшей сегодня дивизией стоит пехотная дивизия, которая тоже имеет танки».

«Пехотная дивизия с танками» это, очевидно, 84-я моторизованная дивизия 3-го мехкорпуса, которая также должна была участвовать в контрударе. Теперь немцам стало известно имя противника. Это уже не была абстрактная масса боевых и вспомогательных машин с аэрофотоснимков и из докладов летчиков. Но нельзя было назвать это знакомство приятным. Перехватить инициативу по-прежнему не удается. Последняя в этот день попытка пробиться к Дубиссе предпринимается группой Зекендорфа вечером, около 19.00. Однако вновь на поле боя появляются КВ и от продвижения вперед приходится отказаться. Более того, советские тяжелые танки вновь прорываются на немецкие артиллерийские позиции. Интенсивное использование 88-мм зениток против танков приводит к израсходованию боеприпасов. Нужные снаряды немедленно доставляются на самолете.

В донесении штаба 4-й танковой группы от 18.00 24 июня с досадой отмечалось: «Атаки тяжелых танков и пехоты противника вынудили правый фланг XXXXI танкового корпуса перейти к обороне. В настоящее время этот бой еще продолжается». Таким образом, немецкое командование признавало, что советский контрудар заставил 6-ю танковую дивизию перейти к обороне.

Однако нельзя сказать, что обстановка внушала оптимизм советской стороне. П. А. Ротмистров, служивший в то время в штабе 3-го мехкорпуса, вспоминал: «К вечеру от генерала Солянкина поступило донесение о разгроме его частями 10-го моторизованного полка немцев, при этом было уничтожено до 40 танков и 40 противотанковых орудий врага. Однако и наши части тоже понесли значительные потери. Особенно пострадали полки, имевшие на вооружении легкие танки БТ и Т-26. В течение 24 июня 2-я танковая дивизия продолжала отражать атаки превосходящих сил противника, но к исходу дня начала пятиться в связи с тем, что кончилось горючее и на исходе были снаряды»[123]. Ни о каком подвозе боеприпасов для 2-й танковой дивизии по воздуху не могло быть и речи.

В то время как гремел бой главных сил дивизии генерала Солянкина с группой Зекендорфа, еще один советский танк КВ вновь вышел на линию снабжения группы Рауса. Как написано в ЖБД немецкой 6-й стрелковой бригады (которой командовал Раус), танк «остался стоять посреди дороги как часовой». Далее немцы отмечали: «Эта дерзость импонировала; мы еще не предполагали, что он не мог двигаться дальше из-за поломки двигателя». Запросив в 19.00 поддержку «штук», подразделения группы Рауса занялись освобождением линии снабжения своими силами. Им удалось незаметно подтащить к танку на дистанцию всего 200 метров две 50-мм пушки ПАК-38 из 41-го противотанкового дивизиона. Однако их обстрел был совершенно безрезультатным. Ни один из снарядов, попавших в танк, не смог пробить его броню. Ответный огонь КВ был убийственным: он быстро согнал обе противотанковые пушки с их позиций, убив двух и ранив одного члена расчета. Артиллерия также все время держала одинокий КВ под обстрелом. Отмечались удачные попадания, но результата они не приносили.

Увязший в болоте танк КВ-2 с установкой MT-1. На танке отчетливо видны боевые повреждения

Здесь самое время остановиться и задаться вопросом: «Как КВ-1 или КВ-2 оказался на дороге снабжения группы Рауса?» В разных источниках по этому поводу приводятся разные мнения. На фотографиях из района Расейняя присутствуют и КВ-1, и КВ-2. У КВ-1 с 76,2-мм пушкой был больший боекомплект. Это позволило бы одному танку выдержать длительную осаду. Однако отсутствие (или, во всяком случае, недостаток) во 2-й танковой дивизии 76,2-мм снарядов для тяжелых танков говорит в пользу того, что на дороге снабжения все же был КВ-2.

Через час после отправки заявки Люфтваффе, в 20.00 в авиационной поддержке было отказано. Раус в своих воспоминаниях саркастически замечает: «Нам было отказано, поскольку самолеты требовались буквально повсюду». На тот момент 1-й воздушный флот еще вел борьбу за господство в воздухе, нанося удары по советским аэродромам. Кроме того, усилия немецких ВВС под Расейняем были сосредоточены на главных силах 2-й танковой дивизии. Результаты этих ударов заставили командира 3-го мехкорпуса Куркина требовать вечером 24 июня: «На протяжении всех боевых действий нет нашей авиации. Пр[отивни]к все время бомбит. Прошу действия [на] Скаудвиле прикрыть»[124].

В 20.00 в 6-ю танковую дивизию прибывает еще одна батарея 88-мм зениток. Ее наконец было решено отправить для стабилизации положения группы Рауса. Прибывшую часом ранее батарею, напомню, отправили в группу Зекендорфа. Одно из прибывших орудий начали осторожно подтаскивать к одиноко стоящему советскому танку с юга. Дым от горящих на дороге грузовиков мешал танкистам целиться. Он был в какой-то мере прикрытием, давая зенитке возможность приблизиться незамеченной. 5-тонное орудие осторожно катили на руках. Наконец, для «ахт-ахт» была выбрана позиция на опушке леса, примерно в 500 м от танка. Артиллеристы начали лихорадочно готовить ее к выстрелу. Когда казалось, что подготовка орудия завершена, танк резко повернул башню и выстрелил первым. Зенитка свалилась в канаву, несколько солдат оказались убиты, другие были вынуждены отступить. На всякий случай отмечу, что потеря зенитки подтверждается документально, это не позднейшее дополнение к истории «расейняйского КВ».

Возобновление наступления боевой группы Рауса на следующий день оказывается под вопросом. Образовалась длинная колонна санитарных машин с ранеными, горючее и боеприпасы тоже невозможно было доставить. Справа и слева от дороги были заболоченные участки, и советский танк было не обойти. Все это требовало немедленного устранения препятствия. На этом обычно не акцентируется внимание, но история «расейняйского КВ» – это история борьбы с ним изолированной группы Рауса. Это не 6-я танковая дивизия пыталась восстановить контакт с группой Рауса, это сам Раус пытался освободить свои линии снабжения. Разумеется, у него были куда более ограниченные средства, чем у дивизии в целом. Отсюда и масса сложностей, которые вызвал всего один танк КВ. У генерала Ландграфа же была своя печаль в лице главных сил советской 2-й танковой дивизии. Потому даже 88-мм зенитки Раус получил в последнюю очередь.

Немецкие солдаты осматривают танк КВ-2 с установкой МТ-1

В 20.00 командир 6-й бригады Эрхард Раус прибег к последнему имевшемуся у него средству, которое он придерживал до темноты. Группа подрывников была отправлена взорвать танк. Два заряда – 15 кг под гусеницу и меньший в ствол – должны были лишить его возможности двигаться и вести огонь. Однако эта дерзкая операция не увенчалась успехом: ни гусеницу, ни ствол повредить не удалось. Это, кстати, говорит в пользу того, что на дороге стоял КВ-2. Дело в том, что по опыту Финской войны на ствол 152-мм гаубицы надевали бронекольца. Такое кольцо могло защитить ствол от заряда взрывчатки.

Впрочем, не следует думать, что КВ занимал все мысли Рауса. На плацдарме на восточном берегу Дубиссы остался фронтом на север лишь слабый заслон. Еще одной операцией Рауса тем же вечером стало восстановление контакта с группой Зекендорфа. Она тоже началась в 20.00, но в отличие от попыток совладать с КВ успешно завершилась в 23.00.

Ночь с 24 на 25 июня под Расейняем прошла неспокойно, ведущий ЖБД 114-го полка офицер писал: «На той стороне Дубиссы слышался шум множества моторов. Вели огонь вражеские 21-см мортиры. Наша корпусная артиллерия вела уничтожающий огонь по становившемуся все меньше пространству, на котором находились части окруженных вражеских танковых дивизий»[125]. По штату в советской танковой дивизии 203-мм орудия отсутствовали. Скорее всего, части корпуса Куркина подчинили себе отбившийся дивизион или взвод 402-го полка большой мощности.

Увлекшись борьбой со 2-й танковой дивизией, 4-я танковая группа поставила под угрозу объект, имеющий значение для всей группы армий «Север». У захваченного с помощью «бранденбуржцев» 23 июня моста у Лидувеная разыгралась сцена, напоминающая голливудский боевик. Поворот 1-й танковой дивизии на восток привел к тому, что захваченный мост оказался прикрыт только слабым охранением из оставленных у него частей дивизии. Все бы ничего, если бы по другую сторону фронта был пассивный и неэнергичный противник, подобный французам в 1940 г. Однако советское командование не смирилось с потерей стратегически важного моста. Около 19.00 24 июня немцы с ужасом обнаруживают несущийся на всех парах к Лидувенаю советский бронепоезд. Скорее всего, это была инициатива снизу, так как в документах 8-й армии и фронта не обнаруживается никаких грозных приказов с требованием отбить Лидувенай.

Охранение моста не имело никаких шансов отразить атаку бронепоезда и не могло даже просто взорвать полотно дороги – у них не было взрывчатки. На выдвижение к мосту резервов, даже моторизованных, и на вызов «штук» просто не остается времени. Как мы знаем, Люфтваффе бы только час раскачивалось – отказать или поддержать заявку. Пришлось импровизировать. С площадки у штаба XXXXI корпуса спешно поднимается в воздух связной самолет Физилер «Шторх» с взрывчаткой. Он садится у моста, и рельсы перед советским бронепоездом в последний момент удается взорвать. Вскоре к мосту подтягивается подразделение 36-й моторизованной дивизии и оборона моста усиливается. Можно сказать, что только чудом немцам удается избежать утраты важнейшего железнодорожного моста. Перед нами тот случай, когда оперативная радиосвязь существенно повлияла на ход боевых действий.

В то время как 6-я танковая дивизия вела бой с частями Солянкина, ее сосед выполнял замысловатый обходной маневр. Утром 24 июня Кирхнеру отправили приказ повернуть на юго-восток, «чтобы иметь возможность атаковать фланг противостоящего 6-й тд противника». Новой целью была дорога Восилишкис – Гринкишкис, к северо-востоку от Расейняя. Это вообще было нехарактерно для действий немецких моторизованных корпусов. При отсутствии непосредственной угрозы конкретной дивизии они предпочитали нацеливать ее дальше вперед. Считалось, что лучше захватить выгодный плацдарм, нежели активно ликвидировать фланговую угрозу. В Прибалтике немцы отступили от этого правила.

Поворот прошел не без приключений. С раннего утра 24 июня 1 – я танковая дивизия продолжала двигаться вперед, в общем направлении на Паневежис. Прямо на пути ее наступления накапливались части 11-й стрелковой дивизии генерал-майора Н. А. Соколова. Ее выгрузку из эшелонов у Радвилишкиса немцы, кстати, засекли воздушной разведкой. По советским данным, 24 июня успели выгрузиться два стрелковых полка и один артполк соединения. Идущая на всех парах боевая группа Крюгера врезается под Шауленаем в советскую пехоту, но легкой победы ей это не принесло. В ЖБД дивизии отмечается: «Высокие хлеба и господствующие высоты благоприятствуют вражеской обороне». Сражение было скоротечным, но упорным. «Высоты по обе стороны Мурая [под Шауленаем. – А.И.] захвачены после ожесточенных боев. Вражеская пехота, спрятавшись в хорошо оборудованных укреплениях, пропускает бронированные машины и сражается с сопровождающей их пехотой. В ходе этих боев выведены из строя б противотанковых пушек противника»[126]. Бой группы Крюгера продолжался всю первую половину дня, позднее в качестве результата этих схваток немцы указывали: «Противник у поместья Мурай несет большие потери».

Давид и Голиаф: попытка сдвинуть с места КВ-1 с помощью танкаPz.IV

По показаниям допрошенных позднее отделом 1с (разведка) 36-й моторизованной дивизии военнопленных, картина боев с советской стороны выглядела так: «Дивизия [11 сд. – А.И.] находилась в движении к западной границе, когда накануне (23.6 —?[127]) была атакована и частично рассеяна немецкими танками. Использовавшиеся для обороны пулеметы и минометы оказались неэффективны. Подтянутая артиллерия смогла на короткое время остановить наступление немецких танков, однако после вступления в бой германской артиллерии оно продолжилось»[128]. Судя по всему, под «артиллерией» здесь следует понимать дивизионные 76-мм пушки. В ЖБД 1-й танковой дивизии также указывалось, что «русское 3,7-см орудие неэффективно против наших усиленных танков». Новейшие машины дивизии Кирхнера действительно были почти неуязвимы для советских 45-мм пушек. Тем не менее части генерала Соколова оказали ощутимое противодействие немецкому элитному соединению. Эта страница упорного сопротивления советских войск в Прибалтике осталась за кадром, так как 11-я стрелковая дивизия в сводках мелькала лишь эпизодически.

Тем временем по испытанному правилу: «одна боевая группа застревает, вторая продвигается», группа Зекендорфа уже к 11.00 24 июня углубилась до Байсогалы. Здесь части 11-й дивизии занять позиции не успели. Поэтому немцы лишь отражают несколько атак «разрозненных групп противника на грузовиках». Однако этот глубокий прорыв идет вразрез с планами командования корпуса и группы. Более того, ввиду неполучения приказа создалась опасная ситуация. В ЖБД XXXXI корпуса констатировалось: «Если бы у противника была хорошая воздушная разведка, он мог бы в настоящий момент отрезать 1-ю тд ударом во фланг и как минимум причинить ей тяжелые потери»[129]. Действительно, если бы танковая дивизия Солянкина развернулась на северо-запад, то она могла пройтись по тылам 1-й танковой дивизии и даже отрезать вырвавшиеся вперед части.

В середине дня сам генерал Рейнгардт прибывает на командный пункт 1-й танковой дивизии и разворачивает ее на юго-восток. В истории соединения мы находим жалобы на трудные условия маршей: «Все передвижения в этот день были бесконечно осложнены из-за дорог, проходящих через глубокие пески или болота»[130]. В итоге выполнение отданного еще утром приказа задерживается до позднего вечера. На новый командный пункт в Шаукотасе штаб 1-й танковой дивизии прибывает только в 18.30. По воспоминаниям полковника Рольфа Штовеса, историографа дивизии, в районе Шаукотаса они сталкиваются с небольшими группами Т-26 и советской пехоты. Вероятно, это было охранение или разведка, высланная от 2-й танковой дивизии. Подполковник Венк приказывает прикрыть командный пункт двумя 88-мм зенитками от возможных танковых атак. Это решение нельзя не назвать поистине провидческим. Танковая группа Крюгера вступила в борьбу за Василишкис только поздним вечером, в 22.30. Сопротивление советских частей было слабым, но так как экипажи танков через их оптику едва что-то видели, борьбу вели главным образом пехотинцы.

В итоговом донесении о действиях группы Гепнера за сутки 24 июня указывалось: «4-я танковая группа окружила в районе севернее Кедайняй – южнее Гринкискис – восточнее Расейняя крупные танковые силы противника. Они включают в себя по крайней мере одну танковую дивизию, может быть, это только части 2-й русской танковой дивизии, как говорят пленные, которая была усилена. Противник располагает здесь 40–60 танками, которые превосходят наши по вооружению и бронированию (лобовая броня 370 мм). 5-см противотанковая пушка и легкая полевая гаубица не оказывают на них никакого поражающего действия. До настоящего времени 5 таких танков было выведено из строя связками гранат и огнем из 8,8-см зенитных орудий. Противнику удалось осуществить прорыв отдельными танками через оборону 6-й танковой дивизии».

Таким образом, немцами за 24 июня были заявлены подбитыми по крайней мере 5 танков КВ из дивизии генерала Солянкина, включая подорванный утром связками гранат. В это число входит по крайней мере один танк КВ-2, экипаж которого дал показания о ТТХ своей машины. Однако отнюдь не один КВ «остановил» 4-ю танковую группу и даже XXXXI корпус. В действительности XXXXI танковый корпус был остановлен и скован силами 2-й танковой дивизии Е. Н. Солянкина и 11-й стрелковой дивизией Н. А. Соколова.

Тем временем командование 2-й танковой дивизии осознало угрозу флангу. Осадчий вспоминал: «Меня вызвали к комдиву, у которого были собраны командиры частей и боевых подразделений. Генерал-майор танковых войск Е. Н. Солянкин довел до нас, что противник, не добившись успеха на этом направлении и понеся значительные потери, главными силами обошел дивизию с северо-запада и вышел в тыл. Нам предстояло совершить маневр и нанести удар по врагу с целью обеспечения отвода частей соединения на новый рубеж. К этому времени в нем насчитывалось около 30 танков, в том числе 21 танк КВ».

В ночь с 24 на 25 июня немцы всерьез опасались прорыва советских частей из наметившегося окружения. Отказ от прорыва ночью можно считать ошибкой Солянкина. Однако мы не знаем всех обстоятельств происходившего тогда во 2-й танковой дивизии. Возможно, ночь была потрачена на приведение соединения в порядок, ремонт и заправку. Утром 25 июня боевые группы немецкой 1-й танковой дивизии изготовились к обороне на линии Восилискис – Гринкискис с установкой: «Эту линию необходимо удерживать против любых вражеских атак». Также по замыслу командования XXXXI корпуса 6-я танковая дивизия должна была в 6.30 перейти в наступление, вынуждая полуокруженные части Солянкина тратить силы на отражение ее атак.

Прорыв 2-й танковой дивизии начался ранним утром 25 июня. По описанию событий немецкой стороной можно сделать вывод, что Солянкин разделил свою дивизию на две группы для прорыва по двум маршрутам. Первая должна была пробиваться через Василишкис, вторая – через Жайгинис. Одна должна была обходить заболоченный лесной массив с востока, а вторая – с запада. Немцы датируют атаку первой группы 4.30 по берлинскому времени, т. е. 5.30 утра московского времени. Осадчий вспоминал: «Танки двинулись на восточную опушку леса, с ходу развернулись в боевой порядок. С обращенных к нам скатов небольшой возвышенности на удалении 300–350 м вели огонь орудия прямой наводки врага. Поливая противника огнем, танки смяли его орудия и пулеметные огневые точки, стремительно вырвались в открытое поле, заполненное вражескими танками и другой боевой техникой».

С самого начала прорыв приводит к кризису немецкой обороны. В ЖБД 1-й танковой дивизии указывалось: «Находящиеся впереди противотанковые пушки не в состоянии пробить броню танков. Сдержать вражеские танки в этот момент невозможно. Стоящим на главной дороге частям 1-го танкового полка не удается, несмотря на активный оборонительный огонь, остановить вражеские танки»[131]. Кажется, достаточно сделать еще шаг и советским частям удастся прорваться в дефиле между болотами. Командир танковой группы Крюгера решает контратаковать. Его контрудар начинается при мощной огневой поддержке артиллерии. Также немецкие танки подавляют прорывающуюся вместе с танками мотопехоту 2-й танковой дивизии. Далее разыгрывается танковый бой.

Участник того боя капитан фон Фалькенберг, служивший в 7-й роте 1-го танкового полка, писал:

«Огонь, открытый ротой примерно с 800 метров, ничего не дал. Ближе и ближе подкатывали мы к противнику, но он столь же неколебимо двигался навстречу. Дистанция быстро сократилась до 50—100 метров. Бешеная стрельба не приносила видимого успеха. Русские танки катили дальше, бронебойные снаряды рикошетировали от них. Неоднократно возникала ошеломляющая ситуация: пройдя сквозь ряды 1-го танкового полка, русские танки накатывались на стрелков и пробивались в наш тыл. Танковый полк разворачивался кругом и катил на одном уровне с КВ-1 и КВ-2. При этом с кратчайшего расстояния 30–60 м удавалось подбивать их специальными снарядами. Контратакой русские силы были отброшены на 3–4 км. Затем у Василишкиса была организована оборонительная линия, которая устояла»[132].

Под «специальными снарядами», очевидно, подразумеваются бронебойные подкалиберные снаряды. Они были способны пробить броню КВ уже с дистанции 200 м. Согласно записи в ЖБД 1-й танковой дивизии, в ходе контрудара были уничтожены «10 тяжелых русских танков». Однако главным достижением был захват господствующей высоты 139, запирающей выход в дефиле между болотами. Как гласит запись в ЖБД дивизии Кирхнера: «Новая крупная танковая атака противника захлебывается в огне нашей артиллерии, которая бьет с открытых позиций на высоте 139»[133]. В истории соединения об этой фазе боя было сказано следующее: «Как только была захвачена высота 139, ее атаковала русская пехота, поддержанная многочисленными танками.

2-й батальон майора Киттеля 113-го стрелкового полка, введенный там в бой, был серьезно потеснен. Высоту удержали только при поддержке батарей 73-го артиллерийского полка полковника Хольста, стрелявших прямой наводкой»[134]. Однако некоторым все же удается прорваться через шквал огня. В их числе был танкист Осадчий, воспоминания которого несколько раз цитировались выше. Его танк был подбит, и он выходил из окружения по лесам пешком.

Тем временем второй группе дивизии Солянкина удается прорваться через Жайгинис на Шаукотас, к штабу 1-й танковой дивизии. Однако здесь они натыкаются на очереди обороняющих штаб соединения зенитных автоматов. 20-мм и 37-мм зенитки были способны без труда поражать легкие танки Т-26 и ВТ. Бронебойными снарядами легких зениток оказываются сражены «множество танков». Однако усиление танками КВ получили обе ударных группы 2-й танковой дивизии. Это существенно изменило расклад сил. В ЖБД XXXXI корпуса имеется следующая запись: «13.00 – Мощные попытки прорыва сверхтяжелых танков у Шаукотаса (КП 1-й тд) снова делают ситуацию критической из-за возможности прорыва противника на север, а также дефицита противотанковых средств. После тяжелого боя попытка отражена»[135]. Как уже было сказано выше, Венк еще предыдущим вечером приказал поставить у командного пункта дивизии две 88-мм зенитки. Без этого он был бы наверняка разгромлен. Штовес позднее вспоминал, что «Снова генерал [Кирхнер. – А.И.], его начальник штаба, офицеры, унтер-офицеры и большая часть штабных работников была вынуждена браться за свои винтовки и пистолеты-пулеметы и защищать себя от внезапной атаки русской пехоты и средних танков»[136]. Так Венк проходил школу

Восточного фронта, которая ему пригодилась в ноябре 1942 г. на Чире под Сталинградом. Тогда он гальванизировал оборону рассеянной по степи 3-й румынской армии. В июне 1941 г. немцы были еще хозяевами положения. В качестве резерва под Шаукотасом для противодействия советским атакам выдвигается мотоциклетный батальон. Вскоре сюда же рокируется с левого фланга боевая группа Вестховена. На левом фланге остается лишь слабый заслон, ни о каком замкнутом окружении советской дивизии не может быть и речи.

Положение отражающей попытки прорыва дивизии Кирхнера могло быть существенно облегчено запланированным наступлением 6-й танковой дивизии. Однако этого не произошло. В ЖБД 6-й дивизии тактично указывается: «Приказ дивизии на 25.6 (не письменный) гласит: оборона». Отметим «не письменный», т. е. устное указание. Называя вещи своими именами, Ландграф проигнорировал указания сверху и решил 25 июня «зализывать раны» после боев предыдущего дня. Советской танковой дивизии были поначалу полностью развязаны руки в попытках прорваться.

Пауза была использована для уничтожения одиночного КВ, перекрывавшего дорогу к группе Рауса. Для отвлечения внимания советских танкистов была предпринята демонстративная атака на него 35 (t) танкового полка. Одновременно с другого направления были подтащены зенитки. В журнале боевых действий 6-й бригады Рауса по этому поводу есть запись: «Вражеский танк на дороге Росенье – плацдарм был выведен тем временем из строя тремя зенитными 8,8-см орудиями 3-го зенитного полка, причем только 13-е попадание пробило броню». Скорее всего, дело тут было в дистанции стрельбы. Штатно 88-мм зенитки пробивали броню КВ даже с 1000 м. Немцы были потрясены героизмом экипажа советского танка. Раус пишет: «Мы похоронили их со всеми воинскими почестями».

Примерно в 8.30 25 июня Куркин радировал в штаб фронта открытым текстом: «Помогите, окружен». В немецких источниках эта радиограмма приводится в расширенном виде: «Мы полностью окружены, противник накрывает нас огнем гаубиц, прошу помощи». Возможно, командование 3-го мехкорпуса просило о помощи несколько раз, разным текстом. Но, так или иначе, радиограмма Куркина была принята не только в штабе фронта, но и станцией перехвата у штаба 6-й танковой дивизии.

Только после перехвата этого сообщения дивизия Ландграфа приходит в движение. В 9.30 на ее командном пункте появляется командир корпуса. Похоже, он был просто в ярости, поскольку приказывает «немедленно преследовать отступающего врага всеми силами дивизии, включая штаб». Нажим со стороны Расейняя сразу же привел к активизации попыток прорыва. В ЖБД 1-й танковой дивизии есть запись: «Напор противника на боевую группу Крюгера становится в результате [наступления 6 тд. – А.И.] все сильнее»[137].

Судя по всему, потерпев неудачу у высоты 139, Солянкин (или кто-то из его подчиненных) решает прорваться другим маршрутом, через дефиле болот у Саргеляя, на полпути между Василишкисом и Жайгинисом. Группа Крюгера была вынуждена вновь атаковать во избежание нового прорыва советских войск на Шаукотас. Вскоре группе Крюгера приходится перейти к обороне, в ЖБД 1-й танковой дивизии этот эпизод описывается так:

«Боевая группа Крюгера прекратила наступление у Саргеляя и отражает в течение второй половины дня 25.6 неоднократные танковые атаки противника. В ходе этих боев выясняется, что единственным эффективным средством борьбы с тяжелыми и сверхтяжелыми танками русских является 10-см пушка, которая может уничтожать их с открытой огневой позиции прямой наводкой»[138].

«10-см пушка» это орудие, известное как 10,5-см К18 – мощная длинноствольная пушка разработки 1926–1930 гг., на лафете 150-мм гаубицы. Они имелись в артиллерийских дивизионах некоторых танковых дивизий (в том числе 1-й тд), а также придавались в качестве средств усиления. Ее 15,56-кг бронебойный снаряд был способен поражать любой советский танк 1941 г., да и 1945 г.

Немецкий грузовик из 1-й танковой дивизии проезжает мимо танка КВ-2 с установкой МТ-1

Попытки прорыва второй группы 2-й танковой дивизии продолжаются в течение всего дня. В ЖБД XXXXI корпуса указывалось: «Танковые атаки на Шаукотас продолжаются с неослабевающей мощью, и лишь в 19.30 атака боевой группы Вестховена на Жайгинис приводит к поражению противника»[139]. На это же направление выходит 36-я моторизованная дивизия. Таким образом, против одной советской танковой дивизии действуют уже четыре германских дивизии.

Итоги дня подводит в ЖБД 1-й танковой дивизии следующая запись: «Попытки прорыва 2-й русской тд 3-го тк провалились и разгромлены. Боевые группы к вечеру могут доложить об уничтожении 11 сверхтяжелых и 22 средних танков. Многочисленные орудия, противотанковые пушки, грузовики и тракторы попадают в руки дивизии. Атаки стоили русским больших потерь в живой силе и ценной технике»[140].

Как мы видим, танки КВ (если «средние» – это КВ-1) 2-й танковой дивизии прожили в первые дни войны весьма интенсивную боевую жизнь. Значительная их часть, если не сказать «большинство», были потеряны в бою, а не брошены на обочинах дорог, как их собратья из других соединений.

Общая обстановка для дивизии Солянкина во второй половине дня 25 июня существенно осложнилась. На восточный берег Дубиссы постепенно переправились главные силы 6-й танковой дивизии. Тем не менее были предприняты атаки с целью пробиться на северо-восток. В ЖБД 6-й танковой дивизии 25 июня отмечалось: «В дальнейшем противник делает несколько попыток прорыва, весьма неприятных, поскольку эти атаки сопровождаются сверхтяжелыми танками. Система такова: два сверхтяжелых танка впереди, сзади мотострелки, на флангах легкие танки». В 1944 г. немцы применяли аналогичную тактику, названную тогда «танковый колокол»: впереди «Тигры», на флангах «Пантеры» и Pz.IV, в центре – мотопехота на грузовиках и БТР. Первооткрывателем «танкового колокола» были танкисты 2-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса.

В документах 6-й танковой дивизии также упоминается еще один эпизод боя с обездвиженными КВ: «В лесу восточнее Пикуная два неподвижных сверхтяжелых танка, ведущих фланкирующий огонь. Их взрывают саперные части». Вероятно, эти два КВ были обездвижены ввиду выхода из строя двигателя или трансмиссии. Их экипажам оставалось лишь дорого продать свою жизнь.

В донесении о боях 4-й танковой группы за 25 июня говорится следующее:

«XXXXI танковому корпусу в ходе боев с чрезвычайно ожесточенно сопротивляющимся противником в результате нового наступления через Дубиссу в течение 25 июня, 269-й пехотной, 36-й моторизованной, 1-й и 6-й танковым дивизиям удалось еще больше сузить кольцо вокруг окруженного в этом районе танкового соединения противника. До настоящего времени уничтожено более 100 танков».

Насчет «кольца» штаб Гепнера здесь выдавал желаемое за действительное. Плотного заслона на всех направлениях вокруг 2-й танковой дивизии на тот момент не было. Однако оборона фронтом на юго-восток была выстроена достаточно прочная. Те, кто не смог прорваться, были вынуждены отойти на исходные позиции. Ротмистров позднее вспоминал:

«В наступивших сумерках мы отошли в глубину леса, а затем – в расположение частей 2-й танковой дивизии, имевшей не больше десятка танков, да и то с пустыми баками. Значительная часть боевых машин была потеряна в бою под Скаудвиле или выведена из строя самими танкистами после того, как они израсходовали горючее и расстреляли все снаряды»[141].

Любопытно отметить интересную аберрацию памяти: Ротмистров называет эти события боями под Скаудвилем хотя этот город вовсе не был ближайшим крупным населенным пунктом. Таковым был Расейняй. Однако Скаудвиль был целью наступления, надолго врезавшейся в память.

Агонию 2-й танковой дивизии и управления 3-го мехкорпуса Ротмистров описал следующим образом: «В дивизии я по приказанию генерала Куркина собрал совещание оставшегося в живых комсостава частей и штабов. Нужно заметить, что ни один из командиров и политработников не проявил растерянности, когда командир корпуса объявил, что мы находимся в окружении и принято решение прорываться на восток. Он приказал привести в полную негодность танки, оставшиеся без горючего, предварительно сняв с них пулеметы, распределить по подразделениям стрелковое вооружение, патроны и гранаты, принять меры по перевозке тяжелораненых и больных. Времени для этого оставалось в обрез, поскольку июньская ночь коротка, а к утру мы должны были во что бы то ни стало пересечь шоссе на Даугавпилс севернее Каунаса и углубиться в леса. Никогда мне не забыть, как танкисты со слезами на глазах расставались с танками, которые им было приказало собственными руками уничтожить»[142].

Решение, надо сказать, было достаточно разумным. Несмотря на немецкие заявки на полное окружение советской дивизии, у нее еще оставался коридор для отхода строго на восток. Группа Вестховена 1-й танковой дивизии немцев была вынуждена сманеврировать на Шаукотас и полного замыкания «котла» не состоялось. На его восточной стороне остались ничем не закрытые «ворота». Советские командиры вряд ли точно знали о наличии «ворот», они действовали наудачу и им повезло. Согласно ЖБД 6-й танковой дивизии фактическое замыкание «котла», т. е. встреча с частями 1-й танковой дивизии, состоялось только утром 26 июня. Другой вопрос, что отсутствие горючего не позволяло отходить в ночь с 25 на 26 июня через «ворота» на восток с техникой. К слову сказать, Ротмистров описывает в своих мемуарах расставание танкиста с Т-34, который нужно было вывести из строя. Это не ошибка: в составе управления 3-го мехкорпуса действительно было два Т-34[143]. В итоге и Куркин, и Ротмистров смогли выйти из окружения. Командиру 2-й танковой дивизии генерал-майору Егору Николаевичу Солянкину повезло меньше – он погиб. По воспоминаниям Ротмистрова, это произошло 26 июня. Однако захваченные немцами пленные утверждали, что Солянкин покончил жизнь самоубийством: «Пленные, как и те, кто был допрошен 25.6, показывают, что командир дивизии, попав в безвыходное положение, застрелился»[144].

Разрушенный внутренним взрывом танк Т-28

Попытки силового прорыва остатков 2-й танковой дивизии в других направлениях решительного успеха не принесли, хотя и предпринимались. В ЖБД 114-го полка 6-й танковой дивизии есть такая запись: «Уже ночью 3 вражеских танка попытались прорваться во главе колонны из 30 грузовиков. Поскольку сначала их не идентифицировали как вражеские, они добрались до передовых линий, где были уничтожены. Моторизованная колонна была расстреляна»[145]. Еще одна попытка прорыва была предпринята в полосе обороны 1-й танковой дивизии. В ЖБД соединения отмечалось: «Уже поздней ночью, а также ранним утром 26.6 начинается новая атака крупными силами вражеских танков против оборонительной линии боевой группы Крюгера. Несколькими волнами тяжелые русские танки атакуют снова и снова, и им удается частично прорваться через оборонительные линии. Оборонительные бои ведутся главным образом артиллерией, которая установлена на открытых огневых позициях на высотах»[146]. В 4.00 утра

боевая группа Крюгера переходит в контратаку, по ее итогам немцами заявлено об уничтожении «около 50 средних и тяжелых русских танков». Здесь приходится констатировать, что «у страха глаза велики» – такого количества КВ и Т-28 во 2-й танковой дивизии явно уже не было. Тем не менее отметим «удается частично прорваться». То есть этот прорыв был в какой-то мере успешным.

Также нельзя не отметить, что ввиду скоротечности боев не все подразделения 2-й танковой дивизии успели собраться в единое целое после марша. Они растянулись на дорогах из Ионавы, обладая весьма туманными представлениями о происходящем. Так, в полосе 269-й пехотной дивизии 25 июня был взят в плен лейтенант из ремонтных подразделений танкового полка 2-й танковой дивизии. Колонна машин, в которой он находился, попала под обстрел в 11.00 у Кимонты (северо-восточнее Бятигалы). Машины двигались в Расейняй, не зная о его захвате немцами еще двумя днями ранее. Для пленного лейтенанта его колонна была обстреляна «совершенно внезапно».

Зачистку района расположения дивизии Солянкина производили совместными усилиями части 1-й и 6-й танковых дивизий. Среди пленных оказываются бойцы и командиры 48-й стрелковой дивизии. Они, скорее всего, присоединились ко 2-й танковой дивизии после отхода из Расейняя. В ЖБД 1-й танковой дивизии отмечается: «Противник понес высокие потери». Ему вторит ЖБД 6-й мотострелковой бригады дивизии Ландграфа: «Противник оставил на поле боя множество убитых». Также немцы утверждали, что «все имущество этой дивизии попало в наши руки (в районе Тавтуце – Пупусинис), поскольку она под убийственным германским артиллерийским огнем бросила свои танки и орудия и, подобно безумной, бежала в болото, чтобы уйти из окружения, что основной массе, похоже, удалось»[147].

Несмотря на общий бравурный тон сообщения, нельзя не заметить легкой досады – «основной массе, похоже, удалось…». Район Тавтуце располагается на дороге из Расейняя в Байсогалу. В ЖБД XXXXI моторизованного корпуса заявка на захваченные в ходе окружения 2-й танковой дивизии трофеи звучала следующим образом:

«Захвачены или уничтожены 186 танков (в том числе 29 сверхтяжелых) – еще 30 % от этого числа взорваны русскими в лесах или утонули в болотах – 77 орудий всех калибров, 32 ПТО, 600 автомобилей, пехотное вооружение в еще не подсчитанном количестве»[148].

Это было одно из первых донесений. Следует отметить, что в дивизии Солянкина было как минимум вдвое больше чем 600 автомобилей. Эта недостача может быть объяснена отсечением ее тылов 269-й пехотной дивизией. Танковый парк разбитой 2-й дивизии был также несколько больше 186 танков. На 20 июня она насчитывала 252 танка и 90 бронеавтомобилей. Если добавить «еще 30 %», получится 240 танков. Учитывая традиционное для войн всех времен завышение потерь противника, можно сделать вывод, что не все боевые машины 2-й танковой дивизии были уничтожены под Расейняем.

С советской стороны, к сожалению, нет такой развернутой оценки. 11 июля 1941 г. начальник Автобронетанкового управления Северо-Западного фронта полковник Полубояров докладывал в Москву Федоренко:

«3-й механизированный корпус (Куркин) погиб весь. Подробно доложит Кукушкин. Выведено пока и уже собрано до 400 человек остатков, вышедших из окружения [из состава] 2-й танковой дивизии (Солянкин), и один танк БТ-7»[149].

Любопытно также отметить, что немцами именно этот документ был, скорее всего, перехвачен. В ЖБД XXXXI корпуса есть запись: «По позднейшему сообщению из штаба танковой группы, был захвачен приказ штаба Ворошилова, из которого следовало, что красная 2-я тд смогла спасти после сражения у Росенье всего 1 танк»[150].

Однако Полубояров докладывал положение дел на 11 июля, когда уже много воды утекло. К 26 июня еще не все танки дивизии Солянкина были уничтожены. Кто-то прорвался, кто-то, наоборот, отстал. Нам еще предстоит встретиться с осколками элитного соединения Красной Армии в описании других событий на Северо-Западном фронте. Но так или иначе 2-я танковая дивизия уже сделала очень много.

О ключевом значении того или иного населенного пункта часто можно судить по наличию в нем самом или его ближайших окрестностях старой крепости. Двинская крепость начала возводиться в начале XIX столетия и сохраняла свое значение до Первой мировой войны. Город Двинск (Даугавпилс) являлся важнейшим узлом дорог на Северо-Западном направлении. В 1941 г. через него проходила как железная дорога из Каунаса на Псков, так и удобная рокада вдоль Западной Двины из Полоцка в Ригу. Все это делало Двинск желанной целью для немецкого наступления. Командующий LVI корпусом Э. фон Манштейн позднее вспоминал: «Перед началом наступления мне задавали вопрос, думаем ли мы и за сколько времени достичь Двинска (Даугавпилс). Я отвечал, что если не удастся это сделать за 4 дня, то вряд ли нам удастся захватить мосты в неповрежденном состоянии»[151]. Возможно, именно в тот момент, когда Манштейн говорил эти слова, Двинск был крепким орешком. С осени 1940 г. в Двинской крепости дислоцировалась 23-я стрелковая дивизия РККА, с апреля 1941 г. здесь же формировался 5-й воздушно-десантный корпус. Однако 15–18 июня 23-я стрелковая дивизия покинула Двинскую крепость и начала выдвигаться к границе. В городе остались 9-я и 201-я воздушно-десантные бригады 5-го ВДК генерал-майора И. С. Безуглого.

В советских штабах тогда даже не догадывались, что Двинск является первоочередной целью 4-й танковой группы. Несмотря на заверения Манштейна о необходимости быстрейшего продвижения к Двинску, на второй день войны 8-я танковая дивизия его корпуса остановилась у Арёгалы и вежливо пропускала дефилировавшую мимо 2-ю танковую дивизию. В некоторой степени это было оправдано тем, что боевая группа Шеллера все еще вела бои за доты на границе. Для их подавления были использованы реактивные минометы саперного батальона. В истории соединения по этому поводу есть следующий комментарий:

«3-я рота 59-го саперного батальона передвигалась на БТР, которые были оснащены по обоим бортам направляющими для метательных снарядов. Эти направляющие – по 3 с каждой стороны – стреляли 28-см снарядами, которые наши солдаты называли «наземной Штукой» и которые благодаря характерному вою при выстреле оказывали на противника деморализующее воздействие. В начале Восточной кампании они считались тактическим чудо-оружием»[152].

Истребитель И-153, брошенный на аэродроме в Двинске(Даугавпилсе)

С помощью реактивных минометов немцам удается сломить сопротивление защитников дотов, боевая группа Шеллера готова к дальнейшему продвижению. Одновременно поступает сообщение, что советская танковая дивизия повернула на Расейняй. У Манштейна появляется шанс, не ввязываясь в танковые бои, проскочить за ее спиной на Двинск. Наступление возобновляется. Мост у Йосвайняя через речку Шушве был захвачен 23 июня с помощью диверсантов из «Бранденбурга». Подробности этой акции неизвестны, однако известно, что в ходе этой операции были убиты пятеро «бранденбуржцев».

Над частями корпуса Манштейна Люфтваффе организует плотный «зонтик». В районе Кедайняя 23 июня истребителями III группы 54-й эскадры (III/JG.54) были сбиты 15 бомбардировщиков СБ. Перед нами одно из объяснений того, почему продвижение корпуса Манштейна не было выявлено: наблюдавшие стальную змею танков и тягачей летчики попросту сбивались вражескими истребителями и не долетали до своих.

Несмотря на то что 8-я танковая дивизия уклонилась от боя со 2-й танковой дивизией, ее части все же успевают врезаться в отставшие подразделения. Здесь части корпуса Манштейна впервые сталкиваются с новой советской бронетехникой. В истории соединения указывается: «Основная масса боевой группы Кризолли до полудня уничтожила около 15 русских танков, в том числе один КВ-1 (43-тонный танк с 7,62-см пушкой, 12-цилиндровым мотором в 600 л.с. и гусеницами шириной 69 см)»[153].

Тем временем войска 11-й армии отходят на восток. Предыдущий приказ об удержании 16-м стрелковым корпусом обороны на Немане был отменен. Распоряжением лично командующего армией Морозова корпуса отводился на Ионаву и Укмерге.

Отход советских войск и эвакуация партийного руководства из Каунаса привели к активизации местных националистических группировок. Хаупт пишет: «Местным партизанам 23 июня удалось захватить радиостанцию. Один представитель командования литовской армии в 19.30 прочитал воззвание к германскому Верховному командованию подвергнуть бомбардировке Ковно и отступающие Советы в городе!»

В ЖБД 16-го стрелкового корпуса относительно обстановки в городе было сказано следующее: «В городе Каунас восстали все контрреволюционные силы, и началась стрельба из окон и чердаков по отходящим частям. Восставшие сопротивлялись взрыву мостов через р. Неман. Мосты были взорваны»[154].

Вечером 24 июня в штабе Северо-Западного фронта состоялось совещание, на котором помощник начальника оперативного отдела капитан Назаров доложил обстановку на фронте 11-й армии. Картина была неутешительной:

а) штаб армии потерял управление соединениями;

б) дивизии разрозненно и в беспорядке отходят на Ионаву, фактически обороны нет;

в) на магистрали Каунас – Двинск наблюдается беспорядочное бегство тылов и строителей, перемешанных с гражданскими беженцами.

Кузнецов принимает решение отбить Каунас, в 11-ю армию отправляется капитан Назаров с приказом командиру 16-го стрелкового корпуса наступать на Каунас. Выбор в качестве цели Каунаса был, по крайней мере, объяснимым – это был узел дорог. Его удержание могло существенно замедлить наступление противника. Однако на тот момент скрытая «туманом войны» 8-я танковая дивизия LVI корпуса пробивалась в обход Каунаса. Как раз во второй половине дня 24 июня, в 16.00, передовой отряд выходит на шоссе Каунас – Двинск севернее Каунаса, к городу Укмерге (Вилькомерц). После короткого боя он врывается в город, а к 18.00 в Укмерге собираются все боевые группы 8-й танковой дивизии. Теперь они были готовы наступать вдоль шоссе на Двинск.

Танк Т-38 одной из стрелковых дивизий, брошенный на улице одного из литовских городов

Если бы комфронта Кузнецов своевременно получил информацию о прорыве противника к шоссе на Двинск, наступление на Каунас наверняка было бы отменено. Однако этого не произошло, и контрудар все же состоялся. Обычно в качестве даты начала наступления называется 25 июня. Однако ЖБД 16-го стрелкового корпуса эту дату не подтверждает. 25 июня было принято только решение на контрудар командиром корпуса и произведена перегруппировка. 23-я стрелковая дивизия должна были атаковать вдоль шоссе, а 5-я стрелковая дивизия – обходить город с востока. Наступление на Каунас должен был поддерживать корпусной артполк. 33-я и 188-я дивизии получают оборонительные задачи на флангах ударной группировки. Наступление начинается с раннего утра 26 июня, советские части двигаются вперед, «уничтожая мелкие группы противника»[155]. В середине дня на подступах к Каунасу первые две дивизии сталкиваются с пехотой противника и под ударами артиллерии и авиации откатываются назад. Решением командующего 11-й армии 5-я стрелковая дивизия поворачивает на север с целью удара во фланг и тыл противнику, атаковавшему соседей. Однако сама 5-я дивизия оказывается атакована вражеской пехотой, обойдена с фланга и также вынуждена отходить. Попытка контратаковать наступающие дивизии 16-й армии была обречена на провал. Собственно в районе Каунаса действовала 12-я пехотная дивизия.

Танки 38(t) и Pz.II на марше

Обстановка тем временем ухудшается с каждым часом. Одновременно с началом советского контрудара немцы атакуют оборону 33-й стрелковой дивизии и занимают Ионаву. Короткая запись ЖБД СЗФ ясно демонстрирует лихорадочные попытки советского командования переломить ситуацию в свою пользу: «В связи с отходом 16 ск командование 11 А снимает 84 мед и бросает на Ионаву. Неоднократные попытки дивизии прорваться на Ионаву успеха не имели. Дивизия понесла огромные потери»[156].

Перехват шоссе прорывом к Укмерге, захват Ионавы означали вполне зримую угрозу окружения 16-го стрелкового корпуса. В этих условиях не оставалось другого выхода, кроме как отводить войска 11-й армии на другой берег реки Вилия. К 21.00 26 июня армейские саперы навели паромную переправу и мост через реку. Переправа 16-го стрелкового корпуса[157] началась еще в темноте и продолжилась утром 27 июня. Дорога от переправ до ближайшего леса, на протяжении около 1 км, проходила через открытое поле. На нем к утру скопилось большое количество машин. По воспоминаниям начальника инженерных войск 11-й армии полковника С. М. Фирсова, произошло следующее: «…Около 8 часов авиации противника удалось установить местонахождение моста, по которому был произведен первый налет силами до 20–25 «юнкерсов». К этому времени на плато скопилось много машин с боеприпасами, артиллерии, машин с тыловыми грузами. Противник обрушил свои бомбовые удары как по мосту, так и по этому скоплению и колоннам, втягивавшимся с плато в лес… На плато в огромной куче всяческих машин начались пожары, сопровождавшиеся взрывами боеприпасов, скоро дым затянул всю площадь леса… Повторным налетом авиации противника мостовая переправа была разрушена…» Согласно записи в ЖБД СЗФ разрушение переправы произошло уже в 9.00. Что касается паромной переправы, то «после взрыва нескольких бомб… командир роты вообразил, что приближается противник, и дал команду затопить паромы». Удары с воздуха серьезно подорвали боеспособность корпуса, в ЖБД отмечалось: «От бомбардировочной авиации противника больше всех пострадала корпусная артиллерия, которая ранее в боях под Ионавой потеряла около 50 % матчасти»[158].

К этому времени на левом берегу реки еще оставались арьергарды стрелковых соединений, а также остатки прикрывавшей отход и уже изрядно потрепанной 23-й стрелковой дивизии и 84-я моторизованная дивизия. Ее разрозненные части подходили к реке, не имея переправочных средств. А саперы смогли собрать только один паром. По скоплению людей и техники враг открыл артиллерийский огонь. Вышеупомянутый полковник Фирсов написал о судьбе дивизии следующее: «Когда стало очевидным, что нет возможности переправить основную часть техники и личного состава 84-й дивизии, командующий прекратил переправу и разрешил командиру дивизии генерал-майору Фоменко П.И. выходить на восток самостоятельно, на Даугавпилс или южнее. Только в первой половине июля (около 12–15.7) остатки личного состава дивизии, ведомые генералом Фоменко, без техники и вооружения, сумели пробиться и выйти к нам в районе г. Старая Русса».

Брошенный Т-38 на улице города Вилькавишкис

Опоздав к общей переправе 16-го корпуса, 84-я моторизованная дивизия отправилась своим ходом на Вильнюс. Он уже был занят войсками 3-й танковой группы Гота, но об этом тогда не знали. Не имея в достаточном количестве горючего, дивизия отправилась прямо в пасть тигра. В ЖБД фронта указывалось: «Приняв бой, дивизия имела большие потери в людском составе и материальной части. Остатки мед позднее примкнули к 11 А». Здесь же, под Вильнюсом, были разбиты отошедшие к городу части 5-й танковой дивизии. Согласно заявке 20-й танковой дивизии группы Гота, по дороге к Вильнюсу было уничтожено 80 советских танков[159]. Вместе с заявкой 7-й танковой дивизии это дает около 160 танков под Алитусом и Вильнюсом. Всего к 22 июня в 5-й танковой дивизии было 268 танков.

Впрочем, переправлявшиеся под ударами с воздуха через Вилию стрелковые соединения также понесли большие потери. В ЖБД 16 ск уже 27 июня указывалось: «Дивизии в предыдущих боях потеряли всю дивизионную и полковую артиллерию. Корпусные арт. полки… без матчасти, за исключением отдельных орудий»[160].

Таким образом, те части и соединения, которые потенциально могли бы стать защитниками Двинска, оказались скованы немецкой пехотой 16-й армии под Каунасом и оттеснены на восток, за Вилию, и по большому счету потеряли боеспособность. Отход 16-го стрелкового корпуса по шоссе Каунас – Двинск не состоялся как ввиду ударов пехоты противника, так и ввиду решения командования фронтом отбить Каунас. Манштейн же в полной мере использовал возможности, предоставленные действиями пехоты.

Вместе с тем нельзя сказать, что дорога к Даугавпилсу для 8-й танковой дивизии LVI корпуса была усеяна розами. В истории соединения отмечается: «Боевая группа Кризолли была остановлена после продвижения на 15 км. Противник сильно укрепил рубеж Виринты и вел огонь из орудий и пулеметов по авангарду, который залег здесь на 4 часа. Только когда танками 3-го батальона 10-го тп (майор Венденбург) удалось через брод у Тракиняя ударить в спину русским, наступление возобновилось. В 15.00 [25 июня] была захвачена Утена, находившаяся под сильным огнем противника с высот»[161]. Немцами также отмечалась контратака «легких танков». К какому советскому соединению принадлежали противостоявшие Манштейну части, неизвестно. Возможно, это были подразделения 2-й танковой дивизии или 16-го стрелкового корпуса. В очередной раз приходится констатировать, что мы не знаем, кто были те люди, что оказывали ожесточенное сопротивление немцам, в данном случае прорыву Манштейна на Двинск.

Танк 38(t) на улице литовского городка

Для организации обороны самого Двинска (Даугавпилса) еще 25 июня[162] был направлен помощник командующего войсками фронта генерал-лейтенант С. Д. Акимов. Ему было приказано из всех оказавшихся в городе воинских частей, подразделений и отдельных бойцов, а также из местных жителей спешно создать боевые отряды и группы и не допустить противника в город. Ядром группы Акимова стали две бригады 5-го воздушно-десантного корпуса и гарнизон Двинска. Рабочие отряды, существовавшие в Даугавпилсе до весны 1941 г., воссоздавать не стали или же просто не успели. Стрелкового оружия для них в крепости было предостаточно.

По другую сторону фронта к броску к Двинску изготовилась 8-я танковая дивизия корпуса Манштейна. Дивизия продолжала наступать в составе двух боевых групп. На правом фланге двигалась боевая группа Кризолли, нацеленная собственно на Двинск, а на левом – группа Шелера, которая должна была двигаться к Двине через Иллукст. Иногда из описаний действий немцев под Двинском может сложиться впечатление, что здесь в бой вступили некие малочисленные передовые части германской армии. Но это совершенно не соответствует действительности. В группу Кризолли не только включили целиком 10-й танковый полк, но и усилили его аж пятью мотопехотными батальонами, включая один мотоциклетный и один переданный из соседней 3-й моторизованной дивизии. Для внезапного захвата мостов группе Кризоли была придана 8-я рота учебного полка 800 «Бранденбург» под командованием обер-лейтенанта Кнаака.

Начало дня 26 июня было многообещающим. В ЖБД 8-й танковой дивизии было сказано: «10-й тп начал наступление на Дюнабург[163] в ранние, утренние часы. Ему удалось быстрой атакой захватить мост в Зарасяе после упорной, но короткой схватки, прорвать русскую оборону и в неудержимом порыве достичь мостов через Двину». Здесь началось самое интересное. Опять же канонические описания атаки мостов, в частности в книге известного немецкого историка и публициста Пауля Карелля, сосредотачиваются на ее успешной части, деликатно умалчивая подробности.

Для атаки на мосты через Двину было сформировано две группы «бранденбуржцев», переодетых в советскую униформу. Одна должна была атаковать железнодорожный мост, вторая – шоссейный. Нацеленная на железнодорожный мост группа встретила на подходе к нему пять советских бронемашин. Их переодетые в красноармейскую форму немцы благополучно миновали. Однако на самом мосту замаячили еще несколько броневиков. Это обстоятельство заставило «бранденбургеров» отказаться от атаки моста. Действительно, в момент начала стрельбы они бы оказались один на один с броневиками, совершенно неуязвимыми для имевшегося у диверсантов стрелкового оружия. Несолоно хлебавши отряд повернул на юг к шоссейному мосту.

Расстрелянная на дороге зенитная установка. В кузове еще лежит труп, а колесо с машины уже снято кем-то из проезжавших мимо

По шоссе к этому второму мосту двигалась на грузовиках вторая группа «Бранденбурга». Возглавлял ее обер-лейтенант Кнаак, который во время аналогичной операции у Кедайняя получил пулевое ранение. Это ранение стало частью маскарада – группа диверсантов была неотличима от множества отходивших по шоссе потрепанных частей 11-й армии. Согласно истории 8-й танковой дивизии события развивались следующим образом: «Русские часовые, беседовавшие с гражданскими лицами на западной стороне моста, были захвачены врасплох и застрелены, и группа переправилась по мосту на другой берег Двины. Там расчет противотанкового орудия заметил неладное и выстрелил по передней машине, выведя ее из строя и смертельно ранив Кнаака. Одновременно был открыт убийственный огонь с берега Двины, плотно занятого противником, и из всех домов по обе стороны моста»[164].

Как видим, десантники Безуглого устроили немцам «теплый» прием. Если бы диверсанты Кнаака были вынуждены удерживать мост до подхода передовых частей хотя бы несколько часов, то их, безусловно, ждал бы провал. Они были бы перебиты, и мост был бы взорван. Однако за спиной «бранденбуржцев» стояла сильная боевая группа Кризолли. В разгар перестрелки на сцене появляются немецкие танки. Они по шоссейному мосту врываются в Двинск, стреляя во все стороны. По пятам за танками двигалась рота мотопехоты на БТРах, в город вошла бронегруппа образца 1941 г.

Группа танков по восточному берегу Двины направляется в тыл железнодорожному мосту для облегчения его захвата. Его защитники оказываются зажаты в «клещи» танками с восточного и западного берегов реки. Что в точности произошло с мостом, неизвестно. По немецкой версии часть взрывчатки детонировала из-за попадания снаряда. Манштейн в своих мемуарах написал, что «железнодорожный мост был только легко поврежден небольшим взрывом, но остался пригоден для движения».

Слабостью воздушно-десантного корпуса было артиллерийское и, в частности, противотанковое вооружение. Поэтому противопоставить танкам дивизии Брандебергера, даже относительно слабым 38 (t), советским десантникам было почти нечего. В истории 8-й танковой дивизии отмечается: «Только благодаря быстрым движениям танкам удалось избегать поражения средствами ближнего боя. Русские (упорные киргизы) провели из домов подкоп под улицей к ведшей по плотине дороге и пытались с помощью ручных гранат вывести из строя танки, бросая гранаты на гусеницы»[165].

БТР 8-й танковой дивизии на марше

После того как танкам и БТРам удалось пробить дорогу через шоссейный мост, в город вошла мотопехота группы Кризоли. Двинск был прочесан, и линия обороны плацдарма была вынесена на его окраину. Впереди было кровавое сражение за удержание и «вскрытие» плацдарма на крупной реке. Оно многократно по тому или иному сценарию повторялось на разных участках фронта и в разные периоды войны.

Почти чудом захватив мосты, немцы едва не потеряли один из них. Следовавшие за танками саперы получили задачу оборонять оба моста. Приступив к разминированию, они с ужасом обнаружили под шоссейным мостом трех советских солдат, поджигавших запальный шнур. Немцы отреагировали незамедлительно, взрыв был предотвращен, но этот эпизод показывает нам несостоятельность утверждений Пауля Карелла. Касаясь захвата мостов в Двинске, он написал следующее:

«Офицер, отвечавший за обеспечение охраны мостов, был взят в плен. На допросе он сказал:

– Я не получил приказа взрывать мосты. Не имея такого приказа, я не мог принять на себя ответственность. Однако мне было некого спрашивать.

Тут мы видим наглядный пример слабости нижнего командного эшелона Красной Армии. Этот недостаток нам еще будет встречаться, и не раз»[166].

В действительности никакие приказы не мешали советским саперам поджигать шнур в разгар боя за город. Кроме того, повреждение железнодорожного моста также могло быть следствием неудачного подрыва заложенных зарядов. 8-й танковой дивизии удалось захватить мосты в Двинске благодаря атаке города и переправ крупными силами танков и мотопехоты, которую предваряла спецоперация диверсантов. Последняя, заметим, была лишь частично успешной.

Потеря мостов в Двинске не была чем-то из ряда вон выходящим. Такое в истории Второй мировой войны случалась неоднократно. Сами немцы в 1945 г. потеряют стратегически важный «мост Гинденбурга» через Рейн у Ремагена. Произойдет это вследствие стечения целого ряда обстоятельств, включая неполную детонацию взрывчатки. Американцы даже обойдутся без диверсантов в униформе противника.

Первой на немецкую атаку на Двинск отреагировала авиация. В вечерней (20.00) сводке ВВС Северо-Западного фронта первым пунктом шло сообщение: «6 САД в количестве 38 СБ дважды атаковывала мотомехчасти и танки противника в гор. Двинск и его окрестностях»[167]. В тот момент 6-я авиадивизия базировалась на аэродромах Рига, Митава, Румбула и Биржай. Эти атаки СБ подтверждаются противником. В истории 8-й танковой дивизии указывалось: «Русские двухмоторные бомбардировщики несколькими волнами атаковали мост через Двину и наши танки». Бомбардировки немецкого плацдарма дорого стоили 6-й САД: 7-й отряд III группы 54-й истребительной эскадры заявил сразу о девяти сбитых СБ над Двинском всего за семь минут, с 19.25 до 19.32 26 июня. Причем четыре советских бомбардировщика были сбиты одним пилотом – унтер-офицером Кемпфом[168]. Судя по времени расправы, «Мессершмитты» подоспели только к отражению второго налета.

Шоссейный мост в Двинске.

Оборона захваченного 8-й танковой дивизией плацдарма была проверена на прочность намного раньше восьмого часа вечера. По немецким данным, советская контратака началась в 16.30 с северо-востока при поддержке танков. Оборона плацдарма, занятого многочисленной боевой группой Кризолли, устояла. На следующее утро, т. е. уже 27 июня, генерал-лейтенант Акимов докладывал:

«Согласно вашему личному приказу организовал наступление по овладению городом Двинск с 17.00 26.6.41 г. Наступление захлебнулось. Отдельные взводы и отделения проникли в город с северной и северо-восточной окраин города, но подведенными резервами и особенно усилившимся автоматическим огнем и артиллерией противника были отброшены»[169].

Как основные причины неудачи генерал Акимов указывал на отсутствие у атакующих достаточного количества артиллерии (всего шесть орудий) и полное отсутствие танков. Однако немцы, напротив, увидели в рядах атакующих частей группы Акимова танки. В истории 8-й танковой дивизии особо подчеркивалось: «В ходе этих вечерних боев особо отличилась 9-я рота 10-го танкового полка капитана Кюля. Она оказалась на пути русской танковой атаки и за короткое время уничтожила более 20 легких танков, 20 орудий и 17 противотанковых пушек. После этого на ее участке воцарилось спокойствие»[170].

Конечно, послевоенная история соединения – это не официальный документ. Однако при написании истории 8-й танковой дивизии ее автор, Вернер Гаупт, использовал документы, в частности журнал боевых действий соединения. Он на него ссылается по ходу повествования. Еще одно указание на атаки танков 26 июня мы находим в донесении 4-й танковой группы в штаб группы армий «Север»:

«LVI танковый корпус под командованием генерала от инфантерии Манштейна, в ходе неустанного наступления на постоянно и ожесточенно сопротивляющегося противника, 26 июня во второй половине дня после ожесточенного боя захватил мосты через Двину у Дюнабурга. При этом корпус в ходе боев уничтожил и захватил более 50 танков и большое количество различного артиллерийского вооружения».

Скорее всего, в контрударе группы Акимова 26 июня приняли участие отошедшие в район Двинска части 2-й танковой дивизии или 84-й моторизованной дивизии. По крайней мере, в донесении штаба СЗФ от 29 июня фигурируют «остатки 2-й танковой дивизии без единого танка». На 26 июня танки еще могли быть. Отставшие в ходе марша к Расейняю боевые машины могли быть отремонтированы, отойти на Двинск и вступить в бой. Не исключено также, что немцы «повысили в звании» до танков бронеавтомобили и танкетки Т-38.

Двинск горит. Фотография сделана танкистом 8-й танковой дивизии в разгар боев за город

В тот же день 26 июня последовала реакция из Москвы на захват мостов через Двину и самого Двинска. Командованию Северо-Западного фронта сухо предписывалось:

«Для создания устойчивости фронта обороны народный комиссар обороны приказал отвести части 8-й и 11-й армий фронта на северный берег р. Западная Двина, где прочно закрепиться и остановить наступление противника»[171].

Если называть вещи своими именами, то верховное командование признавало смертельную опасность, возникшую в связи с захватом немцами переправ на Двине. Правда, на тот момент еще были надежды на прибывающую по железной дороге из Уральского округа 22-ю армию генерала Ф. А. Ершакова. В том же приказе было сказано: «Прорвавшегося противника на северный берег р. Западная Двина уничтожить совместными действиями 11-й армии и армии Ершакова». Более того, за сам Двинск должна была отвечать 22-я армия. Однако вскоре стало понятно, что участие 22-й армии в боях за Двинск – это утопия. Вскоре она была передана в состав Западного фронта и в июле принимала участие в боях в районе Полоцка.

Однако Северо-Западному фронту все же удалось уже во время Приграничного сражения получить одно соединение из внутренних округов. Это был 21-й механизированный корпус Д. Д. Лелюшенко из Московского военного округа. К июню 1941 г. в состав 21-го мехкорпуса входили 42-я и 46-я танковые, 185-я моторизованная дивизии. Их укомплектованность личным составом составляла около 80 % (из них 70 % были призваны в армию в апреле – мае 1941 года). Однако ввиду отсутствия вооружения около 17 тыс. новобранцев было оставлено на зимних квартирах. Численность танкового парка корпуса Лелюшенко может вызвать только скупую слезу. К началу войны в корпусе имелось всего 35 БТ, 16 Т-37/Т-38 и 88 бронеавтомобилей БА-20 и БА-10. Большая часть танков относилась к машинам учебного парка, была сильно изношена, не имела запасных частей и, частично, вооружения. Укомплектованность вспомогательными машинами была на том же уровне, в корпусе имелось всего 10–15 % от штатной численности грузовых, легковых и специальных автомобилей. О состоянии своего мехкорпуса сам Лелюшенко в одном из донесений саркастически заметил: «Части корпуса фактически представляют из себя моторизованные группы, сформированные за счет старослужащих и частью молодых бойцов»[172].

Сгоревший советский бомбардировщик ДБ-3

Усугублялась ситуация весьма туманными представлениями о силах форсировавшего Зап. Двину противника. Задачу 42-й танковой дивизии командир 21-го мехкорпуса сформулировал достаточно своеобразно: «установить силы, состав и группировку противника и в дальнейшем очистить Двинск от противника». 42-я танковая дивизия должна была наступать на город с севера, 46-я – с востока (вдоль железной дороги по берегу Двины), 185-ю моторизованную дивизию Лелюшенко оставил в резерве. Предпринятое 28 июня с целью «Установить силы» наступление показало, что сил у противника много. Атакующие были встречены шквалом огня артиллерии и контратаками танков.

Позднее в своих мемуарах Лелюшенко не скупился на описание прорыва частей 21-го мехкорпуса непосредственно в Двинск: «Кварталы города и даже отдельные дома неоднократно переходили из рук в руки»[173]. Нанесенные противнику потери также были представлены как весьма чувствительные: «Окраины и улицы Даугавпилса были усеяны сотнями вражеских трупов, кругом пылали фашистские танки, торчали стволы разбитых орудий, стояли покореженные автомашины»[174]. Тогда, в июне 1941 г., его оценки результатов были куда более сдержанными. О прорыве и переходе из рук в руки кварталов в его донесениях не упоминалось. В донесении штаба Северо-Западного фронта в Генштаб Н. Ф. Ватутину о боях в районе Двинска никаких бравурных ноток не прозвучало: «28.6.41 г. атака у Двинска проведена фактически одной нашей пехотой, понесшей серьезные потери. Противник огнем артиллерии, огнеметов и пулеметов атаку отразил»[175]. В очередной оперсводке СЗФ (за 29 июня) особого оптимизма также не наблюдается: «Предпринятая контратака 28.6.41 г. группой войск 27-й армии (21-й механизированный корпус, сводная дивизия, части 5-го воздушно-десантного корпуса) с целью захвата Двинска положительных результатов не дала, и наши части к утру 29.6.41 г. отошли на новый оборонительный рубеж – оз. Вырочно, оз. Лукнасэзерс, р. Дубна».

В истории 8-й танковой дивизии по данному эпизоду написано следующее: «Когда вечером 28.6 состоялась еще одна танковая атака 21-го мк Красной Армии, плацдарм Дюнабург был укреплен настолько, что прорыв линии был невозможен. Одновременно заметно ослабели удары русских с воздуха, после того как во второй половине дня 27.6 на аэродроме Дюнабург приземлилась эскадрилья 54-й истребительной эскадры, совершавшая вылеты против атакующих русских бомбардировщиков»[176]. Еще больше упрочилось положение немецких войск на плацдарме у Двинска после прибытия во второй половине дня 28 июня моторизованной дивизии СС «Мертвая голова».

Подбитый в районе Двинска танк Т-26 21-го мехкорпуса

Воздушный «зонтик» над войсками Манштейна также был весьма прочным. С 27 июня непосредственно в районе Двинска базировалась II группа 54-й истребительной эскадры JG54 (24 BI109F-2), а с 28 июня – III группа той же эскадры (30 BH09F-2). Соответственно, II группа отчиталась за 27 июня о 9 сбитых СБ и 2 ДБ-3, 28 июня счет группы пополнили еще 4 СБ и 2 ДБ-3. По советским данным, в районе Двинска действовали бомбардировщики СБ 7-й и 57-й авиадивизий.

По итогам ввода в бой 21-го мехкорпуса в штабе Северо-Западного фронта уже не питали иллюзий относительно перспектив контрудара по вражескому плацдарму под Двинском. Продолжать атаки имеющимися силами Ф. И. Кузнецов отказывался, о чем прямо сообщил в Москву Ватутину:

«Третья атака одной нашей пехотой не приведет к успеху; прошу доложить Народному комиссару обороны атаку отложить до сосредоточения 24-го и 41-го стрелковых корпусов. До получения ответа остаюсь на месте»[177].

Силы противника в Двинске штабом фронта оценивались в пехотную дивизию с сотней танков. Соответственно Лелюшенко поставил оставшимся в его распоряжении войскам (46-я тд перешла в группу Акимова) оборонительные задачи. В его приказе были, в частности, такие слова: «Ценой любых усилий задерживать противника, не допуская его продвижения вперед и выхода механизированных частей через межозерное пространство на север и северо-восток»[178]. Сдерживать противника предполагалось «упорной обороной с переходом к подвижной, в случаях, вызываемых обстановкой».

Однако по другую сторону фронта тоже было решено взять паузу для прояснения обстановки и накопления сил. Собственно, LVI корпус был готов к «вскрытию» плацдарма уже вечером 28 июня. Имелась даже директива ГА «Север» от 27 июня, в которой указывались очередные задачи войск Гепнера: «4-я ТГр готовится к дальнейшему наступлению через Опочку и Остров, район северо-восточнее Опочки. Если по достижении данной цели будут обнаружены части противника, отходящие с запада на восток южнее озера Пейпус[179], то нужно предотвратить их отход». Манштейн рвался в бой. Он предлагал на основании этого уже существующего приказа немедленно одним рывком прорваться к Пскову. Однако сам командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лееб считал этот риск чрезмерным. Командование группы армий опасалось наступления на Двинск некоей выявленной разведкой танковой группировки противника в составе нескольких механизированных дивизий с неизвестными ранее танками Т-34. Это говорит о том, что немецкой разведке удалось вскрыть появление 1-го механизированного корпуса в районе Пскова. Не исключено также, что к немцам просочилась информация об обещанных Лелюшенко танках КВ. Как мы сейчас знаем, выдвижение крупных сил танковых войск Красной Армии к Двинску не предполагалось. Но тем не менее Манштейн получил своего рода «стоп-приказ».

Согласно истории 8-й танковой дивизии, ее моторизованные части «с утра 29 июня вели медленное наступление против относительно сильного противника». К тому моменту плацдарм был ощутимо расширен, передовая линия была в 15–20 км от Двинска. Дивизия генерала Бранденбергера вышла к цепочке озер в районе станции Вишки (на ж.д. в сторону Пскова). Для прорыва через озерное дефиле были сформированы три боевые группы. На главном направлении удара находилась группа Фронхёфера с основной массой танков дивизии. Группа Шеллера должна была обойти озеро с севера, а группа Кризолли – прикрывать левый фланг. В истории соединения отмечалось: «Бои за озерное дефиле оказались тяжелыми, поскольку противник располагал сильной артиллерией и массами танков. Поскольку все мосты были взорваны, наступать могли только стрелки. Только после того как несколько танковых рот по сложным бродам пересекли водную преграду, удалось захватить цепочку высот»[180]. Именно эти оборонительные бои, а не мифический прорыв на улицы Двинска можно признать относительным успехом корпуса Лелюшенко и группы Акимова.

Здесь следует привести некоторые данные о численности соединений корпуса Лелюшенко и группы Акимова по данным на 30 июня:

10-я воздушно-десантная бригада 5-го ВДК (667 человек, 7 орудий);

1-й стрелковый полк (300 человек);

46-я танковая дивизия (400 человек, 7 орудий);

201-я воздушно-десантная бригада 5-го ВДК (400 человек);

185-я моторизованная дивизия (2259 человек, 23 орудия и 33 орудия противотанковой обороны);

42-я танковая дивизия (270 человек, 14 орудий, 7 танков).

Противостоять такими силами трем немецким дивизиям даже на благоприятной для обороны местности с озерами и болотами было непростой задачей. Заметим также, что 9-я воздушно-десантная бригада уже исключена из сводок. Именно про нее днем ранее было сказано: «У Двинска наши силы: две воздушно-десантные бригады, из коих одна фактически не существует из-за понесенных потерь».

Предпоследним актом драмы борьбы за Двинск стала попытка советского командования использовать крупные силы ВВС для разрушения мостов и удара по немецкому плацдарму. Авиадивизии ВВС Северо-Западного фронта к тому моменту уже в значительной степени истощили свои силы. Поэтому были использованы бомбардировочные силы Балтфлота, базировавшиеся под Ленинградом. Ни о каком истребительном прикрытии не могло быть и речи. Ленинградский аэродромный узел отстоял от района цели на 420–450 км. Ни один истребитель флота не мог покрыть такое расстояние «в два конца», да еще с запасом на ведение боя.

Если 26 июня у такого удара без прикрытия еще были шансы на удачу – первый налет СБ 6-й САД на Двинск прошел безнаказанным, то 30 июня такого шанса уже не было. Всего вылетела почти сотня самолетов ВВС КБФ: 32 ДБ-ЗФ 1-го минно-торпедного полка, 31 ДБ-ЗФ и СБ 57-го бомбардировочного полка, 36 СБ и Ар-2 73-го бомбардировочного полка (Пярну). 73-й полк должен был атаковать другой немецкий плацдарм, об этом будет рассказано ниже. Флотские ДБ-ЗФ и СБ были встречены над Двинском истребителями эскадры Траутлофта, и им было устроено настоящее избиение. Было сбито 13 ДБ-ЗФ 1-го МТАП, 10 ДБ-ЗФ и СБ 57-го БАП. Однако ввиду хорошей подготовки флотских стрелков ДБ-3 они смогли постоять за себя. Общие потери двух немецких истребительных авиагрупп в воздушных боях 30 июня составили пять «Мессершмиттов» сбитыми и три серьезно поврежденными.

Танки 38(t) 8-й танковой дивизии в районе Двинска

Потери в небе над Двинском не следует излишне драматизировать. Как написал в своей статье по налету на Двинск ВВС КБФ ведущий отечественный историк флота М. Э. Морозов: «Несмотря на то что 30 июня 1941 г. ВВС КБФ понесли самые большие суточные потери за все 1418 дней войны, жертвами немецких истребителей стали в основном молодые пилоты, и реальное обескровливание флотской авиации произошло не за одни сутки, а в результате интенсивных боев летнеосенней кампании 1941 г.».

Также следует провести границу между заявками немецких летчиков-истребителей и реальными потерями. Пилоты II и III групп эскадры JG54 доложили 30 июня о 65 воздушных победах. Однако в действительности над Двинском были сбиты 23 советских бомбардировщика и еще около 20 были повреждены. Возможно, часть заявок приходится на действия ВВС СЗФ.

Налеты советской авиации не остались незамеченными для сухопутных войск на плацдарме под Двинском. В истории 8-й танковой дивизии «Солнечная погода 30.6 и 1.7 позволила быстро произвести перегруппировку и строительство мостов саперным батальоном, лишь налеты множества русских самолетов мешали работам»[181]. К вечеру 1 июля все было готово для «вскрытия» плацдарма LVI корпусом.

Необходимо также отметить, что захват Двинска привел к отсечению от главных сил Северо-Западного фронта 11-й армии. 28 июня Кузнецов докладывал в Москву: «Положения 5, 33, 188, 128, 23 и 126-й стрелковых дивизий, 5-й танковой дивизии и 84-й моторизованной дивизии не знаю»[182]. Отходящие части 16-го стрелкового корпуса, т. е. фактически большая часть 11-й армии, получили известие о захвате Двинска 29 июня. Это заставило отказаться от отхода на Западную Двину в районе Двинска и двигаться дальше на восток, на Полоцк, в полосу 22-й армии.

Пока XXXXI моторизованный корпус был скован боями под Расейняем, 8-я армия могла относительно спокойно отходить от рубежа к рубежу. От немецкой пехоты удавалось отрываться благодаря контратакам танков 12-го мехкорпуса. На 24 июня два батальона танков 144-го танкового полка 23-й танковой дивизии были переданы 90-й стрелковой дивизии. Попытки сдержать вражескую пехоту дорого стоили танкистам. Как было записано в ЖБД 12-го мехкорпуса, «под сильным огнем ПТО артиллерии противника батальоны 144 тп потеряли до 60 % материальной части и отошли в район исходных позиций». В том же духе выдержана запись в ЖБД 8-й армии: «В течение 23 и 24 июня 23-я тд понесла колоссальные потери. […] Большие потери от авиации при движении к исходному рубежу. Авиацией разбита большая часть транспорта. В течение дня дивизия бомбилась 3–4 раза»[183]. Тем не менее очевидно, что без этих выпадов положение стрелковых частей 8-й армии было бы гораздо хуже.

Вечером 24 июня в приказе № 03 Собенников пишет: «Армия, используя систему противотанковых рубежей и широкую сеть заграждений, отходит на рубеж р. Вента, р. Вентос-Каналас, Радвилишкис»[184]. Отойти на этот рубеж планировалось к утру 27 июня. Приказ был разослан в подчиненные соединения делегатами связи.

Однако основной задачей 12-го мехкорпуса оставалось противодействие наступающей на Шяуляй группировке противника. 28-я танковая дивизия со своими прожорливыми танками БТ 24 июня фактически бездействовала. Ночь с 23 на 24 июня дивизия Черняховского встретила в лесах у Пашиле, почти не имея горючего. Горючее было сначала обещано к 16.00, реально прибыло к 19.00, и только в 20.00 соединение было готово к бою. Атака была перенесена на утро 25 июня. В 2.50 25 июня штаб 12-го мехкорпуса поставил двум своим танковым дивизиям задачу в стиле «бей и убегай» – контрудар во фланг наступающим по шоссе войскам противника с последующим отходом (по приказу № 03). Начало атаки для 23-й танковой дивизии было назначено на 6 часов утра, для 28-й танковой дивизии – на 4 часа.

Однако к утру 25 июня обстановка уже радикально изменилась. Если на второй или даже третий день войны вырвавшиеся вперед подвижные соединения 4-й танковой группы заботились о своих флангах сами, то на четвертый день им на выручку подошла пехота. Напротив, собственной пехоты 28-я танковая дивизия не имела. Ее 28-й мотострелковый полк вместе с двумя батальонами Рижского пехотного училища (один на автомобилях, второй передвигался по железной дороге) образовали группу для борьбы с возможными немецкими авиадесантами. Изъятие мотострелковых полков из танковых дивизий вообще было типичной ошибкой советских командующих в Приграничном сражении. В итоге танковая дивизия превращалась в массу «голых» танков, обладающих достаточно ограниченными возможностями. Последствия всего этого для дивизии Черняховского были самыми устрашающими. Как указывалось в журнале боевых действий 12-го мехкорпуса, «танковые полки 28 тд к 10.00 подошли к м. Пашиле, где были встречены ураганным огнем ПТО и артиллерией крупных калибров». Немцы настолько спокойно себя чувствовали, что корректировали огонь своей артиллерии с аэростата. Бой шел четыре часа. Только при атаке Пашиле было подбито, сгорело и засело в болоте, а потом расстреляно противником 48 боевых машин 28-й танковой дивизии.

В истории 11-й пехотной дивизии этот эпизод был отражен следующим образом: «24 июня дивизия авангардом вышла к Калтынянам, целью на 25.6 были назначены Коркляны. Когда дивизия в середине дня приблизилась к этому населенному пункту, она была внезапно атакована по всей длине своей маршевой колонны с запада русскими танками. Дивизия развернулась налево и немедленно открыла сильный огонь. Оборона, особенно что касается артиллерии, была эффективной. После примерно двухчасового боя, в котором дивизия понесла лишь небольшие потери, атака была отражена. Примерно 90 танков остались на поле боя. В этот день 11-я пд преодолела свое беспокойство по поводу танковых атак»[185].

Расчет 37-мм противотанковой пушки ПАК-35/36 за работой

Пашиле находятся примерно на полпути к Каркленаю (названному немцами Коркляны). Однако атакой на Пашиле боевые действия в этот день не ограничились. На стыке с соседним корпусом I армейский корпус выставил завесу из разведбата 11-й пехотной дивизии. Разведбат возвращался к своему соединению и был атакован танками. Видимо, часть танков 28-й дивизии пыталась найти обход сильной противотанковой обороны у Пашиле. В истории 11-й пехотной дивизии об этом сказано: «Усиленный 44-й пп получил приказ двигаться на Усвенты вслед за противником, который атаковал 11-й разведбат и ночью отступил на север. Полк успешно выполнил эту задачу, уничтожив 30 танков, в том числе 3-й батальон капитана Хоффманна – 17 танков за 20 минут»[186].

Всего же в район сбора не вернулись 84 боевых машины 28-й танковой дивизии. К 15.00 остатки соединения (около 30 танков) сосредоточились в лесу северо-западнее Пашиле.

В еще большей степени изменение обстановки коснулось 23-й танковой дивизии. Ее действия 25 июня получают преимущественно отрицательную оценку, так, в отчете штаба 12-го мехкорпуса сказано: «По-прежнему продолжается многокомандное[187] управление частями корпуса, что дезорганизирует все управление и вносит путаницу (23-я танковая дивизия: приказ 12-го механизированного корпуса – наступать, а 10-го стрелкового корпуса – отходить)»[188]. Однако остается за кадром вопрос о том, какой приказ больше соответствовал обстановке. Опять же у командира 23-й дивизии Т. С. Орленко была своя голова на плечах для принятия решения. К 25 июня во фланг и тыл дивизии Орленко выходила немецкая пехота XXVI АК. Создавалась угроза перехвата дороги Телыпай – Варняй и рассечения соединения надвое. Под нажимом противника 23-я дивизия отходила на север. Прикрывавший отход 23-й мотострелковый полк попал под удар авиации и артиллерии противника, был рассеян и отходил в разных направлениях. Командир полка был убит.

Несмотря на участие в контрударе всего одной дивизии корпуса Шестопалова и тяжелые потери, он произвел сильное впечатление на противника. Историограф 21-й пехотной дивизии пишет: «Корпус, чей левый фланг был атакован частями 12-го механизированного корпуса, опасался, что приближение 21-й пехотной дивизии к Радвилишкису, сделает его слишком слабым для наступления на главном направлении на Шяуляй. Поэтому корпус получил согласие командования 18-й армии наступать на Радвилишкис только авангардами 1-й и 21-й пехотных дивизий. Усиленная группа 24-го пехотного полка и основные части 21-й пехотной дивизии должны были западнее болота Теруаль наступать прямо на Шяуляй. В целом этот план выполнить не удалось, так как авангард 1-й пехотной дивизии в первой половине дня был атакован советскими танками. 21-я пехотная дивизия так и осталась разделенной на два ударных клина»[189].

Попытка командующего 8-й армией вывести 26 июня 12-й мехкорпус в резерв и использовать его для прикрытия висящего в воздухе правого фланга армии была лишь частично успешной. 23-я танковая дивизия продолжала прикрывать броней отходящую пехоту. Потеряв в контратаках от 30 до 40 % боевых машин и расстреляв боезапас артиллерии, дивизия Орленко отошла в назначенный район. Дивизия Черняховского также отходила под ударами с воздуха и артобстрелом.

Однако не везде нажим противника был таким плотным. С утра 26 июня был начат очередной отход 11-го стрелкового корпуса. Непосредственного соприкосновения с противником его части уже не имели. Серьезной помехой для отхода была вражеская авиация. В ЖБД 11-го корпуса отмечалось: «в течение всего отхода [авиация противника] наносила чувствительные удары, бомбардируя колонны отходящих частей и особенно корпусной артиллерии»[190].

Пауза, предоставленная самоотверженными действиями 2-й танковой дивизии, не могла продолжаться бесконечно. Подвижные соединения XXXXI корпуса включаются в гонку к Западной Двине в середине дня 26 июня. В ЖБД 1-й танковой дивизии отмечается: «Продвижение обеих колонн замедляется ужасным состоянием дорог. Дороги исключительно пыльные, приходится заполнять воронки и отстраивать разрушенные мосты. При этом дорогу часто загораживают брошенные русскими танки»[191]. Еще одной проблемой становится нехватка горючего. Передовой отряд 1-й танковой дивизии двигается на Паневежис, в то время как, цитируя ЖБД XXXXI корпуса, «основная масса дивизии остановилась из-за нехватки горючего».

Также в ходе продвижения вперед «панцеров» возникают непредвиденные трудности, связанные с нарушением маршевой дисциплины. Вопреки приказам пехотные дивизии занимают выделенные для снабжения танковой группы дороги. Несмотря на все это, движение танков не остается незамеченным советской стороной. Уже в 20.00 26 июня командарм Собенников приказывает 12-му мехкорпусу «короткими контрударами уничтожать прорывающиеся танки, не допуская обхода левого фланга армии. По имеющимся данным, два батальона танков противника нависли на левый фланг армии, угрожая коммуникациям отходящих частей»[192].

Спустя буквально полчаса (в 20.30 26 июня) командующий 8-й армией Собенников отдает приказ об общем отходе:

«С наступлением темноты, оставив прикрывающие части, главными силами продолжать отход большими переходами:

10-му стрелковому корпусу – ось [движения] Папиле, Митава;

11-му стрелковому корпусу – Шяуляй, Бауск;

65-му стрелковому корпусу – Лягумай, Линкува, мз. Цераукате;

202-й моторизованной дивизии – Бауск;

12-му механизированному корпусу – Майжене»[193].

Этот приказ до выхода из строя рации успевают передать только в 11-й стрелковый корпус. Ввиду череды отходов обостряются проблемы со связью. В итоге 12-й мехкорпус в 1.30 27 июня получает через штаб 11-го стрелкового корпуса приказ о сосредоточении для контрудара, а от своего делегата связи (вернувшегося из поездки в штаб армии) – об общем отходе. Причем делегат безнадежно опаздывает, в прежнее расположение штаба он прибывает в 4.00, но никого уже не застает. Приказ на «короткие контрудары» в итоге получает только 28-я танковая дивизия.

Сгоревший танк БТ-7. Советские легкие танки были легкой жертвой для 37-мм немецких противотанковых пушек

Тем временем незадолго до полуночи немецкие танки врываются в Паневежис. Здесь неожиданно решается проблема с горючим, в ЖБД 1-й танковой дивизии появляется запись: «23.45 – авангард выходит к Поневежу. Сломив незначительное сопротивление врага, город удается пройти насквозь. В Поневиже обнаружен большой склад ГСМ. Таким образом, боевые группы могут произвести необходимое пополнение запасов»[194]. Горючее, как уточняется в ЖБД корпуса, было обнаружено на брошенном аэродроме. Мост в Паневежисе захвачен неповрежденным.

Любопытно отметить, что сами немцы встретились с определенными трудностями в обезвреживании сброшенных на советские аэродромы бомб-«бабочек». В истории 1-й танковой дивизии отмечается: «37-й саперный батальон очистил аэродром около Поневежа от мин, сброшенных немецкой авиацией. При этом 1-я рота батальона понесла первые тяжелые потери, так как использованные здесь мины были отряду неизвестны»[195].

Решение Собенникова рокировать мехкорпус на левый фланг армии нельзя не назвать провидческим. Когда с 7.00 утра 27 июня 28-я танковая дивизия начинает выходить на рубеж реки Мужа к востоку от Шяуляйского шоссе, в 30 км южнее готовится к наступлению немецкая 1-я танковая дивизия. Если бы немецкое командование по тем или иным причинам решило бы ударить на Ригу, у дивизии Черняховского были неплохие шансы лечь костьми на пути немецкого элитного танкового соединения. Однако целью немцев был Екабпилс, и поэтому паровой каток дивизии Крюгера прошел мимо позиций поредевшего соединения будущего комфронта полковника Черняховского. Дело ограничилось коротким танковым боем около 17.00 27 июня, в котором советские танкисты заявили о б подбитых танках противника. Немцы о нем не упоминают, возможно, это была всего лишь разведка. При более энергичном ведении разведки в 12-м мехкорпусе и твердом управлении хорошим решением был бы контрудар во фланг рвущейся к Западной Двине вражеской дивизии. Но закончился бы он для поредевшего парка БТ скорее всего плачевно. В любом случае действия штаба 8-й армии выглядят достаточно разумными. Остается только сожалеть, что Собенников и его штаб не уделяли достаточного внимания документированию своих решений. Журнал боевых действий 8-й армии, который вел капитан Васильев, фактически превратился в его личный дневник.

Однако если 28-й дивизии в какой-то мере повезло, то управление 12-го мехкорпуса оказалось под огнем. В ночь с 26 на 27 июня оперативная группа штаба 12-го мехкорпуса перебралась на новый командный пункт – лес южнее Борисели (Барисяй[196]). В 14.00 с КН с задачей уточнить положение частей выехали начарт корпуса полковник Разинцев и начальник отдела тыла полковник В. Я. Гринберг. Их миссия была опасной, но на войне опасность преследует на каждом шагу. Под удар попал оставшийся в кажущейся безопасности штаб. Как указывалось в докладе о действиях 12-го мехкорпуса, оперативная группа штаба «в 18 часов подверглась нападению противника и погибла в количестве 15 человек командного состава и обслуживающей группы»[197]. Скорее всего, штаб 12-го мехкорпуса был разгромлен подразделениями 21-й пехотной дивизии, именно они 26 июня заняли Шауляй и продолжили наступление вдоль шоссе. В бою погибли начальник штаба корпуса полковник П. И. Калиниченко, бригадный комиссар П. С. Лебедев и другие командиры и бойцы охраны штаба. Командир корпуса генерал-майор Н. М. Шестопалов был ранен и попал в плен. Он умер в лагере военнопленных в Шауляе 6 августа 1941 г. Временно 12-й мехкорпус возглавил В. Я. Гринберг.

Ввиду постепенного исчерпания ударных возможностей 12-го мехкорпуса выпады частей немецкой 18-й армии становились все более опасными. 27 июня в районе Груджяй была окружена немецкой пехотой 90-я стрелковая дивизия. По сообщению прибывшего из дивизии делегата связи, «полки дивизии, потеряв управление (сведений о штабе дивизии нет), отходят на Митава. Имеются сведения, что к-p дивизии убит»[198].

Пронизывая рыхлые порядки 8-й армии, XXXXI танковый корпус прорывается к Западной Двине. Она становится для корпуса задачей дня 27 июня. Удивительно, но германское верховное командование имело совсем другие планы использования корпуса Рейнгардта. 27 июня Гальдер пишет в дневнике: «14.00 – Разговор с Кейтелем (ОКБ): Фюрер высказал пожелание сосредоточить главные силы танковой группы Гёпнера в районе Двинска. Возможность переправы в районе Екабпилса, Крустпилса проблематична». Спустя буквально 20 минут эта тема снова всплывает в его записях: «14.20 – Разговор с главкомом, находящимся сейчас в штабе группы армий «Север», по вышеупомянутому вопросу. Он сообщил, что на Екабпилс наступает лишь 36-я моторизованная дивизия, главные же силы подвижных соединений направлены на Двинск». Нелишне будет также напомнить, что в директиве ОКХ от 31 января 1941 г. Гепнеру ставилась задача вида: «4-я танковая группа […] продвигается к Двине в район Двинска и южнее и захватывает плацдарм на восточном берегу Двины».

На самом деле главные силы XXXXI корпуса двигались совсем не к Двинску. Причем в ЖБД корпуса прямо сказано: «Быстрое продвижение дивизий заставляет командира корпуса просить об усилении инженерных подразделений, поскольку передовые части корпуса выйдут к Двине не позднее 28 июня. При поддержке запрошенных штурмовых лодок они немедленно могли бы приступить к переправе»[199]. То есть речь идет не об использовании готовой переправы, а о форсировании реки своими силами с нуля. Запись помечена 11.00 27 июня 1941 г. Почему Браухич, Гальдер и сам фюрер считали, что Рейнгардт отправился в Двинск – загадка. Можно просто констатировать, что порядок в Вермахте 1941 г. несколько преувеличивается. К слову сказать, если бы советским разведчикам удалось каким-то чудом захватить Директиву ОКХ от 31 января 1941 г., ее полезность была бы невелика.

Вскоре идущие вразрез с первоначальным замыслом планы становятся реальностью. Поздним вечером 27 июня части 1-й танковой дивизии выходят к Западной Двине. Боевая группа Крюгера только в 1.40 28 июня оказывается в 10 км юго-западнее Екабпилса (Якоб-штадта). Ее сосед, 6-я танковая дивизия, пока остается аутсайдером. В ЖБД XXXXI корпуса с унынием отмечается: «Основная масса 6-й тд из-за нехватки ГСМ неподвижна. Снабжение из трофеев 1-й тд невозможно из-за отсутствия поперечных дорог»[200].

Осознание критической ситуации, в которой оказались войска Северо-Западного фронта с захватом Даугавпилса, привело Ф. И. Кузнецова к решению построить новый рубеж обороны по Западной Двине. Впрочем, Двинск был уже последней каплей. Особых иллюзий относительно возможности сдерживать противника имеющими силами командование фронта не питало. В ЖБД фронта о положении 8-й армии без обиняков сказано: «Все попытки задержать продвижение противника успеха не имели и [части 8 А] преследуемые противником отходили на р. Зап. Двина»[201]. Соответственно 8-я армия получила приказ отойти на рубеж Зап. Двины, за частями 27-й армии закреплялся рубеж реки от Ливани до Краславы. Точного времени на директиве штаба фронта не проставлено, но штаб Собенникова подготовил приказ войскам 8-й армии только в 23.30 27 июня. Участок Гостини, Екабпилс получила 202-я моторизованная дивизия. Ей предписывалось «создать упорную противотанковую и противопехотную оборону. Не допустить форсирования противником р. Зап. Двина»[202]. Однако времени на выполнение этого приказа уже практически не оставалось. Для противника отход уже не был секретом. 27 июня Гальдер пишет в своем дневнике: «Вклинение наших войск в районе Двинска вызвало поспешный отход противника».

Теоретически командование 8-й армии могло сдерживать наступление противника авиацией. Однако к вечеру 28 июня 1941 г. 7-я САД представляла собой жалкое зрелище. В 9 СБП осталось 3 неисправных СБ, в 10 ИАП оставалось 3 И-16 (2 исправных), В 241 ШАП – 19 И-15бис (все исправные), в 238 ИАП – 2 И-153 (все исправные), в 46 СБП – 7 СБ и 2 Ар-2 (3 и 1 исправных соответственно). Как ударные возможности авиасоединения, так и его способность вести борьбу за воздух упали почти до нуля. О характере понесенных потерь красноречиво свидетельствует статистика (см. таблицу).

Сведения о потерях в частях 7 САД с 22 по 28 июня 1941 г.[203]

Бросаются в глаза внушительные потери на земле 10 ИАП – сразу полсотни машин. Причем уже к 25 июня в полку оставалось всего 3 боеспособных И-16. Следует отметить, что среди потерянных на аэродромах боевых самолетов были неисправные. Таковых было в 9 СБП – 2, в 46 СБП – 7 и в 10 ИАП – 21 самолет. Это означает, что на земле 10 ИАП потерял 30 исправных самолетов. В первый день было потеряно 8 машин, т. е. за 23–25 июня полк потерял 22 самолета на аэродромах. Учитывая, что 10 ИАП в эти дни метался по нескольким аэродромам, эта цифра не представляется чем-то невероятным. 21 июня полк был на аэродроме Шяуляй (Немакшчяй), 22 июня – Шавли, 23–24 июня – Платонэ.

Так же, как и в Двинске, в столице Латвии дислоцировалась целая стрелковая дивизия (48-я). С ее уходом город лишился вооруженной силы, способной его отстоять в случае быстрого прорыва противника. К началу войны в Риге, помимо авиационных и тыловых частей Красной Армии, были только рота охраны штаба 27-й армии и подразделения НКВД охраны железных дорог. Город был практически беззащитен в случае быстрого броска к нему немецких подвижных соединений.

Мосты в Риге были подготовлены к взрыву только 25 июня. Минирование было произведено группой саперов под командованием Яниса Роберта Пельцерса. Он начинал службу сапером еще в армии Латвийской Республики. В 1940 г. был зачислен в РККА, где служил в 305-м отдельном саперном батальоне территориального корпуса. 25 июня с командой из 20 человек на двух машинах с взрывчаткой прибыл в Ригу. Оставив автомашины у Пороховой башни, там размещалось Рижское пехотное училище, отряд Пельцерса произвел минирование всех трех мостов с закладкой зарядов и двойным воспламенением, электрическим и огневым.

Война заставила вспомнить о рижской Рабочей гвардии, созданной в 1940 г. Восстановить ее в прежних размерах не представлялось возможным, поскольку бойцы сформированных в 1940 г. батальонов в большинстве своем уже сменили место работы. Немалое их число было направлено в другие города и районы. В мае 1941 г. Рабочая гвардия была расформирована ввиду завершения своей цели по организации общественного порядка. 25 и 26 июня в большой спешке рабочие батальоны формировались заново.

Заместитель командира 3-го батальона Жанис Фолманис вспоминал: «Вечером 26 июня мы получили оружие: винтовки, патроны, ручные гранаты и автоматы. Оружие было разных систем и устаревшее… Получение оружия приподняло настроение гвардейцев… Вся ночь на 27 июня прошла в лихорадочной работе. Гвардейцы учились обращаться с оружием, особенно с гранатами и автоматами, так как среди нас было мало таких, кто хорошо умел им пользоваться».

К 27 июня части Рижского полка рабочей гвардии заняли оборонительные позиции на правом берегу Даугавы:

1-й батальон рабочей гвардии (командир А. Норбатович) – у понтонного моста;

2-й батальон рабочей гвардии (командир К. Годкалн) – у ж.д. и Земгальского моста;

3-й батальон рабочей гвардии (командир Ф. Вейсенфельд) – в районе Кегумс-Кокнесе.

Начиная с раннего утра 27 июня в Ригу начали прибывать машины штаба 8-й армии и подчиненных ей

частей. Беспрерывный поток машин был, видимо, воспринят местными националистами как общее отступление Красной Армии из Риги и эвакуация гарнизона города. В десятом часу утра в Риге вспыхнуло восстание. Забегая немного вперед, можно сказать, что такая же ситуация возникла в июне 1941 г. во Львове. Там перегруппировки крупных масс техники мехкорпусов тоже были приняты националистами за отступление, и они попытались взять власть в городе в свои руки. Скорее всего, те же причины двигали националистами в Риге. С чердаков и окон домов по советским частям на улицах города был открыт огонь. Особенно крупная перестрелка с использованием артиллерии произошла в районе моста, выходящего на Псковское шоссе. Здесь огонь по советским частям велся с крыш почти всех прилегающих домов.

Однако националистами определенно были переоценены как собственные силы, так и разброд и шатание в рядах Красной Армии. Мятеж был достаточно быстро подавлен силами вызванных армейским командованием войск НКВД. Уже к полуночи ситуация была взята под контроль, в городе были слышны только отдельные выстрелы. Капитан Васильев писал: «В районе Псковского моста весь квартал был оцеплен войсками НКВД. Часть из них лежала с пулеметами за прикрытиями. Пулеметы и винтовки были направлены по отдельным окнам и крышам. Меня сначала не пропустили, после вызова командира – ст. лейтенанта – я проехал по этой улице и через мост. Не было произведено ни одного выстрела. За мостом горело несколько домов от наших снарядов – это дома, из которых велся огонь. Часть домов с пробитыми окнами и дверями»[204]. Днем 28 июня в Риге было спокойно. Только вечером в отдельных местах вспыхнула перестрелка, но она быстро была прекращена. Советское командование было полно решимости удерживать город перед лицом немецкой пехоты с бронетехникой и тяжелой артиллерией.

Танк БТ, подбитый на одном из рижских мостов

Пасовать перед отрядами вооруженных стрелковым оружием националистов не было никакого резона.

На тот момент Рига имела для войск 8-й армии исключительное значение. Проиллюстрировать этот факт можно цитатой из журнала боевых действий 11-го стрелкового корпуса, запись за 28 июня: «По возвращении из разведки переправ майора Лукашенко и полковника Колдунова, доложивших, что переправ, кроме Риги, нет, дивизиям вновь были отправлены распоряжения о продолжении марша на переправы у Риги»[205]. В случае потери переправ в Риге соединения 8-й армии были бы прижаты к Западной Двине и полностью разгромлены. Однако этого не произошло. Потрепанные в боях у границы 48-я и 125-я дивизии 11-го корпуса перешли в Риге через Западную Двину и начали занимать позиции на ее северном берегу.

Может возникнуть закономерный вопрос: почему немцы попросту не разнесли мосты в Риге авиацией?

Попытка лишить Красную Армию важных переправ была предпринята 1-м воздушным флотом, но потерпела неудачу. В истории бомбардировочной эскадры KG1 этот эпизод был освещен следующим образом: «Чтобы затруднить дальнейшее отступление через Ригу, II группа получает 27 июня приказ атаковать западный плацдарм на Двине в Риге, поскольку находящиеся там переправы относятся к немногим важнейшим на северном отрезке реки. Несмотря на мощную оборону силами стянутых на этот участок зенитных батарей, самолеты II группы вновь и вновь наносят удары с пикирования, однако им не удается решающим образом уничтожить переправы». На вооружении KG1 были бомбардировщики Ю-88, которые могли пикировать, хотя и уступали по точности сброса бомб специализированным «штукам». Последние в 1-м воздушном флоте на тот момент отсутствовали.

Если действия ПВО, сухопутных войск и НКВД в Риге можно оценить достаточно высоко, то командование Прибалтийской военно-морской базы таких качеств не продемонстрировало. Приказ на эвакуацию из Риги командующий базой контр-адмирал Н. А. Трайнин получил в 3.00 27 июня. Срок окончания эвакуации был установлен к исходу суток 27 июня. Однако это время было использовано нерационально. Нод погрузку транспорты были поставлены только в середине дня. Вечером до базы докатились раскаты восстания националистов. Погрузка была свернута, и транспорты стали уходить недогруженными. Боезапас, который не успели погрузить, взорвали уже в 21.00 27 июня. Позднее Трайнин писал в своей объяснительной: «Остались невзорванными – артбоезапас на стенке Минной гавани и минные защитники в Мильгрависе, которые нельзя было рвать, т. к. они находились в окружении складов, охранявшихся частями К[расной] А[рмии]»[206]. Следует отметить, что по данным на 1 марта 1941 г. запасы мин и минных защитников в Риге превосходили таковые в главной базе в Кронштадте. По итогам проведенного в июле – августе разбирательства П. А. Трайнин получил 10 лет исправительно-трудовых лагерей.

Брошенные на аэродроме в Риге истребители И-16.

Тем временем войска 18-й армии уже нацелились на столицу Латвии. Командование армии 27 июня сформировало оперативную группу I армейского корпуса под командованием полковника Лаша. Ее задачей был захват переправ через Западную Двину у Риги. Видимо, командующего 18-й армией Кюхлера вдохновил бросок на Даугавпилс танков Манштейна. У него не было танковых дивизий, поэтому боевую группу для деликатной задачи сколотили из того, что было под рукой. Группа Лаша была сформирована из разведбатов пехотных дивизий, батальона велосипедистов, батальона штурмовых орудий и моторизованного артиллерийского дивизиона. Уже в день формирования группа Лаша начала наступление из Шяуляя.

Ситуация осложнялась тем, что через мосты в Риге продолжали отходить части 8-й армии, постепенно занимавшие оборону по рубежу Западной Двины. Просто подорвать мосты и садиться в глухую оборону было еще преждевременно. В этих условиях пристроившиеся к отходящим войскам немцы могли неожиданным ударом захватить важные мосты. Это неоднократно случалось как летом 1941 г., так и позднее. Советское командование было предупреждено о приближении передового отряда противника нетипичным для 1941 г. способом – 28 июня было получено донесение авиаразведчика. Вышеупомянутый капитан Васильев из штаба 8-й армии писал об этом эпизоде: «В 13.40 я находился в конце г. Рига на Паневежском шоссе и руководил отрядом заграждения. В это время рядом с шоссе И-16 сбросил вымпел. Красноармейцы подняли его и доставили мне. Это было боевое донесение командира 21 ИАП майора Мирошниченко. Самолет после этого сделал несколько кругов над нами. Мы сделали знак, что вымпел получен. Я его на машине отправил командующему армией. В этом донесении указывалось, что в районе Лиелварти – южнее аэродрома Румболово 10 км стыке дорог Бауена – Рига и Вецмуйта – Рига мотомехчасти противника: танки, мотоциклы, мотопехота и бронемашины. Время наблюдения 10.00»[207]. Оперативный доклад от авиаразведчика по радио был в 1941 г. событием почти невероятным. Однако даже сброшенный с «ишачка» вымпел дал защитникам Риги важную информацию. Кто предупрежден – тот вооружен. Также нельзя не отметить, что пилоты 21-го авиаполка не впали в прострацию и продолжали вести разведку. В небе июня 1941 г. это было трудным и опасным делом. Как стало известно позднее, сбросивший вымпел «ишачок» на свой аэродром не вернулся – он был сбит или потерпел катастрофу на обратном пути.

Разрушенные дома в Риге. Причиной мог быть как обстрел немецкой артиллерии, так и бои с повстанцами

Наступление немецкой группы Лаша на Ригу началось 29 июня в 3.10 утра. Описание дальнейших событий сторонами несколько различается в деталях. По немецкой версии произошло следующее:

«Авангард группы – пять штурмовых орудий 3-й батареи 185-го батальона «Штурмгешюцев» под командованием обер-лейтенанта Гейслера, три зенитных орудия, одно 3,7-см противотанковое орудие, отделение 10-й роты 43-го пехотного полка и отделение саперного взвода 43-го пехотного полка – только пронесся по 600-метровому железнодорожному мосту, захватил вражеский берег… как мост взлетел на воздух. Следующая тактическая группа (майор Хельбиг) уже не смогла переправиться. Она была вынуждена занять круговую оборону по эту сторону реки. Ибо теперь наступали Советы. Это были остатки отошедших в Ригу 10, 11 и 90-й стрелковых дивизий, которые с этого момента в ходе двухдневных боев поставили в тяжелое положение вырвавшихся солдат полковника Даша. Отрезанная немецкая боевая группа отбивала ожесточенные контрудары Советов. 9 офицеров и 82 рядовых и унтер-офицера пали в уличных боях в Риге»[208].

Сразу отмечу, что в этом повествовании не упомянуто использование в бое за мосты подразделения «Бранденбурга». По имеющимся данным, все отделение саперов «полка 800» погибло в ходе боя за рижские мосты. По советским данным, прорыв пяти немецких «танков»[209] произошел по пешеходному мосту через реку, который располагался рядом с железнодорожным мостом. Три вражеских бронеединицы были сразу же подбиты. Надо сказать, что немецкому передовому отряду «повезло» – в Ригу отошли остатки 9-й противотанковой бригады. На 28 июня в ней еще оставалось тридцать 76-мм пушек и пять 85-мм пушек. Однако «Штурмгешюцы» стали для орудий бригады «крепким орешком». В донесении штаба 9-й ПТАБР отмечается: «В районе Рига противник ввел в бой тяжелые и средние танки, лобовую бронь которых стальная фугасная и осколочная граната не пробивает, ходовая часть от попадания этих снарядов и приводит матчасть танка в негодность»[210]. Два оставшихся немецких «танка» прорвались обратно на западный берег по тому же пешеходному мосту. Только после этого была предпринята попытка подрыва мостов, включая понтонный, но она была лишь частично успешной. Удалось вывести из строя понтонный и шоссейный мосты. Железнодорожный мост только прогнулся от взрыва, а пешеходный и вовсе остался целым. На пешеходный мост при поддержке артиллерии с другого берега ворвались немецкие пехотинцы. Однако по бегущим по мосту солдатам ударили прямой наводкой советские пушки. Немцам пришлось отступить. По советским данным, на мосту остались лежать около сотни убитых.

Разрушенный внутренним взрывом танк Т-26 в Риге

Против прорвавшихся в Ригу немецких подразделений были также задействованы танки 12-го мехкорпуса. От 28-й танковой дивизии было выделено 8 танков под командованием капитана Семченко. Танкистами было заявлено об уничтожении 2 танков и 1 противотанковой пушки. Свои потери составили два танка, которые (согласно ЖБД 12 МК) «были подбиты и сгорели на вокзальной площади».

Ситуация для обеих сторон стала патовой. Немцы поставили на своем берегу противотанковую пушку и простреливали пешеходный мост, не давая его взорвать. Повторять пробежку под шквальным огнем солдаты группы Даша, однако, не решались. Тем временем на прилегающую к мосту улицу с целью разрушить его была подтащена советская корпусная пушка. Это частично удалось. Окончательный подрыв моста был совершен уже ночью. Оставшиеся на западном берегу

Двины отходившие советские части позднее переправлялись через реку южнее Риги.

Надо сказать, что атака группы Даша произвела сильное впечатление на часть личного состава рабочих отрядов. Наш старый знакомый капитан Васильев с нескрываемой досадой писал в ЖБД 8-й армии: «После этого налета на Псковское шоссе устремились десятки машин с рабочими дружинами, дружинники кричали, что их разбили вдребезги и т. д. Короче – были в полной панике. […] Было задержано до 300 человек дружинников, после чего под командой лейтенанта из войск НКВД были направлены обратно в Ригу»[211]. Приходится констатировать, что война – это дело специально обученных людей с пулеметами и артиллерией, а не наспех собранных формирований.

Неизвестно, были ли бросок немецкого передового отряда 27–29 июня и демарш латышских националистов 27 июня как-то связаны между собой. Не исключено, что совпадение дня формирования группы Даша и начала мятежа в Риге не случайно. Можно предположить, что мятежники надеялись не только на свои силы в захвате и удержании столицы Латвии. Так или иначе, провалился и мятеж, и попытка немцев захватить Ригу кавалерийским наскоком.

Если попытку прорыва к Риге передового отряда Даша можно с высокой долей уверенности назвать провалом, то прорыв к Западной Двине XXXXI моторизованного корпуса выглядит уже совсем иначе. Несмотря на определенные шероховатости и частные неудачи, он показывает разницу между направлением главного удара и второстепенным участком фронта.

Итак, несмотря на то что начальник Генерального штаба германской армии Франц Гальдер об этом даже не подозревает, 27 июня корпус Рейнгардта стоит уже

в двух шагах от Екабпилса. В ночь с 27 на 28 июня немцы планируют сначала быстрым ударом захватить железнодорожный мост в 8 км северо-западнее Екабпилса. Переправа через Двину в самом городе будет тем самым открыта с тыла. Однако еще во время подготовки наступления мост подрывается советскими саперами.

Ввиду неудачи с железнодорожным мостом на городской мост нацеливается группа из состава «Охранной роты» 800-го полка особого назначения («Бранденбург»). В 4.30 «бранденбуржцы» начинают выдвигаться к мосту, чтобы захватить его быстрым ударом. Вслед за ними начинает движение рота 113-го полка, чтобы обеспечить необходимое огневое прикрытие «особой операции». Однако попытка захватить мост атакой «Бранденбурга» проваливается. В ЖБД 1-й танковой дивизии с досадой констатируется: «Северный берег и сам мост заняты крупными силами врага. 14 человек из состава группы погибают, в том числе ее опытный командир обер-фельдфебель Вернер, 7 человек ранены»[212].

Однако неудача с захватом мостов не ввела немцев в ступор. С помощью резиновых лодок была начата переправа, и был образован плацдарм. В противоположность Двинску серьезного сопротивления в Екабпилсе немцы не встречают. В ЖБД 1-й танковой дивизии отмечается: «Немедленно начатая переправа осуществляется без помех со стороны противника». Уже к вечеру 28 июня на плацдарме находились два батальона с тяжелым вооружением. Как это часто бывало в ходе войны, стороны по-разному назвали этот плацдарм. Каждая из сторон ассоциировала его с населенным пунктом на своем берегу реки. Немцы обычно говорили о Якобштадте (Екабпилсе), советская сторона писала о Крустпилсе, который был на северном берегу реки. Точно так же в сентябре 1941 г. на Днепре один и тот же плацдарм в советских документах проходил как каховский, а в немецких – как бериславский.

Прорыв немецких танковых соединений к Западной Двине произошел сразу в нескольких точках. В 9.45 утра 29 июня 6-я танковая дивизия внезапной атакой захватила плацдарм у Ливани. Здесь не было мостов через Западную Двину, но сам город был ценным узлом дорог. Однако части дивизии Ландграфа не смогли предотвратить подрыв мостов в самих Ливани (через р. Дубна).

Как наиболее маневренное средство против немецкого плацдарма была сразу же использована авиация. Вечером 29 июня в ЖБД XXXXI корпуса появляется запись: «В течение вечера противник предпринимает не скоординированные во времени и пространстве атаки на плацдармы, тем не менее удары с воздуха настолько усиливаются в плане числа и точности, что для наведения мостов при нехватке мостовых парков требуется организация истребительного прикрытия с перенесением аэродрома базирования в район чуть южнее переправ. Это требование может быть выполнено лишь слабыми силами истребителей»[213].

В это время авиация СЗФ действительно начала удары по переправам XXXXI корпуса. 63-й СБП 29 июня в составе 27 экипажей бомбил плацдарм у Екабпилса. 35-й СБП 16 самолетами СБ бомбил плацдарм и Левани. Один СБ 35-го полка взорвался в воздухе под огнем зенитной артиллерии противника. Противодействие истребителей противника не отмечалось. На тот момент немецкие истребители 1-го воздушного флота активно прикрывали Двинск, по неясным причинам над Екабпилсом их активность была куда ниже. В списке сбитых ни у I группы 54-й истребительной эскадры (JG54), базировавшейся на Шяуляй, ни у II группы 53-й эскадры (JG53) никаких побед в районе Екабпилса не числится. Более того, их нет за весь период с 25 июня по 6 июля 1941 г. Возможно, дело в погодных условиях. По крайней мере на советскую авиацию в этом районе они влияли: в 63-м СБП 7 экипажей из-за плохих метеоусловий вернулись на свой аэродром.

Прорыв к Екабпилсу (Крустпилсу) вывел командующего фронтом из равновесия. Вечером 29 июня он обрушивается на командующего 8-й армии с настоящим разносом. Он пишет Собенникову и его штабу: «Вы преступно оставили войска на произвол судьбы и укрываете свою шкуру. Для такой ответственной операции, как отход целой армии, нужно было составить план, отводить войска от рубежа к рубежу и крепко управлять отходом каждого соединения»[214].

В ЖБД Северо-Западного фронта отмечалось, что «отходящие соединения опаздывали, а противник упреждал и занимал основные места переправ через р. Зап. Двина»[215]. Отход действительно привел к серьезным потерям войск армии Собенникова. Выше уже упоминалось об окружении 90-й стрелковой дивизии. В оперсводке 8-й армии от 30 июня было сказано: «98 сп (10 сд) и 90 сд организационно не существуют. Разрозненные их подразделения влиты в состав 62 и 204 сп 10 сд»[216].

Тем временем в Екабпилсе немецкими саперами сооружается грандиозный временный мост через Западную Двину. К 30 июня он был построен. В ЖБД XXXXI корпуса не без гордости отмечается: «17.20 – завершено строительство моста у Якобштадта с привлечением 5 саперных рот, мостового парка б мостовых колонн. Его протяженность – 240 м, время постройки – 24 часа. Помехи со стороны вражеской авиации были существенными…»[217]. Для строительства такого крупного моста пришлось изъять у 1-й танковой дивизии сборный металлический мостовой парк типа «К». Он был встроен в 240-метровое сооружение. То есть дивизия Кирхнера была лишена возможности строить даже мини-мостики через ручьи и овраги в ходе дальнейшего наступления.

«Помехи» со стороны советской авиации были упомянуты совсем не зря. В ночь на 30 июня 1941 г. последовал приказ наркома обороны СССР № 0088, гласивший:

«В районе Якобштадт, Левани противник переправляется через реку Западная Двина силою до 2–3 пехотных дивизий, которые развивают успех на север и северо-восток. Двинск занимается частями противника. У станции Наумене переправа войск противника. 4 САД немедленно вылетать и атаковать противника, переправляющегося через р. Зап. Двину у Якобштадта и Левани и наступающего на северо-восток и север»[218].

Как мы видим, свое решение держать рубеж по Западной Двине Москва подкрепила приказом бить переправы с воздуха. Почему приказ был адресован 4 САД, понятно – она дислоцировалась в Эстонии и еще сохранила боеспособность. Приказом наркома переправу предписывалось бомбить с высоты 1000 м. Для СБ это было почти самоубийственно. Однако приказ был выполнен. Первым около пяти утра 30 июня 50-й СБП в составе 11 экипажей произвел разведку с бомбометанием с высоты 1000 м района Екабпилса и Ливенгофа. Час спустя 63-й СБП в составе 22 экипажей с высоты всего 850–970 м бомбил вражеские переправы у Левани (переправа б тд) и Екабпилса (переправа 1 тд). С этого задания не вернулись 2 СБ. 35-й СБП в составе 17 экипажей в то же время с высоты 1000 м бомбил мотомехчасти противника в районе Левани. Экипажи СБ отмечали сильный огонь зениток в районе целей. Многие самолеты вернулись с пробоинами.

В середине дня 30 июня удар был повторен. 50-й СБП в составе 8 самолетов вел разведку и бомбил переправы в районе Якобштадт с высоты всего 400–500 м. От атаки вражеских истребителей советские бомбардировщики ушли в облака. 35-й СБП атаковал их 1 °CБ с высоты 450 м. Полк потерял 3 самолета. 63-й СБП атаковал уже осторожнее, с 600—2200 м.

Также 30 июня к авиаударам по немецкой переправе у Екабпилса подключается авиация Балтфлота. На Крустпилс (и Екабпилс) отправляется 36 СБ и Ар-2 73-го бомбардировочного авиаполка ВВС КБФ, базировавшегося в Пярну. Он избежал избиения истребителями, но был встречен шквалом огня зенитных автоматов. В ЖБД 1-й танковой дивизии указывается: «Находящиеся под командованием командира 83-го легкого зенитного дивизиона силы этого дивизиона и 1-го батальона 3-го зенитного полка сбивают в течение дня 12 вражеских самолетов. Переправа по временному мосту проходит без помех»[219]. Эта заявка практически точно совпадает с реальными потерями 73-го полка ВВС КБФ – он потерял 30 июня 11 СБ. В ЖБД XXXXI корпуса называется другая цифра: «В течение дня над мостом были сбиты 19 вражеских бомбардировщиков». Скорее всего, эта цифра включает и потери ВВС Балтфлота, и ВВС фронта.

Судя по всему, события под Двинском, Екабпилсом и не слишком удачный отход 8-й армии заставили Ф. И. Кузнецова искать пути радикального решения проблемы. Одним из устойчивых мифов о сталинской эпохе является так называемая атмосфера страха, окутывавшая всё и вся. Якобы всеобщая запуганность мешала управлению войсками и сковывала инициативу командиров. Однако боевые действия на Северо-Западном фронте дают нам яркий пример такой инициативы, принятого без оглядки на возможные репрессии решения. Началось все с приказа Ставки ВГК № 0096, направленного в адрес Кузнецова 29 июня 1941 г. Под приказом стояли подписи Жукова, Тимошенко и самого Сталина. Фактически приказ № 0096 подводил итог боям за плацдарм у Двинска (Даугавпилса). В нем довольно точно указывалось направление наступления немцев:

«Противник против войск Северо-Западного фронта наносит главный удар на фронте Двинск, Якобштадт в общем направлении на Псков. Вспомогательный удар наносится через Ригу»[220].

Перед нами пример редкой в 1941 г. прозорливости. Как показали дальнейшие события, 4-я танковая группа действительно ударила на Псков. Сообразно этой вводной, Кузнецову предписывалось сосредоточить выделенные Ставкой резервы в тылу фронта, в районе Пскова, Острова, Новоржева и Порхова. Основной задачей этих резервов было, «опираясь на Псковский и Островский УРы, подготовить упорную оборону и прочно закрыть направление на Ленинград». То есть командованию Северо-Западного фронта из Ставки ясно дали понять, что следующим раундом сражения станет борьба за УРы на старой границе.

Несмотря на то что текущей задачей войск фронта оставалась оборона на рубеже Западной Двины, в заключительном разделе приказа № 0096 было сказано: «В случае отхода с рубежа р. Западная Двина принять все меры к сбережению войск фронта и организованному выходу их за УР». Далее перечислялись стандартные меры, предпринимаемые при отходе – уничтожение мостов, устройство заграждений и т. п. Это был даже не тонкий намек. Кузнецову ясно давали понять, что Ставка уже готова смириться с потерей рубежа по Западной Двине.

В середине дня 30 июня Кузнецов делает ход конем. Он докладывает в Ставку свое решение об отводе войск фронта на УРы старой границы. Мотивировал свое решение он следующим образом:

«Ввиду того, что сосредоточение 41 ск, реорганизация 22 и 24 ск, выдвижение 1 мк[221] могут быть закончены к исходу 3.7, а крупные силы противника на якоб-штадт-псковском и двинско-псковском направлениях могут подойти к УР на левом крыле фронта тоже к этому времени, а также быть и ранее, что создает угрозу уничтожения 8-й и 27-й армий по частям, – решил отказаться от удержания рубежа Зап[адной] Двины и, сохранив имеющуюся силу, начать отход на укрепленную полосу»[222].

Логику командующего фронтом можно понять. Есть все основания утверждать, что немалую роль в этом решении сыграли налеты на плацдармы. В разведсводке фронта от 30 июня 22.00 указывалось: «По данным Ленинградского военного округа, в 5.00 30.6.41 г. к району Екабпилс, Крустпилс, Ливани – движение крупных колонн танков (до моторизованного корпуса). На этом участке подготовлено несколько переправ через р. Зап. Двина»[223]. Отметим «в 5.00». То есть к моменту написания приказа у Кузнецова уже была эта информация. Своя авиация по итогам утренних налетов также докладывала:

«Концентрация танковых и механизированных частей пр-ка по левому берегу р. Западная Двина на участке Крустпилс. Танковыми и механизированными частями на этом участке забиты все шоссейные и грунтовые дороги»[224].

Из этого можно было сделать и, скорее всего, были сделаны вполне очевидные выводы. «Вскрытие» захваченных противником плацдармов на Западной Двине было уже делом времени. С них немецкие танки устремятся к Пскову и Острову. Пока войска на Западной Двине еще не скованы пехотой противника, можно их быстро отвести на Псковский и Островский УРы. Сейчас (т. е. 30 июня) это будет сделать проще, чем когда начнутся бои за переправы. Когда загремят выстрелы, дивизии будут отходить, преследуемые по пятам пехотой противника. Если сформулировать идею Кузнецова одной фразой, то она будет такой: «Дать бой за УРы на старой границе в группировке максимальной численности».

Такое решение одновременно означало отказ от продолжения борьбы за недавно приобретенные территории Прибалтики. Командующий фронтом вообще предлагал Ставке «оставить Эстонскую ССР, отведя часть сил СЗФ на уровень главного рубежа обороны к западу от Нарвы». Оборонять Эстонию можно было, по мнению Ф. И. Кузнецова, только свежими силами. Уже одно это делало решение комфронтом спорным и даже скандальным в глазах Москвы.

Вечером того же дня 30 июня Кузнецов направляет в войска приказ, направленный на реализацию плана отхода на старую границу. В нем он поделился своими опасениями относительно возможного следующего хода немцев: «Противник, по-видимому, стремится разорвать фронт на стыке 8-й и 27-й армии и не допустить отхода 8-й армии на восток с одновременным захватом укрепленных районов до отхода наших войск»[225].

Немцы действительно собирались «вскрыть» плацдарм у Екабпилса на стыке 8-й и 27-й армии. Кузнецов стремился отойти на старую границу быстрее, чем к ней выйдут немецкие танки. 8-й армии предписывалось начать отход на укрепленный рубеж в ночь с 30 июня на 1 июля 1941 г. 27-я армия должна была начать отход на сутки позже, сохраняя локтевую связь с соседом.

Тем временем Москва отреагировала на предложения Кузнецова. В Ставке, похоже, даже несколько опешили от радикальности принятых командованием Северо-Западного фронта мер. Уже 30 июня Г. К. Жуков директивой Ставки указал Ф. И. Кузнецову на неприемлемую спешку с отходом с Западной Двины на старую границу. Начальник Генштаба был краток, но предельно корректен:

«Вами приказ Ставки 0096 не понят. Сложившаяся обстановка требует в течение ближайших трех-четырех дней задержать противника на рубеже Зап [адной] Двины»[226].

Заметим, что задача удержания рубежа по реке даже Жуковым ограничивается по времени – «трех-четырех дней». То есть сама по себе идея отхода на УРы на старой границе принципиальных возражений в Москве не вызывала.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что идея отхода на старую границу уже витала в воздухе. Забегая вперед, можно сказать, что почти такое же решение было принято советским командованием в отношении войск Юго-Западного фронта.

В то время как командующего Северо-Западным фронтом одергивали из Ставки, войска фронта начали выполнять приказ об отходе на старую границу. Надо сказать, что этот период характеризовался исключительными трудностями в управлении войсками. Все распоряжения и приказы доставлялись как из армий в корпуса, так и из корпусов в дивизии исключительно делегатами связи. Технические средства в постоянно перемещающихся соединениях почти не использовались, а частично были и просто потеряны.

Рига была оставлена 1 июля. Хаупт описывает вступление немецких войск в столицу Латвии следующим образом: «Ни одного врага в городе уже не было. Советы ночью покинули Ригу. Латышское население заполонило улицы и приветствовало входящие немецкие войска как освободителей. Сам город являл картины ужасающих боев. Символы города – Орденский замок, Ратуша и церковь Святого Петера – пылали, как факелы»[227]. Учитывая, что бои между группой Лаша и частями 8-й армии шли только на прилегающих к мостам улицам, «картины ужасающих боев» были скорее следствием подавления мятежа националистов и обстрела города немецкой артиллерией.

Тем временем немцы 1 июля делают еще один «ход конем» – через Западную Двину возводится еще одна переправа, на этот раз для 6-й танковой дивизии у Ливани. Причем на руку немцам здесь то, что в дивизии Ландграфа были танки 35 (t) – они были легче «троек» и потому менее требовательны к грузоподъемности моста. Тем не менее понадобились дополнительные ухищрения, в ЖБД соединения отмечается «Мост слишком слаб для танков «Шкода», поэтому проводится его усиление, а танки максимально облегчаются». Наведению переправы препятствовали только налеты советской авиации: «С 2.00 [1 июня. – А.И.] регулярно каждые полчаса вражеские бомбовые удары, в 6.00 6 вражеских бомбардировщиков сбрасывают 40 бомб. Среди прочих сбрасываются бомбы с часовым механизмом. Потери невелики, сам мост не поврежден».

Противником немцев были все те же авиачасти 4-й САД. По Левани работали 6 экипажей 3-го СБП с высоты 2500 м. Они выполнили 25 самолето-вылетов и израсходовали 78 штук ФАБ-100 и 26 штук ФАБ-50. Пилоты утверждали, что «бомбы упали по мосту и [на] мотомехколонну, движущуюся по шоссе на восток, есть прямые попадания»[228].

В ЖБД XXXXI танкового корпуса указывалось: «Немедленно начавшейся переправе дивизии сильно мешают частые удары авиации противника. Одновременное использование при постройке мостов «Б» и «К» делает мост не совсем подходящим для переправы тяжелой техники, так что его приходится многократно чинить. Это замедляет переправу дивизии»[229]. Одним из «китов», на которых покоились немецкие «блицкриги», была совершенная техника, в том числе инженерная. Соответственно, благодаря успехам в постройке мостов в распоряжении командования 4-й танковой группы оказывается сразу три плацдарма, с которых можно развивать наступление к Пскову и Острову.

Нельзя не согласиться с выводом в разведсводке штаба Северо-Западного фронта от 1 июля: «Противник готовит наступление, имея основную группировку танков на участках: Екабпилс, Ливани и Двинск, Краслава. Наступление можно ожидать в ближайшие дни. Основной удар предположительно будет наноситься в направлении Мадона и вспомогательный – на Краслава»[230].

Ошибкой было только утверждение про «ближайшие дни». Фактически «вскрытие» плацдарма у Екабпилса началось еще 30 июня. К вечеру 202-я моторизованная дивизия оттесняется от него на север. Мотоциклисты и бронемашины разведбата захватывают в слегка поврежденном состоянии мост через реку Айвиексте у Лийограде. Через полтора часа, в 22.10, мост восстановлен и готов к использованию. Путь к Острову фактически оказывается открыт. Остается переправить танковый кулак для броска на него. В ночь с 30 июня на 1 июля через Двину переправляются танки дивизии Кирхнера. При этом встроенный в качестве одного из звеньев мост «К» ломается под танком. После 4 часов работы мост восстановлен, переправа продолжается.

В 8.00 1 июля штаб 12-го мехорпуса получает известия об отступлении 202-й моторизованной дивизии. Попытки восстановить положение успеха не приносят. В ЖБД 1-й танковой дивизии появляются записи: «Противник при поддержке танков атакует плацдарм 4-го разведбата (4 км северо-восточнее Лийограде). Атака отбита, уничтожено 2 танка», «Новая атака противника с севера на линию обороны 4-го разведбата. Мост находится под артобстрелом и бомбежкой. […] Атаки на плацдарм проводятся каждый раз небольшими силами и без координации». В этих условиях приказ на отход оказался как нельзя кстати – 12-й мехкорпус и так уже откатывался назад. В 14.00 1 июля этот отход стал официально разрешенным и организованным.

Войска 8-й армии начинают выполнять приказ на отход. С утра 1 июля командиром 11-го стрелкового корпуса Шумиловым были высланы в дивизии оперативные работники штаба в качестве делегатов связи. Они должны были передать распоряжение о переходе к прочной обороне по северному берегу р. Западная Двина. Не успели уехать в войска эти делегаты, как был получен приказ из штаба 8-й армии на отход на новый рубеж обороны. Причем отойти на него нужно было уже к вечеру 1 июля. В соединения вновь отправились делегаты связи, с новым приказом. Однако он был вручен с большим опозданием, утром следующего дня. В итоге дивизии 11-го корпуса начали отход на очередной рубеж только утром 2 июля.

Однако верховное командование еще надеялось отыграть назад решение Кузнецова. 1 июля последовала еще одна директива Ставки за подписью Жукова, в которой командованию Северо-Западного фронта предписывалось: «Народный комиссар обороны приказал провести активную операцию по ликвидации переправившегося на северный берег р. Зап[адная] Двина противника с целью прочно закрепиться в дальнейшем на северном ее берегу. Для проведения этой операции разрешается дополнительно использовать 163 мд первого мк и 112 сд из войск т. Ершакова».[231] 112-ю дивизию переподчиняли Северо-Западному фронту.

Приказ на возвращение позиций на Зап. Двине был продиктован робкой надеждой, что немцы еще не успели переправиться крупными силами и перейти к преследованию отходящих частей. Опять же советское командование знало, что мосты в Екабпилсе были подорваны, а в Ливани их никогда не было. Однако выполнять приказ уже было почти некому. Капитан Васильев записал в ЖБД 8-й армии: «Через делегатов связи приказ был доставлен соединениям и они издали свои приказы о наступлении, но по существу это была отписка, т. к. наступать было нечем и фактически этот приказ не был выполнен»[232].

В сущности, и Жуков, и Кузнецов в выборе двух стратегий делали допущения, которые делали каждый из планов весьма рискованным и вовсе не гарантирующим успех. Кузнецов исходил из того, что ему удастся отвести пехоту к Пскову и Острову до прорыва к ним подвижных соединений противника. Однако, даже имея фору, которую дала 2-я танковая дивизия под Расейняем, отходящие пешим маршем соединения 8-й армии не смогли выйти на Западную Двину раньше немецких танковых дивизий. Теперь этой форы не было. Плацдарм у Екабпилса был вскрыт, гонка к Острову уже началась. Возможности же воздействовать на немецкие подвижные соединения ударами с воздуха были уже весьма ограниченными.

Г. К. Жуков, в свою очередь, исходил из тезиса, что можно будет выиграть время до «вскрытия» плацдармов. Заметим также, что Москва оценивала противника в районе Екабпилса и Ливани в «2–3 пехотных дивизии». Поэтому Жуков настаивал на возврате линии Западной Двины. Однако у этого плана было два существенных недостатка. Во-первых, «вскрытие» уже состоялось и это сделали танки. Во-вторых, ожидание на рубеже Западной Двины снова привело бы 8-ю армию в тесные объятия немецкой пехоты. В истории 11-й пехотной дивизии дается следующая последовательность событий: «Дивизия через Бирзен и Даугзавас вышла к Двине 2.7 восточнее Фридрихштадта, не встретив достойного упоминания противника, она сразу же смогла сформировать плацдарм и начать строительство моста. Переправа была осуществлена 4.7»[233]. То есть уже 4 июля пришлось бы сражаться на рубеже Западной Двины с вязкой массой пехоты 18-й армии.

Наконец, если плацдарм 1-й танковой дивизии еще было возможно контратаковать, то плацдарм 6-й танковой дивизии у Ливани был фактически неуязвим. Он находился между Екабпилсом и Двинском и подобраться к нему было крайне затруднительно. Фактически командование фронта могло воздействовать на него только силами авиации. Налеты производились, но они не могли остановить переправу немецких танков и мотопехоты. Ситуация была даже хуже, чем могли себе представить Жуков и Кузнецов. На плацдарм у Екабпилса вслед за 1-й танковой дивизией уже вводилась 36-я моторизованная дивизия, способная поглотить все контратаки с запада.

Одним словом, ни решение Кузнецова («отходить»), ни решение Жукова («держаться, а потом отходить») не позволяли радикально изменить обстановку. В одном случае немецкие танковые дивизии, уже стартовавшие с плацдармов на Двине к «линии Сталина», выскочили бы к ней раньше маршевых колонн пехоты. В другом – соединения группы Гепнера просто оставили бы стрелковые дивизии позади, на рубеже Западной Двины, скованными подошедшей пехотой.

В реальности ни один из двух планов не проводился последовательно. Контрудар фактически не состоялся, отход был прерван. Одной 163-й моторизованной дивизии, введенной в бой под Резекне, на подступах к Двинску, было недостаточно для воздействия сразу на два корпуса 4-й танковой группы. Она могла лишь как-то сдерживать противника, прорывающегося с плацдарма под Двинском. К тому же эшелоны с танками 163-й дивизии задержались ввиду ударов с воздуха и организационных проволочек. Танки эти были по меркам 1941 г. весьма условным сокровищем (229 Т-26, 25 БТ-5 и 5 Т-37 на 25.6.41 г.), но даже они начали прибывать в Резекне только утром 3 июля.

Собственно, LVI корпус Манштейна на какое-то время стал аутсайдером – под Двинск советским командованием было стянуто больше войск, чем под Екабпилс и Ливани. В истории 8-й танковой дивизии отмечалось: «Когда вскоре после полуночи 2.7 началось наступление обеих боевых групп, шел непрерывный дождь, так что в течение нескольких минут все полевые дороги размыло, а стоявшие в стороне от дорог машины можно было вытащить только тягачами. Этого нового противника немецкие планы не учли. Авангарды обеих боевых групп встретились уже к 3.00 с серьезными сложностями в продвижении, а также с неожиданно упорным сопротивлением врага»[234].

Главную работу по прорыву к Пскову и Острову выполнили соединения XXXXI танкового корпуса Рейнгардта. Обе его дивизии наступали с плацдармов на Западной Двине, сбивая попадающиеся на пути советские части, иногда довольно упорные. В ЖБД 6-й танковой дивизии отмечается: «Продвижение останавливается перед Велозеном. Упорный противник с противотанковыми средствами и используемыми в качестве огневых точек 52-тонными танками оказывает яростное сопротивление. 3-я рота 4-го сп находит на поле боя после атаки более 60 убитых врагов, но не может взять ни одного пленного». Скорее всего, это были последние танки 2-й танковой дивизии Солянкина – больше в этом районе танкам КВ было взяться неоткуда. Сейчас тяжело даже представить себе, через что прошли экипажи этих танков. Марш от Ионавы, бои под Расейняем, отступление неведомыми путями к Западной Двине, переправа через нее и бои уже на ее северном берегу. При этом только мастерство механиков-водителей позволило КВ не остаться «скульптурой» на обочине где-то по дороге.

Надежда, которую питало советское командование на удержание противника на старой границе, вскоре рухнула. Из выдвинутого к Острову 1-го механизированного корпуса была сначала изъята 1-я танковая дивизия (еще до войны убывшая под Кандалакшу), затем 163-я моторизованная дивизия. Оставшейся одной 3-й танковой дивизии было, прямо скажем, недостаточно для эффективной обороны. Войскам Северо-Западного фронта удастся отыграться только под Сольцами и на Лужском рубеже.

Приграничное сражение для войск Северо-Западного фронта закончилось. 8-я армия впоследствии отходила в Эстонию, к Таллину, а частью сил – к Нарве и Кингисеппу. Из Таллина остатки 10-го стрелкового корпуса были эвакуированы по морю, в ходе так называемого Таллинского перехода. В боях от границы до Западной Двины ее войска понесли тяжелые потери. В составе 125-й стрелковой дивизии на 1 июля 1941 г. оставалось только 3916 человек. В 48-й стрелковой дивизии – 2079 человек[235]. Потери убитыми и пропавшими без вести 10-й стрелковой дивизии составили 6265 человек, 125-й стрелковой дивизии – 7809 человек, 48-й стрелковой дивизии – 3106 человек.

Соединения 11-й армии тоже были лишь бледной тенью тех, кто начал войну на границе. В заявке на перевозку 16-го стрелкового корпуса от 8 июля 1941 г. указывалась следующая численность его соединений: 5-я сд – 3630 человек, 23-я сд – 4500 человек, 33-я сд – 1100 человек, 188-я сд – 2220 человек[236]. Численность 126-й дивизии в явном виде не указывалась, но запрошенное количество вагонов в точности совпадало с числом запрошенных для 23-й дивизии. То есть скорее всего, 126-я сд насчитывала тоже около 4500 человек.

Чего же добилась группа армий «Север»? Собственно, соотношение сил сторон на Северо-Западном направлении предопределяло неуспех советских войск в Прибалтике. Разумеется, нельзя назвать безупречным ведение операций командованием Северо-Западным фронтом. Тем не менее фронту удалось избежать позорного провала с захватом Риги и переправ в городе местными националистами или же немецкими передовыми отрядами. Потеря Двинска (Даугавпилса) произошла все же под ударом целой танковой дивизии, которой противостояли не обладавшие эффективными противотанковыми средствами десантники. Тем не менее плацдарм под Двинском был достаточно плотно обложен, и прорыв немцев к следующему рубежу произошел все же с плацдармов у Екабпилса и Ливани. Их «вскрытие» объяснялось не какими-то эпическими провалами советского командования, а техническим превосходством противника. Немцам было по силам строить мосты большой грузоподъемности даже через такие реки, как Западная Двина.

С другой стороны, далеко не безупречными при внимательном рассмотрении оказываются действия германского командования. Весьма спорным представляется решение командования 4-й танковой группы на поворот главных сил XXXXI танкового корпуса навстречу подходящим советским резервам. Растаскивание «звездной команды» танковой группы Клейста легендарного мая 1940 г. по разным направлениям привело к некоторому разброду и шатанию. Элитная 1-я танковая дивизия Кирхнера оказалась под началом куда менее энергичных военачальников, чем в 1940 г. Отнюдь не все немецкие командиры и командующие обладали достаточными навыками вождения крупных механизированных соединений. Если бы на месте Гепнера был бы Клейст, то он бы не стал уделять так много внимания подходящей от Ионавы одной советской дивизии. Для парирования контрудара 2-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса было достаточно 6-й танковой дивизии и подходящих пехотных дивизий.

В случае стремительного прорыва обоих моторизованных корпусов 4-й танковой группы к Западной Двине участь 8-й армии была бы наихудшей из всех армий западных округов. Она оказалась бы отрезана от переправ в районе с недружественным населением. То, что этого не произошло, было большой удачей. Разумеется, постоянно так везти не могло. Поэтому следующим номером программы был быстрый прорыв немцами рубежа старой границы.

Как уже отмечалось, боевые действия в Прибалтике показывают, что даже приведение армий особых округов в боевую готовность не давало решения в условиях упреждения Красной Армии в развертывании. 125-я стрелковая дивизия под Таураге встретила противника отнюдь не одетыми только в подштанники бойцами и командирами, разбуженными в 4.00 артподготовкой противника. Части этой дивизии заблаговременно заняли позиции и даже находились вне воздействия первого артиллерийского удара немцев. Тем не менее оборона под Таураге была взломана 1-й танковой дивизией в короткий срок. Отражение советского контрудара под Расейняем дало даже большую задержку в продвижении к Западной Двине. Таким образом, простое приведение в боевую готовность с занятием позиций на границе не спасало армии прикрытия.

Собственно, именно многочисленные танки мехкорпусов стали средством спасения от полного разгрома. Вклад КВ 3-го мехкорпуса очевиден, но ВТ и Т-26 12-го мехкорпуса сказали свое слово. В своем докладе в Москву 11 июля 1941 г. начальник автобронетанкового управления Северо-Западного фронта полковник П. П. Полубояров писал:

«12-й механизированный корпус – в беспрерывных боях около 20 суток. Первоначально при Кузнецове вводился в бой крупными группами, но без пехоты, без взаимодействия с артиллерией и авиацией. В дальнейшем десятки раз вел частые контратаки и в основном вынес на себе всю тяжесть по прикрытию войск 8-й армии при ее беспрерывном отходе на север. В обеих дивизиях осталось до 80 совершенно изношенных танков и 15–17 бронемашин. Корпус, жертвуя собой, спасал пехоту от полного уничтожения и разгрома. Задачу выполнил хорошо, но сам обескровлен и требует немедленного отвода в тыл и доукомплектования»[237].

Действительно, как было показано выше, контратаки 12-го мехкорпуса сдерживали продвижение немецкой пехоты и вынуждали ее наступать в более плотных порядках. Вместе с тем нельзя не согласиться с Полубояровым в отношении ввода в бой танков без поддержки мотопехоты и артиллерии. В этом случае темп потерь был бы ниже, и 12-й мехкорпус сохранил бы боеспособность для боя на северном берегу Западной Двины.

Начать разбор происходившего в воздухе над Прибалтикой имеет смысл с донесения заместителя начальника 3-го Управления НКО СССР Ф. Я. Тутушкина, адресованного лично И. В. Сталину. Тутушкин писал:

«Вследствие неготовности частей ВВС ПрибОВО к военным действиям, нераспорядительности и бездеятельности некоторых командиров авиадивизий и полков, граничащих с преступными действиями, около 50 % самолетов было уничтожено противником при налетах на аэродромы.

Вывод частей из-под удара авиации противника не был организован. Зенитные средства обороны аэродромов отсутствовали, а на тех аэродромах, где эти средства были, не было артснарядов.

Руководство боевыми действиями авиачастей со стороны командиров 57, 7 и 8-й авиадивизий, а также штаба ВВС фронта и округа было поставлено крайне плохо, связь с авиачастями с начала военных действий почти отсутствовала.

Потери самолетов на земле только по 7-й и 8-й авиадивизиям составляют 303 самолета. Аналогичное положение по 6-й и 57-й авиадивизиям…

Перебазировка авиачастей на другие аэродромы проходила неорганизованно, каждый командир дивизии действовал самостоятельно, без указаний командования ВВС округа, посадку совершали где кому вздумается, в результате чего на некоторых аэродромах скапливалось по 150 машин. Так, на аэродроме Пильзино противник, обнаружив такое скопление самолетов, налетом одного бомбардировщика 25 июня с.г. уничтожил 30 самолетов…»

Слова, прямо скажем, довольно резкие. Следует отметить, что скучивание на одном аэродроме в значительной степени было следствием ограниченности аэродромного маневра. Кроме того, при сборе плотной группой на одном аэродроме с хорошей инфраструктурой легче было организовать работу дежурных звеньев и вообще прикрытие истребителями аэродрома, на котором базируются бомбардировщики. Общее утверждение Тутушкина о 50 %-ных потерях на аэродромах имеет смысл проиллюстрировать на нескольких конкретных примерах.

Оставленный на аэродроме бомбардировщик СБ-2. Летное поле было занято истребителями JG54.

Начнем с авиаполка, в котором действительно ровно 50 % матчасти было потеряно на земле. Это 21-й ИАП 6 САД, начавший воевать на самолетах И-16. К началу военных действий он имел 54 самолета, которые на протяжении 24 дней войны распределились следующим образом:

не вернулось с боевого задания – 1;

подбито и уничтожено противником на земле – 27;

разбито при посадке и на вынужденных – 15;

сдано в другие части – 6;

сдано в мастерские – 5;

итого – 54[238].

Так, свой первый комплект 21 ИАП практически полностью утратил за короткий промежуток времени. На фронт он вернулся только в августе, будучи перевооруженным на ЛаГГ-3. Полк с первого дня войны базировался в Риге. К сожалению, статистика имеется за 24 дня, а не за первую неделю войны. Однако большую часть потерь полк понес до начала июля 1941 г. Высокий уровень аварий и катастроф можно объяснить изношенностью матчасти.

Впрочем, с новыми самолетами тоже были свои проблемы. 29 июня командование 8-й САД произвело «ревизию» самолетов новых типов. В итоге по 15-му ИАП были представлены следующие данные: из имевшихся к началу войны 61 МиГ-3 в строю числились только б машин. Выяснилось, что 5 «мигов» погибли в бою, 10 передали в другие части, 2 разбиты в катастрофах, а остальные или были уничтожены ударами с воздуха, или их пришлось взорвать самим ввиду невозможности эвакуации. Так, на аэродроме Поцукай бросили сразу 13 исправных МиГ-3.

Почему это произошло? Первопричиной было быстрое смещение линии фронта. Без этого фактора самолеты бы прошли по графе «небоеготовые». Помимо отсутствия горючего, причиной оставления боевых машин могло стать отсутствие сжатого воздуха для запуска мотора. И дело тут не только в оборудовании аэродромов. Следует признать, что истребители МиГ в 1941 г. не были шедевром инженерной мысли. Одним из их недостатков по опыту эксплуатации в частях была «большая утечка воздуха» из пневмосистемы. При этом сам по себе запуск мотора требовал большого расхода воздуха высокого давления. Дело доходило до того, что из-за травления воздуха и его израсходования при пусках двигателя уже не работала пневмоперезарядка оружия МиГа.

Практически «под лупой» можно рассмотреть авиаполки 57-й авиадивизии полковника К. А. Катичева. Наличие и состояние матчасти соединения к началу войны см. в таблице. В числителе показано общее число самолетов, в знаменателе – неисправных.

Наличие матчасти 57-й САД на 22 июня 1941 г.

Всего 57-я САД насчитывала 224 боевых машины, из них 25 самолетов оставались к началу войны неисправными. Это были в подавляющем большинстве своем машины старых типов, условно новыми можно было считать Ар-2. Основу истребительных авиаполков составляли «Чайки» И-153, при заметной доле безнадежно устаревших И-15бис. Что же с ними произошло в первые дни войны? Статистика, приведенная в отчете штаба авиасоединения дает нам следующую картину (см. таблицу).

Потери самолетов 57 САД с 22 июня по 20 июля 1941 г.

С формальной точки зрения только 26 % самолетов авиадивизии было потеряно в результате налетов на аэродромы. Однако несомненно, что оставление боевых машин при перебазировании тоже частью объяснялось их повреждениями при налетах.

Авиация Северо-Западного фронта также оказалась заложником событий на сухопутном фронте. Прибалтика если и отличалась от других направлений, то только в худшую сторону. На аэродром Ораны 42-го ИАП 57-й САД уже в середине дня 22 июня въехали немецкие танки. Немцами здесь было заявлено захваченными 10–12 самолетов[239]. Перебазирование в район Вильнюса не спасло положения – до него немцы добрались на следующий день. Авиаполки 57-й САД были вынуждены перебазироваться в Двинск. Здесь удалось продержаться всего три дня – к Двинску танки Манштейна вышли уже 26 июня. Такая же картина наблюдается на других направлениях. Вот как в истории 21-й пехотной дивизии описывается захват Шяуляя 26 июня 1941 г.: «Хотя отступающим удалось взорвать очень значительный запас горючего, 40 частично готовых к взлету машин, находившихся на аэродроме, попали в руки атакующих»[240]. На Шяуляй базировалась 7-я САД. Аэродром Наневежис той же 7-й САД 27 июня был занят немецкой 1-й танковой дивизией. Это означало, что все поврежденные на земле и в воздухе самолеты дивизии стали трофеями немцев. Тем не менее именно ВВС Северо-Западного фронта оказывались едва ли не единственным средством противодействия развитию наступления XXXXI корпуса с плацдармов на Западной Двине. Именно их воздействие упоминается в немецких документах чаще всего.

Единственным «ружьем», которое «не выстрелило» на Северо-Западном фронте стала противотанковая артиллерийская бригада. Несмотря на то что ее действия принято оценивать достаточно высоко, в немецких документах данные о столкновениях с 9-й ПТАБР таковых соединений 4-й танковой группы отсутствуют. Ее позиции под Шяуляем были обойдены с фланга.

Оценивая действия войск Северо-Западного фронта в целом, язык не поворачивается назвать их провалом. Было бы странно ожидать от слабейшего из трех особых округов каких-то особых достижений. Тем более под ударом сразу двух танковых групп. Командование фронта сохраняло присутствие духа и даже проявляло определенную смелость и решительность (в вопросе отхода на старую границу).

В апреле 1941 г. в адрес командующего Западного особого военного округа Д. Г. Павлова была отправлена директива за подписями наркома обороны С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г. К. Жукова. В ней окончательно закреплялась подчиненная роль Западного фронта в первой операции войны. Об этом говорила даже вводная фраза, поясняющая задачу войск Павлова: «С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление». Ранее формулировка была другая – «по сосредоточении войск». То есть фронт лишался самостоятельности в выборе момента перехода в наступление. Сама задача была выдержана в том же духе: «Ударом левого крыла фронта в общем направлении на Седлец, Радом способствовать Юго-Западному фронту разбить Люблин-Радомскую группировку противника. Ближайшая задача фронта – овладеть районом Седлец, Луков и захватить переправы через р. Висла; в дальнейшем иметь в виду действия на Радом с целью полного окружения Люблинской группировки противника, во взаимодействии с Юго-Западным фронтом»[243]. Соседний фронт упоминался едва ли не в каждой фразе: «способствовать», «во взаимодействии».

Впрочем, Западный фронт все же получил самостоятельную задачу локального характера: «Для обеспечения главного удара фронта нанести вспомогательный удар в направлении Варшавы, с задачей захватить Варшаву и вынести оборону на р. Нарев».

Для проведения первой операции фронту выделялось 38 стрелковых дивизий, 10 танковых дивизий, 5 моторизованных дивизий, 2 кавалерийские дивизии и 35 полков авиации. Как мы видим, наряд сил авиации был урезан по сравнению с предыдущим вариантом, однако несколько увеличилось число стрелковых дивизий. Изменения в числе подвижных соединений были связаны с реорганизацией танковых войск. Выделенные для операции соединения по-прежнему распределялись между четырьмя армейскими управлениями: 3 А (6 сд), 10 А (7 сд), 13 А (10 сд, 4 тд, 2 мд) и 4 А (12 сд, б ТД, з мд, 2 кд).

Последние известные нам изменения были внесены в советский план первой операции «Соображениями…» от 15 мая 1941 г.

Наряд сил в сравнении с апрельской директивой заметно изменился, теперь для выполнения поставленных планом задач Западному фронту выделялись 31 стрелковая, 8 танковых, 4 моторизованных и 2 кавалерийские дивизии, а всего – 45 дивизий. Количество выделенных фронту стрелковых дивизий проседает до 31 штуки. Наряд сил авиации был также уменьшен до 21 полка. Для сравнения: Юго-Западному фронту по тем же «Соображениям…» от 15 мая выделялся 91 полк авиации и 122 дивизии.

Задача фронта была откорректированной версией апрельской директивы:

«С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление, ударом левого крыла фронта в направлениях на Варшаву, Седлец, Радом разбить Варшавскую группировку и овладеть Варшавой [способствовать] о взаимодействии с Юго-Западным фронтом разбить Люблинско-Радомскую группировкку противника, выйти на р. Висла и подвижными частями овладеть Радом [и обеспечить эту операцию со стороны Варшавы и Восточной Пруссии]»[244].

Генерал армии Д. Г. Павлов, командующий Западным особым военным округом.

По майским «Соображениям…» Западный фронт окончательно превратился в мальчика на побегушках для раздувшегося до размеров борца сумо соседа – Юго-Западного фронта. Если ранее формулировка была «иметь в виду действия на Радом», то в новой редакции город Радом уже нужно брать подвижными частями. Однако в любом случае этот вариант оказался не подписан, хотя и остался свидетельством тенденций в развитии советских военных планов. По иронии судьбы создателям планов вскоре придется импровизировать и радикально менять распределение сил между Западным и Юго-Западным фронтами.

При обсуждении материалов советского военного планирования часто возникает вопрос о наступательном характере планов первой операции. Из этого факта иногда делается поспешный вывод об агрессивном характере советского планирования и даже внешнеполитического курса. Однако в действительности у этого есть достаточно простое объяснение сугубо военного характера. Оборонительный план первой операции в общем случае дело бессмысленное. Мы не знаем реальных планов и направлений главных ударов противника. Если во время войны здесь как-то может помочь разведка, выявляющая группировку противника (с постоянными ошибками и просчетами, заметим), то в период подготовки первой операции группировка складывается «на ходу». Соответственно, создавать адекватное ей оборонительное построение собственных войск затруднительно. Целесообразнее иметь наступательный план и пытаться навязать противнику свою волю.

Планы прикрытия. Так же, как и в других округах, на период мобилизации и развертывания Красной Армии основным действующим документом для Западного фронта были планы прикрытия. В апрельской директиве наркома обороны и начальника Генштаба в адрес Д. Г. Павлова указывалось:

«В период отмобилизования и сосредоточения войск – упорной обороной, опираясь на укрепленные районы, прочно прикрывать наши границы и не допустить вторжения противника на нашу территорию»[245].

Это вовсе не означает, что незадолго до войны советское командование вдруг опомнилось и разработало оборонительный план первой операции. План прикрытия по-прежнему ограничивался периодом от объявления мобилизации или формального начала военных действий до развертывания главных сил.

Интересной особенностью плана прикрытия ЗапО-ВО является использование автотранспорта для развертывания соединений. Так, в нем указывается: «24-я и 100-я стр[елковые] дивизии перевозятся в первую очередь поэшелонно автотранспортом». Это были не единственные соединения, для выдвижения которых планировалось задействовать автомашины. Помимо них в плане присутствовала: «55-я стр[елковая] дивизия перебрасывается автотранспортом и по жел[езной] дороге». Возможно такие своеобразные решения были следствием «автобронетанкового» прошлого Павлова.

Позднее, уже после войны, бывший начальник штаба 4-й армии Западного фронта Сандалов написал: «Основным недостатком окружного и армейского планов являлась их нереальность». Однако это уже апостериорная оценка составленного до войны плана. С точки зрения сценария «внезапное нападение всеми силами» они действительно были нереальными. Если же примерять их к сценарию «война начинается, а главные силы сторон вступают в бой только спустя две недели», то планы прикрытия ЗапОВО вполне ему соответствовали.

Сандалов также пишет: «Неудачная дислокация 22-й танковой дивизии и неразумно запланированный выход дивизии в район Жабинка привели в первые часы войны к огромным потерям в личном составе и к уничтожению большей части техники и запасов дивизии».

В предвоенном докладе о ходе укомплектования танковых корпусов мы находим совсем другие оценки. Относительно упомянутой Сандаловым дивизии сказано: «22 ТД расквартирована Бресте в в/городке на базе 29 лтбр, размещение в каменных казармах и утепленных парках хорошее и обеспечивает нормальный ход боевой подготовки»[246]. Про 33-ю танковую дивизию 11-го мехкорпуса на той же странице доклада сказано, что ее личный состав размещен в «домах, сараях и конюшнях». Далее в отчете о размещении 22-й дивизии говорилось: «Красноармейцы размещены в казармах на двухъярусных нарах. Размещение удовлетворительное». У дивизии были даже учебные классы. Про другие соединения в докладе звучали такие слова: «Остальной состав располагается в землянках» или «Красноармейцы размещены стесненно». Не редкостью при таком размещении были трехъярусные нары. Для размещения других танковых частей ЗапОВО использовались конюшни, манеж, синагога и даже «бывшая тюрьма».

Если бы план прикрытия вводился в том варианте, для которого он изначально предназначался, то 22-я танковая дивизия благополучно вышла бы на исходные позиции. Просто потому, что немецкая артиллерия по сценарию использования планов прикрытия еще не должна была выйти на позиции и тем более оказаться в готовности к открытию огня. Аналогом этой ситуации может быть объявление войны и ввод в действие планов прикрытия сразу после сообщения ТАСС от 14 июня 1941 г. Реально 15 июня 22-я дивизия могла без помех проделать тот путь, на который сетовал Сандалов.

Однако события развивались совсем не так, как планировали в штабах особых округов и Генеральном штабе Красной Армии. Приняв решение напасть на СССР, немецкое командование приложило все усилия для обеспечения внезапности нападения. Предназначенные для проведения «Барбароссы» войска были разбиты на шесть эшелонов. В первых четырех эшелонах на восток перебрасывались только пехотные дивизии. Крупные массы пехоты без бронетехники выглядели как безобидный заслон на востоке для прикрытия готовящегося вторжения в Англию. Советскому руководству не предъявлялось никаких ультиматумов, и однозначного вывода о планах противника из донесений разведки весной 1941 г. не просматривалось.

На земле. В то время как на территории «Генерал-губернаторства» (оккупированной немцами Польши) происходило накопление германских войск, части Западного особого военного округа вели боевую учебу и получали новую технику. В связи с этим любопытно отследить темпы поступления танков Т-34 и КВ в Западный особый и Киевский особый округа соответственно в последние предвоенные месяцы[247]. В период с января до апреля безусловным лидером по получению новой техники было юго-западное направление. Киевский особый и Одесский округа получили за первые четыре месяца 1941 г. 187 КВ и 302 Т-34. За этот же период Западный особый военный округ получил всего 2 КВ и 74 Т-34. Однако с мая ситуация резко изменяется. С 1 мая

по 21 июня 1941 г. Киевский особый округ получил 40 КВ и 101 Т-34, а Западный особый округ – 20 КВ и 292 Т-34. Как мы видим, в Белоруссию было отправлено почти в три раза больше «тридцатьчетверок», чем на Украину. Причем из этого числа 138 Т-34 поступили в округ Д. Г. Павлова только в июне 1941 г. В этом месяце Киевский особый округ вообще не получал «тридцатьчетверок», 100 % поступления с заводов шло в Белоруссию. Отчетливо просматривается активная «накачка» западного направления новой бронетехникой в последние предвоенные недели. Распределение техники по округам находилось на личном контроле начальника Генерального штаба КА Г. К. Жукова. Это заставляет выдвинуть предположение, что Георгий Константинович, чувствуя приближение войны, решил усилить опасное направление хотя бы за счет новых танков.

По данным на 1 июня 1941 г., в Западном особом военном округе было 97 танков КВ (75 КВ-1 и 22 КВ-2) и 228 Т-34 (203 линейных и 25 радийных)[248]. В июне к ним прибавились 20 КВ-2 и 138 Т-34. 20 КВ-2 или, как его тогда называли «КВ с большой башней», были отгружены 17 июня в адрес 29-й танковой дивизии. Но, скорее всего, далеко не все эти машины добрались до соединения. Из 138 «тридцатьчетверок» июньской отгрузки 24 танка получила 29-я танковая дивизия 11-го механизированного корпуса и 114 танков – 6-й механизированный корпус. На 22 июня 1941 г. в последнем числилось 238 Т-34, т. е. почти половину своих «тридцатьчетверок» он получил буквально в последние предвоенные недели. Более того, большую часть Т-34 корпус Хацкилевича получил только в мае – июне 1941 г. На 1 апреля 1941 г. в 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса уже было 63 КВ и 70 Т-34, в 7-й танковой дивизии – 29 КВ и ни одного Т-34. За апрель корпус получил только 24 Т-34. Понятно, что такие темпы поступления матчасти не лучшим образом отразились на освоении новых танков личным составом. Справочные данные об укомплектованности мехкорпусов, ставших главными игроками разыгравшегося вскоре сражения, см. в Приложении.

Знаковым мероприятием предвоенного периода стало формирование специальных противотанковых бригад. Не в последнюю очередь это было связано с осознанием ограниченных возможностей широко распространенной в РККА 45-мм противотанковой пушки. По замыслу командования противотанковые бригады должны были стать высокоподвижными резервами, способными быстро выдвинуться в направлении главного удара противника и усилить оборону стрелковых и танковых частей. Также они могли использоваться для прикрытия фланга собственного наступления – за счет подвижности они могли не отставать от вырвавшихся вперед мехкорпусов. Формировались бригады в большой спешке и их состояние к июню 1941 г. было далеко от идеального.

Состояние противотанковых бригад ЗапОВО на 13 июня 1941 г.[249]

Иначе как чудовищным состояние противотанковых бригад ЗапОВО назвать не получается. Как по численности личного состава, так и по численности транспортных средств они сильно не дотягивали до штата. Фактически их подвижность можно охарактеризовать как нулевую. Для противотанкового подразделения это ключевая характеристика. Его задачей является быстрое выдвижение на выявившееся направление удара вражеских танков. Не имея транспортных средств, бригады не могли этого сделать чисто физически. Приходится констатировать, что формирование противотанковых бригад в Западном особом округе было провалено.

Надо сказать, что в очередном донесении начальнику Генерального штаба Г. К. Жукову от 13 июня 1941 г. о ходе новых формирований Военный совет округа никак не комментировал ситуацию по боеспособности противотанковых бригад. Все было очевидно из прилагавшейся к донесению ведомости об их укомплектованности личным составом и материальной частью. Было лишь отмечено, что «Низкий процент укомплектованности рядовым составом объясняется медленным поступлением призывного контингента»[250]. Видимо, какие-то надежды возлагались на поступление транспорта по мобилизации. Однако тягачами из сельскохозяйственных тракторов противотанковые бригады не могли удовлетвориться.

К чести Военного совета округа нужно сказать, что Павлов и его непосредственные подчиненные не стали ждать милостей от Генштаба. Позднее бывший член Военного совета ЗапОВО корпусной комиссар А. Я. Фоминых писал Л. 3. Мехлису:

«…у нас были организованы 3 противотанковых бригады. Но в бригады не было дано ни одного трактора. Лошади им не положены. Что же это за часть, которая имеет матчасть, но не может ее передвигать! И только в последнее время было разрешено по нашему ходатайству взять трактора из стрелковых дивизий, а артиллерию стрелковых дивизий перевести на конную тягу (там, где брались трактора). Перекантовка тракторов из стрелковых дивизий происходила в июне месяце самым энергичным порядком и к началу войны ПТБр были в основном тракторами укомплектованы»[251].

Однако в любом случае лучшее, что можно было изъять из стрелковых дивизий для укомплектования противотанковых бригад, это все тот же СТЗ-5, он же СТЗ-НАТИ. Соответствующей задачам подвижности он противотанковым бригадам дать не мог.

В небесах. В начале 1940 г. ВВС Западного особого округа насчитывали 23 авиаполка и 15 отдельных разведывательных эскадрилий. Больно ударившая по престижу РККА Зимняя война заставила оголить даже жизненно важное Западное направление. В январе – феврале 1940 г. из состава ВВС округа убыли 15 авиаполков и 5 разведэскадрилий. Положительным моментом таких «командировок» стало получение авиасоединениями боевого опыта. На этом фоне в 1940 г. развернулась масштабная реорганизация авиации Красной Армии. Авиация была приоритетным направлением развития Вооруженных Сил СССР в предвоенные годы. Задачей, которую поставил Сталин наркому обороны и начальнику Генштаба, было «доведение до 20 000 самолетов в строю» ВВС Красной Армии. В феврале 1940 г. Военно-Воздушные силы СССР насчитывали 149 авиаполков. К 1 января 1941 г. их было уже на сотню больше – 249. Значительный рост авиачастей заставил перейти на дивизионную структуру авиации. Создавались истребительные (ИАД), бомбардировочные (БАД) и смешанные (САД) авиадивизии.

В рамках этой амбициозной программы усиления авиации с февраля по октябрь 1940 г. в ЗапОВО было сформировано 23 новых авиаполка и 3 окружные школы пилотов. К 1 мая 1941 г. округ располагал 13 авиаполками старого формирования и 23 – нового формирования. В их числе было 13 истребительных полков, 13 бомбардировочных, 2 разведывательных и 2 резервных. Кроме того, еще б бомбардировочных полков было в составе 3-го авиакорпуса дальней авиации. Как мы видим, при общем возрастании числа авиаполков в 1,7 раза в ЗапОВО 60 % авиачастей были из числа новых формирований.

Истребитель МиГ-3 выруливает на взлет. Освоение новых истребителей стало долгим и трудным делом

Если же взять лупу и посмотреть на конкретные авиасоединения, то картина получается еще ярче. В 9-й САД – один истребительный полк старого, три – нового формирования, единственный бомбардировочный полк был старым, участвовавшим в боевых действиях на финском фронте. Новые полки имели нумерацию больше сотни: 124, 126 и 129-й. В 10-й САД три полка старых, один истребительный авиаполк – «сотый», формирования 1940 г. В 11-й САД два полка были сформированы в 1940 г., один полк бомбардировщиков – старый, участник финской кампании. В 12-й БАД из шести полков только один был старого формирования, воевавший на P-Z в финскую. В 13-й БАД из пяти полков четыре формировали с 1940 г. Недостатки столь стремительного роста авиации округа были очевидны еще до войны. Как отмечалось в майском докладе 1941 г. по ВВС ЗапОВО, формирование за счет внутренних ресурсов округа «привело к разжижению кадров, выдвижению молодых, малоопытных и слабо подготовленных летчиков на командные должности»[252].

Подготовка командного состава авиасоединений ЗапОВО также была различной. Оценка командиров дивизий по подготовленности перед войной была следующей:

полковник Аладенский (12 БАД), полковник Белов (1 °CАД), полковник Ганичев (11 САД) – хорошо;

генерал-майор Черных (9 САД), генерал-майор Полынин (13 БАД), полковник Туренко (59 АД) – удовлетворительно;

генерал-майор Захаров (43 ИАД), полковник Татаношвили (60 АД) – слабо.

Почему большинство хорошо подготовленных командиров были полковниками, а генералы, напротив, не блистали, объяснить трудно. Тем не менее это так.

Слабым местом новых формирований также был авиапарк. Учебных УТИ-4, УСБ не хватало для обучения большого числа пилотов. Вместе с тем нельзя не отметить, что новые формирования ЗапОВО были неплохо обеспечены вспомогательной техникой. Укомплектованность бензозаправщиками, компрессорами, стартерами и подъемными кранами была около 100 % и даже иногда превышала эту цифру. При этом речь шла о сотнях машин, одних бензозаправщиков в авиачастях ЗапОВО было свыше 300 штук.

Помимо организации важнейшим элементом, определяющим эффективность действий ВВС, является система базирования. Формально аэродромная сеть ЗапОВО включала 230 аэродромов, в том числе 180 аэродромов для современной скоростной авиации. Однако по состоянию на 22 июня авиачасти ЗапОВО не были размазаны по 230 (или даже 180) аэродромам на большую глубину. Ситуация же с аэродромной сетью у границы была достаточно напряженной. Еще по итогам инспекторской проверки аэродромов округа в апреле 1941 г. было сказано: «На летний период будет временно выведен из строя 61 аэродром, на которых намечено строительство взлетно-посадочных полос, в том числе 16 основных аэродромов, на которых сосредоточены запасы частей округа. В Западной Белоруссии (западнее меридиана Минск) из 68 аэродромов под строительство полос занимается 47 аэродромов, из них 37 полос строится на существующих аэродромах, 13 аэродромов занимаются для работы на летний период (лагеря) и остаются свободными 18 аэродромов»[253].

Таким образом, маневр авиации ЗапОВО был изначально сужен, еще по принятым к исполнению весной 1941 г. планам строительства бетонных ВПП. Начало строительства в ЗапОВО сделало кошмар реальностью:

«Несмотря на предупреждения о том, чтобы ВВП строить не сразу на всех аэродромах, все же 60 ВПП начали строиться сразу. При этом сроки строительства не выдерживались, много строительных материалов было нагромождено на летных полях, вследствие чего аэродромы были фактически выведены из строя. В результате такого строительства аэродромов в первые дни войны маневрирование авиации было очень сужено и части оказывались под ударом противника»[254].

Помимо объективных факторов имелись и субъективные. Как отмечалось в отчете штаба ВВС Западного фронта, написанном по итогам боев: «На дислокацию авиации ЗапОВО к началу войны сильно повлиял испанский опыт, который усиленно насаждал тогдашний командующий ВВС округа Копец, растыкивая истребительную авиацию по всей границе, без глубины»[255]. В условиях статичного, малоподвижного фронта, характерного для Испании, это, может быть, было неплохим решением. В условиях маневренного сражения, навязанного советским войскам в Белоруссии группой армий «Центр», приближение аэродромов к границе было злом.

Завершая разговор об авиасоединениях Западного особого округа, хотелось бы остановиться на системе управления и подчинения полков и дивизий. К началу войны советская фронтовая авиация, предназначенная для совместных действий с сухопутными войсками, была представлена собственно фронтовой, армейской и войсковой авиацией. В современном понимании этого термина к «фронтовой авиации» относятся все три группы. Поэтому целесообразнее называть фронтовую авиацию 1941 г. фронтовой группой авиации. Армейская авиация в составе смешанных авиационных дивизий подчинялась непосредственно армиям, точнее командующим ВВС общевойсковых армий. Фронтовая группа авиации, состоявшая из истребительных и бомбардировочных авиационных дивизий, подчинялась командованию фронта. Войсковая авиация – это корректировочные эскадрильи и эскадрильи связи на самолетах У-2.

В приложении к конкретному Западному особому военному округу это означало следующее. Три авиасоединения (9, 10 и 11 смешанные авиадивизии) находились в подчинении командующих 10, 4 и 3-й армий соответственно. В прямом подчинении командования фронтом оставались 12-я и 13-я бомбардировочные дивизии, 43-я истребительная авиадивизия, 3-й авиакорпус (двухдивизионного состава) дальней авиации и ряд отдельных полков.

Подобная схема фактически распыляла силы ВВС фронта, размазывая половину боевых самолетов по армиям. Командование фронта не имело возможности осуществить массирование ВВС в своих руках на важнейшем направлении. В отражении удара противника или в поддержке контрудара могла принять участие авиация армии, в полосе которой происходили эти события и авиация фронта. В это же время на более спокойных участках фронта подчиненная армиям авиация бездействовала или занималась решением малозначительных задач. От этого ушли только в мае 1942 г., когда были созданы воздушные армии. Они объединяли все авиадивизии фронта в одну организационную структуру и облегчали маневр авиацией и в наступлении, и в обороне.

Так сложилось, что во времена «холодной войны» соревнование между двумя системами проходило, к счастью, не на поле боя, а в конструкторских бюро и в заводских цехах. Производилось вооружение, которое вскоре становилось политическим аргументом в противостоянии сверхдержав. Достаточно вспомнить хрущевское высказывание «мы производим ракеты, как сосиски». Новые средства нападения порождали новые средства защиты – перехватчики, ракеты и радиоэлектронные средства. Напряженное соперничество в технической сфере порождало ревнивую и скрупулезную систему защиты своих секретов. Все это привело к выдвижению ВПК на передовую линию «холодной войны». Побочным эффектом этого явления стал весьма своеобразный взгляд на события прошлого. Соперничество сегодняшнее требовало воспевания успехов в этом соперничестве вчера.

За примерами далеко ходить не надо. Академик Самсонов писал в изданной в 1980 г. 50-тысячным тиражом книге о войне: «В 1940 г. начался выпуск тяжелых танков КВ и средних танков Т-34, лучших тогда в мире по своим боевым качествам»[256]. Ему вторит В. А. Анфилов: «Танк Т-34 на протяжении всей войны был лучшим танком в мире»[257]. Вопрос о том, как с такими замечательными танками мы дошли до катастрофы 1941 г., повисал в воздухе.

Однако еще осенью 1940 г. по результатам испытаний танка Т-34 были сделаны следующие малоутешительные выводы:

«В представленном на испытания виде танк Т-34 не удовлетворяет современным требованиям к данному классу танков по следующим причинам:

А. Огневая мощь танка не может быть использована полностью вследствие непригодности приборов наблюдения, дефектов вооружения и оптики, тесноты боевого отделения и неудобства пользования боеукладкой.

Б. При достаточном запасе мощности двигателя и максимальной скорости, динамическая характеристика танка подобрана неудачно, что снижает скоростные показатели и проходимость танка.

В. Тактическое использование танка в отрыве от ремонтных баз невозможно, вследствие ненадежности основных узлов – главного фрикциона и ходовой части».

Также серьезным недостатком как Т-34, так и КВ был недостаточный ресурс двигателя В-2. Гарантийный срок в 100 часов для маневренных сражений был явно недостаточен.

Помимо танков, безудержному восхвалению подверглась авиатехника. В 12-томной «Истории Второй мировой войны» утверждалось:

«Новые советские боевые машины по своим летнотехническим данным были на уровне требований времени, а некоторые – лучшими в мире. Например, МиГ-3 превосходил по боевым характеристикам самолеты такого же типа Англии, США и Германии»[258].

Заметим, что сравнивается самолет не только с авиацией тогдашнего противника, Германии, но и с потенциальными противниками «холодной войны» – США и Англией. Реактивные МиГи были основой ВВС СССР, и репутация КБ Микояна должна была быть безупречной. Можно даже сказать, что ВПК в целом был священной коровой советской историографии. Однако одновременно возникали трудности с объяснением неудач лета 1941 г. Появилась легенда о «спящих аэродромах», на которых прекрасная техника была уничтожена одним ударом.

Более очевидный тезис «Может быть, новые самолеты не были так хороши, как нам рассказывают?» оказался обойденным. Нора признать, что в действительности продукция советских военных заводов 1941 г. была далека от идеала.

Западного особого военного округа проблемы с самолетами новых типов касались самым непосредственным образом. В докладной записке начальника 3-го отдела ЗапОВО П. Г. Бегмы секретарю ЦК КП (б) Белоруссии П. К. Пономаренко от 17 июня 1941 г. указывалось:

«Истребительные авиационные полки 9 смешанной авиационной дивизии – 41, 124, 126 и 129 для перевооружения получили 240 самолетов МиГ-1 и МиГ-3.

В процессе освоения летно-техническим составом самолета МиГ-1 – МиГ-3 по состоянию на 12.6.41 г. произошло 53 летных происшествия. В результате этих происшествий полностью разбито и ремонту не подлежит 10 самолетов, 5 требуют заводского ремонта и 38 самолетов требуют крупного ремонта в авиационных мастерских. Итого выведено из строя 53 самолета.

По различным заводским дефектам самолета и мотора временно непригодны к эксплуатации свыше 100 самолетов. Таким образом, в настоящее время на все полки 9 смешанной авиадивизии имеется исправных 85–90 самолетов на 206 летчиков, вылетевших на самолетах МиГ-1 и МиГ-3»[259].

Такая, прямо скажем, неприглядная картина требовала разъяснений. Один из ответов читатели уже могут дать с ходу – в 9-й САД три истребительных полка из четырех были нового формирования. При этом учились они на И-16 и И-153, по состоянию на 1 октября 1940 г. в 9-й САД не было ни одного нового самолета. Однако также новые машины преследовали серьезные технические проблемы. Товарищ Бегма не поскупился на их описание. Неисправности были в основном следствием производственных дефектов моторов МиГов. Они же были причиной ряда аварий в воздухе. Однако помимо промахов производственников сама конструкция нового истребителя оставляла желать лучшего. МиГи были отнюдь не подарком даже для не избалованных легкими в управлении самолетами пилотов ВВС РККА. Бегма привел мнение одного из опытнейших летчиков округа, летавшего на истребителях 11 лет, командира 124-го полка майора Полунина. Он высказался о МиГах следующим образом:

«Самолет на пилотаже требует большого внимания, т. к. при малейших некоординированных действиях летчика самолет немедленно срывается в штопор, а вывод из штопора сложен и для этого понадобится много высоты. На посадке самолет не терпит даже малейших ошибок летчика в технике пилотирования. Самолет держится только на моторе, а мощность мотора АМ-35а для этого самолета недостаточна.

[…]

Опыт освоения и выполнения задач на боевое применение показывает, что самолет МиГ-1 – МиГ-3 рассчитан на летчика, имеющего оценки техники пилотирования на самолете И-16 не ниже «хорошо». Среднему летчику овладеть техникой пилотирования на самолете МиГ-1 – МиГ-3 трудно и не без риска для жизни».

Сложность пилотирования новых истребителей и многочисленные производственные дефекты порождали недоверие к самолету. Причем это касалось как рядовых летчиков, так и командиров соединений. На момент написания доклада сам командир 9-й авиадивизии генерал-майор Черных вылетал на МиГе всего два раза, в марте 1941 г. Одна из двух посадок генерала – летчика граничила с поломкой. Имея такой, безусловно, отрицательный опыт, что он мог требовать от своих подчиненных? Тем более из новых полков.

Так или иначе, боевой потенциал 9-й авиадивизии был существенно снижен «детскими болезнями» новой техники. Возможно, часть вышедших из строя истребителей была отремонтирована к началу войны. С другой стороны, список летных происшествий также мог пополниться новыми случаями. Таким образом, формально многочисленная авиадивизия генерала Черных могла выставить в случае войны менее сотни новых истребителей.

По состоянию на середину мая 1941 г. к изучению боевого применения МиГов 9-я САД еще не приступала. Когда же началась боевая учеба, они преподнесли немало неприятных сюрпризов. Неважные пилотажные качества новых истребителей усугублялись недостатками вооружения. В том же докладе П. Г. Бегмы отмечалось: «При пристрелке пулеметов БС в апреле-мае месяцах с.г. большинство пулеметов по различным заводским дефектам совершенно не стреляли». У МиГа оставались еще 7,62-мм пулеметы ШКАС, но и с ними не все было в порядке. Так, еще до войны в докладе о состоянии 9-й САД в качестве серьезного недостатка новой матчасти указывалось: «Установки пулеметов ШКАС заводом № 1 не отлажены, в результате пулеметы не стреляют или дают сплошные задержки»[260]. Предвоенные оценки были вскоре подтверждены опытом войны. В отчете штаба ВВС Западного фронта за 1941 г. прямо указывалось, что стрелковое вооружение новых самолетов давало большое количество отказов. В отношении истребителей Микояна отмечалось: «На самолетах МиГ-3 на первых сериях были плохо подогнаны головки питания к пулеметам ШКАС, рукава питания к головкам и не отработана синхронная передача». Вкупе с проблемами с 12,7-мм БС неотработанная подача на 7,62-мм ШКАС делала МиГи «голубем мира». В связи с этим трудно осуждать генерала Черных за накопление на аэродромах двух комплектов самолетов – старых и новых. В случае войны выбор между скоростным «голубем мира» и медлительной, но способной стрелять «чайкой», был однозначен. К тому же за время формирования с 1940 г. летчики «100-х» авиаполков 9-й САД старую матчасть все же освоили, в том числе боевое применение.

Впрочем, со старой матчастью тоже были свои проблемы. В 33-м авиаполку 10-й САД остались пожилые «ишачки» – истребители И-16 тип 5 выпуска 1936–1937 гг. Они постоянно выходили из строя из-за сильной изношенности. О «чайках» 123-го авиаполка той же авиадивизии было сказано: «Самолеты И-153 М-63 – в хорошем состоянии, из-за конструктивных недостатков мотора М-63 боевое применение ограничено»[261]. Пожалуй, самых добрых слов перед войной заслужили бомбардировщики СБ. Также полки СБ авиадивизий ЗапОВО в большинстве своем имели боевой опыт финской войны.

Вообще читая сухие формулировки «совершенно не стреляли», «дают сплошные задержки» и «трудно и не без риска для жизни», остается только позавидовать мужеству тех, кто воевал на этой технике.

В предполье. Самым амбициозным предвоенным проектом стали не бетонные ВПП на аэродромах и даже не перевооружение армии на самозарядные винтовки. Им стало строительство укреплений на новой границе, получивших неофициальное наименование «линия Молотова». УРы (укрепленные районы) на новой границе начали строиться с 1940 г. Рекогносцировка границы на предмет строительства УРов началась под руководством лучших советских инженеров-фортификаторов, в том числе генерала Д. М. Карбышева, уже осенью 1939 г. Как правило, укрепрайон по фронту достигал 100–120 км и состоял из 3–8 узлов обороны. Каждый узел обороны состоял из 3–5 опорных пунктов. Узел обороны укрепрайона занимался отдельным пулеметно-артиллерийским батальоном. Система УРов на новой границе получила неофициальное наименование «линия Молотова». Она должна была стать созданной по последнему слову тогдашней фортификационной техники системой линии обороны, надежной опорой приграничных армий. Доты на «линии Молотова» были защищены стенами толщиной 1,5–1,8 м, а толщину перекрытий до 2,5 м. Если лишь небольшая часть ДОС «линии Сталина» на старой границе была артиллерийской, то на «линии Молотова» орудиями калибра 76,2 мм и 45 мм предполагалось оснастить почти половину сооружений. Артиллерийское вооружение имелось не только в большем количестве, но и в лучшем качестве. Высокую оценку немцев впоследствии получили шаровые установки 76,2-мм капонирных орудий Л-17, эффективно защищавшие гарнизоны артиллерийских дотов от огнеметов. Кроме того, УРы «Линии Молотова», помимо 45-мм и 76,2-мм орудий, установленных в дотах, имели и собственные артиллерийские части с гаубичной артиллерией.

«Линия Молотова» могла сыграть важную роль в начальный период войны при выполнении двух условий. Во-первых, она должна была быть достроена, а, во-вторых, УРы должны были быть заняты войсками, а не только гарнизонами сооружений. Однако хотя УРы ЗапОВО были в достаточно высокой степени готовности, число построенных и боеготовых сооружений было невелико (см. таблицу). Также не все из построенных ДОС успели вооружить.

Укрепленные районы ЗапОВО

Хотя по плану Брестский УР не должен был быть самым сильным, фактически в июне 1941 г. он был лидером по числу построенных сооружений. Однако не все построенные доты были обсыпаны и замаскированы. Отсутствие земляной обсыпки не только демаскировало бетонные коробки, но и оставляло снаружи трубы подходивших к ним кабелей. Впоследствии трубы коммуникаций стали «ахиллесовой пятой» многих дотов, позволявших немцам подрывать их или вводить внутрь сооружений огнеметы.

До начала войны тем временем оставались уже считаные дни. Бесконечно водить за нос советское военное и политическое руководство немцы, разумеется, не могли. Сообщения разведки становились все тревожнее. Получив в ответ на сообщение ТАСС от 14 июня гробовое молчание, Сталин принял решение нажать «красную кнопку», запускающую процесс развертывания войск Красной Армии. В приложении к особым округам нажатие «красной кнопки» означало выдвижение соединений из глубины построения войск округа. «Начиная с середины июня 1941 г. по решению командующего ЗапОВО генерала армии Д. Г. Павлова 21, 47 и 44-й стрелковые корпуса начали выдвижение из районов постоянной дислокации, удаленных на 400–600 км от границы (Полоцк, Витебск, Лепель, Смоленск, Могилев, Бобруйск), ближе к границе в районы, удаленные от нее на 100–300 км (Лида, Барановичи, Минск)»[262]. Приказ на выдвижение ближе к границам 47-го стрелкового корпуса был отдан руководством ЗапОВО 21 июня 1941 г. Однако «красная кнопка» была нажата немцами намного раньше, и опередить их в выдвижении к границе главных сил для первой операции было уже невозможно.

Командующий округом генерал армии Д. Г. Павлов провел вечер 21 июня за сугубо мирным занятием. В то время как немецкие солдаты слушали обращение Гитлера, командующий Западным особым военным округом в Минске наслаждался представлением куда более приятным. Вместо выслушивания пафосных банальностей глухим от волнения голосом ротного он смотрел «Тартюфа» – в Минске гастролировал Московский Художественный театр. Посмотреть на игру московских знаменитостей пришли первые лица республики, гражданские и военные. Помимо Павлова, на спектакле присутствовал секретарь ЦК КП (б) Белоруссии П. Пономаренко. Спектакль шел почти до полуночи, и Павлов был вызван в штаб округа едва ли не из театральной ложи.

Однако к этому моменту катастрофическое развитие событий было уже предопределено. На позиции у границы с немецкой стороны выдвигалась группировка, пригодная для первой операции. Со стороны Западного особого военного округа (как, впрочем, и других округов) была жидкая завеса войск мирного времени. Полоса обороны 3-й армии (3 сд, 2 тд, 1 мд) достигала 120 км, 10-й армии (6 сд, 2 кд, 4 тд, 2 мд) – 200 км и 4-й армии (3 сд, 2 тд, 1 мд) – 150 км. Можно сравнить это с нарядом сил на проведение первой операции по разным версиям «Соображений…». Вместо максимально урезанного наряда сил из 31 стрелковой дивизии по майским «Соображениям…» в округе было всего 24 стрелковых дивизии, причем растянутые в глубину. В итоге на границе в полосе Западного особого округа в среднем на стрелковую дивизию приходилось 36 км, в 3-й армии – 40, 10-й – более 33, в 4-й – 37,5 км. Называется такая ситуация «упреждение в развертывании». Все предвоенные планы сразу стали пшиком. Войска в первые дни пытались выполнять планы прикрытия, но перед лицом главных сил противника к ним был вполне применим эпитет Сандалова «нереальные».

На всем советско-германском фронте была одна точка, в которой события разворачивались по наихудшему сценарию. Это была Брестская крепость. В 24.00 21 июня командир и начальник штаба 4-й армии, А. А. Коробков и Л. М. Сандалов, а несколько позднее и остальные офицеры армейского управления были вызваны по приказанию начальника штаба округа в штаб армии. Никаких конкретных распоряжений штаб округа не давал, кроме как «всем быть наготове». Коробков под свою ответственность приказал разослать во все соединения и отдельные части опечатанные «красные пакеты» с инструкциями о порядке действий по боевой тревоге, разработанными по плану прикрытия.

Далее последовала задержка, ставшая роковой. Примерно в 2 часа ночи 22 июня прекратилась проводная связь штаба армии с округом и войсками. Связь удалось восстановить только в 3.30. Порыв проводов связисты обнаружили в Запрудах и Жабинке. В соседней 10-й армии все было точно так же: в полночь был вызван в штаб командующий, ожидавший у аппарата ВЧ дальнейших распоряжений. Распоряжение от Д. Г. Павлова последовало в промежуток между 2.00 и 2.30, и было вовремя принято штабом 10-й армии. Командующий округом, становящегося Западным фронтом, приказывал поднимать части по «красному пакету», предупредив, что подробная шифровка последует позднее. Строго говоря, кремлевские метания с тем, в какой форме поднимать войска, были сглажены в процессе передачи Директивы № 1 в округа. Соединения фактически просто поднимались по тревоге и должны были действовать по планам прикрытия. Но в 4-й армии все пошло не так, как у ее соседей…

После восстановления связи в 3.30 командующий армией получил переданное открытым текстом по телеграфу (БОДО) приказание командующего войсками Западного особого военного округа о приведении войск в боевую готовность. Находившаяся в худшем положении относительно своих соседей 4-я армия с запертыми в мышеловке Брестской крепости частями получила приказ на час позже. Павлов требовал в первую очередь бесшумно вывести из Брестской крепости «пачками» 42-ю стрелковую дивизию и привести в боевую готовность 14-й механизированный корпус; авиацию разрешалось перебазировать на полевые аэродромы. Но времени на все это уже не оставалось. До 3.45 Коробков лично по телефону отдал два приказания: начальнику штаба 42-й стрелковой дивизии поднять дивизию по тревоге и выдвигать ее из крепости в район сбора; командиру 14-го механизированного корпуса привести корпус в боевую готовность.

Естественно, что вывести из крепости части 42-й стрелковой дивизии до начала военных действий уже не успели. На вывод войск из крепости требовалось три часа. Более того, вывод не успел начаться. Едва начальник штаба 42-й дивизии майор В. Л. Щербаков собрал командиров частей для передачи им соответствующих распоряжений, как с другой стороны границы загремели залпы артиллерии XII корпуса. Устойчиво работающая после рокового часового перерыва связь теперь использовалась для передачи только плохих вестей. В 4.15—4.20 Щербаков уже сообщил в штаб 4-й армии, что противник начал артиллерийский обстрел Бреста. Хорошо знавшие крепость офицеры штаба прекрасно понимали, что это означает: мышеловка захлопнулась. Приказание о приведении в боевую готовность дивизий 14-го механизированного корпуса, отданное в 3.30, передать в части до начала артиллерийской подготовки также не успели.

Ситуация была несколько сглажена тем, что перед войной на учения из крепости вывели десять из восемнадцати батальонов 6-й и 42-й стрелковых дивизий. В момент начала немецкой артиллерийской подготовки в цитадели Брестской крепости находились следующие части и подразделения: 84-й стрелковый полк без двух батальонов, 125-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты, 333-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты, 131-й артиллерийский полк, 75-й отдельный разведывательный батальон, 98-й отдельный дивизион ПТО, штабная батарея, 37-й отдельный батальон связи, 31-й автомобильный батальон и тыловые подразделения 6-й стрелковой дивизии, 44-й стрелковый полк без двух батальонов (в форте 2 км южнее крепости), 455-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты (один батальон из остававшихся в крепости размещался в форте 4 км северо-западнее Бреста), 158-й автомобильный батальон и тыловые подразделения 42-й стрелковой дивизии. В крепости находились также штаб 33-го окружного инженерного полка с полковыми подразделениями, половина окружного (т. е. подчиненного округу) военного госпиталя на острове Госпитальном и пограничная застава на острове Пограничном.

Необычность первым часам войны на Восточном фронте придала звенящая тишина, если можно применить этот термин к звукам боя. Однако для опытного уха это была именно тишина. Германские войска на большинстве участков наступления встретила лишь стрельба из стрелкового оружия. Если в дальнейшем ужасающий грохот советской артиллерии и протяжный вой «сталинских органов» станут неизменным спутником сражений на советско-германском фронте, то первый день войны был в этом отношении необычно тихим.

Немецкая 4-я армия докладывала: «Пограничные укрепления в основном не заняты. Действия артиллерии крайне слабые, так же как и действия бомбардировочной авиации»[263]. Рефреном в донесениях за 22 июня звучат фразы «малое количество артиллерии», «действия артиллерии и авиации слабые». Удивленные немцы пытались делать выводы о причинах происходящего. В журнале боевых действий VII армейского корпуса отмечалось: «Почти не участвующая в боях вражеская артиллерия демонстрирует, что дивизии противника имеют большую ширину и глубину построения». Причины между тем были достаточно очевидны – упреждение Красной Армии в развертывании. Именно это привело к «большой ширине и глубине построения». Непосредственно у границы находились только отдельные подразделения дивизий армий прикрытия и саперы, строившие укрепления «линии Молотова». В первые часы войны в бой успевала вступить в лучшем случае дивизионная артиллерия подходивших к границе стрелковых дивизий. Тяжелая артиллерия корпусных артполков и артполков РГК еще не успела сказать свое веское слово.

Молчание советской артиллерии 22 июня отметил даже фон Бок в своем дневнике: «Удивляет то, что нигде не заметно сколько-нибудь значительной работы их артиллерии. Сильный артиллерийский огонь ведется только на северо-западе от Гродно, где наступает VIII армейский корпус».

Напротив, с немецкой стороны грохотала артиллерия всех калибров. Для бомбардировки Брестской крепости немцами было подготовлено одно из самых мощных орудий своего времени – 600-мм самоходная мортира «Карл». К июню 1941 г. в Германии было две батареи «Карлов», объединенных в 833-й тяжелый артиллерийский дивизион. «Карлы» было решено использовать для штурма советских приграничных укреплений. Первая батарея (два орудия) с 60 снарядами была направлена в 17-ю армию группы армий «Юг», а вторая батарея с 36 снарядами – в 4-ю армию группы армий «Центр». Орудия были доставлены по железной дороге на станцию Тересполь за два дня до начала «Барбароссы». Разгрузку монстров прикрывали от наблюдения с советской стороны границы специальными маскировочными масками. В ночь с 21 на 22 июня они были выдвинуты на огневые позиции. 22 июня мортира № 4 выпустила три снаряда, мортира № 3 – четыре. После этого возникли проблемы с застреванием снарядов в стволе, и следующие выстрелы гигантских мортир прозвучали 23 июня. Впоследствии при осмотре цитадели Брестской крепости были обнаружены следы попаданий «Карлов». Воронки достигали диаметра 15 м при глубине 5 м в достаточно плотном грунте. Взрыв снаряда «Карла» поднимал столб дыма и пыли высотой 170 м и по отзывам немцев оказывал «большой психологический эффект». «Карлы» позволяли проламывать прочные стены и перекрытия толщиной до 2 м, против которых были неэффективны 210-мм снаряды. Помимо экзотических сверхтяжелых орудий, в распоряжении штурмующих крепость немецких войск в изобилии имелось обычное вооружение: орудия 150-мм и 210-мм калибра, а также реактивные минометы «Небельверфер», в том числе калибром 280 мм. Последние немецкие солдаты называли Stuka zu fuss, «штука» (пикирующий бомбардировщик) пешком», за его высокую огневую мощь.

Надо сказать, что, передав в назначенные для штурма Бреста войска «Карлы», немецкое командование сочло группировку артиллерии на этом направлении достаточно сильной. Помимо достаточно распространенных в силах вторжения 210-мм гаубиц и 150-мм пушек, никаких других тяжелых артсистем германские войска под Брестом не получили. Это могли быть, например, железнодорожные орудия. Более того, орудия «Карл» нацеливались 22 июня не на Брестскую крепость, а на доты «линии Молотова» в ее окрестностях. 150-мм пушки 740-го пушечного дивизиона РГК, подчиненного 2-й танковой группе, также не были задействованы для удара по старой крепости. Фактически вся надежда была на 210-мм орудия Moerser 18. Считалось, что их будет достаточно для разрушения построек XIX века. Архаичный вид построек цитадели Брестской крепости не должен вводить в заблуждение. Кирпич, из которого строились крепости в XIX веке, принципиально отличался от того, из которого строились жилые и промышленные здания. Это был особый керамический кирпич. Он был гораздо прочнее обычного и, к слову сказать, раз в двадцать дороже. Позднее в своем отчете о штурме Брестской крепости командир 45-й пехотной дивизии генерал Шлиппер признавал:

«План артиллерийского наступления был рассчитан не так сильно на фактическое действие, как скорее полностью на неожиданность. Это должно было быть, так как артиллерийское обеспечение вопреки многократным заявлениям дивизии было недостаточно, и так как длительное действие артиллерии не могло проводиться, если должно было использоваться моральное действие огня тяжелых метательных установок»[264].

Для штурма Брестской крепости были бы крайне полезны 305-мм гаубицы чешского производства, задействованные под Гродно. Их дальность стрельбы была достаточна для обстрела цитадели. Но немецкое командование достаточно легкомысленно отнеслось к задаче штурма Брестской крепости, несмотря на определенные трудности, которые вызвал ее захват у Гудериана в 1939 г.

В кратком боевом отчете о действиях 6-й стрелковой дивизии первый страшный удар противника был описан следующим образом:

«В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня, поставленного на мосту в центральной части крепости и у входных ворот. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводный канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не могли попасть потому, что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь».

Снаряды сыпались не только на казармы. Все выходы из бастионного кольца крепости находились под таким сильным артиллерийским, минометным, а позже и пулеметным огнем, что 98-й отдельный дивизион ПТО при попытке прорваться из крепости был почти целиком уничтожен. В итоге бойцы и командиры 6-й и 42-й стрелковых дивизий остались в крепости не потому, что они имели задачу оборонять крепость (по плану на это выделялся один батальон), а потому, что не могли из нее выйти.

Все, что находилось вне прочных казематов крепости, было сметено огнем. Артиллерия, находившаяся в открытых парках крепости, в большей своей части была уничтожена. Рядом с орудиями у коновязей стояли лошади артиллерийских и минометных частей и подразделений дивизий. Несчастные животные были уже в первые часы войны перебиты осколками. Автомашины частей обеих дивизий, стоявшие в объединенных открытых автопарках, сразу же запылали.

Дальнейшие события в Брестской крепости достаточно хорошо известны, и поэтому не буду на них останавливаться. С точки зрения нашего повествования интересен следующий факт: германская 45-я пехотная дивизия XII корпуса надолго завязла в боях за крепость и поэтому не участвовала в сражении на окружение под Волковыском.

Судьба плана наступления группы армий «Центр» в значительной степени зависела от быстроты и эффективности действий двух танковых групп. Оставив Брестскую крепость на растерзание пехоты, 2-я танковая группа выходила на позиции к северу и югу от Бреста. Гудериан вспоминал: «В роковой день 22 июня 1941 г. в 2 часа 10 мин. утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы (15 км северо-западнее Бреста). Я прибыл туда в

3 часа 10 мин., когда было темно. В 3 часа 15 мин. началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 мин. – первый налет наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 мин. началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. В 4 часа 45 мин. первые танки 18-й танковой дивизии форсировали реку. Во время форсирования были использованы машины, уже испытанные при подготовке плана «Морской лев». Тактико-технические данные этих машин позволяли им преодолевать водные рубежи глубиной до 4 м»[265].

Тогда, ранним утром 22 июня, Гейнц Гудериан вряд ли действительно считал наступающий день роковым. Любые позднее описанные предчувствия были лукавством. Немецкие военачальники были уверены в своих силах и способностях. За их спиной были громкие победы. Первые часы «похода на восток», к тому же еще не внушали опасений. Напротив, поначалу успех даже превосходил самые смелые ожидания.

Танки подводного хода, разумеется, дали силам вторжения весомое преимущество. Момент внезапности был ими использован в полной мере. Подразделение «ныряющих» танков уже 22 июня в 8.15 прорывается к важной переправе через реку Десну к востоку от Буга и захватывает ее в неповрежденном состоянии. О еще одной переправе через Десну воздушная разведка докладывает: «Разрушена!» Однако «ныряльщики» в 9.45 опровергают это донесение, захватив переправу в неповрежденном состоянии. В отличие от советских специальных плавающих танков Т-37 и даже Т-40 немецкие танки аналогичного назначения были переделкой линейных машин. Поэтому они обладали всеми боевыми возможностями обычных «троек» и «четверок», в том числе способностью полноценно вести бой с танками. Это понадобилось очень скоро: на пути передовых отрядов 18-й танковой дивизии появились советские танки. С боями они пробились до местечка Пелищи. Как было указано в журнале боевых действий XXXXVII корпуса, по дороге они «разгромили несколько танковых отрядов противника численностью до 40 танков». Это был передовой отряд советской 30-й танковой дивизии С. И. Богданова. Основная масса соединения выдвигалась в точку общего сбора дивизий корпуса Оборина в Жабинке, поэтому первый танковый бой был скорее пробой сил сторон. Однако в промежуточном донесении группы армий «Центр» указывалось, что 18-я танковая дивизия «отразила сильную танковую атаку русских».

Точно так же, как на других направлениях, начало наступления соединений группы Гудериана южнее Бреста проходило в «артиллерийской тишине». В 3-й танковой дивизии XXIV моторизованного корпуса также были «ныряющие» танки. Однако ее командир, Вальтер Модель, будущий фельдмаршал, не стал надеяться на технику. Он добился от Гудериана разрешения захватить мост еще до первых выстрелов. Модель сформировал группу из саперов и пехоты, которая должна была пересечь мост еще до начала артиллерийской подготовки. Расчет на внезапность нападения полностью оправдался. Уже в 3.11 в штаб 2-й танковой группы было сообщено, что мост захвачен. В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии указывалось: «Группа Клееманна докладывает, что впечатление о противнике «равно нулю». Только одиночный артиллерийский выстрел в районе моста Коден». Ей вторит журнал соседней 4-й танковой дивизии: «Мало русской артиллерии, нет русской авиации». Сопротивление наступлению было оказано только в 3–4 км к востоку от Буга.

Первые дни войны на востоке. Маршевая колонна 3-й танковой дивизии

Исторические события часто толкает вперед цепочка случайностей и действий, реального эффекта которых их участники не знают и даже не предполагают. Более того, сиюминутная оценка событий может быть прямо противоположной их действительному эффекту. Отрицательный опыт Гейнца Гудериана в штурме Брестской крепости в сентябре 1939 г. заставил его спланировать двойной обходной маневр. Вместо стремительного прорыва вдоль шоссе два его моторизованных корпуса были вынуждены продираться по трудной во всех отношениях местности к северу и югу от Бреста.

Бодро начав утром 22 июня «за здравие», 2-я танковая группа стала быстро сбиваться на «за упокой». К северу от Бреста к полудню были построены переправы через Буг, но узким местом стали подъездные пути к ним. Ведущие от дорог с твердым покрытием к местам переправы пути проходили по заболоченной низине. Под гусеницами и колесами десятков машин они стремительно ухудшались. Тягачи 17-й танковой дивизии были вынуждены вытаскивать и тянуть к переправе застрявшие грузовики по дороге, которая допускала движение лишь в одном направлении. Вечером на переправе той же дивизии под танком проламывается мост, что сразу останавливает переправу на пять часов. Вырвавшиеся вперед на советскую территорию «ныряющие» танки остаются без заправки горючего и пополнения боекомплекта. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса констатировалось: «К позднему вечеру 22 июня лишь малая часть обеих дивизий пересекла Буг». Можно себе представить, как был раздосадован Гудериан, проведший всю первую половину дня как раз в корпусе Лемельзена. Туда же ездил командующий группой армий «Центр». Борьба с местностью на переправах происходила на его глазах.

Ситуация в XXIV моторизованном корпусе южнее Бреста была не лучше, а в чем-то даже хуже. Из воспоминаний Гудериана может сложиться превратная и чересчур благостная картина первого дня войны. Он пишет: «Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы. Западнее Брест-Литовска (Бреста) 24-м танковым корпусом были захвачены все мосты через Буг, оказавшиеся в полной исправности». Какой можно сделать вывод из этой фразы? Ответ очевиден – после захвата мостов соединения корпуса безостановочно продвигались вперед. Однако это не так. Захваченных мостов было достаточно для переправы мотопехоты, а также легкой артиллерии. Для танков все равно нужно было строить 16-тонные мосты. Как говаривал Гудериан в другом своем произведении, «победа идет по следам танков». Поэтому все утро 22 июня было потрачено на постройку мостов для них. Несмотря на то что боевые действия начались в 3.15 утра 22 июня, переправа танков по свежепостроенному мосту 4-й танковой дивизии начинается только в 10.30. Она растягивается на середину и вторую половину дня по той же причине, что и в XXXXVII корпусе – плохие дороги на берегу на подступах к переправам. В отдельных местах на песчаных дорогах машины приходилось буксировать поодиночке.

Однако даже после того, как с большим трудом танки удалось переправить через Буг, победа не спешила идти по следам «троек» и «четверок» XXIV корпуса. Попытки 3-й танковой дивизии Моделя следовать первоначальному плану наступления провалились. Их пришлось оставить ввиду непроходимости назначенных в плане дорог. На пути танков и автомашин встали болота и разлившиеся ручьи. Пришлось искать другие маршруты. Дивизия начала продвижение на Брест, сопровождавшееся постоянными столкновениями с разрозненными советскими частями, в том числе и танками злосчастной 22-й танковой дивизии. Крупных сил у 4-й армии здесь не было, но местность благоприятствовала обороне даже небольших отрядов. Далее 3-я танковая обошла Брест с юга и вышла восточнее города на Варшавское шоссе. Тем самым Модель оказался на маршруте, закрепленном за соседней 4-й танковой дивизией. Последняя была в первой половине дня надолго заперта очагом сопротивления советских войск. Несмотря на все приказы и запреты, на войне часто действует принцип «кто раньше, встал, того и тапки». Модель вышел на шоссе раньше и командир корпуса Гейер фон Швеппенбург был вынужден санкционировать смену плана наступления. В итоге два крупных танковых соединения двинулись гуськом по одной дороге. Можно было ожидать, что выскочившая на шоссе дивизия Моделя начнет безостановочное продвижение вперед.

Однако неприятности 3-й танковой дивизии на этом не закончились. В 16.50 воздушная разведка сообщила, что мост через Мухавец у Булково (к юго-востоку от Жабинки) горит. В журнале боевых действий соединения отмечалось, что этот мост «имеет громадную важность для дивизии». Уже смеркалось, когда голова гигантской стальной змеи из двух дивизий достигла Мухавца. От деревянного моста к тому времени остались только дымящиеся головешки. Мостовой парк опаздывает, застряв где-то в бесконечных пробках позади. Дальнейшее продвижение пришлось остановить. Через Мухавец поздним вечером, около 22.00, перебираются только «ныряющие» танки. Они двинулись на Кобрин, но это скорее была силовая разведка, нежели наступление.

Полковник Хорст Зобель, в 1941 г. командовавший танковым взводом в дивизии Моделя, с досадой вспоминал: «Мы преодолели всего 18 километров, в то время как должны были пройти 80 километров!» В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии даже появляется дышащая завистью фраза: «Движущиеся севернее Бреста танковые дивизии стремительно наступают, не встречая тех препятствий, которые приходятся на долю 3-й и 4-й тд». Впрочем, надо сказать, что сам Гудериан, похоже, без энтузиазма относился к перспективам наступления южнее Бреста – целый день он провел в XXXXVII корпусе, а в XXIV даже не заглядывал. Пехотные дивизии XII армейского корпуса при всем старании не могли развить сравнимых с мехчастями темпов наступления. Сам Гудериан никак не комментировал скромных результатов наступления своей танковой группы в первый день войны. Более того, в мемуарах он вольно или невольно приписал своим войскам успех следующего дня. Резюмируя итог первого дня боев, он походя заметил: «У Пружаны 18-я танковая дивизия вступила в первые бои с танками противника». В действительности (по донесениям корпуса) этот первый танковый бой состоялся у местечка Пелище, далеко к западу от Пружан. Более того, в поданном поздно ночью донесении группы армий «Центр» о результатах дневных боев в качестве достижения 18-й танковой дивизии указывается «Поддубно», что тоже совсем не Пружаны, а заметно западнее. Одним словом, «быстрый Гейнц» 22 июня был совсем не так быстр, как обычно. Фон Бок в своем дневнике был откровенен: «Мы продвигаемся вперед; больше всех в этом смысле преуспела танковая группа Гота, которая вечером перешла под прямое командование группы армий. У танковой группы Гудериана дела обстоят далеко не так гладко. Проблемы на переправах у Бреста – такие же, как у корпуса Лемельзена – затрудняют доставку горючего». 2-я танковая группа дебютировала без громких успехов, и вброс против нее крупных советских резервов мог быстро превратить Гудериана в аутсайдера. Все зависело от того, какой ход сделает его противник.

Если бы на территорию СССР вторглись только «профессиональные армии» в лице танковых групп, то с ними Красная Армия еще справилась бы. Однако помимо моторизованных корпусов границу пересекла вязкая масса немецкой пехоты полевых армий. Они начали «поход на Восток» в одно время с танковыми группами – в 3.15 22 июня.

К полосе наступления 3-й танковой группы непосредственно примыкала полоса VIII армейского корпуса немецкой 9-й армии. Этот нацеленный на город Гродно корпус с самого начала обладал одним важным преимуществом. В отличие от своего соседа, XX корпуса, он большей частью располагался в выступе границы на южном берегу Августовского канала. Такой же выигрышный билетик вытянула левофланговая 256-я пехотная дивизия XX корпуса. Трем немецким дивизиям не требовалось форсировать канал под огнем и тратить время на постройку моста (мы уже знаем, чем это чревато на примере группы Гудериана). Важным преимуществом VIII корпуса был мощный артиллерийский кулак: ему были приданы 14 дивизионов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, а также полк реактивных минометов. В их число входили: дивизион 150-мм пушек[266], четыре дивизиона 210-мм гаубиц, дивизион 240-мм орудий и два дивизиона 305-мм орудий. VIII и соседний XX корпуса были единственными соединениями на Восточном фронте на 22 июня 1941 г., располагавшими 12-дюймовой (305-мм) артиллерией.

Рев мощных артиллерийских тягачей под Гродно не зря был слышен даже по другую сторону границы. Здесь, в VIII армейском корпусе, сосредотачивалась новейшая артиллерия германской армии. Самым мощным орудием в этом оркестре была 24-см пушка КЗ «Петерсдорф». Шесть таких орудий было в I дивизионе 84-го артполка в VIII корпусе. Пушка КЗ была разработана фирмой Рейнметалл-Борзиг незадолго до Второй мировой войны. Производилась КЗ на заводах Круппа. Для своего времени это была выдающаяся конструкция. Орудие перевозилось на марше аж в шести повозках: платформа для стрельбы, ствол, казенник, люлька, лафет и электрогенератор. Общая масса повозок составляла 83 тонны. Перевод в боевое положение облегчался системой рамп, рельсов, направляющих и электроприводов. Тем не менее сборка КЗ требовала напряженной 1,5-часовой работы 25 человек. В боевом положении она весила 54 тонны – больше, чем танк КВ. Пушка КЗ выстреливала снаряд весом в полтора центнера на максимальную дальность 37 км. Впрочем, стрельба по Гродно требовала куда меньшей дальности. На фоне КЗ бледно смотрелись даже мощные 150-мм пушки, стрелявшие более чем на 24 км. Второй дивизион 84-го артполка был в 16-й армии группы армий «Север». Он был вооружен 240-мм пушками М16 чехословацкого производства. Никакими сведениями о его боевой деятельности автор не располагает.

Карта «Бои в районе Гродно 22 июня 1941 г.». Подпись в поле карты.

В отчете штаба VIII корпуса, написанном по итогам боев, было сказано: «Дальнобойный настильный огонь корпусной артиллерии произвел успешную побудку в гродненских казармах»[267]. Если последствия удара по Брестской крепости широко известны, то обстрел Гродно по ряду причин мало кому знаком, и его результаты не освещались. Надо сказать, что сами немцы живо интересовались последствиями стрельбы своих чудо-орудий. Захваченные ими в плен 22 июня советские танкисты сообщили, что «они были застигнуты врасплох нашим огнем. Однако огонь не нанес ущерба танковым частям, уже выведенным из города. В то же время размещавшиеся в казармах саперы и пехотинцы должны были понести серьезные потери»[268]. Под Брестом советские части пожинали последствия размещения в удобных казармах в непосредственной близости от границы. Под Гродно они стали жертвами новейших систем вооружения. Действительно, трудно было ожидать, что у противника окажется столь длинная «рука», чтобы достать до целей примерно в 20–25 км от границы. У Вермахта такая «длинная рука» нашлась. Успех Вермахта в приграничном сражении в немалой степени базировался на высоких технологиях того времени.

В то время как дальнобойные орудия устраивали «побудку» в гродненских казармах, 305-мм и 355-мм снаряды обрушились на приграничные укрепления. Если быть совсем точным, то 641-й дивизион в VIII АК состоял из двух батарей 305-мм гаубиц и одной батареи новейших 355-мм гаубиц Ml. Последние были близким родственником 240-мм КЗ, они также были разработаны на Рейнметалл-Борзиг и являлись, по сути, развитием вышеописанной КЗ. Ml унаследовала от КЗ электрифицированную сборку и перевозку в шести повозках. Седьмая повозка не была собственно частью орудия. В нее укладывался кран, необходимый для сборки гаубицы. Буксировались все эти повозки мощными 18-тонными тягачами. Сборка Ml занимала два часа. 624-й дивизион в XX АК вооружался только 305-мм гаубицами. Все 305-мм гаубицы двух указанных дивизионов были трофеями, они были разработаны в Австро-Венгрии еще до Первой мировой войны. Благодаря ужасающей силе огня пограничные укрепления были быстро преодолены, и уже в 5.15 8-я пехотная дивизия доложила об их прорыве. На пути VIII корпуса остались лишь отдельные очаги сопротивления в дотах Гродненского укрепрайона.

Командир 28-й пехотной дивизии VIII корпуса в донесении о боях в районе Сопоцкина писал: «На участке укреплений от Сопоцкино и севернее… речь идет прежде всего о противнике, который твердо решил держаться любой ценой и выполнил это. Наступление по действующим в настоящее время основным принципам не давало здесь успеха… Только с помощью мощных подрывных средств можно было уничтожить один дот за другим… Для захвата многочисленных сооружений средств дивизии было недостаточно». Советская тактика обороны в отчете описывалась следующим образом: «Гарнизоны укрывались при атаке в нижние этажи. Там их невозможно было захватить… Как только штурмовые группы откатывались, противник снова оживал и занимал амбразуры, насколько они были еще невредимы». Сопротивление отдельных дотов здесь продолжалось несколько дней, когда линия фронта далеко откатилась от границы.

Наступавшая справа от VIII корпуса 256-я дивизия также столкнулась с упорно обороняемыми дотами Гродненского УРа. В журнале боевых действий дивизии отмечалось: «В полосе 476-го пп, который наступает справа от 481-го пп через Красне и Липск, также дела сначала идут хорошо, однако в районе Красне полк оказывается втянут в серьезные бои за доты, а в районе Липска сталкивается с мощным сопротивлением врага»[269]. Однако пока одни батальоны ввязывались в бои за доты, другие успешно преодолевали укрепления, и в результате соединение в целом успешно продвигалось вперед.

Под градом ударов целостность советской обороны на гродненском направлении была нарушена. Две дивизии из VIII корпуса и одна из XX корпуса прорвались к шоссе Августов – Гродно и быстро продвигались на Гродно. Еще одна дивизия VIII корпуса наступала к Неману. Занимавшая оборону на широком фронте 56-я стрелковая дивизия 3-й армии не могла сдержать удара массы немецкой пехоты, поддержанной мощным артиллерийским кулаком. Сила артиллерии врага, надо сказать, была отмечена советской стороной. В очередном докладе 3-й армии в штаб Западного фронта звучали такие слова: «Противник применяет массовый артогонь во взаимодействии с авиацией».

Развал обороны 56-й стрелковой дивизии под нажимом противника заставил В. И. Кузнецова принимать срочные меры по восстановлению целостности фронта обороны армии. Единственным подвижным резервом в его руках был 11-й механизированный корпус генерал-майора Д. К. Мостовенко. В первый день войны, с момента налета немецких самолетов на Волковыск в 4.00, связи со штабом 3-й армии и штабом округа не было, и части корпуса выступили самостоятельно в район Гродно, согласно плану прикрытия. Это выдвижение вполне соответствовало идее командования по использованию мехкорпуса для подпирания фронта стрелковых частей. Подпорка, впрочем, была не лучшего качества. Как писал позднее Мостовенко, ввиду нехватки матчасти и вооружения в поход были взяты примерно 50 % личного состава соединений. Остальные были отправлены в тыл.

Из трех соединений 11-го мехкорпуса реально могли участвовать в бою 22 июня только два: 29-я и 33-я танковые дивизии. Из-за отсутствия автотранспорта 204-я моторизованная дивизия смогла выдвинуть к Гродно из места постоянной дислокации в Волковыске только штаб и один батальон мотопехоты. Нехватка автомашин сказалась также на действиях танковых дивизий Мостовенко. Передвигавшаяся пешком пехота отставала от танков. Тем не менее две советские танковые дивизии пошли в атаку с задачей «уничтожить наступающего противника». Впрочем, «две дивизии» – это громко сказано. Правильнее их будет назвать «боевыми группами» или «отрядами» двух дивизий.

В первый день боев под Гродно решилась судьба всех трех танков КВ, имевшихся в корпусе Мостовенко. Один опрокинулся и затонул в болоте. Второй был обездвижен попаданиями в ходовую часть. Это, скорее всего, был первый танк КВ, с которым немцы столкнулись в боях. Как ни странно, донесений об этом столкновении с новой советской бронетехникой не последовало. По крайней мере, таковые пока не обнаруживаются. Третий КВ 11-го мехкорпуса был неисправен и остался в мастерских, позднее его взорвали при отходе. Если под Алитусом состоялось первое танковое сражение Великой Отечественной войны, то под Гродно вкус встречи с танками Т-34 ощутила немецкая пехота. Они произвели впечатление на противника. По словам Мостовенко, «танки противника, пытавшиеся атаковать наши танки, были подбиты, а оставшиеся держались за обороняющейся пехотой». Речь, очевидно, идет о батальоне «Штурмгешюцев», поддерживавшем наступление VIII корпуса.

Впрочем, и без «Штурмгешюцев» у пехотинцев были средства для борьбы с советскими танками, в том числе Т-34. Всего, по немецким данным за 22 июня, в боях на подступах к Гродно было уничтожено 180 советских танков, из них только 8-я пехотная дивизия отчиталась о 80 единицах. Позднее заявка последней была откорректирована в сторону увеличения – до 115 танков. Атакам советских танков также подверглись передовые части 256-й пехотной дивизии, продвинувшейся до Нового Двора. Немцы отчитались о 8 танках, подбитых ими на позициях в Новом Дворе. Если принять немецкую заявку как базовую, речь идет о выбивании как минимум половины машин из 384 танков 11-го мехкорпуса.

Оценка противника отделом 1с (разведка) VIII армейского корпуса была достаточно высокой: «Русские танковые части сражались энергично и упорно группами по 20–40 боевых машин». Тем не менее и с Т-26, и с Т-34 11-го мехкорпуса немцам все же удалось справиться. В том же донесении отдела Ic VIII АК отмечалось: «Эффективность 3,7-см противотанкового орудия достаточна против всех встреченных типов танков. Однако в большинстве случаев было необходимо несколько попаданий для того, чтобы вывести танк из боя»[270]. Если в отношении Т-26 это утверждение сомнений не вызывает, в отношении Т-34 требуются некоторые пояснения. Действительно, 37-мм противотанковая пушка ПАК-35/36 получила у немецких пехотинцев по итогам 1941 г. нелестное прозвище «колотушка» и «дверной молоток». Прозвище это в большей степени следствие столкновений с КВ. Конечно, поразить «тридцатьчетверку» из «колотушки» в лоб было сложно. Однако бортовые вертикальные листы корпуса Т-34 поражались ПАК-35/36 с близкого расстояния достаточно уверенно. Атаки Т-34 без достаточной поддержки пехоты благоприятствовали работе немецких противотанкистов.

Что интересно: впоследствии обе стороны расценили свои действия как в той или иной мере успешные. Мостовенко в своем отчете написал: «Пр-к, атакованный танковыми дивизиями приостановил наступление и перешел к обороне, используя населенные пункты и реки»[271]. В свою очередь, в отчете VIII корпуса о советских танковых атаках было сказано следующее: «Они пытались смять наступающий клин VIII корпуса, вводя все новые и новые атакующие эшелоны (всего более 500 танков в 13–14 эшелонах). После потери более 120 танков атаки были прекращены»[272].

В данном случае истина лежит посередине. Контрударом 11-го мехкорпуса 3-й армии удалось избежать немедленного прорыва немцев к Гродно вдоль шоссе. В журнале боевых действий 8-й дивизии немцев об этом сказано прямо и недвусмысленно: «Продвижение остановлено, командир 84-го пп вынужден отказаться от намерения взять Гродно быстрым ударом». О характере сопротивления советских войск в вечернем донесении отдела 1с (разведка) 9-й армии 23 июня прозвучали такие слова: «Русские сражаются до последнего, предпочитают плену смерть (приказ политкомиссаров). Большие потери личного состава, мало пленных»[273].

Немецкий 20-мм зенитный автомат на полугусеничном шасси прикрывает мост через Неман у Гродно. Город еще горит после «побудки»

По итогам боев под Гродно с частями корпуса Мостовенко немцы получили первые достоверные сведения о новейших советских танках Т-34. О нем им сообщили попавшие в плен советские танкисты. Если относительно частей, к которым они приписаны, их нумерации и фамилиям командиров танкисты сообщили совершенную ахинею (скорее всего, сознательно), то по технике они были предельно откровенны. Было сказано буквально следующее: «Два типа танков: Т-26 с 4,5-см противотанковым орудием и 2 пулеметами, бронирование 15 мм, и Т-34[274] (?) с 7,62-см орудием и 2 пулеметами (дальнейшее развитие БТ —?). Бронирование минимум 30 мм. 1838-й батальон только шесть дней назад получил 50 этих новых танков. Остальные – старые Т-26»[275]. Следует отметить, что развернутые показания дали попавшие в плен советские офицеры-танкисты, а не рядовые или сержанты, это явно отмечается в немецком документе. Таким образом, на второй день войны немцы уже знали, как называются новые танки и их генеалогию. Сведения о вооружении были точными, о броне – приблизительными. Тот факт, что на страницах воспоминаний немецких военачальников «тридцатьчетверки» появляются намного позже, это лишь стечение обстоятельств. Встречи с Т-34 состоялись уже в первый день войны, и немецкие солдаты быстро узнали даже имя своего нового врага.

Однако всего две советские танковые дивизии не могли полностью ликвидировать возникший утром 22 июня кризис. Севернее Гродно, по северному берегу Августовского канала к Неману вышла 161-я пехотная дивизия VIII корпуса. Уже в полдень через реку был переправлен один полк, а к вечеру – построен мост. Угроза обхода Гродно с севера была воспринята очень серьезно. Позднее комфронта Павлов на допросе рассказывал о состоявшемся вечером 22 июня разговоре с командующим 3-й армией. Павлов вспоминал: «На мой вопрос, каково положение на его правом фланге, Кузнецов ответил, что там положение, по его мнению, катастрофическое, так как разрозненные части в районе Козе (севернее Гродно) с трудом сдерживают натиск противника, а стрелковый полк, находящийся между Козе и Друскеники, был смят ударом с тыла очень крупных механизированных частей, но что он сейчас собирает все, что у него есть под рукой, и бросает в район Козе»[276].

«Козе» (Hoza) – это городок Гожа к северу от Гродно на шоссе на Друскининкай. «Крупные механизированные части» – это, скорее всего, левофланговые подразделения LVII корпуса 3-й танковой группы. Тревогу Кузнецова можно понять, обход фланга армии механизированными соединениями противника был крайне опасен. Поэтому он прямо сказал Павлову, что «нам придется оставить Гродно». Город Гродно сам по себе был достаточно сильной позицией. Путь наступающему на город с запада противнику преграждала огибающая город река Неман.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн пишет:

«Еще рано утром 23 июня в 8-й пд считали, что предстоит кровопролитное форсирование Немана и взятие Гродно с боем. Последние дополнения были внесены в приказ о наступлении в 07.15. Тем больше были удивление и облегчение, когда разведывательный батальон 8-й пд доложил, что ему удалось в 08.50 занять мост южнее Гродно. Берега Немана и Гродно были очищены противником.

В течение утренних часов дивизия переправлялась через Неман по мосту южнее Гродно. В то время как 84-й пп остался для прикрытия фланга дивизии южнее Гродно и в самом городе, основная часть дивизии, имея в авангарде разведбатальон, начала движение севернее Немана в направлении на юго-восток, на Скидель, причем разведывательный батальон 8-й пд столкнулся с сильным сопротивлением врага лишь в 19.00 на берегу Котры (24 км юго-восточнее Гродно, 4 км западнее Скиделя)»[277].

Командующий фронтом Павлов в своем приказе, отправленном в 3-ю армию вскоре после полуночи 22 июня, четко и недвусмысленно поставил задачу: «Вам надлежит всеми мерами прочно удержать Гродно»[278].

Одним словом, решение Кузнецова оставить Гродно было по меньшей мере спорным, хотя и объяснимым. Оно существенно ухудшило условия, в которых 3-й армии пришлось сражаться в последующие дни. Кроме того, в Гродно были сосредоточены запасы боеприпасов, которые пришлось частью раздать войскам, а частью все же взорвать. В итоге уже 24 июня Кузнецов докладывал в штаб фронта: «В частях создалось чрезвычайно тяжелое положение с боеприпасами». В свою очередь, в вечернем донесении отдела 1с (разведка) 9-й армии прозвучали такие слова: «В Гродно захвачены большие трофеи оружия, боеприпасов и продовольствия»[279].

В период подготовки к вторжению среди командиров 2-го воздушного флота возникла дискуссия относительно наиболее подходящего времени для удара по аэродромам. Подполковник Пауль Дейчманн, начальник штаба II авиакорпуса, считал, что перелетать границу одновременно с началом артиллерийской подготовки нецелесообразно. С учетом необходимости атаковать цели в глубине советской обороны это давало примерно 40-минутный интервал на приведение аэродромов в боевую готовность. Советское командование могло поднять самолеты в воздух, и атакующие немецкие бомбардировщики могли выйти к тщательно разведанным командой Ровеля, но пустым аэродромам. Перелет же границы раньше лишал внезапности сухопутные войска. Те же мысли тревожили других командиров авиасоединений 2-го воздушного флота. В итоге командир 51-й истребительной эскадры Мельдерс и командир VIII авиакорпуса Рихтгоффен обратились к командующему флотом Кессельрингу с предложением, суть которого можно было охарактеризовать фразой «Мы подкрадемся к аэродромам на большой высоте, как воздушные разведчики». Назначенные для удара самолеты должны были набрать максимальную высоту над занятой германскими войсками территорией, а затем в темноте над болотистыми и лесными участками, с приглушенными моторами пересечь границу. Это предложение было принято Кессельрингом.

В небе над СССР – Bf 110 из эскадры ZG26

Главной целью германских летчиков, перелетевших границу еще в темноте, были аэродромы 9-й смешанной авиадивизии. Однако нельзя сказать, что план удара одновременно с артподготовкой полностью сработал. Командир 129-го истребительного полка капитан Ю. М. Беркаль, услышав артиллерийскую канонаду, тут же (на свой страх и риск) объявил боевую тревогу. С аэродрома Тарново поднялись истребители. Всего за день ими было выполнено 74 самолето-вылета на прикрытие аэродрома. Советские летчики заявили об уничтожении 2 истребителей Me-109. В воздушном бою был потерян 1 самолет, еще 1 не вернулся с боевого задания. На земле было потеряно 27 МиГ-3, 11 И-153.

В соседнем 124-м истребительном авиаполку майора И. П. Полунина также вовремя объявили тревогу. В воздух поднялись заместитель командира полка капитан Н. А. Круглов и мл. лейтенант Д. В. Кокорев. Последнему удалось перехватить и сбить таранным ударом двухмоторную двухкилевую машину, опознанную как До-217. В действительности это был истребитель Me-110. Ему было суждено стать первым потерянным немцами самолетом на Восточном фронте. Первый удар немцев по аэродрому Высоке-Мазовецке своей цели не достиг. Однако секретом успеха 22 июня был не первый удар по «спящему аэродрому», а конвейер следующих один за другим ударов. По аэродрому 124-го полка немцами за день было выполнено около 70 самолето-вылетов, при этом чередовались атаки Me-110 и Не-111. Рано или поздно наступал момент, когда все самолеты оказывались прикованы к земле, заправляясь или перезаряжая оружие. В итоге немцам удалось подбить и уничтожить 30 советских самолетов.

Сыграли свою роль также субъективные факторы.

Командир 9-й авиадивизии генерал Черных растерялся и не принял никаких мер по выводу полков из-под удара. Точнее, своих неатакованных аэродромов у него не было, а согласовать и организовать маневр дальше на восток Черных не сумел или не успел. В итоге новейшие самолеты были добиты почти без помех во втором и последующих ударах. Всего за день дивизия лишилась 347 самолетов из 409 имевшихся.

Более благоприятное соотношение сил для немцев на центральном участке советско-германского фронта позволило им атаковать практически все аэродромы трех подчиненных армиям авиадивизий и даже дотянуться до аэродрома Бобруйск 13-й бомбардировочной авиадивизии. Более того, подвергались атакам даже не занятые самолетами аэродромы. Такое плотное воздействие привело к тому, что полки 9, 10 и 11-й авиадивизий весь день подвергались систематическим ударам с воздуха.

На аэродроме Лесище, где базировался 127-й истребительный авиаполк 11-й авиадивизии, боевая тревога была объявлена в 3 часа 25 минут 22 июня. Уже в 3 часа 30 минут в воздух поднялось дежурное звено из трех самолетов. По телефону с поста ВНОС сообщили, что немецкие бомбардировщики в сопровождении истребителей пересекли границу. Немедленно были подняты в воздух остальные самолеты дежурной эскадрильи. 127-й полк в течение дня 22 июня не ограничился прикрытием своего аэродрома. Истребители полка вели бой над Гродно, Лидой, Августовом. Некоторые пилоты сделали по 8–9 вылетов, что было фактически на пределе человеческих возможностей. В воздушных боях были потеряны 10 своих самолетов, летчики заявили об уничтожении 11 вражеских самолетов. Среди заявок 127-го полка несколько раз фигурируют самолеты ФВ-198. Как ни странно, эти потери подтверждаются противником. Только потеряны были в районе Гродно два разведчика ФВ-189, «рамы». Один из них был потерян полностью, экипаж погиб.

Если аэродромы, на которых базировались истребители, еще могли за себя постоять, то аэродромы бомбардировщиков при отсутствии аэродромного маневра оказывались легкой и благодарной целью. В 16-м бомбардировочном полку той же 11-й авиадивизии бомбоштурмовые налеты немцев вывели из строя 23 СБ и 37 Пе-2.

Вынос вперед аэродромов истребительной авиации Западного особого военного округа привел к тому, что уже к середине дня 22 июня 1941 г. к одному из аэродромов вышли даже не танки, а немецкие пехотинцы в сопровождении «Штурмгешюцев». Это был аэродром Новый Двор 122-го ИАП 11-й авиадивизии. Незадолго до начала боевых действий на нем был слышен гул моторов на немецкой территории. Но это были не танки. Скорее всего, это были артиллерийские тягачи – по другую сторону границы на позиции выходила многочисленная артиллерия VIII армейского корпуса. Проломив с помощью этой артиллерии оборону на границе, немецкая пехота устремилась вперед и к полудню вышла к советскому аэродрому.

В журнале боевых действий 256-й пехотной дивизии это описывалось так: «481-й пп после захвата Сёлко безостановочно наступает в направлении на Новый Двор. В 12.30 он выходит к аэродрому, расположенному примерно в 4 км к северу от Нового Двора, и огнем станковых пулеметов совместно с подчиненной ему батареей штурмовых орудий уничтожает 38 приготовившихся к взлету самолетов на земле, после чего поджигает многочисленные ангары, в которых тоже находятся самолеты»[280].

Скорее всего, для наших летчиков быстрый прорыв немцев к аэродрому стал большой неожиданностью, и потери самолетов действительно исчислялись десятками машин. К началу войны на аэродроме Новый Двор базировалось 59 истребителей И-16. Утренний налет на «спящий аэродром» они смогли пережить. По приказу зам. командира капитана В. М. Уханева полк успел подняться в воздух до появления неприятельских бомбардировщиков. Потери на земле были незначительными. Прилетевший на своем И-16 на аэродром Новый Двор командир 11-й авиадивизии полковник П. И. Ганичев, оценив обстановку, приказал полку перебазироваться в Лиду. Неизвестно, сколько машин успело выполнить этот приказ и перелететь на другие аэродромы – в Лиду и в Лесище. На 24.00 23 июня из состава 122-го авиаполка в строю оставалось всего 2 И-16 на аэродроме Лесище. Вполне возможно, что большую часть своих «ишачков» полк все же потерял в Новом Дворе под огнем пулеметов и пушек «Штурмгешюцев».

Система базирования 10-й смешанной авиадивизии находилась в полосе действий 51-й истребительной эскадры Мельдерса. Ее «Мессершмитты» активно привлекались к ударам по выстроенным на аэродромах советским самолетам. Аэродромы Куплин и Пружаны 33-го истребительного авиаполка были атакованы три раза. В 4.10 утра это был один самолет Хе-111, в 5.30–15 самолетов Хе-111. Однако точку поставила череда штурмовых атак истребителями Me-109 в 8.40—9.50. В итоге, как констатируется в отчете штаба ВВС Западного фронта, «была полностью уничтожена на земле мат-часть 33-го ИАН в составе 44 самолетов»[281].

74-й штурмовой авиаполк 10-й авиадивизии, базировавшийся на аэродроме Мал. Зводы, также был полностью разгромлен. Как указывалось в оперативной сводке авиадивизии от 14.45 22 июня, «матчасть от штурмовых атак и бомбардировки выведена 100 %»[282]. Трофеем немцев, которые вскоре вошли на этот аэродром, стали 8 поврежденных новейших штурмовиков Ил-2. Скоро эти машины станут основными ударными самолетами ВВС Красной Армии. Второй ударный полк 10-й авиадивизии – 39-й скоростной бомбардировочный полк немцы пережил четыре атаки, в результате чего потерял 43 СБ и 5 Пе-2.

Разбитый на аэродроме бомбардировщик СБ-2

Аэродром Именин, на котором располагался 123-й истребительный авиаполк, уже к середине дня 22 июня подвергся пяти налетам. Основной удар был нанесен чередой почти не прекращающихся атак в период с 13.55 до 14.42 силами 9 Хе-111 и 12 Ме-110. Из-под удара удалось вывести 18 самолетов. Также на аэродроме остались неповрежденными 8 Як-1. Это дает нам цифру в 53 выведенных из строя самолета 123-го полка. Погиб командир полка майор Б. Н. Сурин. Следует сказать, что до своего разгрома полк активно прикрывал Кобрин. В заявках IV группы 51-й истребительной эскадры (IV/JG51) числятся 11 сбитых за утро 22 июня в районе Кобрина И-153 и «ДИ-6». Так что далеко не все самолеты 123-го полка были потеряны на земле.

Действия эскадры Мельдерса в качестве штурмовиков были весьма результативными. Всего за день 22 июня 51-я истребительная эскадра уничтожила на земле 129 советских самолетов. Некоторые истребительные части больше самолетов уничтожили на земле, чем в воздухе. Так, II группа эскадры (II/JG51) заявила об уничтожении на аэродромах 63 машин, а в воздушных боях – только 28.

Уже с первых часов войны стало себя проявлять несовершенство организационной структуры ВВС Красной Армии. 9, 10 и 11-я авиадивизии были формально подчинены армиям. В руках командующего ВВС Западного фронта И. И. Копца оставались только 12-я, 13-я бомбардировочные авиадивизии, 3-й авиакорпус дальней авиации и 43-я истребительная авиадивизия. Истребители последней базировались в районе Орши и участвовать в боях на границе не могли. Так что Копец мог бросить в бой только СВ и ДБ-3, причем без истребительного прикрытия.

С середины дня 22 июня генерал Копец активно использовал бомбардировочную авиацию 12-й и 13-й авиадивизий, а также 3-й дальнебомбардировочный корпус. Ответные удары были нацелены на известные аэродромы противника, переправы через Буг и колонны механизированных частей.

Схема атакованных в первый день войны аэродромов Западного фронта.

Одной из целей советских бомбардировщиков стал аэродром Вяла Подляска, на котором базировались пикировщики из 77-й эскадры (StG77). На летном поле разорвались авиабомбы – в небе над аэродромом медленно плыли шесть двухмоторных самолетов с красными звездами на крыльях. Атака «мессершмиттов» последовала незамедлительно. Командир отряда капитан Г. Пабст записал в дневнике:

«Первый с ходу открыл огонь, тонкие полоски трасс протянулись между двумя машинами. Огромная птица неуклюже заваливается набок, на солнце засверкал ее серебристый фюзеляж, после чего она вертикально устремилась к земле, сопровождая падение усиливающимся, безумным воем двигателей. Вверх поднялся огромный столб огня – русским пришел конец! Вскоре второй бомбардировщик вспыхивает ярким пламенем и, ударяясь о землю, взрывается. В воздух взметнулись обломки лопастей. Следующая подожженная машина будто наталкивается на невидимое препятствие и переваливается через нос. Потом погибает еще один бомбардировщик, и еще один. Последний СБ группы падает прямо на деревню около аэродрома, после чего там целый час бушует пожар. У горизонта поднялись шесть столбов дыма – сбиты все шесть бомбардировщиков!»

Картина эта была типичной для 22 июня – в списках побед групп немецких истребительных эскадр за этот день в основном числятся бомбардировщики. Попытки противодействия немцам силами не прикрытых истребителями бомбардировщиков привели к тяжелым потерям. 13-я авиадивизия потеряла в течение дня в воздушных боях и от обстрела с земли 64 бомбардировщика (преимущественно СБ).

Итогом дня для ВВС Западного фронта стала потеря 738 самолетов, из них 528 самолетов было потеряно на земле. Потери в воздухе распределялись следующим образом: 133 были сбиты вражескими истребителями и 18 – зенитками, а 53 не вернулись с боевого задания. Эти данные неплохо стыкуются с немецкими заявками на сбитые в первый день войны советские самолеты. Только одномоторные истребители 2-го воздушного флота заявили об уничтожении в воздушных боях 180 краснозвездных машин всех типов. С учетом того, что часть сил VIII авиакорпуса действовала над территорией Прибалтийского округа, заявку можно признать вполне близкой к действительности.

Оставленный на аэродроме одноместный штурмовик Ил-2

В конце дня командующий ВВС Западного фронта И. И. Копец лично облетел на истребителе многие аэродромы вверенных ему авиадивизий. Увидев своими глазами разбитые и обугленные остовы истребителей, выщербленные после потерь в воздухе ряды бомбардировщиков, после приземления в 18.00 22 июня он застрелился. Вполне вероятно, что если бы он это не сделал, он бы вместе с командующим ЗапОВО Павловым мог оказаться на скамье подсудимых. Вместо Копца эта судьба постигла одного из его бывших подчиненных. Командира 9-й авиадивизии генерал-майора С. А. Черных обвинили в преступном бездействии, арестовали, судили и вскоре расстреляли.

На второй день войны накал борьбы над аэродромами несколько снизился. Однако немцы продолжали наносить удары по некоторым из них. В ночь с 22 на 23 июня 127-й полк перебазировался на аэродром Лида. Однако в условиях смены аэродрома возникли серьезные организационные и технические сложности, которые привели к печальному финалу. В документах 127-го полка об этом сказано следующее: «В связи с тем, что не была обеспечена заправка ГСМ наших самолетов, они не могли подняться в воздух и при штурмовке были выведены из строя»[283]. В итоге на 24.00 23 июня в составе 122-го и 127-го авиаполков осталось всего 2 И-16 и 10 И-153 на аэродроме Лесище. Авиадивизия погибшего 22 июня полковника Ганичева практически перестала существовать.

Командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор И. И. Копец

По данным, приведенным в отчете штаба ВВС Западного фронта, за 23 июня было потеряно 125 самолетов, в том числе на аэродромах – 63 самолета.

Командованию Западного фронта требовалось оценить действия и планы противника и сообразно им разработать меры противодействия. Товарищ Павлов, к сожалению, не имел тех данных о действиях группы армий «Центр», которыми располагал фон Бок и располагаем сегодня мы. Он смотрел на противника через призму данных разведки. Что же он видел? В выводах разведдонесения № 1 штаба Западного фронта от 14.00 22 июня указывалось: «Основное стремление противника – овладеть Гродно». В следующем разведдонесении № 2 от 16.15 22 июня этот тезис подкреплялся дополнительным аргументом: «Основные усилия воздушных сил противника направлены на Гродно, Лида»[284].

Вечерняя (20.00) разведсводка штаба Западного фронта за 22 июня гласила: «С рассветом 22.6.41 г. немецкие войска в составе до 30–32 пехотных дивизий, 4–5 танковых дивизий, двух моторизованных дивизий, 4–5 авиационных полков, десантной дивизии, 40 артиллерийских полков перешли в наступление против Западного фронта». С формальной точки зрения разведчики не сильно ошиблись. Советско-германскую границу в пределах разграничительных линий фронта действительно пересекли только четыре танковых дивизии 2-й танковой группы. 3-я танковая группа прорвалась в полосе соседнего Северо-Западного фронта. Это было особо отмечено в разведсводке, силы противника по ту сторону разграничительной линии, у соседей были оценены в две танковые и две моторизованные дивизии.

Совсем другая картина предстает перед нами, если взглянуть на распределение этих сил противника по различным направлениям. В разведсводке утверждалось, что на гродненском направлении действуют две танковых и две моторизованных дивизии. В действительности никаких механизированных соединений немцев под Гродно не было, только пехота. Таким образом, на долю остальных направлений оставалось 2–3 танковых дивизии. Еще одна танковая дивизия была «обнаружена» разведкой фронта на южном фасе Белостокского выступа. В реальности никаких танков тут не было, сплошная пехота. В лучшем случае усиленная САУ «Штурмгешюц». В сухом остатке на брестское направление остается 1–2 танковые дивизии. Налицо существенная недооценка противника на левом крыле Западного фронта.

С одной стороны, близорукость разведки объясняется ее слабостями. Авиация Западного фронта понесла большие потери, и поэтому выяснение обстановки воздушной разведкой было затруднено. Плотно обследовать районы к западу от Буга в районе Бреста наши летчики, похоже, не смогли. Оставался такой объективный критерий, как глубина вклинения противника и использование им в бою танков. Вклинение на брестском направлении 22 июня было еще неглубоким.

Крупные массы танков из-за проблем с переправами у корпуса Лемельзена также на горизонте не появились. Нет ничего удивительного, что Павлов сразу же сосредоточился на казавшемся более опасным направлении – Гродно. Такую же опасность таил стык с Северо-Западным фронтом.

Последней соломинкой стало мнение высшего руководства Красной Армии. На обильно «унавоженную» донесениями о прорывах у Гродно почву упали зерна Директивы № 3, пришедшей из Москвы в десятом часу вечера первого дня войны. В ней войскам Павлова ставилась следующая задача:

«Армиям Западного фронта, сдерживая противника на варшавском направлении, нанести мощный контрудар силами не менее двух мехкорпусов и авиации фронта во фланг и тыл Сувалкской группировки противника, уничтожить ее совместно с Северо-Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки».

На Юго-Западном фронте к вечеру 22 июня более-менее разобрались с обстановкой и Директиву № 3 фактически проигнорировали. На Западном фронте, напротив, она вполне отвечала представлениям Павлова и его штаба о действиях и целях противника. Более того, вскоре после получения директивы в штаб фронта прибыли маршал Кулик и маршал Шапошников. Кулик сразу же отправился в 10-ю армию за 6-м мехкорпусом.

За двадцать минут до полуночи 22 июня состоялся разговор между Павловым и Болдиным. Командующий фронтом приказал своему заместителю: «организовать ударную группу в составе корпуса Хацкелевича плюс 36-я кавалерийская дивизия, части Мостовенко и нанести удар в общем направлении Белосток, Липск, южнее Гродно с задачей уничтожить противника на левом берегу р. Неман и не допустить выхода его частей в район Волковыска»[285].

Немецкие солдаты осматривают подбитые у обочины дороги танки Т-26. Рядом с машиной справа – погибший танкист

Как мы видим, Павлов ждал удара на Волковыск, т. е. наступления противника в тыл фронта на сравнительно небольшую глубину. Как ни странно, это решение Павлова сыграло на руку Гудериану. Среди направлений, на которых планировалось использовать резервы Западного фронта, Брест не значился. Это избавило подопечных «быстрого Гейнца» от досрочной встречи с танками Т-34 и КВ 6-го механизированного корпуса Хацкилевича. Разумеется, никаких преднамеренных действий Гудериан для этого не предпринимал. Не подпиливал же он мост под танком своей дивизии. Это можно назвать как угодно – везение, удача, благосклонность богов, 6-й мехкорпус до войны дислоцировался в центре Белостокского выступа. Такое положение позволяло выдвинуть его в случае нужды в любую точку на периметре выступа. Прикрытие шоссе от Бреста на Барановичи было вполне логичным решением. Но этого не произошло. Командующий 2-й танковой группы получил «зеленую улицу» в направлении Барановичей и даже Минска.

Вместе с тем не следует думать, что брестское направление было оставлено Павловым на произвол судьбы. Однако сообразно оценке противника командующий фронтом стал усиливать 4-ю армию пехотой. В принципе это даже соответствовало «домашней заготовке» в лице плана прикрытия. В нем было сказано: «47-й стр[елковый] корпус в составе 55, 121 и 155-й стрелковых] дивизий, который с М-3 по М-10 автотранспортом, походом и по жел[езной] дороге сосредоточивается в районе Пружаны, Запруды, Береза – Картуска, Блудень и до получения боевой задачи готовит оборонительный рубеж на фронте Мурава, Пружаны, Днепровско-Бугский канал до Городец». Именно этот раздел плана прикрытия и начал выполняться.

Также Павлов был вынужден озадачиться положением 10-й армии. Она была атакована на широком фронте пехотой с форсированием Буга. Удержание позиций на границе было уже невозможным. Поэтому Павлов приказал командарму-10 генералу Голубеву в ночь на 23 июня отвести войска на восточный берег р. Нарев и организовать прочную оборону на этом рубеже. Опора на водную преграду позволяла обеспечить хоть какую-то устойчивость обороны.

Первые дни и даже часы сражения имеют большое значение для его дальнейшего развития. Принятые в это время решения уже с трудом поддаются корректировке. На данный момент можно уверенно признать, что нацеливание группы Болдина на район Гродно было серьезной ошибкой советского командования. В первую очередь это был просчет разведки. Что интересно, в отчете о боевой деятельности ВВС Западного фронта за 1941 г. было без малейших сомнений написано: «… воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла Сувалкскую группировку мотомех-войск противника и ее дальнейшее выдвижение в направлении Гродно и далее на восток»[286]. Обращаю внимание – «мотомехвойск противника». То есть наиболее опасных с точки зрения возможного окружения. В действительности же на этом направлении наступали пехотные соединения немецкой 9-й армии. Они тоже представляли немалую угрозу для 3-й армии, но уровень опасности был существенно ниже. Парирование действий пехоты не требовало обязательного использования самого сильного подвижного соединения Западного фронта – 6-го мехкорпуса. Однако именно он выдвигался навстречу шагающим по пыльным дорогам пехотным полкам немцев.

Немецкий офицер фотографирует подбитый в районе Кузницы танк Т-26. На танке есть надпись, что он был подбит самоходкой из 210-го батальона StuG-ов

Запущенный вечером 22 июня маховик контрудара крупной массой танков уже было не остановить. Группа из двух корпусов выходила на исходные позиции для контрудара. И. В. Болдин вспоминал:

«На КП прибыл командир 6-го механизированного корпуса генерал-майор М. Г. Хацкилевич. Он-то мне и нужен! Ставлю перед ним задачу – с наступлением темноты сдать частям 10-й армии занимаемый рубеж обороны по восточному берегу Нарева и к утру сосредоточиться в лесу в десяти километрах северо-восточнее Белостока. 29-ю механизированную дивизию ночью перебросить из Слонима в Сокулку и посадить в оборону на рубеже Кузница, Сокулка, чтобы прикрыть развертывание главных сил 6-го механизированного корпуса и 36-й кавалерийской дивизии. Затем с рассветом нанести контрудар в направлении Белосток, Гродно и, взаимодействуя с 11-м механизированным корпусом, уже вступившим в бой южнее Гродно, разгромить группировку противника, наступающего на Крынки»[287].

В реальности «сдать» рубеж обороны по Нареву войскам 10-й армии полностью не удалось. На нем были оставлены весьма значительные силы 6-го мехкорпуса. Однако в целом воспоминания Болдина в данном случае стыкуются с документами. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов в своем отчете по итогам боев писал следующее: «Поступили новые сведения: танковая дивизия противника прорвалась между Гродно и Сокулка. В 14.00 23.6 дивизия получила новую задачу – двигаться в направлении Сокулка – Кузница, уничтожить прорвавшуюся ТД с выходом в район сбора южнее Гродно (примерно 140 км). Выполняя задачу, дивизия в первой половине дня 24.6 сосредоточилась на рубеже для атаки южнее Сокулки и старое Дубовое»[288]. К моменту получения новой задачи 7-я танковая дивизия уже успела побывать под ударом авиации. По докладу Борзилова бомбардировки с воздуха в первой половине дня 23 июня стоили его дивизии 63 танков, «разбитых и разогнанных авиацией противника» и «разбиты все тылы полков».

Борзилов также с досадой отметил, что по прибытии на место «разведкой было установлено, что танковой дивизии противника нет, а были мелкие группы танков, взаимодействующих с пехотой и конницей». В данном случае речь идет, очевидно, о «Штурмгешюцах». Как тут не вспомнить хвастливое заявление штаба ВВС ЗФ: «Воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла Сувалкскую группировку мотомехвойск противника».

Кто же на самом деле входил в загадочную «Сувалкскую группировку»? На направление намеченного командованием фронта контрудара 23 июня выдвигались части немецкого XX корпуса 9-й армии. Командующий корпусом генерал Матерна на тот момент оценивал ситуацию весьма оптимистически. Так, во время своего пребывания в штабе 162-й пехотной дивизии в первой половине дня 24 июня он небрежно бросил: «Можно считать, что противник уже не способен к сопротивлению, и достаточно подтянуть артиллерию и стремительно атаковать, чтобы заставить его быстро отступить».

Однако не следует представлять себе немецкую пехоту как безобидных травоядных. Пехотные соединения не обладали подвижностью танков, но рука у них была тяжелая. Задачей XX армейского корпуса было отнюдь не абстрактное занятие территории, оставляемой отступающими советскими войсками. Корпус двигался вперед уступом вправо с далеко идущими целями. Во-первых, левофланговая 256-я пехотная дивизия должна была захватить переправу через Неман у Лунны. Во-вторых, части корпуса должны были создать заградительную линию фронтом на юго-запад, перекрывая советским войскам пути отхода из Белостокского выступа на северо-восток. Одновременно таким маневром корпус Матерны прикрывал фланг соседнего VIII корпуса, развязывая ему руки для прорыва в тыл Западного фронта.

Задачей на 24 июня для соединений XX корпуса был выход 162-й пехотной дивизии в район Сидры, а 256-й пехотной дивизии – в район Индуры. Тем самым немецкая пехота выходила в район южнее Гродно, сужая коридор для отступления стоящих на границе соединений 3-й и 10-й армий.

До выхода в назначенный для контрудара район группы Болдина район к югу и юго-западу от Гродно оставался в ведении соединений 3-й армии Кузнецова. Если быть точным, то здесь действовал 11-й мехкорпус генерала Мостовенко, подпиравший рассыпающуюся оборону стрелковых частей. По приказу Кузнецова 11-й мехкорпус должен был 23 июня отойти на рубеж реки Свислочи. Решение это было прямым следствием сдачи Гродно. Все бы было ничего, но командарм-3 отдал приказ на отход обороняющейся под Гродно 29-й танковой дивизии через голову комкора-11 Мостовенко. В результате она начала отход, открывая фланги соседей. Мостовенко узнал об отходе от своего помощника по техчасти подполковника Божко, который случайно натолкнулся на колонны отходящего с позиций танкового полка. Комкор остановил отход и приказал возвращаться на исходные позиции. 29-я танковая дивизия отбила прежнюю позицию, потеряв 25 танков.

В сущности, в это время 11-й мехкорпус удерживал позиции, с которых можно было нанести контрудар группой Болдина. Однако оставление Гродно существенно усложнило положение. Немецкая пехота медленно, но верно оттесняла корпус Мостовенко. В 2.00 ночи 24 июня части немецкой 256-й пехотной дивизии занимают Кузницу. В истории полка этой дивизии отмечается, что удалось «захватить целыми и невредимыми переправы через Лососну». В течение ночи в деревне накапливаются достаточно крупные силы – 5,5 батальона пехоты, артиллерия всех типов, два дивизиона «Штурмгешюцев». В 7.00 утра немцы начали наступление дальше на юг, к Индуре. Однако навстречу им из деревенек к югу от Кузницы внезапно вышли советские танки. Они пришли неизвестно откуда под покровом ночи и не были обнаружены разведкой. Атакованным с разных сторон немецким частям пришлось на какое-то время забыть о собственных наступательных планах.

Еще одно фото того же Т-26. Оккупанты обожали фотографироваться с трупами

Увиденные немецкими пехотинцами танки были первыми вестниками прибытия группы Болдина. По сравнению с запланированным Павловым вечером 22 июня составом она была существенно ослаблена. Из нее были изъяты мотострелковый полк 7-й танковой дивизии и значительная часть 4-й танковой дивизии. Они были использованы для обороны линии Нарева западнее и юго-западнее Белостока. Командир 4-й танковой дивизии Потатурчев на допросе в немецком плену позднее сообщил следующее: «Стрелковый полк с артиллерийским дивизионом получил приказ оборонять переправы через Нарев на отрезке Страбле (железнодорожный мост на дороге Белосток – Вельск) – Плоски (дорога Белосток – Вельск). Дивизия была, таким образом, разделена на две части»[289]. На схеме, которую Потатурчев нарисовал в плену, на рубеже Нарева находится даже не один дивизион, а весь артполк дивизии. Также командир 4-й танковой дивизии сообщил допрашивавшим его немцам, что он лично был против дробления дивизии.

Фактический состав группы Болдина ввиду отсутствия документов советской стороны установить затруднительно. Однако по данным немецкой разведки, он был следующим:

– 29-я моторизованная дивизия;

– 7-я танковая дивизия без мотострелкового полка;

– 6-я кавалерийская дивизия;

– 36-я кавалерийская дивизия;

– возможно, 8-й танковый полк 4-й танковой дивизии.

Таким образом, в руках Болдина было сосредоточено для контрудара 3–4 танковых полка 6-го мехкорпуса и танковые части 6-го кавкорпуса. Количество пехоты было, напротив, весьма незначительным – два мотострелковых полка (29-й моторизованной дивизии) и кавалерийские полки 6-го кавкорпуса. Артиллерии также было мало. По немецким оценкам, в бою участвовало в лучшем случае 3 тяжелых и 2 легких артполка по два дивизиона в каждом.

Выдвижение частей группы Болдина не осталось незамеченным. Командование VIII корпуса 24 июня уже собиралось отправить свои дивизии дальше на восток, в преследование с открытыми флангами. Однако воздушная разведка донесла о подходе сильных танковых сил из Индуры в направлении Гродно и о накоплении танков в районе Индуры. Это заставило на время отложить наступательные планы и оставить один полк 8-й пехотной дивизии под Гродно. Он был дополнительно усилен дивизионом 150-мм гаубиц. Серьезным подспорьем для немецкой пехоты стал дивизион 88-мм зениток, установленный южнее Гродно.

Тем временем советская сторона также готовилась к грядущим боям. Болдин предусмотрительно выдвинул вперед 29-ю моторизованную дивизию для удержания исходных позиций для контрудара. Это вообще было типовое решение для командиров мехсоединений 1941 г. 11-й мехкорпус отходил под нажимом противника, и эта мера оказалась совсем не лишней. Если бы ситуация вышла из-под контроля, немцы могли успеть занять узел дорог Сокулку и серьезно ухудшить и без того не блестящую обстановку перед контрударом.

В назначенный район части 29-й дивизии Бикжанова вышли на широком фронте. Это привело к столкновению сразу с обоими соединениями XX корпуса. Один советский отряд в утренние часы 24 июня вышел к деревне Сидра в 17 км к северу от Сокулки. Там он был встречен полком 162-й пехотной дивизии. После короткого боя уже в 11.00 (по германскому времени) отряд дивизии Бикжанова был отброшен назад. Потеряв 7 танков, он, однако, смог закрепиться в 3 км южнее Сидры. Более драматично развивались события в полосе действий второго отряда 29-й мотодивизии. Именно он ранним утром 24 июня столкнулся в районе Кузницы с наступающей боевой группой 256-й пехотной дивизии. Несмотря на неоднократные контратаки, полностью остановить продвижение немецкой пехоты передовому отряду не удалось. К вечеру 24 июня фронт здесь откатился примерно на 5 км назад. По данным немецкой разведки, в этих боях участвовал 47-й танковый полк 29-й мотодивизии. У него на вооружении состояли только танки БТ, и серьезный удар он нанести не мог. Тем не менее высланным Болдиным частям удалось снизить темп немецкого наступления.

Прибытие свежих сил позволило днем 24 июня почувствовать себя увереннее 11-му мехкорпусу Мостовенко. Он участвовал в атаках на Кузницу, в районе которой постепенно сгрудились главные силы 256-й пехотной дивизии. До вечера 24 июня 11-й мехкорпус провел больше десятка танковых атак. Они были нацелены в основном на Кузницу, но частью сил корпус Мостовенко атаковал плацдарм немецкой 8-й пехотной дивизии южнее Гродно. Как пишет немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн: «Германские «Штуки» и управляемый самолетами-корректировщиками артиллерийский огонь, равно как и обстрел прямой наводкой, сорвали все эти атаки»[290]. Ввиду угрозы обхода со стороны Гродно и подвергаясь нажиму с фронта, Мостовенко был вынужден отдать приказ отойти с занимаемых позиций. К тому моменту в 29-й танковой дивизии осталось, по отчету Мостовенко, около 60 танков, включая 10 Т-34. Ударные возможности корпуса в тяжелых боях 22–24 июня существенно снизились. О его участии в контрударе совместно с группой Болдина уже не было и речи.

Тем не менее немцы достаточно высоко оценили действия корпуса Мостовенко и передовых отрядов группы Болдина. Уже в промежуточном донесении группы армий «Центр» за 24 июня (поданном в 19.45) звучали такие слова:

«Сильный вражеский контрудар с применением танков против Кузница и Гродно с юга и юго-востока. Здесь идут тяжелые бои (по атакующим вражеским танкам действовали пикирующие бомбардировщики; отдан приказ о переброске сюда 129-го противотанкового дивизиона, одной зенитной батареи VIII АК, а также 129-й пехотной дивизии в полосу XX АК)»[291].

В итоговом донесении группы армий за день говорилось о том, что «XX АК и 8 пд VIII АК временно перешли к обороне».

Когда уже вовсю гремели бои с советскими танками, разведка стала докладывать о приближении все новых и новых танковых подразделений. В докладе разведывательного отдела XX корпуса говорилось:

«Около 12.00 [24 июня. – А.И.] наш разведчик докладывает о большой концентрации танков противника (более 200 танков) в районе Одельск – Индура – Новосиль».

В журнале боевых действий 256-й пехотной дивизии было сказано о множестве таких донесений:

«Разведывательная авиация докладывает в течение дня о крупных скоплениях противника, в первую очередь танков в районе Индуры, Дубовы-Старой, Одельска, а также о колоннах танков и моторизованной артиллерии на шоссе Белосток – Сокулка – Кузница».

Можно себе только представить, как потускнел Маттерн, когда узнал о приближении к позициям его корпуса сотен советских танков. Однако у него в первой линии было два полнокровных соединения, 162-я и 256-я пехотные дивизии. Хотелось бы подчеркнуть: на пути Болдина был не фланговый заслон, а перешедшая к обороне ударная группировка немцев.

Подбитый и сгоревший Т-34. Танк подбит вдавливанием внутрь люка механика-водителя – на нижнем обрезе люка отчетливо видна отметина снаряда. Люк был слабым местом первых «тридцатьчетверок»

Вскоре подходившие с юга танки вступили в бой. Собственно наступление группы Болдина началось именно вечером 24 июня. По немецким данным, первый удар последовал только в 19.00 берлинского времени. Не совсем ясно, почему наступление началось так поздно. Возможно, Болдин хотел минимизировать эффект от воздействия немецкой авиации. Не исключено, что части просто задержались на марше, а командование настаивало на немедленном переходе в наступление. В пользу этой версии говорят донесения немецкой авиаразведки, сообщавшей о подходе механизированных колонн днем 24 июня. Если бы они прибыли загодя и лишь ждали своего часа, их вряд ли успели бы заметить.

В своих мемуарах Болдин весьма туманно излагает события, путаясь в их датировке. Это, кстати, касается не только контрудара под Гродно, все его мемуары такие же размытые. Однако Болдин упоминает, что на командный пункт его группы приезжал маршал Кулик. Известно, что Кулик 24 июня был в 3-й армии. Возможно, он вечером того же дня прибыл к Болдину и под его нажимом танковые части перешли в наступление. До наступления темноты оставалось буквально несколько часов.

Первая атака, начавшаяся по немецким данным в 19.00 24 июня, была нацелена на деревню Сидру, занимавшуюся главными силами 162-й пехотной дивизии. Как пишет немецкий исследователь Хейдорн, «это весьма энергично начатое наступление привело к панике в Сидре». Командир XX корпуса генерал Матерна был вынужден принять решение оставить позиции и отступить на несколько километров на север. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов оценивал потери своего соединения в этом первом полноценном бою 18 танками, «сгоревшими и завязшими в болотах».

Уже в темноте, в 1.00 ночи последовало наступление на узел дорог Даброву. Судя по всему, этот удар был нанесен частями 36-й кавдивизии. Удар пришелся по слабому звену немецкого фронта. Даброва была расположена на стыке между 129-й и 162-й пехотными дивизиями. Она была занята всего одной ротой. Положение быстро приобрело настолько угрожающий для немцев оборот, что командование было вынуждено усиливать оборону отправкой в Даброву пехотных и артиллерийских подразделений. Лишь рано утром 25 июня немцам удалось вновь прочно закрепиться в этом узле дорог.

В утреннем донесении группы армий «Центр» (поданном в 7.10 25 июня) уже назывались конкретные советские соединения, участвовавшие в контрударе. Были выявлены обе танковые дивизии мехкорпуса Хацкилевича. Интересен также источник информации: «По показаниям пленного тяжелораненого майора, 7-я тд вместе с 4-й тд (обе из Белостока) относятся к 6-му танковому корпусу». Фамилию этого майора установить не удалось, но к вечеру того же дня он также сообщил о третьей участвующей в боях дивизии 6-го мехкорпуса – 29-й моторизованной. Причем пленный дал довольно точные сведения о ее структуре, сообщив немцам номера танкового и мотострелковых полков дивизии Бикжанова. Также в утреннем донесении было указано, что в ходе боев южнее Гродно части XX корпуса подбили 67 советских танков. Скорее всего, речь идет о результатах предыдущего дня, т. е. 24 июня.

Рано утром 25 июня наступление группы Болдина было возобновлено. Атаки последовали при артиллерийской поддержке с направлением главного удара между Сидрой и Маковланами (3 км на юго-юго-запад от Сидры), в тыл частям в Кузнице. Ожесточенные бои в этом районе длились всю первую половину дня, но даже тактического успеха добиться не удалось. Лучшим достижением стал глубокий танковый прорыв у селения Поганицы в 5 км южнее Сидры около 10.00 25 июня.

Одновременно атаке подверглись позиции соседней 256-й пехотной дивизии под Кузницей. В истории полка этого соединения записано: «Как и предполагалось, все загнанные в «котел» Белостока русские силы попытались прорваться в северо-восточном и восточном направлениях. Для этого особо удобной представлялась дорога через Сокулку, Кузницу, Гродно. На этой дороге в течение 24-го и 25-го июня пришлось отбить тяжелые атаки вражеских танков (обер-лейтенант Пеликан один со своей батареей САУ «Штурмгешюц» вывел из строя 36 танков)»[292]. Интересно, что немцы интерпретировали советский контрудар как попытку прорыва из окружения.

Неизвестно, хотел ли Болдин избежать ударов с воздуха вечерней атакой, но она по крайней мере прошла без систематического воздействия Люфтваффе. Утром и днем 25 июня это было с лихвой компенсировано шквалом авиаударов. На наступающие советские части обрушились «Штуки» VIII авиакорпуса. В конечном счете атаки были прекращены около 12.00. Части группы Болдина отступили в юго-западном направлении. Наблюдавший за контрударом со стороны командир 11-го мехкорпуса Мостовенко позднее писал в своем отчете по итогам боев: «Наступление 6 МК успеха не имело. 4 тд продвинулась до Кужница и стала отходить»[293].

Может возникнуть вопрос: почему же КВ и Т-34 не опрокинули немецкую пехоту? Во-первых, ее было много, и это был не слабый фланговый заслон, а ударная группировка с сильной артиллерией. Во-вторых, советская атака проводилась при слабой поддержке мотострелков, и немецкие противотанкисты могли стрелять по танкам в упор. Также неуязвимость новых советских танков несколько преувеличивается. Командир 4-й танковой дивизии Потатурчев на допросе в плену говорил: «Легкие немецкие противотанковые орудия были неэффективны против тяжелых русских танков (50–68 тонн), с другими танками, в том числе Т-34, они боролись успешно»[294]. Это слова человека, который лично участвовал в описываемых событиях. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов позднее в одном из своих отчетов о боях в Белоруссии писал: «Лично преодолевал четыре противотанковых района машинами «КВ» и «Т-34». В одной машине была выбита крышка люка механика-водителя, а в другой – яблоко «ТПД»[295].»[296]. Немецкая авиация только довершила то, чего уже добилась пехота.

Контрудар группы Болдина

Ситуация, надо сказать, была достаточно типичной. Точно так же германский V авиакорпус под Берестечко на Юго-Западном фронте заставил отступить 12-ю танковую дивизию 8-го мехкорпуса. При этом на Украине у немцев не было наиболее эффективных против наземных целей пикирующих бомбардировщиков. Под Гродно они были. Конечно, даже Ю-87 не могли достаточно результативно поражать танки. Но они могли поражать пехоту и артиллерию. Без них продвижение вперед одними танками было невозможно. Этот сценарий не раз повторялся в ходе войны: под Сталинградом в сентябре 1942 г., под Курском в июле 1943 г. (в наступательной фазе операции). Отражение удара под Гродно было лишь первым примером подобных действий.

Самым обидным во всей истории с контрударом 3-й армии и группы Болдина под Гродно является то, что в построении немецких войск было приличных размеров «окно». В отчете VIII корпуса по итогам боев было сказано: «Особенную заботу создавал для корпусного командования разрыв, зияющий у Лососны между 256 дивизией и правым крылом 84-го пехотного полка, тем более потому, что там, на аэродроме Каролин, еще утром располагалась корпусная эскадрилья ближней разведки. Если бы русские предприняли в северо-западном направлении атаку, то здесь они не натолкнулись бы ни на какое сопротивление»[297].

Этот просвет можно было обнаружить при тщательной разведке противника. Его использование выводило любое из атакующих советских танковых соединений, даже сравнительно слабые дивизии 11-го мехорпуса, прямо в тыл XX армейскому корпусу. Более того, он выводил прямо к штабу корпуса в Новом Дворе. Несомненно, что такой удар, дополненный атаками с фронта, заставил бы немцев дрогнуть и отступить. Под Дубно на Юго-Западном фронте, пусть и случайно, советской 34-й танковой дивизии 8-го мехкорпуса удалось вклиниться в промежуток между наступающими немецкими боевыми группами. Под Гродно этого, к сожалению, не произошло.

11-й мехкорпус в контрударе 25 июня уже фактически не участвовал. 33-ю танковую дивизию генерал-лейтенант Болдин подчинил себе. Две других дивизии корпуса Мостовенко решали сугубо оборонительные задачи. В частности, им пришлось отражать попытку немцев форсировать Неман с востока на запад, угрожая флангу советской ударной группировки под Гродно. Мостовенко подтверждает данные об интенсивных авиаударах немцев днем 25 июня. Он позднее написал об этом в своем отчете: «Особенно усиленная бомбардировка производилась в этот день авиацией и уцелевшие от предыдущих дней тылы были уничтожены. Ни одна машина не могла показаться на открытом месте, не будучи уничтожена. Расположение частей также подвергались беспрерывным бомбардировкам и обстрелу авиации»[298].

Помимо атак с воздуха причиной вывода частей группы Болдина из боя было то, что они уже в течение длительного времени, с вечера 24 июня, вели наступательные действия. Причем в бой они пошли с марша. Нужно было время на заправку и техническое обслуживание машин. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов писал в своем отчете: «В частях дивизии ГСМ было на исходе, заправку производить не представлялось никакой возможности из-за отсутствия тары и головных складов, правда, удалось заполучить одну заправку сгоревших складов Кузница и м. Кринки (вообще ГСМ добывали кто как сумел)»[299].

Тем не менее мехкорпус Хацкилевича мог бы продолжить атаки спустя несколько часов. Однако уже в 15.40 25 июня 1941 г. из штаба Западного фронта последовал приказ о выводе 6-го мехкорпуса из боя и сосредоточении в районе Слонима. Связано это было с успехами танковой группы Гудериана. История появления этого приказа будет рассказана немного позднее. По докладу Борзилова до частей 6-го мехкорпуса приказ дошел «к исходу дня» 25 июня.

Так или иначе, контрудар группы Болдина можно считать завершившимся в полдень 25 июня. Каковы же были его итоги? Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн писал:

«Без сомнения, советские атаки 24 и 25 июня южнее и юго-восточнее Гродно завершились тяжелым тактическим поражением. Несмотря на использование большого числа танков, русским не удалось разгромить расположенные на не слишком удачных позициях часть германского XX АК.

Напротив, были понесены тяжелые потери в танках. По данным XX АК, число уничтоженных советских танков было следующим:

256-я пд – 87;

162-я пд – 56;

2-я рота 4-го полка зенитной артиллерии – 21;

VIII авиакорпус – 43;

Итого – 207»[300]

Конечно, две сотни танков из тысячи не были смертельным ударом для 6-го мехкорпуса. Даже если прибавить к ним 63 «разбитых и разогнанных авиацией противника» машин из 7-й танковой дивизии. Также неизвестное число машин вышло из строя на маршах и было задействовано на обороне фронта по Нареву. Однако мехкорпус Хацкилевича к 26 июня еще сохранял боеспособность и, как мы увидим далее, еще смог себя проявить.

Танк КВ-1, брошенный в районе Белостока. Судя по извлеченным из машины и сложенным на крыше чемоданам для выстрелов к пушке, ее боекомплект был использован для пополнения запасов снарядов других танков

Вместе с тем оценивать контрудар группы Болдина однозначно отрицательно, безусловно, было бы ошибкой. Тот же Хейдорн пишет: «На оперативном уровне, однако, советские атаки принесли успех. Германский XX АК оказался настолько серьезно скованным, что лишь 27 июня оказался в состоянии вновь перейти к наступлению. Таким образом, он потерял 3,5 дня»[301]. С этим тезисом не поспоришь: поставленные командованием XX корпусу задачи к моменту отхода группы Болдина от Гродно выполнены не были. Фактически контрудар 6-го мехкорпуса предотвратил быстрое смыкание кольца окружения советских войск в районе Волковыска силами немецкой пехоты. В условиях количественного превосходства двух немецких полевых армий над противостоявшими им 3-й и 10-й армиями это само по себе было достижением. Напомню, что контрудар пришелся не по фланговому заслону немцев, а по имеющему наступательные задачи XX армейскому корпусу.

Отход частей 6-го мехкорпуса от Кузницы и Сидры начался уже в ночь с 25 на 26 июня. Борзилов в своем отчете с досадой пишет, что «по предварительным данным, 4 ТД б корпуса в ночь [с] 25 на 26.6 отошла за р. Свислочь, благодаря чему был открыт фланг 36 кав. дивизии»[302]. По словам Борзилова, отход проходил недостаточно организованно; 128-й мотострелковый полк 29-й мотодивизии и 36-я кавдивизия отходили беспорядочно, в панике. Порядок удалось восстановить уже ближе к Волковыску.

В итоговом донесении группы армий «Центр» за 26 июня указывалось: «Сильные атаки противника против XX и VIII армейских корпусов прекратились, отмечены лишь атаки местного значения и бои с разрозненными вражескими частями»[303].

В связи с контрударом группы Болдина необходимо также упомянуть о боях на Нареве, в которых принимали участие подразделения 4-й и 7-й танковых дивизий 6-го мехкорпуса. Ввиду упреждения в развертывании войска Западного фронта уступали количественно противнику не только на направлениях главных ударов немцев, но и в центре намеченных германским командованием «канн». Вследствие этого им пришлось задействовать для сдерживания натиска немецкой пехоты на фронте 10-й армии части 6-го мехкорпуса. Опорой обороны в этом районе стал рубеж реки Нарев.

По данным немецкой разведки, на Нареве и у устья Орланки действовали следующие советские части и соединения:

– 86-я стрелковая дивизия;

– крупные части 113-й стрелковой дивизии;

– 25-я танковая дивизия 13-го мехкорпуса;

– крупные части 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса;

– корпусная и армейская артиллерия.

Долго ждать атак противника на рубеже Нарева не пришлось. С юго-запада к нему подошел VII армейский корпус, двигавшийся в направлении на Гродек – Белосток. Согласно приказу штаба корпуса от 20.30 23 июня, его задачами на 24 июня было:

«2) VII ак продвигается 24 июня к Нареву, пытается быстрым ударом захватить мосты через Нарев и готовится к переправе через реку;

3) 268-я, 7-я и 23-я дивизии начинают движение к Нареву в прежнем порядке в 04.00 24 июня. Передовые соединения следует заранее выслать вперед».

24 июня плацдармы на другом берегу Орланки и Нарева были успешно захвачены. Уже вечером по плацдармам 23-й дивизии были нанесены контрудары, однако все их удалось отразить. На следующий день было запланировано наступление с захваченных плацдармов.

Однако действиями занявших оборону фронтом на запад советских частей эти планы были вскоре нарушены. Сопровождавшиеся мощным артиллерийским огнем атаки пехоты и танков обрушились на плацдармы 7-й (особенно в первой половине дня) и 23-й (здесь главным образом во второй половине дня) пехотных дивизий. Немцы смогли сохранить и даже несколько расширить плацдармы, но ни 7-й, ни 23-й дивизиям не приходилось думать о продолжении наступления. Тем самым была сохранена дорога Белосток – Сокулка для маневрирования группы Болдина. Вскоре группе она понадобилась для отвода в район Волковыска.

В журнале боевых действий VII корпуса прямо указывается «авторство» относительно результативных контратак на плацдармы: «Несмотря на неоднократные контратаки 4-й и 7-й тд, к 18.00 достигнута линия Павлы – Рыболы – Ходоры перед Ухово».

Происходило это, напомню, в то же время, что и контрудар под Гродно. Вместе с ним оно и завершилось. В ночь 26 июня отступление началось по всему течению Нарева. Начинался новый этап сражения за Белоруссию.

Само начертание советско-германской границы по периметру Белостокского выступа словно приглашало к проведению операции на окружение. Однако она могла быть проведена множеством различных способов, что создавало определенные трудности как наступающему, так и обороняющемуся. Первый метался относительно распределения сил и глубины «клещей», второй – терзался теми же вопросами с точки зрения противодействия этим ходам противника. Если несколько упростить постановку задачи, то вопрос был в точке схождения танковых клиньев после их прорыва в глубину обороны на флангах Западного фронта. В апрельской 1941 г. директиве наркома обороны и начальника Генштаба Д. Г. Павлову указывалось, что в Белоруссии немцы могут проводить первую операцию «концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи». То есть от немцев ожидали операцию на окружение, но с замахом «клешней» на небольшую глубину, с их схождением в районе Волковыска или Барановичей. Оба плана выглядят достаточно реалистично.

Однако даже если бы мифический Штирлиц в Берлине выкрал бы планы группы армий «Центр», то это бы не сильно помогло. Метания относительно глубины «клещей» окружения были достаточно характерны для немцев. Это касалось как планирования операции, так и модернизации плана в ходе ее проведения. Начались метания уже на второй день войны. Фон Бок писал в дневнике 23 июня: «Глубокое проникновение танковой группы Гота ставит на повестку дня весьма актуальный вопрос: должен ли Гот продвигаться в направлении севернее Минска, как было приказано ранее армейским командованием, или ему следует нанести мощный удар по линии Витебск – Полоцк. Я склоняюсь ко второму варианту». Однако обращение к Главнокомандующему сухопутными войсками фон Браухичу было безрезультатным. Браухич считал, что выдвижение далеко вперед войск Гота чересчур опасно. Указание было однозначным: согласно первоначальному плану, танковые группы Гота и Гудериана должны соединиться в районе Минска. Только после этого, по мысли германского верховного командования, они могут совместно продолжить наступление в направлении Двины и Днепра.

Фон Бок скрепя сердце подчинился воле верховного командования. В 11.30 24 июня он по телефону сообщает Готу: «Большое значение имеет успешное доведение до конца битвы западнее Минска. […] Продвижение всей группы Гота в направлении Полоцк – Витебск в настоящее время полностью отходит на задний план. Прежде всего будет проведено сражение западнее Минска»[304].

Однако не только у Гота и фон Бока возникли мысли о смене плана операции на ходу. Вскоре после того как было отклонено предложение о прорыве вперед 3-й танковой группы, творческий зуд вдруг обуял штабистов в самом Берлине. Германское верховное командование решило модернизировать «котел». Теперь вместо одного «котла» было решено образовать два: один в районе Белостока и второй к востоку от Минска.

Уже в промежуточном донесении штаба ГА «Центр» от 19.45 24 июня 1941 г. появляются первые наметки этого плана: «Группа армий планирует всеми средствами ускорить намеченное соединение обеих танковых групп в районе Минска, в то время как пехотные корпуса будут уничтожать противника на своих участках наступления. В целях уничтожения или обезвреживания Белостокской группировки противника приняты следующие меры: внутренние фланги обеих армий [4-й и 9-й. – А.И.] должны соединиться в районе между Волковыском и Лунны»[305].

Постепенно этот план принимает все более четкие очертания. Однако нельзя не отметить, что решение верховного командования отнюдь не вызвало восторгов в штабе группы армий «Центр». 25 июня фон Бок записывает в дневнике: «Гальдеру видится движение южного фланга его «клещей» в направлении Зельвы и Волковыска, и сосредоточение на этом фронте главных сил 9-й армии, которые должны завершить окружение. Я в ярости, так как при этом мы, добившись крупного тактического успеха, упустим возможность достижения куда более значительной победы!»

Что же вызвало гнев фон Бока? Принятое под нажимом сверху решение означало попытку образования промежуточного «котла» исключительно силами пехотных соединений. Пехота в общем случае не самый подходящий инструмент для проведения маневра на окружение. Она не обладает для этого превосходством в подвижности над окружаемым противником. Чаще всего пехоте доставалась задача сковывания противника с фронта, в то время как танки прорываются в глубину для смыкания «клещей» в его тылу. После замыкания танковых «клещей» пехота, возможно, скорее сменяет танки на внутреннем фронте окружения, обжимая «котел» и уплотняя его периметр. Ставя пехотным соединениям 4-й и 9-й армий задачу двигаться навстречу друг другу, немецкое командование тем самым лишало пехотной поддержки прорывающиеся к Минску танковые «клещи». Медленное смыкание пехотных «клещей» благоприятствовало прорыву из белостокского «котла» на восток, а в районе Новогрудка можно было смело прорываться через относительно редкие и разреженные танковые заслоны.

25 июня план действий определился. В вечернем донесении (от 19.00) группы армий «Центр» было сказано: «4-й и 9-й армиям приказано окружить и уничтожить вражескую группировку в районе Белосток – Волковыск. Для этого 4-я армия выдвигает правый фланг (без XII АК) через линию западнее Слоним – Волковыск, чтобы во взаимодействии с 9-й армией завершить окружение с востока в общем направлении Мосты. 9-я армия […] выдвигает крупные силы в направлении Мосты для завершения окружения, а силы левого крыла армии использует для наступления на Лида»[306]. Так определилась точка схождения пехотных «клещей» двух армий – Мосты. Выбор, надо сказать, был сделан толково: у этого населенного пункта имеется несколько переправ через Неман. Нелишне также будет отметить, что XII армейский корпус не планировалось привлекать к операции на окружение. Это, как мы видим, было специально оговорено в приказе. Было понятно, что оставлять танковые «клещи» вовсе без пехотной поддержки по меньшей мере неразумно. Обращаю на это внимание, так как будет любопытно посмотреть, что из этого в итоге получилось.

Военное дело в значительной мере искусство, а не наука. Поэтому что делать в том или ином случае, полководец решает, опираясь на свой опыт и чутье. Тем не менее существуют типовые решения и шаблоны. Одним из таких рецептов периода Второй мировой войны звучал так: «В случае прорыва фронта – наносить контрудар мехсоединением из резерва». Именно такое решение было принято командованием 4-й армии для стабилизации положения на брестском направлении.

В приказе, отданном в 18 ч. 30 мин. 22 июня 1941 года, на 23 июня ставились следующие задачи: «Войска 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23.6.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Зап. Буг».

Главной ударной силой контрудара должен был стать 14-й механизированный корпус в полном составе. Атаковать предполагалось в пять утра 23 июня. Обладая послезнанием о реальном соотношении сил на вечер 22 июня, решение штаба Коробкова кажется абсурдным. Потеряв в первый день главные силы двух своих дивизий в брестской мышеловке, 4-я армия осталась один на один с паровым катком 2-й танковой группы. Одному мехкорпусу на танках старых типов Гудериан мог противопоставить сразу два моторизованных корпуса.

Советские легкие танки, сгорающие как свеча в бою с немецкими «панцерами» – такой образ событий 1941 г. долгое время навязывался массовому сознанию. Однако не следует думать, что таких сражений не было вовсе. Под Пружанами, в районе Сцене ранним утром второго дня войны разыгралось танковое сражение между советской и немецкой танковыми дивизиями. Советская 30-я танковая дивизия к началу атаки имела 120–130 боеспособных танков. Это были легкие Т-26 разных типов. Ввиду проблем с 45-мм бронебойными снарядами шансов на успешное противостояние немецким «тройкам» и «четверкам» было немного. Немецкая 18-я танковая дивизия заявила об уничтожении в утреннем бою 120 советских танков.

За разгромом советской танковой дивизии последовал еще один успех. В журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса отмечалось: «Захват мостов через Ясольду в неповрежденном состоянии представляет особую ценность для продолжения операций. Болотистый участок шириной 5 км, который на протяжении 50 км пересекается лишь одним шоссе, стал бы в противном случае сложным препятствием»[307].

Если взглянуть на карту, то результат действительно выглядит впечатляюще: обширная трясина, через которую тянется ниточка шоссе. Прорыв через нее был большой удачей для немцев. Вечером, в 20.00 обе дивизии XXXXVII корпуса совместными действиями берут Ружаны.

В соседнем XXIV корпусе группы Гудериана всю ночь с 22 на 23 июня шло строительство временного моста через Мухавец рядом с дымящимися останками сожженного советскими частями в первый день войны. Танкисты спешили наверстать упущенное время и начали наступление уже в 05.00 23 июня, как только был готов мост.

На Кобрин был направлен отряд 3-й танковой дивизии в составе разведбата, батальона мотопехоты и танкового батальона. Уже в 8.45 отряд врывается в Кобрин, в ЖБД дивизии о результатах боя имеется запись: «Отдельные танки уничтожены, один мост разрушен, второй цел».

После 65-км броска по шоссе дивизия Моделя подходит к Березе Картузской, она захвачена в 16.00. Сам Модель постоянно на передовой, в ЖБД отмечается: «Командир дивизии постоянно находится в первой линии и руководит оттуда боевыми действиями». Эта стилистика управления сохранится у него и далее, когда он станет командующим армией. Мост через Ясельду оказывается лишь слабо поврежден, и острие XXIV корпуса продолжает движение к рубежу Щары. За первые два дня боев частями 3-й танковой дивизии заявлено об уничтожении 197 советских легких танков.

Противником немецких танкистов в этих боях были избежавшие мышеловки Брестской крепости части 6-й и 42-й стрелковых дивизий, а также подразделения 22-й танковой дивизии 14-го мехкорпуса. Части смешались и слабо управлялись, одним словом, обладали весьма условной боевой ценностью. Кроме того, немецкой авиацией были выбиты артиллерийские части армии Коробкова.

Поскольку единственная пригодная для использования дорога (немцы называли его шоссе № 1) вела через лесисто-болотистую местность в низинах рек Ясельда и Щара, обе танковые дивизии XXIV корпуса вынуждены были двигаться по ней гуськом, друг за другом. Поздним вечером 23 июня 3-я танковая дивизия вышла на реку Щара. В журнале боевых действий соединения этот эпизод был отражен следующим образом: «23.00 – Передовые части дивизии вышли к Щаре, мост захвачен неповрежденным, силами 3-го мотоциклетного батальона и 3-го батальона 6-го тп сформирован небольшой плацдарм. Командование корпуса приказывает всеми средствами преследовать противника, который, очевидно, уже находится в стадии разложения». В ЖБД 2-й танковой группы подчеркивалось, что дивизия Моделя «ночью без боя захватила плацдарм на Щаре». В связи с этим вызывает только горькую иронию сентенция Сандалова о тактике противника по опыту первых дней боев: «Ночью, как правило, боевые действия враг прекращал»[308]. В ночь с 23 на 24 июня именно ночные действия принесли немцам значимый успех. Захват неповрежденным моста через реку в лесисто-болотистой местности был большой удачей. Шоссе здесь проходило через обширное болото. Соответственно, танки могли наступать только вдоль шоссе, что существенно облегчало задачу обороны.

Что самое печальное, командование Западного фронта на второй день боев, 23 июня, оставалось в неведении относительно действительной силы удара под Брестом. Согласно журналу боевых действий фронта, считалось, что 30-й танковой и 205-й моторизованной дивизиям противостоят «до одной тд и парашютный десант до 500 человек». Наступающий в районе Кобрина противник оценивался как немоторизованный – «до 3-х пд с танками». Сообразно заниженной оценке сил противника 4-й армии ставилась задача стабилизировать положение за счет передаваемых ей резервов – 55-й и 121-й стрелковых дивизий. Комфронта Павлов приказал Коробкову: «Силами 121-й стрелковой дивизии и

14-го механизированного корпуса решительно атаковать противника от Ружаны в общем направлении на Пружаны». Однако в целом Павлов требовал от 4-й армии сугубо оборонительных действий, удержания рубежа реки Ясельда. Остальные поставленные им вечером 23 июня задачи звучали так: «Приказываю упорной обороной остановить противника» и «прочно окопавшись, создав искусственные препятствия перед фронтом армии и дать решительный отпор всякой попытке противника прорвать фронт армии».

Командование фронта информировало штаб 4-й армии, что 55-я стрелковая дивизия перевозится в район Березы Картузской. Судя по вечерней оперативной сводке от 22.00 23 июня, штаб фронта и сам Д. Г. Павлов еще не догадывались о том, что через Березу Картузскую уже несколько часов назад прошли немецкие танки. Речь уже не шла об удержании рубежа реки Ясельда – этот рубеж был уже прорван. Более того, немецкие передовые части уже преодолели следующий рубеж – реку Щару. Во фронтовой оперсводке перечисляется положение частей 4-й армии на направлении наступления XXIV корпуса группы Гудериана – они сгрудились к востоку от Кобрина. Скорее всего, они действительно были именно там. Трудно ожидать от пехоты отступления темпом 130 км в сутки. Даже в форме «драпа». Остатки 6-й и 42-й дивизий и другие части были просто отброшены с дороги. Немцы не опасались таких маневров. За целостность коммуникаций отвечала идущая по пятам дивизии Моделя 4-я танковая дивизия, а с запада подходили для зачистки территории две пехотных дивизии XII армейского корпуса.

К слову сказать, в связи с этим весьма сомнительным выглядит утверждение Сандалова, предложившего следующий рецепт успешной обороны для 4-й армии: «Единственно правильным решением было бы использовать все выдвигаемые из глубины войска второго эшелона (55, 155, 121 и 143-ю стрелковые дивизии, 17-й механизированный корпус и формируемые десять артиллерийских полков РГК) в районе Слоним, Барановичи, Бытень для организации противотанковой обороны с передним краем по р. Щара»[309]. Похоже, Леонид Михайлович даже после войны, в период написания книги, не очень четко себе представлял реальную обстановку. Через Щару передовой отряд немецкой 3-й танковой дивизии уже переправился, и приказывать занимать рубеж этой реки было уже более или менее бесполезно. Более того, Сандалов всерьез рассуждал о том, что вечером 23 июня командование 4-й армии «решило все наличные силы использовать для обороны района Березы-Картузской, то есть для прикрытия хотя бы одного основного направления вдоль Варшавского шоссе»[310]. Через Березу-Картузскую уже вовсю шел «восточный экспресс» из двух поставленных в затылок друг другу танковых дивизий немцев.

Итак, утром 24 июня командование 4-й армии еще не подозревает, что выгодный рубеж потерян. В 8.00 24 июня из штаба фронта было получено указание во что бы то ни стало задержать противника на р. Щара. Удобство этого рубежа было всем очевидно. К 9.00 утра был подготовлен приказ штаба армии, гласивший: «55-й стрелковой дивизии занять и упорно оборонять рубеж Щара (иск.) Говейновичи до Волька, сменив к 12.00 24.6.41 г. на этом рубеже части 205-й моторизованной дивизии и отведя их в свой резерв»[311]. 55-я Курская стрелковая дивизия им. К. Е. Ворошилова была одним из старейших соединений Красной Армии. На нее небезосновательно возлагались надежды задержать врага. Нельзя не отметить, что ни командарм Коробков, ни член Военного совета Шлыков вышеупомянутый приказ не подписали. На документе стоит только подпись Сандалова. В своем исследовании по действиям 4-й армии Сандалов утверждает, что Коробков подписал приказ и убыл в 55-ю дивизию.

Брошенная на обочине дороги 203-мм гаубица Виккерс из состава 120 ran 4-й армии

Также Сандалов утверждает следующее: «На рассвете 24 июня после авиационной и артиллерийской подготовки части 3-й и 4-й танковых дивизий 24-го немецкого моторизованного корпуса атаковали части 205-й моторизованной дивизии и остатки 28-го стрелкового корпуса, оборонявшие рубеж р. Ясельда, и, несмотря на героические действия красноармейцев и командиров, прорвали слабую оборону наших войск»[312].

Однако, как мы уже знаем, Береза-Картузская была занята противником еще в 16.00 берлинского времени днем раньше, т. е. 23 июня. Вскоре после этого части дивизии Моделя прорвались через Ясельду. Скорее всего, именно в этом кроются причины захвата немцами моста на Щаре без боя. Моделю просто удалось прорваться глубоко в тыл и упредить советские части в отходе на Щару.

Фактически же направленные фронтом в полосу 4-й армии резервы шли прямиком в пасть тигра маршевыми колоннами. «Изящное решение» из плана прикрытия ЗапОВО с перевозкой дивизии к границе автотранспортом показало себя в условиях июня 1941 г. неожиданным образом. Разумеется, перевозка столкнулась с серьезными трудностями. Сандалов пишет: «В б часов [24 июня] на новый командный пункт армии был вызван командир 55-й стрелковой дивизии полковник Д. И. Иванюк, который доложил, что перевозка дивизии автотранспортом еще не закончена. Не прибыли еще в район сосредоточения большая часть тылов дивизии, часть 128-го стрелкового полка и артиллерия на конной тяге (84-й артиллерийский полк и артиллерия 11 l-ro и 128-го стрелковых полков, а также 79-й отдельный разведывательный батальон). Командир дивизии также доложил, что горючее во фронтовом автомобильном полку, который перевозил дивизию, на исходе, а запасы бензина в Слуцке исчерпаны»[313].

Тем не менее 55-я стрелковая дивизия прибыла на автомашинах как раз вовремя, чтобы ввязаться во встречный бой с 3-й танковой дивизией. Уже в 4.00 утра 24 июня началось наступление Моделя дальше на восток. Задачи немецких дивизий XXIV танкового корпуса были куда более амбициозными, чем Щара. Гудериан приказывал: «Дальше на Слуцк. Как можно быстрее двумя танковыми дивизиями первого эшелона». В ЖБД 2-й танковой группы указывалось: «Планы танковой группы: еще в ночь на 24.6 выйти к рубежу Щары. Цель на 24.6 – Слуцк и Барановичи». Первая часть плана была выполнена. По последнему предвоенному донесению, 55-я стрелковая дивизия насчитывала 10 089 человек и даже не в полном составе могла дорого продать свою жизнь.

Если бы действительно немцам с утра 24 июня пришлось форсировать Ясельду довольно далеко к юго-западу от Щары, у выдвинутых в 4-ю армию войск еще был бы шанс занять оборону на удобном естественном рубеже. В утренние часы 24 июня части 55-й стрелковой дивизии прибывали на автомашинах в назначенный район. Им предстояло вступить в бой в буквальном смысле «с колес». Лишь около 13.00 24 июня они начали занимать позиции. Рубеж самой Щары, на который планировалось выдвигать соединение по плану, было невозможно занять чисто физически – он уже был захвачен противником. Поэтому части 55-й дивизии попытались наспех оседлать Варшавское шоссе на рубеже деревень Стрелово, Кулаки, примерно в центре излучины Щары.

Справедливости ради следует отметить, что сопротивление под Березой-Картузской не было полностью сломлено. Несколько дней спустя, когда в этот район вышла моторизованная дивизия С С «Рейх», ей было поручено овладеть деревней Старица. Это задача была выполнена, но в ответ… последовала советская контратака с двумя танками. Она была отражена с помощью штурмовых орудий.

В оперативной сводке штаба 4-й армии от 19.50 24 июня дальнейшие события излагались следующим образом: «…в 14.00 24.6 пр-к после артиллерийской и авиационной подготовки перешел в наступление против 55 сд, имея впереди эшелон танков (20–30). Части дивизии, несмотря на ввод в бой 2-х эшелонов полков и всего наличия танков 14 мк (до 25 машин), начали отход и к 18.00 отошли за р. Щара»[314].

Артиллерист из 55-й стрелковой дивизии вспоминал: «В 3-м дивизионе уцелела только одна гаубица. Остальные не удалось вывезти с огневых позиций. У некоторых были полностью перебиты орудийные расчеты, другие оказались после бомбежки без тягачей. Командир противотанкового дивизиона капитан Остащенко возвратился после боя в дивизию с небольшой группой артиллеристов и с двумя орудиями. Остальные десять орудий остались на поле в виде груды металла»[315]. Перед нами характерная для немцев тактика выбивания артиллерии авиацией. После приведения к молчанию артиллерии обороны «танковый клин» мог уже безбоязненно прокладывать дорогу мотопехоте.

Наступающим немцам удалось быстро сбить с позиций подразделения 55-й дивизии. В ЖБД 3-й танковой дивизии сравнительно высокую оценку получило не сопротивление сухопутных войск, а действия советских ВВС: «Атаки вражеских истребителей и бомбардировщиков на передовые линии серьезно затруднили движение дивизии, но ущерб небольшой». Эти атаки не были случайными – они являлись частью плана советского командования по сдерживанию противника на рубеже Щары. Сандалов приводит в своем исследовании соответствующий приказ штаба фронта: «С утра 24.6 оказать непрерывное содействие обороне 4-й армии, действуя не менее как 100 самолетами-бомбардировщиками…»[316].

Вечером 24 июня части 55-й стрелковой дивизии отошли на Щару, на тот участок, который пересекал шоссе восточнее, ближе к Слуцку. Здесь река не имела широкой заболоченной поймы. Немцы нетерпеливо рвались вперед. Вечером должна была состояться атака при поддержке «Штук». Однако в итоге она не состоялась, и плацдарм был образован при поддержке огня танков. Ночью советские части попробовали сбить противника с плацдарма, но безуспешно. Тем не менее следует отметить, что амбициозный план Гудериана уже 24 июня прорваться к Слуцку и Барановичам остался нереализованным.

Более того, возникший ранним утром у соседа (XXXXVII PzK) под Слонимом кризис заставляет сбавить темпы. В ЖБД 2-й танковой группы описывается «стоп-приказ» от самого Гудериана «3-я тд получила от XXIV тк приказ приостановить наступление вдоль шоссе № 1. Дивизия должна сконцентрироваться как можно восточнее таким образом, чтобы иметь возможность при необходимости атаковать в северном направлении.

Продолжать наступление можно только по особому распоряжению командования ТГр».

Разрешение Гудериана двигаться дальше последовало только в 12.25, после прояснения обстановки под Слонимом. В итоге наступление XXIV танкового корпуса было возобновлено в 14.00 25 июня. Время было потеряно, советская оборона укрепилась и быстрого рывка вперед не получилось. Дивизия Моделя продвигалась медленно. Для взлома обороны 55-й стрелковой дивизии потребовалось значительное время. По немецким данным, в тех боях ими было уничтожено 6 танков, вероятно, машины из 14-го мехкорпуса. В ЖБД 3-й танковой дивизии также с досадой отмечалось: «У Мураванки противник сначала пропустил танки, а затем обстрелял пехоту с деревьев, из болот и полей. Меткие выстрелы причинили ряд потерь». Однако в итоге 55-я дивизия была все же сбита с позиций на шоссе. Ее 107-й стрелковый полк был отброшен к Барановичам, а ее 111-й и 128-й стрелковые полки остались на месте – южнее и севернее шоссе. В этом бою погиб командир 55-й стрелковой дивизии полковник Д. И. Иванюк. В командование дивизией вступил ее начальник штаба подполковник Г. А. Тер-Гаспарян. Как показали дальнейшие события, боевой потенциал дивизии был уже практически исчерпан.

ВВС Западного фронта 25 июня сохраняли свою активность на направлении наступления XXIV танкового корпуса группы Гудериана. В ЖБД 2-й танковой группы указывалось: «Активные действия авиации противника против правого шоссе, предположительно из Бобруйска. Танковая группа просит армию усилить истребительное прикрытие».

Наступление XXXXVII моторизованного корпуса началось утром 24 июня достаточно энергично и многообещающе. Уже утром обе его дивизии выходят на рубеж Щары, к городу Слониму. Как записано в журнале боевых действий корпуса, «танки 17-й тд, находящиеся северо-западнее Слонима, отразили с 6.00 до 8.00 танковую атаку противника. Вместе с 18-й тд они в 7.30 захватывают Слоним. 18-я тд продвигается через Слоним и захватывает около 11.00 юго-западные переправы через Щару в неповрежденном состоянии. К 12.20 она, преодолевая сопротивление врага, создает плацдарм в восточном направлении»[317].

В связи с этим довольно странно выглядит утверждение Сандалова о действиях противника: «В период с 8 до 14 часов [24 июня] танковые дивизии 47-го моторизованного корпуса противника атаковали наши войска в районе Слонима. Однако, несмотря на настойчивость атак, противник не смог добиться успеха. Атаки в первой половине дня закончились для него потерями в людях и танках»[318]. В действительности для двух немецких танковых дивизий в это время обстановка складывалась достаточно благоприятно. Более того, с 18.00 18-я танковая дивизия продолжила свое наступление восточнее Щары в направлении на Барановичи и остановилась только примерно в 20 км восточнее Слонима.

Практически одновременно с выходом на Щару немцев на этот же рубеж вышли в маршевых колоннах части 155-й и 121-й стрелковых дивизий. Сюда же прибывала 143-я стрелковая дивизия. Поскольку управление 47-го стрелкового корпуса пока задерживалось, эти несколько дивизий поступили в распоряжение помощника командующего фронтом по ВУЗам генерал-майора И. Н. Хабарова. Как позднее вспоминал Павлов уже на допросе, он направил генерала Хабарова на брестское направление после известия о потере Кобрина.

Вступив в бой с противником, прибывшие стрелковые дивизии естественным образом выбрали рубеж реки Щары для занятия на нем обороны. Несмотря на внезапное столкновение с немецкими танковыми частями, они быстро пришли в себя. Вскоре был организован ряд контратак. Во второй половине дня советские контратаки делают положение передовых немецких частей в Слониме критическим. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса мы находим такие слова: «Противнику удается неоднократно прорваться на шоссе юго-западнее Слонима. Около 15.30 одна из этих проводимых при поддержке многочисленных танков вражеских атак, сила и упорство которых все время увеличивается, приводит к прорыву, сопровождающемуся уничтожением множества машин с горючим, которые двигались по шоссе для пополнения запасов топлива у танковых полков. В 15.30 противник пересек шоссе в восточном и юго-восточном направлении. Тем самым частично обездвиженные и испытывающие недостаток боеприпасов части обоих танковых полков отрезаны в Слониме»[319].

Из-за советских контратак и нехватки горючего принятое ранее решение о продолжении продвижения из Слонима на Барановичи приходится отменить. Фактически передовые подразделения двух дивизий группы Гудериана оказываются изолированы в Слониме.

Надо сказать, что сам командующий 2-й танковой группой в своих воспоминаниях превращает этот эпизод в случайность и демонстрацию своей личной храбрости. Гудериан пишет: «Затем я поехал обратно на командный пункт группы и вдруг наскочил на русскую пехоту, которая на грузовых автомашинах была переброшена к Слониму; солдаты как раз намеревались сойти с машин. Сидевший рядом со мной водитель получил приказ «Полный газ!», и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь»[320]. Не знаю уж, чем были изумлены эти «русские», но советским частям удалось не только прорваться на шоссе, но и какое-то время контролировать его. Немцам не удается восстановить сообщение со своими частями в Слониме по шоссе. Напротив, вечером обстановка все больше и больше накаляется. До полуночи в штаб корпуса потоком идут радиограммы из 18-й танковой дивизии – «Тревога», «Прошу помощи», «Прорыв вражеских танков». В конце концов даже радиосвязь с дивизией прерывается, и поток панических радиограмм иссякает. В журнале боевых действий корпуса Лемельзена появляется запись: «Приходится предположить, что русским удалось уничтожить штаб 18-й тд».

Неудачи второй половины дня в штабе Лемельзена гармонично дополняются известиями из тыла. Находящаяся на марше 29-я моторизованная дивизия утром 24 июня вышла в район северо-восточнее Бреста. В 10.00 движение было нарушено авиаударом советских бомбардировщиков по шоссе в 15 км юго-западнее Ружаны. Кроме того, в Ружане рухнул мост. Необходимый наступающему XXXXVII корпусу резерв безнадежно задерживался.

Вскоре была разгадана загадка с мольбами о помощи из 18-й танковой дивизии: «Отправленный в 3.00 для выяснения ситуации в направлении Слонима офицер установил следующее: фактически накануне с 21.00 происходили мощные вражеские атаки на позиции 17-й и особенно 18-й тд, включая КП 18-й тд. Тем не менее противник не смог во второй половине дня расширить свой прорыв, атаки были повсюду отбиты с большими потерями. Наши потери тоже велики»[321]. Скорее всего, эти контратаки были организованы частями прибывших в район Слонима 155, 121 и 143-й стрелковых дивизий.

В вечерней оперсводке штаба Западного фронта мы находим такие слова: «4-я армия потеряла средства управления. Данных о положении частей армии в течение 24.6.41 г. не поступало, высланные делегаты связи из армии еще не вернулись». Тем самым были потеряны еще сутки на выяснение сил противника на фронте 4-й армии.

Однако в этот момент штаб Западного фронта получает неожиданный удар, словно обухом по голове. Началось все в 4.00 утра 24 июня в районе 5–6 км юго-западнее Слонима. Здесь частями 155-й стрелковой дивизии (разведбатом и стрелковым полком) был рассеян немецкий моторизованный отряд. В ходе боя были взяты трофеи. Как доносил командир дивизии генерал-майор Александров 24 июня в 8.30: «Подобрано в машине две польских карты. Одна из них с нанесенной обстановкой, другая – фуражка».

Под «польских», видимо, следует понимать происхождение самой карты – немцы могли использовать трофейные карты. Но наносили на нее обстановку уже, разумеется, немецкие офицеры. Поначалу захваченной карте не придали значения. Действительно, трудно ожидать от взятого на передовой трофея каких-то откровений. Кроме того, именно в это время, в 3.00—4.00 24 июня штаб фронта выехал из Минска в Боровую (6–8 км севернее Минска) и на какое-то время утратил связь с войсками. В силу всех этих обстоятельств только через несколько часов после захвата трофей отправили в вышестоящие инстанции. Там немецкая карта произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она сразу давала картину на достаточно высоком уровне, не на уровне полка и даже дивизии. Из нее следовало, цитируя оперсводку штаба фронта: «В районе Клещели действует 48 Пц. К. В направлении Пружаны, Слоним наступает 47 Пц. К., в направлении Кобрин, Бытень – 24 Пц. К и 12-й армейский корпус, южнее Влодава действует АОК 6». «48 Пц. К» это, скорее всего, опечатка уже в советском в документе. Правильнее «46 Пц. К» – резервный моторизованный корпус 2-й танковой группы. Немецкий 48-й корпус действовал на Украине. Номера корпусов у немцев писались римскими цифрами, спутать на карте написание XXXXVIII и XXXXVI, прямо скажем, затруднительно. «АОК 6» это немецкое сокращение от Armeeoberkommando 6 – 6-я армия Рейхенау из соседней группы армий «Юг».

Положение соединений всей танковой группы и даже соседней группы армий отображалось отнюдь не на полковых рабочих картах. Захваченная карта явно была прямым следствием разъездов штабных автомобилей 2-й танковой группы по шоссе на Слоним, о которых так хвастливо повествовал Гудериан. Утрата такого документа была серьезным упущением. Однако эта информация исключительной важности не дошла до штаба Западного фронта, по крайней мере до вечера 24 июня. Во всяком случае, в вечерней оперсводке эта история не описывается. Она появляется в оперсводке штаба фронта только в 10.00 утра 25 июня. Когда говорят об инертности управления войсками и прохождения донесений в Красной Армии 1941 г., то речь идет именно о таких случаях.

Так или иначе, Павлов и Климовских получили возможность заглянуть в карты противника, причем в прямом и переносном смысле. Комфронта срезу же сделал правильные выводы. Танкисту Павлову не требовалось объяснять, что такое «ПцК» (PzK)[322] – Panzerkorps, танковый корпус. Возможности целого мотомеханизированного корпуса по прорыву в глубину обороны он также прекрасно осознавал. Словно пелена спадает с глаз командующего фронта. Вместо одной танковой дивизии из предыдущих донесений под Слонимом и Слуцком стояли три вражеских танковых корпуса. Угроза со стороны 2-й танковой группы наконец-то была осознана советским командованием. Думаю, схожие ощущения были у впередсмотрящего «Титаника», когда он увидел в полутьме серую громаду айсберга впереди по курсу. Позднее на вопрос о причинах прорыва обороны фронта Павлов ответил: «На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу три механизированных корпуса, что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники». Справедливости ради стоит сказать, что обрушились все же только два немецких механизированных корпуса, третий XXXXVI корпус в боях поначалу не участвовал. В любом случае оценка сил противника менялась самым радикальным образом.

Однако проходит еще несколько часов до отдачи приказов войскам. Неясно, на что они были потрачены. Возможно на проверку изображенной на карте обстановки средствами воздушной разведки. Теперь летчики по крайней мере знали, что и где искать. Наконец, в 15.40 25 июня 1941 г. Павлов отдает распоряжение напрямую командиру 6-го мехкорпуса:

«Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь Слоним. Начало движения, утром 26 и об окончании марша донесите»[323].

Время 15.40 отмечено в журнале боевых действий фронта. На сохранившемся тексте приказа есть пометка: «Отправлен 25 июня 1941 г. в 16 часов 45 минут». Таким образом, с момента захвата немецкой карты под Слонимом и до принятия решения на основании содержащейся в ней информации прошло около полутора суток. Нельзя не отметить, что о перебежчике Лискове 21 июня информация дошла намного быстрее, причем на самый верх, к самому Сталину. Вскоре после отправки приказа Хацкилевичу Военный совет Западного фронта принимает радикальное решение. В войска была направлена директива, начинавшаяся словами:

«Сегодня в ночь с 25 на 26 июня 1941 г. не позднее 21 часа начать отход, приготовить части. Танки – в авангарде, конница и сильная противотанковая оборона – в арьергарде. 6-й механизированный корпус первый скачок – район Слоним».

В последующем войска Красной Армии не раз и не два оказывались под угрозой окружения. Но далеко не все командующие решались своевременно отдать приказ на отход. Драгоценное время тратилось на запросы в адрес верховного командования, ожидание ответов и подтверждений. Наиболее характерный пример в этом отношении дал киевский «котел» сентября 1941 г. Тот случай даже стал почти хрестоматийным. Генерал Павлов не был связан приказами «стоять насмерть» и уже на четвертый день сражения отдал приказ на отход. В случае его успеха охваченные с флангов войска могли избежать окружения и разгрома. Однако любое решение, подобно медали, имеет две стороны. Отрицательным последствием приказа об отходе было прекращение контрудара под Гродно, 6-й механизированный корпус теперь должен был стать основной ударной силой прорыва.

Парадокс и трагедия 1941 г. показали себя здесь неожиданным образом. На данный момент нет достоверных данных о том, что приказ дошел до всех своих адресатов вовремя. 3-я армия приказ, судя по всему, получила. Во всяком случае, Кузнецов отдавал распоряжения, вполне ему созвучные и совпадающие по времени начала отхода. Штаб 10-й армии, напротив, спасительного приказа на отход не получил. Но здесь еще раз проявилось то, что у командующих не было пресловутого страха перед наказанием за оставление позиций или чего-либо в этом роде. Начальник оперативного отдела 10-й армии полковник Маркушевич впоследствии писал: «Об отходе с рубежа р. Бобр, р. Нарев приказа от командующего Зап. фронтом не было. Этот отход был осуществлен решением Командарма-10. Приказ был издан в 14.00–15.00 25.06.41 г.». Приказ Голубева предусматривал отход на рубеж р. Сокулка. Начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин впоследствии подтвердил эти слова полковника Маркушевича. Фактически отход на восток 10-я армия начала еще до того, как Павлов отдал свой приказ отходить ввиду наметившейся угрозы окружения.

Командование фронта уже на следующий день после того, как был отдан приказ на отход, убедилось в реальности возникшей угрозы. Авиаразведка фронта еще сохраняла некоторую боеспособность, хотя видела далеко не все. Но даже ее отрывочные доклады били, словно обухом по голове. 26 июня в 12.00 летчики увидели колонну танков, на больших скоростях проходившую Слуцк в направлении на Бобруйск. Спустя четыре часа, в 16.00 того же дня танковая колонна противника глубиной 10 км была замечена проходящей на восток в 5 км южнее Минска. Это был XXXXVII моторизованный корпус. Этот глубокий прорыв на левом фланге требовал немедленного парирования. Чтобы это сделать, нужны были войска, пусть даже из пасти тигра – надвигающегося окружения.

Однако было легче отдать приказ (фронту или армии), нежели его выполнить. Против Западного фронта здесь работало своеобразие условий местности в районе между Белостоком и Минском. Во-первых, направление отступления пересекалось несколькими реками, протекающими в меридиональном направлении. Из их числа Зельвянка (100 км восточнее Белостока) и Щара (125 км восточнее Белостока) были окружены обширными болотистыми районами. Между долинами этих рек находились вытянутые в северном направлении высоты, которые постепенно переходили в равнину. Во-вторых, Неман образует на направлении отхода большую, выступающую в южном направлении излучину. В итоге полоса, пригодная для отступления, образовывала «бутылочное горло», сужаясь от примерно 55 км у Гродека до 25 км у Волковыска. Собственно реки Зельвянка и Щара протекали по самому узкому месту «бутылочного горла».

Серьезной проблемой насыщенных техникой отступающих частей были дороги и переправы в районе «бутылочного горла». Прорыв немцев в район Слонима означал перехват единственного крупного шоссе. Павлов не зря нацелил 6-й мехкорпус в район этого города. Несмотря на лето и относительно хорошее состояние грунтовых дорог, захват Слонима, значимого узла коммуникаций, имел катастрофические последствия. Между шоссе Белосток – Минск и Неманом не существовало сколько-нибудь серьезных дорог в направлении с запада на восток. Более того, количество пригодных для техники переправ стремительно уменьшалось по мере отхода на восток. Через реку Свислочь в 50 км восточнее Белостока можно было переправиться по 9 мостам (не считая шоссейного) и 10 бродам. Через протекавшую всего в 23 км восточнее Свислочи реку Рось имелось только 3 или 4 моста и 7 бродов. Находившееся еще дальше к востоку «бутылочное горло» полностью оправдывало свое название. Через Зельвянку с ее заболоченными берегами вел всего один мост у Песков (27 км северо-северо-западнее Зельвы) и один брод, пригодный для транспорта, в 8 км севернее Зельвы.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн писал: «Что касается Щары, то автор смог обнаружить между шоссе и Неманом один мост, окруженный несколькими бродами, у Дворок – Велика Воля (35 км северо-западнее Слонима) и б других бродов, достаточно равномерно распределенных по течению реки на расстоянии 5–8 км друг от друга».

Сообразно всему этому дороги в «бутылочном горле» с запада и северо-запада стекались к Волковыску и примыкали здесь к главному шоссе. При быстром отступлении крупных масс войск здесь должны были неизбежно возникнуть многокилометровые «пробки». Это само по себе в условиях явного преимущества немецкой авиации в воздухе предвещало разгром отступающих полков и дивизий Западного фронта.

К моменту получения приказа на отход положение 3-й армии хотя и не было блестящим, но все же имело некоторые преимущества. Наступательные действия 3-й армии с 22 июня и группы Болдина с 24 июня обернулись тяжелыми потерями и не достигли поставленной цели, однако смогли остановить немецкое наступление перед фронтом 3-й армии. Это давало определенную фору частям Кузнецова на отрыв от противника и успешный отход на восток.

Танки Т-34 разных серий выпуска (с 76,2-мм пушками Ф-34 и Л-11) и танк КВ-1, брошенные на дороге Белосток – Волковыск

К тому моменту связь со штабом фронта была потеряна. Маршал Кулик, находящийся в штабе 10-й армии, фактически принял на себя командование 3-й и 10-й армиями. Было принято следующее решение о маршрутах отступления двух армий на восток:

– 10-я армия по шоссе Белосток – Волковыск – Зельва – Слоним;

– 3-я армия южнее Немана в направлении на Новогрудок.

Связь между 10-й и 3-й армиями осуществлялась делегатами связи. С подчиненным 3-й армии 21-м стрелковым корпусом связь отсутствовала, и поэтому командарм-3 Кузнецов никак не мог использовать его в своих расчетах.

Отрыв соединений 3-й армии от противника произошел достаточно быстро и незаметно. На 27 июня намечалась атака VIII корпуса южнее Гродно с целью сократить фронт 8-й дивизии и соседнего XX корпуса. Неожиданно для немцев эта атака натолкнулась только на слабые советские арьергарды, которые были отогнаны силами дозоров. Немцы сразу же перешли к преследованию, стремясь захватить плацдарм на Свислочи между Индурой и Неманом. Однако этот план не был реализован. Как позднее указывалось в отчете VIII армейского корпуса: «Слева [8-я пехотная] дивизия удачно продвинулась вперед, но потом натолкнулась перед Свислочью на оказывающие упорное сопротивление вражеские арьергарды, усиленные отдельными танками с 15-см пушками. Поэтому дивизия достигла Свислочи после ожесточенных боев за населенные пункты Лоча и Рудавика поздно вечером 27 июня только дозорами»[324].

В итоге 27 июня XX армейский корпус и 8-я пехотная дивизия VIII корпуса только провели разведку боем южнее Гродно и закрыли 10-километровый разрыв в своих боевых порядках. Только 28 июня началось энергичное наступление. Отход советских арьергардов был осуществлен так быстро, что преследовавшая их немецкая 8-я пехотная дивизия 28 июня продвинулась вперед сразу на 30 км.

Наибольшая опасность угрожала 3-й армии со стороны правого фланга. Соседняя 11-я армия Северо-Западного фронта просто исчезла уже в первые часы войны. Если называть вещи своими именами, то на правом фланге армии Кузнецова зияла пустота. Безопасное отступление армии на восток, соответственно, напрямую зависело от прикрытия маршрута отхода с севера. Однако неожиданно серьезная опасность возникла из глубокого тыла, из полосы ответственности 10-й армии.

Танк КВ с 76,2-мм пушкой Л-11 из 7-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса.

Из района Зельвы и Слонима 27 июня на пути отхода 3-й армии началось выдвижение мотоциклетного и разведывательного батальонов 29-й моторизованной дивизии. Задачей 29-го разведбатальона была «разведка в районе Слоним – Щара – Мосты – Пески – Зельва и частью сил далее к северу. Если возможно, [установить] контакт с 9-й армией». В свою очередь, 29-й мотоциклетный батальон в 10.35 27 июня получил приказ: «Достичь своей основной массой через Деречин Куриловице и захватить мосты через Щару у Кароле и Щары». Выполнение этих задач могло стать настоящей катастрофой для 3-й армии. Были бы перехвачены основные переправы, по которым армия могла пересечь реки Зельвянка и Щара. Армии Кузнецова пришлось бы сбивать с позиций не только передовые отряды пехотных соединений 9-й армии, но и эти два моторизованных батальона.

Однако эти амбициозные задачи не были выполнены. В течение дня неоднократно возникали кризисные ситуации; в итоге оба подразделения были временно окружены. Командование 29-й дивизии было вынуждено отдать приказ на прорыв. Батальоны смогли лишь с большим трудом и тяжелыми потерями прорваться на юго-восток. Только 29-й разведбатальон потерял в течение дня не менее 16 бронемашин (две трети от штатной численности). Загадкой остается только имя спасителя 3-й армии. В тот момент в районе действий двух немецких батальонов не было никаких частей армии Кузнецова. Скорее всего в роли доброго самаритянина выступила 29-я моторизованная дивизия 6-го мехкорпуса (точнее, часть ее сил). Примерно в это же время она пробивалась на восток из района Волковыска. Оказавшиеся на пути соединения немецкие мотоциклисты и разведчики были атакованы и блокированы как мешающие отходу на восток.

Разведывательный отдел командования Люфтваффе при 9-й армии передал в ее штаб радиограмму от 14-й эскадрильи дальней разведки. Она гласила, что 28 июня между 11.50 и 13.10 на дороге на Новогрудок к востоку от Щары были обнаружены колонны, состоящие из транспортных средств всех типов и движущиеся на северо-восток. Это скорее всего были колонны, в которой отходили части 29-й мотодивизии, спасителя армии Кузнецова. Части 3-й армии выйдут на этот маршрут только через сутки.

Однако помимо неожиданных спасителей, в 3-й армии были свои корпуса и дивизии, способные самостоятельно ковать ее судьбу. Делали они это, прямо скажем, весьма энергично. В суточном донесении группы армий «Центр» за 27 июня отмечалось: «Продолжаются тяжелые бои под Мосты; наши части были вынуждены оставить автодорожный мост»[325]. Это звучит почти невероятно. Полуокруженным частям Красной Армии удавалось не только отражать удары, но и отбивать у наступающего противника ключевые объекты.

Брошенная счетверенная установка «Максимов». Такие установки были достаточно эффективны против низколетящих целей

Мост у местечка с говорящим названием Мосты имел исключительное значение. Овладев им, немецкие пехотные части могли прорваться по шоссе в направлении Волковыска с севера и перехватить пути отхода 3-й и 10-й армий. Даже небольшое продвижение немцев на юг привело бы к роковым последствиям. Был бы перекрыт коридор между Неманом и обширным заболоченным районом к востоку от Волковыска.

Наступавшая от Гродно по северному берегу Немана 28-я пехотная дивизия передовыми частями вышла к переправам через реку. Переправа у Мостов была занята 27 июня II батальоном 7-го пехотного полка. К соседней переправе у Занеманска подходил III батальон того же полка. Однако на марше он был атакован, как писали немцы, «превосходящими силами противника» и отброшен назад. В этом месте Неман делает изгиб, Мосты находятся на крайней южной точке изгиба, Занеманск – на западной. Немецкий батальон у Мостов оказался под угрозой флангового удара и даже окружения. Остальные части дивизии были еще далеко и на выручку батальону у Мостов не успевали. Как было позднее сказано в отчете VIII корпуса, «7-й пехотный полк в этот день, неся большие потери, в героической оборонительной борьбе сдерживал превосходящие силы противника»[326]. Переправа, тем не менее, была потеряна.

Однако захватить переправу было лишь половиной дела. Нужно было еще ее удержать. К Мостам подошли главные силы немецкой 28-й пехотной дивизии. Остатки 11-го мехкорпуса удерживали небольшой предмостный плацдарм, не позволяя противнику прорваться к переправе. На небольшой клочок земли немцы обрушили интенсивный огонь артиллерии и минометов, удары авиации. Несмотря на это, все атаки на плацдарм были отбиты. Однако положение было почти безвыходным. Удерживать мост далее обескровленные части корпуса Мостовенко уже не могли. Трагизм положения заключался в том, что взрывчатки для его уничтожения у Мостовенко тоже не было. Наконец около шести вечера 28 июня немцы перешли в наступление, прорвали предмостную оборону и вышли к злосчастному мосту. Защитники предмостного плацдарма отошли частью через мост, частью вплавь через Неман. Бой за сам мост, несколько раз переходивший в рукопашную схватку, продолжался всю ночь. Прорваться на южный берег Немана немцам не удавалось. Отчаянная попытка танкистов Мостовенко обстрелять фермы моста из 76-мм пушек не дала никакого результата. Разрушительной силы этого калибра было явно недостаточно.

«Дорога смерти» Белосток – Волковыск. Колонны советских мехчастей на пути к Зельве подвергались непрерывным авиаударам. Из-за этого немало боевых и вспомогательных машин осталось на ее обочинах

В то время как мехкорпус Мостовенко прикрывал отход войск 3-й армии с севера, ее передовые части энергично пробивали себе дорогу вперед. Ранним утром 28 июня передовой отряд «Нимак» из состава немецкой 5-й пехотной дивизии был выбит из Песков и отброшен на другой берег Зельвянки. В вечернем донесении отдела разведки и контрразведки немецкой 9-й армии звучали такие слова: «Наши войска, овладевшие населенным пунктом Пиаски, в результате атаки с юго-запада были вынуждены отойти. Здесь предполагается 56-я дивизия русских»[327]. К сожалению, из-за утраты значительной части документов советских войск приходится поверить немецким разведчикам на слово. Скорее всего именно 56-я стрелковая дивизия стала тараном, за которым отходили на восток основные силы 3-й армии Кузнецова. По другим данным, это были мотострелки Мостовенко. Так или иначе, им удалось совершить невозможное. Долина реки Зельвянки – болотистая, с поймой шириной до 6–8 км. Поэтому сбитый немецкий заслон на рубеже этой реки был большим достижением. Тем более он был сбит у единственного моста через реку на всем ее протяжении от шоссе до Немана. Любопытно отметить, что в немецкой истории дивизии (5-й пд) этот эпизод вообще проигнорирован. Даже не упоминается сам факт захвата и последующего оставления важной переправы. Однако одновременно в истории соединения указывалось: «Командующий 9-й армией, генерал-полковник Штраус, посещает около 15.30 [28 июня. – А.И.] командный пункт дивизии в Щуцын. Он понимает, что задействованные здесь части дивизии находятся в одном из фокусов борьбы: примерно 15 русских дивизий попали в большой белостокский «котел», заграждение у Пяски замыкает важное еще открытое звено в кольце окружения»[328]. То есть интерес потерянная переправа вызвала на уровне командования 9-й армии. После утреннего сообщения о сбитом заслоне у Песков Штраус отправился в 5-ю дивизию выяснять реальную обстановку.

Командующий 9-й армией проявил такую заинтересованность отнюдь не по личной инициативе. Приказ наступать на Пески последовал даже не из штаба группы армий. 26 июня главное командование германских сухопутных войск отдало приказ, в котором, в частности, указывалось: «Чтобы избежать выхода русских частей из намечающегося «котла» восточнее Белостока, группа армий «Центр» вводом 28-й и 161-й пехотных дивизий 9 армии в районе Пески и продвижением пехотных дивизий 4-й армии в районе северо-восточнее Волковыска, замыкает кольцо окружения в районе восточнее Белостока»[329]. Вышеописанный неудачный рейд двух батальонов 29-й мотодивизии 27 июня, скорее всего, был следствием этого распоряжения.

По состоянию на 28 июня приказ ОКБ о замыкании кольца окружения силами пехоты оставался невыполненным. Миссия 28-й пехотной дивизии провалилась. Ввод в действие отряда «Нимак» 5-й дивизии также не дал желаемого на самом верху результата. После потери Песков немцы могли лишь в бессильной злобе наблюдать за отходящим противником. 10-я эскадрилья армейской авиации бесстрастно докладывала:

12.35 – в Песках около 100 единиц русской техники;

12.55 – на мосту в Двореке 30 единиц техники;

13.05 – в Песках рядом с временным мостом 30 единиц гужевого и моторизованного транспорта, движущиеся в южном направлении, предположительно русские;

13.20 – Старына (12 км западнее Песков) – 30 единиц транспорта противника, около 100 лошадей;

13.40 – 2,5 км северо-восточнее Старыни батарея противника разворачивается на позициях.

Измученные постоянными авиаударами советские части, скорее всего, даже не обращали внимания на тарахтящий над Песками разведывательный «костыль». Им было невдомек, какую бурю эмоций в немецких штабах вызывали донесения его летчиков.

Однако успех с захватом моста был лишь половиной дела. После прорыва через Зельвянку нужно было решать, что делать дальше. В распоряжении остатков 3-й армии было два маршрута отхода:

1) форсировать реку Щара и прорываться на восток, к Минску;

2) пробиваться на юго-восток на Слоним.

Были, разумеется те, кто выбрал второй маршрут. Например, штаб 4-го стрелкового корпуса, подчинив себе остатки 85-й стрелковой дивизии повернул на Слоним. Этот отряд добрался до района Деречина. Здесь колонна штаба корпуса попала под обстрел, командир корпуса генерал-майор Е. А. Егоров был ранен и 29 июня был вынужден сдаться немецкой танковой части. Егоров содержался в лагере Бяла-Подляска, затем был переведен в офицерский лагерь XIII-D в Хаммельбурге. Осенью 1941 г. пошел на сотрудничество с немцами, принимал участие в вербовке военнопленных в лагерях. Однако в 1943 г. прекратил сотрудничество и вернулся в статус военнопленного. После войны был передан союзниками советскому командованию. В 1950-м Е. А. Егоров был осужден и расстрелян. Знал ли генерал, выбирая 28 июня дорогу на Слоним, что она приведет его к такому финалу?

Генерал Мостовенко сделал правильный выбор, он решил пробиваться на восток. Мосты через р. Щару у деревни Щара и у деревни Великая Воля были взорваны, в самих деревнях уже были немцы. Сама река была, конечно, не Волгой или Днепром, но достаточно серьезным препятствием – ее ширина составляла около 60 м. Атака на деревню Щара (одноименную с соответствующей рекой) в течение дня 29 июня была безуспешной, ее уже успели занять части 5-й пехотной дивизии немцев. Однако выше по реке Щаре, у деревни Вел. Воли частям корпуса Мостовенко все же удалось добиться успеха. Так далеко на юг и восток крупные силы немецкого V армейского корпуса еще не прорывались. В итоге остатки моста через Щару здесь были захвачены и началось строительство временной переправы.

Временный мост у Вел. Воли был возведен за час до полуночи 29 июня. Однако он был способен выдерживать только колесные машины. Попытка переправить боевую технику закончилась неудачей. Под тяжестью танка хлипкий мост рухнул. Оказавшиеся в этот момент на мосту танк и бронемашина свалились в реку и затонули. Два танка Т-34 удалось переправить вброд.

«Дорога Белосток – Волковыск на всем своем протяжении являет сцены тотального разгрома. Она загромождена сотнями разбитых танков, грузовиков и артиллерийских орудий всех калибров», – писал фон Бок

Остальные боевые машины пришлось оставить. Они были частью подорваны, частью сожжены.

По дороге передовым частям 3-й армии пришлось преодолеть еще один заслон. Около 3.00 советские мотострелки, также при поддержке танков и тяжелой артиллерии, начали атаку на перекрывший дорогу у Зденцоля передовой отряд 35-й пехотной дивизии. Немцы оценили силы атакующих в усиленный мотострелковый полк. Тяжелый бой продолжался до 12.00. В результате передовой отряд 35-й дивизии был поставлен на грань уничтожения. Немцы все же смогли отстоять свои позиции, хотя понесли значительные потери. Однако предотвратить отход частей 3-й армии на восток они уже не смогли.

Тем временем за спиной Мостовенко продолжались бои за удержание «коридора» для отхода 3-й армии. Потеряв важную переправу у Песков, передовой отряд германской 5-й пехотной дивизии отошел на восток и занял господствующую высоту к югу от Короле. Эта позиция была куда менее выгодная, нежели сами Пески. Заметим, что логичный вариант с возвратом себе потерянного после прорыва на восток механизированных частей 3-й армии немцами реализован не был. Судя по имеющимся свидетельствам, он даже не планировался. В сущности, отряд Нимака скорее препятствовал прорыву через реку Щару у Короле на северо-восток, чем непосредственно отступлению Красной Армии как таковому. Пригодных для отступления дорог еще оставалось достаточно. С советской точки зрения немцы занимали плацдарм на южном берегу Щары и Немана, который мог угрожать отходу 3-й армии на восток. В любой момент с него могло развиться наступление с образованием плотного заслона на пути отходящих частей. Соответственно, этот немецкий плацдарм подлежал скорейшей ликвидации.

Наступление на плацдарм у Короле началось уже ранним утром 29 июня. В сущности, у советских частей в этом районе были развязаны руки. Справа они опирались на долину Щары, слева – на болота вокруг Зельвянки. Состав атакующей группы точно не известен, но скорее всего это были части 204-й мотострелковой дивизии. Однако ошибки прошлого были немцами все же учтены. Поскольку передовой отряд не обладал мощными артиллерийскими средствами, ему была обеспечена поддержка авиации. Это явно было прямым следствием визита командующего 9-й армией Штрауса в штаб 5-й пехотной дивизии 28 июня. Если бы не энергичная поддержка с воздуха, плацдарм вряд ли бы удалось удержать. В истории немецкой дивизии повествуется об этом следующим образом: «Ближе к полудню противник атакует крупными силами с танками. Около полудня чрезвычайно критическая ситуация. […] Высоту 132 больше нельзя держать. Ощущается недостаток боеприпасов. Вызываются пикирующие бомбардировщики («штука»). […] Затребованная поддержка пикировщиками прибывает в самое время! Полные надежды солдаты приветствуют бомбардировщики. Примерно в 13 часов они приближаются, ревя моторами, и пикируют. Сильные взрывы раздаются в местах скопления врага перед фронтом передового батальона и приносят ощутимое облегчение»[330].

Ликвидировать плацдарм и обеспечить себе уверенный отход на восток 3-й армии не удалось. С другой стороны под прикрытием этих атак отход на Щару беспрепятственно продолжался весь день 29 июня. Действия немецкой стороны в этот день трудно назвать большим успехом. Если бы такие же мощные средства («штуки») были задействованы у Песков 28 июня, то, возможно, корпус Мостовенко и главные силы 3-й армии не прорвались бы дальше реки Зельвянки. Однако все произошло так, как произошло, и немцам оставалось лишь перехватывать отставших и выбравших неверное направление отхода. Действительно, серьезная добыча уже была упущена.

Однако советская сторона тоже не имела повода праздновать победу. Отходящие соединения 3-й армии потеряли основную часть своего транспорта и тяжелого вооружения западнее Зельвянки или Щары. Хотя основная масса личного состава смогла еще пересечь эти две реки, ударный потенциал прорвавшихся в район Новогрудка частей 3-й армии был уже весьма условным.

Как уже было сказано выше, командующий 10-й армией генерал Голубев фактически самостоятельно принял решение на отход. Возможно, приказ Павлова об общем отходе он получил уже в разгар организованного отступления своих частей на восток. Тем самым он задним числом получил формальное обоснование своих действий. В любом случае задача 10-й армии была непростой. По ударами наседавших с запада пехотных дивизий немцев она должна была через «бутылочное горло» протиснуться на восток и там прорываться через заслоны немецких подвижных соединений.

Как ни странно, подарком судьбы в самом начале отхода для Голубева стало решение в стане противника. Командир IX армейского корпуса Герман Гейер позднее писал об этом:

«Положение было своеобразным, прелестная тактическая задача. Мы хотели найти для нее самое смелое решение – параллельное преследование в направлении Волковыска без создания целостного фронта и прочесывания местности. Осуществление этого плана было небезопасным, потому что 263-я дивизия вынуждена была в полном одиночестве двигаться севернее Нарева вслед за предполагаемыми основными силами противника – сперва 20 км, потом менее чем 15 км южнее важной трассы Белосток – Волковыск.

Кроме того, 263-я дивизия должна была на один или два дня, вплоть до подхода VII АК, оставить треть своих сил для флангового прикрытия на реке Нарев. Если бы русские атаковали, что было вполне вероятно, то 137-я дивизия не смогла бы быстро прийти на помощь. Она была отделена от 263-й дивизии реками Нарев и Наревка, а также весьма неудобной лесисто-болотистой местностью, кроме того, имела противника перед собой и вокруг себя. 292-я дивизия, которая сегодня была атакована крупными силами противника, также могла достичь северной окраины большого леса в лучшем случае через два дня. Удалось ли бы ее после этого использовать на левом фланге, неизвестно. Возможно, ее пришлось бы использовать справа. Возможно также, ее переход через лес продлился бы значительно дольше. Такие леса считались труднопроходимыми даже при отсутствии противника. А мы знали, что противник там есть!

Тем не менее общее положение было благоприятным, русские местами, а возможно, и в целом были застигнуты врасплох. Риск был оправдан. Все зависело от быстроты и упорства. В конце концов, за нами шел XIII корпус».

Пополнение боекомплекта САУ «Штурмгешюц» из специального подвозчика боеприпасов. На фото машина 226-го батальона, приданного IX АК

Как мы видим, Гейер пишет об этом эпизоде, будучи вполне уверен в своей правоте. Однако если внимательнее присмотреться к ситуации, то уверенность командира корпуса в своем решении представляется уже не такой обоснованной. Во-первых, мы сегодня можем уверенно сказать, что Гейер совершенно напрасно распространяется о риске, которому подвергались его соединения. Советские войска получили приказ отходить строго на восток с образованием новой линии обороны. Прорыв в юго-восточном направлении не планировался. То есть в этом направлении могли попытаться прорываться отдельные потерявшие управление части, но их вряд ли стоило принимать в расчет. Во всяком случае, они не представляли угрозу, с которой не могла бы справиться целая пехотная дивизия. Кроме того, по условиям местности советские части могли предпринять попытку прорыва на юго-восток только в 50–60 км на восток от Белостока. Западнее этого района ни направление дорог, ни их состояние, ни условия местности не давали такой возможности. Для насыщенных автотранспортом подвижных соединений и артиллерии – это был попросту невыгодный и неудобный маршрут. Во-вторых, поворот IX корпуса на восток и «параллельное преследование» автоматически означали отказ Гейера от наступления в северном направлении. Тем самым Гейер отказывался от попытки перерезать шоссе Белосток – Слоним. Это, собственно, и стало подарком для 10-й армии. Советские части из района Сокулки и Нарева могли спокойно отходить по хорошему шоссе к Зельве, мимо «параллельно преследующих» их соединений IX армейского корпуса. Что самое главное, по шоссе могли быть переброшены механизированные и артиллерийские части с их массой колесной и гусеничной техники.

Получив подарок судьбы, генерал Голубев им в полной мере воспользовался. Но было бы ошибкой считать, что командующий 10-й армией надеялся только на такие подарки и на пассивное прикрытие своего отхода арьергардами и заслонами на разных направлениях. Он собирался достаточно энергично ковать свое счастье и обеспечивать для вверенных ему войск путь на восток. К сожалению, мы сейчас вынуждены восстанавливать его действия по немецким данным. Для активной защиты драгоценного шоссе на Слоним Голубев сосредоточил южнее его группу под общим командованием командира 13-го механизированного корпуса Ахлюстина. По немецким разведывательным документам, она проходит как «корпусная группа Ахлюстина» (Korpsgruppe Achljustin). К 26 июня она стояла южнее Волковыска на опушке Беловежской пущи фронтом на восток в следующем порядке: на юге – 49-я стрелковая дивизия, в центре – 208-я моторизованная дивизия, на севере – основная часть 31-й танковой дивизии и остатки других соединений. Фактически это был ударный кулак, способный противодействовать попыткам немцев перерезать шоссе ударом с юга. Также в район к югу от шоссе были отправлены только что прибывшие к Волковыску части 6-й кавдивизии и 4-й танковой дивизии. По немецким данным, они действовали независимо от группы Ахлюстина. Ввиду отсутствия советских документов по этому вопросу ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение мы не можем. Так или иначе, Голубев сосредоточил к югу от шоссе достаточно сильную группировку, готовую агрессивно постоять за себя в случае необходимости. Более того, она оказалась способна нанести контрудар, упреждающий действия противника. Для этого, разумеется, нужна была разведка. Как ее вели полуокруженные советские части, не совсем понятно. Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн здесь был вынужден развести руками: «Каким образом Голубев получил точную информацию о положении противника, неизвестно.

Командир 13-го механизированного корпуса генерал-майор П. Н. Ахлюстин

Очевидно, около полудня 25 июня он еще располагал разведывательными и связными самолетами»[331]. Однако, возможно, что все было гораздо проще – разведка в лесах велась кавалерийскими разъездами.

Поскольку не все германские командиры увлекались безопасным «параллельным преследованием», долго ждать непрошеных гостей не пришлось. Ими оказались части XXXXIII армейского корпуса. До 25 июня положение в центре намечающихся «канн» развивалось для немецкой стороны настолько благоприятно, что в штабах корпусов немецкой 4-й армии царила настоящая эйфория. Надо сказать, что она была в какой-то мере обоснованной. Это в особенности относилось к XXXXIII армейскому корпусу. После короткой стычки с советской 49-й стрелковой дивизией 22 июня корпус далее не сталкивался с ощутимым сопротивлением. Его действия теперь можно было назвать не наступлением, а маршем. Или скажем мягче – продвижением. Впрочем, именно так именовались действия корпуса в его официальных документах. Наименования приказов по корпусу говорят сами за себя:

«Приказ по корпусу № 2 о продолжении продвижения на 24 июня» («Противник не оказывает существенного сопротивления и отходит на восток»).

«Приказ по корпусу № 3 о продолжении продвижения на 25 июня» («…соприкосновения с противником нет…»).

«Приказ по корпусу № 4 о продолжении продвижения на 26 июня».

На этой волне эйфории немецкий корпус вступил в очередную фазу сражения. С 24 июня руководству группы армий «Центр» стало очевидным наметившееся отступление советских войск из Белостокского выступа. С 25 июня налицо были уже все признаки общего отхода. Сообразно обстановке XXXXIII корпус уже 24 июня был развернут в северо-восточном и северном направлении. Поставленные перед ним цели вполне прозрачно читаются в приказе по корпусу, изданном в 18.30 25 июня:

«Задача XXXXIII АК заключается в том, чтобы как можно более глубоким продвижением на северо-восток облегчить положение XXXXVII АК и как можно быстрее достичь Щары. Задачи 131-й и 134-й дивизий на вечер 26 июня: как можно более сильными передовыми частями в своей полосе достичь трассы Слоним – Волковыск. Запереть ее для отступающих русских войск. Кроме того, частью сил 134-й дивизии необходимо захватить шоссейный мост на дороге Зельва – Деречин»[332].

Здесь нельзя не обратить внимания на задачу высвободить XXXXVII АК, т. е. моторизованный корпус из группы Гудериана. Он должен был наступать дальше на восток, к Минску. Однако выручать танкистов германские пехотинцы собрались весьма своеобразным способом. Типичным для немецкой техники ведения наступательных операций пехотными соединениями было формирование отрядов из подвижных частей дивизии – артиллерии, разведчиков, противотанкистов. Эти части обладали собственным автотранспортом, иногда тягачами и по маршевой скорости заметно превосходили колонны пехоты. Это позволяло формировать из них передовые отряды для захвата важных объектов в ходе маневренных боевых действий. Именно такой отряд был сформирован в 134-й пехотной дивизии. Он получил наименование передовой отряд «Коницки». Его проблемой была недогруженность пехотой. Фактически это были только те пехотинцы, которые могли взгромоздиться на штатный транспорт артиллерийских и противотанковых частей.

О задачах отряда «Коницки» было сказано следующее: «Движется через Лысков, Пудорск, Изабелин, Медзыжец на населенный пункт Зельва, очищает последний от противника, захватывает мосты через Зельвянку и обеспечивает оборону этих весьма важных в оперативном отношении переправ от движущегося с запада, а возможно, и с востока противника». За передовым отрядом к Зельве постепенно должны были выйти остальные части дивизии. Сама по себе постановка вопроса вызывает удивление. Малочисленный передовой отряд должен был сдерживать как натиск прорывающихся из окружения частей, так и возможный деблокирующий удар.

Смелость, как известно, города берет. Но здесь смелость граничила с авантюризмом и явной недооценкой противника. Мало того что к Зельве предполагалось прорваться за несколько часов и захватить ее к концу дня 26 июня слабыми силами. Согласно разработанному командованием дивизии графику движения до 7.30 27 июля, Зельву предстояло удерживать всего двумя ротами истребителей танков, одной усиленной пехотной ротой, одним подразделением тяжелой артиллерии и зенитным взводом. С 7.30 должны были прибыть авангарды следующих частей: 1 кавалерийский эскадрон, 1 самокатная рота, 1 взвод истребителей танков, 2 легких пехотных орудия и моторизованный инженерный взвод. С 9.00 – пехотный батальон, с 16.00 – первые крупные маршевые колонны дивизии. При этом подошедшие вечером 27 июня маршевые колонны были бы сильно измотаны 60-километровым пешим маршем. Даже если бы каким-то чудом отряд «Коницки» захватил Зельву, у него были весьма призрачные шансы на выживание до утра 27 июня.

Однако даже до смелого эксперимента с прорывом небольшого отряда в Зельву дело не дошло. До Зельвы передовой отряд попросту не дошел, столкнувшись с сопротивлением советских частей – пехоты, кавалерии и отдельных танков. Более того, в штаб 134-й дивизии в Новый Двор в первой половине и в середине дня 26 июня поступили донесения о противнике, которые заставили задуматься над выполнимостью поставленных частям задач.

1. «Колонна противника из частей всех родов войск длиной 60 км движется с запада к Волковыйску».

2. 14.10 – радиограмма с самолета-разведчика: «На дороге Радек – Волковыйск колонна всех родов войск, конец не виден».

Фраза «конец колонны не виден» была, прямо скажем, сильной характеристикой идущих на прорыв советских частей. Он оказал определенное отрезвляющее действие на охваченных эйфорией штабистов. В середине дня 26 июня приказ для передового отряда «Коницки» был модифицирован. Теперь он звучал следующим образом: «Продвинуться настолько, чтобы артиллерия могла обстреливать Волковыск». Однако даже этот осторожный приказ вскоре был отозван. Продвинувшийся вперед передовой отряд был отозван. После его возвращения уже в темноте наступающей ночи с 26 на 27 июня был выпущен новый приказ по дивизии. Теперь кавалерийский наскок уступал место планомерному наступлению. К шоссе должна была прорываться 134-я дивизия практически в полном составе. Это уже была серьезная угроза для отходящих по шоссе советских войск.

Дивизия была разбита на две боевые группы, стартовые позиции которых разделяли 18 км. Правая боевая группа (группа «Кунце») насчитывала 3,25 батальона, 1 самокатный эскадрон, 1 кавалерийский эскадрон, 2 роты истребителей танков, 1 взвод зенитных пулеметов, 1 взвод легких пехотных орудий, 1 инженерный взвод, 1 дивизион 10-см орудий, 1,25 батареи 10,5-см гаубиц. В левой боевой группе было 6,25 батальонов пехоты, 3,5 артиллерийских дивизиона, 1 рота истребителей танков, 1 инженерный батальон без одной роты, 1 батарея 8,8-см зенитных орудий, 1 подразделение артиллерийской разведки. Цель наступления была прежняя: «Перерезание пути отступления русских в районе Зельвы».

Однако в этот момент на поле битвы появляется «корпусная группа» Ахлюстина. В 4.00 начинается советское наступление с запада во фланг движущейся на север 134-й пехотной дивизии. Что интересно, была атакована более сильная левая боевая группа соединения. Наступление группы Ахлюстина велось на фронте 18 км. Немецкие части были растянуты вдоль дороги и не могли с ходу образовать целостный фронт обороны. Правая боевая группа также оказывается атакована, но заметно меньшими силами. По немецким данным, здесь действовали части 4-й танковой и 6-й кавалерийской дивизий.

К 9.00 левая боевая группа 134-й пехотной дивизии оказывается рассечена на три части, каждая из которых была полностью окружена. При этом были прерваны все линии проводной связи. Поскольку радиосвязь из-за погодных условий была крайне плохой, все три части группы отбивали атаки совершенно изолированно, не получая никаких приказов. Это только на страницах некоторых исследований идеально оснащенные радиостанциями немцы легко и непринужденно связываются друг с другом для согласования действий. Ситуация в какой-то момент даже приобрела комический оттенок. Передовой отряд 292-й пехотной дивизии IX корпуса, ничего не зная о критическом положении у своего соседа из XXXXIII корпуса, в ходе «параллельного преследования» вошел с запада в Порозов, встретив лишь слабое сопротивление советских частей (скорее всего ввиду вовлеченности главных сил Ахлюстина в контрудар). В Порозове отряд установил связь с вырвавшимися вперед подразделениями 134-й пехотной дивизии, и после короткого отдыха продолжил в соответствии с ранее полученными приказами движение на север, удаляясь от района боев.

Тем временем информация о возникшем кризисе дошла до высокого начальства. Штаб 4-й армии был уже утром 27 июня проинформирован о критическом положении у XXXXIII корпуса. Последовало наиболее логичное, с точки зрения армейского руководства, решение: оказать поддержку силами соседнего IX армейского корпуса. Из-за проблем со связью командиру корпуса Герману Гейеру было сообщено о новой задаче только в 12.30. Для этого пришлось отправить в корпус самолетом офицера штаба армии, «делегата связи», за использование которых часто проклинают красных командиров 1941 г. По указанию командования 4-й армии правофланговая 292-я дивизия корпуса получила приказ повернуть направо для поддержки 134-й пехотной дивизии. Однако этот приказ не мог быть выполнен немедленно, т. е. 27 июня. Основная масса дивизии в этот день еще двигалась через Беловежскую пущу по единственной дороге на северо-восток, а радиосвязи с ее передовым отрядом не было. Вечером 27 июня головной полк дивизии и ее командный пункт находились в 13 км на запад-северо-запад от Порозова, а передовое соединение – в Кобылаках, в нескольких километрах к югу от Волковыска (и к северу от окруженных частей 134-й дивизии).

Командование XXXXIII корпуса могло помочь своему попавшему в критическую ситуацию соединению за счет перегруппировок сил из других дивизий. Однако пока еще не вовлеченная в бои 252-я пехотная дивизия сильно отстала. Из ее состава можно было выдвинуть на выручку окруженным только истребительнопротивотанковый дивизион и один посаженный на грузовики пехотный батальон. Эти подразделения могли прибыть не раньше вечера 27 июня. Кроме того, оказалась неприкаянной группа «Кунце» 134-й дивизии, двигавшаяся по правому маршруту. Она в итоге была отведена назад и подчинена соседней 131-й пехотной дивизии. Из состава группы Кунце на выручку левой боевой группе были направлены разведбатальон и дивизион истребителей танков.

Однако все эти меры запоздали или уже не могли быть реализованы. О дальнейших событиях в левой боевой группе 134-й дивизии весьма красноречиво написал оперативный отдел ее штаба:

«В течение ночи, к сожалению, не прибыли ни 252-й батальон истребителей танков, ни 252-й разведбатальон, ни снабжение по кегельбану[333], не прибыли и вновь перешедшие в подчинение дивизии 134-й разведбатальон и дивизион истребителей танков из Лыскова.

В 02.00 положение было следующим: русские постоянно просачивались по полям зерновых на наши позиции вокруг Нового Двора, связь с группой Рейн и центральной боевой группой Лилиенхофф была прервана – включая радиосвязь по причине непогоды. Отдельные подходившие солдаты докладывали об уничтожении стоявшей позади центрального участка батареи тяжелых гаубиц, вокруг и в самой деревне постоянная стрельба, патронов к стрелковому и пулеметному вооружению исключительно мало, артиллерия в Новом Дворе имела по 20 снарядов на орудие, ни с юга ни с востока не пришли обещанные подкрепления.

Командир дивизии, проинформировав штаб XXXXIII корпуса, принял в связи с этим важное решение отвести дивизию на восток, прорвавшись через заслон находящихся там русских частей, чтобы спасти хотя бы основную часть боевых подразделений дивизии от грозящего им при любых обстоятельствах в течение немногих часов, если не минут, полного уничтожения»[334].

Картина почти апокалипсическая. Части немецкой дивизии, участвующей в сражении на окружение, сами оказываются окружены и блокированы. Ни о каком ударе в направлении шоссе уже не могло быть и речи. Решение на прорыв из окружения было принято около

2.00 ночи 28 июня. Приказ командира 134-й пехотной дивизии на отход был получен обеими сражающимися севернее Нового Двора боевыми группами лишь около

9.00 28 июня, будучи сброшенным с самолета. Обеим группам удалось отступить, причем вовлеченная в самые тяжелые бои центральная группа вынуждена была бросить тяжелое вооружение. Лишь в 8.00 29 июня она смогла отойти за оборонительную линию XXXXIII корпуса северо-западнее Лубянки (15 км восточнее Нового Двора). Контрударом группы Ахлюстина попытка 134-й пехотной дивизии прорваться к шоссе на Слоним была сорвана. Отметим, что это был именно контрудар, а не попытка прорыва по альтернативному шоссе маршруту. Советские части окружили и надолго блокировали немцев в нескольких пунктах, а не пробивались по одному маршруту.

Однако внимательный читатель может задаться вопросом: «Разве одной дивизией возможности XXXXIII корпуса исчерпывались?» Ответ конечно же будет однозначным – «Нет». 252-я пехотная дивизия отстала, но, помимо этого, в корпусе была 131-я пехотная дивизия. После поворота корпуса влево, к шоссе, она оказалась своей основной частью позади своего левого соседа, 134-й дивизии. Командованием 131-й дивизии было решено сформировать подвижной передовой отряд из моторизованных частей соединения. Как мы видим, этот прием был типичным для Вермахта, на языке даже вертится слово «шаблонным».

На 26 июня 131-й дивизии были поставлены весьма амбициозные задачи. Она должна была в этот день частью своих сил занять Зельву, а передовой отряд должен был попытаться достичь населенного пункта Щара на реке Щара (29 км на северо-северо-восток от Зельвы, рядом с Неманом). Постановка пехотному соединению задач на такую глубину может быть объяснена только эйфорией, царившей тогда в штабе XXXXIII корпуса. Тем не менее в соответствии с этими планами, дивизия приказала усиленным 131-му разведбатальону и посаженному на грузовики пехотному батальону пересечь Зельвянку в 5.00 26 июня и к вечеру войти в Зельву. Отправка еще одного подразделения потенциальных смертников (первым был отряд «Коницки») в Зельву 26 июня не состоялась только из-за нехватки горючего. В ночь на 27 июня разведбатальон 131-й дивизии остановился в 9 км северо-западнее Розаны, а пехотный батальон на грузовиках – в 13 км на северо-запад от Розаны и приготовились к дальнейшему продвижению. Однако прорыва к Зельве не состоялось. Между 4.30 и 4.45 27 июня внезапно для немцев начались мощные советские атаки силами пехоты и танков. Как отмечали немцы, среди атакующих были тяжелые танки (скорее всего, оставшиеся на ходу Т-34 и КВ 4-й танковой дивизии). О них в очередном донесении группы армий «Центр» было сказано следующее: «Противник использовал тяжелые танки, против которых действовала наша зенитная артиллерия, т. к. огонь противотанковых пушек калибра 4,7 см был неэффективным»[335]. Перед нами еще один ответ на вопрос: «Куда делись Т-34 и Кв 6-го мехкорпуса?» Только около 12.00 27 июня с подходом еще нескольких пехотных батальонов 131-й дивизии удалось несколько стабилизировать положение и, по крайней мере, сохранить уже занятые позиции.

Таким образом, комплексом продуманных и последовательно проводившихся в жизнь решений командарму-10 Голубеву удалось нейтрализовать угрозу шоссе со стороны наступающей к нему с юга немецкой пехоты. Как тут не вспомнить характеристику, данную ему генштабистами по итогам мартовской игры на картах: «Грамотно реагировал на изменения в обстановке, проявляя в этих случаях соответствующую инициативу».

Танк Т-34 6 МК в гигантской, заполненной водой воронке под Зельвой. Воронка, скорее всего, от крупной авиабомбы. На заднем плане – дорога на Зельву

Помимо достижения сиюминутных целей – удержания шоссе для отхода войск – организованный К. Д. Голубевым контрудар весьма заметно сказался на общем ходе боевых действий. XXXXIII армейский корпус был потрепан так сильно, что, по меньшей мере, в течение четырех дней был неспособен к сколько-нибудь серьезным наступательным действиям. Это повлекло за собой, в свою очередь, нижеперечисленные последствия:

– многочисленные боеспособные соединения 3-й и 10-й советских армий смогли осуществить в районе между Деречином (восточнее Зельвы) и Неманом прорыв и отход в направлении на Новогрудок.

– запланированная смена подразделений XXXXVII моторизованного корпуса дивизиями XXXXIII армейского корпуса в районе Зельва – Слоним не состоялась.

– эта смена была осуществлена IX корпусом как минимум на три дня позднее, чем планировалось осуществить силами XXXXIII корпуса.

– тем самым 4-я немецкая армия потеряла три дня: факт, который оказался как нельзя кстати советской стороне для организации обороны на Березине, а затем на Днепре.

– по той же причине позднее состоялась встреча соединений 2-й и 3-й танковых групп у Минска (об этом подробнее будет рассказано далее).

После того как Голубеву удалось отстоять шоссе для отвода войск к Зельве, перед ним встала сложная и почти невыполнимая задача прорыва на восток.

Поначалу командующий 10-й армией не обладал даже точными данными о том, где и какое количество немецких войск перерезало путь отступления. В течение 27 и 28 июня состоялись многочисленные боевые столкновения в Зельве и выше по течению. Только тогда выяснилось, что здесь существует достаточно прочная линия германской обороны, прорвать которую можно только в ходе организованного наступления с артиллерийской поддержкой. Следует отметить, что в этих первых атаках уже участвовали танки 6-го мехкорпуса.

В своих мемуарах Гейнц Гудериан датирует первую встречу своих подчиненных с танком Т-34 2 июля 1941 г. Он пишет, что именно тогда советские войска «впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы». Однако уже 27 июня 29-я моторизованная дивизия докладывала:

«На Зельвянке повторяющиеся атаки крупных сил противника при артиллерийской и танковой поддержке. Массированные атаки пехоты многократно отражены в рукопашных боях. Крупные моторизованные колонны уничтожались артиллерийским огнем. Уничтожено около 20 боевых машин, в том числе несколько 45-тонных танков»[336].

Конечно, Гудериан может быть формально прав: 27 июня состоялась первая встреча соединения 2-й танковой группы с танком КВ, а 2 июля – с Т-34. Позднее мы еще рассмотрим события 2 июля, с ними тоже не все так просто. Но в любом случае странно, что «быстрый Гейнц» ни словом не обмолвился о встрече с советским танком нового типа уже в июне 1941 г. С одной стороны, конечно, мелочь. С другой – закрадывается мысль о лукавстве мемуариста. Советские Т-34 всегда появляются очень вовремя – чтобы объяснить текущие неудачи 2-й танковой группы.

Возвращаясь к прорыву 10-й армии, приходится с сожалением констатировать, что советских документов по принятым командармом-10 решениям у нас попросту нет. Мы можем судить о характере действий частей и соединений армии по немецким данным. По состоянию на середину дня 26 июня немцы видели активное движение от Волковыска к Зельве. На снимках немецкого самолета-разведчика, пролетевшего над этим районом, идентифицировалось следующее:

«13.43–10 км восточнее Белостока – 48 грузовиков, 10 тягачей с артиллерийскими передками, 20 танков.

13.44–17 км восточнее Белостока – артиллерия на конной тяге, 16 артиллерийских тягачей, 53 боевых машины; 18 км восточнее Белостока – тягачи с орудиями, 3 грузовика; 19 км восточнее Белостока – 3 артиллерийских повозки (упряжки по 6 лошадей), 18 боевых машин; западная окраина Гродека – 29 артиллерийских тягачей с прицепами, 58 грузовиков, 5 танков.

13.46 – юго-восточная окраина Гродека – 28 моторизованных транспортных средств, 12 моторизованных артиллерийских тягачей; восточная окраина Гродека – 7 грузовиков, 4 танка.

13.58 – начало колонны 1 км восточнее Гродека – 206 грузовиков, 17 танков.

14.05 – от Волковыйска на восток – 34 грузовика, 13 танков.

14.09 – окраина Зельвы – 8 грузовиков; 1 км восточнее Зельвы – 59 танков развернутым строем.

15.34 – Деречин – 50 грузовиков»[337].

Гродек – это населенный пункт примерно на полпути от Белостока до Волковыска. Разумеется, все эти танки и автомобили не несли на крышах надписей, указывающих на их принадлежность к тем или иным частям. Советские стрелковые дивизии июня 1941 г. часто имели достаточно многочисленный автопарк. Таким образом, точно сказать, какие именно соединения сфотографировал немецкий самолет-разведчик, установить невозможно. Однако обилие танков позволяет с большой степенью вероятности предположить, что подразделения в районе Гродека принадлежали к танковым войскам. Скорее всего они являлись частями отступающей с рубежа реки Нарев 4-й танковой дивизии, а группа Болдина двигалась на востоке в голове колонны.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн отмечает интересную деталь: «Во многих донесениях немецких летчиков говорится о том, что находившиеся в это время в районе Зельвы танки и автомобили часто имели на капотах флаги со свастикой, как это было принято у немцев. Очевидно, именно группа Болдина во время своих частично успешных атак смогла захватить несколько таких флагов»[338]. Версия почти фантастическая, но имеющая право на существование. Не исключено, что в отсутствие в воздухе собственной авиации советские танкисты и водители автомашин могли использовать флаги со свастикой для введения в заблуждение надоедливых пилотов Люфтваффе. Тем более группе Болдина изрядно досталось от VIII авиакорпуса под Гродно. Возможно, именно тогда была впервые опробована эта хитрость. Под Зельвой, в непосредственной близости от немецких частей, такой прием был как нельзя кстати. В условиях маневренных боев, без четкой линии фронта, немецкие летчики могли действительно опасаться атаковать машины с флагом на капоте, боясь попасть по своим.

Один из «саонимской троицы»: танк КВ ранних серий, завязший у моста через Щару в Слониме

Данные немецкой воздушной разведки позволяют сделать еще один важный вывод. Настоящей головной болью для Голубева и его штаба стало выдвижение в район предполагаемого прорыва артиллерии. Выше уже было сказано, как части 29-й моторизованной дивизии отражали советские атаки – огнем артиллерии. Для успешного прорыва нужно было немецкую артиллерию хотя бы на время подавить. В соответствии со снимками немецкой воздушной разведки, основная масса тяжелой артиллерии в середине дня 26 июня находилась на шоссе между Белостоком и Двореком. Изза низкой скорости тракторов она могла начать развертывание в районе Зельвы самое раннее через 24 часа. В ситуациях, подобных окружению под Белостоком, низкая подвижность советской артиллерии играла если не решающую, то очень важную роль. Танки можно было быстро перебросить в нужную точку, но они одни не могли решить исход боя. Артиллерию 10-й армии нужно было снимать с обращенного на запад фронта и перебрасывать на значительное расстояние глубоко в тыл армии, под Зельву. Маршевые характеристики тягачей приводили к тому, что орудия прибывали слишком поздно, чтобы сказать свое веское слово и спасти окружаемую армию.

Так или иначе, основной ударной силой в ходе прорыва неизбежно становились оставшиеся на ходу танки 6-го механизированного корпуса. Относительно того, как планировалось осуществлять прорыв, приходится судить по показаниям одного из участников событий уже в немецком плену. Это был «командир танковых войск» при штабе 10-й армии. Сам приказ был пересказан разведывательным отделом штаба 29-й моторизованной дивизии по показаниям пленного следующим образом:

«Оперативный приказ обеим танковым дивизиям (имеются в виду 4-я и 7-я тд 6-го мк) от 27 июня: достичь рубежа Зельвянки 28 июня, рубежа Щары 29 июня. Попытка прорваться на восток, двигаясь из Щары в северо-восточном (7-я тд) и юго-восточном (4-я тд) направлении. Последняя заправка в Волковыске; здесь половина запасов погибла под бомбами»[339].

Здесь также следует сказать, что контрудар группы Ахлюстина был последней операцией 10-й армии, организованной непосредственно штабом Голубева. Вечером 27 июня был отдан приказ «отводить войска полковыми колоннами до старой гос. границы, на которой предполагалось, что командованием фронта организована оборона». 28 июня штаб 10-й армии перемещается в Деречин и теряет связь с подчиненными ему корпусами. Вечером 28 июня штаб Голубева начинает отход к старой госгранице и уже к утру 29 июня располагается в лесу в 10 км от населенного пункта Молчадь, т. е. северо-восточнее Слонима. Вместе со штабной колонной следовали шесть танков Т-34.

Фактически по остававшемуся на 28–29 июня коридору штаб 10-й армии вышел из «котла» в районе Белостока. Вместе с ним вышел маршал Г. И. Кулик. Последующие бои в районе Зельвы проходили уже под управлением штабов корпусов. По крайней мере, генерал Болдин ни в мемуарах, ни в докладе по выходе из окружения не упоминает об этом эпизоде своей деятельности. Скорее всего, попытки прорыва в районе Зельвы, о которых сейчас пойдет речь, были организованы штабом 6-го механизированного корпуса во главе с генералом Хацкилевичем (если принять версию, что он был на тот момент еще жив).

Атаки в течение 27 и 28 июня прояснили для советского командования начертание линии немецкой обороны под Зельвой. Она шла с юга вдоль Зельвянки до железнодорожной линии восточнее Зельвы, откуда он поворачивал на восток. То есть эта линия обороны блокировала в первую очередь шоссе от Зельвы на Слоним. Вышепроцитированный приказ и последующие события позволяют выдвинуть следующее предположение относительно идеи прорыва 29 июня: 7-я танковая дивизия 6-го мехкорпуса должна была развернуться на правом берегу Зельвянки севернее немецкого оборонительного фронта и атаковать в восточном направлении. Одновременно 4-я танковая дивизия мощными сковывающими ударами южнее Зельвы должна была предотвратить переброску немецких войск оттуда для выдвижения их навстречу прорыву 7-й танковой дивизии. Таким образом, советское командование после неудачных атак 27 и 28 июня перенесло острие удара с шоссе в район севернее его. Местность там была менее благоприятная, дорог мало, но в критической ситуации выбирать не приходилось. К тому же обход открытого фланга немецких позиций позволял 7-й танковой дивизии не только прорываться на восток, но и попытаться окружить части противника, занимающие оборону в районе Зельвы. Такой маневр открыл бы для главных сил 10-й армии дорогу для отступления по шоссе на восток, в направлении Слонима.

О раскладе сил на утро 29 июня мы вынуждены также судить по данным немецкой разведки. С ее точки зрения, восточнее реки Зельвянки в районе севернее шоссе Зельва – Слоним находились мелкие части различных советских подразделений. Это могли быть тыловые части и другие подразделения, собравшиеся под Зельвой в ожидании пробивания коридора для отхода. Они образовали нечто вроде завесы вдоль немецкого заградительного фронта. Основными действующими лицами, однако, должны были стать соединения группы Болдина.

4-я танковая дивизия находилась предположительно в лесном массиве за высотами западнее Коцеле (11 км южнее Зельвы). Скорее всего, это были части дивизии Потатурчева, подчиненные непосредственно штабу 6-го мехкорпуса или кому-либо из командиров полков самой 4-й дивизии. Сам Потатурчев на допросе в немецком плену отрицал свое участие в попытках прорыва.

Основная масса 6-го кавкорпуса находилась западнее и южнее Зельвы. Корпус также выставил отдельную часть для прикрытия тыла в Песутице (12 км западнее Зельвы). Она прикрывала заодно и полк тяжелой артиллерии, который двигался у Холстово (5 км на запад-юго-запад от Зельвы). Немецкие летчики, оценивавшие обстановку, с неудовольствием отметили, что здесь использовались счетверенные зенитные пулеметы на автомобильном шасси.

7-я дивизия предположительно замаскировалась в лесных массивах примерно в 6 км западнее или юго-западнее Самаровице (8 км на северо-северо-запад от Зельвы).

Однако пока советские части готовились к прорыву, произошли существенные изменения в планах и намерениях противника. Когда группа Болдина прощупывала немецкую оборону 26–27 июня, основным противником советских частей была 29-я моторизованная дивизия с подчиненным ей 5-м моторизованным пулеметным батальоном[340]. Она находилась с ночи 26–27 июня на рубеже Зельвянки и занимала фронт Слоним – восточнее Зельвы – южнее Зельвы длиной 60–70 км. Это был по любым меркам широкий фронт. Его усиления не предвиделось. Остальные дивизии того же корпуса группы Гудериана вырвались далеко вперед. XXXXIII корпус был нейтрализован контрударом группы Ахлюстина. Успех прорыва 10-й армии казался предопределен. Возможно, именно сдержанный оптимизм относительно возможности прорыва заставил штаб 10-й армии переместиться дальше на восток.

Советские танки, подбитые в ходе прорыва из «котла» в районе Озерницы.

Еще 27 июня ничто не предвещало изменения в целом благоприятного для советской стороны положения. В этот день следует приказ по группе армий, в котором черным по белому было написано: «XII АК продвинуться в направлении Минск вслед за 2-й ТГр». Мы помним, что еще на ранних этапах планирования сражения на окружение силами 4-й и 9-й армий корпус был «священной коровой». Он не должен был в нем участвовать. Однако не успели приказ отдать, как он был нарушен. Уже в промежуточном донесении ГА «Центр» за 28 июня указывалось: «4-я армия продолжала операцию по окружению и для отражения русских попыток прорыва с юго-востока выдвинула XII АК на линию Зельва – Слоним. Корпус временно усилен танковой бригадой 10-й танковой дивизии»[341].

10-я танковая дивизия входила в состав следующего во втором эшелоне 2-й танковой группы XXXXVI корпуса. Авангарды дивизии 28 июня прибыли в Слоним.

Здесь они были по приказу Клюге развернуты в направлении Зельвы. Это вызвало бурный «восторг», если не сказать «истерику», в штабе 2-й танковой группы. В ЖБД 2 ТГр появляется нервная запись:

«18.00 – оставшаяся в Тартаке группа из состава главной квартиры передает через мотоциклиста штабу группы, движущемуся через Барановичи, что танковая бригада 10-й тд была задержана у Слонима и по приказу 4-й армии подчинена 29-й пд, поскольку командование 4-й А опасается там попыток противника прорваться с северо-запада».

В ответ на это сообщение начальник штаба по радио немедленно докладывает командованию Гр А «Центр», что «подчинение главной ударной силы 10-й тд 4-й армии делает невозможным продолжение операций в направлении Минска и Борисова»[342].

Однако вместо решительного броска вперед танки были направлены на борьбу с энергичными окруженцами. Штаб XII корпуса уже 28 июня взял на себя командование немецкими частями и соединениями в районе Зельвы. Ему были временно подчинены 29-я дивизия с 5-м пулеметным батальоном, а также 7-й танковый полк 10-й танковой дивизии[343]. По замыслу командования, 29 июня этими силами, а также соединениями XII армейского корпуса следовало энергично продвинуться на север, чтобы предотвратить отход советских войск из района Волковыска. Тем самым перекрывался последний оставшийся в распоряжении 10-й армии коридор в лесах и болотах. Одновременно была подготовлена смена 29-й моторизованной дивизии частями 34-й и 31-й пехотных дивизий XII корпуса.

Запланированное наступление в северном направлении должно было проводиться двумя боевыми группами различной численности:

– правофланговую боевую группу составлял передовой отряд «Штольцманн» XII корпуса;

– на левом фланге находилась боевая группа «Полковник Томас», состоящая из 7-го танкового полка 10-й дивизии, двух батальонов 71-го пехотного полка, инженерных, зенитных и противотанковых частей. Артиллерийская поддержка боевой группы должна была осуществляться силами 631-го дивизиона тяжелой артиллерии (10-см пушки), дивизиона артполка 29-й моторизованной дивизии и одного тяжелого артиллерийского дивизиона 31-й пехотной дивизии.

Главный удар должна была наносить боевая группа «Томас». Она была названа по имени командира – полковника Альфреда Томаса, командовавшего 71-м полком 29-й моторизованной дивизии. Как мы видим, его группа была достаточно сильной – танки, пехота, артиллерия. Также у нее были 10-см пушки, способные бороться с КВ и Т-34. Задача группы была сформулирована следующим образом:

«Боевые группы фон Штольцманна и Томаса должны быстро выйти на линию Холынка – опушка леса южнее Деречина. Далее боевая группа Томаса наступает через Деречин на свою основную цель: район высоты 131 – Букстово – Мелевице – Дорохланы. Боевая группа фон Штольцманна после захвата Холынки движется через Малы Вилки и Котчин на Вилку Волу. Далее боевые группы должны вести огонь, в том числе на предельную дистанцию, чтобы помешать переправе противника по мостам через Щару»[344].

Поставленные группе «Томас» задачи позволяют сделать вывод, что поворот XII корпуса и танков 10-й танковой дивизии на восточный фас «котла», это реакция на потерю переправы через Зельвянку в Песках. Произошло это в полосе отхода советской 3-й армии (данный эпизод был описан выше). От Песков крупные силы 3-й армии могли по хорошим дорогам выйти к Деречину и далее прорваться к Слониму и на шоссе Брест – Минск с северо-запада. Соответственно группа «Томас» должна была занять позиции по дуге к северу от Деречина: район высоты 131 – Букстово – Мелевице – Дорохланы. Боевая группа фон Штольцмана, в свою очередь, должна была перекрыть второй маршрут отхода 3-й армии через Щару. Обе боевые группы в крайнем случае должны были противодействовать отходу войск армий Кузнецова артиллерийским огнем. Собственно, для этого группе «Томас» придали дальнобойные 10-см пушки. Отметим, что обе стороны вышли на исходные позиции ранним утром 29 июня с наступательными планами, причем направленными в разные стороны.

Утро 29 июня началось с советских сковывающих атак южнее Зельвы. Донесения о них сыпались одно за другим:

05.36 у Каролина мощная атака при поддержке танков;

07.19 танковая атака у Клепачей;

09.45 массированные атаки северо-западнее Кошели.

В это время севернее Зельвы 7-я танковая дивизия начала движение через долину Зельвянки. Атака вне шоссе по труднопроходимой местности была сопряжена с немалыми трудностями. Советской дивизии пришлось использовать для наступления единственную пригодную для движения дорогу между Самаровице и Золочеево. На польской карте 1930-х годов она вообще обозначена пунктиром.

Потрепанная в боях и растерявшая немало техники в маршах дивизия Борзилова все еще оставалась махиной с множеством разнообразной техники. Медленно продвигаясь по узкой дороге через болота и переправляясь через Зельвянку вброд по одной машине, 7-я танковая дивизия вытянулась гигантской стальной змеей. Длина дивизионной колонны составляла предположительно от 10 до 20 км, переход долины занял исключительно много времени. Даже если предположить, что движение началось с первыми лучами солнца, т. е. в 3.50 утра, к 16.00 соединение еще не смогло полностью собраться западнее Деречина – узла дорог к северу от Зельвы. К слову сказать, Борзилов в своем отчете о боевых действиях 7-й танковой дивизии проскакивает этот период, хотя, вообще говоря, он не менее интересен, чем контрудар под Гродно. Интересно, в частности, построение соединения для прорыва. Если артиллерия в традициях финской войны плелась в хвосте, то шансов у дивизии пробиться сквозь сколь-нибудь сильный заслон немцев не было с самого начала.

По другую сторону фронта боевые действия также протекали совсем не так, как было запланировано. Наступление на север не началось в 4.00. Во-первых, подходившие со стороны Слонима танки 10-й дивизии задерживались. Во-вторых, передовой отряд XII корпуса «Фон Штольцманн» рано утром был атакован северо-западнее Слонима крупными силами советской пехоты и танков. Это были части 3-й армии, выбравшие путь к отступлению через Слоним.

Тем временем советские сковывающие атаки южнее Зельвы заставили штаб XII корпуса отдать в 9.00 приказ по телефону не начинать наступление на север. Однако с 9.10 в район сосредоточения начал прибывать 7-й танковый полк. Он задержался из-за столкновения на дороге с небольшой группой советской пехоты с танками. Кто это был – уже вряд ли удастся выяснить, но, скорее всего, какие-то подразделения, прорвавшиеся у Песков вместе с 3-й армией. Прибытие танков заставило поменять решение и через 45 минут, в 9.45, последовал приказ все же начать наступление. Боевая группа «Томас» начала движение к Деречину. В 14.35 она заняла высоту 191 (на юго-запад от Деречина). Части советской 7-й танковой дивизии и немецкая боевая группа медленно, но верно сближались друг с другом.

О том, что произошло далее, повествует доклад полковника Томаса:

«В середине дня 29 июня произошло тяжелое столкновение с русской танковой колонной, когда 71-й пп, наступавший двумя колоннами с одним танковым подразделением в составе каждой, нанес удар в разрыв между отдыхавшим в Деречине вражеским авангардом и отдыхающей дальше к западу основной массой противника.

Остановившиеся для отдыха на дороге Золоцеево – Деречин вражеские танки были немедленно атакованы и подожжены. В конце концов наши и вражеские машины перемешались. Благодаря быстрой атаке передовые части русской колонны были застигнуты врасплох и уничтожены, в то время как пехота при поддержке наших танков и развернувшихся на южной окраине Деречина частей 29-го артполка атаковала занятое крупными силами противника Золоцеево.

Из-за недостаточной разведки численность противника была неизвестна (речь шла о крупных подразделениях отступавшей на восток 4-й русской танковой армии), так что наше наступление захлебнулось с наступлением темноты. Русские при поддержке артиллерии перешли крупными силами в наступление, так что 7-й тп и 71-й пп пришлось отвести на позиции на высоту 131 западнее Деречина. Отсюда можно было держать под обстрелом дорогу Золоцеево – Деречин, однако нельзя было помешать тому, что противник, отклоняясь от нее к северу и к югу, прорывался на восток»[345].

Крупный план пары Т-34 – Т-26 с предыдущего фото

Таким образом, две наступающие группы, советская и немецкая, столкнулись нос к носу у Деречина. К моменту столкновения 7-я танковая дивизия еще была растянута «кишкой» вдоль дороги и большей частью еще оставалась в долине Зельвы и на западном берегу реки. Соответственно боевая группа Томаса всеми силами старалась не позволить советской дивизии вырваться из заболоченной долины Зельвянки. Для этого они атаковали деревню Золоцеево, перекрывавшую выход из долины по единственной дороге. Тем не менее советские части все же сумели прорваться на восток и юг, т. е. в тыл немецким подразделениям на Зельвянке. Более того, запрошенную для наступления авиацию немцам пришлось использовать для отражения атак советских танков. В журнале боевых действий 29-й моторизованной дивизии об этом было сказано следующее: «Всего противотанковой артиллерией и пикирующими бомбардировщиками было уничтожено более 20 танков, в том числе тяжелых. Противник понес тяжелые потери. Генерал фон Болтенштерн требует немедленной отправки еще одной зенитной батареи, потому что ожидаются новые танковые атаки. Кроме того, он требует немедленной доставки горючего». Немцами был также заявлен разгром 7-го мотострелкового полка, принадлежавшего дивизии Борзилова. Однако эти успехи не прошли для немцев безболезненно. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса отмечалось, что 29-я моторизованная дивизия «29 июня ведет тяжелые бои в районе западнее Слонима, неся тяжелые потери».

В целом приходится констатировать, что обходной маневр советской 7-й танковой дивизии 29 июня не удался. Сражение с группой Томаса на выходе из долины Зельвянки не позволило реализовать задуманный командованием план прорыва. Тем временем обстановка неуклонно ухудшалась – на линию обороны на Зельвянке начала прибывать пехота XII корпуса. В течение второй половины дня 29 июня на рубеж Зельвянки вышел 107-й полк 34-й пехотной дивизии. В итоговой сводке группы армий «Центр» за 29 июня указывалось: «Частичный вывод 29 пд (мот.) предполагается на середину дня или на вечер 30.6. 34-я и 31-я пехотные дивизии – на участке Зельва, сев. – зап. Ружаны»[346]. Это уже радикально меняло ситуацию. Вместо одной моторизованной дивизии советскому прорыву теперь противостояли две пехотные дивизии и оставшиеся на позициях части моторизованной дивизии. Также с запада наконец-то подошел увлекшийся «параллельным преследованием» IX корпус Гейера. Передовой отряд 292-й дивизии вышел с юга к самой Зельве. Прорывающимся частям и соединениям 10-й армии уже буквально в затылок дышала немецкая пехота.

К слову сказать, Гейер дает нам еще одно свидетельство относительно использования советскими частями немецких флагов. В своих воспоминаниях он позднее написал: «29 июня еще нельзя было точно сказать, находится ли Зельва в наших руках или все еще принадлежит врагу. Летчики докладывали о том, что видели немецкие подразделения, ясно различали знамена со свастикой. И одновременно наземные войска докладывали, что в Зельве идет стрельба». Судя по всему, это те же машины, о которых писал Хейдорн (см. выше). То, что такой прием не применялся позднее, объяснимо: ВВС Красной Армии в 1942–1943 гг. были активнее, и цеплять на крышу машины тряпку со свастикой было попросту опасно.

Советское командование осознавало, что промедление в прямом смысле смерти подобно. Уже вечером 29 июня начались отчаянные попытки прорыва при поддержке артиллерии, танков и кавалерии, на немецком фронте восточнее Зельвы и на реке Зельвянке. В ход пошел даже бронепоезд. В истории 29-й мотопехотной дивизии мы находим следующее описание событий вечера 29 июня:

«Вскоре после 21.00 глазам 5-й роты открылось примечательное зрелище. Из Зельвы в направлении железнодорожного моста медленно двигался бронепоезд, окутанный облаком пара, приближаясь к нашим позициям. Очевидно, противник тем самым стремился прорвать наши позиции с тыла. Командир роты немедленно связался со штабом батальона и доложил о происходящем. Командир батальона приказал взорвать пути, как только поезд окажется на мосту, и отправился на передовые позиции.

Поезд все ближе подходил к мосту. Все отчетливее слышался звук локомотива. Но что это? Множество тяжелых колоссов двигались рядом! Русские попытались одновременно атаковать танками.

И вновь на КП батальона бешено зазвонили телефоны. С их помощью был отдан приказ о немедленной переброске на угрожаемый участок всех имевшихся в распоряжении противотанковых орудий. Кроме того, была затребована артиллерийская поддержка.

Внезапно прозвучал мощный взрыв. Рельсы на железнодорожном мосту взлетели в воздух. Броненосец, впереди которого были для прикрытия прицеплены несколько пустых вагонов, успел к этому моменту добраться до моста. В момент, когда товарные вагоны оказались на мосту, командир 5-й роты отдал команду на взрыв. Рельсы были деформированы, товарные вагоны сошли с рельс. Однако сам бронепоезд попытался отойти, одновременно поддерживая танковую атаку мощным огнем. Вражеская пехота численностью не менее 2 рот высадилась с поезда и попыталась захватить наши позиции. Танки подходили все ближе. Их снаряды рвались на наших позициях. В поле зрения показалась кавалерия»[347].

В конечном счете немцам удается отразить эту атаку, бронепоезд оказывается подбит противотанковой артиллерией 29-й дивизии. На нем взрываются боеприпасы, сидящим в окопах немецким пехотинцам открывается впечатляющая картина: «Тем временем стемнело, и все новые столбы пламени, вырывавшиеся из вагона, в котором продолжались взрывы, поднимались к небу, окрашивая его в кроваво-красный цвет».

Тем не менее советским тяжелым танкам удается проложить путь из «котла» некоторым окруженным подразделениям. В отчете 5-го пулеметного батальона мы находим следующий комментарий по этому поводу:

«29.6, уже после того, как 2-я и 3-я роты были сменены 82-м пехотным полком [31-й пд. – Л.И.], враг внезапно атаковал на участке 1-й роты при поддержке 15 новых тяжелых танков, за которыми следовали два батальона пехоты, со стороны Мошки. Задействованные 3,7-см пушки истребителей танков показали себя абсолютно бесполезными против новых танков. Один из этих танков получил 7 попаданий нашей пушки со 120–150 м без ущерба для себя. За счет этого врагу на участке 1-й роты удалось пробиться к Клепачам и смять подразделения роты. Роте пришлось занять оборону по обе стороны от Клепачей. Двум 5-см пушкам, которые были вызваны из 82-го пехотного полка и приданы 1-й роте, удалось уничтожить 11 вражеских танков. Что касается задействованных русскими танков, речь идет о моделях, подобных типу Т-35, однако с лобовой броней 65–70 мм. Потери врага от огня наших тяжелых пулеметов были значительны, но, несмотря на это, нескольким разрозненным группам удалось пройти через Клепачи на восток».

Отметим, что немцы называют советские тяжелые танки Т-35. По справочникам по Красной Армии действительно проходил танк СМК с 60-мм броней, названный немцами Т-35С. Исследователь белостокского «котла» Хейдорн пишет: «Развернувшиеся тяжелые бои, отличавшиеся жертвенными атаками советской кавалерии, продолжались до 04.00 30 июня. Немецкий 15-й пп смог удержать свои позиции; однако он не смог помешать отходу советских частей на восток севернее его позиций»[348].

Гудериан тем временем тщетно требует возвращения отобранных у него частей и соединений, в ЖБД 2 ТГр отмечается: «Когда во второй половине дня [29 июня. – А.И.] ни одна из задержанных частей танковой группы не высвобождается 4-й армией, командующий вновь требует в телефонном разговоре в 18.00 от 4-й А передачу 29-й пд, 5-го пулеметного батальона и частей 10-й тд. Это обязательно должно произойти еще в течение сегодняшнего дня»[349].

Зная из вышеприведенных цитат, что просходило на Зельвянке 29 июня, понимаешь, что надежды Гудериана на возвращение занятых под Зельвой частей не имели под собой никаких оснований. Тем временем неудача с обходным маневром через долину Зельвянки заставила советское командование сменить направление главного удара. Теперь он наносился к югу от Зельвы. Прощупывание немецкой обороны началось еще ночью. В ЖБД 34-й пехотной дивизии указывалось: «После полуночи поступает срочный телефонный звонок от командира 107-го пп: он докладывает об усилившихся атаках врага, главным образом в полосе 2-го батальона, и просит батальон усиления. Командование дивизии отклонило просьбу, поскольку переброска батальона ночью привела бы к еще большей путанице. Запланировано перебросить батальон из состава 253-го пп с наступлением утра».

Расплата последовала ранним утром 30 июня. ЖБД 34-й дивизии бесстрастно фиксирует происходящее: «В 4.00 107-й пп доложил по радио о прорыве противника на широком фронте. 253-й пп доложил, что наблюдает отступающие части 2-го батальона 107-го пп, преследуемые русской кавалерией. 34-й ап докладывает о движении колонн танков и грузовиков с направления Козелле [Кошели]».

За ночное бездействие последовало наказание – прорыв окруженцев из «котла». Несколько ярких штрихов добавляет доклад командира 29-й моторизованной дивизии:

«На рассвете 30 июня с направления Кошели последовала мощная атака противника восемью волнами пехоты при поддержке танков. Противнику удалось продвинуться в направлении Клепаче – Озерница. Командир 107-го пи доложил начальнику оперативного отдела штаба дивизии, что его полк больше не может удерживать позиции из-за больших потерь и нехватки боеприпасов. Командир сражавшегося на южном участке батальона погиб, командиры рот убиты или ранены. Связи с остальными батальонами нет»[350].

Передовая линия обороны была прорвана, и немцы сосредоточили усилия на обороне узла дорог к востоку от нее – Озерницы. В Озерницу стягивались все оказавшиеся под рукой части. Оборону в деревне и на подступах к ней заняли части противотанковых дивизионов 29-й и 34-й дивизий, легкий зенитный дивизион, две роты пехотинцев и даже подразделения связи и штаба 29-й дивизии. Отступающие части 107-го пехотного полка также были вновь собраны в Озернице и по мере возможности введены в бой. В итоге Озерницу не штурмовали, а обходили с севера и юга.

Ситуация была для немцев настолько серьезная, что была особо отмечена специальным промежуточным донесением группы армий «Центр» для верховного командования Вермахта. В нем говорилось:

«Сегодня утром противник прорвался через Зельвянку южнее Зельвы на правом фланге 34 пд. Затем был отброшен. Ведется контратака двумя полками по обеим сторонам Озерница. Такой же прорыв противника произошел в лесу северо-восточнее Зельва»[351].

Прорыв «северо-восточнее Зельвы» был, скорее всего, организован последними частями 7-й танковой дивизии. При этом в бою были массово использованы танки новых типов. В итоговом донесении группы армий за 30 июня говорилось: «Использование 55-тонных танков и продвижение их друг за другом в 8—10 рядов показывает, что противник через Слоним намерен выйти из окружения по наилучшим дорогам в направлении на юго-восток»[352]. Противник у советских танкистов на этом направлении был прежний – боевая группа полковника Томаса. Она оборонялась на высотах вокруг Деречина. Точных данных о ее потерях не имеется. Однако известно, что к 1 июля число боеготовых танков в 7-м танковом полку снизилось с 176 до 152 машин[353]. 15-й полк 29-й моторизованной дивизии также был атакован крупными силами противника при поддержке танков с севера. Либо это были попытки прорваться с проселочных дорог на шоссе, либо часть общего плана содействия прорыву ударом во фланг и тыл немецкой обороне на Зельвянке.

Упомянутая в специальном донесении «контратака двумя полками» была произведена за счет подтягивания к Озернице двух полков 34-й пехотной дивизии. Один из них начал наступление еще утром при поддержке батареи «Штурмгешюцев» 201-го батальона. О его действиях в ЖБД было сказано: «Наступление развивалось медленно, но уверенно. В лесных массивах русские еще оказывали ожесточенное сопротивление. Гнезда вражеской обороны приходилось уничтожать в рукопашном бою, с использованием штурмовых орудий. К 12.00 полк выполнил свою задачу и захватил высоты по эту сторону Зельвянки».

Большой удачей для немцев было то, что рядом с Озерницей находились готовившиеся к отправке дальше на восток три роты 5-го пулеметного батальона. Почти полсотни пулеметов этих рот были серьезным аргументом против прорывающихся советских колонн. Командир пулеметных рот вскоре доложил, что «наступление противника было отражено широко развернувшимися пулеметными ротами с тяжелыми потерями, и части противника отступают». Тем не менее большие группы бойцов и командиров смогли прорываться как на восток, в район Новогрудка, так и по другим направлениям. К последним, в частности, относился отряд во главе с командиром 7-й танковой дивизии Борзиловым. В своем отчете он написал: «30.6 в 22.00 двинулся с отрядом в леса и далее Пинские болота по маршруту Вулька, Величковичи, Постолы, ст. Старушка, Гомель…»[354]. Судя по этому маршруту, он избежал новогрудского «котла» и сумел прорваться через шоссе на юг, в район Пинских болот.

Предпринятая 30 июня частично успешная попытка прорыва стала последней. На тот момент у окруженных уже не было централизованного руководства. В отчете отдела 1с (разведка) 34-й пехотной дивизии указывалось: «В течение дня дивизия берет около 3000 пленных. Уничтожено 30–40 танков. Активности вражеской артиллерии и авиации нет. Согласно показаниям взятого в плен полковника, русские пытаются прорваться к Слониму. Единое руководство отсутствует. По большей части сильно потрепанные и деморализованные соединения пытаются прорваться без общей координации. Артиллерии больше нет. Пленные принадлежат в т. ч. следующим подразделениям: 6-я и 36-я кд, 13-я, 27-я и 49-я сд, 90-й моторизованный саперный батальон. Потери противника огромны»[355].

В оперативной сводке группы армий «Центр» за 30 июня указывалось:

«Местность в районе Слоним, Волковыск, Гайновка, Пружаны, включая район Надль Замоски (воет. Добровка), сев. – воет. Новы Двур и западнее Колесце в общем очищена от противника. Захвачено много трофеев, различное оружие (главным образом арт. орудия), большое количество различной техники и много лошадей. Русские несут громадные потери убитыми, пленных мало»[356].

Одновременно в сводке за 30 июня было сказано, что в районе вокруг и восточнее Деречина советские части продолжают оказывать сопротивление. Здесь, скорее всего, оставались части 7-й танковой дивизии корпуса Хацкилевича. Также остался небольшой «котел» в районе Новый Двур, скорее всего, здесь попали в окружение остатки группы Ахлюстина. Задачу по уничтожению этого очага сопротивления получил IX армейский корпус. Генерал-майор Петр Ахлюстин, к слову сказать, сумел вырваться из окружения и погиб уже намного позднее – в конце июля 1941 г. под Пропойском.

Сопротивление отдельных отрядов 10-й армии было сломлено на следующий день, 1 июля. Тема больших потерь советских войск неоднократно всплывает в немецких документах того периода. По результатам осмотра местности к северу от шоссе Зельва – Слоним в специальном донесении начальника штаба 4-й армии отмечалось:

«Посланный на участок офицер генерального штаба капитан фон Хубе докладывает об исключительно больших потерях, понесенных русскими. Кругом брошено большое количество техники, много танков, в том числе тяжелых»[357].

Некоторые боевые машины 6-го мехкорпуса все же смогли прорваться в Слоним. Вечером 1 июля в Слоним вошли три советских танка – один КВ и два Т-34. За рычагами КВ был сержант Н. Я. Кульбицкий. Пройдя через половину Слонима, почти не встречая сопротивления, танки вышли к мосту через реку Щара. Кульбицкий вспоминал:

«Тридцатьчетверка проскочила мост, а вот с КВ перед ним что-то случилось: машину повело в сторону и тут же вернуло назад. Двигатель заглох, а танк сорвался с крутой забетонированной насыпи и скатился в воду. Щара в том месте неглубокая, да еще обмелела тогда, поскольку долго не было дождей. Петрухин, Карабанов, Кульбицкий и Овсеенко[358] выскочили из танка и скрылись на другом берегу в зарослях кустарника и деревьев».

По воспоминаниям местных жителей, скрыться экипажу КВ помогла следовавшая следом «тридцатьчетверка». Пулеметным огнем танкисты отогнали немцев и позволили товарищам скрыться. Позднее Кульбицкий воевал в партизанском отряде. Однако прорваться через Слоним советским танкам не удалось. Один Т-34 от моста повернул назад и был подбит немецкими артиллеристами в центре города, второй – на выезде на Ружанское шоссе.

Подводя итоги попыткам прорыва советских войск в районе Зельвы, приходится констатировать, что за счет привлечения в район «бутылочного горла» достаточно крупных сил пехоты и даже танков (7 тп 10 тд) немцам удалось предотвратить прорыв основной массы войск 10-й армии. Германских армейских корпусов в районе Волковыска и Слонима было слишком много. Прорыв вдоль шоссе так и не состоялся, а по проселочным дорогам и через болота удалось уйти на восток лишь части сил армии Голубева. Тяжелая техника и артиллерия при этом была в основном потеряна.

Советские танковые части в труднопроходимой местности «бутылочного горла» были вынуждены действовать преимущественно вдоль дорог. Здесь также сказалась недостаточная проходимость советских легких танков. Будучи непосредственным свидетелем тех событий, немецкий историк Хейдорн писал: «Там, где берег реки не был заболочен, мощные гусеничные машины могли переправиться во многих местах. Однако у русских легких танков Т-26 и БТ, похоже, возникали при этом определенные трудности. К примеру, автор видел в Зельве танк БТ и два Т-26, которые застряли в Зельвянке, причем в этом же месте штурмовые орудия и тягачи 15-см орудий из состава передового соединения 292-й пд беспрепятственно переправлялись через реку»[359]. Танки новых типов с их несовершенной трансмиссией в этих условиях могли попросту застрять.

Однако на прорыве через Зельвянку испытания бойцов и командиров 10-й армии еще только начинались. Прорвавшимся в район Новогрудка частям вскоре снова пришлось испытать ужасы окружения и прорыва через него.

Сражение на окружение в районе Белостока и Волковыска завершилось. Данные о пленных и трофеях появились в оперативном донесении группы армий «Центр» от 2 июля 1941 г. В нем указывалось, что захвачено 116 100 пленных, уничтожено или захвачено 1505 орудий, 1964 танка и бронемашин, 327 самолетов. Внушительные цифры числа захваченных пленных не должны вводить в заблуждение относительно реальной силы сопротивления советских войск. В докладе особо подчеркивалось: «Потери противника убитыми, по единогласным оценкам, чрезвычайно велики». Это утверждение соответствует картине боев, которую дают очевидцы событий из тактического звена с немецкой стороны. Именно это было реальным мерилом интенсивности боев и морального состояния окруженцев. Люди предпочитали не сдаваться, а гибнуть в бою.

В первый день войны, когда 3-я танковая группа прорвалась через рыхлые позиции 11-й армии Северо-Западного фронта, возможности Павлова противодействовать ей можно было оценить как нулевые. Последующий шаг – контрудар под Гродно – также не решал проблемы. Он завяз в плотной массе пехоты 9-й армии. Попытка поиграть в угадайку с выдвижением 21-го стрелкового корпуса к Лиде также не принесла желаемого результата. Однако постепенно штаб Павлова все же принял меры против непрошеного гостя из полосы соседнего фронта. Командование фронта действовало по двум основным направлениям: построение заслона на пути ударной группировки противника и нанесение контрударов во фланг.

Сдерживание врага с фронта было наиболее простой и очевидной мерой. К тому же у командования Западного фронта ввиду незавершенности развертывания войск округа были под рукой соединения из глубины, так называемые глубинные корпуса. В их числе был 44-й стрелковый корпус комдива В. А. Юшкевича. Как уже говорилось выше, он получил приказ на выдвижение еще до войны. 22 июня корпус встретил в пути, эшелоны буквально въехали в войну. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии корпуса Юшкевича генерал Иовлев вспоминал: «Утром 23 июня эшелон штаба дивизии с органами и средствами управления проходил через Минск. Город и станцию бомбила фашистская авиация. Во многих местах мы видели пожары».

Ширина полосы обороны 44-го стрелкового корпуса составляла 80–84 км. Из них 64-я стрелковая дивизия занимала 55 км. Соответственно, все три полка были выстроены в линию без выделения сильного резерва. Соседняя 108-я стрелковая дивизия заняла двумя полками оставшийся фронт – около 30 км. Третий полк дивизии еще не прибыл. При такой плотности создать устойчивую оборону было, разумеется, невозможно.

Некоторую опору разреженному заслону на подступах к Минску давали укрепления «линии Сталина». Однако надежд она не оправдала. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии генерал Иовлев писал: «Вначале думалось, что нашу участь облегчат доты, но на рекогносцировке выяснилось, что их трудно, а иногда и совсем невозможно использовать по прямому назначению. Специальных войск не было, оружие и приборы наблюдения отсутствовали, связь, свет, вентиляция не действовали. Проволочные заграждения были сняты. Никаких документов (схем расположения огневых средств, управления, карточек огня) у нас не было». Если быть точным, то в журнале боевых действий 44-го стрелкового корпуса записано, что «не все доты заняты постоянными гарнизонами», т. е. пульбаты как таковые в УРе все же были. Также корпус занимал оборону, усиленный корпусным артполком.

Истребитель Bf-109 эскадры JG53 готов подняться в воздух. Немецкие танковые группы плотно прикрывались с воздуха

Самым существенным недостатком обороны 44-го корпуса были открытые фланги. То есть это был просто заслон перед Минском, оба фланга которого были открыты. Точнее, левый фланг был формально прикрыт 20-м мехкорпусом, а правый фланг был изначально открыт и висел в пустоте.

Еще одним резервом командования Западного фронта стал 2-й стрелковый корпус А. Н. Ермакова. Точнее, поначалу был только штаб, который постепенно обрастал войсками. 25 июня управление и корпусные части проходили отмобилизование в Минске. Боевые документы корпуса рисуют страшную картину происходившего там: «Уже 25.6 в районе города Минск скопилось огромное число беженцев из западных областей Белоруссии. Сюда же стекались на машинах, лошадях и пешком отдельные группы командиров и красноармейцев, потерявших свои части, пограничников, милиционеров, ответработников партийных и советских органов. Бесконечные потоки машин и людей шли на восток, загромождая пути и мешая передвижениям войск. Город Минск, подожженный во многих местах, горел, брошенный жителями на произвол. Пожарная охрана с пожарами не боролась, и пожарные машины также уходили на восток. Органы власти и милиции покинули город. Штаб ЗапОВО, оставив город, не организовал ни комендантской службы, ни эвакуации военного и ценного имущества»[360]. Картина невеселая, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Также составитель журнала боевых действий корпуса капитан Таран сетовал, что, несмотря на наличие автотранспорта, его выдача частям не была соответствующим образом организована. Бюрократические проволочки мирного времени еще какое-то время со скрипом действовали с началом войны.

Тем временем к погружавшемуся в хаос Минску с северо-запада подходила 3-я танковая группа. К городу плечом к плечу шли сразу три подвижных соединения: 12, 20 и 7-я танковые дивизии. Согласно записям в журнале боевых действий группы Гота за 25 июня, перед ее войсками были поставлены следующие цели:

«Прорыв 3-й ТГр к Минску является важнейшей задачей и имеет решающее значение для операций группы армий «Центр».

LVII АК должен оборонять район высот Раков – Минск, XXXIX АК – высоты между Минском (искл.) и Смолевичами.

Взятие города Минска не является первоочередной задачей, важнее захват местности по обе стороны от города, особенно шоссе и железной дороги на восток.

XXXIX АК должен так распределить свои силы, чтобы позднее иметь возможности выделить передовые соединения для захвата переправ через Двину в Витебске и Полоцке»[361].

Нельзя не отметить фразу «взятие Минска не является первоочередной задачей». Немецкое командование явно не горело желанием ввязываться в уличные бои за крупный город силами танковых войск. Печальный опыт Варшавы сентября 1939 г. был в какой-то мере учтен. Один корпус должен был занять оборону фронтом на юг, второй – на юг и юго-запад, охватывая Минск по дуге.

На дальних подступах к столице Белоруссии группу Гота встретила советская авиация. Н. С. Скрипко вспоминал: «Серьезная угроза нависла над Минском. 39-й немецкий моторизованный корпус из Вильно повернул на Минск через Ошмяны, Воложин, Раков. Одновременно моторизованные части противника, двигавшиеся по дороге Ораны – Вильно, повернули строго на восток. С рассвета 25 июня 1941 года наша авиация действовала двумя волнами: первая волна – фронтовые бомбардировщики, вторая – дальние. Наш авиакорпус наносил удары по колоннам фашистских танков, двигавшихся на Ошмяны»[362].

Такие атаки, однако, оборачивались тяжелыми потерями, так как немецкий танковый таран плотно прикрывался с воздуха. II группа 27-й истребительной эскадры (II/JG27), обеспечивавшая «зонтик» над группой Гота, отчиталась за 25 июня сразу о 20 сбитых ДБ-3 и 4 СБ-2, III группа 53-й истребительной эскадры (III/JG53) – о 22 ДБ-3 и 1 СБ-2. Также приходится отметить, что в журнале боевых действий 3-й танковой группы об этих самоубийственных атаках написано почти пренебрежительно: «Возобновились слабые бомбовые удары вражеской авиации». Возможно, сказалось плотное и эффективное прикрытие наступающих частей Гота истребителями сразу нескольких групп.

Удары бомбардировщиков, очевидно, не могли остановить колонны немецких танковых дивизий. Угроза прорыва противника к Минску заставила принять срочные меры. Пришел час управления 2-го стрелкового корпуса. В 20.00 25 июня корпусу была подчинена 100-я стрелковая дивизия, в 5.00 26 июня – 161-я стрелковая дивизия. Обе дивизии совершенно не имели артиллерии – она находилась на фронте обороны 44-го стрелкового корпуса. В 23.00 25 июня командир Ермаков устно приказал командиру 100-й дивизии занять оборону к северу от шоссе Минск – Борисов фронтом на север. Поскольку было понятно, что 26 июня вернуть артиллерию не удастся, частям дивизии Руссиянова было приказано заготовить бутылки с бензином для борьбы с танками. Однако в какой-то мере нехватка дивизионной артиллерии была компенсирована усилением соединения 151-м корпусным артполком. Вместе с тем у этого заслона был тот же самый недостаток, что и у обороны 44-го корпуса, – открытый правый фланг. 100-й даже не удалось выйти точно на назначенный рубеж – утром 22 июня маршевые колонны дивизии подверглись ударам с воздуха и заняли оборону не дойдя 2–3 км до назначенных позиций.

Открытый северный фланг 44-го корпуса был конечно же обойден наступающими немецкими частями. Более того, оказался обойден фланг 100-й стрелковой дивизии. Уже 26 июня одна из боевых групп 7-й танковой дивизии смогла прорваться к шоссе и железной дороге, идущей от Минска на восток. Генерал-майор в отставке Хорст Орлов, служивший в июне 1941 г. в 7-й танковой дивизии, вспоминал: «III батальон 25-го танкового полка получил приказ возглавить продвижение полка в попытке достичь лесов к востоку от Смолевичей и организовать здесь прикрытие с севера и юга. Батальон достиг шоссе к северу от Слободы около 17.00. Соприкосновения с противником не было, однако последовало несколько атак с воздуха. Следующим шагом батальона стал захват Смолевичей, в 20 км к северо-востоку от Минска, уже в сумерках. Здесь мы тоже встретили слабое сопротивление снайперов. Непосредственно к югу от шоссе я лично остановил стрельбой из пушки товарный поезд из Минска. Четыре танка другой роты батальона вступили в бой с эшелоном с танками, прибывшим с востока и остановившимся в одном километре от маленькой станции Плисса»[363]. Орлов пишет, что «соприкосновения с противником не было», так как ему повезло прорваться к шоссе восточнее занимаемой дивизией Руссиянова полосы.

Сгоревший после вынужденной посадки (обратите внимание на погнутые винты) бомбардировщик ДБ-3ф

Интересно отметить, что командование 3-й танковой группы узнало о прорыве к шоссе не из донесений частей, а от воздушной разведки. В журнале боевых действий 3-й танковой группы имеется следующая запись: «В соответствии с донесением воздушной разведки, XXXIX АК в 18.45 вышел на шоссе Минск – Борисов. Летчики предполагают, что речь идет о частях 20-й тд. Получить подтверждение в этот день уже невозможно»[364]. Несмотря на хваленую радиосвязь и вообще «идеальный порядок» со связью в Вермахте (в противовес РККА 41-го), штаб Гота получает данные о своих частях от воздушной разведки. Ситуация, кстати говоря, достаточно распространенная. Такие же примеры получения информации о действиях передовых частей от летчиков мы находим в истории Дубненских боев например. Отметим, что в итоге была допущена ошибка – к шоссе прорвалась не 20-я, а 7-я танковая дивизия.

20-й дивизии группы Гота как раз не повезло. Ее передовой отряд на бронетранспортерах и с броневиками, подошедший к линии обороны 64-й стрелковой дивизии, был разгромлен. Как указывалось в журнале боевых действий 44-го корпуса:

«Захвачены документы крупного штаба:

а) приказ о наступлении на СССР 39 мотомех. корпуса;

б) карты;

в) фотографии»[365].

Судя по набору документов и району, где произошел бой (Радашковичи), отряд был из 20-й танковой дивизии XXXIX корпуса. В течение дня на позициях 64-й стрелковой дивизии в УРе гремели бои. На одном из участков к вечеру 26 июня немцами было блокировано 6–8 дотов. К исходу дня вся артиллерия 44-го корпуса, за исключением 45-мм противотанковых пушек, стала испытывать недостаток в боеприпасах.

На долю 100-й стрелковой дивизии тоже осталась боевая группа 7-й танковой дивизии. Немецкие танки были пропущены в глубину и остановлены на второй линии обороны бутылками с бензином. Командир дивизии Руссиянов вспоминал: «Артиллерия, артиллерия – вот что сможет нам помочь! И вот, наконец, командование прислало 151-й корпусный артиллерийский полк в составе 20 орудий 152-мм калибра. Я немедленно направил его в расположение 355-го стрелкового полка, где бой был в самом разгаре. Оборудовать огневые позиции не было времени. 151-й артиллерийский полк с ходу вступил в бой. Большинство орудий, развернувшись на позициях полка Шварева, ударили прямой наводкой по танкам и пехоте противника. Отважные артиллеристы сожгли восемь фашистских танков и бронетранспортеров, уничтожили большое количество пехоты»[366]. О результативности боев дивизии Руссиянова говорит тот факт, что по захваченным за день документам были определены противостоящие немецкие части: 25-й танковый полк, 12-й и 82-й пехотные полки. Последние были ошибкой, а 25-й танковый полк действительно входил в состав 7-й танковой дивизии.

По вышедшим на ближние подступы к Минску немецким частям продолжала действовать авиация, в первую очередь дальнебомбардировочная. Н. С. Скрипко вспоминал: «Мы с рассвета и в течение всего светлого времени следующего дня наносили удары по скоплениям моторизованных войск противника в районе Радошкевичей, Молодечно, Ошмяны, Крево, Раков. Несмотря на большой некомплект бомбардировщиков, наш авиакорпус 26 июня совершил 254 самолето-вылета»[367]. Именно в этих боях совершил подвиг один из пилотов корпуса Скрипко – Н. Ф. Гастелло. Он направил свой горящий самолет в колонну вражеской техники. Удары дальних бомбардировщиков по острию танкового клина вновь обернулись тяжелыми потерями. III группа 53-й истребительной эскадры (III/JG53), прикрывавшая группу Гота, отчиталась о 12 сбитых за день ДБ-3. II группа 52-й истребительной эскадры (II/JG52) добавила к этому списку еще 9 ДБ-3.

По итогам дня 26 июня штаб Западного фронта отправил донесение в Москву в адрес народного комиссара обороны: «До 1000 танков обходят Минск с северо-запада, прошли укрепленный район у Козеково. Противодействовать нечем»[368]. Донесение вполне тянет на «паническое». Интересно отметить трансформацию данных по мере их передачи. 1000 танков появились уже в штабе фронта. В журнале боевых действий 44-го корпуса указывалось: «Танковая группа противника до 1000 разных машин прорвалась из м. Радошковичи на Козеково, в 16.00 эта группа обнаружена в лесу воет. Козеково»[369]. Скорее всего именно такая фраза присутствовала в донесении корпуса в штаб фронта. При передаче наверх 1000 «разных машин», т. е. танков, бронетранспортеров, тягачей и автомашин превратились в 1000 танков. Собственно, 1000 «разных машин» вполне соответствует действительности. Такое количество транспортных средств и танков вполне могло быть в передовых частях немецкой танковой дивизии. Хотя справедливости ради нужно сказать, что сам выход сразу трех танковых дивизий противника к Минску был катастрофой. Противодействовать им действительно было нечем.

Однако 27 июня бои за доты Минского УРа и в районе к северу от Минска продолжились. Одной из загадок этого дня является первое донесение из XXXIX корпуса в штаб 3-й танковой группы: «7-я тд в 06.00 отразила у Смолевичей атаку вражеских танков из района Борисова, нанеся противнику тяжелые потери. Предполагается, что противник продолжит атаки. Возможно, речь идет о танковых резервах из района Москвы? Запрашивается поддержка VIII авиакорпуса»[370]. Заметим, во-первых, с запада и, во-вторых, с танками. Это явно не подразделения 100-й стрелковой дивизии. Они были восточнее. Скорее всего, с запада, от Борисова, 7-я танковая дивизия была атакована частями своей старой знакомой по Алитусу – 5-й танковой дивизией Ф. Ф. Федорова. По крайней мере, остатки этой дивизии с 26 июня проходили через Борисов. Через Борисов она прошла, имея в наличии всего 2 танка БТ. Никаких других танковых частей в районе Минска и Борисова в этот момент не было. Также в атаке могли участвовать танки, выгруженные с эшелона, о котором писал процитированный выше Хорст Орлоф. Получив это донесение, Гот в 10.00 подчиняет XXXIX корпусу

12-ю танковую дивизию. Теперь все три наступающие на Минск немецкие танковые дивизии объединялись под единым командованием.

Командир 25 тп 7 тд полковник Роттенбург (справа) слушает доклад младшего командира. Через несколько часов полковник будет убит

Атаки сразу двух танковых дивизий вряд ли могла выдержать стрелковая дивизия Красной Армии летом 1941 г., тем более на широком фронте. 64-я стрелковая дивизия была атакована с северо-запада 20-й танковой дивизией и с запада – 12-й танковой дивизией. Судя по его статье в «Военно-историческом журнале» о боях под Минском, сам командир советской дивизии Иовлев весьма смутно себе представлял, какая махина его атакует. Всех, кто ему противостоял, он даже не перечислил. Уже к 16.00 27 июня занимавший позиции в центре построения дивизии Иовлева 30-й стрелковый полк был окружен. Связь с ним и правофланговым 288-м стрелковым полком в течение всего дня отсутствовала. Соединение перестало существовать как цельный организм. Однако окруженные части продолжали вести бой. Вечером 27 июня в журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «20-я тд все еще ведет бои за доты южнее Радосковице». Потерявшие связь с командованием и окруженные части 64-й дивизии упорно держались за бетонные коробки.

Фронт 100-й стрелковой дивизии 27 июня серьезным атакам уже не подвергался. Это позволило перейти к активным действиям и контратаковать прорвавшуюся к шоссе Минск – Борисов 7-ю танковую дивизию. В наступлении участвовал также 603-й стрелковый полк 161-й стрелковой дивизии. Контрудар оказался достаточно результативным. В журнале боевых действий 3-й танковой группы утром 28 июня появляется запись: «У XXXIX АК 7-я тд отрезана от своих тыловых колонн и вынуждена с боями освобождать свои линии снабжения в западном направлении». Судя по всему, вследствие освобождения с боями своих линий снабжения 603-й полк был окружен и позднее прорывался мелкими группами. Во время этих боев, как гласит донесение 100-й стрелковой дивизии, был «убит командир 25-го танкового полка полковник Ротенбург (личный портфель с документами отправлен в штаб корпуса)». По немецкой версии, Ротенбург «после легкого ранения отправился в госпиталь по дороге, ведущей через местность, занятую противником». Там и был убит, фактически в «тылу» своей дивизии. По иронии судьбы он должен был быть упомянут в докладе ОКБ как отличившийся в боях под Алитусом. Этого не было сделано ранее из соображений секретности.

Однако застрявшая на дотах одна танковая дивизия и скованная контрударом с прерыванием линий снабжения вторая не помешали немцам прорваться к Минску. Утром 28 июня 12-я танковая дивизия была уже в 10 км северо-западнее Минска и продолжала наступление на столицу Белоруссии. К 16.00 дивизия взяла Минск. Как уже говорилось выше, штурм города первоначально не входил в планы немцев. Скорее всего, решение о захвате Минска было принято на ходу, ввиду благоприятной для этого обстановке.

Танк Т-34, ворвавшийся в Минск уже после его захвата немцами. Был подбит на улице города у Института физкультуры и остался стоять до освобождения Минска в 1944 г

В штабе 3-й танковой группы о падении Минска узнали только в 20.30 вечера. Опять же к вопросу о прекрасной связи и управлении в Вермахте. Соседняя 20-я танковая дивизия группы Гота тем временем без особых успехов таранила укрепления Минского УРа. О ее действиях в штабе Гота вечером 28 июня были получены, прямо скажем, неутешительные известия: «20-я тд вела в течение всего дня ожесточенные бои за доты и понесла при этом большие потери. Погиб командир полка, еще 8 офицеров, ранен командир артиллерийского полка»[371]. Традиционного поворота соединения в «затылок» своему успешному соседу не произошло.

К моменту прорыва танков группы Гота в Минск в штабе Западного фронта уже была достаточно четкая картина действий противника. Причем на этот раз в руках советской разведки была информация как о 2-й танковой группе Гудериана, так и о 3-й танковой группе Гота. В разведсводке № 9 от 22.00 28 июня 1941 г. уже правильно указывается нумерация немецких моторизованных корпусов и направление их действий. Совершенно правильно указывается, что под Минском действует «39 тк». Позднее Павлов указывал: «Из [захваченных] документов устанавливается, что на этом направлении действуют 2 мехкорпуса, усиленные 3 мотодивизиями». Даже количество моторизованных дивизий соответствовало действительности. Такую бы ясность да вечером 22 июня! Ну или хотя бы 23-го. Однако ясность наступила только тогда, когда резервы фронта уже были исчерпаны и скованы боями.

Летчики, кстати, претендовали на разгром ударом с воздуха штаба вскрытого разведкой XXXIX корпуса. Скрипко в мемуарах утверждал, что «в результате ночной бомбардировки, осуществленной нашими экипажами», погиб командир этого корпуса. Реально командовавший XXXIX корпусом генерал Рудольф Шмидт благополучно пережил войну. Однако не следует думать, что все написанное в мемуарах Скрипко не соответствует действительности. Так, он описывает удар по аэродрому Вильно 29 июня: «Экипажи наблюдали, как взрывались и горели пораженные неприятельские самолеты, рушились аэродромные постройки». Немцы признают потерю четырех Ме-110 из ZG26 на аэродроме Вильно в результате бомбардировки 29 июня.

Однако активное участие в сражении дорого обошлось 3-му авиакорпусу Скрипко. Если на 21 июня 136 ДБ-3 и 93 ТБ-3, то на 20.00 29 июня в его распоряжении было 80 ДБ-3 и 77 ТБ-3[372]. То есть с начала войны выбыли уже 56 ДБ-3 и 16 ТБ-3.

К утру 29 июня бои за Минск завершились. Части 2-го стрелкового корпуса отошли на восток и заняли оборонительный рубеж за рекой Волма, взорвав переправы через реку. С отходом корпуса генерала Ермакова от Минска миновал кризис, возникший в связи с ее контрударом. В журнале боевых действий 3-й танковой группы появляется запись: «Вечером 29 июня 7-я тд восстановила контакт со своими тылами после того, как она в течение 48 часов была отрезана и вынуждена была держать круговую оборону»[373]. Противники поменялись местами: штаб 44-го корпуса к 29 июня был отрезан от своих соединений. Делегаты связи, отправленные в дивизии, не вернулись. Радиостанции 108-й и 64-й стрелковых дивизий не отвечали.

Потеря столицы Советской Белоруссии произвела большое впечатление на советское руководство. В сущности, это был первый, занятый противником крупный город, к тому же столица союзной республики. Мало кто ожидал, что такое может произойти уже на седьмой день войны.

В послевоенные годы появилась легенда о том, что в первые дни войны Сталин впал в прострацию и на неделю самоустранился от руководства. В наши дни был опубликован журнал посещений Сталина. По нему видно, что он достаточно интенсивно принимал высших руководителей страны и армии в первые дни войны. Однако имеется пропуск в приеме посетителей длительностью около суток с 29 по 30 июня. Скорее всего, именно этот кратковременный уход от дел и отъезд на дачу после известий о сдаче Минска дал почву для рассуждений о недельном затворничестве.

Небольшая передышка, которую дал советской стороне поворот Гота на Минск, была использована для некоторых неотложных мероприятий. Многим хорошо известны слова начальника артиллерии РККА Воронова: «Не меньших трудов стоило вывести с фронтов в тыл артиллерию большой и особой мощности. Тогда, в оборонительных боях, от нее было мало пользы. Но эту величайшую силу требовалось во что бы то ни стало сохранить и подготовить для будущих наступательных операций»[374]. На самом деле вывод тяжелой артиллерии в глубокий тыл начался еще в тот период, когда Воронов занимал пост начальника Главного управления ПВО. 27 июня 1941 г., когда немцы стояли уже в двух шагах от Минска, из него на восток отправилась кавалькада грузовиков и тягачей с закрытыми чехлами большими орудиями. Это был 32-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности (32-й ОАД ОМ). Дивизион вооружался 280-мм мортирами Бр-5. В наступательной первой операции Западного фронта она могла быть весьма полезной, в маневренном же сражении неповоротливая артсистема на гусеничном ходу была только обузой. Решение было принято незамедлительно: 32-й ОАД ОМ двинулся на восток через хаос дорог войны своим ходом. Марш был долгим. Дивизион погрузился в вагоны и на платформы на станции Энгельгардтовская (к югу от Смоленска) только в середине июля, когда немцы уже стояли на Днепре. Мортиры Бр-5 избежали захвата прорвавшимися танками Гудериана почти чудом. Уже осенью эшелоны с подразделениями 32-го ОАД ОМ добрались до Сарапула в Удмуртии, где дивизион оставался до 1944 г. В 1945 г. дивизион участвовал в штурме Берлина.

Попытки нанесения контрударов во фланг наступающим танковым группам противника были традиционными для советской стратегии первых дней войны. Павлов здесь находился в менее выгодном положении, нежели его южный сосед – командующий Юго-Западным фронтом генерал Кирпонос. У последнего механизированных корпусов было просто больше, не в последнюю очередь ввиду их формирования до войны методом простого деления. Поэтому командование Юго-Западного фронта могло себе позволить бросать их в бой один за одним. Если увязал в немецкой пехоте 15-й мехкорпус, удача (пусть ограниченная) улыбалась 8-му мехкорпусу. На Западном фронте в Белоруссии, несмотря на необходимость противодействовать сразу двум танковым группам, боеспособных мехкорпусов было просто мало. Поэтому нелегкая задача воздействовать на фланг танковой группы досталась стрелковому корпусу. Первоначально собиравшийся в Лиде 21-й стрелковый корпус должен был взаимодействовать с группой Болдина и наступать из района Лиды на север и северо-восток. Даже потенциальные возможности такого контрудара были ограничены. Для руководства 21-м корпусом Павлов решил использовать управление 13-й армии. По планам одна должна была объединять ударную группировку фронта, идущую на Вислу. В реальности первым заданием армии стал контрудар пехотой.

Танки КВ-2, брошенные в Лиде. На снимке их просматривается четыре штуки. Они были направлены в 11-й мехкорпус, но не доехали доадресата

Лишь волею случая пехота дивизий корпуса генерала Борисова получила бронетехнику. С эшелона на станции Юратишки сгрузили 8 КВ. Из числа отходящих частей собрали более 10 Т-34 и 15 Т-26. Скорее всего, заблудшие «тридцатьчетверки» были из состава потерпевшей поражение под Алитусом 5-й танковой дивизии. Танки объединили в сводный батальон и передали в подчинение 24-й стрелковой дивизии. Командир дивизии К. Н. Галицкий вспоминал, что танковый батальон майора Егорова состоял из трех рот и имел 8 КВ, 15 Т-34 и 14 Т-26. Согласно отчету начальника оперативного отдела 21-го корпуса подполковника Г. Н. Регблата, им удалось собрать 8 танков КВ и 25 танкеток. Неясно, кто выступает в роли танкеток. Возможно, это танки Т-40 с 12,7-мм пулеметом. Так или иначе, всех их удалось обеспечить горючим и боеприпасами.

Контрудар был назначен на 26 июня. По иронии судьбы именно в этот день на Юго-Западном фронте 1-я танковая группа подверглась атакам сразу нескольких танковых дивизий разных мехкорпусов. Ничего подобного под Лидой с одним батальоном танков организовать было конечно же нельзя. Тем не менее некий ударный потенциал у лидской группировки советских войск все же был. Острие советского контрудара было направлено прямо в тыл XXXIX мотокорпусу Гота, наступающему на Минск от Вильнюса. При благоприятном стечении обстоятельств 21-й стрелковый корпус мог перехватить дороги в его тылу и вынудить немцев вести борьбу за их освобождение. Но даже скромные изначально возможности и планы были нарушены. Командир 24-й стрелковой дивизии генерал Галицкий вспоминал:

«С наблюдательного пункта мы хорошо видели расположение противника. Там было тихо. Но тишина в боевой обстановке обманчива. Трудно предугадать заранее, что замышляет враг. Светало. […] Ударная группа заканчивала подготовку к наступлению. Но планы наши были неожиданно нарушены. Около пяти часов утра мы услышали отдаленный лязг гусениц и ровное гудение моторов.

– Танки! Идут фашистские танки! – крикнул полковник В. В. Добронравов.

Гул нарастал. Из-за реки появились танки противника.

– Упредили, – подумал я»[375].

В бой с пехотинцами 21-го стрелкового корпуса вступил германский LVII корпус, наступавший от Меркине на восток. Это был второй моторизованный корпус 3-й танковой группы. Несмотря на то что ему не пришлось совершать бросок через Вильнюс, продвигался он сравнительно медленно, продираясь через плохие дороги и обходя взорванные мосты. В итоге он вышел в район севернее Лиды как раз вовремя, чтобы предотвратить советский контрудар. Дивизии Галицкого пришлось вести оборонительный бой. Однако контрудар все же состоялся. Нельзя сказать, что немцами этот выпад советской пехоты был расценен как булавочный укол. Отдел 1с (разведки) LVII корпуса немцев позднее писал о нем, как «об атаках крупных сил противника, поддержанных артиллерией и танками». Фактически немцам пришлось благодарить Провидение за удачное для них стечение обстоятельств. В журнале боевых действий 3-й танковой группы отмечалось: «Весьма благоприятным для защиты тылов трех наступающих на Минск танковых дивизий оказалось то обстоятельство, что 19-я тд у Сурвилиски сдержала наступление противника… Так на войне часто нежелательная изначально ситуация (отставание 19-й тд) невольно оказывает благоприятное воздействие на общее положение дел»[376].

В новых обстоятельствах 27 июня была взята пауза. Командованию 21-го корпуса не позавидуешь. Связь со штабом фронта и 13-й армии отсутствовала. Как складывается общая обстановка и каково место корпуса в этой обстановке, было непонятно. Снабжение частей было с трудом организовано с оставшихся не уничтоженными складов в районе Лиды. Но его было совершенно недостаточно, несмотря на полное использование запасов с этих складов. После первых выпадов советский корпус попал в поле зрения немецкой авиации, и она начала активно действовать по штабам и войскам на поле боя. Вечером 27 июня по Лиде был нанесен мощный удар бомбардировщиков, после которого немецкая 161-я пехотная дивизия пошла на его штурм. Через час с небольшим город был в руках немцев. Появление пехотной дивизии из состава 9-й армии существенно меняло соотношение сил в районе Лиды. Дивизия подошла к городу еще вечером 26 июня, а на следующий день заявила о себе его штурмом. Тем не менее 28 июня контрудар 21-го стрелкового корпуса был продолжен. Если называть вещи своими именами, то корпус не струсил и исправно выполнял последнюю поставленную командованием задачу.

В ходе контрудара 28 июня танкисты из группы Гота впервые встретились с тяжелыми танками КВ. Произошло это у местечка Сурвилиски к северо-востоку от Лиды. Новые танки стали тем тараном, который обеспечил хотя бы ограниченный успех очередного контрудара пехоты советского 21-го корпуса. Как писал в своем отчете вышеупомянутый подполковник Регблат, «появление танков КВ вызвало большой переполох и смятение в рядах фашистских стервятников и способствовало успешному продвижению вперед батальона и уничтожению танков противника»[377]. За счет этого дивизия Галицкого продвинулась на 8—10 км вперед. Однако с точки зрения противодействия окружению всего фронта это была капля в море.

Два танка КВ-2. На борту левой машины отчетливо видны следы попаданий снарядов

Командованием 3-й танковой группы очередной контрудар под Лидой был оценен как «массированные атаки». Немцы насчитали в рядах атакующих не 8, а всего четыре «тяжелейших» танка, хотя признали, что ни одного из них не подбили. В докладе штаба 19-й танковой дивизии указывалось: «Во время оборонительных боев 28.6.41 на участке 74-го сп неожиданно появились тяжелейшие русские танки, которые немедленно были взяты под обстрел 5-см противотанковыми орудиями с расстояния 1200 м. Наблюдение показало, что они не смогли добиться успеха. Находившиеся поблизости легкие полевые гаубицы также вступили в бой, но не смогли добиться успеха». Казалось бы, перед нами классическое описание встречи немцев с КВ или Т-34 в 1941 г. Однако неклассическим является финал этой истории. Стальной монстр не вернулся из боя с сотней лунок на броне. Неожиданно для самих немцев танк остановился. Как показал его осмотр немцами после боя, советский танк вышел из строя в результате технической неисправности (разгерметизация маслопровода). Жизнь часто оказывается прозаичнее рассказов о сотнях привезенных из боя попаданиях. По прилагавшемуся к немецкому докладу техническому описанию трофеем 19-й танковой дивизии стал КВ-2. Если бы он подошел на более близкую дистанцию, он мог бы быть подбит, как многие его собратья на разных участках советско-германского фронта. Всего, по немецким данным, в том бою им удалось подбить 18 танков, т. е. почти половину батальона майора Егорова. Советская заявка на выбивание 127 танков 19-й танковой дивизии представляется сильно преувеличенной.

Ознакомление противника с возможностями танков КВ стало лебединой песней 21-го стрелкового корпуса. Потери, невосполнимый расход боеприпасов заставили свернуть активные действия. В отчете отдела 1с (разведки) LVII корпуса есть красноречивая фраза относительно состояния 24-й стрелковой дивизии: «Согласно показаниям пленных, дивизия из-за нескольких безуспешных атак и сложностей со снабжением находится в процессе распада». Уже 28 июня командованием корпуса было принято решение начать отступление к старой государственной границе. Начало отступления было назначено на 20.00 того же дня. Поздно вечером неожиданно появилась радиосвязь со штабом фронта. Так как все шифровальные документы были уничтожены, переговоры велись открытым текстом. Скорее всего, их с большим интересом выслушала немецкая радиоразведка. Возражений относительно решения командования корпуса на отход у штаба фронта не возникло.

После захвата немцами Минска 28 июня сражение за город фактически закончилось победой немцев. Однако командование фронта пыталось еще как-то изменить ситуацию в свою пользу. Против прорыва к Минску Гота были брошены все силы, которые только можно было собрать. 29 июня, уже после оставления города, Павлов вновь отдает приказ 21-му стрелковому корпусу приказ на контрудар. Он гласил: «Ваша задача – ударом направлении Раков 35 км северо-западнее Минск уничтожить группировку противника в районе Раков». Но в сражении уже наступил момент, когда практически любые приказы были невыполнимы. Приказ на контрудар 21-му стрелковому корпусу не составил исключения. Корпус уже фактически находился в окружении.

Несмотря на метания относительно глубины смыкания «клещей» окружения и корректировки первоначального плана командованием группы армий «Центр», основная идея изменений не претерпела. «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» от 31 января 1941 г. требовала «уничтожения войск противника, находящихся между Белостоком и Минском». На практике это означало образование еще одного «котла», на этот раз «танкового»[378]. Прорывом к Минску танковой группы Гота задача окружения советских войск к западу от белорусской столицы была выполнена наполовину. Для полного замыкания кольца окружения к Минску оставалось выйти 2-й танковой группе Гудериана. Центром этого «котла» был город Новогрудок. Он и дал наименование этому окружению.

Иногда утверждается, что «котел» был замкнут уже с падением Минска 28 июня. Например, И. Стаднюк в романе «Война» писал: «Вчера вечером, 28 июня, Минск оказался в руках немцев. Не хотелось в это верить. Просто не укладывалось в сознании: за неделю войны враг проглотил в полосе Западного фронта обширную нашу территорию. Танковые группы немцев, пусть ценой огромных потерь, все-таки проломили себе дорогу к Минску со стороны Вильнюса и из района Бреста и окружили отчаянно сопротивлявшиеся войска 3, 10 и частично 13-й армий»[379]. В. А. Анфилов написал осторожнее: «В 17 часов 28 июня 12-я танковая дивизия 3-й танковой группы после упорного боя ворвалась в Минск, а на следующий день 39-й и 47-й моторизованные корпуса из групп Гота и Гудериана соединились»[380].

Однако датировка замыкания кольца окружения 28 и даже 29 июня не соответствует действительности. Такого не утверждает даже сам Гудериан, который в «Воспоминаниях солдата» даже дал положение соединений своей группы на 28 июня. Все они были еще довольно далеко от Минска. Причина этого в том, что в отличие от 3-й танковой группы Гота, двигавшейся практически в пустоте на стыке Западного и Северо-Западного фронтов, 2-я танковая группа Гудериана постоянно сталкивалась с подбрасываемыми ей навстречу резервами.

В течение 28 июня немецкой 17-й танковой дивизией были лишь атакованы позиции 108-й стрелковой дивизии 44-го корпуса, выставленного заслоном к западу от города. Продвижение немцев от Койданова к Минску в тот день составило всего 6 км. Итог дня вполне определенно подводит замечание в журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса: «Командир корпуса около 15.00 сел в Несвиже в «Шторьх» и вылетел в Койданов в расположение 17-й тд, где составил представление о тяжелых боях в полосе дивизии и высказал свое признание ее заслуг». Собственно танки этой дивизии 28 июня еще стояли без горючего в Несвиже, и быстрого прорыва без них через линию дотов ожидать не приходилось.

Именно в этот период сказалось изъятие из 2-й танковой группы 29-й моторизованной дивизии, отражающей под Зельвой попытки прорыва частей 10-й армии и 6-го мехкорпуса. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса за 29 июня имеется следующая запись: «Поскольку ожидается скорое взятие Минска XXXXVII танковым корпусом, а приказом танковой группы крупные силы корпуса (в первую очередь из состава 17-й тд) связаны на линии Мир – Койданов, командование корпуса просит высвободить, перебросить и вновь подчинить ему по меньшей мере крупные части 29-й пд, чтобы использовать главные силы 17-й и 18-й тд для наступления на Минск и далее на важную переправу через Березину у Борисова. 29-я пд должна прикрывать левый фланг корпуса фронтом на северо-запад»[381]. Фактически в распоряжении командира корпуса Лемельзена осталось одно соединение для удара на Минск – 18-я дивизия Неринга. Вторая дивизия должна была прикрывать фланги от возможных контратак. Последние могли последовать как изнутри намечающегося «котла», так с востока и юга за счет резервов Западного фронта. Попытки прорыва у Зельвы окруженных под Волковыском советских частей и соединений 29 июня были в самом разгаре. Поэтому ни о каком высвобождении моторизованной дивизии в этот день не было и речи. Даже если бы она была высвобождена, соединению требовалось пройти немалое расстояние до подступов к Минску. Все это существенно нарушало планы немцев по смыканию «клещей» и дальнейшему продвижению на восток.

Дальнейшее развитие событий в какой-то момент приобретает комический оттенок. К 16.00 29 июня 18-я танковая дивизия обходит открытый фланг 44-го стрелкового корпуса и выходит к высотам на подступах к Минску с юга. Здесь ее ждет первый сюрприз: мост через реку Свислочь оказывается взорванным, а переправы заминированы. Причем и то и другое оказывается делом рук немецких саперов из 20-й танковой дивизии группы Гота. Но сюрпризы дня на этом не заканчиваются. О произошедшем далее в журнале боевых действий XXXXVII корпуса имеется следующая запись: «При дальнейшем движении вспыхивает бой между 18-й и 20-й тд, поскольку на отправленный вечером 28 июня в 3-ю ТГр и принятый ею запрос о численности и местонахождении соединений 3-й ТГр в Минске на тот момент не было получено ответа»[382]. Вместо дружеского соединения двух танковых групп произошла перестрелка. Автору неизвестны другие примеры, когда окружающие группировки при замыкании кольца вступали друг с другом в перестрелку.

Встретив столь агрессивный прием со стороны товарищей по оружию из соседней танковой группы, командир 18-й танковой дивизии Неринг принял радикальное решение. Он решает повернуть вправо и обойти Минск по шоссе с юго-востока. Лемельзен поддержал решение своего подчиненного. Маневр, заметим, имел вполне очевидный подтекст: он выводил части дивизии Неринга на шоссе Минск – Москва, идущее на восток.

В этот момент должен был наступить звездный час 17-й танковой дивизии. Она могла снискать славу соединения, установившего контакт с 3-й танковой группой и замкнувшей новогрудский «котел». Поначалу к этому были все предпосылки. Немецкая танковая дивизия наконец сломила сопротивление растянутых по фронту полков 108-й дивизии и продолжила быстрое продвижение к Минску. Во второй половине дня 29 июня она вышла своими авангардами к юго-западной окраине города. Здесь около 18.00 дивизия неожиданно получает «стоп-приказ». Командование танковой группы предписывает прекратить наступление на Минск и занять для отражения неизбежных вражеских атак с северо-западного и западного направлений линию Столбцы – Минск (исключая последний). Непосредственно под Минском остается «окно» в построении немецких войск, да и сам фронт обороны от Столбцов до подступов к Минску слишком широк для одного соединения.

Можно было бы предположить, что для связки между двумя танковыми группами была использована 18-я танковая дивизия. Однако этого не происходит. Лемельзен настаивает, а Гудериан не возражает и дивизия Неринга… отправляется дальше на восток в направлении Борисова. Замыкания окружения и вообще каких-либо согласованных действий по построению силами соединений двух танковых групп заслона фронтом на запад под Минском 29 июня не происходит. Более того, и без того ослабленный изъятой из его состава 29-й мотодивизией XXXXVII корпус группы Гудериана лишается еще одной дивизии, торопливо брошенной на Борисов. Ситуацию нельзя назвать иначе как возмутительной. Такие маневры мог себе позволить Гот, у которого под Минском стояло сразу три танковых дивизии. Помимо этого, на северном фасе «котла» находился LVII корпус 3-й танковой группы. Положение группы Гота было крепким и стабильным, допускающим маневрирование в восточном направлении. О положении войск Гудериана этого сказать нельзя. Заметим, что именно 29 июня сам командующий группой армий фон Бок увещевал Гудериана заняться южным и юго-восточным фасами новогрудского «котла». В своем дневнике фон Бок писал:

«Я попросил его [Гудериана. – А.И.] отнестись к делу со всей серьезностью, так как русские, скорее всего, будут прорываться на юго-востоке – по той простой причине, что им уже дали по носу на северо-востоке и на востоке (в Лиде и Минске), а также потому, что в стратегическом отношении юго-восточное направление представляется наиболее выгодным».

Однако «быстрый Гейнц» остался глух к этим увещеваниям. К слову сказать, Борисовом было прямым текстом поручено заняться 3-й танковой группе. Фон Бок писал в своем дневнике еще 29 июня: «Мне пришлось еще раз напомнить Готу, что ему необходимо взять Борисов, так как его захват напрямую связан с выполнением главной миссии танковой группы». XXXIX корпус уже с утра этого дня готовился к броску на Борисов. Гудериан вмешивался в сферу ответственности соседней танковой группы, хотя в его собственных угодьях было не все благополучно.

Хотя наверх уже было доложено, что кольцо окружения замкнулось, Гот мог лишь с тихой яростью наблюдать за происходящим к югу от Минска хаосом. Как обычно, «глазами» командующего стала авиация. В журнале боевых действий 3-й танковой группы за 29 июня имеется следующая запись:

«17.00 – В соответствии с донесением воздушной разведки, противник еще отступает на юго-восток по дороге Минск – Смиловице (моторизованная колонна длиной 10 км). 2-я ТГр не выполнила свою задачу завершить кольцо окружения, соединившись с 3-й ТГр восточнее и южнее Минска»[383].

Заметим, советские части прорываются не отдельными группами и даже не с боем. Они спокойно отходят по дороге «моторизованной колонной» приличных размеров. Кто именно так отходил, сейчас сказать затруднительно. Возможно, это были тыловые части какого-то механизированного соединения Западного фронта. Вечером 29 июня в ЖБД группы Гота вновь отмечается: «Разрыв со 2-й ТГр южнее Минска все еще не был закрыт. Оборона 3-й ТГр могла, таким образом, оказаться бессмысленной». Помимо разрыва, сама по себе растяжка позиций одной танковой дивизии на широком фронте благоприятствовала прорыву и просачиванию окруженных советских частей.

Поскольку к увещеваниям со стороны фон Бока командующий 2-й танковой группы оказался глух, к нему обратились официально. 30 июня в 13.00 последовала телефонограмма из штаба группы армий в адрес Гудериана: «Главной задачей танковой группы остается обеспечение всеми средствами района между Минском и Слоним[ом], чтобы предотвратить там прорыв врага. Это задание стоит перед всеми другими»[384].

Более того, Гудериану приказывали в первую очередь заняться замыканием «котла» прямо из Берлина. В ЖБД 2-й танковой группы имеется запись:

«07.00 – Майор генштаба фон Белов, офицер связи 2-й ТГр с ОКХ, возвращается с совещания у главнокомандующего сухопутных войск и привозит следующие указания по продолжению операций:

1) Сначала уничтожение сил противника в котле, причем 2-я тгр должна удерживать отрезок юго-западнее Минска.

2) По приказу фюрера 2-я и 3-я ТГр после того, как их на фронте окружения сменит пехота, должны наступать на северо-восток для захвата высот северо-восточнее Смоленска»[385].

Отметим, что по решению Браухича дальнейшее продвижение вперед было возможно только после смены танковых групп на периметре «котла» пехотой.

Получив весь этот букет приказов и увещеваний, Гудериан прибыл в штаб Гота. Состоялось совещание, общий ход которого излагался в журнале боевых действий 3-й танковой группы следующим образом:

«15.00 – Командующие обсуждают положение в районе Минска и перспективы дальнейшего продвижения на восток и северо-восток. В качестве разграничительной линии между двумя танковыми группами была установлена линия Минск – Борисов – Демидов (населенные пункты – 2-ой ТГр). Встреча командующих позволила им обсудить ситуацию, но не обеспечила необходимую для действительного окружения противника встречу с войсками 2-й ТГр.

Разговор показал, что командование 2-й ТГр восприняло свою задачу по окружению противника не как указание занять оборону, и основной массой своих сил продолжила наступление на восток. Создается впечатление, что 2-я ТГр намеревалась решить сразу две задачи – окружение противника в Минске и дальнейшее наступление на восток. Возможно, имевшиеся в ее распоряжении значительные силы оправдывали такое решение, подобное которому командование 3-й ТГр отклонило. Тем не менее это решение привело к тому, что противник мог прорваться на юго-восток, а части 3-й ТГр будут оставаться на своих позициях до 7 июля в ожидании 4-й армии, частично взяв на себя участок 2-й ТГр»[386].

В мемуарах Гудериан позднее написал об этом совещании следующее: «С Готом я договорился о взаимодействии моей 18-й танковой дивизии с его правым флангом при наступлении на Борисов и при создании предмостного укрепления на р. Березина в этом районе»[387]. Если судить по журналу боевых действий 3-й танковой группы, шоссе Минск – Борисов было передано в полосу группы Гудериана приказом ГА «Центр». Соответственно, Готу ничего не оставалось, как молча отдать Борисов на откуп своему суетливому соседу. Никаких практических шагов по исправлению положения с обширными «окнами» в новогрудском «котле» Гудериан по итогам совещания не принял. 18-я танковая дивизия на всех парах шла к Борисову.

Позднее в воспоминаниях Гудериан перевернул все с ног на голову. Он написал: «Фельдмаршал фон Клюге хотел, в соответствии с официальным мнением Гитлера, закрепиться на фронте вокруг Белостока и выжидать, пока капитулируют русские, отказавшись от дальнейшего продвижения на восток. Гот и я не были согласны с этим мнением. Мы стремились пробиться своими танковыми силами на восток, как это указывалось в первоначальной, еще не потерявшей своей силы директиве, и достичь наших первых оперативных целей. Мы хотели (об этом уже говорилось) сковать силы противника у Белостока минимальным количеством танковых сил и предоставить ликвидацию окруженной группировки полевым армиям, которые следовали за нашими танковыми группами. Главное командование втайне надеялось, что командующие танковыми группами без приказа и даже вопреки приказу будут стремиться достигнуть первых оперативных целей наступления. В то же время оно не решалось дать указания командующим группами армий и командующим армиями, чтобы побудить их принять желанное решение»[388].

Тем самым бывший командующий 2-й танковой группой словно приобнимает на страницах воспоминаний Гота и приписывает ему не просто те же устремления, а те же действия. Как раз Гот дисциплинированно исполнял приказ об удержании западного фаса новогрудского «котла», хотя еще на этапе планирования операции против СССР стремился прорваться дальше на восток, к Витебску. Гудериан же напротив, прямые и недвусмысленные приказы командования попросту игнорировал. Тем самым «игра командой» попросту разваливалась.

Только 1 июля, пропустив неизвестное число советских «моторизованных колонн», 17-я танковая дивизия устанавливает контакт с находящимися в Минске немецкими частями. Дивизия восстанавливает разрушенный мост юго-западнее Минска (взорванный 20-й танковой дивизией еще 28 июня), разведывает и размечает путь движения через город.

Тем временем начались первые попытки прорыва из «котла». 21-й стрелковый корпус был самым крупным соединением, попавшим в «котел» к западу от Минска, в районе Новогрудка. После неудачи контрудара главной задачей корпуса стал прорыв к своим. Отходящие 37-я и 24-я стрелковые дивизии, 8-я противотанковая бригада вышли к реке Березино у местечка Бакшты ранним утром 29 июня. Обмелевшая летом речка не представляла трудностей для форсирования вброд пехотой, но для техники имелся всего один мост у села Бакшты. На переправе скопились крупные массы войск, представлявшие собой лакомую цель для авиации. С 5.00 утра до самого вечера скопление людей и техники подвергалось жестоким ударам с воздуха. Генерал Галицкий вспоминал: «…едва рассвело, как в воздухе появились «юнкерсы». Пикируя вдоль реки, они наносили бомбовые удары и буквально поливали пулеметно-пушечным огнем переправлявшиеся через Березину передовые подразделения. Немало бойцов было убито и ранено, разбиты и сожжены десятки автомашин и орудий. Мост был взорван несколькими прямыми попаданиями авиабомб»[389]. По рассказам прошедших этот ад, на переправе было уничтожено 2/3 матчасти. Часть техники все же удалось перетащить через реку по бродам на буксире тракторов и автомашин. Немало оставшихся в строю машин и орудий было переправлено в течение последующей ночи. Однако как организованное соединение, способное к активным действиям, 21-й стрелковый корпус свое существование прекратил. После переправы через Березино его части лишь более или менее организованно пробивались из окружения.

К сожалению, окружаемые к востоку от Минска советские части не обладали той полнотой данных о противнике, которой обладаем сегодня мы. Да что говорить: даже послевоенные исследования советского периода не давали адекватной картины происходившего. Поэтому выбор направления отхода для красных командиров был вещью в какой-то мере случайной. Те, кто выбирал в качестве маршрута прорыва северо-восточное направление, напарывались на прочную оборону 3-й танковой группы, давно и прочно занявшей свои позиции. Здесь шансы на успешный прорыв были минимальными.

В журнале боевых действий 3-й танковой группы 29 июня едва ли не с гордостью отмечалось: «Общая картина на 29 июня: противник в районе Минска в состоянии распада. Организованное сопротивление отсутствует. Отдельные ожесточенные контратаки, по большей части силами танков. Напротив фронта LVII АК противник строит оборонительные позиции. Наши дивизии в течение многих дней подвергались атакам с юга, востока, юго-востока и севера. Все атаки были отбиты, врагу нанесены тяжелые потери, ни одному русскому не удалось пройти через позиции танковой группы. Взято 20 000 пленных и перебежчиков (что касается последних, то 600 человек сдалось после огневого налета одной батареи реактивных минометов)»[390]. Советские «катюши» к тому моменту еще не появились на фронте. «Сталинскому органу» только еще предстояло приобрести свою славу. Немецкие реактивные минометы применялись с первого дня войны. Характерный для реактивной артиллерии воющий звук выстрела наверняка производил сильное впечатление. Поэтому последней фразе в приведенной цитате не стоит удивляться. Неудачи в попытках прорваться через немецкие заслоны, несомненно, приводили окружаемых бойцов и командиров в подавленное состояние.

Начальник штаба 21-го стрелкового корпуса генерал-майор Д. Е. 3акутный

Однако те, кто выбирал маршрут отхода через полосу действий 2-й танковой группы Гудериана, добивались лучшего результата. Остатки 21-го стрелкового корпуса отходили от переправы у Бакшты на юго-восток. У деревни Рубежевичи 24-я стрелковая дивизия попала в «огненный мешок», но сумела его прорвать. Движение двух дивизий и штаба корпуса застопорилось 3 июля только под Дзержинском, на рубеже Минского УРа, на оставленных 108-й стрелковой дивизией позициях. Теперь на них уже сидели немцы и встретили окруженцев пулеметным и артиллерийским огнем.

Командиры 21-го корпуса собрались на совещание. К тому моменту корпус возглавлял его начальник штаба генерал-майор Д. Е. Закутный. Личность эта, надо сказать, достаточно любопытная. В плен генерал Закутный попал уже позднее, в конце июля 1941 г. В плену он пошел на сотрудничество с немцами, стал одним из организаторов и руководителей Комитета освобождения народов России (КОНР). Сподвижник небезызвестного А. А. Власова. После войны был задержан американцами и передан СССР. 1 августа 1946 г. повешен во дворе Бутырской тюрьмы.

Однако 3 июля 1941 г. генерал Закутный был еще вполне лояльным командиром Красной Армии. Боеприпасы уже практически отсутствовали, и было решено уничтожить матчасть и прорываться небольшими группами. 24-я стрелковая дивизия составила два отряда, один численностью 1200 человек, другой – 500 человек. Командир дивизии генерал-майор Галицкий возглавил первый отряд. Прорыв небольшими отрядами через разреженное построение немецкой 17-й танковой дивизии прошел успешно. После 350 км перехода по лесам и болотам оба отряда вышли к своим 16 июля в районе Мозыря. Части 17-й и 37-й стрелковых дивизий выходили менее организованно, но тоже мелкими группами просочились к своим.

В районе к западу от Минска собралось множество разных частей. Сюда отошли части 8-й противотанковой бригады И. С. Стрельбицкого, в этот же район вышел И. В. Болдин. Также здесь оказался генерал Борисов, командир 21-го корпуса. Вскоре он погиб. После неудачной попытки прорваться в Минск (считалось, что его еще удерживает Красная Армия) собравшиеся к востоку от белорусской столицы окруженцы разбились на мелкие отряды и просачивались на юго-восток. Также в район к западу от Минска вышли со Щары части 3-й армии. 30 июня в расположение отрезанных прорывом Гота в Минск частей 44-го стрелкового корпуса на машинах приехали командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов с несколькими генералами и полковниками. Уже имевший опыт энергичного прорыва командарм-3 сразу же взял управление в свои руки. Командир 64-й стрелковой дивизии Иовлев вспоминал: «После обстоятельного обсуждения различных вариантов выхода из окружения генерал Кузнецов продиктовал, а начальник штаба 64-й стрелковой дивизии полковник Белышев записал приказ следующего содержания: «Под своим командованием объединяю две дивизии (64-ю, 108-ю) и мелкие разрозненные части. Всем прорываться на юг в районе станции Фаниполь, затем повернуть на юго-восток в общем направлении на Бобруйск, Гомель, где соединиться с частями Красной Армии. Выход начать в ночь с 1 на 2 июля». К тому моменту в дивизиях еще оставалась артиллерия. Прорыв прошел в целом успешно, были даже подбиты немецкие танки и захвачены пленные. Как нетрудно догадаться – из состава 17-й танковой дивизии. И Иовлев, и Кузнецов вышли к своим. Последний прошел всю войну, а в апреле 45-го командовал 3-й ударной армией, первой вышедшей к Рейхстагу.

Остатки 11-го механизированного корпуса Мостовенко вышли из Новогрудка в район Столбцов в ночь с 1 на 2 июля 1941 г. Отход «моторизованной колонной», как это происходило несколько дней назад под Минском, был уже нереален. Попытка прорваться с боем через заболоченную речку Уша у деревень Бол. Жуховичи, Будзевичи 2 июля была безуспешной. В этом бою, согласно докладу Мостовенко, погиб командир 29-й танковой дивизии полковник Студнев. Части 11-го мехкорпуса разбились на небольшие группы и далее просачивались через немецкие позиции и выходили к своим уже пешим порядком. Сам генерал Мостовенко вышел из окружения 14 июля 1941 г.

Мне приходится останавливаться в первую очередь на судьбах управлений соединениями, так как они хотя бы оставили письменные доклады о своих действиях. Однако по образу и подобию их прорывов выходили из окружения отдельные части и группы бойцов и командиров Красной Армии. См. выше описание попытки прорыва трех советских танков через Слоним, организованного их экипажами.

Однако не всем окруженным в районе Новогрудка частям удалось прорваться из «котла», пусть даже мелкими группами. Бои с окруженными советскими частями продолжались несколько дней. Причем немцам пришлось задействовать для борьбы с ними значительные силы, в том числе танки. 12-я танковая дивизия 3-й танковой группы надолго задержалась под Минском, несмотря на настойчивые просьбы Гота высвободить ее для дальнейших наступательных операций на витебском направлении. Более того, в журнале боевых действий группы Гота за 5 июля имеется запись «16.00 – По прямому приказу 4-й ТА 12-я тд и 53-й пп 14-й пд начинают наступление на запад для зачистки Новогрудского «котла». То есть даже спустя несколько дней после окончательного окружения советских войск борьба продолжалась.

Слова «бои за Белосток и Минск закончены» прозвучали в оперативном донесении группы армий «Центр» от 8 июля 1941 г. В нем также содержалась заявка на пленных и трофеи:

«Группа армий «Центр» вела бои с четырьмя русскими армиями, насчитывающими в своем составе около 32 стрелковых дивизий, 8 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад и 3 кавалерийских дивизии.

Из них были разгромлены:

22 стрелковых дивизии

7 танковых дивизий

6 мотомеханизированных бригад

3 кавалерийские дивизии.

Остальные соединения противника, которым удалось избежать окружения, ослаблены в своей боеспособности. Потери противника убитыми весьма велики.

Предварительные данные о пленных и трофеях до 8.7 составляют:

289 874 пленных, в их числе имеются командиры корпусов и дивизий

2385 захваченных или уничтоженных танка, в том числе тяжелые

1449 орудий

246 захваченных самолетов»[391].

Небезынтересно отметить, что общий итог по количеству взятых пленных существенно превосходит промежуточный итог по «котлу» в районе Белостока и Волковыска. Тогда, напомню, было заявлено о захвате 116 100 пленных. Вопрос с потерями будет еще обсуждаться подробнее ниже. Здесь же имеет смысл дать небольшую качественную оценку. Во-первых, из «пехотного котла» многим удалось прорваться в район к западу от Минска. Однако они израсходовали боеприпасы, горючее, потеряли технику. Поэтому не все из усталых и измученных длительными боями людей сумели прорваться через жидкое «сито», выставленное Гудерианом. Во-вторых, в районе Новогрудка попали под удар тыловые службы войск Западного фронта. В итоге боеспособность войск в окружении к западу от Минска была существенно снижена. Трудно было ожидать от них дерзких прорывов.

Одновременно бросается в глаза то, что количество захваченных орудий оказывается практически неизменным. В предварительном донесении цифра даже ниже, чем в донесении по Белостоку – Волковыску.

Орудия быстрее, чем танки, оказывались небоеспособными, без боеприпасов. Также запряжки и орудия на прицепе тягачей были куда уязвимей для ударов с воздуха. Все это привело к быстрому выбиванию артиллерии войск Западного фронта, ставшей трофеем наступающих немецких войск.

В донесении от 8 июля также подчеркивалось, что сообщенные данные являются предварительными и окончательные цифры, скорее всего, будут еще больше. Уже к 10 июля они действительно существенно выросли. Новые данные были заметно выше ранее доложенных величин:

«Захвачено пленных – 323 898

Захваченных и уничтоженных танков – 3332

Орудий – 1809

Захвачено 339 самолетов»[392].

Эта цифра также не стала окончательной. Позднее, уже в сентябрьском 1941 г. отчете штаба группы армий «Центр», были указаны в качестве итогов боев под Белостоком и Минском: 338 493 человек пленных, 3188 танков, 1830 орудий (включая противотанковые и зенитные) и 344 самолета[393]. Любопытно отметить, что количество захваченных и уничтоженных танков было откорректировано в сторону уменьшения, при некотором возрастании остальных цифр. В окончательном варианте также выросло число заявленных как уничтоженные соединений Красной Армии. Теперь утверждалось, что войсками группы армий «Центр» были уничтожены не 22, а 38 стрелковых дивизий, не 7, а 8 танковых дивизий.

Сравнение немецких данных с советскими вызывает если не оторопь, то сильное удивление. По горячим следам событий в середине июля 1941 г. в отделе укомплектования штаба Западного направления сделали оценочный расчет потерь в «котле». Для советского командования он был единым, минским. Был получен следующий результат:

Четыре стрелковых корпуса с корпусными частями (х3500)[394] – 14 000 человек;

Три мехкорпуса с корпусными частями и дивизиями (х30 000)[395] – 90 000 человек;

Один кавкорпус с корпусными частями и дивизиями (х13 000)[396] – 13 000 человек;

50 % воздушно-десантного корпуса (х8 000)[397] – 4000 чел.;

Десять стрелковых дивизий (х10 500)[398] – 105 000 человек.

Три бригады ПТО (х7000)[399] – 21 000 человек.

Четыре артполка РГК (х1400)[400] – 5600 человек.

Итого – 252 600 человек.

Разумеется, не все эти 250 с лишним тысяч человек были потеряны. В пояснениях к расчетам указывалось: «Из этого количества в данное время собрано и обращено на укомплектование 25–30 000 человек. Сбор людей продолжается»[401]. Учитывая, что отдельные группы выходили к своим в конце июля и даже начале августа, можно оценить число погибших или попавших в плен в Белостокско-Минском «котле» примерно в 200 тыс. человек в расчете на боевые войска.

Возникает законный вопрос: насколько корректны были расчеты и исходные данные для них? В качестве расчетных величин (10 500, 30 000) принималась ориентировочная численность соответствующих частей и соединений по штатам мирного времени. Здесь не было никакого лукавства. К началу войны соединения Западного особого военного округа действительно находились в статусе дивизий и корпусов мирного времени. При этом они не дотягивали до штата, действительно составлявшего примерно 10 500 человек. Так, 113-я стрелковая дивизия, по данным на 1 июня 1941 г., насчитывала 10 375 человек, 13-я стрелковая дивизия по данным на 25 мая 1941 г. – 9952 человека. При этом при проведении сборов приписного состава в мае – июне 1941 г. ни одна из перечисленных выше стрелковых дивизий не пополнялась. Так что 10 500 человек – это даже слегка завышенная оценка. Не обошлось, правда, без заниженных оценок. Реальная численность 6-го кавкорпуса на 1 июня 1941 г. составляла все же не 13 000 ровно, а чуть больше – 13 583 человека.

В целом, конечно, расчеты отдела укомплектования Западного направления нельзя назвать безупречными. В них, например, не учтены попавшие в окружение непосредственно под Минском части 44-го стрелкового корпуса. Также не учитываются тыловые подразделения и части боевого обеспечения Западного фронта, оказавшиеся в окружении вместе с перечисленными стрелковыми и механизированными корпусами. Конечно, ввиду специфики ситуации, когда округ вступил в бой неотмобилизованным, тыловые части составляли меньшую часть его численности. Сокращение численности армии мирного времени достигается не в последнюю очередь содержанием в уменьшенном составе тылов и частей боевого обеспечения. Поэтому с попадавшими уже в ходе войны в «котлы» армиями и даже фронтами сравнивать будет некорректно.

Можно попробовать восполнить этот пробел в расчетах отдела укомплектования Западного направления. Согласно одному из последних предвоенных донесений, Западный особый военный округ насчитывал 413 тыс. человек. 24 стрелковых дивизии насчитывали 254 тыс. человек. Кавкорпус насчитывал почти 14 тыс. человек, танковые войска – 82 тыс. человек, артиллерия – 38 тыс. человек. Итого на части боевого обеспечения остается около 25 тыс. человек или 6 % общей численности. Если принять это соотношение, то можно принять в качестве расчетной численности попавших в окружение войск цифру 270 тыс. человек.

Так или иначе, разница в названных сторонами цифрах огромная. Даже если предположить, что указанные окруженные части целиком попали в плен, почти 340 тыс. получить сложно. Незадолго до войны, в апреле 1941 г., весь Западный особый военный округ, включая войска связи, ПВО и железнодорожные войска, насчитывал всего 413 160 человек[402]. Согласно известному статистическому справочнику «Боевой и численный состав Вооруженных Сил СССР», численность войск Западного фронта к началу войны составляла 671 165 человек, в том числе 71 715 человек, призванных на сборы[403]. Не совсем понятна, правда, структура этой цифры, т. е. что именно в нее включили составители справочника.

В любом случае в окружение попал отнюдь не весь фронт в полном составе. Многие соединения оказались вне «котла», в окружение попала лишь половина имевшихся к началу войны стрелковых дивизий (даже с учетом двух дивизий 44 ск под Минском). Темпы захвата пленных также были довольно скромными. До 2 июля 3-я танковая группа под Минском берет 20 тыс. пленных. 1 июля 17-я танковая дивизия отчиталась всего о 1200 пленных. На следующий день картина не изменяется. 5-й пулеметный батальон берет ночью и рано утром 2 июля 2000 пленных, части 63-го мотопехотного полка северо-восточнее Койданова – 1500 пленных, столько же пленных собирает полк «Великая Германия». Кроме того, сами немцы неоднократно подчеркивали, что потери советских войск убитыми были исключительно велики. Одним словом, даже 150–200 тыс. пленных в «котле» под Белостоком и Новогрудком представляются предельной величиной, не говоря уж о 338 тыс. человек.

Однако у всей этой весьма странной и запутанной истории есть одно объяснение. Оно прочитывается из дневника командующего группой армий «Центр» фон Бока. 2 июля Гальдер докладывал Гитлеру состояние дел на востоке и, в частности, освещал ситуацию в районе Минска. Начальник германского Генерального штаба бодро сообщил, что в результате достигнутого ГА «Центр» успеха противнику не удастся создать на этом участке организованного фронта. Фюрер отнесся к этому заявлению скептически и задал сакраментальный вопрос: «Где, в таком случае, пленные?» Фон Боку пришлось оправдываться, что 100 000 человек пленных, взятых в «котле» у Белостока и Волковыска, это тоже неплохо. Буквально через несколько дней, подобно фокуснику, извлекающему кролика из шляпы, командование группы армий «Центр» докладывает почти о 290 тыс. пленных. Вскоре эта цифра зашкаливает за 300 тыс. человек. Нам словно говорят: «Фюрер хотел пленных? Получите и распишитесь!» Могли быть, конечно, более простые причины нестыковки советских и немецких данных: гримасы двойного подсчета, интерпретация как «пленных» военнообязанных и т. п. Так или иначе, завышение числа пленных в докладах «наверх» не является чем-то исключительным для обеих сторон в той войне. Даже в одном из донесений группы армий «Центр» позднее было сказано: «…иногда бывает неизбежен двойной подсчет пехотными и танковыми соединениями».

Вопрос о потерях немецких войск в сражении на окружение под Минском и Белостоком пока остается открытым. Имеются только отрывочные данные о потерях соединений и объединений группы армий «Центр». Согласно журналу боевых действий 3-й танковой группы, она потеряла «убитыми – 48 офицеров и 387 солдат, ранеными – 75 офицеров и 1111 солдат, пропали без вести 2 офицера и 146 солдат».

Также в оперативной сводке группы армий «Центр» за 2 июля было сказано следующее:

«О собственных потерях имеются частичные данные от 4-й и 9-й армий и 3-й танковой группы.

Имеется:

Убитых – 221 офицер, 2655 унтер-офицеров и рядовых;

Раненых – 389 офицеров, 7125 унтер-офицеров и рядовых;

Пропало без вести – 20 офицеров, 945 унтер-офицеров и рядовых»[404].

Следует отметить, что это именно потери армий, без учета подчиненных непосредственно группе армий частей и соединений.

Полных данных о потерях 2-й танковой группы за указанный период не имеется, однако есть данные о потерях XXXXVII танкового корпуса: «Потери с начала кампании и до 2.7.41: 17-я тд – 41 офицер и 612 нижних чинов – 4,1 %. 18-я тд – 73 офицера и 1273 нижних чина – 8,4 %. 29-я пд – 56 офицеров, 970 нижних чинов – 7,1 %»[405]. Следует заметить, что потери 18-й танковой дивизии Неринга являются едва ли не рекордными среди всех танковых дивизий, участвовавших в приграничном сражении июня 1941 г. Так, в Дубненских боях даже больше всех пострадавшая 11-я танковая дивизия потеряла лишь несколько больше 1 тыс. человек. Так или иначе, корпус Лемельзена прибавляет к общим потерям группы армий сразу 3 тыс. человек. Потери остальных корпусов группы Гудериана вряд ли были такими же тяжелыми. Их можно оценить в 1–2 тыс. человек, учитывая, что XXXXVI моторизованный корпус был введен в бой только 28 июня.

Таким образом, 10 дней боев обошлись группе армий «Центр» примерно в 15–16 тыс. человек. Если пользоваться данными из дневника Гальдера, то потери ГА «Центр» в приграничном сражении составили примерно треть от общих потерь германской армии на Восточном фронте. В любом случае, ввиду характера сражения потери немцев были, к сожалению, существенно ниже, чем потери советских войск. Численное превосходство и упреждение в развертывании делали свое черное дело.

4 июля 1941 г. командующий фронтом Д. Г. Павлов был арестован в Довске. Вместе с ним были арестованы начальник штаба фронта В. Е. Климовских и начальник артиллерии Клич. Позднее были арестованы командующий 4-й армией А. А. Коробков, командир 9-й авиадивизии генерал-майор С. А. Черных, командир 42-й стрелковой дивизии И. С. Лазаренко, командир 14-го мехкорпуса С. И. Оборин, генерал-майор войск связи А. Т. Григорьев.

В адрес Жукова, Берии и Маленкова из 3-го Управления НКО СССР 8 июля 1941 г. был направлен любопытный документ о положении на Западном фронте. В нем говорилось следующее:

«23 июня он [Коробков. – А.И.] вместе со своим штабом уехал в Пинск, где областному военкому майору Емельянову сказал, что «нас окружают войска противника», и, не отдав никаких приказаний о подготовке частей к бою, уехал в Минск. Майор Емельянов, как начальник Пинского гарнизона […] приказал начальнику окружного склада № 847, воентехнику 1-го ранга Разумовскому взорвать склад. Это приказание Разумовский выполнил 24 июня. Взрывом склада уничтожено около 300–400 вагонов артснарядов разных калибров, винтовочных патронов и других боеприпасов, в то время как части 4-й армии, находившиеся за 70 км от Пинска, оставались без боеприпасов. Взрыв склада осложнил военные операции частей Красной Армии, действовавших на фронте».

Структурная схема 4 тд, нарисованная ее командиром генералом Потатурчевым в немецком плену

Этот доклад был сразу же испещрен предложениями арестовать Коробкова, что и было вскорости сделано. Генерала вызвали в штаб Западного фронта и сразу же взяли под стражу. Маленков написал в своей резолюции: «Арестовать после замены Коробкова Рокоссовским». Однако дожидаться замены не стали, рекомендованное Маленковым назначение состоялось только 11 июля. С Юго-Западного фронта действительно был вызван командир 9-го мехкорпуса К. К. Рокоссовский. В этот период как раз начинался процесс расформирования мехкорпусов и преобразование их в армейские управления. Впрочем, к моменту приезда Рокоссовского обстановка изменилась, и командующим 4-й армии он так и не стал. Обязанности командующего довольно долго исполнял начальник штаба 4-й армии Л. М. Сандалов.

Что интересно, в ходе следствия фамилия Сандалов звучала неоднократно. Бывший комфронта Павлов на допросе называл его в одном ряду с Коробковым. Причем контекст был самый что ни на есть негативный: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова…» Можно было бы предположить, что бывший комфронта оговаривал уже арестованных командиров. Однако уже на первом допросе 7 июля Павлов прямо сказал: «Потеря управления штабом 4-й армии Коробковым и Сандаловым своими частями способствовала быстрому продвижению противника в бобруйском направлении». В этот день Коробков еще не был арестован, решение об аресте последовало днем позже. Тем не менее Сандалов не был даже отстранен от командования или сослан во внутренний округ. Более того, он последовательно занимал должность начальника штаба ряда армий на ключевом московском направлении, прошел всю войну. Также Павлов упомянул о невыполнении его приказа командующим 10-й армии Голубевым. Но для последнего эта фраза экс-комфронта также осталась без каких-либо последствий.

Существует версия, что аресты генералов производились по разнарядке. То есть якобы было решено расстрелять комфронта, одного командующего армией, одного-двух командиров корпусов и двух-трех комдивов. Согласно этой версии Коробков был единственным командующим армией Западного фронта, оставшимся вне «котла». В начале июля Голубев и Кузнецов еще выходили из окружения. Нельзя отрицать определенную убедительность этой версии. Однако есть несколько фактов, противоречащих ей. Ничто не мешало дождаться возвращения двух оставшихся командармов. Большой спешки с второстепенными фигурантами не было. Комкора Оборина осудили только в середине августа 1941 г. Имелись также прецеденты заочного осуждения. Более того, командарма Качалова осудили заочно как перешедшего к немцам, а в действительности же он погиб в бою. Судьба генерала выяснилась только после войны.

История с Сандаловым также противоречит версии «разнарядки». Если уж арестовывать по разнарядке, то командующего вместе с его начальником штаба. Павлова арестовали вместе с Климовских, что мешало арестовать по той же разнарядке Коробкова вместе с Сандаловым? Более убедительной представляется версия о том, что арестовали тех, на кого был «компромат» той или иной степени весомости. История с оставлением Гродно и взрывом складов там не получила развития в докладах наверх. Хотя в одном из приказов верховного командования преждевременный подрыв гродненских складов упоминается. Кроме того, оставление города в непосредственной близости от противника неравноценно взрыву склада в Пинске, в стороне от направления главного удара противника. Поэтому командарм-3 В. И. Кузнецов получил возможность закончить войну в Берлине.

Интересно отметить, что обвинение в заговоре в конечном счете было снято. В окончательной версии обвинения было написано, что арестованные генералы «проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками». На следствии версия заговора присутствовала, но она не получила развития. Это также противоречит версии об арестах по разнарядке. Если уж арестовывали по разнарядке, то и осуждать должны были по разнарядке, используя стандартные формулировки 1937 г.

В сущности, генерал Павлов стал мальчиком для битья. С одной стороны, высшему руководству страны требовалось публичное наказание виновных (или хотя бы «виновных») за казавшийся первым и единственным провал. С другой стороны, был нужен прецедент наказания за военную неудачу, который мог всю войну висеть дамокловым мечом над всем генералитетом.

Цепочка наказаний за события лета 41-го не закончилась судом над Коробковым и Черных. Попавший в плен командир 4-й танковой дивизии Потатурчев был освобожден из него в 1945 г., но в ходе спецпроверки арестован органами НКВД. Подробности следствия на данный момент неизвестны. Более того, считается, что следственные материалы по делу Потатурчева уничтожены. Однако сохранились материалы допросов генерала немцами в плену. Он давал довольно подробные показания относительно организационной структуры своей дивизии, даже рисовал схемы ее организации. Фактически он дал исчерпывающие сведения о составных частях и вооружении танковой дивизии образца весны 1941 г. Разглашение совершенно секретных сведений, разумеется, неблагоприятно сказалось на результатах спецпроверки НКВД в 1945 г. Что интересно, сами допрашивавшие генерала немцы довольно жестко высказались о его пространных показаниях: «Он [Потатурчев] охотно дает данные о своей дивизии, ее структуре и боевом применении, даже о тактических основах действий русских танковых сил. Ему, по-видимому, совершенно не приходит в голову, что тем самым он, с нашей точки зрения, нарушает священнейший долг офицера. У него отсутствует сознание национальной чести и долга, которое является у нас само собой разумеющимся. Здесь показывает себя отсутствие завершенного воспитания и образования».

Надо сказать, что Потатурчев был в таком поведении не одинок. В отчете отдела 1с (разведки) штаба LVII моторизованного корпуса имеются такие слова: «У всех взятых до сих пор пленных можно установить одно и то же: солдаты очень охотно рассказывают о своих войсках, если информация им известна. От рассказов отказываются только политкомиссары, в то время как даже офицеры, порой самостоятельно, выдают военные данные. У всех пленных велик страх перед жестоким обращением со стороны немцев, о котором им говорили». Именно в этом, скорее всего, следует искать причины не всегда успешного прохождения проверок в НКВД бывшими военнопленными.

Так или иначе, сам по себе арест Потатурчева и его многомесячное содержание в тюрьме имели под собой весьма веские основания. Резкие высказывания в адрес НКВД и существовавших в СССР порядков лишь усугубили ситуацию. В июле 1947 г. Потатурчев умер в тюрьме, поставив тем самым точку в истории наказаний командного состава Западного фронта.

Уже в ходе поверхностного анализа событий в Белоруссии в июне и в первые дни июля 1941 г. в глаза бросается одна деталь. Разнообразные «котлы» 1941–1942 гг. всегда собирали обильный урожай пленных из рядов высшего командного состава Красной Армии. В уманском «котле» это командующие 6-й и 12-й армиями генералы Музыченко и Понеделин. В киевском «котле» это командующий 5-й армией Потапов. В мелитопольском «котле» погиб командарм-18 Смирнов. Под Вязьмой попали в плен командарм-19 генерал Лукин, командарм-20 генерал Ершаков, командарм-32 Вишневский, погиб командарм-24 генерал Ракутин. Под Харьковом в мае 1942 г. погибли сразу несколько прославленных генералов, включая вырвавшегося из киевского «котла» Костенко. Помимо него, погибли командующий 6-й армией генерал Городнянский, командующий 57-й армией Подлас, командующий армейской группой Бобкин. При окружении 2-й ударной армии под Любанью в плен попал небезызвестный генерал Власов. В случае с белостокским и минским «котлами» это правило не работает. Управления 3-й и 10-й армий благополучно избежали и плена и гибели. При этом дело обошлось без вывоза командующих самолетами. Более того, некоторые попавшие в плен генералы, командовавшие соединениями 3-й и 10-й армий, попали в плен уже много позднее описываемых событий. Например, командир 4-й танковой дивизии Потатурчев попал в плен уже в гражданской одежде аж в августе 1941 г. Из неплотного «котла» под Минском ему удалось ускользнуть. То же можно сказать о командире 21-го стрелкового корпуса генерале Закутном. Уже одно это заставляет задуматься.

Командующий 2-й танковой группы Гейнц Гудериан в штабе 3-й тд. Слева – командир 3 тд Вальтер Модель, будущий фельдмаршал и «гений обороны»

При внимательном изучении событий в полосе группы армий «Центр» не оставляет чувство, что немецкое командование сделало все, чтобы окружение войск 3-й и 10-й армии не состоялось. Гудериан, фактически игнорируя приказы сверху, рвался на восток, оставив под Минском слабое прикрытие. Более того, именно кто-то из его непосредственных подчиненных умудрился утратить карту, заставившую советское командование бросать все и прорываться. Верховное командование заставило фон Бока повернуть в тыл Западного фронта пехотные дивизии, стремясь образовать «малый котел» под Белостоком. Побочным эффектом этого было снижение плотности заслона под Минском. Если бы не сложные условия местности, вставшие на пути отходящих 3-й и 10-й армий болота, у них был бы неплохой шанс прорваться. Если же рассматривать ситуацию с точки зрения немцев, то пропуск значительной части окруженных войск в район Новогрудка из «бутылочного горла» трудно назвать успехом.

Истребитель Bfl09F-2 эскадры JG51 на полевом аэродроме

Шутки шутками, а выдвижение немецким командованием против прорывающейся 10-й армии и остатков 6-го мехкорпуса одного армейского корпуса за другим оставляет весьма странное впечатление. В операции на окружение в Белоруссии нет изящества и лихости, которую обычно приписывают германской военной школе. В сущности, успех был достигнут немцами в первую очередь за счет подавляющего превосходства в силах, а не за счет их продуманного использования. Напротив, командование окруженных армий достаточно хорошо держало войска в руках и энергично принимало меры к прорыву. Несмотря на изначально слабые силы, имевшиеся в его распоряжении.

Обломки сбитого бомбардировщика СБ-2

Может возникнуть закономерный вопрос: а стоило ли вообще немцам заботиться о плотном окружении советских войск под Минском? 29 июня фон Бок с досадой писал в своем дневнике:

«Это не работа, а какое-то дьявольское наваждение! Если мы задействуем для этого в районе Минска танки ударных групп, они будут скованы там до тех пор, пока не будет ликвидирован весь Белостокско-Минский «котел». А я хочу как можно быстрее выйти к Днепру или, по крайней мере, захватить мосты через Березину – чтобы не драться за эти мосты позже. Так что придется заниматься этим сейчас. Надо было замыкать кольцо окружения не у Зельвы и Минска, а на Березине!»

Перед нами новый виток метаний относительно глубины «клещей» окружения. Половинчатая политика, когда одна танковая группа рвалась вперед, а вторая стояла стеной на западном фасе «котла», только вредила дальнейшему развитию операций. Оптимальным было бы единообразие: или все идут вперед, или все стоят стеной. Собственно, такая политика («все стоят стеной») вовсе не мешала захватить переправу у Борисова. Только это можно было сделать одной из дивизий 3-й танковой группы. Разумеется, сами по себе метания командования группы армий «Центр» были в первую очередь следствием осознания скудости добычи в Белостокском выступе. Сколько бы потом ни заявлялось сотен тысяч пленных в итоговых сводках.

Важную роль в разгроме войск Западного фронта сыграла немецкая авиация. Отходящие колонны были лакомой целью для бомбардировщиков. К слову сказать, то же самое наблюдалось летом 1944 г., во время проведения операции «Багратион». Многие взятые в плен немецкие генералы говорили о том, что судьбу группы армий «Центр» предопределил разгром отступающих дивизий с воздуха советской авиацией. Также авиация всегда оказывалась самым маневренным резервом. Она активно использовалась под Зельвой и Деречиным в критический момент прорыва «55-тонных танков», у плацдарма Кароле и в других точках.

Подводя итог вышесказанному, можно сказать следующее. «Котлы» под Минском и Белостоком (Волковыском), конечно, не могут быть поводом для гордости. Как, впрочем, и любое поражение. Однако они должны остаться в памяти как пример организованного, упорного и во многих аспектах профессионально организованного сопротивления горстки соединений мирного времени превосходящей их по численности группировке противника. Шансов на выживание у двух советских армий практически не было. Они лишь максимально дорого продали свою жизнь и выиграли время на организацию сопротивления на рубеже Западной Двины и Днепра.

Киевский особый военный округ (КОВО) перед войной был своего рода кузницей кадров для высшего руководства Красной Армии. Руководивший войсками округа в 1938–1939 гг. С. К. Тимошенко стал народным комиссаром обороны СССР, сменивший его на этом посту Г. К. Жуков – начальником Генерального штаба. Н. Ф. Ватутин, начальник штаба округа в 1938–1940 гг., стал первым заместителем начальника Генерального штаба Красной Армии. Естественно, ушедшие на повышение генералы не забывали свой округ, и КОВО был в своем роде элитным. Одновременно он становился операционным центром, получая главные роли в советских планах войны.

В записке об основах развертывания войск, датированной сентябрем 1940 г., задачи Юго-Западного фронта в первой операции обрисованы следующим образом: «Во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в общем направлении на Кельце, Краков и выйти на р. Пилица и верхнее течение р. Одер». Детализировался этот план в так называемой записке начальника штаба KOBO М. А. Пуркаева декабря 1940 г.: «Ближайшая стратегическая задача – разгром, во взаимодействии с 4-й армией Западного фронта, вооруженных сил Германии в районах Люблин, Томашув, Кельце, Радом и Жешув, Ясло, Краков и выход на 30-й день операции на фронт р. Пилица, Петроков, Оппельн, Нейштадт, отрезая Германию от ее южных союзников. Одновременно прочно обеспечить госграницу с Венгрией и Румынией. Ближайшая задача – во взаимодействии с 4-й армией Западного фронта окружить и уничтожить противника восточнее р. Висла и на 10-й день операции выйти на р. Висла и развивать наступление в направлениях: на Кельце, Петроков и на Краков». Реализация этого плана была возможна в случае резкого усиления КОВО за счет переброски войск из Одесского, Северо-Кавказского, Харьковского и Московского военных округов, и мобилизации Киевского особого округа с изъятием транспорта и лошадей из народного хозяйства.

Все еще живы… Бойцы и командиры 16-го полка 87-й стрелковой дивизии на сборах в учебных лагерях незадолго до войны

На период мобилизации и сосредоточения войск должны были действовать планы прикрытия, предписывавшие: «Упорной обороной укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа». Нужно отметить, что в отличие от плана прикрытия ЗапОВО, расположившего сильнейшее соединение округа, 6-й механизированный корпус, в районе Белостока с целью маневра по радиальным направлениям в Белостокском выступе, штаб КОБО подошел к подготовке плана прикрытия достаточно формально. Ни одно из механизированных соединений округа высокой комплектности не было выдвинуто в полосу 5-й армии. И 4-й, и 8-й, и 15-й, и 16-й механизированные корпуса были скучены в области вокруг Львова, отделенной от полосы 5-й армии болотистой местностью.

Истребитель МиГ-3 на полевом аэродроме. «Миги» к началу войны были самым массовым истребителем нового типа

В дальнейшем это создало определенные трудности в нанесении контрударов во фланг танковому клину немцев, командиры 8-го, 15-го мехкорпусов жаловались на неблагоприятные условия местности на направлениях контрударов из района Львова на север. Также в план прикрытия была заложена мина замедленного действия в лице 3-й кавалерийской дивизии, получившей по плану прикрытия участок обороны на стыке Рава-Русского и Струмиловского УРов. На третий день мобилизации ее должна была сменить 159-я стрелковая дивизия, чего в реальности, как нетрудно догадаться, не произошло. Именно в полосе 3-й кавдивизии на завершающей фазе дубненских боев прорвался немецкий XIV моторизованный корпус. Одним словом, к разработке плана прикрытия командование округа подошло крайне формально, видимо, рассчитывая на вялый и бесцветный начальный период войны.

Пикирующий бомбардировщик Ар-2 на аэродроме. Самолет представлял собой глубокую модернизацию бомбардировщика СБ

Мехкорпуса. Главным героем разыгравшегося в первую неделю войны сражения были механизированные корпуса. Июнь 1941 г. танковые войска округа встретили в состоянии разброда и шатания. У стрелковых корпусов были отняты танки непосредственной поддержки, корпуса формирования 1940 г. были раздерганы на части. Если мы сравним не брутто-числен-ность танков КОВО и 1-й танковой группы, а число пригодных к использованию инструментов ведения войны, танковых и моторизованных дивизий, то картина получится далекой от страшного перевеса РККА «в танках». В Киевском особом военном округе имеется шесть соединений, которые можно использовать как самостоятельные. Это 8-я танковая и 81-я моторизованная дивизии 4-го механизированного корпуса, 10-я танковая дивизия 15-го механизированного корпуса, 12-я танковая и 7-я моторизованная дивизии 8-го механизированного корпуса, 15-я танковая дивизия 16-го механизированного корпуса. Только эти соединения были хотя бы теоретически эквивалентны немецким танковым дивизиям, были способны выполнять маневры, полагающиеся подвижному соединению. Остальные не имели для этого достаточного количества автомашин. Итого четыре танковых и две моторизованных дивизии. Это вполне сравнимо с числом подвижных соединений 1-й танковой группы, состоявшей из пяти танковых – 9, 11, 13, 14 и 16-й, трех моторизованных дивизий – 16-й, 25-й и моторизованная дивизия СС «Викинг». В качестве S моторизованной дивизии можно посчитать моторизованную пехотную бригаду СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Если мы сравним не количество танков противоборствующих сторон, а организационные структуры, то количество самостоятельных механизированных соединений КОВО и 1-й танковой группы вполне соразмерны друг другу.

Командующий 5-й армией генерал-майор танковых войск М. И. Потапов. В сентябре 1941 г. он попадет в плен в киевском «котле» и вернется только в 1945 г.

Авиация. Военно-воздушные силы Киевского особого военного округа к началу войны состояли из одиннадцати смешанных авиадивизий, включавших:

24 истребительных авиаполка – 1166 самолетов (159 МиГ-3, 64 Як-1, 450 И-16, 493 И-153);

15 бомбардировочных авиаполков – 587 самолетов (68 Пе-2, 23 Ар-2, 49 Як-2-4, 214 СБ, 114 Су-2 и 119 ДБ-ЗФ);

5 штурмовых авиаполков – 197 самолетов (81 Pi-153, 111 И-15бис, 5 Ил-2).

Командир 8-го механизированного корпуса генерал-лейтенант Д. И. Рябышев

Кроме того, непосредственно штабу ВВС округа подчинялись 2 разведывательных полка – 53 самолета (31 Як-4, 22 СБ).

Всего, таким образом, авиация округа насчитывала 2003 самолета. Хорошо видно, что парк авиации был довольно разношерстным. Он включал как безнадежно устаревшие машины, так и самолеты новейших типов. Штурмовая авиация вооружалась списываемыми из истребительных полков бипланами И-153 и И-15бис. Штурмовиков специальной постройки было очень мало, и их попросту не успели освоить.

Командирами авиадивизий и авиаполков ВВС ЮЗФ зима 1940/41 г. очень слабо была использована для проведения боевой подготовки с полетами. В результате молодые летчики в своем подавляющем большинстве летали мало и введены в строй не были. Достаточно короткий период напряженной летной работы в мае – июне 1941 г. не обеспечил их подготовки к боевым действиям.

При перевооружении частей ВВС КОВО на новые самолеты некоторые старые, хорошо сколоченные авиаполки (52-й ББАП, 48-й ББАП и др.) к началу боевых действий не имели необходимого количества самолетов новых типов, а старая матчасть была взята для новых формирований. На практике это выражалось в следующем. 48-й бомбардировочный авиаполк имел 42 самолета (34 Пе-2 и 8 СБ) на 67 пилотов, 52-й – 36 самолетов (15 Пе-2 и 21 СБ) на 60 пилотов, 86-й – 44 самолета (9 Пе-2 и 35 СБ) на 66 пилотов. При этом в период, непосредственно предшествовавший войне, новыми самолетами экипажи перевооружавшихся полков полностью не овладели. В результате боеспособность изначально хорошо слетанных полков была пониженной. В свою очередь, их старые самолеты попали в руки молодых пилотов формируемых полков, не имевших достаточной подготовки.

Гораздо худшей была ситуация с системой базирования авиации округа. В связи с развернувшимся в 1941 г. на аэродромах ВВС КОВО строительства взлетно-посадочных полос значительная часть аэродромов приграничной полосы была на 22 июня непригодна для производства полетов. Летные части запасных аэродромов не имели и вынуждены были оставаться на ранее занимаемых аэродромах даже под угрозой их атаки противником.

Одним из самых масштабных проектов военного строительства 1940–1941 гг. было сооружение на новой границе укреплений, получивших неофициальное наименование «линия Молотова» (см. таблицу). Летом 1940 г. была заложена система УРов, по количеству сооружений не уступающая «линии Мажино». По плану «линия Молотова» должна была состоять из 5807 сооружений. Для сравнения, «линия Мажино» – это около 5600 сооружений, а «линия Сталина» – 3817 сооружений, из которых было построено 3279. Причем на новой границе строились более совершенные укрепления с казематами Ле Бурже фланкирующего огня, почти половина из которых должны были стать артиллерийскими. Да и боевые характеристики самих сооружений были несравнимо выше. Укрепления «линии Сталина» по сравнению с дотами «линии Молотова» были словно Т-26 рядом с Т-34.

Укрепленные районы «линии Молотова» на территории КОВО.

* Отдельный пулеметно-артиллерийский батальон.

** В Ковельском УРе была оборудована только полоса обеспечения (предполье), проходившая вдоль государственной границы и состоявшая из 14 батальонных районов и одного отдельного ротного опорного пункта.

Однако всем этим амбициозным замыслам суждено было сбыться лишь частично. Успели построить около четверти сооружений, а построенные не получили линий связи, не были замаскированы и обсыпаны землей. В сравнении с другими участками «линии Молотова» УРы на территории КОВО были в наибольшей готовности как по числу боеспособных сооружений, так и по общему проценту готовности. Большинство УРов КОВО оказалось в полосе немецкого наступления и оказали определенное влияние на развитие событий в первые дни войны.

До начала июня политическая обстановка не давала однозначного ответа о намерениях немцев. Данные разведки не давали внятного ответа о направленности немецких устремлений, а на дипломатическом поприще царило гробовое молчание. 14 июня 1941 г. советским руководством был предпринят внешнеполитический демарш, в «Известиях» было опубликовано сообщение ТАСС, эзоповым языком дипломатов призывавший немцев к переговорам.

С 18 июня находились на марше и подходили в районы «глубинные» стрелковые корпуса: 31-й ск (200, 193, 195-я сд) – Карпиловка, Березно, Кобылье; 36-й ск (228, 140, 146-я сд) – Дубровка, Лабунь, Староконстантинов; 37-й ск (141, 80, 139-я сд) – Ямполь, Волочиск. Янов; 55-й ск (169, 130, 189-я сд) – Нов. Ушица, Шпиков, Могилев-Подольский; 49-й ск – две стрелковые дивизии (190-я, 197-я) перевозились по железной дороге в район Гусятин, Ярмолинцы и 199-я сд подходила в район Погребище (походом). Непосредственно в дубненских боях из этих корпусов примут участие подразделения 31-го и 36-го корпусов. Выдвигались к границе и стрелковые соединения армий прикрытия. В течение 16–18 июня были сняты с полигонов и выдвинуты ближе к границе 45-я и 62-я стрелковые дивизии 5-й армии и 41-я стрелковая дивизия 6-й армии. 18 июня получила приказ на выдвижение в освободившийся после ухода 62-й дивизии лагерь Киверцы (у Луцка) 135-я стрелковая дивизия 5-й армии. 19 июня из Генерального штаба было получено распоряжение о создании на базе управления КОВО управления Юго-Западного фронта и о передислокации его в Тарнополь. Вечером 20 июня убыл в Тарнополь железнодорожный эшелон штаба округа, а на следующий день выехала автоколонна с оставшейся техникой и людьми. Фактически выполнялись мероприятия, заложенные в план прикрытия. Управление округа должно было переместиться в Тарнополь на второй день мобилизации.

Командир 15-го механизированного корпуса И. И. Карпезо

В первом часу ночи 22 июня Директива № 1 до округов, а затем началась ее передача в армии. Существенно удлинила путь директивы в войска необходимость ее расшифровки.

Политическое руководство страны решило не вводить планы прикрытия в полном объеме, запретив переход и перелет границы. Поэтому вместо краткого приказа на ввод в действие планов прикрытия передавалась сравнительно пространная телеграмма. В 5-й армии текст директивы был сообщен командарму только в 2 часа 30 минут ночи 22 июня. В начале четвертого М. И. Потапов лично обзвонил командиров корпусов и приказал поднять войска по тревоге. Времени на приведение в боевую готовность войск на направлении главного удара немцев оставалось ничтожно мало.

В 3.30 вдоль всей линии границы загрохотала артиллерия и наполнили небо гулом двигателей самолеты. Началась артиллерийская и авиационная подготовка немецкого наступления. Под ее аккомпанемент немецкие спецназовцы захватывали мосты через Буг. Всем группам армий были приданы отдельные роты 800-го полка «Бранденбург», предназначенного для проведения спецопераций. Многие акции осуществлялись солдатами и офицерами, переодетыми в советскую униформу и вооруженными советским оружием. Появление на сцене столь необычных персонажей было отмечено уже в первом донесении управления политпропаганды КОБО, они были названы «диверсионными группами, переодетыми в нашу форму». «Бранденбургом» были захвачены автодорожный мост в Устилуге и железнодорожный мост у Выгоданки (13 км юго-зап. Устилуга). Чего-либо экстраординарного в самом факте захвата мостов «Бранденбургом» нет. Подобные спецоперации проводились ив 1941 г., ив 1942 г. Захват приграничных мостов был первым, но, к сожалению, далеко не последним успехом «учебного полка 800» на Восточном фронте. В первый день войны успеху «брандербургеров» способствовала обстановка переходного периода между миром и войной.

Танк Т-28 одного из механизированных корпусов Юго-Западногофронта

Для захвата моста через Буг на центральной «панцерштрассе» переодетые в советскую форму диверсанты не использовались. По крайней мере в весьма подробном отчете действовавшего на этом участке 51-го штурмового саперного батальона они не упоминаются. Мост был захвачен исключительно за счет внезапности нападения: «После артналета в 3.15 ударная группа 3-го взвода под командованием фельдфебеля Пюттихера быстро преодолела собственные проволочные заграждения, достигла противоположного конца моста и перерезала все имевшиеся там провода. Оба стоявших в конце моста русских таможенника были застрелены специально выделенными для этого людьми в самом начале атаки»[408]. Под «таможенниками», видимо, следует понимать пограничников.

Так или иначе, мосты в основании обеих «панцерштрассе» были захвачены. Однако первыми их пересекли не танки, а штурмовые орудия пехотных дивизий. Только после пробивания в советской обороне достаточно обширной бреши должны были вступить в дело танковые дивизии. Атака передовых позиций прошла успешно. Оскар Мюнцель, автор книги «Танковая тактика», описывает первые минуты войны высоким штилем: «Мощный артиллерийский огонь из тяжелых орудий разрывает клочья тумана. Тут и там за Бугом раздаются взрывы снарядов. В 03.15 пехота начинает наступление. Для врага оно оказалось полной неожиданностью, и он почти не оказывает сопротивления. Важный мост у Сокаля не разрушен и оказался в руках наступающих частей. Форсирование Буга идет безупречно. Пехота поднимается на высокий восточный берег Буга и свободно овладевает еще не достроенными укрепленными позициями захваченного врасплох противника. Его артиллерия ведет редкий огонь, не наносящий никакого ущерба»[409].

С куда более серьезными проблемами немецкие пехотинцы сталкиваются, когда после преодоления предполья глубиной около 2 км выходят к основному рубежу «линии Молотова». Темпы продвижения вперед сразу резко снизились. Преодоление укреплений в полосе наступления 57-й пехотной дивизии оказалось возможным только за счет штурмовых действий приданного ей 51-го саперного батальона. Штурмовые орудия оказались не слишком эффективными. В отчете саперного батальона сказано:

«Благодаря расположению укреплений, которое неожиданно оказалось исключительно искусным, существовала возможность эффективной взаимной огневой поддержки дотов, что могло существенно затруднить атаку. Обстрел дота и амбразур штурмовыми орудиями оказался практически неэффективным из-за хорошего качества бетона и низкого расположения амбразур с мощными сферическими масками. Под огневым прикрытием штурмовых орудий 1-й ударный взвод смог подобраться к доту и первым строем вывел из строя бронированный купол взрывом б кг взрывчатки. Поскольку противник в доте ожесточенно сопротивлялся и получал эффективную огневую поддержку из других укреплений, лишь после двухчасового боя удалось путем множества подрывов вывести амбразуру из строя и быстрой атакой подавить сопротивление на входе в бункер»[410].

Экранированный Т-28 одного из мехсоединений Юго-Западногофронта

Последовательными атаками, выполненными на высоком профессиональном уровне, 51-му штурмовому саперному батальону удалось проложить дорогу вперед пехотинцам. Не имевшие такой поддержки подразделения 75-й пехотной дивизии были остановлены огнем из дотов «линии Молотова», несмотря на поддержку артиллерии вплоть до 21-см мортир. В донесении в штаб 1-й танковой группы потери 75-й пехотной дивизии оцениваются как «тяжелые», в частности, было потеряно 8 офицеров, а количество раненых достигло 170 человек. При этом достижения были более чем скромные. Соответственно потери 57-й пехотной дивизии составили 36 убитых и 120 раненых[411]. Можно смело утверждать, что, если бы на месте Вермахта утром 22 июня оказалась любая другая армия, укрепления «линии Молотова» стали бы для нее непреодолимым препятствием, несмотря на отсутствие пехотного заполнения. Собственно Красной Армии такие укрепления тоже были «не по зубам».

Сопротивление приграничных укреплений позволило выиграть некоторое время на развертывание стрелковых соединений 5-й армии на позиции у границы. Ранним утром полки дивизий 27-го и 15-го стрелковых корпусов были подняты по тревоге и начали выдвижение к границе. Не доходя до нее 10–15 км, они встретились с передовыми и разведывательными частями немцев и в 11.00–13.00 завязали встречное сражение на нескольких направлениях при отсутствии сплошного фронта. Наиболее удачным с точки зрения реальной обстановки оказалось положение 87-й стрелковой дивизии. Полки соединения в походных колоннах выдвинулись к атакованному пехотой III моторизованного корпуса немцев Владимир-Волынскому и вступили в бой в плотных боевых порядках. Но приказу командующего 5-й армии М. И. Потапова дивизии были приданы два танковых батальона из состава 41-й танковой дивизии. Тем самым уже в первые часы войны произошел фактический отказ от предвоенной идеи ликвидации танков поддержки пехоты – дивизии мехкорпусов формирования весны 1941 г. начали раздергиваться побатальонно для придания их стрелковым соединениям. Танки Т-26 41-й танковой дивизии получали те же задачи, которые им пришлось бы выполнять в составе танковых бригад, из которых, собственно, и формировалась дивизия. Командир 87-й стрелковой дивизии генерал Алябушев принял решение контратаковать плацдарм немцев у Устилуга (западнее Владимира-Волынского) и тем самым предотвратить захват города и развитие наступления вдоль шоссе. Дивизия наступала двумя полками, оставив третий в резерве для прикрытия фланга, поскольку сосед слева у соединения отсутствовал. Два танковых батальона Т-26 были приданы 96-му стрелковому полку. Противником дивизии Ф. Ф. Алябушева стала 298-я пехотная дивизия. В результате боя 87-я стрелковая дивизия смогла потеснить немцев на 6—10 километров к западу от Владимира-Волынского.

Вставший на попа в ходе вынужденной посадки истребитель И-16

В схожей ситуации оказалась вторая советская стрелковая дивизия, оказавшаяся в полосе наступления XXXXVIII моторизованного корпуса. 124-я стрелковая дивизия Ф. Г. Сущего была поднята по тревоге, и, подобно своим собратьям от Балтики до Карпат, начала выдвижение к границе. Уже в 9 утра 622-й стрелковый полк дивизии вступил в бой с передовыми частями 111-й пехотной дивизии. Вскоре все три полка втянулись в бои с наступающими немецкими пехотными дивизиями, на каждый полк пришлось по одной из них. Главным козырем 124-й дивизии стал 21-й корпусной артиллерийский полк 27-го корпуса, вооруженный двадцатью 122-мм пушками А-19 и сорока восемью 152-мм гаубицами-пушками МЛ-20.

Но в отличие от оказавшейся в нужное время в нужном месте дивизии Ф. Ф. Алябушева соединение Ф. Г. Сущего выдвигалось к границе и вступило в бой в стороне от основной транспортной магистрали. Лишь левофланговые части 124-й дивизии опирались на уходившее от Сокаля на восток шоссе, ставшее «панцерштрассе» – осью для удара немецких танков. Несмотря на то что в 5.00 утра сражение за доты «линии Молотова» было в самом разгаре, командир XXXXVIII моторизованного корпуса Вернер Кемпф именно в это время поднимает вопрос об использовании 11-й танковой дивизии. Кемпф считал, что пришло время ввести ее в сражение и, пользуясь определенной растерянностью советских войск, прорваться в глубину их обороны. Начальник штаба корпуса немедленно обращается к начальнику оперативного отдела 1-й танковой группы, информируя его о намерении Кемпфа подтянуть 11-ю танковую дивизию ближе к Бугу. Его ждет неприятный сюрприз: выясняется, что Клейст оставил право принимать решения об использовании единственной танковой дивизии в составе XXXXVIII корпуса за собой. В приказе танковой группы на наступление от 18 июня 1941 г. это было не отражено в явном виде, и командование корпуса узнает об этом только утром 22 июня, когда уже гремят пушки. Фактически Кемпфу было сказано, что он является командиром моторизованного корпуса из двух пехотных дивизий, обильно усиленных артиллерией. Клейст не просто осторожничал. Командование танковой группы убеждено в существовании второго рубежа русской обороны, т. е. имело довольно смутные представления о системе советской обороны в полосе своего наступления. Соответственно, по мысли Клейста, танковые дивизии не должны понести потери в ходе прорыва еще одного укрепленного. В связи с этим заявка Кемпфа на использование 11-й танковой дивизии попросту отклоняется.

Обращение Гитлера к солдатам Восточного фронта. С таких отпечатанных типографским способом листков вечером 21 июня командиры рот зачитывали обращение солдатам

Тем временем общее развитие событий не подтверждает версию о наличии второй полосы обороны. Кемпф еще несколько раз запрашивает штаб танковой группы об использовании моторизованным корпусом хотя бы одного подвижного соединения. Только в 11.22 он получает соответствующее разрешение. Ближе к полудню приказ добирается до командира 11-й танковой дивизии. Кемпф ставит Крювелю весьма амбициозную задачу – «захватить переправы через Стырь в Шуровищах и Берестечко». Это означало прорыв сразу на большую глубину. Первые проблемы оказываются предсказуемыми и неизбежными, несмотря на все принятые меры. В журнале боевых действий XXXXVIII корпуса появляется запись: «Серьезные помехи возникают, поскольку пехотные дивизии вопреки жестким приказам продолжают использовать шоссе и загромождают дорогу». Несмотря на выстраданную концепцию «панцерштрассе», высвобождение дорог в нужное время оказывается нетривиальной задачей.

Получив одну танковую дивизию и протолкнув ее вперед, Вернер Кемпф пытается настаивать на вводе в бой еще одного подвижного соединения, по параллельному маршруту через Крыстынополь, в полосе соседнего XXXXIV корпуса. Мост через Буг у Крыстынополя был захвачен неповрежденным и, несмотря на обстрел шоссе из сохранивших боеспособность дотов, техническая возможность его использовать все же имелась. Однако Кемпф получает категорический отказ, еще одну танковую дивизию ему обещают дать, «только когда корпус продвинется достаточно далеко».

11-я танковая дивизия начинает пробиваться на восток для достижения заветного «достаточно далеко». Разведбат дивизии Крювеля атакует левофланговые подразделения 124-й стрелковой дивизии и к 16.00 захватывает Тартаков. Быстрый прорыв в глубину стал сильным ударом по советской обороне: в Тартакове находилась одна из ключевых баз снабжения дивизии Ф. Г. Сущего. Следующим ударом становится обход открытого фланга советской 124-й дивизии немецкими танками. Это вынуждает ее отойти с высот восточнее и юго-восточнее Тартакова.

Огонь ведет немецкая 210-мм гаубица Moerser 18. Доты «линии Молотова» оказались этим мощным орудиям «не по зубам».

Политика Клейста относительно ввода в бой танковых соединений после достаточно глубокого продвижения пехоты была единой для наступлений вдоль северной и центральной «панцерштрассе». Почти синхронно с 11-й танковой дивизией под Сокалем, в 13.00 22 июня на плацдарм у Устилуга переправилась 14-я танковая дивизия корпуса Э. фон Маккензена. Ее появление резко изменило баланс сил в сражении у Владимира-Волынского. Кроме того, получила свое развитие общая неблагоприятная обстановка вступления в бой дивизий армий прикрытия. Сконцентрировав усилия против оси немецкого удара, в районе шоссе, проходящего через Владимир-Волынский, командир 87-й дивизии одновременно оставил ничем не прикрытым более чем 20-километровый разрыв с соседом слева, 124-й стрелковой дивизией. В этом промежутке форсировали Буг и завязали бои с гарнизонами дотов «линии

Молотова» 44-я и 299-я пехотные дивизии. Если для 44-й дивизии, формировавшейся в Австрии, доты оказались «крепким орешком» (бои соединения на них характеризовались вечером в ЖБД ГА «Юг» как «локальные неудачи»), то вторая дивизия успешно их преодолела и к вечеру 22 июня продвинулась на 10–15 км юго-восточнее Владимира-Волынского. Тем самым фланг 87-й стрелковой дивизии был глубоко обойден слева.

Командующий 6-й армией И. Н. Музыченко активно использовал подчиненную ему авиацию для разведки обстановки, и появление крупных сил противника у Сокаля и их вклинение в восточном направлении не могло не вызвать беспокойства командарма-6. В 15.00 штаб 6-й армии приказывает командиру 4-го механизированного корпуса выделить два батальона средних танков от 32-й танковой дивизии и один батальон мотопехоты от 81-й моторизованной дивизии для уничтожения противника в районе Радзехова. Фактически это была посылка силовой разведки с целью прояснения обстановки на правом фланге армии. Возглавил группу подполковник Лысенко (командир 323-го мотострелкового полка 81-й моторизованной дивизии). Такой же передовой отряд был направлен еще утром 22 июня из 15-го мехкорпуса. Он состоял из 3-го танкового батальона 20-го танкового полка 10-й танковой дивизии, усиленного 2-м батальоном 10-го мотострелкового полка дивизии. Отряд в 9.50 вышел из Золочева с задачей ликвидировать немецкий авиадесант в районе Радзехов (скорее всего, просто пилоты сбитого немецкого бомбардировщика, выбросившиеся с парашютами). Так, в район Радзехува было направлено два небольших, но вооруженных новейшими танками отряда механизированных частей Юго-Западного фронта.

Начальник оперативного отдела Юго-Западного фронта вспоминал: «В 15 часов мы должны были послать в Москву свое первое донесение. Я занялся составлением его. Это был, пожалуй, самый трудный отчетный документ за всю мою штабную деятельность. Обстановка оставалась по-прежнему неясной: каково истинное положение армий, где враг наносит главный удар, каков его замысел – обо всем этом можно было лишь строить догадки. И наше первое боевое донесение в Москву было полно общих мест и неясностей»[412].

Действительно, раздел «Выводы» первой разведсводки Юго-Западного фронта вовсе не выглядел устрашающим:

«1. Противник перешел госграницу на фронте Влодава, Перемышль и Липканы, Виковерхня (10 км северо-западнее Рэдэуци) в составе:

луцкое направление – четыре-пять пехотных дивизий и танковая дивизия;

рава-русско-львовское направление – три-четыре пехотные дивизии с танками;

перемышль-львовское направление – две-три пехотные дивизии;

черновицкое направление – четыре румынские пехотные дивизии»[413].

Хорошо видно, что силы немцев недооценены. Наступающие на главном направлении, на стыке между 5-й и 6-й армиями, силы вторжения не отличаются в разведсводке от действующих на направлении вспомогательном.

Однако помимо донесений из войск, у командования, ставшего фронтом особого округа, был такой мощный инструмент освещения обстановки, как воздушная разведка. Помимо отражения ударов противника, самолеты авиадивизий летали на разведку. В частности, на разведку к границе летали МиГ-3 28-го авиаполка. Скоростные истребители могли вести разведку, практически не опасаясь противодействия авиации противника. Получив первые донесения из войск и данные воздушной разведки, Кирпонос и Пуркаев встали перед вопросом «Что делать?». В условиях удручающе густого «тумана войны» предстояло принимать решения так, чтобы потом не возникло вопроса «Кто виноват?». Важнейшим средством в руках командования, позволяющим влиять на обстановку, всегда были резервы. Нельзя сказать, что у штаба фронта был богатый выбор. «Глубинные» стрелковые корпуса, начавшие выдвижение еще до войны, были еще довольно далеко от границы. Так, находившаяся точно на оси немецкого наступления из Сокальского выступа 228-я стрелковая дивизия З6-го корпуса утром 22 июня была на дневке в районе Шепетовки, т. е. в 200 км от границы. Однако камень за пазухой, который можно было с ходу швырнуть в коварного врага, у фронта все же был. Резервом, непосредственно подчиняющимся командованию Юго-Западного фронта, был 15-й механизированный корпус И. И. Карпезо.

В первой половине дня 15-й мехкорпус отрабатывал задачи, заготовленные для него еще до войны. Рано утром 22 июня в корпусе была объявлена боевая тревога. Был вскрыт пакет с директивой штаба Киевского особого военного округа № 0013 от 31.5.41 г. Дивизии корпуса стали выходить в районы сосредоточения, согласно этой директиве. Директиву № 0013 автору обнаружить не удалось, однако известно содержание директивы № 0015 от 31 мая 1941 г. (точнее, частного боевого приказа штаба КОВО за этим номером) 37-й танковой дивизии корпуса генерала Карпезо. Проще говоря, так называемого красного пакета, вскрытого командиром дивизии утром первого дня войны. Приказ, напечатанный И.Х. Баграмяном, умещался на одном листе. По сути ставящихся дивизии задач в нем было сказано следующее:

«1. Для прикрытия мобилизации, сосредоточения и развертывания войск КОВО приграничные части получили задачу – упорной обороной укреплений по линии государственной границы не допустить вторжения пр-ка на территорию округа.

2. 15-й мехкорпус с 1-й противотанковой бригадой (птабр) – резерв КОВО, сосредотачивается к 24.00 М-1 в р-н Соколувка, Злочув, Броды»[414].

Далее давались разъяснения относительно маршрутов выдвижения, маскировки и зенитного прикрытия сосредоточения. Выход 15-го мехкорпуса примерно на разграничительную линию между 5-й и 6-й армиями никак не препятствовал его использованию для стабилизации положения на фронте армии М. И. Потапова. Соответственно около пяти вечера 22 июня 15-му мехкорпусу была поставлена задача совместно с 4-м механизированным корпусом атаковать танковые части противника в районе Радзехув. Поскольку реально могла сосредоточиться для контрудара только обладавшая удовлетворительной подвижностью 10-я танковая дивизия, в 18.00 22 июня именно она получила приказ И.И. Карпезо наступать из района своего сосредоточения на северо-запад, с выходом в район Радзехова.

Помимо своего резерва, к которому Кирпонос мог обращаться напрямую, командование фронта могло использовать механизированные корпуса, находившиеся в подчинении армий. Штаб фронта не собирался заводить свой «хасирский флот»[415] и не дрогнувшей рукой начал метать на стол козыри в лице наиболее укомплектованных мехсоединений. Соответственно 4-му механизированному корпусу была поставлена задача через командующего 6-й армией. В приказе, подписанном М. А. Пуркаевым, говорилось: «Командующий войсками [фронта] приказал командующему 6-й армией частями 4-го механизированного корпуса из района Жулкев нанести сильный контрудар и уничтожить противника совместно с отрядом 15-го механизированного корпуса, выделенным для ликвидации авиадесанта противника в Радзехув»[416].

Более того, командарму-6 Музыченко передается из состава 26-й армии 8-й механизированный корпус Д. И. Рябышева. В оперативной сводке штаба фронта прямым текстом указывается его предназначение: «Выводится в район Куровице, Винники, Борыниче в готовности к контратаке мотомеханизированных частей противника, обнаруженных в районе Сокаль». Реально Рябышев получил приказ 22 июня в 20.40, т. е. намного позже других командиров мехкорпусов.

Фактически командование Юго-Западного фронта ставило задачу с некоторым упреждением. Если противник наступает в направлении на Радзехов, то к моменту сосредоточения мехкорпусов для контрудара, он уже будет там. Точно так же бьющий по движущейся цели стрелок не пытается взять на мушку постоянно перемещающийся силуэт, а наводит оружие в расчетную точку на пути мишени. В целом нельзя не отметить очень четких и вполне определенных указаний командования фронта. Особенно впечатляет энергичный сбор мехсоединений с их нацеливанием на сокальскую группировку противника задолго до прибытия Жукова. То есть Кирпонос и Пуркаев действовали без «подсказок» сверху. Истинное авторство идеи сосредоточения против наступающего через Сокаль противника сразу трех мехкорпусов, пожалуй, также останется неизвестным. Косвенно на то, кто был генератором идей в штабе фронта, указывает подпись Пуркаева под приказом, адресованным 6-й армии (перенацеливавшем 4-й мехкорпус). Хотя он ссылается на указание командующего фронтом, но выглядит этот приказ как подготовленный Пуркаевым самостоятельно, при молчаливом согласии М. П. Кирпоноса.

К сожалению, ценность мемуаров И. X. Баграмяна, единственного написавшего воспоминания свидетеля деятельности штаба Юго-Западного фронта в первые недели войны как исторического источника, в данном случае почти нулевая. Он в красках живописует дискуссии в штабе фронта после получения Директивы № 3. Однако Иван Христофорович ни словом не обмолвился о решениях, принятых между 15.00 и 17.00, т. е. задолго до Директивы № 3. Именно они успели попасть в войска до конца дня 22 июня и стали ключом к дальнейшим событиям. Складывается впечатление, что весь день штаб фронта сидел, подперев щеку кулаком, и ждал сока мозга московского начальства. Только когда сгустились сумерки и живительная влага этого сока мозга наконец-то начала изливаться из аппарата Бодо в виде телеграфной ленты, командующий и его штаб начали яростно думать. Это очевидно не так, и тому есть вполне зримые документальные подтверждения. Нет, пожалуй, только динамики принятия решений, которая остается в памяти людской и редко находит отражение в документах. Мемуары начальника оперативного отдела штаба фронта дают нам лишь косвенные данные о происходившем днем 22 июня. Если Баграмян правильно описывает расклад сил в штабе фронта, то именно М. А. Пуркаев был наиболее опытным и авторитетным человеком, к мнению которого прислушивались. Соответственно, четкая оценка противника и молниеносная реакция на нее, скорее всего, являлись плодом именно его размышлений.

Танки КВ-2 и огнеметный Т-26 (справа), оставленные в парке одной из танковых частей Киевского особого военного округа

Также интересно отметить, что в разведывательной сводке штаба фронта, подготовленной в середине дня 22 июня (около 15.00), сокальская группировка противника, т. е. XXXXVIII моторизованный корпус, пока еще не оценивается как представляющая серьезную угрозу. Однако вскоре оценка противника меняется, в составе наступающих на этом направлении вражеских сил обнаруживаются танки и колонны автомашин механизированных соединений. Танки и мотопехота – это удар в глубину. Советское командование было знакомо с состоянием дорожной сети не хуже своих оппонентов из штаба группы армий «Юг». Шоссейные дороги, идущие от Сокаля и Крыстынополя на Радзехов и далее на восток, вполне подходили под ось наступления мехсоединений. Соответственно этим соображениям на Сокаль разворачиваются три механизированных корпуса. Строго говоря, это объективно обуславливалось изменением положения в стане противника. Как уже было сказано выше, танковые дивизии немцы ввели в бой только в середине дня. С учетом задержек в прохождении данных воздушной разведки и донесений из передовых частей это как раз дает нам время 15.00 как переломный момент в принятии решений. Уже в вечерней оперсводке уверенно звучит тема Сокаля: «8-й механизированный корпус (переподчинен из 26-й армии в 6-ю армию) к утру 23.6.41 г. выводится в район Куровице, Винники, Борыниче в готовности к контратаке мотомеханизированных частей противника, обнаруженных в районе Сокаль»[417].

Однако после правильной оценки обстановки и принятия правильных решений требовалось еще продавить эти решения вниз. Вопреки распространенному мнению о пронизавшем Красную Армию после репрессий 1937–1938 гг. страхе, с беспрекословным исполнением приказов дела обстояли не совсем благополучно. Возможно, в некоторых тактических звеньях страх был (проявляясь по большим государственным праздникам), но в общем случае прямой и недвусмысленный приказ начальства мог быть просто проигнорирован. Именно так обстояло дело с приказом штаба фронта о нанесении контрудара 4-м механизированным корпусом.

Командование фронта ставило задачу на контрудар 4-м механизированным корпусом по сокальской группировке противника, в то время как командарм-6 Музыченко оценивал как очень серьезное положение на своем левом фланге, под Радымно (у Перемышля), на стыке с 26-й армией. Соответственно уже в 18.00 22 июня командир 4-го мехкорпуса А. А. Власов нацеливает свои дивизии именно на это направление: «4-й МК изготавливает нанесение удара в направлении Краковец, Радымно, с целью уничтожения противника, прорвавшегося в район Дуньковицы». Дуньковицы – это населенный пункт на дороге от Яворова до Радымно. Задача от штаба фронта сразу же получает пониженный приоритет, и к Радзехову по приказу Власова отправляются всего два батальона танков 32-й танковой дивизии и батальон мотопехоты от 81-й мотодивизии. Этот отряд уже был направлен ранее, и Музыченко даже не стал его усиливать. Вследствие этого план командования фронта использовать 23 июня 4-й мехкорпус целиком против прорыва у Сокаля был похоронен, не успев родиться. Надо сказать, что своя правда у И. Н. Музыченко все же была. Его стрелковые дивизии были растянуты по фронту, и удары немецких пехотных дивизий вызывали кризисы то там, то здесь, что в конечном счете вынудило применять танки корпуса А. А. Власова как «пожарную команду».

Помимо командующих армиями было еще и верховное командование, успевшее принять решения на основе отправленных в середине дня сводок. Началось прожимание принятых в Москве решений вниз. Напомню, что отправленная в Москву разведсводка штаба фронта противника сильно недооценивала. Сила удара из Сокальского выступа занижена в три раза, вместо трех пехотных дивизий указывается всего одна. Появление 11-й танковой дивизии воздушная разведка еще не заметила. Было вскрыто только появление 14-й танковой дивизии у Устилуга. Как ответ на столь благостную картину происходящего, вечером 22 июня из

Москвы последовала Директива № 3. Директива была отправлена из Москвы в 21.15. По воспоминаниям Баграмяна, она была получена в штабе фронта в одиннадцатом часу вечера. В ней констатировалось, что «противник, […] понеся большие потери, достиг небольших успехов» и приказывалось перейти в решительное наступление. Задачи армий Юго-Западного фронта в этой получившем скандальную известность документе формулировались следующим образом:

«г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5-й и 6-й А[рмий], не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин. Прочно обеспечить себя с краковского направления»[418].

Сегодня для нас текст этой директивы выглядит дикостью. О каком Люблине может идти речь, когда обладающие огромным численным перевесом немецкие войска перемалывают приграничные дивизии? Если задаться вопросом: «соответствовала ли Директива № 3 сложившейся на границах обстановке?», то ответ будет однозначным – нет. Но если поставить вопрос по-другому: «Соответствовала ли Директива № 3 дневным донесениям округов?», ответ будет положительным. Нельзя не согласиться с начальником оперативного отдела фронта И. X. Баграмяном: «Невольно подумалось, что оптимизм оценок в документе из центра во многом был навеян и нашими довольно бодрыми донесениями»[419].

3.30 утра 22 июня. В предрассветной мгле бомбардировщики Хе-111 поднимаются в воздух для атаки советских аэродромов

За несколько часов до получения Директивы № 3 командование фронта уже разобралось в обстановке и отдало необходимые указания, призванные ее стабилизировать. Последнюю за 22 июня директиву из Москвы можно было просто скомкать и отправить в мусорную корзину. Рациональным зерном в ней было, пожалуй, только требование задействовать против наступающей немецкой группировки не менее пяти мехкорпусов. Впрочем эту идею тоже успели похоронить опять же еще до подготовки директивы № 3 в Москве.

Вскоре после получения Директивы № 3 в штаб фронта прибыли начальник Генерального штаба генерал армии Г. К. Жуков и назначенный членом Военного совета фронта Н. С. Хрущев. Жуков поддержал принятые Кирпоносом и Пуркаевым решения.

В отданных штабом Юго-Западного фронта после получения Директивы № 3 распоряжениях ее влияние никак не просматривается. Напротив, прослеживается понимание сложившейся обстановки и стремление реализовать план по ее стабилизации. В частном боевом приказе № 2, адресованном 6-й армии, военный совет фронта четко указывает на направления главных ударов 1-й танковой группы: «Противник, введя мотомех. соединения в направлении на Устилуг – Влодзимеж [Владимир-Волынский] и Кристинополь – Радзехов на фронте 5-й армии создал угрозу разрыва фронта обороняющихся частей»[420]. На телеграмме стоит время 3.10 23 июня. Далее в приказе командарму-6 предписывалось направить 4-й мехкорпус против наступающих на Радзехов войск противника и обещание поддержать ударом авиаполка бомбардировщиков. Также Музыченко было обещано, что для отражения атак пехоты на фронте его армии будет задействован 8-й мехорпус (у Равы-Русской).

Прибывший из Москвы Жуков прекрасно осознавал сложности с продавливанием приказов вниз и принял деятельное участие в их проведении в жизнь. Баграмян вспоминал: «Жуков поинтересовался, имеем ли мы проводную связь с Музыченко. Получив утвердительный ответ, генерал армии сказал, что побывает у него, а пока переговорит с ним. Кирпонос распорядился немедленно вызвать командующего 6-й армией к аппарату. Выслушав доклад командарма о состоянии войск, о противнике, Жуков особо подчеркнул, насколько важно, чтобы 4-й мехкорпус как можно быстрее был переброшен на правый фланг армии. Вскоре Г. К. Жуков в сопровождении представителей штаба фронта выехал в 8-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Д. И. Рябышева, чтобы на месте ознакомиться с состоянием его войск и ускорить их выдвижение из района Львова на Броды»[421].

Продавливание решения вниз с помощью Жукова возымело эффект. Музыченко в 2.00 ночи 23 июня пишет общий приказ по армии, в котором уже не предусматривается использование 4-го мехкорпуса под Перемышлем и Радымно. В задачах корпуса А. А. Власова речь уже идет о «пархачской механизированной группировке противника». Пархач – это город к югу от Крыстынополя. Однако время уже было потеряно. Если бы приказ на выдвижение 4-го мехкорпуса для действий в районе Радзехова был отдан несколькими часами ранее (в 18.00 22 июня) шансов ввести его в бой против немецких танков 23 июня было бы гораздо больше.

Первым актом борьбы за небо над Украиной стали налеты немецкой авиации на советские аэродромы. Задача 4-го воздушного флота была намного сложнее, чем у воздушных флотов на московском направлении и в Прибалтике. Дело было не только в менее благоприятном соотношении сил, но и в целом ряде объективных и субъективных факторов. Руководство ВВС КОВО в лице Е. С. Птухина уделяло много внимания маскировке аэродромов. Незадолго до вторжения командующий ВВС округа лично произвел облет аэродромов с целью проверки выполнения приказа НКО от 19 июня о маскировке. Поэтому полностью вскрыть систему базирования авиации КОВО немцам не удалось, хотя приграничные аэродромы были им хорошо известны.

В промежуток с 4 до 5 ч. утра 22 июня около 300 самолетов V авиакорпуса атаковали 24 аэродрома, на которых базировались бомбардировочные и истребительные полки ВВС КОВО. На направлении главного удара группы армий «Юг» базировалась 14-я авиадивизия полковника Зыканова, находившаяся в подчинении 5-й армии. 22 июня три из четырех ее аэродромов (Колки, Велицк и Млынув) подверглись ударам с воздуха. Остался не атакованным только аэродром Федоровка в глубине, в районе Новоград-Волынска. Точные данные о потерях полков авиадивизии за 22 июня не приводились, однако по донесению о боевом составе можно рассчитать разницу в числе боеготовых самолетов на вечер 21 и 22 июня. Так, число боеготовых самолетов 46-го ИАП уменьшилось за день на 7 И-16 и 9 И-153, число боеготовых самолетов 17-го ИАП – на 18 И-153, 89-го ИАП – на 6 И-16[422].

Понятно, что не все эти самолеты были потеряны на земле. Старший лейтенант с чисто русским именем Иван Иванович Иванов на И-153 в лобовой атаке таранил немецкий бомбардировщик Hel 11, рвавшийся к аэродрому. Оба самолета, охваченные пламенем, рухнули на землю. И. И. Иванов был пилотом дежурного звена 46-го истребительного авиаполка 14-й авиадивизии. Аэродром Млынув, на котором базировался 46-й ИАП, вообще стал настоящим кладбищем немецких бомбардировщиков. Только 51-я бомбардировочная эскадра «Эдельвейс» в течение 22 июня потеряла в районе Млынува 7 своих Ju88. Все они, по немецким данным, были сбиты советскими истребителями. Еще один Ju88 «Эдельвейса» был потерян в районе Луцка, также в зоне ответственности 14-й авиадивизии.

Причиной достаточно больших потерь 17-го ИАП стал человеческий фактор. Пилоты полка на выходные обычно уезжали к семьям в Ковель. Суббота 21 июня не стала исключением. Когда аэродром полка оказался под ударом немецких бомбардировщиков, организованного сопротивления они не встретили: «Противодействовать ударам бомбардировщиков мы не могли: летный состав находился в Ковеле у своих близких»[423]. Вместе с тем нельзя не отметить, что полностью уничтожить авиапарк 17-го ИАП немцам не удалось, было потеряно меньше половины из полусотни «чаек».

Опаснейшим конкурентом для немцев в борьбе за господство в воздухе была 15-я авиадивизия генерал-майора авиации Демидова, базировавшаяся в районе Львова. Два ее истребительных авиаполка (23-й и 28-й ИАП) проходили перевооружение на новейшие МиГ-3. Аэродром Адамы 23-го ИАП в течение дня подвергся семи авиаударам, аэродром Чунев 28-го ИАП – шести. С раннего утра до восьми вечера советские пилоты отражали налеты на свои аэродромы, вели воздушные бои над Львовом, атаковали переправу через Буг в районе Сокаля. Всего 15-я авиадивизия выполнила за день

374 самолето-вылета. В зоне ее ответственности 51-я эскадра «Эдельвейс» потеряла, по крайней мере, два самолета – один в районе Львова и один над Адамами. Летчики каждого из истребительных авиаполков дивизии претендовали на 2 сбитых за день Hel 11.

Массированные удары авиации противника заставили командование задуматься о сохранении матчасти при узости аэродромного маневра. Генерал Демидов решил, что с утра 23 июня 23-й и 28-й авиаполки будут переброшены на аэродром Куровище (где базировались два других полка дивизии). С этого аэродрома предполагалось вести боевую работу и только с наступлением темноты возвращаться на свои аэродромы. Видимо, считалось, что одну крупную авиабазу с большим количеством самолетов легче оборонять.

Потери авиаполков 15-й авиадивизии на земле и в воздухе 22 июня 1941 г.

* Собственная ЗА ЦАМО РФ, ф. 229, оп.181, д.47, лл.14—16

Большие потери 66-го ШАП объясняются довольно просто. Это был один из немногих действительно «спящих» аэродромов ВВС КА в первый день войны и второй на Юго-Западном фронте (первым был 17-й ИАП). Экипажи полка прибыли на летное поле с опозданием, так как решили, что объявлена обычная учебная тревога. Однако тревога оказалась боевой и результаты несерьезного отношения к своим обязанностям не заставили себя ждать. Первый же удар привел к выводу из строя 34 самолета, или более половины состава полка.

16-я авиадивизия генерал-майора авиации Шевченко пережила в первый день войны налеты на все три своих аэродрома. Подробности налета на аэродром Бучач приводит в своих воспоминаниях командир базировавшегося на нем 87-го ИАП майор И. С. Сульдин:

«22 июня около 4 ч. 30 мин. из штаба авиадивизии в полк поступила телеграмма следующего содержания: «По имеющимся данным, немецкая авиация бомбит приграничные города Перемышль, Рава-Русская и другие. Полк привести в боевую готовность». Летчики, инженеры, техники, младшие авиаспециалисты заняли свои места у истребителей, в соответствии с боевым расписанием…

Казалось, боеготовность полная. Но была допущена серьезная промашка, за которую основательно поплатились многие. Примерно в 4 ч. 50 мин. с восточной стороны аэродрома показался плохо видимый в лучах восходящего солнца двухмоторный бомбардировщик. Все сочли, что для проверки готовности полка прилетел командир авиадивизии. Но то был немецкий бомбардировщик Ju88. На бреющем полете он атаковал выстроенные в линию самолеты. Увидев зловещие кресты на бомбардировщике, находившиеся на аэродроме командиры и бойцы открыли по нему огонь из винтовок. Но было уже поздно. Немецкий самолет сбросил прицельно мелкие осколочные бомбы, обстрелял из пулеметов личный состав: из 10 выстроенных самолетов 7 сгорели, были убиты два находившихся в кабинах летчика и ранены два младших авиаспециалиста. Пострадал и личный состав 4-й эскадрильи, построенный возле своего КП…»[424].

Оправившись от шока первого удара, командование 87-го авиаполка организовало постоянное дежурство в воздухе. Уже в 5 часов 30 минут патрульное звено старшего лейтенанта В. Я. Дмитриева перехватило на подходе к аэродрому три бомбардировщика Ju.88.

Первая победа на востоке! Обер-лейтенант Роберт Олейник выбирается из Me-109 после боевого вылета. Олейнику принадлежит первый сбитый в небе Украины советский самолет

Потери полков 16-й авиадивизии на аэродромах 22 июня 1941 г. составили:

Управление дивизии – 1 СБ и 1 ПВС повреждены;

86-й СБАП – 9 СБ и 2 Пе-2 уничтожено, 7 Пе-2 и 21 СБ повреждены;

87-й ИАП – 9 И-16 уничтожены, 13 повреждены;

92-й ИАП – 12 И-153 уничтожены, 20 И-153 повреждены[425].

В воздухе было потеряно, соответственно, – 1 СБ, 3 И-16, 2 И-153[426].

К концу дня полки дивизии генерал-майора Шевченко сменили аэродромы базирования. 87-й ИАП перелетел на аэродром Тарнополь, 92-й ИАП – на аэродром Пониковице, а 86-й СБП – на аэродром Поповце.

Налетами на приграничные аэродромы авиация 4-го воздушного флота не ограничилась. «Киев бомбили, нам говорили, что началась война…» – слова этой песни знакомы многим. ПВО столицы Советской Украины обеспечивала 36-я авиадивизия. В 4.00 22 июня она была приведена в боевую готовность. В 7.15 около двух десятков немецких самолетов с 2000 м бомбардировали аэродром Киева. Поднятая по тревоге эскадрилья попыталась догнать быстро уходившие на запад бомбардировщики, но не смогла это сделать – на И-16 догнать Не-111 образца 1941 г. было непростой задачей. Один из летчиков увлекся преследованием и ему пришлось сесть на вынужденную из-за выработки горючего. Боевых потерь в воздухе и на аэродроме в первый день войны 36-я авиадивизия не имела. Однако летчик Яковлев из 2-го авиаполка при взлете на развороте сорвался в штопор. Самолет был разбит, пилот погиб.

Поставленную задачу разгрома авиации на аэродромах воздушный флот генерала А. Лера решал с завидным упорством и последовательностью. Самолеты с черными крестами не только долетали до Киева, но и добирались до советских аэродромов на южном фасе Львовского выступа. Здесь базировались авиаполки 63-й и 64-й авиадивизий. Они находились довольно далеко от направления главного удара группы армий «Юг», но с другой стороны, были вполне достижимы для налетов. Исключать рокировку самолетов с аэродромов южнее Львова немцы не могли. Поэтому разгром на аэродроме был заманчивым вариантом даже в случае очевидно второстепенных авиабаз ВВС КА. В 5.40 был атакован аэродром Черновцы (149-й ИАП 64-й авиадивизии), на котором в ангаре было потеряно 15 самолетов. Еще два самолета были сбиты в воздухе. 166-й ИАП той же дивизии потерял 4 самолета на аэродроме и два в воздухе. Соседняя 63-я авиадивизия фактически вступила в бой с одним истребительным авиаполком. Точные данные о его потерях за 22 июня отсутствуют. Известно только, что с 22 по 25 июня 1941 г. авиадивизия потеряла на аэродроме от 12 до 20 самолетов.

Однако было бы ошибкой считать «Хейнкели» и «Юнкерсы» вездесущими. Во втором эшелоне на направлении главного удара противника находились полки 62-й авиадивизии. Они базировались в районе Киева и восточнее города. Однако ударам с воздуха аэродромы дивизии 22 июня не подвергались. Напротив, немецкие самолеты просто пролетели мимо них. Техник 94-го авиаполка 62-й авиадивизии А. Д. Будучев вспоминал: «Война началась с боевой тревоги в 3.30 утра. Самолеты были быстро подготовлены к боевому вылету. Время идет, а наши самолеты никуда не летят и летного состава нет. Все думали, что это очередные учения (их было много в то время). Но когда увидели большие группы незнакомых самолетов, летящих мимо нас на восток, забеспокоились – не война ли? […] В 10 часов был зачитан приказ, что фашистская Германия напала на нас и что надлежит делать нашей армии, в частности авиации».

Только во второй половине дня 62-я авиадивизия получила боевую задачу. В 15.15 Е. С. Птухин отдает приказ, начинавшийся словами: «22.6 в р-не Грубешув, Корытница, Устилуг установлено до 500 танков противника движением на Владимир-Волынский – Луцк». Соответственно было приказано атаковать эти танки. Задача была поручена двум девяткам СВ из 52-го и 94-го полков, которые сбросили на цель 232 ФАБ-100 и 2 ФАБ-50. СВ в этом первом вылете на бомбардировку вражеских «мотомеханизированных колонн» сопровождали истребители 14-й авиадивизии (17-й ИАП). При возвращении от цели на самолете командира 94-го полка Николаева отлетел винт (возможно, поврежденный зениткой), и он вернулся на аэродром на одном моторе.

62-я авиадивизия была не единственной в КОВО, избежавшей опустошающих налетов на аэродромы. Совершенно тихо и буднично, несмотря на начавшуюся войну, прошел день 22 июня в 17, 18, 19и 44-й авиадивизиях. Они дислоцировались в глубине построения войск КОВО, причем в стороне от ведущих к Киеву воздушных путей. Все три авиадивизии были приведены в боевую готовность, но их аэродромы атакованы не были, потерь ни на земле, ни в воздухе соединения не несли, задания на боевые вылеты командованием не ставились. Из 18-й дивизии один самолет летал к границе, в район Грубешув на разведку, но это скорее можно отнести к любопытству почти что частного характера. Истребители 44-й авиадивизии летали на перехват и патрулирование, но встреч с противником не имели.

Одной из проблем авиации Юго-Западного фронта в первый день войны было отсутствие каких-либо внятных указаний со стороны командования. К моменту нападения Германии на СССР командующий ВВС KOBO Е. С. Птухин, его заместители по летной и политической части были в Киеве. Они прибыли в Тарнополь только к 14.00 22 июня. Начальник штаба ВВС KOBO 22 июня был в Москве и вернулся только 25 июня. Однако даже после прибытия командующего никаких указаний авиадивизиям по ведению боевых действий не последовало. Первый приказ о вылете четырех девяток 62-й авиадивизии на Устилуг последовал только в 15.00, а общий приказ № 1 был направлен авиачастям фронта в 3.00 23 июня. Соответственно, в первый день войны авиадивизии действовали по своему усмотрению и занимались в основном отражением ударов противника по аэродромам. Технически, как показывает пример 62-й авиадивизии, вполне возможно было бить по войскам противника по обе стороны границы уже с вечера 22 июня.

Интенсивность ответного удара советских ВВС можно проиллюстрировать одной цифрой: 22 июня из 587 самолетов-бомбардировщиков фронта было использовано всего 36 машин, или 6 % численности. Понятно, что не всем полкам было просто технически и организационно действовать по войскам противника у границы. Полки Су-2 были вообще не боеготовы. Однако показатель интенсивности использования безусловно низкий. Вместе с тем надо сказать, что единственный удар с воздуха со стороны ВВС Юго-Западного фронта в районе Устилуга был замечен противником. Историограф 14-й танковой дивизии пишет: «Также наступление встретилось с первыми бомбами противника, которые принесли первые потери»[427]. Как показали последующие события, это было только начало.

«Дьявольская бабочка»: 2-кг осколочная бомба SD-2. Немцы широко использовали SD-2 для ударов по советским аэродромам

Каковы же были результаты первого дня войны в воздухе? Цена, которую немцы заплатили за успех ударов по аэродромам 22 июня, по сей день является предметом оживленной дискуссии. Согласно подсчетам российского историка Д. Б. Хазанова, в первый день войны V авиакорпус не досчитался 35 самолетов и 27 экипажей. В официальной истории 55-й бомбардировочной эскадры в списке потерь в первый день войны с СССР значатся 13 самолетов. Семь экипажей погибли или пропали без вести. Большинство «Хейнкелей» эскадры были сбиты истребителями в ходе атаки аэродрома Млынув, став жертвой И-16 и И-153 14-й авиадивизии 5-й армии. Еще большие потери понесла 51-я бомбардировочная эскадра «Эдельвейс». Журнал боевых действий эскадры рисует далеко не радужную картину завершения самого длинного дня 1941 г.: «После посадки последнего самолета в 20.23 во дворце Полянка около Кросно коммодор подполковник Шульцхейн подвел итоги дня: 60 человек (15 экипажей!) летного персонала погибли или пропали без вести, в третьей группе оказались сбиты или получили повреждения более 50 % машин».

Количество боевых машин ВВС Юго-Западного фронта, уничтоженных самолетами Люфтваффе в первый день войны, также вызывает споры и определенный разнобой называемых разными источниками цифр. В советское время называлась цифра 301 самолет[428]. Из общего числа потерь, согласно тому же источнику, на земле было уничтожено и повреждено 174 самолета. Новейшие исследования дают несколько большую цифру: 277 уничтоженных на земле самолетов[429]. В «Справке о потерях материальной части ВВС ЮЗФ с 22 по 30.6.1941 г.» указывается, что 22 июня на земле было безвозвратно потеряно (т. е. уничтожено) 135 самолетов и повреждено еще 102 машины[430]. Разница с вышеприведенной цифрой является, скорее всего, следствием неучета в «Справке…» учебных машин.

Серьезные разночтения имеются также в отношении потерь в воздухе. В журнале боевых действий ВВС ЮЗФ указывалось, что 22 июня было потеряно в воздушных боях 7 бомбардировщиков и штурмовиков, 16 истребителей, сбито зенитками 2 самолета, 1 самолет был потерян в результате авиакатастрофы, потерпели аварию 12 самолетов и не вернулись с задания 19 самолетов[431]. Это дает нам цифру в 294 машины, выбывших из строя в первый день войны. Таким образом, 22 июня 1941 г. ВВС ЮЗФ лишились всего лишь 14,7 % численности своей авиации. Собственно на аэродромах было уничтожено и повреждено около 12 % авиапарка фронта. Ни о каком разгроме авиации на «мирно спящих аэродромах» не может быть и речи. Командование Юго-Западного фронта сохранило в своих руках к исходу 22 июня достаточно сильный авиационный «кулак» для влияния на оперативную обстановку.

Если дивизии на границе вели бой и корректировали свои действия сообразно обстановке, то для остальных соединений фронта основным действующим документом были планы прикрытия. Иногда следование этому принципу приводило к странностям, если не сказать к абсурду. 41-я танковая дивизия, дислоцировавшаяся неподалеку в военном городке у Владимира-Волынского (в 12 км от границы), по плану прикрытия должна была выйти в район Ковеля. Соответственно, по тревоге был вскрыт красный пакет, дивизия построилась в маршевые колонны и отправилась не навстречу противнику, атакующему Владимир-Волынский, а на северо-восток, в сторону от сражения. Под Владимиром-Волынским осталась лишь небольшая часть танков соединения, подчиненная командирам стрелковых частей.

Поскольку в первый день войны вклинение противника произошло на небольшую глубину, механизированные соединения Юго-Западного фронта непосредственного участия в боевых действиях (за исключением небольшого количества танков 41-й танковой дивизии) избежали. Основным действующим документом для них были планы прикрытия, предусматривавшие выход во второй эшелон армий, в состав которых они были включены. Будущий главный участник сражения за Дубно, 8-й механизированный корпус, в первый день войны успел намотать на гусеницы около 80 км, выдвинувшись в резерв 26-й армии. Здесь хочется еще раз недобрым словом помянуть формальный подход штаба Юго-Западного фронта к составлению плана прикрытия границы. Сильное механизированное соединение предназначалось для использования на явно второстепенном с точки зрения обороны направлении. Тем самым путь корпуса Д. И. Рябышева к центру сражения удлинялся и усложнялся.

Покинув район постоянной дислокации в мирное время, 8-й мехкорпус понес первые потери, пока еще не безвозвратные. В парках остались ввиду тех или иных неисправностей 11 КВ (5 впоследствии сдали в ремонт), 10 Т-35, 5 Т-34, 33 Т-26 различных типов (в том числе 2 тягача и 2 САУ СУ-5), 90 БТ-7, 16 БТ-5, 10 БТ-2, 23 Т-37 (все числившиеся в корпусе) и 80 Т-27 (также все имевшиеся в корпусе). Для некоторых танков (Т-37 34-й танковой дивизии) просто не нашлось экипажей. Несчастные Т-27 в мирное время использовались для тренировки механиков-водителей. Их боевая ценность была почти нулевой, а техническое состояние чудовищным. Всего навстречу неизвестности вышли 682 танка (60 КВ, 38 Т-35, 95 Т-34, 133 Т-26 радийных, 131 Т-26 линейных, 1 Т-26 двухбашенный, 46 огнеметных Т-26, 152 БТ-7, 4 БТ-5, 5 БТ-2, 17 Т-40)[432]. Теперь их предстояло довести до поля боя. Учитывая техническое несовершенство новых танков и изношенность старых машин, это было непростой задачей. Только за 22 июня после 80—100 км марша вышли из строя 12 КВ в 12-й танковой дивизии. Однако изнурительные марши и удары вражеской авиации были еще впереди. Комиссар Попель вспоминал: «Машина за машиной, батальон за батальоном. Разогретый гудрон не выдерживал такой нагрузки. На месте разворота маслянисто поблескивал прочерченный десятками гусениц полукруг. Танки мчались строго на запад, к Перемышлю, оставляя позади себя симметричные ряды рубцов».

Маневр, аналогичный движениям 8-го механизированного корпуса, был выполнен его собратом из 6-й армии, 4-м механизированным корпусом А. А. Власова. Только отдельные его части не выдвинулись на исходные позиции на подступах к границе. Это был 202-й мотострелковый полк 81-й моторизованной дивизии, оставшийся во Львове для несения гарнизонной службы, а также мотострелковый и гаубичный полки 32-й танковой дивизии. Последние из-за отсутствия транспорта следовали за своим соединением с большим опозданием. Непосредственно навстречу немецкому танковому клину, согласно плану прикрытия, в первый день войны выступили куда более слабые соединения: 9-й механизированный корпус К. К. Рокоссовского и 19-й механизированный корпус Н. В. Фекленко, В 12.00–14.00 22 июня оба корпуса выступили из мест постоянной дислокации на запад. Но им требовалось пройти несколько сотен километров до того, как войти в соприкосновение с наступающим противником.

Первые коррективы в задачи, поставленные планом прикрытия границы, были внесены во второй половине дня 22 июня. Выше уже говорилось о переподчинении 8-го мехкорпуса. Некоторые дивизии были перенаправлены в новый район. Так, 14-я кавдивизия была направлена под Кременец. В ее журнале боевых действий этот факт был отражен следующим образом: «В 19.50 дивизия при подходе к Изяславль [от] представителя штаба КОВ О получила новую задачу: выдвинуться в Кременец и организовать противотанковую оборону в горно-лесистом районе, не допуская прорыва противника в направлении на восток, юго-восток и юг. Выход в район Кременец к исходу дня 24.6»[433]. Причины выдвижения именно под Кременец не разъяснялись, но, похоже, именно вечером 22 июня у командования фронта начало складываться предположение о плане противника окружить советские войска в Львовском выступе. Соответственно, кавдивизия была направлена седлать дорогу, по которой мог быть осуществлен удар в тыл Львовского выступа. В дальнейшем это предположение довлело над умами командования фронтом и заметно влияло на принятие решений.

Корректировка некоторых положений плана прикрытия произошла уже в первой половине дня. 5-я противотанковая артиллерийская бригада должна была стать резервом командования фронта вместе с 15-м мехкорпусом. По воспоминаниям командира бригады К. С. Москаленко, командующий 5-й армией М. И. Потапов попросту подмял ее под себя. В пересказе Москаленко командарм мотивировал свое решение так: «Учитывая сложившуюся обстановку, приказываю: бригаде следовать, как я уже ранее сказал, на Владимир-Волынский и во взаимодействии с 22-м механизированным корпусом генерал-майора Кондрусева разбить противника, перешедшего границу, восстановить положение. Границу не переходить. Всю ответственность за нарушение бригадой задачи, предусмотренной мобилизационным планом, беру на себя»[434].

С напутствием «Границу не переходить» бригада Москаленко около 10.00 22 июня выступила навстречу III моторизованному корпусу. Последующие события заставили вспоминать указание командарма «границу не переходить» в лучшем случае с горькой иронией.

Утром второго дня войны окончательно определился расклад сил в наметившемся вечером 22 июня танковом сражении. Назначенный командованием еще вечером 22 июня сбор сил мехкорпусов Юго-Западного фронта в районе Радзехова оказался смазанным и скомканным. Несмотря на принятое решение использовать в контрударе сильнейшее танковое соединение округа – 4-й механизированный корпус, его участие оказалось минимальным. Во-первых, 8-я танковая дивизия не смогла выйти в исходное положение для контрудара из-за того, что саперы поторопились взорвать мосты через Буг, лежащие на маршруте дивизии. Во-вторых, командующий 6-й армией И.Н. Музыченко несколько подкорректировал задачи корпуса, добавив в них помимо Радзехува действия по подпиранию фронта 3-й кавалерийской дивизии. 15-й мехкорпус вышел даже на дальние подступы к месту сражения в неполном составе. Утром 23 июня главные силы 10-й танковой дивизии вышли в район местечка Холоюв, южнее Радзехова. Причем не успел выйти в назначенный район 19-й танковый полк дивизии, задержавшийся из-за трудных условий марша. Именно в этом полку были устрашающие КВ, которые могли стать решающим аргументом в предстоящей схватке. 37-я танковая дивизия корпуса утром 23 июня была еще на марше из Кременца. Даже по плану она должна была выйти в район Радзехова только вечером 23 июня. В Радзехове оставался только передовой отряд корпуса И. И. Карпезо, пока еще не подозревавший о нависшей над ним опасности.

Пока к занятому только передовым отрядом Радзехову с разных направлений спешили колонны советских танков и мотопехоты, на город нацелилось острие немецкого танкового клина. Если задача советским мехкорпусам была поставлена в формате «уничтожить противника», то целью немцев было взять под контроль узел дорог центральной «панцерштрассе». Через Радзехов должно было осуществляться снабжение наступления танковых соединений XXXXVIII танкового корпуса. Это была не просто точка на карте, а один из ключевых пунктов всего Приграничного сражения. Задержка с вводом в сражение 11-й танковой дивизии 22 июня могла дорого стоить немцам, если бы с советской стороны успели подойти резервы и занять оборону в Радзехове. Нужно было спешить. Продвинувшаяся в предыдущий день на 25 км от границы немецкая танковая дивизия (не гиннесс-бук достижение, прямо скажем) уже в 3.30 возобновила свое движение.

В своих предыдущих работах в описании тактических деталей сражения под Радзеховом я был вынужден опираться на воспоминания ветерана 11-й танковой дивизии Густава Шродека. Однако они не в полной мере отражали картину событий и содержат ряд неточностей. Сейчас есть возможность восполнить этот пробел за счет документов.

Второй день войны начался для 11-й танковой дивизии с атаки городка Стоянов, занятого советскими частями (скорее всего, из 124-й стрелковой дивизии). После этого «танковая» боевая группа дивизии, построенная вокруг танкового полка, поворачивает на юг и продвигается к Радзехову. В 2 км севернее него немецкие танкисты напарываются на советские танки передового отряда 15-го мехкорпуса. Авиационная разведка предупреждала о танках, но теперь в их наличии пришлось убедиться самостоятельно.

В 5.15 утра 23 июня первое танковое сражение на Украине началось. Силы были изначально неравны: батальон танков и батальон мотопехоты с советской стороны и усиленный танковый полк с немецкой. Тем не менее лобовая атака на Радзехов проваливается, и немцы выполняют глубокий обходной маневр. Передовой отряд 15-го мехкорпуса около 6.30 оказывается атакован во фланг и тыл с запада, со стороны Юзефува. К востоку от Радзехова простирается обширное болото. Перехват дорог, идущих из городка на юг, мог лишить передовой отряд возможности сохранить технику. Это заставляет советских танкистов отойти от Радзехува. Кроме того, передовой отряд в коротком, но жестоком бою успевает израсходовать боеприпасы. В ЖБД 11-й танковой дивизии отмечается: «В течение первой половины дня севернее и западнее Радзехова разворачивается очень ожесточенное танковое сражение, в ходе которого из 50–60 танков противника, в числе которых имелись тяжелейшие, уничтожено 35».

По нашим данным, немцы потеряли в этом бою 20 танков, 16 противотанковых орудий и до взвода пехоты. Потери передового отряда составили 20 танков ВТ, б танков Т-34, 7 человек убитыми, 11 человек ранеными и 32 человека без вести пропавшими. Уничтожение б танков Т-34 не должно вызывать удивления. Поддержку их атакующим танкам составляли 88-мм зенитки, которые со стационарных позиций могли расстреливать Т-34. Немцы описывали действия советских танкистов в этом бою, как «ожесточенное сопротивление с переходом в постоянные контратаки, не считаясь с потерями».

Однако на этом сражение не заканчивается. В этот момент на сцене появляется сводный отряд 4-го механизированного корпуса. Из-за пригорка одна за другой навстречу немецким танкам выезжают «тридцатьчетверки». Унтер-офицер 11-й танковой дивизии, впоследствии историограф соединения, Густав Шродек как место состоявшегося боя описывает некие высоты к юго-западу от Радзехова. Однако подходящий участок местности лежит к северо-западу от города. Спрятавшись за склоном, немецкие танки навязывают бой накоротке, расстреливая переваливавшиеся через гребень высоты советские танки.

Во второй половине дня подтягиваются главные силы дивизии С. Я. Огурцова. Они предпринимают попытку отбить потерянный передовым отрядом Радзехов. В 15.00 20-й танковый и 10-й мотострелковый полки перешли в атаку, лишенные, однако, артиллерийской поддержки (10-й артиллерийский полк был еще в пути, так как в момент объявления боевой тревоги он находился в лагерях Янув). Также не участвовал в атаке на Радзехов 19-й танковый полк, не прибывший вовремя из-за трудностей дорожных условий марша – 86 % танков полка отстали или вышли из строя[435]. Атака ограниченными силами успеха не принесла, и 10-я танковая дивизия занимает оборонительные позиции на подступах к городку. Здесь дивизии предстояло сражаться несколько последующих дней.

Однако в попытках отбить важный узел дорог части дивизии С. Я. Огурцова были не одиноки. Городок, от которого после утреннего боя поднимались черные столбы дыма догорающих танков, пережил еще несколько атак. Активное участие в сражении во второй половине дня 23 июня принял отряд 4-го механизированного корпуса под руководством подполковника Лысенко. Его составляли два танковых батальона 32-й танковой дивизии и батальон 323-го мотострелкового полка 81-й моторизованной дивизии. Возможные направления атаки Радзехова ограничивались заболоченной местностью в его окрестностях. К юго-востоку от городка вообще простиралась обширная топь. Благоприятные условия имелись для атаки вдоль шоссейной и железной дороги на Львов, от местечка Ганунин на северо-восток.

На командном пункте 8-й танковой дивизии 22 июня. Командир соединения полковник П. С. Фотченков (в центре) ставит задачу по карте своим подчиненным

Впоследствии на страницах мемуаров и исследований немцы заявляли об уничтожении от 40 (Оскар Мюнцель) до 68 (Густав Шродек) советских танков в этом бою. Также Мюнцель пишет: «Немецкие танкисты понесли несущественные потери». Однако эта оценка не совпадает с мнением командования по горячим следам боя. Командир 11-й танковой дивизии вечером 23 июня доносил Кемпфу:

«Танковое сражение у Радзехова в общем завершилось к 12.30. Противник достоверно потерял 33 из 50–60 своих танков, в том числе сверхтяжелых. Собственные потери значительны:

– 7 танков потеряны безвозвратно;

– убиты 3 офицера и 10 нижних чинов;

– ранены 50 нижних чинов (в том числе в подразделениях, подчиненных танковому полку).

Относительно высокие потери в 5-й батарее полка «Генерал Геринг». Погиб командир батареи.

Противник сражался очень умело и упорно»[436].

Число подбитых (поврежденных) танков 11-й танковой дивизии не сообщалось. Исходя из общей статистики боевых действий, их число должно было быть в 1,5–2 раза большим, чем число безвозвратно потерянных боевых машин. Однако это было промежуточное донесение, боевые действия продолжались в течение всего дня. В ЖБД 11-й танковой дивизии заявлялось об уничтожении за день 45 советских танков. Эту цифру следует признать несколько завышенной. Отряд 32-й танковой дивизии потерял 11 танков, заявив об уничтожении 18 танков противника, батальон 323-го мотострелкового полка потерял 13 человек убитыми и 18 раненными. Потери передового отряда 10-й танковой дивизии, как уже было сказано выше, составили 20 танков БТ, 6 танков Т-34, 7 человек убитыми, 11 человек раненными и 32 человека без вести пропавшими. Цифру немецких безвозвратных потерь в 7 машин также следует признать промежуточной, скорее всего, итогом дня были несколько большие потери.

В ЖБД XXXXVIII корпуса полученный под Радзеховом опыт был суммирован следующим образом:

«1) Неожиданным в этих сражениях оказался фанатичный боевой дух русских танкистов. Несмотря на явное превосходство наших танков и противотанковых орудий, вражеские легкие танки, невзирая на потери, продолжают атаки. Уже в безнадежном положении, с разбитыми моторами или порванными гусеницами, они стреляют до последнего снаряда или возобновляют бой после того, как наши танки минуют их. Почти все экипажи найдены убитыми или сгоревшими в своих машинах.

2) Появились очень быстрые тяжелые вражеские танки с 7,62-см орудием, которые прекрасно стреляют с дальних дистанций. Наши танки им явно уступают. 3, 7-см противотанковые орудия бессильны против них, кроме как на близкой дистанции, 8,8-см зенитки – на дистанциях выше средней.

3) Ценность зенитных подразделений в наземных боях подтверждается»[437].

«Тридцатьчетверки» показали себя в первом танковом бою сильным противником. Оставалось столкнуть их с немецкими «панцерами» в нужное время в нужном месте. А для этого им предстояло пережить утомительные марши.

Поводы помотаться по дорогам в бесконечных маршах появлялись синхронно со сражением у Радзехова. Пока шел первый танковый бой на Украине, боевая группа 110-го полка 11-й танковой дивизии в обход Радзехова продвинулась к 17.00 23 июня на 15 км восточнее, достигнув Лопатина, а б 1-й мотоциклетный батальон – переправы у Берестечко, в 30 км к востоку от места ночевки дивизии. Мост через Стырь у Лопатина (Шуровище) был взорван, и продолжение наступления 11-й танковой дивизии было отложено до начала следующего дня. Переправа у Мервы (в районе Берестечко), к которой вышел мотоциклетный батальон дивизии Крювеля, оборонялся крупными силами советских войск, и мотоциклистам было приказано изображать активность на этом направлении. Мюнцель утверждает, что переправа была захвачена, но это, скорее всего, ошибка.

Этот прорыв механизированных частей немцев в глубь построения войск фронта был обнаружен и вызвал закономерное беспокойство. В разведывательной сводке фронта от 22.00 23 июня отмечается: «По данным авиационной разведки, из района Радзехув в направлении Берестечко и Броды в 16 часов выдвигалось большое количество танков, и к 16 часам 20 минутам Берестечко и Горохув были заняты мотомеханизированными частями противника». Что интересно, данные о прорыве поступили не от специализированных 315-го и 316-го разведывательных авиаполков, а от летавших на бомбежку и разведку противника в районе Сокаля экипажей 15-й и 16-й авиадивизий 6-й армии.

Реакция на данные воздушной разведки последовала немедленно, если не сказать поспешно. Не будем забывать, что командованию приходилось работать с «упреждением», нацеливая мехкорпуса на точки на предполагаемом пути наступления противника. Ввиду того, что фронт 5-й армии рухнул, от бреши на правом фланге 6-й армии можно было ждать только неприятностей. Уже в 15.20 23 июня командующий 6-й армией направляет в район Бродов 8-й мехкорпус. Вскоре в ответ на обескураживающие доклады летчиков также последовало приказание начальника штаба Юго-Западного фронта № 023 от 23.6.41 г. 15-му механизированному корпусу, подчинявшемуся непосредственно штабу фронта. Ему была поставлена задача: «Ввиду появления в районе Берестечко и лесах западнее танков противника, прочно удерживать район Броды мотодивизией, обеспечив себя с направления Радзехув, Крыстынополь, атаковать и уничтожить танки и танкетки противника в направлении Берестечко во взаимодействии с подходящим к утру 24.6.41 г. в район Броды 8-м механизированным корпусом». 212-я моторизованная дивизия 15-го мехкорпуса с самого начала войны оборонялась к северу от Бродов. Ее присутствие давало надежду, что прорыв противника не будет совсем уж молниеносным и сокрушительным.

Выполняя этот приказ, командир корпуса И. И. Карпезо 10-ю танковую дивизию в 7.00 24 июня направил в Броды, а с тыла прикрыл ее 37-й танковой дивизией. Затем последняя была отправлена в леса к западу от Бродов для удара на Лешнев. Строго говоря, такой маневр граничил с откровенным авантюризмом. Во имя пока еще призрачной угрозы удара через Броды 15-й мехкорпус снимался с позиций под Радзеховом, открывая «окно» в направлении Львова. Между правым флангом 6-й армии и фронтовыми частями под Бродами образовывалась приличных размеров брешь. Немцы могли через Радзехов беспрепятственно наступать на Буск и далее перехватывать дороги, идущие из Львова на восток. Поэтому вскоре после выяснения ошибочности предположений о прорыве через Броды последовали приказы на возвращение на исходные позиции. В 17.00 24 июня И. И. Карпезо приказывает вернуть 10-ю танковую дивизию обратно под Радзехов. Дивизия С. Я. Огурцова совершила 45-километровый марш, из которого она вернулась в прежний район сосредоточения только к рассвету 25 июня. 19-й танковый полк дивизии приказ на возвращение получил только в лесу юго-западнее Броды. В результате на позиции, занятые еще вечером 23 июня, он возвратился лишь к 20.00 25.6.41 г., проделав за 24 и 25.6.41 г. 105-километровый марш, не принимая участия в бою. 37-я танковая дивизия также была развернута на 180° и к 6.00 25 июня возвращена на оборонительные позиции фронтом на север по р. Радоставка. Таким образом, от смелой попытки бросить в бой 15-й мехкорпус пришлось отказаться. В сущности, соединение генерала И. И. Карпезо большую часть Приграничного сражения выполняло оборонительные задачи, являясь продолжением загнутого фланга 6-й армии.

Командование Юго-Западного фронта очень нервно реагировало на сведения, говорящие в пользу поворота немецкого танкового клина на юг, в тыл войскам в Львовском выступе. Действительно, повернув с центральной «панцерштрассе» на юг, немецкие танковые дивизии могли перехватить пути отступления 6-й и 26-й армий, а также части сил 12-й армии. Учитывая, что сплошного фронта не было, немецкие механизированные части могли очень быстро выйти в тыл Львовского выступа. В этом в очередной раз проявилась характерная особенность ведения оборонительной операции – неопределенность планов противника. Немецкие части действительно прорвались к Берестечко и Шуровищам (Лешневу). От переправы в Шуровищах оставалось всего около 30 км до Бродов. Сам по себе поворот на Броды в тыл Львовскому выступу выглядел логичным. Восточнее Берестечко и Бродов с юга на север протекала река Иква с заболоченной поймой. Не пытаться таранить этот рубеж, и отвернуть на юг было бы вполне разумным ходом. Такой вариант развития событий никак нельзя было исключать из вариантов действий противника.

К слову сказать, на действия немцев 24 июня также повлияли донесения воздушной разведки. Метания 15-го мехкорпуса заставили их понервничать, так как вместо густых лесов танки и автомашины советских танковых частей выбрались на дороги, где их и обнаружили с воздуха. Утром 24 июня в ЖБД XXXXVIII корпуса появляется запись: «Около 07.00 наша воздушная разведка впервые докладывает о крупной концентрации танков противника к югу от шоссе». Обращаю внимание на слово «впервые». Перемещения 15-го мехкорпуса в первые два дня войны, видимо, не шли ни в какое сравнение с увиденными с воздуха массами танков.

Сообщения от воздушной разведки заставили немецкое командование несколько снизить темпы продвижения вперед. 57-я пехотная дивизия получает в

15.00 приказ не переходить Стырь никакими частями, кроме разведывательных. Намерение командира дивизии переправить на восточный берег Стыри, по крайней мере один полк, было воспрещено Кемпфом по радио. Дивизия должна была быть в полной готовности отразить удар советских танков по флангу корпуса. В рамках той же стратегии обороны фланга 11-й танковой дивизии было приказано взорвать мост у Лешнева.

Однако, помимо угроз мнимых и попросту надуманных, на второй день появились опасности вполне ощутимые и неприятные. На фронте 6-й армии произошли события, которых опасался Музыченко. Г. К. Жуков пишет: «…к исходу этого дня [23 июня] немецкие войска нашли уязвимое место: они нанесли сильный удар на стыке Рава-Русского и Перемышльского районов, который оборонялся 97-й и 159-й стрелковыми дивизиями. Последняя, находившаяся в стадии развертывания, имела в своем составе значительное количество солдат из необученного запаса. Не сумев выдержать атаку противника, она начала отход, создав тяжелую ситуацию для соседних частей. Предпринятые командующим 6-й армией генералом И. Н. Музыченко контрмеры положение не выправили, и к исходу 24 июня разрыв обороны достиг здесь 40 километров»[438].

Горящий бронеавтомобиль БА-10. Это была одна из самых распространенных машин в Киевском округе

4-й механизированный корпус в последующие дни вместо участия во фронтовом контрударе занимался кризисом, возникшим вследствие прорыва пехотных соединений 17-й армии на львовском направлении.

Война в воздухе. Хотя, по впечатлениям немецких танкистов под Радзеховом, советские танки выводились им навстречу впереди волн Т-34 и БТ «сталинскими соколами», тесного взаимодействия между ВВС Юго-Западного фронта и механизированными корпусами не имелось. Авиадивизии получили от командования ВВС фронта задачи по воздействию на войска противника и решали их в меру своих сил и возможностей. Впрочем, приказ Птухина был довольно подробным (см. в Приложении).

Второй авиаудар по войскам противника (первый был у Устилуга вечером 22 июня) встретил достаточно жесткое противодействие противника. 86-й СБП вылетел на задание двумя группами: девяткой под командованием подполковника Сорокина и шестеркой, которую возглавил зам. командира полка капитан Белый. Первая взлетала в 5.30, вторая – в 5.40. Предполагалось, что истребительное прикрытие будет осугцествляться самолетами 92-го ИАП. Ввиду отсутствия связи на аэродром истребителей в Бродах в 4.40 отправили СБ. Однако истребители так и не появились. Как выяснилось позднее, аэродром 92-го ИАП был атакован с воздуха. В результате налета было повреждено 7 И-153 (восстановлены на следующий день). В итоге СБ группы Сорокина полетели на задание без их прикрытия. Над Бродами группу Сорокина встретили полтора десятка «мессершмиттов», скорее всего, из той же группы самолетов, что бомбила аэродром истребителей. Из девятки советских бомбардировщиков были сбиты три, а еще два повреждены и сели на «брюхо». Группа капитана Белого встречи с «мессершмиттами» избежала и успешно отбомбилась по скоплению танков и артиллерии в 4 км к западу от Крыстынополя. При возвращении на свой аэродром счастливо избежавшие встречи с Me-109 СБ были по ошибке атакованы своими И-16, один бомбардировщик был поврежден, при посадке скапотировал. Самолет был разбит полностью, по счастью, из экипажа никто не погиб. Истребители авиадивизии прикрывали Тарнополь (штаб фронта), а также вели разведку в районе Сокаля и Крыстынополя. Продвижение немцев было видно хорошо и издалека – в занимаемой противником полосе горели села. Интересно отметить, что 87-й ИАП сменил базирование и теперь работал с аэродрома Тарнополь, что сокращало время на доставку донесений в штаб фронта. «Ишачки» 87-го полка вместе с МиГами 15-й авиадивизии стали «глазами» штаба Юго-Западного фронта. Всего 16-я авиадивизия выполнила 173 самолето-вылета, сбросив на противника 120 ФАБ-100.

Не менее жесткий отпор получили самолеты 62-й авиадивизии, атаковавшие Устилуг и Грубешув – переправы через Буг получили плотное прикрытие Люфтваффе. 94-й и 52-й полки СБ выполнили 91 самолетовылет, сбросили 500 ФАБ-100 и 84 ФАБ-50 ценой потери 14 самолетов и 42 человек летного состава. Однако нельзя не отметить, что ни одна авиадивизия не сбросила такого количества бомб за день за все Приграничное сражение. Другие авиасоединения, летавшие на атаку тех же целей, также понесли тяжелые потери. Бомбившие с 1900 м Устилуг и Грубешув 33 экипажа ДБ-3 18-й авиадивизии потеряли сбитыми истребителями противника 9 машин. Всего дальними ДБ-3 было выполнено за день 42 самолето-вылета и сброшено 298 ФАБ-100.

После определенной растерянности первого дня войны советские авиасоединения постепенно включались в боевую работу. Помимо задач, поставленных фронтовым командованием, авиация действовала также в интересах армий. МиГи 15-й авиадивизии в течение дня 23 июня прикрывали выдвижение частей 4-го механизированного корпуса с воздуха. В 10 воздушных боях по итогам 91 самолето-вылета пилоты 23-го ИАП потеряли 4 МиГа и заявили об уничтожении б самолетов противника. Из шести сбитых истребителей противника четыре были почему-то опознаны как польские ПЗЛ. Возможно, речь идет о немецких разведчиках Хеншель-129, отдаленно напоминавших польские машины своей аэродинамической схемой – моноплан-парасоль. 28-й ИАП провел 29 воздушных боев в 140 самолето-вылетах. Полк претендовал на четыре сбитых самолета противника ценой потери трех экипажей и выходе из строя 8 самолетов. Всего 15-я авиадивизия выполнила 23 июня 345 самолето-вылетов, сбросила 45 ФАБ-50 и 58 АО-10 (с истребителей и штурмовиков).

Относительно самого сильного в 17-й авиадивизии полка на 23 июня было четкое указание Птухина: «48 СБП (самолеты Пе-2) рассредоточить на оперативных аэродромах с выводом за границу аэродромов и тщательно замаскировать». Видимо, командующий ВВС ЮЗФ стремился сохранить полк от ударов по аэродромам и использовать новейшие бомбардировщики как свою козырную карту. 23 июня «пешки» на задания не летали, потерь ни на земле, ни в воздухе не несли. Истребители 17-й авиадивизии прикрывали железнодорожные узлы.

Из состава 19-й авиадивизии 23 июня действовал только 33-й СБП (двум другим полкам в приказе Птухина задач не ставилось). Полк бомбил Пархач и Крыстынополь, выполнив 36 самолето-вылетов и сбросив 156 ФАБ-100. Над целью один СБ был сбит истребителем, а еще один – получил повреждения.

В целом можно констатировать, что ВВС Юго-Западного фронта на второй день войны существенно увеличили свою активность. Было использовано для ударов по противнику 183 самолета-бомбардировщика, или 31,2 % общей численности.

Постепенно идеи Кирпоноса и Пуркаева относительно путей стабилизации проломленного уже в первый день войны фронта приобретали все более четкие очертания. Командование Юго-Западного фронта решило использовать встретившие войну на полпути к границе «глубинные» стрелковые корпуса для построения нового фронта обороны. Их задачей стало, «опираясь на противотанковые районы, не допустить прорыва мотомеханизированных частей противника в восточном направлении». Соответственно на позиции поперек центральной «панцерштрассе» по рубежу реки Иква на широком фронте выходили три дивизии З6-го стрелкового корпуса, а поперек северной «панцерштрассе» – дивизии 31-го стрелкового корпуса. В тылу 6-й армии, южнее Бродов, должен был занять оборону 37-й стрелковый корпус. Крупных сил противника этот заслон сдержать не мог, однако контрудары мехкорпусов должны были уменьшить силы противника, остающиеся на острие главного удара.

Командир 11-й танковой дивизии Людвиг Крювель изучает обстановку по карте. Рядом с ним (с сигаретой) – командир танкового батальона дивизии Шиммельман

Однако пока все эти меры лишь обещали изменение ситуации в лучшую сторону. С учетом тактики Крювеля с «пехотной» и «танковой» боевыми группами не всякий контрудар мог задержать продвижение XXXXVIII моторизованного корпуса. Пока «танковая» боевая группа отбивалась бы от советских танков, «пехотная» в соответствии с принципом «а Васька слушает, да ест» покрыла бы еще несколько десятков километров. Поэтому данные авиаразведки и построение в соответствии с ними заслона фронтом на юг не оказали решающего влияния на продвижение 11-й танковой дивизии в направлении Дубно. Непосредственное воздействие на «пехотную» боевую группу дивизии в течение 24 июня отсутствовало. Ее не встретили ни занятые пехотой и артиллерией рубежи обороны, ни выпады танковых частей.

Ранним утром части 11-й танковой дивизии переправились через Стырь и изготовились к наступлению на восток. Дивизия Крювеля должна была пробиваться вперед двумя группами: мотоциклетным батальоном с захваченного утром плацдарма у Острова и «пехотной» боевой группой с плацдарма у Шуровигцей. Однако на пути решительного броска вперед встал неожиданный противник: «Около полудня командир корпуса устно, а штаб корпуса – по радио одновременно ставят 11-й тд цель наступления – Дубно. В 10.00 одновременно выступили 61-й мотоциклетный батальон с плацдарма Остров, а 110-й мотострелковый полк – с плацдарма Шуровигце, однако в связи с постоянными авианалетами продвигаются вперед медленно»[439]. До этого в первые утренние часы «сталинские соколы» обрушились на переправу в Шуровигцах, мешая накоплению сил на плацдарме. Несколько подробнее вопрос с налетами авиадивизий ВВС ЮЗФ на 11-ю танковую дивизию будет разобран ниже, а сейчас имеет смысл сразу сообщить ответ: Дубно 24 июня захвачен не был. К 18.00 «пехотная» боевая группа дивизии вышла к Вербе, на дальние подступы к Дубно. Дивизия Крювеля двигалась в пустоте, сопротивление ей оказывали в лучшем случае отдельные мелкие подразделения, случайно оказавшиеся на «панцерштрассе». Несмотря на это, выполнить поставленную Кемпфом задачу 11-я танковая дивизия не смогла ввиду сильного воздействия с воздуха. В ЖБД соединения прямо указывается: «Сломив слабое сопротивление врага на высотах восточнее Козина, она на марше атакована вражескими бомбардировщиками и только поздним вечером выходит к Дубно. Населенный пункт занят противником, и атака назначается на 25.6»[440]. Настоящим издевательством над этим фактом звучит запись в журнале боевых действий группы армий «Юг» от 24 июня: «Наши ВВС в основном овладели господством в воздухе». Овладеть овладели, но забыли сообщить об этом «сталинским соколам».

Задержка с продвижением вперед 11-й танковой дивизии 24 июня также повлияла на долгосрочные планы немецкого командования. Они предусматривали ввод в бой еще одного подвижного соединения на центральной «панцерштрассе» – 16-й танковой дивизии Ганса-Валентина Хубе. Вытянувшаяся вдоль дороги 60-километровая «кишка» подразделений 11-й танковой дивизии к 24 июня наконец полностью втянулась на территорию СССР. Соответственно было принято решение в середине дня ввести через Крыстынополь по шоссе дивизию Хубе. Еще одним сдерживающим фактором стали пограничные укрепления «линии Молотова». Доты в районе Крыстынополя продолжали огрызаться огнем, и командование XXXXIV армейского корпуса пообещало пробить дорогу для 16-й танковой дивизии к середине дня 24 июня. К вечеру части дивизии Хубе начали втягиваться на территорию СССР и вышли к Радзехову. Дальнейшему продвижению вперед мешали скопившиеся на «панцерштрассе» тылы 11-й танковой дивизии. Как следует из записей в ЖБД XXXXVIII корпуса, Кемпф сам принял решение приостановить проталкивание дивизии Хубе по забитому шоссе: «Приказы штаба корпуса 11-й тд освободить дорогу для продвижения 16-й тд до 20.00, не выполняются, поскольку командир корпуса на основе личных наблюдений на месте устным приказом продлил этот срок до 24.00. Поэтому основная часть 16-й тд использует этот вечер для отдыха»[441].

Главным событием 24 июня было, безусловно, танковое сражение, развернувшееся на полпути от Владимира-Волынского до Луцка. Иногда его привязывают к названию деревни Войница, однако собственно поле боя было восточнее, у деревни Александровка. Другое дело, что населенных пунктов с названием «Александровка» довольно много, и более точную привязку дает менее распространенное название «Войница». Предпосылки к столкновению советских и немецких танков у Александровки возникли 23 июня. В то время как фронтовое командование лихорадочно собирало мехкорпуса для контрудара, командование 5-й армии также стремилось ввести в бой резервы с целью стабилизации положения. В качестве таковых выступали 135-я стрелковая дивизия, части 22-го мехкорпуса и 1-я противотанковая артиллерийская бригада. Командующий 5-й армией М. И. Потапов сформулировал задачи подчиненных ему войск следующим образом: «Армии продолжать прочно оборонять занимаемый рубеж, не допуская прорыва противника; ударами резервов уничтожить владимир-волынскую группировку противника и восстановить госграницу».

Первоначально время контрудара было назначено на 22.00 23 июня, но, учитывая опасность совершения марша 135-й стрелковой дивизии и 22-го мехкорпуса в дневное время, он был перенесен на утро 24 июня. Занять исходное положение предполагалось к 4.00 24 июня. 135-я стрелковая дивизия генерала Ф. Н. Смехотворова к утру 24 июня заняла исходное положение для атаки на рубеже Александровка (3 км восточнее Бойницы), Крухеничи, Локачи. Тем самым дивизия своим правым флангом перегораживала северную «панцерштрассе». Севернее был обширный заболоченный лес, и перекрывать его большого смысла не имело. За 135-й дивизией восточнее Александровки и в рощах южнее заняли огневые позиции 1-я артиллерийская противотанковая бригада, 460-й артиллерийский полк 27-го стрелкового корпуса и артиллерия 135-й стрелковой дивизии. Они были объединены в артиллерийскую группу, возглавляемую начальником артиллерии 5-й армии генерал-майором В. Н. Сотенским. Следует отметить, что по донесению командарма-5 Потапова ощущался острый недостаток снарядов для 37-мм и 85-мм зенитных пушек, в связи с чем два дивизиона 1-й артиллерийской противотанковой бригады, оснащенные этими пушками, не использовались. Основным оружием противотанкистов Москаленко должны были стать 76-мм пушки. 19-я танковая дивизия к утру 24 июня еще не прибыла на исходный рубеж, и поэтому контрудар, назначенный на 4.00 24 июня, был перенесен на более поздний срок – до прибытия 19-й танковой дивизии.

Танк БТ-7, брошенный на улице украинского городка. На стене просматривается нарисованный как указатель тактический значок 11-й танковой дивизии

Однако перейти в наступление собранной Потаповым группировке так и не удалось. В 8 часов 24 июня танки и мотопехота двигавшейся вдоль «панцерштрассе» 14-й танковой дивизии, поддержанные ударами авиации, упредив советские войска, сами атаковали 135-ю стрелковую дивизию из леса севернее Войницы и потеснили ее на 5–6 км к востоку.

Вскоре после полудня к грохочущему выстрелами полю боя подошла 19-я танковая дивизия 22-го механизированного корпуса. Впрочем, «подошла» – это громко сказано. Сосредоточение дивизия не закончила и могла участвовать в бою лишь частью сил. Исходные позиции для наступления, назначенные ранее, уже были захвачены противником. Не ожидая завершения сосредоточения соединения, комкор-22 Кондрусев в 13.30 приказывает атаковать. Через полчаса, в 14.00, в бой было выведено всего 45 Т-26 и 12 броневиков БА-10, сведенных в один танковый полк под командованием полковника Б. Г. Бибика. Атакованная немецкая пехота начала отступать, но навстречу сводному полку T-26-x вскоре выкатились из леса немецкие танки, опознанные как «средние». Бой продолжался в течение 2,5 часа. Результат столкновения легких Т-26 с немецкими «панцерами» был обычным для Приграничного сражения. По донесению начальника штаба 19-й танковой дивизии, «после потери больше половины наших танков началось отступление»[442].

Немецкая сторона характеризовала происходившее, как «длительный бой танков против танков», в котором по первому донесению был уничтожен 21 советский танк, что довольно точно совпадает с советской оценкой потери половины участвовавших в атаке машин (45 Т-26). Причем среди подбитых немцы насчитали 9 «20—30-тонных» тяжелых танков. Учитывая, что в 19-й танковой дивизии ни Т-34, ни Т-28 не было, заявка выглядит как минимум странно. Вообще, атака Т-26 была оценена с уважением. В истории 14-й танковой дивизии она описана так: «Во второй половине дня 24 июня была отражена мощная танковая атака врага пехотным и З6-м танковым полком близ Александровки». «Мощную атаку» силами Т-26 представить довольно трудно, но, тем не менее, таковой она показалась противнику.

Потери немцев в танковом бою советской стороной были оценены в 8 средних и 2 тяжелых танка. Согласно дневному донесению 14-й танковой дивизии в штаб III моторизованного корпуса, собственные потери в бою под Александровой составили 6 танков. При этом количество уничтоженных советских танков поднялось до 87. На следующее утро заявка подросла до 158 танков, 40 противотанковых пушек и 8 батарей артиллерии[443]. Позднее число уничтоженных танков подскочило до 176 единиц, при 40 противотанковых пушках и 12 батареях артиллерии. Помимо огульного завышения первоначальной цифры реалистичным объяснением происхождения этих величин является продолжение танковой дуэли по мере подтягивания главных сил 19-й танковой дивизии. Фотоматериалами подтверждается участие в бою под Бойницей телетанков 22-го мехкорпуса. Так что 45 Т-26 участие мехкорпуса в боях с 14-й танковой дивизией явно не ограничилось.

В истории 14-й танковой дивизии сражение продлевается на следующий день: «Танковая битва близ Александровки развивалась таким образом, что до 25 июня были уничтожены 156 вражеских танков»[444]. Учитывая, что по состоянию на 6.00 26 июня 19-я танковая дивизия имела в строю всего 4 танка, 14 орудий и два батальона мотопехоты, немецкие данные о результатах боя выглядят, по крайней мере, правдоподобными. От 163 танков и 100 % комплектности полевой артиллерии этого соединения почти ничего не осталось. В бою под Бойницей погиб командир 22-го мехкорпуса генерал-майор С. М. Кондрусев, был ранен командир 19-й танковой дивизии генерал-майор К. А. Семенченко. Водивший танки Т-26 дивизии в танковый бой командир 37-го танкового полка подполковник Б. Г. Бибик попал в плен, командир 38-го танкового полка И. Ф. Самсонов был убит, командир мотострелкового полка подполковник В. В. Соколин – ранен и впоследствии умер от ран.

Пищей для увеличивающихся немецких заявок об уничтоженных советских танках также мог стать постепенный сбор немцами обездвиженных танков по пути к Луцку. Боевые машины 22-го мехкорпуса, несомненно, оставались на дорогах из-за отсутствия топлива и технических неисправностей. При отступлении эти танки становились трофеями немцев. Но так или иначе, танковый бой под Александровой заставил немцев на какое-то время остановить свой бег к Луцку. В дневном донесении 14-й танковой дивизии за 24 июня указывалось: «Достичь Торчина вряд ли сегодня получится». Торчин лежал примерно на полпути от Бойницы до Луцка, через городок проходила «панцерштрассе», вдоль которой наступал корпус Маккензена.

Танковым боем с 14-й танковой дивизией под Александровкой события 24 июня не ограничились. В 17–18 часов 24 июня до позиций 135-й стрелковой дивизии добралась немецкая 13-я танковая дивизия, двигавшаяся медленнее своего соседа южнее «панцерштрассе» по проселочным дорогам. Соответственно удар пришелся по левому флангу 135-й дивизии. После двухчасового боя, потеряв большое количество личного состава и матчасти артиллерии, 135-я стрелковая дивизия и 1-я противотанковая бригада были оттеснены в направлении Луцка.

Однако потери 13-й танковой дивизии также оказались довольно чувствительными. Известный западный исследователь Томас Йенц приводит весьма красноречивые данные относительно состояния танкового парка I батальона 4-го танкового полка 13-й танковой дивизии (см. таблицу).

Число боеготовых танков 1/4 танкового полка 13 тд.

Как мы видим, количество боеготовых танков соединения резко падает, причем в наибольшей степени это касается средних танков Pz.HI. Впоследствии число боеготовых танков Pz.III этого батальона до отметки 30 штук уже не поднималось. Достаточно высокие по меркам 1941 г. потери объясняются, прежде всего, столкновением с 1-й противотанковой артиллерийской бригадой. Подводя итоги битвы под Александровой (Бойницей), можно констатировать, что частями 5-й армии было выиграно время на организацию обороны под Луцком. Без танкового боя III моторизованный корпус, несомненно, вышел бы к Луцку уже вечером 24 июня. Однако пока обе танковые дивизии корпуса Маккензена были остановлены на дальних подступах к городу.

В истории 11-й танковой дивизии налетам советской авиации 24 июня посвящены следующие строки: «Русские авианалеты, которым благоприятствовала затяжная ясная погода, оказались препятствием для нашего дальнейшего наступления. Инженерные войска заново соорудили мост через Стырь и в месте у Шуровище мы перешли реку и продвигались дальше в направлении к Дубно. С наступлением темноты 15-й танковый полк преодолел величину суточного перехода – 50 км, несмотря на участие в жесточайших боевых действиях»[445]. В записях в ЖБД соединения вырисовывается менее героическая картина: «Танковый полк, который должен следовать за боевой группой Луца, вынужден остановиться в лесу западнее Шуровище, чтобы как-то укрыться от постоянных атак вражеской авиации. Только когда вечером организовано истребительное прикрытие, тп получает приказ выйти к лесам севернее Острова»[446].

Окончательно придя в себя после оглушительного удара 22 июня, ВВС Юго-Западного фронта обрушились на продвигавшиеся в глубь страны мотомехколонны врага. Скоростные бомбардировочные полки 16-я авиадивизии (18 СБ и Пе-2) атаковали колонны противника, двигающиеся через Берестечко. Было сброшено 90 ФАБ-100, без потерь. Авиадивизия лишилась только двух И-153, не вернувшихся с разведывательного полета. Бомбардировщики 17-й авиадивизии (59 СБ и Пе-2) также участвовали в атаках на колонны в районе Бродов. Было выполнено 170 самолето-вылетов, сброшено 316 ФАБ-100 и 6 ФАБ-50. Над целью были сбиты зенитным огнем 2 Пе-2, в том числе самолет командира 48-го полка майора Царикова, весь экипаж погиб. Неясно, какие именно цели атаковались в районе Бродов, так как 24 июня противника еще там не было. Скорее экипажи довольно широко толковали «район Бродов», к северу от города, ближе к Лешневу пролегала центральная «панцерштрассе». 19-я авиадивизия (71 СБ и Як-2) 24 июня тремя полками «работала» по колоннам в районе Берестечко, Шуровище и Радзехова. Было сброшено 300 ФАБ-100 ценой потери 1 СБ от зенитного огня. Экипажи наблюдали прямые попадания, а летчики 136-го полка с 800 м на Як-2 атаковали колонну танков у Шуровище и даже заявили о трех подбитых танках противника. 62-я авиадивизия (93 СБ и Пе-2) также действовала преимущественно по целям на центральной «панцерштрассе», в районе Лешнева и Шуровище. Цели на шоссе Брест – Ковель бомбились по остаточному принципу. Всего бомбардировщиками авиадивизии было сброшено 246 ФАБ-100 и 256 ФАБ-50. Потери составили 6 самолетов. Еще 2 СБ были уничтожены и 5 повреждены вследствие атаки противником аэродрома Кремно. В целом нельзя не отметить, что картина боевых действий бомбардировщиков Юго-Западного фронта 24 июня далека от традиционных штампов. Авиаудары по мотомехколоннам в этот день совсем не похожи на хорошо известные по литературе самоубийственные атаки, в которых гибнет множество не прикрытых истребителями СБ и ДБ-3. Такая картина была более характерна для Западного фронта. На Юго-Западном фронте потери бомбардировочных авиаполков можно характеризовать как умеренные.

Подбитый под Радзеховом танк Pz.HI 11-й танковой дивизии

Непрекращающиеся удары по аэродромам вынуждали ВВС фронта изыскивать возможности для аэродромного маневра. Новейшие МиГи 15-й авиадивизии 6-й армии 24 июня были перебазированы на аэродром Зубов соседней 16-й авиадивизии. Следует отметить, что в результате этого до 20.00 28-й ИАП был прикован к земле ввиду отсутствия горючего после перебазирования. Прикрытие 86-го СБП было обеспечено только в 20.00–21.00. 23-й ИАП, в свою очередь, работал на прикрытие аэродрома Зубов, т. е., строго говоря, дивизия прикрывала сама себя. Маневрирование по аэродромам было палкой о двух концах – на новом месте могло не оказаться горючего, боеприпасов или запасных частей. В целом перебазирование негативно сказалось на действиях 15-й авиадивизии – за 24 июня было выполнено всего 68 самолето-вылетов.

24 июня произошла смена командования ВВС фронта. Е. С. Птухин был повторно освобожден от служебных обязанностей и сменен генерал-лейтенантом авиации Ф. А. Астаховым (командовавший ВВС фронта до весны 1941 г.). Еще 20 июня 1941 г. Птухин был снят с должности «за высокий уровень аварийности в авиадивизиях округа». Однако начавшаяся война заставила отложить кадровые перестановки. Дальнейшая судьба Птухина сложилась трагически. 3 июля 1941 г. Евгений Саввич был арестован и позднее расстрелян. Однако

нельзя не отметить, что возвращение старого командующего ВВС улучшило управление авиацией. Баграмян писал: «Астахов сумел быстро войти в курс дела. Он хорошо знал авиационные части фронта, их людей; летчики уважали и любили его. Результаты усилий Федора Алексеевича сказались быстро. В частности, ему удалось резко улучшить авиационную разведку. Добытые ею данные многое прояснили»[447].

Если не считать Войницы, то 24 июня ВВС фронта были наиболее активным участником разгорающегося сражения. Авиация стала едва ли не единственным средством сдерживания продвижения лидирующего соединения XXXXVIII корпуса. В итоге командир 11-й танковой дивизии разразился донесением Кемпфу, которое можно было даже назвать жалобным. Генерал Крювель писал своему командиру:

«Существует обоснованное предположение, что дивизия выполнит поставленные на сегодня задачи. Тем не менее это на некоторое время было поставлено под сомнение, хотя сопротивление наземных войск противника следует охарактеризовать как не слишком сильное.

Однако воздушные удары, наносившиеся противником с раннего утра по скучившимся на одном шоссе подразделениям дивизии, стали причиной задержек, а также тяжелых потерь в людях и технике. Дивизия на данный момент потеряла 16 человек убитыми и 50 ранеными, по большей части тяжело. Далее по неполным сведениям дивизия потеряла 16 единиц техники, в том числе ценнейших, например тяжелых тягачей.

Взгляд на карту заставляет убедиться в том, что расположение 11-й тд притягивает вражеские авианалеты, так что завтра и в последующие дни следует рассчитывать на их продолжение, а возможно, и усиление.

Поэтому я настоятельно прошу пробудить у вышестоящих инстанций понимание того, что нам остро необходимо истребительное прикрытие. Для тех же целей я попросил выделить дополнительно одну зенитную батарею на самоходном шасси, а именно 16-ю из полка «Герман Геринг».

Я понимаю, что средства, которыми можно поддержать дивизию, ограничены и их будет не хватать в других местах»[448].

Остановить продвижение дивизии Крювеля советская авиация, конечно же, была не в состоянии. Однако нет никаких сомнений, что если бы не авиаудары, то темп наступления 11-й танковой дивизии был бы намного выше. Танковый полк не прятался бы в лесах от советских бомбардировщиков. Как показывает наступление 4-й танковой группы в Прибалтике, темпы продвижения механизированных соединений могут превысить 50 км в сутки. Следует сказать, что слабое прикрытие истребителями было вызвано организационными, а не техническими проблемами. В журнале боевых действий XXXXVIII корпуса отмечается: «Многократные заявки на истребительное прикрытие, направленные корпусом в танковую группу, могут быть удовлетворены лишь в малой степени, поскольку истребители в данный момент еще не находятся в распоряжении сухопутных войск»[449].

По мере продвижения противника вперед появились новые факторы, влиявшие на ход воздушной войны. Начали возрастать небоевые потери советских авиаполков. В первую очередь пострадала 14-я авиадивизия, чьи аэродромы находились на пути 1-й танковой группы. Уже с 24 июня ее полки, базировавшиеся на аэродромах Млынув, Колки и Велицк, были вынуждены перелететь на аэродром Федоровка у Новоград-Волынска. За 22–24 июня 1941 г. дивизия полковника Зыканова потеряла[450]:

– 10 самолетов, сбитыми в воздушном бою;

– 2 самолета, сбитыми зенитной артиллерией противника;

– 8 самолетов, не вернувшимися с боевого задания;

– 53 самолета, уничтоженными на аэродромах;

– 5 самолетов, уничтоженных при отходе;

– 42 самолета, оставленных на территории, занятой противником;

– 9 самолетов, разбитых в авариях.

Всего 14-й авиадивизией, таким образом, было потеряно 129 машин, в том числе 26 учебных. Как видно из приведенной статистики, 100 самолетов были так или иначе потеряны на аэродроме. Напомню, что к началу войны в соединении насчитывалось 182 боевых самолета. Разгром соединения не был результатом одного удара по «спящему» аэродрому. Дивизию целенаправленно уничтожали несколько дней. 17-й истребительный авиаполк, базировавшийся на аэродроме Велицк, был добит только на третий день войны: «…утром третьего дня прилетела дюжина истребителей Me-109. Стали в два круга: шесть самолетов с правым креном и шесть самолетов – с левым и проштурмовали, как на полигоне. Обстрелы были точные, уверенные, как по мишеням. В результате на аэродроме осталось 10 исправных И-153 и один МиГ-1, все остальные машины числом около 150 – были повреждены»[451].

В судьбе 14-й авиадивизии в первые дни войны, как в зеркале, отразилась постигшая ВВС Красной Армии катастрофа. Быстрое продвижение противника на направлениях его главных ударов вынуждало бросать технику, даже получившую незначительные повреждения или попросту оставшуюся без горючего. Одновременно отсутствие аэродромного маневра приводило к большим потерям на аэродромах.

Разумеется, не все авиадивизии ЮЗФ попали под паровой каток на направлении главного удара. Судьба 14-й авиадивизии была все же крайним случаем. Но ситуация в целом не внушала оптимизма. Так, 16-я авиадивизия к 24 июня из 182 самолетов, имевшихся к началу войны, сохранила боеготовыми 63 боевых машины. Соответственно 13 самолетов было сбито в воздушном бою, 2 не вернулись с боевого задания, 31 была уничтожена на земле и 47 числились на время выведенными из строя[452]. Еще 9 И-153 были отправлены в Луцк (т. е. в злосчастную 14-ю авиадивизию). В 86-м бомбардировочном полку дивизии на 24 июня боеготовыми числились 5 СБ и 2 Пе-2, а неисправными – 22 СБ и 4 Пе-2. От имевшегося на 22 июня кулака из 35 СБ и 9 Пе-2 остались одни воспоминания.

Темпы выбивания техники, разумеется, менялись от соединения к соединению. Например, 15-я авиадивизия на третий день боев сохранила больше половины своих самолетов. По причинам выхода из строя потерянные соединением самолеты распределялись следующим образом (см. таблицу).

Потери 15-й авиадивизии 22–24 июня 1941 г.

Хорошо видно, что на третий день войны потери на аэродроме выравнялись с потерянными в воздухе (за исключением все проспавшего утром 22 июня полка штурмовиков). Всего за первые три дня войны авиадивизия потеряла 116 самолетов из 236 имевшихся к началу войны. Однако после трех дней тяжелых боев от былого могущества в лице полнокровных полков МиГ-3 уже не так много осталось. К концу дня 24 июня 23-й ИАП насчитывал боеготовыми 6 МиГ-3, 4 И-153, 28-й ИАП – 21 МиГ-3, 164-й ИАП – 13 И-16, 15 И-153, 1 И-15, б6-й ШАП – 19 И-15, 3 Ил-2.

По приведенной статистике хорошо видно, что понесенные в воздухе и на аэродромах потери существенно уменьшили боевые возможности авиадивизий. Однако к началу решающего сражения на земле они все еще сохраняли боеспособность.

Как уже было сказано выше, разработанная командованием фронта концепция борьбы с прорывом противника на стыке 5-й и 6-й армий предусматривала не только контрудар мехчастями по флангам, воздействие с воздуха, но и сдерживание наступающего врага с фронта. Для этого были задействованы так называемые глубинные стрелковые соединения, которые еще в середине июня начали марш к границе. Если посмотреть на карту, то выбор штабом фронта в качестве сдерживающего рубежа реки Иква представляется весьма удачным. Речка протекала с северо-запада на юго-восток, пересекая направление немецкого наступления по трассе как Владимир-Волынск – Житомир, так и Сокаль – Бердичев. Речка с заболоченной поймой могла стать серьезным препятствием для немецких танковых дивизий, даже если оборону на ее берегах придется занимать растянутыми по фронту соединениями. Главной задачей было успеть выйти на этот рубеж и худо-бедно закрепиться на нем. Пока грохотали бои на границе и поднимали столбы черного дыма танковые сражения, с востока к Икве шли маршевые колонны «глубинных» корпусов. С запада, поднимая тучи пыли, двигались танки, автомашины и мотоциклы немецких танковых дивизий.

«Новый русский танк». Рисунок из отчета, подготовленного для отдела изучения армий Востока (OKH/FHO) штабом 297-й пехотной дивизии

Общее построение 11-й танковой дивизии 25 июня оставалось неизменным. Лидировала ее движение вперед «пехотная» боевая группа. Танковый полк (точнее «танковая» боевая группа) из-за необходимости прятаться в лесу от «сталинских соколов» и трудностей на дорогах застрял и утром 25 июня еще оставался под Островом, но Крювеля это не остановило. Он упорно двигался вперед, памятуя, что «время – кровь». Уже в

7.30 утра «пехотная» боевая группа дивизии захватывает высоты к юго-западу от Дубно. Одновременно разведывательный батальон соединения совершает широкой обходной маневр через Млынов (городок выше Дубно по течению Иквы). Командование дивизии, как и ранее, не стало делать ставку на успешный захват одной переправы. Атакованы были сразу обе. Если бы одна оказалась разрушена, можно было бы перегруппировать вставшие перед взорванным мостом силы на соседний участок и не терять темпа.

С советской стороны первым действующим лицом разыгравшейся на берегах Иквы драмы выступал передовой отряд 40-й танковой дивизии 19-го механизированного корпуса. От дивизии была выброшена вперед танковая рота под командованием старшего лейтенанта Ивашковского (16 машин Т-26 и Т-38). В 14.00 24 июня она получила задачу захватить переправы в районе Млынова и Дубно. Отряд Ивашковского прибыл к Млынову как раз вовремя, чтобы столкнуться лоб в лоб с разведывательным батальоном дивизии Крювеля. Потеряв два танка, отряд 40-й танковой дивизии отошел от переправы.

Силы немцев советскими командирами в этом бою были оценены в «пехотный полк с большим оснащением противотанковых средств». Это очевидное преувеличение. Штатная численность разведывательного отряда немецкой танковой дивизии составляла 407 человек, что примерно соответствовало батальону. Судя по всему, впечатление больших противотанковых возможностей создали многочисленные 20-мм автоматические пушки бронемашин разведотряда дивизии Крювеля. Здесь же отметим бои у Млынува как пример использования немцами разведывательного батальона как самостоятельной части не для собственно разведки, а для ведения самостоятельных боевых действий. Этот прием достаточно часто использовался немецкими командирами.

Если бы 228-я стрелковая дивизия полковника А. М. Ильина, которой был назначен рубеж обороны от Млынова до Дубно, уже успела окопаться, 25 июня могло стать самым черным днем 11-й танковой дивизии. Но этого не произошло. Утром 25 июня советская стрелковая дивизия только подходила к Дубно и Млынову с востока. Один ее стрелковый полк с гаубичным артполком (767-й си с 366-м гаи) выходил к Млынову, а второй полк с легким артполком (799-й с 669-м лап), противотанковым дивизионом и разведывательным батальоном – к Дубно. Третий полк был во втором эшелоне.

Все решает разница во времени выхода на рубеж Иквы буквально в несколько часов. В 11.00 110-й мотострелковый полк 11-й танковой дивизии атакует Дубно с юга, в то время как с севера его одновременно атакует разведывательный батальон, прорвавшийся у Млынова. В 14.10 25 июня Дубно был захвачен. В своем донесении Крювель писал, что город был занят «крупными силами» советских войск. Однако там к моменту атаки немцев был 529-й гаубичный полк большой мощности и отдельные части Красной Армии, возможно, бойцы из батальона обслуживания аэродрома. Тем не менее эти части оказали ожесточенное сопротивление врагу. В ЖБД 11-й танковой дивизии отмечается: «Поскольку противник в казармах обороняется очень упорно, этому батальону передается взвод бронетранспортеров и взвод танков Pz.II. После короткого упорного боя удается захватить эту часть города»[453]. Что-либо противопоставить немецким танкам и БТРам артиллеристы полка тяжелых орудий не могли, и исход схватки за казармы был предсказуем.

По немецким данным, их трофеями в Дубно стали:

– 42 новых 21-см орудия;

– 62 пулемета;

– 95 грузовиков;

– 50 тракторов;

– большие запасы бензина, масла и муки;

– склад боеприпасов;

– 2500 пленных[454].

По советским данным, 529-й гаубичный полк имел 27 203-мм гаубиц Б-4, которые были оставлены из-за отсутствия тракторов. Скорее всего, причина в наложении данных по захваченным Б-4 и другим орудиям. То есть первоначальный доклад о захвате 42 орудий, в том числе 21-сантиметровых, был интерпретирован позднее как захват 42 21-см орудий.

После того как противник упредил 228-ю дивизию в выходе на рубеж Иквы, ее положение можно было смело назвать катастрофическим. Вместо обороны по заболоченной речке ей предстояло или отбивать эти позиции, или же принимать бой в открытом поле. Учитывая, что на 1 июня 1941 г. в 228-й стрелковой дивизии было 8210 человек, большей частью первого года службы, шансов выбить противника с занятых позиций после рокового опоздания утром 25 июня у нее практически не было. Однако, поскольку противостоящие немецкие части были сочтены десантом (они были очень уж далеко от границы), попытка отбить Дубно и Млынов все же была предпринята. Разведбат дивизии даже ворвался в центр Дубно. Однако огнем артиллерии оба передовых полка 228-й дивизии были оттеснены на исходные позиции. Танков в «боевой группе Ангерна» было немного, но артиллерия была сильной стороной немецких танковых дивизий всю войну. Еще одна попытка была предпринята в ночь с 25 на 26 июня, когда по одному усиленному батальону ночной атакой попытались захватить Млынов и Дубно. Атака на Дубно была отражена, а Млынов удалось захватить и удержать – разведывательный батальон 11-й танковой дивизии прошел через него в ходе обходного маневра и немецкий гарнизон в городке, видимо, был относительно немногочисленным.

Как гласит отчет командира 40 танковой дивизии: «С 24.6 по 25.6.41 танковая рота, действуя с полком 228-й с[трелковой] д[ивизии], ожесточенно атаковала пр[отивни]ка, уничтожая живую силу и огневые средства. К исходу дня 25.6.41 танковая рота потеряла 11 танков Т-26, два танка Т-38, имея в своем составе требующих ремонта три танка Т-26». К этим боям относится эпизод весьма своеобразного использования огнеметного танка Т-26 лейтенантом Оськиным. Не имея зарядки смеси, он использовал свою машину как пулеметный танк, уничтожая немцев огнем пулемета ДТ и гусеницами. В ЖБД XXXXVIII корпуса действия советского передового отряда описываются лаконичной фразой: «Наступление развивается успешно, фланговые удары вражеских танков отражаются».

Резко контрастируют с явно неудачными для советских войск боевыми действиями под Дубно события, происходившие 25 июня на подступах к Луцку. В журнале боевых действий группы армий «Юг» прямо указывалось: «Подчиненная 6-й армии 1-я танковая группа вместе с XXXXVIII моторизованным корпусом смогла овладеть Дубно, в то время как III моторизованный корпус, успешно проведя в ходе своего продвижения 24.6 танковое сражение, значительно снизил темпы наступления и только к вечеру 25.6 достиг Луцка».

В отличие от подступов к Дубно, где частей Красной Армии практически не было, на подступы к Луцку отошли потрепанные, но все еще сохраняющие боевой потенциал 135-я стрелковая дивизия и 1-я противотанковая бригада. В течение дня 25 июня 14-я танковая дивизия пробивалась через их оборону вперед по северной «панцерштрассе» через Торчин, потеряв 17 танков[455]. То есть потери соединения оказались формально больше, чем в предыдущий день в ходе сражения под Бойницей (Александровкой). Весьма полезной была бы в этих условиях поддержка пехоты. Однако, несмотря на умеренные темпы продвижения III моторизованного корпуса, поддержку 298-й пехотной дивизии танки не получили. Она оказалась скована ударом 215-й моторизованной дивизии 22-го мехкорпуса. По плану она должна была участвовать в контрударе 24 июня, но ввиду низкой подвижности с выходом в назначенный район опоздала. Дивизия полковника П. А. Барабанова, совершив 120-километровый переход, только к 20.00 24 июня вышла в район м. Верба (8 км севернее Владимира-Волынского). Соответственно, 298-я пехотная дивизия вынуждена была ликвидировать угрозу флангу III моторизованного корпуса и контратаковать. В ходе упреждающей атаки немцам удалось оттеснить части 215-й моторизованной дивизии от ближних подступов к Владимиру-Волынскому. Но на продвижение эти успешные в тактическом отношении бои влияли мало.

Успеха, пусть и ограниченного, неожиданно добилась продвигавшаяся проселочными дорогами 13-я танковая дивизия. За счет этого ей удалось обойти советские заслоны, седлавшие шоссе-«панцерштрассе». Неожиданно ставшая передовой дивизия генерала Дюверта во второй половине дня 25 июня вышла к Луцку, захватила его западную часть и мост через реку Стырь в этом районе. Однако если 228-я стрелковая дивизия была упреждена в выходе на рубеж Иквы, то 131-я моторизованная дивизия успела занять опиравшиеся на реку Стырь позиции под Луцком. На 22 июня в танковом полку 131-й моторизованной дивизии числилось 123 танка (28 БТ-7, 59 БТ-5, 36 БТ-2)[456]. Из них на марш вечером 22 июня вышли 83 машины. Остальные 40 были неисправны вследствие износа траков и пальцев гусениц. К 25 июня из них было отремонтировано 5 машин, отправившихся вдогонку за своими собратьями в Луцк. До района сосредоточения в Бронниках (к западу от Ровно) после 120 км пути из 83 вышедших на марш боевых машин добрались только 35 танков. Именно они в составе одного сводного батальона и двух разведывательных рот заняли оборону в районе Луцка утром 25 июня вместе с мотострелковыми полками 131-й моторизованной дивизии. Несмотря на очевидную слабость этого отряда, форсировать Стырь вечером 25 июня немцам пришлось под огнем. Молниеносного захвата в середине дня, как это было в случае Дубно, не произошло.

Миссия 27-го стрелкового корпуса на западном берегу Стыри была если не полностью выполнена, то по крайней мере закончена. Поскольку у Луцка уже стояла 13-я танковая дивизия, отходить за реку можно было по переправам к северу от города. Мост для автомобильного и гужевого транспорта был уже взорван. В неопределенной обстановке, когда каждую минуту ожидается прорыв противника, всегда трудно угадать момент подрыва. С ним постоянно то спешили, то опаздывали. Всю войну и по обе стороны фронта.

Подбитый БТ-2 из 19-й танковой дивизии под Бойницей

Надежду на организованную переправу с сохранением техники давал железнодорожный мост через Стырь у Рожище. У него сгрудилась масса людей и техники. Много раз в течение войны переправы становились последней надеждой на спасение покрытых пороховой гарью и смертельно усталых людей. По ним била артиллерия, обстреливали и бомбили самолеты, но стремившихся любой ценой вырваться из мышеловки людей это не останавливало.

Командир 1-й противотанковой артиллерийской бригады К. С. Москаленко вспоминал: «На мост неожиданно бросились тыловые подразделения и артиллерия на конной тяге из состава частей 27-го стрелкового и 22-го механизированного корпусов. Поддавшись панике, несколько сот человек, мешая друг другу, пытались прорваться на тот берег. Их кони ломали ноги между шпалами, повозки и орудия сбивались в кучу. Образовалась пробка. А тут еще немцы открыли артиллерийский огонь по мосту. Началась невообразимая суматоха. Люди распрягали лошадей, бросались обратно на берег, а то и прямо в воду. После нескольких разрывов вражеских снарядов на мосту никого не осталось, кроме перевернутых повозок да автомашин. Для его расчистки понадобились бы долгие часы. Раздумывать было некогда, ибо речь шла о судьбе многих тысяч людей. И я послал на мост находившиеся в моем распоряжении два танка КВ из 41-й танковой дивизии. Могучие боевые машины своей тяжестью расчистили мост, и мы тут же возобновили переправу»[457].

Использование, по крайней мере, одного КВ-2 на переправе у Рожигце подтверждается документами. 41-я танковая дивизия неизбежно растаскивалась по частям для затыкания дыр. Ее КВ-2 не стали исключением. По донесению командира дивизии П. П. Павлова, один КВ был остановлен Москаленко и введен в бой для прикрытия переправы, правда, основным его оружием стал пулемет (что при темпе огня 152-мм пушки один выстрел в 3,5 минуты неудивительно). Попытка немецких танков прорваться к мосту танками ввиду присутствия КВ была неудачной, он был «атакован двумя танками противника, вооруженными 20-мм пушками [очевидно, Pz.II. – А.И.], танки противника с поля боя бежали»[458]. Немцы появление КВ заметили, в дневном донесении 14-й танковой дивизии сказано: «На фронте разведывательного батальона первый раз появились тяжелейшие танки неприятеля»[459].

В течение ночи 26 июня части 135-й стрелковой, 19-й танковой дивизий и 1-й противотанковой бригады отошли на правый берег реки Стырь по железнодорожному мосту, отбиваясь от наседавших с запада передовых частей немцев. На широком фронте от Рожище до Острожца (15 км юго-восточнее Луцка) оборонялись мотоциклетный полк 22-го мехкорпуса и 131-я моторизованная дивизия 9-го механизированного корпуса. Теперь оборонительные возможности советских войск на рубеже Стыри в районе Луцка существенно увеличились.

«Поле смерти» под Бойницей. На снимке не обычные Т-26, а их версии с радиоуправлением, так называемые телетанки

Преследовавшим отходящие советские части разведывательному и мотоциклетному батальонам 14-й танковой дивизии все же удалось захватить у Рожище слабый плацдарм. В сущности, он был для дивизии «чемоданом без ручки», который и выбросить жалко, и нести неудобно. Главные силы дивизии сменяли своего соседа, 13-ю танковую дивизию, на плацдарме у Луцка. Они должны были попытаться пробиться вдоль «панцерштрассе» на восток. В свою очередь, 13-я танковая дивизия должна была наступать в обход Луцка с юга. В этой ситуации находившийся в стороне от «панцерштрассе» слабый плацдарм был не очень нужен и лишь способствовал распылению сил. Более того, он стал для немцев головной болью ввиду необходимости его усиления. Согласно дневному донесению за 26 июня 14-й танковой дивизии:

«По донесению от 18.00, противник при сильной артиллерийской поддержке пытается раздавить плацдарм. Для оказания помощи мотоциклетному батальону немедленно переброшены один стрелковый батальон и одна тяжелая батарея с батареей артразведки. На настоящий момент бой все еще продолжается. Радиограмма от мотоциклетного батальона сообщает примерно о 15 % потерь»[460].

Война в воздухе. Если сильнейшие мехкорпуса Юго-Западного фронта так и не удалось сосредоточить на исходных позициях для контрударов, то ВВС ЮЗФ по-прежнему действовали весьма энергично. Описание дня 25 июня Шродек начинает словами: «С первым лучом солнца советские самолеты снова в небе». Колонны 11-й танковой дивизии и приданных ей частей 25 июня активно обрабатывались большей частью бомбардировочных соединений ВВС Юго-Западного фронта. 17-я авиадивизия выполнила 113 самолето-вылетов, в которых было сброшено 360 ФАБ-100. Собственные потери авиадивизии составили: 1 Пе-2 сбит истребителем и 1 СБ – зенитной артиллерией. 19-я авиадивизия выполнила 64 самолето-вылета по колоннам в районе Шуровище, Берестечко, сбросила 277 ФАБ-100. Потери составили 3 СБ. 18-я авиадивизия сбросила 20 тонн бомб в 36 самолето-вылетах по району Крыстынополь, Берестечко, 1 ДБ-3 был сбит зенитным огнем противника. Также движущиеся по дороге Берестечко – Радзехов колонны штурмовались истребителями 15-й авиадивизии. Большинство авиасоединений выполнили по два налета, один утром, другой во второй половине дня. Пожалуй, только 62-я авиадивизия провела день, по большому счету, впустую. Она была ориентирована на удары в районе севернее Ковеля, выполнила 54 самолето-вылета, потерь не понесла. Но как мы сегодня знаем, немецкие мехсоединения на этом направлении не действовали, и вообще район Ковеля был на периферии наступления группы армий «Юг».

Немецкие пилоты-истребители заявили 25 июня об уничтожении 30 советских самолетов. Деятельность Люфтваффе и «сталинских соколов» в ЖБД XXXXVIII корпуса оценили следующим образом: «Как и ожидалось в штабе корпуса, русская авиация, осознав положение, с рассвета наносит непрерывные удары по выдвинувшимся далеко вперед частям корпуса. Хотя это замедляет наступление, наша истребительная авиация уже начинает показывать свою эффективность»[461]. Нелишним будет напомнить, что на 25 июня корпусу были поставлены в качестве очередных задач Острог и Кременец. Ни тот, ни другой пункт достигнуты не были. Но в целом задача прикрытия колонн танков и автомашин не была первостепенной для Люфтваффе. В этот период V авиакорпус продолжал операцию по уничтожению советской авиации на аэродромах. На этом поприще, несмотря на то что аэродромы давно уже не были «спящими», немцам удалось добиться некоторых успехов. Так, на аэродроме Гоголев было уничтожено 7 ТБ-3 14-го тяжелого бомбардировочного авиаполка. На аэродроме Зубов внезапным налетом в 7.20 утра были повреждены 5 И-16 и 1 И-153. На аэродроме Поповице жертвами авиаудара стали 1 СБ и 5 И-15.

Выдвигавшийся на направление прорыва 1-й танковой группы с южного фаса Львовского выступа и переданный первоначально в подчинение 6-й армии, 8-й мехкорпус длительное время оставался на периферии сражения. Первым его маневром стал выход в район Куровице, Винники, Борыниче, к западу от Львова. Приказ на него был получен от штаба фронта в 20.40 22.6.41 г. Он был отдан в рамках общего сбора сил для контрудара по прорывающемуся из Сокальского выступа противнику. С 23–24.00 22 июня мехкорпус начал выдвижение в новый район по двум маршрутам, и к середине дня 23 июня головные части корпуса вышли в назначенный район. Однако в 15.20 23 июня командующий 6-й армией направляет 8-й мехкорпус в район Яворова. Первой в 3.30—4.00 24 июня начала движение в новый район сосредоточения 34-я танковая дивизия. Маневры начали сказываться на матчасти соединения: к моменту выступления из района Яворова числились отставшими 29 Т-26, 17 Т-35, б БТ и 45 автомашин. Около 6.00 к 34-й танковой дивизии присоединились остальные части 8-го мехкорпуса. Это уже было следствием желания И. Н. Музыченко использовать мехкорпус Рябышева для контрудара в районе Равы-Русской. Только с утра 24 июня 8-й мехкорпус был изъят из подчинения Музыченко и возвращен для использования для фронтового контрудара.

Особняком от танкового сражения в треугольнике Луцк – Броды – Дубно стоят боевые действия на фронте 6-й армии, в которых принимал участие сильнейший в КОБО 4-й механизированный корпус. В то время как 22-й мехкорпус вступил с бой танками противника под Бойницей на северном фасе Львовского выступа части 4-го мехкорпуса сражались с пехотой противника. Как и ожидал командующий 6-й армией, немцы начали активно прощупывать оборону 6-го стрелкового корпуса. Уже вечером 22 июня в построении армии образовался так называемый любачувский коридор шириной около 15 км. В него вошли 295-я и 71-я пехотные дивизии IV армейского корпуса 17-й армии. Вечером 23 июня «коридор» превратился в брешь шириной по фронту 24 км. Очередным участком вклинения стал Немирув. И. Н. Музыченко оказался в крайне сложном положении. Он уже был вынужден отдать 8-й механизированный корпус, только что выдвинутый в район Яворова для контрударов по прорывам немцев. Г. К. Жуков настоял на том, чтобы отдать для фронтового контрудара 8-ю танковую дивизию. Ее пришлось задействовать транзитом, 15-й танковый полк 8-й танковой дивизии, находившийся на марше в район Язув Стары. В контрударе также участвовали части 81-й моторизованной дивизии. Со стороны последней в бою участвовали два батальона 53-го танкового полка, одна рота 323-го моторизованного полка, без артиллерийской поддержки. Отряды из состава двух соединений 4-го мехкорпуса атаковали Немирув в разное время. С утра проходившая через городок 71-я пехотная дивизия пережила атаку танков БТ 81-й моторизованной дивизии. Атака была для немцев внезапной, и маршевым колоннам пехоты были нанесены чувствительные потери. В журнале боевых действий 81-й дивизии за этот день мы находим красноречивые строки: «Город горел. Улицы усеяны фашистскими трупами»[462]. Однако не имеющие сильной поддержки мотопехоты танки БТ закрепиться в городе не смогли. Следующий удар со стороны танков 8-й танковой дивизии перешедший к обороне Немирува полк 71-й пехотной дивизии выдержал успешнее, несмотря на участие в атаке средних танков Т-34 и Т-28. К 17.00 сражение завершилось, 8-й танковой дивизии это стоило 19 танков Т-34, а 81-й моторизованной – 36 танков БТ-7. Захватить и удержать город в своих руках части 4-го мехкорпуса не смогли, но немецкое наступление было на какое-то время остановлено.

Однако устранение угрозы прорыва немцев на Львов даже не просматривалось, и 4-й механизированный корпус вместо разворота против 1-й танковой группы был вынужден выполнять роль «пожарной команды» 6-й армии. В районе м. Краковец (восточнее Яворова) немцами 25 июня была опрокинута оборона 97-й стрелковой дивизии, которая к 16.00 начала неорганизованный отход. До этого ситуацию пытались стабилизировать контрударом вдоль шоссе на Яворов части 81-й моторизованной дивизии. Однако контратаки были безуспешными, а к 17.30 и 97-я, и 81-я дивизии лишились своей артиллерии под ударами корректировавшейся с самолета артиллерии немцев. Части двух дивизий начали отход по шоссе на восток, оставляя тяжелое оружие. Ситуация усугублялась тем, что подбитая на шоссе техника загромождала дорогу, а болотистая местность вокруг не позволяла обойти пылающие трактора и автомобили под огнем противника. К вечеру 323-й мотострелковый полк, часть 125-го артполка и оперативная группа 81-й дивизии были окружены. В течение 26–27 июня отдельные группы бойцов и командиров смогли из него прорваться на юг, форсировав вплавь реку Шкло. Но в окружении пропали без вести командир дивизии полковник Варыпаев, начальник штаба полковник Спесивцев, командир 323-го мотострелкового полка подполковник Лысенко, начальник штаба полка капитан Иванушкин, командир 125-го артполка майор Кобря и другие командиры частей дивизии. В итоге окружения 323-й полк лишился 80 % личного состава, 125-й артполк 30 % людей и 80 % матчасти, 53-й танковый полк потерял в бою у м. Краковец до 50 машин. Характерная деталь: если вечером 24 июня в дивизии числилось 86 тракторов СТЗ-5 (основного средства тяги артиллерии), то 25 июня их число просело до 25 единиц. Ценой значительных потерь 81-я моторизованная дивизия не допустила прорыва немцев на Яворов. Противником наших войск в этом бою была 257-я пехотная дивизия, в истории которой данный эпизод описан как «тяжелые бои с моторизованными и танковыми подразделениями русских».

Еще один снимок с «поля смерти». Перед нами подбитый Т-26 с сорванной башней и развороченным бортом

Против прорыва немецкого XXXXIX горного корпуса, в состав которого входила 257-я пехотная дивизия, в бой также была брошена 32-я танковая дивизия 4-го механизированного корпуса. К 14 часам 25 июня дивизия сосредоточилась на исходных позициях, а в 18 часов 20 минут дивизия атаковала части 1-й горно-егерской дивизии горного корпуса Кюблера в направлении Басяки, Вареницы, Семерувка. Поддержки со стороны отходящей пехоты 6-го стрелкового корпуса дивизия не получила и атаковала фактически одними танками. В качестве результатов боя были заявлены 16 танков, 4 75-мм орудия, 8 противотанковых орудий, 14 прицепов с боеприпасами. Танки у соединений XXXXIX горного корпуса отсутствовали, за них могли быть теоретически приняты САУ «Штурмгешюц», приданные 1-й горно-егерской дивизии Хуберта Ланца в количестве 5–7 единиц. Собственные потери дивизии Е.Г. Пушкина составили 15 танков. В истории 1-й горно-егерской дивизии бой у населенного пункта Язув Старый описывается так: «Наши позиции находятся на возвышенности, и танки неприятеля хорошо различимы. Наша 3,7-сантиметровая противотанковая пушка спокойно выжидает, когда танки подойдут на достаточное для стрельбы удаление. Когда удаление сокращается до 600 м, из орудия открывается огонь. Практически каждый выстрел приходится в цель. Отчетливо различимы огневые следы снарядов. Однако позже мы перестаем верить своим глазам: наши противотанковые снаряды просто отскакивают от танков. Не останавливаясь, танки неприятеля продолжают приближаться к нам, ведя огонь из всех орудий. Затем происходит нечто неожиданное: оправившись от испуга перед стальными колоссами, наши пехотинцы начинают атаковать, забрасывая машины ручными гранатами»[463]. Против атакующих без поддержки пехоты и артиллерии танков ручные гранаты оказались достаточно эффективны. Нельзя не согласиться с Ефимом Пушкиным, который по итогам боевой деятельности дивизии написал в отчете:

«Следующим моментом неправильного использования дивизии нужно считать постановку задачи дивизии на атаку сильного противотанкового района противника (6 км севернее Яворов) и на неблагоприятной местности (р. Якша, заболоченные долины в районе Язув Старый), без поддержки артиллерии и без взаимодействия с пехотой» (выделено мной. – А.И.). Впрочем, атаки советских танкистов не прошли бесследно. В течение двух дней 68-ю пехотную атаковали в разной последовательности все три дивизии 4-го мехкорпуса. Дивизия понесла серьезные потери, и ее состояние характеризовалось в журнале боевых действий ГА «Юг», как «полностью выведенная из строя». В итоге вечером 25 июня командование 17-й армии направило в адрес ОКХ запрос на замену 68-й пехотной дивизии на 4-ю горно-егерскую из резерва ОКХ. Запрос был удовлетворен, и с утра 26 июня побитая дивизия выводилась в резерв.

Формально исключенная из приказа на контрудар третья дивизия корпуса А. А. Власова, 8-я танковая, атаковала силами 54 танков 15-го танкового полка вечером 25 июня части левого соседа горного корпуса, части IV корпуса в районе Магерув. В истории 97-й легкопехотной дивизии этот эпизод описывается следующим образом: «На боевых машинах, шедших в атаку при свете фар и прожекторов, сидела вражеская пехота. Пока пехотные подразделения пытались обороняться, нескольким танкам все же удалось пробиться, сея хаос и разрушение, они уничтожали все на своем пути. Но разрозненные подразделения снова занимали круговую оборону и, собственно, благодаря стойкости и непоколебимости пехотинцев и удалось избежать паники. В 5.00 дивизия передала всем радиограмму: «Враг прорвал оборону в Магерове. Дивизия отходит. Передний край обороны: Щежец – лес к западу от Кремионки – восточная окраина леса, южнее». Но свою победу советские силы использовать не смогли. Их атаки не были скоординированы. Поэтому с помощью артиллерийских орудий и подразделений истребителей танков было уничтожено большое количество танков. Те, что уцедели, по одному отходили назад. В Магерове и окрестностях горели советские танки, освещая своим пламенем и еще включенным светом фар поле боя»[464]. Согласно отчету штаба 8-й танковой дивизии потери в этом бою составили 19 танков.

Сценарий был, как мы видим, стандартным: не имея возможности захватить и удержать местность, советские танковые части, тем не менее, вынуждали немецкие пехотные части останавливаться и переходить к обороне. В целом И. Н. Музыченко удалось контратаками 4-го мехкорпуса удержать фронт армии, и в штабе ГА «Юг» рассматривался вопрос об ударе в тыл 6-й советской армии XIV моторизованным корпусом (9-я танковая дивизия и мотопехотная бригада СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер») из района Радзехова на юг. Однако этот план был все же отклонен. Точно так же не получил развития первоначальный план командования группы армий «Юг» ввести на второй-третий день операции XIV моторизованный корпус в район Равы-Русской. Удержание фронта 6-й армии обеспечивало безопасный тыл для контрудара мехкорпусов из района Бродов на север, во фланг 1-й танковой группе.

Постоянное смещение времени начала общего контрнаступления механизированных корпусов Юго-Западного фронта имело как отрицательные, так и положительные стороны. С одной стороны, немецкие танковые дивизии продвигались вперед, сдерживаемые только атаками с воздуха и периодическими выпадами с разных направлений. С другой стороны, из глубины подтянулись резервы, задействовать которые до 25 июня было просто технически невозможно. Это позволило М. П. Кирпоносу собрать ударные кулаки из 8-го и 15-го механизированных корпусов из Львовского выступа и подтянутых из глубины 9-го и 19-го механизированных корпусов.

Если предыдущий план (приказ № 0015) был лишь сильным ударом «под дых» с юга прорывающемуся на восток противнику, то обновленное решение командования фронта на контрудар уже выглядело как «клещи». То есть теперь предполагался удар по сходящимся направлениями с севера и юга с целью окружения прорвавшейся в глубину построения фронта группировки противника. Задачи северной «клешни» наступления, согласно новому боевому приказу командующего войсками Юго-Западного фронта № 0016, формулировались следующим образом: «Командующему 5-й армией генерал-майору Потапову объединить под своим командованием 9-й и 19-й механизированные корпуса и занять ими исходный рубеж для атаки на фронте Грудек, Рымно (оба пункта 8 км юго-западнее Луцка) с целью содействовать 8-му и 15-му механизированным корпусам в разгроме радзехувской группировки атакой вдоль железной дороги (Луцк, Броды). Исходный рубеж занять к 4.30 26.6.41 г. Начало атаки – 9.00 26.6.41 г.». Тем самым контрудар нацеливался на немецкие части, наступающие вдоль центральной «панцерштрассе».

Однако обстановка на фронте менялась не по дням, а по часам. Написанный поздним вечером 25 июня приказ к утру следующего дня уже устарел. Вечером 25 июня местность к юго-востоку от Луцка уже была занята противником. Более того, немецкие пехотные и танковые дивизии распространились по всей местности от границы до рек Стырь и Иква, включая города Луцк и Дубно. Здесь надо сказать, что захват исходного рубежа для контрудара был достаточно распространенным явлением в оборонительных сражениях, и не только в 1941 г.

Приграничное сражение на Украине не стало исключением – эпизод с захватом исходных рубежей имел место. Однако нельзя сказать, что встречное сражение возникло совсем уж стихийно. Выход немцев к рубежу реки Иква вынуждал командование на ходу менять задачи мехкорпусам. В первую очередь это касалось соединений, подчиненных 5-й армии. Поскольку о потере Дубно стало известно до перехода корпусов Фекленко и Рокоссовского в наступление, М. И. Потапов успел подготовить новый приказ, в котором, в частности, предписывалось:

«9. 9-му механизированному корпусу (без 131-й моторизованной дивизии) в 16 часов с рубежа р. Путиловка перейти в наступление в направлении Дубно с задачей – во взаимодействии с 19-м механизированным корпусом уничтожить противника в районе Дубно.

10. 19-му механизированному корпусу к исходу дня 26.6.41 г. овладеть районом Дубно»[465].

От сформулированной первоначально идеи Кирпоноса наступать с севера навстречу мехкорпусам из Львовского выступа задача подчиненных Потапову соединений изменилась. Теперь они должны были нанести поражение прорвавшимся за Икву частям противника. В итоге 19-й механизированный корпус был вынужден вести встречный бой во все ухудшающихся условиях.

В свою очередь, немцы не собирались останавливаться на достигнутом. Задачей двигавшейся на острие главного удара XXXXVIII корпуса 11-й танковой дивизии было развитие наступления от Дубно далее на восток, на Острог и Шепетовку. Командир дивизии генерал Крювель использовал в бою 26 июня тот же прием, что и под Радзеховом на второй день войны. Задачу наступления вперед, на восток, получила «мотопехотная» боевая группа (так называемая группа Ангерн – по имени командира 11-й мотопехотной бригады Гюнтера фон Ангерна) и мотоциклисты, а фланг наступления защищала «танковая» боевая группа Рибеля. На этот раз потребовалось защищать не южный, а северный фланг. Метод был использован тот же, что и под Радзеховом – захват и удержание узла дорог на фланге соединения. Таким пунктом была Млодава (10 км северо-восточнее Дубно). На этот раз противником немцев был 43-й мотострелковый полк 43-й танковой дивизии (два батальона на автомашинах) с взводом танков и батареей полковой артиллерии. Это был передовой отряд дивизии, занявший Млодаву вечером предыдущего дня. С утра 26 июня позиции полка были атакованы немцами. Благодаря большему удельному весу пехоты в передовом отряде 43-й дивизии бой прошел бодрее, чем выбивание отряда 10-й танковой дивизии из Радзехова. Используя танки как средство борьбы с себе подобными, танкисты дивизии И. Г. Цибина сумели подбить две машины «танковой» боевой группы дивизии Крювеля. Эти потери подтверждаются немецкими данными: «В 6.30 после жесткой борьбы с вражескими пехотными и артиллерийскими войсками Млодава была взята. Но при этом пришлось смириться с потерей трех танков»[466]. Шродек опускает детали боя за Млодаву. Ударом в лоб этот населенный пункт взять не удалось. Немцам удалось выбить передовой отряд из него только обойдя с фланга и поставив под угрозу окружения. Тот же прием был применен в бою за Радзехов 23 июня. В какой-то мере можно назвать действия Крювеля хорошо отточенным шаблоном.

Тем временем на дальние подступы к Дубно стали подтягиваться главные силы 43-й танковой дивизии. Артиллерия дивизии (43-й гаубичный артиллерийский полк), двигавшаяся из района Тайкуры на тракторной тяге со скоростью 6 км в час, находилась еще в пути и к началу атаки открыть огня не могла. Но значительно облегчило задачу соединения наличие в этом районе отходящей пехоты и артиллерии 228-й стрелковой дивизии З6-го стрелкового корпуса. Остановив откатывающихся от Дубно пехотинцев, командир 43-й танковой дивизии полковник И. Г. Цибин использовал пехоту и артиллерию 228-й дивизии в своем наступлении. Танки 43-й дивизии, вышедшие на рубеж наступления, были для удобства управления сведены в один 86-й танковый полк. Атаку он начал в составе 2 танков КВ, 2 Т-34 и 75 Т-26. Таким образом, в бою к востоку от Дубно столкнулись немецкая боевая группа танковой дивизии и советская танковая дивизия неполного состава. Танковая дивизия полковника Цибина, правда, получила поддержку пехотинцев стрелковой дивизии. В расчете на танки и пехоту силы противников были примерно равны, но немецкая сторона имела значительное превосходство в тяжелой артиллерии за счет собственных и приданных корпусных частей.

Звено МиГ-3 15-й авиадивизии в полете. Советские летчики в 1941 г. еще использовали устаревшее построение из трех самолетов

Наступление 43-й танковой дивизии на Дубно вместо назначенных командованием фронта 9.00 утра началось только в 14.00. Атаку лидировали танки новых типов, Т-34 и КВ. За ними двигались легкие Т-26. Бой длился до наступления темноты. Согласно отчету Цибина его результат был следующим: «Преследуя отходящие танки противника, части дивизии подошли к восточной окраине Дубно на рубеж Панталия, Рачин. Противник, отходя в Дубно, взорвал за собою мосты, лишив таким образом дивизию [возможности] прорваться в Дубно на плечах его отходящей пехоты»[467].

Данный эпизод получил широкую известность, выход частей дивизии Цибина к Дубно считается едва ли не самым успешным контрударом советского танкового соединения в Приграничном сражении. Однако немецкими документами именно такой ход боя не подтверждается. Подрыв мостов на центральной «панцерштрассе» был бы чрезвычайным происшествием, который наверняка был бы отражен во всевозможных донесениях. Немцами записывались в ЖБД даже такие факты, как подготовка мостов к взрыву, не говоря уж о подрыве как таковом. Но ничего подобного здесь не наблюдается. Согласно журналу боевых действий XXXXVIII корпуса, танковая боевая группа 11-й танковой дивизии в течение дня, до самого вечера, вела бой у переправы через реку Стублу у Варковичей, к востоку от захваченной утром Млодавы.

Предположение о том, что противники просто друг друга не заметили и действовали независимо, также не находит подтверждения. Цибин в своем отчете называет как один из начальных пунктов своей атаки селение Крылов, находившееся всего в паре километров к северу от Варковичей. Выдвижение советских танков немцы заметили, в ЖБД XXXXVIII корпуса отмечается: «Наши летчики докладывают, что вражеские танки с 13.00 медленно движутся из Хрузвицы на Млодаву. Наши танки сражаются с этим противником в районе Варковичи с 14.00». Так что проскочить мимо танковой боевой группы дивизии Крювеля за счет отсутствия сплошного фронта Цибин не мог. Танковый бой с противником в его отчете также не отрицается.

Одним словом, приходится признать, что в случае с отчетом Цибина мы имеем дело с недостоверным донесением. Если многие другие отчеты неплохо стыкуются с данными противника, то прорыв 43-й дивизии к Дубно никаких подтверждений не находит. Этот эпизод вообще выбивается из общего ряда боев Приграничного сражения и выглядит довольно странно. Только что успешно отразившие удар Т-34 под Радеховом части 11-й танковой дивизии неожиданно пасуют перед толпой Т-26, разбавленной двумя КВ и двумя Т-34. Скорее всего, подразделения 43-й танковой дивизии вели бой у Варковичей, практически не имея продвижения вперед. Максимум что немцы могли взорвать – это переправу через Стублу у Крылува, к северу от «панцерштрассе». Соответственно, следующим шагом командира 43-й танковой дивизии была попытка прорваться в тыл вражескому плацдарму через железнодорожный мост к югу от Варковичей. Заболоченность берегов Стублы также имела место и просматривается на картах тех лет. Одним словом, доклад штаба 43-й танковой дивизии становится куда убедительнее и правдоподобнее, если заменить «Дубно» на «Варковичи».

Если считать, что хотя бы общую идею боя 26 июня Цибин описал правильно, его дивизия в течение нескольких часов пыталась предотвратить прорыв противника с плацдарма у Варковичей собственным форсированием реки с выходом в тыл плацдарму. Ничего постыдного в такой тактике нет: боевая группа Рибеля тоже в течение всего дня 26 июня оставалась на месте. Это прямым текстом сказано в ЖБД 11-й танковой дивизии: «Поскольку противник в дальнейшем атакует крупными силами с севера и наращивает свои силы с северо-востока, наступление продолжать невозможно. Бои, в которых противник теряет множество танков, продолжаются до второй половины дня»[468]. Само по себе удержание сильной в отношении оснащенности бронетехникой боевой группы противника в течение целого дня является неплохим результатом для вооруженного преимущественно танками Т-26 соединения. То есть сбить заслон и рвануть вперед на всех парах немецкие танки могли, но это автоматически означало, что после их ухода на восток переправа у Варковичей будет потеряна и «панцерштрассе» будет перехвачена. Соответственно о колоннах снабжения придется забыть. Это заставляло удерживать переправу, оставаясь на месте и ведя огневой бой с противником. При этом потери 43-й танковой дивизии по итогам дня не так уж велики: были потеряны оба танка КВ (оба сгорели) и 15 танков Т-26 (из них 4 огнеметных), было убито и ранено 128 человек.

Надо сказать, что оценка противником столкновения с 43-й танковой дивизией отнюдь не была бравурной. В истории 11-й танковой дивизии этот эпизод описан так: «Русские пытались прорваться повсюду и создавали порой действительно критические ситуации. За короткое время после удара по флангу русским удается перегородить путь к наступлению на Острог. Несмотря на это, советское командование не понимало того, что для достижения огромного успеха можно было воспользоваться тем замешательством, которое присутствовало на немецкой стороне»[469]. То есть с немецкой точки зрения советская контратака не позволила танковой боевой группе дивизии Крювеля последовать за мотопехотой в направлении Острога.

Изменение обстановки произошло в ночь с 26 на 27 июня. С наступлением темноты 43-я танковая дивизия была охвачена с обоих флангов. Ввиду отхода соседней 40-й танковой дивизии появилась угроза удара во фланг и тыл со стороны наступающей на Ровно немецкой 13-й танковой дивизии. Столкнувшись с сильным сопротивлением у Луцка, Маккензен направил 13-ю танковую дивизию в обход города с юга. Так она оказалась на фланге 19-го мехкорпуса. Одновременно в своем стремлении прорваться с плацдарма у Варковичей немецкие танки начали обтекать левый фланг дивизии Цибина. Ввиду очевидной угрозы окружения командир 19-го мехкорпуса Фекленко в три часа ночи отдает 43-й танковой дивизии приказ на отход в направлении Ровно.

Кстати говоря, с отходом связана еще одна нестыковка в отчете Цибина. Он пишет: «По приказу командира 19-го механизированного корпуса 43-я танковая дивизия в 3.00 27.6.41 г. с боями была отведена из-под Дубно и к 6 часам сосредоточилась на западной окраине Ровно». То есть отход от Дубно до Ровно (около 30 км) произошел всего за три часа. В обратную сторону дивизия двигалась гораздо медленнее. Отход от Варковичей за это время выглядит более убедительно. В последующем 19-й мехкорпус уходит из полосы действий XXXXVIII танкового корпуса и тем самым сходит со сцены сражения вдоль центральной «панцерштрассе».

Немецкие техники готовят истребитель Me-109 к боевому вылету. Сейчас они укладывают ленту к 15-мм пушке MG-151/15

С отходом 19-го мехкорпуса на Ровно боевые действия к востоку от Дубно не закончились. Последовал последний акт драмы разгрома танками 228-й стрелковой дивизии. Поспешный отход корпуса Фекленко оставил дивизию полковника Ильина один на один с танками противника при открытых флангах. Поредевшие стрелковые полки были словно островком на пути бурного потока немецких танков, наступающих на Ровно и Острог. Положение 228-й стрелковой дивизии к полудню 27 июня было незавидным. Справа через Млынов атаковала 13-я танковая дивизия, отрезая пути отхода на Ровно. Слева начала обход «танковая» боевая группа 11-й танковой дивизии. В контратаку против нее был брошен 795-й стрелковый полк, но, встреченный сильным артиллерийским, минометным и пулеметным огнем и огнем танков, отошел в исходное положение.

Под угрозой полного уничтожения остатки 228-й стрелковой дивизии стали отходить на Здолбунов (к югу от Ровно). Оценка командованием состояния соединения после трех дней тяжелых боев в дополнительных комментариях не нуждается: «Дивизия потеряла всю гаубичную артиллерию, легкую дивизионную, все минометы, до 50 % ст[анковых] пулеметов, до 50 % личного состава, а 799 сп убитыми, ранеными и без вести пропавшими потерял 75 % своего личного состава»[470]. Кроме того, дивизия потеряла все средства связи, полковую и батальонную артиллерию.

Отход 228-й стрелковой дивизии на северо-восток открыл немцам путь на Острог. Угроза прерывания снабжения была ликвидирована. В ЖБД XXXXVIII корпуса появляется запись: «Танковый полк [11-й танковой дивизии] отбросил противника западнее Мизочь, захватив многочисленные тяжелые орудия, и движется на Острог». В дивизионном ЖБД этот эпизод конкретизируется: «В 7 км западнее Мизоча авангард тп натыкается на крупные силы вражеской артиллерии. I батальон 15-го тп, атакующий этого противника, после короткого боя уничтожает целый тяжелый артдивизион»[471]. «Многочисленные тяжелые орудия» из «тяжелого артдивизиона» принадлежали 205-му и 458-му корпусным артполкам З6-го стрелкового корпуса. Расстреляв все снаряды и оставшись без горючего, полки были буквально разметаны в клочья атакующими танками. Больше всего пострадал 205-й полк, потерявший 33 орудия (22 122-мм А-19 и 11 152-мм МЛ-20), автотракторный парк и средства связи. Удалось сохранить только три орудия. 458-й артполк потерял в этом бою 15 орудий. Так окончательно рухнула идея формирования заслона по Икве на участке от Млынова до Дубно. Стрелковая дивизия, опирающаяся на речку с заболоченными берегами и поддержанная корпусной артиллерией, могла создать серьезные трудности немцам.

Однако из-за опоздания на несколько часов налицо была разбитая 228-я стрелковая дивизия и разгромленные танками два корпусных артполка. В активе были, пожалуй, только двое суток сдерживания противника: сначала всей 11-й танковой дивизии, а затем ее «танковой» боевой группы.

Несмотря на драматичное развитие контрудара 19-го мехкорпуса, куда большие надежды возлагались командованием на мехкорпуса из Львовского выступа с большим количеством новых танков. К утру 26 июня командованию Юго-Западного фронта все же удалось вывести в исходное положение для контрудара одно из своих самых сильных подвижных соединений – 8-й механизированный корпус. Боевой приказ № 0015 о переходе в наступление в 7.00 25 июня командование корпуса получило только в 9.20 25 июня в районе Бус-ка. К тому моменту части корпуса еще находились на марше. Поэтому о переходе в наступление 25 июня не могло быть и речи. Вследствие этого на свет появился новый боевой приказ № 0016, гласивший:

«Главный удар по механизированной группе противника нанести 8-м и 15-м механизированными корпусами, последний с 8-й танковой дивизией в соответствии с задачами, поставленными этим соединениям приказом № 0015 на 25.6.41 г. Исходное положение для атаки занять к 4.30 26.6.41 г. Начало атаки – 9.00 26.6.41 г.»[472].

К вечеру 25 июня главные силы 8-го мехкорпуса вышли в район Бродов. Впереди была целая ночь для подготовки к контрудару. Полного сосредоточения корпуса к назначенному времени, т. е. к утру 26 июня, тем не менее, не произошло. 7-я моторизованная дивизия к назначенному времени на исходные позиции не вышла, двигаясь в лесах северо-западнее Бродов в труднопроходимой местности. Если посмотреть на карту тех лет, то местность в тех местах действительно бедна дорогами и мало подходит для быстрого перемещения большого количества автомашин моторизованной дивизии. Само по себе отставание одной из дивизий и ввод в бой намеченных для контрудара сил по частям не являлось беспрецедентным в истории войны. Ввод соединений в бой по мере прибытия был распространен как в Красной Армии, так и в Вермахте. Однако отставание моторизованной дивизии существенно снижало вес пехотной составляющей сосредоточившейся под Бродами группировки.

Длительный марш, проводившийся форсированными темпами, привел к значительному снижению ударных возможностей 8-го механизированного корпуса. И командир 8-го корпуса Д. И. Рябышев, и его начальник штаба А. В. Цинченко в своих отчетах по итогам боевых действий корпуса оценивают число выведенных в район Брод боевых машин в 40–50 % от их наличия на утро первого дня войны. Однако эти оценки были сделаны «на глазок». Так, 12-я танковая дивизия вывела на исходные позиции для атаки утром 26 июня в составе двух своих танковых полков всего 75 танков из примерно трех сотен, имевшихся на 22 июня[473]. По оценке штаба дивизии, ее боевые машины прошли в среднем 415 км, отработав 30–35 моточасов. При этом осмотр и обслуживание ввиду постоянного движения не проводились. Даже если вовремя прибывала ремонтная бригада, догнать свои части вышедшие из строя машины уже не успевали. Все это привело к тому, что от дивизии Т. А. Мишанина осталась лишь бледная тень. Несколько лучше обстояли дела в 34-й танковой дивизии. К уже отставшим в марше к лесам южнее Яворова танкам 34-й танковой дивизии корпуса Д. И. Рябышева прибавились всего лишь 10 Т-35, 15 Т-26, 18 колесных машин. Полностью отстали гаубичный артиллерийский полк дивизии, отдельный зенитно-артиллерийский дивизион, один батальон мотострелкового полка.

Экипаж Пе-2 готовится к боевому вылету

Как ни странно, КВ 34-й танковой дивизии пока держались в строю. С точки зрения возможностей по выполнению поставленных задач для 34-й танковой дивизии самой болезненной утратой была артиллерия. Трактора СТЗ-5 гаубичного артиллерийского полка дивизии попросту сломались в ходе маршей, и соединение осталось без артиллерийской поддержки в самый неподходящий момент. Укомплектованность дивизии тракторами и так была неблестящей: из 39 штатных СТЗ-5 имелось только 14. Из них четыре штуки остались вследствие поломок в Грудеке-Ягельонском 24 июня. Еще пять тракторов остались во Львове. В результате тягачей хватило только на три орудия. Ни о каком эффективном подавлении ПТО или дуэли с артиллерией противника не могло быть и речи.

Нельзя сказать, что ситуация в 8-м механизированном корпусе была типичной. Его марш был беспрецедентно длинным по меркам любого сражения. Однако корпус Д. Н. Рябышева, будучи единственным мехкорпусом Юго-Западного фронта, выведенным на позиции для контрудара во фланг 1-й танковой группе, в наибольшей степени пострадал от несовершенства техники. «Детские болезни» новой техники и изношенность старых машин сказались на его контрударе наихудшим образом. Не будет большим преувеличением добавить «во всем Приграничном сражении».

Следующим действующим фактором, повлиявшем на развитие контрудара 8-го механизированного корпуса, стала местность. На пути наступления двух дивизий корпуса Д. И. Рябышева лежали две протекавшие с востока на запад речки Слонувка и Нляшевка с заболоченными берегами. В отчете 12-й танковой дивизии позднее было написано, что даже 75 оставшихся в строю танков «не могло быть полностью использовано вследствие болотистой местности». Разумеется, сами по себе речки, пусть даже с заболоченными берегами, не являлись непреодолимым препятствием для мехсоединения. Однако их наличие повышало требования к количеству пехоты, так как приходилось использовать тактику «пехота впереди», и танки могли результативно использоваться только после захвата плацдарма и организации переправы.

В какой-то мере благоприятствовало подготовленному контрудару настроение противника. Во-первых, район Лешнева, стоящий на пути корпуса Д. И. Рябышева, был занят подразделениями 57-й пехотной дивизии только в 15.00 25 июня. Во-вторых, задачи построения прочной обороны именно на этом направлении дивизии не ставилось. В-третьих, двигавшиеся по «панцерштрассе Центр» части 16-й танковой дивизии также оборону не занимали. Ранним утром 26 июня действующие на этом направлении соединения ориентировались относительно действий механизированных сил РККА следующим образом: «На основании приказа по радио из штаба 1-й танковой группы 57-я пд и 16-я тд еще раз проинформированы о необходимости считаться с угрозой вражеского танкового наступления из района Топоров на север»[474]. То есть немецкое командование ожидало повторения наступления 15-го механизированного корпуса, а сосредоточение 8-го механизированного корпуса в районе Бродов не было своевременно выявлено и правильно интерпретировано. Кроме того, 670-й батальон истребителей танков все еще был вовлечен в борьбу с «блуждающим котлом» 124-й стрелковой дивизии и 26 июня в боях под Лешневым не участвовал. Одним словом, на пути КВ, Т-34, БТ, Т-26 и Т-35 корпуса Рябышева лежала наспех занятая оборона. Достаточно сильный удар мог привести к выходу советских танков на коммуникации наступающих на восток танковых дивизий 1-й танковой группы.

Наконец, утром 26 июня, после нескольких дней утомительных маршей танки 8-го механизированного корпуса перешли в наступление. Наиболее трудной была задача 12-й танковой дивизии. Одновременно на нее, судя по всему, возлагались большие надежды. По крайней мере, командир корпуса Рябышев и комиссар Попель наблюдали за ходом контрудара из расположения именно этой дивизии. Дивизия была укомплектована лучше всего, была сформирована раньше других и имела довольно много танков новых типов. Заранее захватить плацдарм передовым отрядом не удалось, и теперь предстояло форсировать заболоченную речку под огнем противника. Фактически наступать можно было только вдоль одной дороги. Мост на этой дороге через речку Слонувку был немцами взорван, и боевые машины дивизии сгрудились перед ним. Как позднее было написано в дивизионном отчете, «танки настолько густо стояли, что некоторые из них цеплялись гусеницами». Пришлось выдвинуть вперед мотопехоту для захвата плацдарма. При поддержке артиллерии и огня танков прямой наводкой мотострелки форсировали речку, образовали плацдарм и предоставили саперам возможность восстановить мост и проложить гати через заболоченную пойму. Примерно к 11 утра мост был восстановлен и наступление продолжилось.

Около полудня 26 июня командование XXXXVIII корпуса оказывается вынуждено задействовать для отражения советского наступления части 16-й танковой дивизии. Боевая группа дивизии Ганса-Валентина Хубе, созданная вокруг мотопехотной бригады, в тот момент находилась на марше в районе Лешнева и Берестечко. Она называлась боевая группа Вагнера, по имени командира мотопехотной бригады соединения. Вырвавшиеся с плацдарма у Лешнева части 12-й танковой дивизии встречает контратака немецких танков. Попель пишет: «Мы уже ясно различаем черно-белые кресты и мелькающие траки движущихся гусениц».

К сожалению, в советских мемуарах немецкие танки встречаются в 1941 г. очень часто, причем даже в тех местах, где их быть не может никоим образом. Однако в данном случае имеющаяся информация о положении немцев никак не противоречит возможному столкновению подразделений советской 12-й танковой дивизии и 16-й танковой дивизии немцев. Танки в составе боевой группы Вагнера имелись, к отражению советского наступления она привлекалась. Также в истории 16-й танковой дивизии есть упоминание о столкновении с советскими танками 26 июня. Правда, оно привязывается к действиям под Кременцом, но там был всего один танк КВ кременецкой группы 37-й танковой дивизии (Т-34 не было вовсе). Вряд ли он смог бы оставить столь яркие впечатления. Поэтому столкновение танкистов дивизии Хубе с КВ и Т-34 произошло, скорее всего, именно под Лешневым. Историограф соединения пишет: «Бойцы получили первое представление о том, с каким упорством русские обороняли свои позиции, свою родину. Они «познакомились» с советским танком Т-34, технически превосходившим свои боевые машины. Колоссам КВ-1 и КВ-2 с их 7.62 длинноствольными орудиями едва ли мог что-то противопоставить даже немецкий Panzer III с его короткой 5-см пушкой. Для подавления танков противника пришлось привлекать зенитную и полевую артиллерию»[475].

Так или иначе, контратака немецких танков на захваченный плацдарм была неуспешной. Советская заявка на подбитые танки противника была, надо сказать, довольно скромной. 12-я танковая дивизия записала на свой счет только 4 танка противника. К 14.00 танки дивизии Мишанина прорвались к господствующей над местностью высотой 241,0, с которой, наверное, уже было видно Берестечко.

Записи в журнале боевых действий XXXXVIII танкового корпуса демонстрируют, что контрудар двух дивизий корпуса Д.И. Рябышева привел к возникновению кризисной ситуации: «Положение у Лешнева становится к полудню критическим. Несмотря на храброе сопротивление усиленного батальона 179-го полка, который несет тяжелые потери, русские с сильной артиллерийский поддержкой переправились через ручей и обошли населенный пункт крупными танковыми силами. Мост к югу от Лешнева не мог быть разрушен накануне из-за сильного огня противника. Отдельные танковые отряды русских продвинулись до Кол. Мытника и Стыри к западу от Берестечко. Местами сражающаяся севернее Лешнева пехота и артиллерия отошла под сильным давлением противника»[476].

Глаз сразу цепляется за противоречие: немцы утверждают, что мост к югу от Лешнева им разрушить не удалось. В то же время советская сторона утверждает, что реку пришлось преодолевать ввиду того, что мост был разрушен. Эти два утверждения примиряет один взгляд на карту: на дороге от Брод до Лешнева два моста через Слонувку. Русло реки раздваивается и ее приходится преодолевать дважды.

Атаки советских танков создали угрозу не только позициям немецкой артиллерии, но даже командному пункту Вернера Кемпфа в Берестечко: «Поскольку русские танки приблизились к КП корпуса на 6 км и это вкупе с постоянными воздушными налетами делает невозможной нормальную работу, КП переносится на хутор в 2 км к северу от Берестечко»[477]. Переносить командный пункт пришлось уже вечером, во избежание потери управления войсками.

Однако удержать темп частям 8-го мехкорпуса все же не удалось. Далее в журнале боевых действий XXXXVIII корпуса идет запись: «Бессистемность дальнейших русских атак и личное вмешательство командира 57-й пд предотвращают развитие успеха. По приказу корпуса части усиленного 199-го пп, который находится на марше в направлении на Ситно для прикрытия фланга, развернуты на юг с задачей отбросить прорвавшегося противника»[478]. Ситно лежало к востоку от Берестечко и Лешнева, т. е. часть сил 57-й пехотной дивизии была возвращена назад для отражения советского контрудара.

Помимо такого расплывчатого и трудноформализуемого фактора, как личное вмешательство генерал-лейтенанта Оскара Блюма, командира 57-й пехотной дивизии, на немцев сработали куда более зримое поддающиеся расчетам обстоятельства. Передовые подразделения 16-й танковой дивизии вышли на подступы к Кременцу, но главные силы дивизии Хубе 26 июня еще находились на марше по центральной «панцерштрассе». Они приняли участие в отражении наступления 8-го мехкорпуса вместе с 57-й пехотной дивизией. Выше уже было сказано об участии танков соединения в боях под Лешневым. Но, помимо танков, боевая группа бросила на чашу весов битвы, как свое пехотное оружие, так и 50-мм противотанковые пушки ПАК-38. История 16-й танковой дивизии повествует об этом следующим образом:

«Уже у населенных пунктов Шуровище и Сторовицы на р. Стырь части стрелковой бригады подверглись нападению русских танков. 16-й истребительно-противотанковый батальон принял бой. С удаления до 100 метров полевые пушки открыли огонь по стальным колоссам. 21… 23 попадания! Русский танк отходил медленно назад. Поврежден был только поворотный механизм башни. Бойцам хотелось плакать от обиды! Выяснилось, что ни 3,7-см ни 5-см полевые пушки с коротким дулом ничего не могли поделать с танками русских на удалении более 500 м. Другие танки накрыли огнем позиции полевых орудий. Добычей истребительно-противотанковой группы становились лишь легкие танки. Одна лишь 3-я рота 16-го истребительно противотанкового батальона уничтожила в этот день 26.6 18 танков неприятеля»[479].

Танки PzIII и PzIV 11-й танковой дивизии въезжают на улицы украинского города

С одной стороны, эти слова очень похожи на традиционные для немцев жалобы на «дверные молотки» ПАК-35/36. Однако если мы вчитаемся в сие красочное описание, то обнаружим, что противотанкисты «плакали от обиды», не сумев поразить советские танки на дистанции свыше 500 м. Прописью: пятьсот метров. Строго говоря, советские 45-мм пушки обр. 1937 г. тоже не пробивали броню немецких танков, защищенных 50-мм броней, на дистанции 500 м. Даже если оперировать теоретическими таблицами бронепробиваемости и не учитывать проблемы с раскалывавшимися при ударе о броню 45-мм снарядами. Соответственно, на дистанциях менее 500 м советские танки все же поражались, по крайней мере из ПАК-38, а тяжелому КВ, как следует из описания, удалось заклинить башню.

Если бы 12-й танковой дивизии удалось ввести в бой хотя бы половину своей бронетехники, то у 8-го мехкорпуса были все шансы добиться решительного результата в контрударе 26 июня. Наступление 75 танков (т. е. усиленной танковой бригады, если брать по меркам 1942–1945 гг.) частям 16-й танковой и 57-й пехотной дивизии удалось отразить.

Согласно отчету, составленному по итогам боев, потери боевых машин 12-й танковой дивизии за 26 июня составили:

5 КВ

18 Т-34

10 БТ-7[480].

Соединение потеряло 33 танка, почти половину из принимавших участие в контрударе 75 машин двух танковых полков. По отчету командования корпуса, по крайней мере два танка 12-й танковой дивизии завязли в болоте. Кстати говоря, Рябышев и Цинченко в своем отчете оценили потери соединения Т.А. Мишанина всего в 8 боевых машин, в то время как одних Т-34 вышло из строя 18 штук. Если взять цифры из отчета штаба 12-й танковой дивизии как базовые, то можно сделать вывод, что противотанкисты 16-й танковой дивизии несколько недооценили свои успехи. Они посчитали среди уничтоженных советских «легких танков»… новейшие «тридцатьчетверки».

Задержка с форсированием заболоченных речек позволила немцам оправиться от первого шока и вызвать авиацию. Доселе сосредоточившиеся на ударах по аэродромам ВВС Юго-Западного фронта бомбардировочные эскадры V авиакорпуса переключились на бомбардировку мехкорпусов. Наиболее сильным ударам подверглась 12-я танковая дивизия. По крайней мере, в отчетных документах 34-й танковой дивизии воздействие авиации противника 26 июня вообще не упоминается. Начштаба 8-го мехкорпуса Цинченко вполне определенно пишет об авиаударах «главным образом 12-й тд». Возможно, Люфтваффе было нацелено на наступающую непосредственно на Берестечко дивизию. Возможно, свою роль сыграло то, что в районе Лешнева местность была более открытой, благоприятствующей использованию авиации. Утюжить 34-ю танковую дивизию в соседних лесах было затруднительно. Так или иначе, в 14.00 над головами бойцов и командиров 12-й танковой дивизии разверзлись небеса. До 20.00 на части дивизии Т. А. Мишанина обрушилось около 20 налетов. Бомбардировщики противника буквально ходили по головам. Конечно, советские танки всех типов были для двухмоторных бомбардировщиков Хе-111 и Ю-88 трудной целью. Однако тылы и артиллерия дивизии подверглись настоящему разгрому. Было сожжено множество машин с боеприпасами, горючим и другим имуществом. Воспоминания комиссара корпуса Н. К. Попеля изобилуют ошибками и неточностями, но картина горящего после налетов леса нарисована им так ярко, что ее-то Николай Кириллович наверняка видел собственными глазами: «Метрах в пятнадцати догорал перевернутый остов радиомашины. Горел и лес. По бронзовой коре сосен бежало пламя. Вверх, вниз, по веткам на соседние стволы. Горящие деревья падали, поджигали грузовики, палатки, мотоциклы».

Ударами с воздуха были также уничтожены все тягачи артполка 12-й танковой дивизии и большая часть орудийных расчетов. Соединение Т. А. Мишанина осталось без артиллерии. Той самой артиллерии, воздействие которой так высоко было оценено командованием XXXXVIII танкового корпуса в вышепроцитированных документах. Успех в разгроме тылов и артиллерии советской дивизии стоил 55-й бомбардировочной эскадре одного Не-111, потерянного от огня с земли в районе Бродов. 51-я эскадра «Эдельвейс» потеряла два Ju-88 в районе южнее Лешнева и один в районе Бродов. Во всех трех случаях причиной потери самолета был огонь с земли.

В целом нельзя не согласиться со штабистами группы армий «Юг», констатировавшим в журнале боевых действий: «Атаки танков противника в районе Радзехув и Лешнев были остановлены в результате упорных оборонительных боев и эффективной поддержке V авиакорпуса». Это был, пожалуй, один из первых случаев срыва наступления советского механизированного соединения ударами с воздуха. Пальму первенства держит 6-й механизированный корпус, попавший под сильный удар авиации противника под Гродно. В последующем Люфтваффе неоднократно показывало себя опасным противником. Авиация была наиболее маневренным средством в руках командования. Перенацелить самолеты было куда проще, чем отправить в марш по фронтовым дорогам танки и артиллерию. Сильной стороной немецкой авиации также была способность действовать с высокой интенсивностью, так как они могли выполнять в сравнительно короткий отрезок времени большое количество самолето-вылетов. Удары с воздуха стали серьезным препятствием на пути наступающих советских танковых корпусов как летом 1941 г., так и летом 1942 г., и даже летом 1943 г. (операция «Кутузов»). Выбивать танки у немцев с трудом получалось даже в 1943 г., но артиллерия, тылы и мотострелки на поле боя были куда более уязвимы. Весьма существенным фактором также было моральное воздействие непрерывных бомбардировок.

Колонна 13-й танковой дивизии движется мимо горящего советскоготанка

Тем временем потерявшая меньше времени на форсирование заболоченной речки, и сражаясь только с пехотой, 34-я танковая дивизия, преодолев лесной массив, выскочила из него, как чертик из шкатулки с секретом. Дивизия полковника Васильева довольно быстро вышла в район Хотина и Редкува, откуда до Берестечко оставалось уже меньше 10 км. Именно о ее действиях немцы написали: «Отдельные танковые отряды русских продвинулись до Кол. Мытника». Мытник – это последний населенный пункт, лежащий на пути в Берестечко от Редкува. Немцам удалось, развернув с марша части 16-й танковой дивизии и вызвав авиацию, парировать удар 12-й танковой дивизии 8-го мехкорпуса. Однако 34-я дивизия того же корпуса смогла во второй половине дня 26 июня создать еще один кризис. Вновь обратимся к журналу боевых действий корпуса Кемпфа:

«До вечера положение к югу от Берестечко остается критическим. Противник наносит из леса к северо-востоку от Лешнева танковые удары через Редков на Остров, в результате которых ему удается к вечеру перерезать шоссе у Острова. Под впечатлением от этой ситуации корпус вынужден в 18.00 отдать приказ подготовить к взрыву мосты через Стырь»[481].

Для отражения советского наступления были задействованы все еще имеющиеся в Берестечко противотанковые средства, объединенные под управлением командира полка Люфтваффе «Герман Геринг». Однако пробивная сила 34-й танковой дивизии была намного ниже, чем у ее соседа. Большинство участвовавших в атаке танков были Т-26 разных модификаций. По воспоминаниям Рябышева, к моменту вступления его корпуса в бой «танки Т-35 все были оставлены на маршрутах движения». Косвенно это подтверждается тем фактом, что ни один пятибашенный гигант не был потерян в районе Хотина и Редкува. Участвовали ли в атаке шесть КВ дивизии Васильева – неизвестно. В итоге на подступах к Мытнику 34-я танковая дивизия была остановлена сильным огнем артиллерии, потеряла сожженными и подбитыми около 30 танков и успеха в дальнейшем продвижении не имела. Вытянувшиеся вдоль шоссе в направлении на Берестечко части дивизии оказались под огнем с обоих флангов и с фронта – из Теслугова, Острова и Мытице (Мытника). Причем расправиться с засевшим в Теслугове противником мешала еще одна заболоченная речка – Пляшевка. Дальнейшее наступление на Берестечко было возможно в случае успеха соседней 12-й танковой дивизии и ликвидации хотя бы одной из фланговых угроз. Напротив, к концу дня беспокойство за фланги только усилилось. Разведка засекла передвижение из Теслугова на Козин до 100 транспортных машин и танков, а также скопление в лесах у Антонувка (южнее Берестечко) до 100 танков. Это, скорее всего, были части 16-й танковой дивизии, стремившиеся догнать передовой отряд у Кременца. Однако одновременно такой маршрут выводил их во фланг и тыл 8-му мехкорпусу. Соседей справа у корпуса не было, смыкания фланга с действовавшими у Кременца отрядами не было. И. В. Васильев, опасаясь охвата и обхода справа, отвел свои передовые части назад и сосредоточил дивизию в лесах южнее Хотина. Общие потери 34-й танковой дивизии за 26 июня составили 31 Т-26, 5 ВТ и 3 бронемашины.

Теоретически Рябышев мог переломить ситуацию в свою пользу, введя в бой третью дивизию своего корпуса. Во второй половине дня 7-я моторизованная дивизия наконец заняла исходное положение для атаки. В 13.00 дивизия А.В. Герасимова перешла в наступление в лесисто-болотистом районе Бордуляки, Станиславчик, Манастырек, но особых успехов в этом бою не имела и осталась на занимаемом рубеже до наступления темноты. Характер местности в районе наступления дивизии мало чем отличался от района марша соединения, о котором уже говорилось выше. Это были леса, изрезанные несколькими заболоченными речушками, и посредственный результат контрудара моторизованной дивизии корпуса Рябышева удивления не вызывает. В лесистой местности действия были возможны вдоль немногочисленных дорог и просек, которые легко могли быть перекрыты противником.

Дебют немецких бомбардировщиков под Лешневом как средства воздействия на цели на поле боя был, несомненно, устрашающим. Однако только авиаударами по наступающим советским частям участие корпуса фон Грайма не ограничилось. Истребители V авиакорпуса начали активнее прикрывать наступающие соединения 1-й танковой группы. Можно сказать, что немецкая авиация 26 июня повернулась лицом к потребностям своих сухопутных войск. В какой-то мере этому способствовала смена аэродромов базирования «Мессершмиттов». Утром 26 июня две группы из трех эскадры JG 3 перебрались на аэродромы в непосредственной близости от района развернувшегося танкового сражения. Группа III/JG3 теперь базировалась там, где до войны стоял 89-й истребительный полк, на только что занятом немецкими танкистами аэродроме.

Смены стратегии советской авиации 26 июня, напротив, не произошло. Командование Юго-Западного фронта поставило своим авиасоединениям задачу в одном приказе с мехкорпусами. Это был боевой приказ № 0016 от 25 июня, в котором говорилось: «Военно-воздушным силам фронта с 4 часов начать бомбометание по местам скопления танков противника с целью максимального подавления к началу атаки. Атаку предварить и сопровождать мощными ударами с воздуха»[482].

Окончательно придя в себя после шока первых дней, ВВС Юго-Западного фронта действовали с возрастающей интенсивностью. Так, 17-я авиадивизия 26 июня резко повысила свою активность по сравнению с предыдущими днями. Ее летчики выполнили 235 самолетовылетов, сбросили 280 ФАБ-100, 424 ФАБ-50 и 30 АО-25. Основными целями были колонны противника и скопления техники в районе Берестечко, Острув, Радзехов. 225 СБП выполнил три вылета всем полком, 224 СБП и 48 СБП – по два вылета всем полком. Потери соединения, несмотря на высокую интенсивность полетов, были невелики: 1 самолет не вернулся с задания и 2 СБ были сбиты в районе цели. 48-й бомбардировочный полк дивизии (17 Пе-2), прикрывавшийся 20-м истребительным авиаполком (28 Як-1), вообще не понес боевых потерь. Только одна «пешка» села на вынужденную посадку. В свою очередь, «Яковлевы» 20-го ПАП потеряли всего один самолет, сделав за день 64 самолето-вылета (по 2–3 вылета на один самолет) и прикрывая не только «пешки», но и ДБ-3 соседней авиадивизии.

Также без потерь действовали разведчики 316-го РАП. Обычно самолеты Як-2 и Як-4 оцениваются скептически, однако им все же удавалось проявлять заложенные А. С. Яковлевым скоростные характеристики. Так, в оперсводке полка за 26 июня сказано: «При разведывательных полетах самолеты Як-2-4 имели пять встреч с истребителями противника […] во всех случаях самолеты не могли атаковать наших самолетов, разведчики имели преимущество в скоростях и безнаказанно уходили от истребителей»[483]. Что касается решаемых задач, то они ставились на довольно большую глубину: 26 июня советские «москито» летали на разведку в район Луцка, Берестечко, Сокаля.

Но не всем так везло. 19-я авиадивизия при меньшей интенсивности использования (107 самолето-вылетов) потеряла сразу 11 СБ не вернувшимися с боевого задания, еще 1 Як-2 был сбит над целью истребителями противника. В одном из случаев не вернулось с задания все звено СБ из 138-го полка. Летчики другого бомбардировочного полка потом доложили, что видели бой СБ с Me-109, причем один из СБ загорелся на их глазах. Целями 19-й авиадивизии были Сокаль, Берестечко, Крыстынополь и Радзехов. Несмотря на противодействие противника, полки дивизии смогли сбросить на противника 385 ФАБ-100, 68 ФАБ-50.

К авиаударам колоннам на центральной «панцерштрассе» были даже привлечены истребители МиГ-3 15-й авиадивизии. В 6.15—9.25 26 июня силами 17 МиГ-3 соединения на колонны танков и мотопехоты противника были сброшены 28 ФАБ-100 и б ФАБ-50. Нехарактерные для истребителей «сотки» подвешивались МиГу под крылья. Но мнению командования 15-й САД, увеличение взлетного веса на 200 кг фатально не ухудшило управляемости. Также МиГи 15-й авиадивизии сопровождали к цели бомбардировщики СБ, потеряв в воздушных боях 4 самолета. Авиадивизия почти полностью была сосредоточена на аэродроме Зубов.

В 16-й авиадивизии МиГ-3 прикрывали четыре самолета 86-го бомбардировочного полка, но в ходе воздушного боя потеряли их из виду. Результаты отрыва от прикрываемых бомбардировщиков не замедлили сказаться на результатах их вылета. 1 Пе-2 (ведущего группы подполковника Сорокина) и 3 СБ с задания не вернулись, также был сбит 1 МиГ. Звено СБ того же полка, вылетевшее на задание под прикрытием И-16 соседней авиадивизии, также пропало без вести, ни один самолет из него на свой аэродром не вернулся. По итогам дня в 86-м бомбардировочном полку осталось всего 3 исправных СБ и 1 Пе-2. Он и без того получил сильный удар 22 июня и к 26 июня почти полностью потерял боеспособность. По итогам дня в оперативной сводке 16-й авиадивизии отмечалось: «В течение дня 26.6.41 наблюдалось сильное противодействие истребителей противника, прикрывавших танковые колонны [и] патрулирующих большими группами по 9—12 самолетов, отмечается также активность всех средств зенитной обороны в направлении движения танковых колонн»[484].

Столь же неудачным был день 26 июня для 18-й авиадивизии. Ее бомбардировщики ДБ-3 выполнили 61 самолето-вылет (почти вдвое больше, чем в предыдущий день), сбросив 347 ФАБ-100 на район Сокаль, Радзехов, Берестечко. При этом 93-й полк дивизии потерял 7 бомбардировщиков, не вернувшихся с боевого задания. В тот же день тот же полк пережил атаку на свой аэродром, но бомбы легли на край летного поля и никакого ущерба не причинили.

Наибольшие потери 26 июня понесла 62-я авиадивизия. Она выполнила всего 73 самолето-вылета, при этом были потеряны сразу 14 СБ и 1 Пе-2. После отвлечения на ковельское направление 25 июня, дивизия 26 числа «работала» по тем же целям, что и другие авиасоединения Юго-Западного фронта – Радзехов, Берестечко, Стоянув. Были сброшены 152 ФАБ-100, 350 ФАБ-50.

Всего, по немецким данным, 26 июня было сбито 68 советских машин в воздушных боях и 5 огнем зенитной артиллерии. Чаще всего заявлялось об уничтожении ДБ-3, машин этого типа немцы сочли сбитыми 26 штук. Это довольно странно, так как больше всего было сбито СБ, в немецкой терминологии «мартин-бомберов». В целом 26 июня 1941 г. в какой-то мере можно назвать «черным днем» для ВВС Юго-Западного фронта. Были понесены тяжелые потери, причем в отличие от ударов по аэродромам, уничтожавшим преимущественно технику, потери в воздушных боях чаще всего означали потерю экипажей. Никакого согласования действий с мехкорпусами, строго говоря, не было. В частности, Лешнев и вообще оборона противника перед фронтом наступления 8-го мехкорпуса среди целей бомбардировщиков не фигурировали. Также отсутствовало прикрытие корпуса Рябышева с воздуха. Истребители авиадивизий фронта летали почти исключительно на сопровождение своих бомбардировщиков.

Танк БТ-7 с распахнутыми люками. Позади него в небо смотрит 85-мм зенитка обр. 1939 г.

Причиной отсутствия советских истребителей над боевыми порядками 12-й танковой дивизии были отнюдь не удары по аэродромам утром 22 июня. В строю еще оставалось довольно много боевых самолетов, в том числе новейших типов. На 27 июня в 15-й авиадивизии все еще оставалось 37 истребителей МиГ-3. При надлежащей организации связи и взаимодействия МиГи могли если не разогнать немецкие бомбардировщики, то, по крайней мере, серьезно затруднить им работу.

Следует сказать, что советская авиация действовала примерно в одном и том же районе, не смещая точку приложения усилий по мере движения немецкого танкового клина на восток. Это дало 11-й танковой дивизии короткую передышку. Шродек с удовлетворением отмечает: «Применение нашей авиации приводит в этот день к ослаблению активности русских самолетов, что было, в общем-то, приятно заметить». Возможно, немецкий танкист стал свидетелем боя 18 И-153 из 92-го истребительного авиаполка с Me-109 над Дубно в середине дня, в нем было потеряно 2 И-153. Однако 11-я танковая дивизия всего лишь удалилась от огненного коридора у Берестечко и Радзехова. Напомню, что Кемпф был вынужден перенести свой штаб из Берестечко, в том числе под воздействием авианалетов «сталинских соколов».

Подводя итоги боевых действий в районе Бродов 26 июня, приходится констатировать, что немцам удалось сдержать первый удар 8-го мехкорпуса и изготовиться к отражению следующих атак.

Если бы советские танкисты решили на следующий день продолжить наступление на прежних направлениях, их бы встретила намного более прочная оборона. Рябышев в конце дня отправляется в 34-ю танковую дивизию. В мемуарах он объясняет это отсутствием донесений из нее, но эта причина, очевидно, надуманная: для выяснения обстановки и получения дневного донесения достаточно было послать делегата связи. Комкор явно связывал с 34-й танковой дивизией надежды на развитие контрудара корпуса. Она не получила сокрушительного удара с воздуха и находилась в наилучшем положении. Однако в ночь с 26 на 27 июня произошли события, резко изменившие ход контрудара и приведшие к неожиданным последствиям.

Вечером 26 июня командир 12-й танковой дивизии Т. А. Мишанин принимает, прямо скажем, спорное решение вывести свою дивизию из боя. К сожалению, впоследствии погибший генерал нигде и никак не объяснил свой приказ. Исходя из имеющихся сейчас данных об обстановке, можно предположить, что он стремился вывести дивизию (точнее то, что от нее осталось) под защиту лесного массива и подтянуть отставшую технику. Лес давал прикрытие от наблюдения с воздуха и тем самым снижал эффективность авиаударов. Кроме того, после дневного боя в распоряжении Мишанина оставалось всего около 40 танков, а артиллерия была практически полностью выбита. В такой обстановке контрудар противника мог привести к окружению и разгрому соединения. Нельзя не отметить, что схожее решение принял его сосед справа И. В. Васильев, оттянувший свою дивизию немного назад, в лес на северном берегу Слоновки. Не исключено также, что Мишанин согласовал отход с Рябышевым, и его конечной целью была рокировка 12-й танковой дивизии в полосу 34-й танковой дивизии. Такие маневры довольно часто применялись советскими войсками в 1944–1945 гг.: при наступлении на параллельных маршрутах наступавший менее успешно корпус разворачивался в затылок добившемуся лучших результатов и развивал его успех.

Так или иначе, к полуночи приказ Мишанина был исполнен, 12-я танковая дивизия вышла из боя. При сохранении задач на контрудар в направлении на Берестечко этот шаг мог стоить генералу очень дорого. Однако новые распоряжения из штаба фронта неожиданным образом совпали с его решением о выводе 12-й танковой дивизии из боя. В 2.30 27.6.41 г. в штаб 8-го механизированного корпуса прибыл генерал-майор Панюхов и передал Д. И. Рябышеву устный приказ командующего Юго-Западным фронтом, гласивший:

«37-й стрелковый корпус обороняется на фронте м. Почаюв-Новы, Подкамень, Золочев. 8-му механизированному корпусу отойти за линию пехоты 37-го стрелкового корпуса и усилить ее боевой порядок своими огневыми средствами. Выход начать немедленно».

Итак, исхлестанная немецкой авиацией 12-я танковая дивизия к 24.00 26 июня уже была выведена из боя. Решение Т. А. Мишанина попросту осталось незамеченным, получалось, что он просто упредил следующий приказ штаба фронта. В противном случае он рисковал оказаться под следствием, подобно расстрелянному командиру 14-го мехкорпуса Оборину.

Получив новый приказ, Рябышев незамедлительно отдает распоряжения подчиненным ему соединениям:

«34-й танковой дивизии выйти из боя и, двигаясь по маршруту Червоноармейск, м. Почаюв-Новы, сосредоточиться в районе юго-восточнее м. Почаюв-Новы.

12-й танковой и 7-й мотострелковой дивизиям, двигаясь по маршруту Броды, Подкамень, сосредоточиться южнее и юго-восточнее Подкамень».

Заметим, что слова о выводе из боя присутствуют только в отношении 34-й танковой дивизии. Относительно двух других дивизий есть только указание о маршруте движения. Впоследствии в своих воспоминаниях Рябышев несколько подкорректировал ход и хронологию событий, чтобы задрапировать отвод дивизии Мишанина. Для этого ему пришлось сдвинуть приезд Панюхова на 4 часа утра, на полтора часа относительно действительного времени, указанного им в отчете июля 1941 г. Далее комкор в своих мемуарах написал:

«Теперь меня волновал один вопрос: успеем ли мы довести этот приказ войскам до перехода их в наступление. Если они начнут бой, тогда будет очень трудно в светлое время выполнить приказ командующего. Надо было спешить… Все, что зависело от штаба корпуса, было сделано. 7-я моторизованная и 12-я танковая дивизии успели получить приказ до начала наступления. А 34-я танковая дивизия уже атаковала врага севернее Берестечко, и ее выход из боя задержался на два с половиной часа»[485].

Ни о каком переходе в наступление посередине ночи не могло быть и речи. Кроме того, чаще всего контрудары начинались около 9.00 утра. Поэтому времени на оповещение было более чем достаточно. Разница была только в том, что 12-я танковая дивизия уже выстроилась в маршевые колонны. В две другие дивизии после приезда Панюхова были отправлены делегаты связи. Что интересно, в отчетных документах 34-й танковой дивизии отсутствуют упоминания о каких-либо приказах на вывод из боя в ночные часы 27 июня. Если делегаты добрались до штаба Васильева, то отход не успел начаться до получения следующего приказа. Напротив, уже сформированные маршевые колонны подразделений 12-й танковой дивизии сразу же направились в район населенного пункта Подкамень, южнее Брод.

Колонна немецкой танковой дивизии на марше. Украина, лето 1941 г.

Пока 12-я танковая дивизия уходит с поля битвы, попробуем разобраться, чем было вызвано резкое изменение стратегии фронтового командования. Конечно, нельзя сказать, что 8-му механизированному корпусу удалось добиться каких-то выдающихся результатов. К Берестечко корпус прорываться не смог. Вместе с тем, как видно из процитированных выше документов противника, дивизиям Рябышева удалось создать локальный кризис. Однако в оперативной сводке штаба Юго-Западного фронта от 20.00 26 июня результат боя описан просто уничижительно:

«8-й механизированный корпус в 9.00 26.6.41 г. нерешительно атаковал механизированные части противника из района Броды в направлении Берестечко и, не имея достаточной поддержки авиацией и со стороны соседа слева – 15-го механизированного корпуса, остановлен противником в исходном для атаки районе».

Досталось в оперсводке и корпусу Карпезо: «15-й механизированный корпус, действуя так же нерешительно, не выполнил приказа на атаку. К 9.00 26.6.41 г. (начало атаки механизированных корпусов) еще не был сосредоточен в исходном районе». Эти слова справедливы, но лишь отчасти.

Что же случилось? В мемуарах И. X. Баграмяна (точнее, в воспоминаниях Ивана Христофоровича, подвергнутых безжалостной «литературной обработке» с добавлением диалогов, которые никто спустя несколько лет помнить не может) это подается как отказ от стратегии контрударов мехкорпусами в пользу построения «упорной обороны» стрелковыми корпусами.

Причина вывода корпусов Рябышева и Карпезо из боя была совсем другая. Основной ошибкой командования фронта была неверная оценка направления развития наступления немцев. В разведывательной сводке фронта от 22.00 26 июня мы читаем: «Радзехув – бродское направление. Противник, имея главные силы прорвавшейся мотомеханизированной группировки в районе Берестечко и передовые части в Дубно, Верба, Раздвиллув, пытался распространить прорыв в направлении Броды, Тарнополь, но, встречая упорное сопротивление наших частей, успеха не имел». Тем временем 1-я танковая группа стремилась развивать наступление не в юго-восточном направлении, на Тарнополь, как предполагало командование Юго-Западного фронта, а дальше на восток, в направлении Острога и Шепетовки. М. А. Пуркаев и М. П. Кирпонос неверно оценили замах «клещей» планируемого немцами окружения войск фронта. Возможно, был неверно интерпретирован выпад в направлении Кременца. Как мы сейчас знаем, он был продиктован всего лишь стремлением использовать 11-ю и 16-ю танковые дивизии не в затылок друг другу, а на разных маршрутах. Командование группы армий «Юг» действительно собиралось осуществить окружение противостоящих советских войск. Но план был намного амбициознее. Окружать б, 26 и 12-ю армию немцы собирались во взаимодействии с 11-й армией Евгения Риттера фон Шоберта, сосредотачивающейся в Румынии. Как раз 26 июня в журнале боевых действий группы армий «Юг» появляется запись:

«Учитывая предшествующий ход операции, предлагается внимательному рассмотрению вопрос о целесообразности перехода от глубокого оперативного прорыва в направлении на Киев к тесному оперативному окружению советских войск, ведущих бои в районе Тарнополь – Лемберг».

При этом начало операции на окружение сдерживалось временем, необходимым для приведения 11-й армии в полную готовность к наступлению (2 июля). Соответственно задачей 1-й танковой группы оставался прорыв, «несмотря на наличие глубоких флангов и используя любые дороги, тремя головными колоннами в направлении Бердичев – Житомир». Для сдерживания прорыва противника в направлении на Бердичев и Житомир мехкорпусам требовалось продолжать контрудары. Отвод назад фактически выводил их из сражения. Если бы командование Юго-Западного фронта правильно оценило замысел противника, никакого отвода бы не произошло.

Итак, механизированные корпуса Юго-Западного фронта выводились за линию построения 37-го стрелкового корпуса, поскольку предполагалось их использовать во фланговом контрударе против ожидавшегося поворота на юг 1-й танковой группы. Одновременно командование фронта решило начать отвод войск на восток из предполагаемого «котла». Частным боевым приказом № 0016 6-я армия отводилась на рубеж Новый Почачюв, Пониква, Ушня, Золочев Гологуры, Ганачув. В подчинение армии входил 37-й стрелковый корпус в составе 141-й и 139-й стрелковых дивизий. Согласно тому же приказу, 12-я армия отходила на фронт Стрый, Долина, Вышкув. Тем самым выгнутый в сторону противника фронт армий в Львовском выступе сокращался, и армии разворачивались в линию, обращенную на северо-запад. Также устранялся разрыв между соединениями армий прикрытия и «глубинными» стрелковыми корпусами, 37-й стрелковый корпус подчинялся теперь 6-й армии.

Однако Москва не поддержала решение командования фронта. И. X. Баграмян вспоминает:

«– Товарищ полковник! Товарищ полковник! – слышу голос оперативного дежурного. – Москва на проводе!

Бегу в переговорную. Увидя меня, бодистка отстучала в Москву: «У аппарата полковник Баграмян». Подхватываю ленту, читаю: «У аппарата генерал Маландин. Здравствуйте. Немедленно доложите командующему, что Ставка запретила отход и требует продолжать контрудар. Ни дня не давать покоя агрессору. Все»[486].

М. П. Кирпонос попытался объяснить свои решения, но отстоять их не смог. Дальнейшее развитие событий показало, что Ставка была права в своих оценках – острие немецкого танкового клина повернуло на юг намного позднее, только после преодоления «линии Сталина». Поскольку задачи мехкорпусам были поставлены исходя из обстановки на 24–25 июня, то возвращать их в бой на прежних направлениях было уже нецелесообразно. Поэтому направления ударов были изменены. Баграмян вспоминает:

«Кирпонос снова склонился над картой.

– Ставьте новые задачи нашим механизированным корпусам, – обратился он к Пуркаеву. – Восьмой повернем на северо-восток, пусть наступает прямо на Дубно, а пятнадцатый всеми силами ударит на Берестечко. Если Рябышев в районе Дубно соединится с корпусами Рокоссовского и Фекленко, то прорвавшиеся вражеские части окажутся в западне»[487].

С одной стороны, смена направлений ударов позволяла хоть как-то координировать действия корпусов Рябышева и Карпезо с корпусами Фекленко и Рокоссовского. С другой стороны, разворот 8-го мехкорпуса позволял нанести удар во фланг немецкой группировке, выдвинувшейся к Кременцу, и тем самым устранить непосредственную угрозу Тарнополю. Новые приказы повезли в 8-й и 15-й мехкорпуса бригадный комиссар А. И. Михайлов и комбриг Н. С. Петухов. Вскоре туда же выехал член Военного совета фронта Н. Н. Вашугин.

Брошенный на улице украинского города (предположительно в Городке) Т-35

Делегаты добрались до расположения 8-го мехкорпуса ранним утром. В 6.00 27.6.41 г. в районе 2 км южнее Броды бригадный комиссар А. И. Михайлов вручил Д. И. Рябышеву второй приказ командующего Юго-Западным фронтом за № 2121 от 27.6.41 г. Согласно этому приказу, 8-й механизированный корпус в 9.00 27.6.41 должен был начать наступление в направлении Броды, м. Верба, Дубно и к исходу дня сосредоточиться в районе Дубно, Волковые, м. Верба.

Если бы 12-я танковая дивизия не была выведена из боя еще вечером 26 июня, то ночные метания командования относительно задач корпуса вполне могли пройти для дивизий незамеченными. Однако вывод дивизии Мишанина шел полным ходом. В момент получения приказа Юго-Западного фронта № 2121 12-я танковая дивизия уже находилась в движении от Брод на Подкамень, ее колонна была растянута на 20–25 км. Скрепя сердце Рябышев в 7.00 отдает приказ:

«34-й танковой дивизии ударом в направлении Козин, м. Верба, Дубно к исходу 27.6.41 г. выйти в район Дубно, Загорце-Мале, Семидубы.

12-й танковой дивизии ударом в направлении Ситно, Козин, м. Верба к исходу 27.6.41 г. выйти в район Подлуже, м. Верба, Судобиче.

7-й мотострелковой дивизии движением в направлении Броды, Червоноармейск, м. Верба к исходу 27.6.41 г. сосредоточиться в районе (иск.) м. Верба, Рудня, Беper, обеспечивая действия корпуса с северо-запада и юго-запада.

Начало наступления в 9.00 27.6.41 г.».

Следует обратить внимание на последнюю фразу: уже в 7.00 командиром корпуса было назначено время перехода в наступление. Позднее в мемуарах Рябышев называл совсем другое время: «Исходный рубеж для наступления – станция Рудня-Сестратин. Дивизии должны сосредоточиться в этом районе к 2 часам 28 июня и спустя два часа начать наступление».

В десятом часу утра в расположение штаба корпуса прибыл Н.Н. Вашугин, который по озвученной в мемуарах Н.К. Попеля версии (повторенной позднее Д. И. Рябышевым) потребовал в ультимативной форме перехода в наступление немедленно. С документами эта версия никак не стыкуется. Ее задачей было оправдать торопливый ввод мехкорпуса в бой по частям. На страницах своих воспоминаний Рябышев постарался нарисовать образ рассудительного и не склонного к штурмовщине человека:

«– Мною выслана разведка с целью установить местонахождение, силы и группировку противника. Эту задачу выполняет корпусной мотоциклетный полк. Войска корпуса могут сосредоточиться на исходном рубеже к концу дня и начать наступление только с утра 28 июня, – закончил я свой доклад.

– Что?! – воскликнул член Военного совета. – Немедленно решение – и вперед!»[488].

Соответственно, рожать в муках на глазах корпусного комиссара новый приказ совершенно не требовалось. Он был подготовлен за два часа до его визита. Еще большим идиотизмом выглядит подписание Ватутиным написанного комкором приказа. Попель описывает этот процесс, не жалея ярких красок: «Корпусной комиссар выхватывает авторучку и расписывается так, что летят чернильные брызги». Места для подписи вышестоящим командованием на приказе корпуса нет и быть не может, его подписывают командир, комиссар и начальник штаба соединения. Подпись Ватутина и так присутствует на приказе фронта. Одним словом, весь эпизод шит в мемуарах белыми нитками. Позднее эти душераздирающие рассказы были использованы для назначения Н. Н. Вашугина стрелочником и главным виновником неудач. Далее это закономерно выродилось в «роль партии» на новом витке развития, т. е. как повод для обвинения политической системы СССР в военных неудачах.

В действительности командование корпуса приложило все усилия для выполнения нового приказа в назначенные сроки. Уже в 7.30—8.30 27 июня Рябышев лично прибывает в 34-ю танковую дивизию и ставит задачу на наступление в направлении Дубно. Командир корпуса реально оценивал обстановку и понимал, что выведенная в тыл 12-я танковая дивизия и застрявшая в лесах 7-я моторизованная дивизия вряд ли смогут реализовать разработанный в штабе фронта план. Поэтому Рябышев отправился в максимально близкое к выполнению поставленной задачи соединение. Однако, возможно, некий инцидент с участием Н. Н. Вашугина все же имел место. Касался он, разумеется, не планирования контрудара – как уже было сказано, все необходимые решения уже были приняты и приказы написаны. Нарекания корпусного комиссара могли касаться темпов ввода в бой дивизий. Несмотря на то что Рябышев лично взялся разворачивать 34-ю танковую дивизию, в 9.00 она в наступление на новом направлении не перешла. Сохранившиеся документы указывают время перехода дивизии в наступление между 14.00 и 14.30 27 июня. Как показали дальнейшие события, задержка с выдвижением сыграла роковую роль.

Хронометраж сбора сил и их выдвижения в заданном направлении просматривается следующий. В 10.00 27 июня делегатом штаба корпуса разворачивается на новое направление колонна из состава 12-й танковой дивизии в количестве 25 тяжелых и средних машин. В 14.00–14.30 27.6.41 г. вдогонку за ними двинулась 34-я танковая дивизия (150–156 танков, мотострелковый и артиллерийский полки). В 17.00 из района Червоноармейск выступили оставшиеся части 23-го и 24-го танковых полков 12-й танковой дивизии (до 30 танков) в район Вербы для совместных действий с 34-й танковой дивизией. Командиром этой сводной группы был назначен Н. К. Попель. Соответственно 7-я моторизованная дивизия 27 июня была на марше, а остальные части 12-й танковой дивизии были выведены в район Подкамень, где приводили себя в порядок, подтягивали отставшие машины, заправлялись горючим.

Однако, несмотря на все нестыковки и сложности, разворот части сил 8-го механизированного корпуса на Дубно принес неожиданный успех. Сплошной фронт на тот момент отсутствовал, и группа Попеля ударила в стык между передовыми частями 16-й танковой дивизии под Кременцом и 57-й пехотной дивизией. Более того, группа Попеля вклинилась между двумя боевыми группами 16-й танковой дивизии. В построении немецких войск был почти ничем не занятый просвет, позволивший беспрепятственно бросить на Дубно более 200 советских танков.

Фактор неопределенности планов противника, пусть по-разному, действовал на обе стороны. Немцы чересчур увлеклись построением обороны на подступах к Берестечко, считая, что именно здесь будет вновь нанесен контрудар. По приказу командования 1-й танковой группы был даже создан специальный подвижной отряд из 670-го батальона истребителей танков и мотоциклетного батальона. Однако направление удара неожиданно сместилось, и противопоставить ему немцам оказалось нечего.

Обстановку, сложившуюся к вечеру 27 июня, рисует журнал боевых действий XXXXVIII корпуса:

«19.00 – Положение в районе Вербы обострилось. Сильная вражеская танковая часть пытается прорваться к Дубно из Броды. В третий раз за последние дни шоссе корпуса перерезано и возникает исключительно тяжелое положение. Стрелковой бригаде все еще не удалось соединиться с передовыми частями 16-й тд. Она ведет бой с сильным противником у Гоноратки, уничтожив множество вражеских танков. Авангард вражеских танковых частей предположительно дошел до Дубно и в районе Тараканова атаковал части корпусного батальона связи и обозы. Основная часть группы противника находится южнее шоссе, лишь около 50 сверхтяжелых танков замечены у Тарнавки. Ясной картины положения передовых частей у Кременца все еще невозможно составить. Генерал Хубе с частью своего штаба, вероятно, окружен у Вербы Каменной»[489].

Два БТ-7 81-й моторизованной дивизии, подбитые у здания суда в Немирове

Что любопытно, слухи о неких проблемах со штабом дивизии противника дошли до наступающей группы Попеля. В своих мемуарах он написал: «И тут скрытый до той минуты высокой рожью поднялся в воздух легкий немецкий самолет – «костыль». Это, как мы узнали ночью от пленных, бросил свои войска генерал Мильче, командир 11-й танковой дивизии». Командир 11-й танковой дивизии Людвиг Крювель в это время был далеко впереди, у Острога, командира 16-й танковой дивизии звали Хубе, и ни на каком «Шторхе» он не сбегал. Дальнейшие рассказы Попеля о том, как «пехота прочесывала поле, извлекая из ржи то начальника штаба 11-й танковой дивизии, то начальника разведки, то еще кого-нибудь», являются безусловной выдумкой. Попель несколько поторопил события. На самолете Ганс-Валентин Хубе покинул сталинградский «котел», будучи уже в должности командира XIV танкового корпуса. Вообще, окружение в первые дни войны словно поставило печать на дальнейшей карьере Хубе. Он побывал в окружении в Сталинграде, а его последней битвой на Восточном фронте (уже в качестве командующего) стало окружение 1-й танковой армии на Украине весной 1944 г.

Собственно к Дубно группа Попеля вышла только к вечеру 27 июня. В своем докладе Попель тактично написал: «К 23.00 южная окраина Дубно была взята»[490]. Это позднее, в мемуарах, он написал: «Когда мы входили в Дубно, было совсем темно. Тучи заволокли молодую луну. Ни звездочки на небе, ни огонька в окнах, ни живой души на тротуарах. По ночным улицам, по безжизненным домам молотили снаряды, мины»[491]. Однако, согласно отчету и журналу боевых действий 34-й танковой дивизии, вышедший к Дубно 67-й танковый полк «подвергается сильному обстрелу ПТО и артиллерии с южной окраины Дубно и Забрамье»[492]. Забрамье – это западный пригород Дубно. На тот момент в Дубно действительно уже были 88-мм зенитки полка «Герман Геринг».

Унтер-офицер Ягелер, служивший в тот момент в полку «Герман Геринг» вспоминал этот вечерний бой: «Расчет тяжелой зенитки хладнокровно позволяет танку подойти на близкую дистанцию, потому что наступающие сумерки мешают прицелиться. Время стрелять, и после короткого боя два танка охвачены ярким пламенем»[493].

Потерпев неудачу в атаке Дубно кавалерийским наскоком, части группы Попеля переходят к обороне. 34-я дивизия на ночь собирается в Подлужье, деревне к юго-западу от города. Рисковать и атаковать Дубно ночью, чтобы войти на «ночные улицы», не стали. Это решение имело роковые последствия.

Немецкая авиация, которая сыграла едва ли не решающую роль при отражении контрудара 26 июня, оказывается почти бесполезной: «Требуемые дивизией [16 тд. – А.И.] авиаудары по вражеским танкам сталкиваются со сложностями, поскольку точную границу между сражающимися сторонами ввиду неясности положения провести невозможно»[494].

Советская авиация также несколько снизила свою активность. 17-я авиадивизия с утра вообще не получила задания.

14-я авиадивизия группами по 7—10 самолетов прикрывала войска в движении по дорогам, выполнила 56 самолето-вылетов, в том числе 19 на И-16 и 37 на И-153. В расчете на 37 исправных самолетов это было немного, полтора вылета на одну исправную машину.

15-я авиадивизия летала на прикрытие 15-го мехкорпуса (50 самолето-вылетов), атаки колонн противника в районе Шуровище, Берестечко и Верба (30 самолето-вылетов), а также на прикрытие аэродрома и разведку. Всего было выполненено 126 самолето-вылетов и сброшено 5600 кг бомб. Потери были тоже умеренными – один И-153. 16-я авиадивизия также прикрывала 15-й мехкорпус (40 самолето-вылетов). Прикрытие осуществлялось довольно крупными силами – девятками самолетов. В патрулировании летчики 87 ИАП отразили налет Ю-88, сбив один из них. Кроме того, дивизия силами истребителей с бомбами атаковала танки противника в районе Шуровище, Берестечко, Верба (70 самолето-вылетов). Всего пилоты 16-й дивизии выполнили 156 самолето-вылетов, сбросили 6 тонн бомб. 86-й бомбардировочный полк 27 июня вообще не действовал.

Потери ВВС ЮЗФ в период с 25 по 27 июня 1941 г.[495]

Всего, таким образом, было потеряно за 25–27 июня 173 самолета.

Сценарий развития событий под Дубно во многом напоминал бои во второй день войны. Пока «танковая» боевая группа 26 июня вела бой с наступающими советскими танками, остальные части дивизии Крювеля двигались на восток. Фактически они были введены в разрыв фронта, вызванный оттеснением 228-й стрелковой дивизии от Дубно. «Пехотная» боевая группа Ангерна продвигалась вперед и прошла за день 35 км. Еще быстрее двигался мотоциклетный батальон, который к вечеру 26 июня достиг Острога, продвинувшись от Дубно более чем на 50 км. Здесь он столкнулся с призраком Второго стратегического эшелона РККА в лице частей 109-й моторизованной дивизии с Дальнего Востока.

Т-34 подбитый в районе Язув Старый

В конце мая 1941 г. 109-я моторизованная дивизия, дислоцировавшаяся в Хараноре, в обстановке жесткой секретности убыла на запад. Первые эшелоны со штабом дивизии, подразделениями 381-го мотострелкового полка, частью подразделений 602-го мотострелкового полка и некоторыми другими частями дивизии 18 июня 1941 г. выгрузились на станции Бердичев. Разместилась прибывающая дивизия в 10 км от станции, в Скруглевских лагерях. В связи с кризисной обстановкой, сложившейся на Западном фронте, 26 июня 1941 г. поступил приказ, на переброску 16-й армии в район Орша – Смоленск. Дивизия по приказу командующего армией генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина начала 120-километровый марш к станции Шепетовка, где должна была погрузиться в железнодорожные эшелоны и отправиться в Белоруссию. Прорыв 11-й танковой дивизии в направлении Острога во второй половине дня 26 июня потребовал экстренных мер противодействия. М. Ф. Лукин на свой страх и риск снял части 109-й моторизованной дивизии с погрузки и направил их навстречу немцам. Для этого требовалась определенная решительность, ведь первоначально появление немцев в районе Острога было расценено как выброска воздушного десанта. Первым достиг Острога и завязал бой 173-й разведывательный батальон майора Юлборисова. Разведбатальон первым вошел в Острог и занял в городе оборону. Подошедшие немецкие мотоциклисты вечером 26 июня втянулись в бои за городок, подразделения майора Юлборисова оказались блокированы. Перед нами достаточно характерный пример использования мотоциклетных частей немцами. Как я уже говорил, практика использования мотоциклетных частей вызывала вопросы у танковых командиров РККА. Они действительно были малоприменимы в условиях использования танковых соединений для прорыва фронта. Но в маневренной войне без сплошного фронта такие подразделения находили свою нишу. Часто складывалась ситуация, когда перед танковой дивизией оказывался никем не занятый промежуток, в который вводилось максимально подвижное соединение. Мотоциклисты, конечно, не смогли бы противостоять даже наспех подготовленной обороне, но вести бой с небольшими отрядами и тыловыми частями для них было вполне по силам. Захват рубежа на пути дивизии давал возможность делать следующий шаг в более выгодных условиях. Так, разведчики Юлборисова могли за ночь закрепиться в Остроге, утром дождаться подкреплений и день начался бы со штурма «боевой группой Ангерн» Острога. В реальности получилось ровно наоборот – Острог закрепили за собой мотоциклисты, а выбивать их из города пришлось 109-й моторизованной дивизии.

Соотношение сил к утру 27 июня стало меняться в пользу немцев. «Пехотная» боевая группа Ангерна из 11-й танковой дивизии после ночного марша в 05.00 достигла Острога. Днем 27 июня также состоялось сражение за Острог. Утром 27 июня 381-й и 602-й мотострелковые полки 109-й моторизованной дивизии повели наступление на Острог со стороны селения Вильбовное, находившегося северо-западнее города. Артиллерийская поддержка атаки практически отсутствовала, поскольку 404-й артиллерийский полк не успел выйти на исходные позиции. Полки наступали только при поддержке 76-мм полковой артиллерии и огня 45-мм орудий танков Т-26 и БТ из состава отрядов 57-й и 13-й танковых дивизий. Большая часть последних уже была погружена в эшелоны и направилась в Оршу. Преодолев реку Вилию по единственному мосту и вплавь, части 109-й дивизии начали бой за город. Уже в первые часы боевых действий дивизия потеряла своего командира. В 10 утра под артиллерийским обстрелом немцев оказался командный пункт соединения, располагавшийся на колокольне. Осколком одного из снарядов был тяжело ранен командир 109-й моторизованной дивизии полковник Н. П. Краснорецкий. В командование соединением вступил заместитель Краснорецкого Н. И. Сидоренко.

Во второй половине дня к Острогу подтянулась «танковая» боевая группа 11-й танковой дивизии немцев, и баланс сил сразу качнулся в сторону противника. Полковник Сидоренко подчинил себе часть разведывательного батальона 13-й танковой дивизии в составе танковой роты из 17 танков БТ, роты бронеавтомобилей (15 бронемашин), автороты, мотоциклетного взвода и бросил на помощь 381-му мотострелковому полку. Однако он не смог повлиять на исход боя. Немцы выдавили находившиеся в городе советские части, вынудив их отступить за реку Вилию под артиллерийским и пулеметным огнем. В городе остались окруженными 173-й отдельный разведывательный батальон Юлборисова (блокированный еще вечером 26 июня мотоциклистами 61-го мотоциклетного батальона 11-й танковой дивизии) и один батальон 381-го мотострелкового полка. К ночи все, кто сумел переправиться через Вилию, сосредоточились в лесу восточнее Вильбовного. К вечеру к Острогу подошел 404-й артиллерийский полк 109-й моторизованной дивизии, поддержки которого так не хватало в дневном бою.

Наступление группы Лукина хотя и не привело к освобождению Острога от противника, препятствовало дальнейшему продвижению дивизии. Впервые с начала кампании вся 11-я танковая дивизия была сконцентрирована в одном месте и прекратила продвижение вперед. На тот момент препятствий к развитию наступления не было. Угроза флангу 11-й танковой дивизии была ликвидирована. Наступление III моторизованного корпуса полностью сковало действия 40-й и 43-й танковых дивизий. Во второй половине дня 27 июня и 228-я стрелковая дивизия, и обе танковые дивизии 19-го механизированного корпуса отошли от Дубно к окраинам Ровно. Между дивизией Крювеля и Шепетовкой стояла только группа Лукина.

Развернувшись по приказу командования фронта в направлении Дубно, 8-й механизированный корпус опасно растянул свой фланг. Фактически между правофланговой 212-й моторизованной дивизией 15-го мехкорпуса и левофланговой 7-й моторизованной 8-го мехкорпуса образовался 30-километровый разрыв, частично проходивший по лесным массивам. В 20.45 27 июня издается приказ 6-й армии № б, в котором Рейхенау предписывает атаковать советские войска в районе Бродов:

«XXXXIV АК сосредотачивает в районе Лопатин и Лешнёв возможно больше сил, с тем чтобы иметь возможность 29 июня атаковать Броды. Центр приложения усилий артиллерии – на восточном фланге. Южнее Радзехов надо захватить участок севернее Торопов. Любой клочок земли, оставленный неприятелем, должен быть немедленно занят. До начала наступления – прочно удерживать в своих руках высоты севернее Лешнева на случай возможных танковых атак неприятеля. Задачей корпуса является и далее прикрывать фланги от Холоюв до Броды от моторизованных и танковых сил противника, которые все еще могут ожидаться с направления Львов и Злочев»[496].

Танки КВ-2 8-й танковой дивизии, оставленные 25 июня в Жулкеве(Жовкве)

Заметим, что немецкое командование не имело ясной картины сложившейся обстановки и отнюдь не исключало повторения контрудара в направлении Лешнёва. На деле наносить его было уже некому. О существовании разрыва между 15-м мехкорпусом и главными силами 8-го мехкорпуса немцы также, скорее всего, не подозревали. По крайней мере, из приказа это никак не следует. Однако, решая задачу активного прикрытия фланга 1-й танковой группы, немецкие дивизии сделали ход, симметричный броску группы Попеля на Дубно, и попали в уязвимую точку построения советских войск.

В наступление стороны перешли почти одновременно, но на разных участках и в разных направлениях. По следам группы Н.К. Попеля постепенно подтягивались остальные подразделения 8-го механизированного корпуса. К 11.00 28 июня авангард 7-й мотострелковой дивизии (один батальон 300-го мотострелкового полка с дивизионом артиллерии) головой подошел к м. Верба, где завязал бой с мотопехотой и танками противника. Главные силы 7-й моторизованной дивизии и остатки 12-й танковой дивизии к этому времени отстали от передового отряда на 20 км. В этот разрыв немедленно вклинились части 75-й пехотной дивизии и пехотной бригады 16 танковой дивизии. Когда к 13.00 части, оставшиеся под командованием Д.И.Рябышева, подошли к рубежу реки Пляшевки, их ждал неприятный сюрприз. Разрыв с главными силами корпуса сократился до 10 км, но преодолеть этот десяток километров оказалось непростой задачей. Группа Рябышева встретила сильную противотанковую оборону немцев.

В этот момент на поле боя появилась… оттянутая 27 июня назад 12-я танковая дивизия. В течение дня 27 июня отошедшие в Подкамень части дивизии Т. А. Мишанина приводили себя в порядок, подтягивали отставшую технику. В 15.00 12-я танковая дивизия с новыми силами вступила в бой. Однако все попытки пробить оборону противника, продолжавшиеся до 19.00, оказались безуспешными. Немецкая сторона так описывает попытки группы Рябышева выйти к Дубно: «Основные силы полка продолжили движение в направлении Козина, повернув затем на восток. Лишь только II батальон 64-го мотопехотного полка, усиленный 11-й ротой 64-го мотопехотного полка, 1-й ротой 16-го истребительно-противотанкового батальона и батарея 88-мм орудий уничтожали противника в лесах к северу и югу от Тарновки. Пехотные роты заняли исходные позиции на окраине Тарновки. 8-я рота 64-го мотопехотного полка под командованием ст. лейтенанта Мууса приступила к атаке на Ивани-Пусто, с целью «взять в тиски» противника с востока. Бойцам 8-й роты 64-го мотопехотного полка пришлось нелегко в битве с тяжелым русским танком. С постоянно меняющихся огневых позиций он подавлял пехоту огнем и затягивал взятие деревни. Русские войска силой до батальона были все же «взяты в клещи» и отброшены назад. Однако с их стороны вскоре последовала танковая контратака, и 64-я была вынуждена вернуться на исходную позицию. Тарновка сотрясалась от взрывов противотанковых гранат, дома полыхали, все имеющееся в наличии оружие было направлено на уничтожение танков. Ветер разносил вокруг дым и гарь. Одному тяжелому пехотному орудию [речь идет о 150-мм орудии sIG 33. – А.И.] удалось подбить 2 средних танка. 5-сантиметровые противотанковые пушки были бесполезны на удалении даже 400 м. Все новые стальные колоссы входили в Тарновку, но бойцы 16-й танковой дивизии держались достойно. Одна 8,8-см зенитная пушка в течение получаса уничтожила 4 танка. Когда атака была отражена, убитые и раненые подобраны и дым рассеялся, на поле боя можно было насчитать 22 подбитых танка. В деревне Иваницк-Ивтоцкий бой все еще продолжался»[497].

В то время как Рябышев пытался пробиться на соединение с группой Попеля, его тылу была создана смертельная угроза. В 9.00 утра 28 июня начали наступление на юг 57-я и 75-я пехотные дивизии. Без труда сокрушив растянутую на широком фронте 212-ю моторизованную дивизию, немцы уже в 15.30 были в Бродах. К 19.00 7-я моторизованная и 12-я танковая дивизии 8-го мехкорпуса были охвачены с трех сторон и практически окружены. Их боевые порядки насквозь простреливались артиллерией и подвергались интенсивным ударам с воздуха. Это вынудило Д. И. Рябышева отдать приказ на выход из окружения в юго-восточном направлении. В ходе прорыва из окружения танк командира 12-й танковой дивизии был подбит и загорелся, Т. А. Мишанин погиб. К 24.00 части 7-й моторизованной и 12-й танковой дивизий 8-го механизированного корпуса вышли из окружения и сосредоточились в районе юго-восточнее Бродов. Потери 12-й танковой дивизии в бою под Ситно составили 6 КВ, 15 Т-34, 7 БТ-7, 11 Т-26, 15 БА-10, 3 БА-20, 14 орудий, более 190 автомашин. Две потрепанные дивизии, оставшиеся от 8-го механизированного корпуса, выходят из боя. Их участие в Приграничном сражении на этом закончилось.

Ожидавшиеся немцами 26 июня атаки частей 15-го мехкорпуса из района Топорува были ими успешно отражены. Проведенная контратака частей 10-й танковой дивизии напоролась на сильную противотанковую оборону и привела к потере 4 танков КВ и 7 танков БТ-7. Только небольшая часть 10-й танковой дивизии оказалась не вовлеченной в сковывающие стычки с все прибывающими немецкими частями. Намотавшись безрезультатно по дорогам до Брод и обратно 19-й танковый полк 10-й танковой дивизии рвался в бой. И в 10 часов утра, по частной инициативе командира полка подполковника Пролеева, была организована атака в районе высот юго-восточнее Радзехова. Однако к тому моменту Радзехов представлял собой крепость, оборонявшуюся 297-й пехотной дивизией при поддержке стоявших там с 23 июня 88-мм зениток полка «Герман Геринг». Полк Пролеева был встречен организованным огнем орудий различных калибров, включая поставленные на прямую наводку тяжелые гаубицы. В этой атаке полк потерял 9 танков КВ и 5 танков БТ-7. Один из участников этого боя, командир 1-го батальона капитан 3. К. Слюсаренко описывал его так: «Вражеские снаряды пробить нашу броню не могут, но разбивают гусеницы, сносят башни. Загорается КВ слева от меня. В небо над ним взметнулся султан дыма с огненной тонкой, как жало, сердцевиной. «Ковальчук горит!» – екнуло сердце. Помочь этому экипажу никак не могу: со мной несутся вперед двенадцать машин. Еще один КВ остановился: снаряд сорвал с него башню. Танки КВ были очень сильными машинами, а вот скорости и поворотливости им явно не хватало»[498].

Танк КВ-1, оставленный в Жулкеве

15-му механизированному корпусу тоже досталось от немецкой авиации. Одной из важнейших целей немецких самолетов были пункты управления войсками. В 18.00 26.6.41 г. 18 самолетов противника подвергли тяжелой бомбардировке командный пункт 15-го механизированного корпуса в районе селения Топорув. Судя по имеющимся на сегодняшний день данным, это были Не-111 55-й бомбардировочной эскадры «Гриф». В ходе бомбардировки был тяжело контужен командир корпуса Игнатий Иванович Карпезо. Командование принял заместитель командира корпуса полковник Ермолаев.

В то время как мотопехотная бригада 16-й танковой дивизии отбивала атаки под Лешнёвым и Шуровище, передовой отряд дивизии вышел на подступы к Кременцу. Хубе поспешил доложить командованию о том, что вошел в город. Однако на пути частей его дивизии по рубежу реки Иквы оборонялись советские кавалеристы. Еще 25 июня на этот рубеж вышли части 14-й кавалерийской дивизии. В течение дня немцами было предпринято несколько попыток прорваться к Кременцу, используя разные маршруты. Но все они были отражены огнем артиллерии и контратаками танкового полка кавалерийской дивизии Крюченкина. Прорывавшиеся через Икву немецкие отряды раз за разом были вынуждены отступать назад на западный берег реки. Советская оборона на этом направлении была достаточно устойчивой: слева и справа к позициям 14-й кавдивизии примыкали позиции 146-й и 140-й стрелковых дивизий 37-го стрелкового корпуса. Тех самых, за оборону которых планировал отвести 8-й и 15-й механизированные корпуса М. П. Кирпонос.

Как уже было сказано выше, командование Юго-Западного фронта постаралось повернуть в свою пользу предоставленную задержкой мехкорпусов на маршах паузу 25 июня и ввести в бой еще одно соединение. По боевому приказу № 0016 в контрударе должна была участвовать 8-я танковая дивизия. Однако 26 июня она оставалась на восточном фасе Львовского выступа и приводила себя в порядок после боев за Магерув.

Звездный час 15-го механизированного корпуса наступил только в самом конце сражения. Ранним утром 28 июня командование Юго-Западного фронта издало приказ № 018, разительно отличавшийся от являвшихся основным руководящим документом контрударов 24–27 числа директив за № 015 и 016. Фактически все соединения, находившиеся в радиусе нескольких десятков километров от Дубно, получили 28 июня активные задачи. Механизированные корпуса наконец-то должны были быть поддержаны пехотой. Получил задачу для совместных действий с танковыми частями не имевший активных задач с 25 июня 37-й стрелковый корпус. Вместо простого выжидания на позициях, обращенных фронтом на запад, корпус направлялся на север: «37-му стрелковому корпусу (141-я и 139-я стрелковые дивизии) наступать с 8 часов, к исходу 28.6.41 г. выйти на рубеж Болдуры, Станиславчик, Полонична». Болдуры и Станиславчик – это стык 15-го и 8-го механизированных корпусов. 36-му стрелковому корпусу приказывалось наступать против южного фланга вырвавшегося вперед острия немецкого танкового клина. Ему предписывалось «в 12.00 28.6.41 г. перейти в наступление с ближайшей задачей, используя успех 8-го механизированного корпуса, выйти на фронт Млынув, Бакуйма, Козин»[499]. Однако обстановка уже радикально изменилась. Навстречу стрелковым соединениям двигались с севера через район Бродов пехотные дивизии 6-й армии. Ни о каком «использовании успеха 8-го мехкорпуса» не могло быть и речи.

Атаке танков должна предшествовать разведка. Немецкий офицер наблюдает за полем боя в стереотрубу

Единственным соединением, которое могло перейти в наступление, был 15-й механизированный корпус. Единожды встав на загнутом фланге 6-й армии, он так на нем и оставался, колеблясь сообразно «стоп-приказам». Район его действий был сравнительно спокойным – немцы концентрировали усилия преимущественно на рывке на восток, прикрывая основания прорыва обороной пехотных дивизий. Соответственно, 15-й мехкорпус мог хотя бы попробовать пробить их оборону, вернувшись на исходные позиции после «стоп-приказа». В качестве средства усиления он наконец получил 8-ю танковую дивизию. Однако после напряженных боев по сдерживанию частей 17-й армии дивизия П. С. Фотченкова была серьезно ослаблена. Фактически в район действий вышел сводный танковый полк, в то время как мотострелковый полк оставался под Львовом.

Полученная 15-м мехкорпусом задача формулировалась кратко, но емко: «К исходу дня выйти в район Берестечко». Как мы знаем, Берестечко уже 27 июня превратилось в насыщенный противотанковыми средствами опорный пункт, для выхода к которому нужно было проломить оборону 57-й пехотной дивизии, смять которую было куда сложнее, чем сбить слабые заслоны на стыке танковых и пехотных корпусов.

Лидером наступления 15-го механизированного корпуса стала 37-я танковая дивизия полковника Аникушкина, которая до этого в наступательных боях практически не участвовала и смогла сохранить свои боевые возможности. Боевой и численный состав 37-й танковой дивизии к 28.6.41 г. характеризовался следующими цифрами:

Хорошо видно, что больше чем две сотни танков обслуживаются и поддерживаются всего пятью тысячами человек. Для сравнения, танковый корпус Красной Армии 1944–1945 г. на две сотни танков имел более 11 тыс. человек личного состава, двенадцать 122-мм гаубиц, сорок шесть 120-мм минометов. Вследствие нехватки автотранспорта 3571 человек из состава 37-й танковой дивизии остались в городе Кременец. На более чем 3 тысячи человек имелось всего 30 грузовых и специальных машин. Там же остались большинство артиллерийских орудий дивизии, двадцать одна 122-мм гаубица. Отсутствие транспорта, не поступившего из народного хозяйства до начала боевых действий, существенно снизило возможности 37-й танковой дивизии, предопределив невысокую эффективность действий более чем 200 танков, входивших в ее состав. Танки БТ по своим техническим характеристикам вполне отвечали требованиям 1941 г. Многие армии мира, и Вермахт в том числе, имели на вооружении легкие танки. Вопрос был в эффективном обеспечении действий танков пехотой и артиллерией. Последняя могла защищать танки не хуже противоснарядного бронирования, уничтожая своим огнем противотанковые орудия противника. Но, к сожалению, этой поддержки танкисты 37-й дивизии не получили. Собственная артиллерия была слабой, а поддержка со стороны артиллерийских полков, находившихся в подчинении командования Юго-Западного фронта, отсутствовала.

Расчет 50-мм противотанковой пушки ПАК-38 за работой

Одна из самых массированных атак танков БТ-7 в начальном периоде войны началась в середине дня 28 июня. 37-я танковая дивизия преодолела первую водную преграду на своем пути, реку Стырь, у Станиславчика. Захват собственно переправы был осуществлен 37-м мотострелковым полком, его успех развивали 73 и 74-й танковые полки. Форсирование следующей речки, Островки, стало уже непосильной задачей. Первые подошедшие к переправе танки были сразу же подбиты. Слабая артиллерийская поддержка не позволила дивизии эффективно использовать легкие танки. Командир дивизии в своем отчете по итогам боевых действий написал: «Противнику было сравнительно легко и малыми силами организовывать противотанковую оборону, особенно против танков БТ-7, которые в основном имелись на вооружении в частях дивизии. Вместе с этим и огневая мощь танков БТ-7 в этих условиях была малоэффективной». Слабая артиллерийская поддержка оказалась роковой и для мотострелков 37-й дивизии: «37-й мотострелковый полк, активно выполняя поставленную задачу, частью сил совместно с танками форсировал р. Стырь на участке Бордуляки, Станиславчик, но, не будучи поддержан достаточным количеством артиллерии (всего 2 батареи – одна 152-мм и одна 122-мм), понес большие потери. По данным начальника штаба мотострелкового полка капитана Карцева, потери полка – около 60 % всего состава полка. Убит командир полка майор Шлыков и его заместитель майор Шварц. Рубеж, занимаемый 37-м мотострелковым полком, по южному берегу р. Стырь на участке Бордуляки, Станиславчик усеян трупами и ранеными. 37-й мотострелковый полк сильно деморализован».

Подбитые Т-34 в поле. Эти два танка могли быть подбиты в борт одним противотанковым орудием

Остальные танковые соединения 15-го механизированного корпуса особых успехов не достигли. 8-я танковая дивизия в течение дня вела бои на правом фланге наступления. Но проломить противотанковую оборону немецкой 297-й пехотной дивизии ей не удалось. В отчете о боевых действиях дивизии мы находим лаконичную запись: «Бои в районе Охладув. Потеряно 12 танков». 10-я танковая дивизия также не смогла пробиться через артиллерийский огонь 297-й пехотной дивизии у Лешнёва. То направление, которое обещало успех 23 июня, было уже совершенно бесперспективным 28 июня.

Подробностей о действиях 9-го мехкорпуса 26–28 июня не сохранилось. В своих мемуарах М. Е. Катуков и К. К. Рокоссовский отделались общими словами с неточной привязкой событий ко времени. Что не все было гладко, говорит оперсводка штаба 5-й армии от 28 июня, в которой сказано: «20-я танковая дивизия, попавшая в окружение в бою с мотомеханизированными частями противника, в дубненском направлении вышла из окружения». Однако в донесениях 13-й танковой дивизии говорится о сильном противодействии противника и соединение продвигалось вперед низкими темпами. В целом танковый бой под Бойницей (Александровкой) и сражение с мехкорпусом К. К. Рокоссовского довольно дорого стоило немцам. Так, на 2 июля 1941 г. в 14-й танковой дивизии числилось боеготовыми 120 танков, а в 13-й танковой дивизии – 78[500]. В ремонте находилось соответственно 8 и 60 боевых машин, а безвозвратно потерянными – 14 и 8. Как мы видим, продиравшаяся через части 9-го мехкорпуса 13-я танковая дивизия пострадала по меркам 1941 г. достаточно серьезно.

Еще утром 27 июня в Дубно в качестве гарнизона было выдвинуто 108-е артиллерийское командование (Агсо 108). Именно артиллеристы вместе с тыловыми частями 11-й танковой дивизии отразили первые атаки группы Попеля вечером того же дня. Перспективы удержать город утром следующего дня под напором нескольких десятков танков были уже сомнительными. Удар группы Попеля на Дубно запаздывает буквально на несколько часов. В ЖБД XXXXVIII корпуса приводится время, когда на улицы городка 28 июня вошли немецкие пехотинцы: «07.00 – 111-я пд продвигается от Млынова в район восточнее Дубно, утром ее авангарды входят в Дубно. Это устраняет непосредственную угрозу для города»[501]. Теперь гарнизон города, ранее состоявший в основном из артиллерийских частей и тыловиков, значительно усиливается. Фактически обороняющиеся в Дубно немецкие части имеют численное превосходство в людях над группой Попеля. На стороне последней было единственное преимущество – танки. Однако сами по себе они не могли компенсировать превосходства противника в пехотном и артиллерийском отношении.

Пикирующий бомбардировщик Пе-2, ставший жертвой немецких истребителей

Незадолго до наступления 34-я танковая дивизия получает очередной удар – во время рекогносцировки погибает командир 67-го танкового полка подполковник Болховитин. Наконец в 9.00 28 июня наступление на Дубно начинается. Группу Попеля встречает сильный артиллерийский огонь как с фронта из самого Дубно, так и фланговый из селения Мятин.

Унтер-офицер Ягелер из «Германа Геринга» вспоминал: «В 3.15 мы издалека увидели танки, медленно, один за другим выходящие из укрытия. Мы располагались на краю кладбища на возвышенности и могли хорошо видеть южные и юго-западные окраины города и далеко в глубину территорию противника. Танки катились к городу и представляли собой прекрасные мишени. Но наш опыт показывал, что мы должны позволить монстрам подойти ближе. Противник атаковал, используя прежнюю тактику, как в предыдущие дни. 64-тонный танк был впереди, за ним близко следовали остальные»[502].

Немецкие зенитки встречают атакующие Дубно танки шквальным огнем. Ягелер продолжает:

«Последовала команда для самого большого танка: Бронебойным – дальность 500 – огонь!

Не было никаких признаков того, что он испытывает какое-то беспокойство после наших попаданий. Он собирался уничтожить нас своим 15-см орудием. Снаряды падают недалеко от нашей зенитки, но наши бронебойные снаряды с их трассерами бьют прямо в корпус гиганта. Он останавливается, мы ясно видим, что его левый каток отлетел и гусеница свисает вниз. […] Под защитой тяжелого танка 32-тонный танк открывает огонь по нам. Однако он вспыхнул немедленно после нашего первого выстрела по нему»[503].

Под «32-тонным танком», очевидно, следует понимать Т-34. Прорваться в Дубно не удается. Только 34-я танковая дивизия (КВ-2 были в 12-й тд) теряет около 30 танков подбитыми и сожженными. Как написал впоследствии начальник штаба дивизии в своем отчете: «Отдельные танки просочились на западную окраину Дубно, но связь с ними потеряна и танки пропали без вести»[504]. Гаубичный артполк 34-й дивизии, от которого к тому моменту осталось всего три орудия, полностью расстреливает оставшиеся боеприпасы, а затем и вовсе теряет свои гаубицы от огня противника из Дубно.

Утром 29 июня сводный отряд 8-го механизированного корпуса возобновил наступление на Дубно. Наших танкистов встретил с западных окраин Дубно сильный артиллерийский огонь. Особенно сильное впечатление на немцев произвели танки КВ-2: «Кульминационный момент в развитии ситуации у Дубно наступает с 04.00, когда русские начинают новую атаку силами стрелков и танков – в том числе 15-см штурмовых танков. Успокаивающе действует только сообщение командования танковой группы о том, что части 44-й пехотной дивизии уже на подходе в 15 км севернее Дубно, с задачей выправить положение в районе города. С другой стороны, по-видимому, противник прорвался 29.6. около полудня через позиции 111-й пехотной дивизии юго-восточнее Дубно и продвигается дальше на восток»[505]. Однако поддержка атаки тяжелыми танками не заменяет выбитую ранее артиллерию. Четыре танка КВ-1 34-й танковой дивизии выводятся из строя артиллерией, два из них сгорают. В ЖБД соединения вполне определенно указываются причины неудачи: «Атака захлебнулась ввиду отсутствия артиллерии и общевойсковой пехоты».

Командир I группы эскадры JG3 Ганс фон Хан в кабине своего Me-109F-2

Силы атакующих постепенно тают. За 29 июня 34-я танковая дивизия в целом теряет свыше 80 танков. Мотострелковый полк теряет до 40 % своего состава. В дивизии остается 65 Т-26, 5 КВ (из них один не годен для стрельбы), 2 БТ-7. Вечером командир 34-й танковой дивизии предпринимает попытку организовать взаимодействие с ближайшими частями РККА. С этой целью посылается разведка на юг, через заболоченную пойму Иквы. Но ничего утешительного она не сообщает, докладывая об отходе на юг 140-й стрелковой и 34-й (правильно – 14-й) кавалерийской дивизии. Вечером 29 июня группа Попеля занимает оборону вдоль шоссе, идущим западнее Дубно от Клещихи до Тараканова.

В то время как группа Попеля пыталась пробиться в Дубно, ее арьергард вел бой с частями 16-й танковой дивизии немцев. Вечером 29 июня боевая группа Зикениуса (2-й танковый полк, одна батарея 88-мм зенитных орудий и один батальон мотострелков) пыталась пробиться через Вербу на Дубно. Несмотря на то что взаимодействие с авиацией у группы Попеля отсутствовало, окруженцы неожиданно получили поддержку с воздуха. В истории 16-й танковой дивизии этот эпизод описан следующим образом: «На пути к Дубно ударной группе пришлось пережить налет русских бомбардировщиков. Волна за волной бомбы ложились на колонны боевой техники. В дыму горящих машин неожиданно послышался выкрик – «Газы!». Это была ложная тревога, однако крик еще более усугубил общее положение»[506]. Пережив удар с воздуха, боевая группа Зиккениуса продвинулась до Птычи и столкнулась с вкопанными в землю советскими танками.

Горящий на земле советский бомбардировщик ДБ-3

Донесение дивизии по итогам сражения рисует картину жестокой схватки: «Примерно в 21.30 2-й танковый полк подвергся русской контратаке силами танков и пехоты. Русские сражались крайне жестко, многократно запрыгивали группами на боевые машины, стреляя в экипажи. Далее, они прикрепляли к останавливавшимся боевым машинам заряды взрывчатки. В итоге танковый полк был около 23.00 отведен в район южнее Вербы. 10 тяжелых боевых машин было потеряно»[507]. Что скрывалось за тактичным оборотом «танковый полк около 23.00 был отведен в район южнее Вербы», описывает история дивизии: «Бойцы попытались развернуть орудия, танки, дав задний ход, старались уйти от обстрела. Приказов, казалось, уже никто не слышал, началась беспорядочная стрельба вокруг. Отступление частично перешло в панику. Лишь на короткое время еще раз удалось остановить напор танков и пехоты. Вербу пришлось оставить. Тревога в стане «Ежа» [занявшие круговую оборону в районе Вербы части 16-й танковой дивизии. – А.И.]! После неудач у Вербы и Дубно появилась опасность прорыва противника. Пехотная бригада, обеспечивавшая охранение со стороны прежних позиций «Ежа», еще ночью в ускоренном темпе покинула свои окопы, заняла северный фронт, вытянувшись по обеим сторонам дороги в сторону Вербы. Бригада готовилась к контратаке неприятеля. Еще на протяжении всей ночи в расположение «Ежа» продолжали входить отдельные отставшие машины и военнослужащие, возвращавшиеся из района Дубно»[508].

В этих боях были использованы тяжелые Т-35, доселе терявшиеся из-за поломок на маршах и остававшиеся в тени танкового сражения. Немцы написали об этом эпизоде: «Русские неоправданно бравировали своими 52-тонными танками «Клим Ворошилов», однако зенитная и полевая артиллерия уверенно справлялись с этими неповоротливыми увальнями с пятью вращающимися башнями»[509]. Название «Клим Ворошилов» очевидная ошибка, пятибашенными были Т-35, для поражения которых 88-мм зенитки были явно избыточны.

Однако, несмотря на успех в отражении удара 16-й танковой дивизии, над группой Попеля сгущались тучи. К блокированным на подступах к Дубно частям двух советских дивизий с разных направлений стягивались несколько немецких соединений. Вечером 29 июня Франц Гальдер записал в своем дневнике: «На фронте группы армий «Юг» развернулось своеобразное сражение в районе южнее Дубно. 16-я танковая дивизия, оставив высоты в районе Кременца, атакует противника с юга, в районе Кременца 75-я пехотная дивизия наступает с запада, 16-я моторизованная дивизия – с северо-запада, 44-я пехотная дивизия – с севера и 111-я пехотная дивизия – с востока. На стороне противника действует 8-й механизированный корпус. Обстановка в районе Дубно весьма напряженная»[510]. 44-я пехотная дивизия утром 29 июня находилась еще в 15 км к северу от Дубно и до вечера в назначенный район не прибыла. 16-я моторизованная дивизия, задержанная плохим состоянием дорог, утром 29 июня находилась под Берестечко. Так что приписывание этим двум соединениям Гальдером действия «наступает» несколько опережало события.

Танк КВ, оставшийся на обочине дороги. На башне видны отметиныпопаданий

До ликвидации прорвавшейся к Дубно группы Попеля наступательные операции вдоль центральной «панцерштрассе» были фактически свернуты. Обе танковые дивизии XXXXVIII моторизованного корпуса были лишены свободы маневра. 11-я танковая дивизия который день простаивала под Острогом. С одной стороны ее контратаковала группа Лукина, с другой – снабжение было поставлено под угрозу прорывом к Дубно и, наконец, с воздуха нескончаемым потоком сыпались советские авиабомбы. В истории соединения этому периоду посвящены следующие строки: «В течение трех дней 11-я танковая дивизия и с ней 15-й танковый полк оставались в Остроге. В ста километрах от собственного корпусного фронта и полностью предоставленные сами себе, они должны были справляться с возникающими здесь напастями, среди которых самое неприятное – нехватка боеприпасов. Снабжение по воздуху эскадрильей бомбардировщиков Не-111 оказывало помощь лишь на короткий период, чего было недостаточно. За это время удалось отражать непрекращающиеся вражеские атаки на предмостном укреплении в Остроге, которое находилось под угрозой из-за растущих трудностей в снабжении. В то время как 11-я танковая дивизия, как уже было сказано, сражается на передовой за предмостное укрепление в Остроге, немецкие воинские части ведут бои с сильными моторизованными войсками врага, оснащенными танками в месте Дубно»[511]. Общая оценка обстановки командованием дивизии была однозначной: «До окончательного улаживания положения на тыловых линиях о дальнейшем продвижении 11-й танковой дивизии не могло быть и речи»[512]. 16-я танковая дивизия также приостановила наступление на Кременец и вынуждена была атаковать позиции группы Попеля под Вербой. Руководство группы армий «Юг» сетовало, что «и 29 июня моторизованным соединениям танковой группы не удалось достичь оперативной скорости передвижения»[513].

Выгоревший танк БТ-7 34-й танковой дивизии. Рядом с ним сгоревший тягач «Коминтерн».

Несмотря на все сложности с реализацией плана, обрисованного Гальдером, вокруг группы Попеля к вечеру 29 июня образовалось достаточно плотное кольцо окружения. С утра 30 июня артиллерия 111-й пехотной дивизии начинает интенсивный обстрел позиций окруженных. Артиллерийским огнем были подбиты несколько танков, в частности сгорели два БТ-7 разведывательного батальона 34-й танковой дивизии. Под артиллерийским огнем погибает комиссар 67-го танкового полка И. К. Гуров, начальник штаба 68-го танкового полка капитан Абрамихин. К 19.00 29 июня командующий группой Н. К. Попель принимает решение использовать результативные бои своих тылов у Вербы и прорываться на юг, к Кременцу. Предполагалось воспользовавшись дорогой, идущей через заболоченную пойму Иквы от Птичьего до Стар. Носовиц. С наступлением темноты, в 22.00–23.00, тылы дивизии выходят на дорогу и постепенно выходят в направлении Стар. Носовицы. Однако движение обнаруживается частями 16-й танковой дивизии, и на переправы обрушивается артиллерийский огонь, который поджигает танки и автомашины на мосту. Тем не менее тылы 34-й танковой дивизии прорываются на юг, ценой потери до 50 % мат-части.

Трудности в снабжении, возникшие в связи с прорывом группы Попеля к Дубно, были для 11-й танковой дивизии особенно актуальны в связи с непрекрагцающимися атаками со стороны группы М. Ф. Лукина. Напряженные бои вызывали повышенный расход боеприпасов. В течение ночи с 27 на 28.06 по приказу полковника Сидоренко части и подразделения 109-й моторизованной дивизии произвели перегруппировку сил для нового наступления. Но оно не завершилось успехом. Немцы дали возможность 602-му полку переправиться через Вилию и подойти вплотную к окраинам города, после чего открыли артиллерийский и пулеметный огонь, применили танки. Наступление 381-го полка также было приостановлено. Чтобы обеспечить его продвижение, в бой вступил 404-й артиллерийский полк. Артиллеристам удалось подавить многие батареи и пулеметные точки противника, что помогло 381-му полку ворваться в Острог и начать продвижение к центру. До самого вечера полк вел бой за город с переменным успехом. Лишь с наступлением темноты 381-й мотострелковый полк был вынужден отойти на исходные позиции, на восточный берег Вилии. В официальной истории 11-й танковой дивизии эти события отражены следующей фразой: «Используя имеющиеся силы, все же удалось отразить атаку русских на окраине города»[514].

Обеспокоенный остановкой наступления своего корпуса, Вернер Кемпф 28 июня лично отправляется в Острог на связном самолете. Ничего утешительного он там не увидел. По итогам этого визита в ЖБД XXXXVIII корпуса появляется запись: «От 11-й тд в связи с плохими условиями радиосвязи поступают лишь отрывочные донесения. Вернувшийся на «Шторьхе» из дивизии командир корпуса сообщает, что дивизия на расширенном утром плацдарме отбивает непрерывные мощные атаки противника и вынуждена нести большие потери от постоянных ударов с воздуха»[515]. Такое поведение вообще было характерно для немецких командующих корпусами и даже армиями. Широко известный командующий 9-й армией Вальтер Модель в таком полете в 1942 г. был ранен выстрелом с земли из винтовки.

28 июня командованием группы армий «Юг» было наконец принято решение об использовании южной «панцерштрассе». До последнего момента Рундштедт колебался относительно направления ввода в бой XIV моторизованного корпуса Виттерсгейма. Рассматривался, в частности, вариант с его выдвижением по северной «панцерштрассе», в затылок III моторизованному корпусу.

Брошенный в лесу танк Т-35 34-й танковой дивизии. Кадр немецкой кинохроники

Наконец, 28 июня был отдан приказ о наступлении XIV корпуса через Томашув и Раву-Русскую. На тот момент в состав корпуса входили 9-я танковая дивизия и моторизованная дивизия СС «Викинг». Они должны были наступать по линии Жулкев – Золочев – Тарнополь. Корпус Виттерсгейма перешел в наступление уже 28 июня, но был задержан до 6.00 29 июня необходимостью постройки 24-тонного моста у селения Мосты-Велики. Вечером 29 июня 15-й механизированный корпус, участвовавший в боях с 23 июня, начал отход в резерв фронта. С севера отход прикрывала 212-я моторизованная дивизия, занимавшая позиции южнее Бродов. Растянутый на широком фронте механизированный корпус медленно сворачивался и уходил на восток, постепенно вытягиваясь из узкого промежутка между немецкими пехотными дивизиями с севера и вклинением 9-й танковой дивизией с юга. Этот промежуток в любой момент грозил стать стенками «мешка» окружения. Но 29 июня катастрофического развития ситуация не получила. 9-я танковая дивизия столкнулась с частями 8-й танковой дивизии. В отчете последней происходившие в тот день события описаны кратко, но емко: «Своими действиями, переходя от обороны в наступление, дивизия вывела из окружения 10 тд 15 МК»[516]. 15-й мехкорпус завершил свое участие в танковом сражении и постепенно отходил на восток, ведя арьергардные бои с шедшими по пятам немецкими частями. В дневном донесении за 30 июня 9-я танковая дивизия заявила о 13 уничтоженных советских танках, «включая сверхтяжелые», в боях на подступах к Золочеву.

К концу приграничного сражения ВВС Юго-Западного фронта начали постепенно выдыхаться. 28 июня произошло переключение внимания авиации фронта на район Острога. 28 июня 16-я авиадивизия выполнила 135 самолето-вылетов и сбросила 59 ФАБ-50. Такое мизерное количество бомб объясняется тем, что в дивизии осталось всего 5 СБ и 2 Пе-2. Намного энергичнее действовала 17-я авиадивизия. Ее СБ с высоты 200–600 метров бомбили Острог, Мизочь, выполнив 89 самолето-вылетов и сбросив 192 ФАБ-100 и 180 АО-25. Летчики наблюдали прямые попадания в танки и три горящие цистерны-автозаправщики юго-западнее Острога. Потери составили 1 СБ, поврежденный Ме-109 и разбитый при посадке. 18-я дальнебомбардировочная авиадивизия выполнила 22 самолето-вылета и сбросила 202 ФАБ-100 (заметим – даже больше, чем сбросили СБ) в районе Варковичей, Мизочи и Острога. Потери составили один ДБ-3, сбитый в воздушном бою.

Потерпевший аварию при посадке МиГ-3

Настоящим героем дня 28 июня стала 62-я авиадивизия. Если возможности других авиасоединений фронта падали вследствие потерь, то дивизия полковника Смирнова получила два ближнебомбардировочных полка Су-2 (226-й и 227-й), наконец-то закончивших формирование. Итогом действий в усиленном составе стали 159 самолето-вылетов, в которых на 11-ю танковую дивизию было сброшено 432 ФАБ-10 и 311 ФАБ-50. Потери можно охарактеризовать как умеренные – истребителями противника были сбиты 1 СБ и 4 Су-2.

Удары бомбардировщиков 19-й авиадивизии были распределены по более широкому пространству. В сферу ее деятельности попал не только Острог, но и подступы к Ровно, а также район Млынува и Дубно. Дивизия выполнила два полковых вылета на бомбометание, в первом было сброшено 239 ФАБ-100 и 7 ФАБ-50, во втором 180 ФАБ-100. Собственные потери составили 1 СБ, сбитый в воздушном бою.

Почти четыре сотни самолето-вылетов, выполненных бомбардировщиками ВВС ЮЗФ по довольно ограниченному пространству на линии Острог – Мизочь— Варковичи (всего около 40 км), произвели на личный состав 11 танковой дивизии неизгладимое впечатление: «Начавшийся среди ночи дождь давал надежду на то, что на сегодняшний день ожидается уменьшение воздушной деятельности русских. Не тут-то было. На рассвете дождь закончился, и сразу же появились советские самолеты, которые непрерывно атаковали части 11-й танковой дивизии, державшей в течение всего дня путь на Острог. […] Чтобы избежать длительного обстрела с воздуха, танковые экипажи пытались защитить себя таким образом: рыли канавы, по которым потом проезжали их хорошо закамуфлированные танки. […] Неоспоримо было то, что советский противник, по меньшей мере здесь, имел абсолютное господство в воздухе (выделено мной. – Л.И.)»[517].

Фраза про абсолютное господство в воздухе, может быть и преувеличение, советские бомбардировщики все же несли потери. Однако сил для прикрытия своих войск у немцев явно не хватало. В составе 3-й истребительной эскадры JG3 на 28 июня было всего около 70 боеготовых истребителей. Кроме того, истребители JG3, за исключением II группы, не успели сменить аэродромы базирования. По-прежнему они летали на прикрытие войск из Польши, а Острог лежал в глубине советской территории.

Боевой и численный состав эскадры JG 3 на 28 июня 1941 г.

На следующий день 29 июня задачи авиасоединениям Юго-Западного фронта были поставлены на большую глубину, что привело к некоторому снижению количества вылетов. Это хорошо видно по результатам деятельности 62-й авиадивизии. За день она выполнила 116 самолето-вылетов (против 159 в предыдущий день), сбросила 148 ФАБ-100, 195 ФАБ-50 и 524 АО-25. Новым полкам на Су-2 была устроена настоящая кровавая купель – за день было потеряно 8 Су-2 и 3 СБ.

Съехавший в кювет Т-35. Бортовой экран выщерблен попаданием снаряда

Достоверно указать, кто атаковал 16-ю танковую дивизию на подступах к Вербе и оказал поддержку группе Попеля, довольно сложно. Наиболее вероятным кандидатом является 16-я авиадивизия, в числе целей которой в явном виде фигурирует название «Верба». Помимо этого, ее авиаполки «работали» по типовым для этого периода целям – тройке Варковичи, Мизочь, Острог. Всего авиадивизией было выполнено 178 самолето-вылетов и сброшено 18 ФАБ-100, 110 ФАБ-50 и 102 АО-25. 1 Як-1 и 1 И-16 были сбиты зенитной артиллерией. В более размытом варианте, как «Дубно», район действий группы Попеля фигурирует в списке целей большинства авиадивизий фронта.

Разметанный мощным взрывом Т-35. От взрыва с танка были сорваны все башни, кроме одной орудийной.

17-я авиадивизия за день выполнила 220 самолетовылетов, сбросила 286 ФАБ-100, 39 ФАБ-50, 18 ЗАБ-50, 475 АО-25 и 180 АО-10. Боеспособность дивизии оставалась на достаточно высоком уровне. В 48-м полку дивизии все еще оставалось в строю 20 «пешек». Именно на счету «пешек» числится большая часть сброшенных бомб – 280 ФАБ-100 и 20 ФАБ-50. Объектами атаки были дороги, идущие от Дубно на Ровно и Острог. От огня зениток было потеряно два самолета. Бомбардировщикам соединения удалось не только вклиниться в «окна», когда над Острогом не было истребителей противника, но и отразить их атаки. Так, СБ 224-го полка были встречены над целью «Мессершмиттами», но организованным огнем стрелков сумели их отогнать. Относительно состояния цели в донесении авиадивизии имеется краткая, но емкая запись: «Острог горит». При большом количестве сброшенных на него зажигательных бомб это как-то не удивляет.

Машина с предыдущего фото, более поздний снимок

Активность дальних бомбардировщиков 29 июня была невысокой. 18-я авиадивизия выполнила всего 8 вылетов, причем один из них – на разведку. Соответственно, число сброшенных авиабомб было невелико, всего 70 ФАБ-100. Потерь не имела. Среди целей 19-й авиадивизии фигурируют Ровно, Дубно, Млынув, Мизочь и Варковичи. За день дивизия выполнила 76 самолето-вылетов и сбросила 210 ФАБ-100, 274 ФАБ-50. Потери соединения на фоне других авиадивизий, переключившихся на Острог, были сравнительно высоки: 4 самолета не вернулись с боевого задания и 3 были сбиты истребителями.

14-я авиадивизия 5-й армии в течение дня 29 июня группами по 9—11 самолетов противодействовала атаками продвижению противника на участке Дубно, Ровно, а также вела разведку. Активность авиадивизии была рекордно низкой – 49 самолето-вылетов при 36 исправных самолетах. В избиении 11-й танковой дивизии под Острогом также не участвовала 15-я авиадивизия. Ее самолеты летали только по заданиям штаба 6-й армии. МиГи не только прикрывали войска Музыченко, но и использовались в качестве истребителей-бомбардировщиков. Летчики заявляли о прямых попаданиях в танки противника под Яворовым. Возможно, это были САУ «Штурмгешюц», приданные пехоте. Всего за день было выполнено 119 самолето-вылетов. На свой аэродром не вернулось 4 И-16.

Блокирование дороги от Птичьего через Икву артиллерийским огнем немцев вынудило командование группы Попеля искать другие пути выхода из окружения. И здесь командир 34-й танковой дивизии И. В. Васильев допустил ошибку, которая стоила ему жизни. Он решил сменить направление прорыва и прорываться с западного фаса образовавшегося «котла» на юго-запад, от Бол. Мильчи на Вуды. В 7.30 утра 1 июля остатки дивизии подошли к Бол. Мильче, откуда были встречены огнем артиллерии – село было занято частями 44-й пехотной дивизии. И.В. Васильев принимает решение прорываться с боем и атакует Бол. Мильчу. В этом бою дивизия теряет оставшиеся танки, из 150-мм тяжелого пехотного орудия sIG-ЗЗ артиллеристы 44-й пехотной дивизии подбивают КВ-2. Из боя выходят 395 человек, 13 танков Т-26, 4 танка Т-34 из состава 12-й танковой дивизии и 12 автомашин. Участвовавшие в бою полковник И. В. Васильев и зам. командира дивизии по политчасти полковой комиссар М. М. Немцев пропали без вести. На следующий день решением комиссара Попеля и начальника штаба 34-й танковой дивизии Курепина оставшиеся танки и автомашины выводятся из строя, документы зарываются в землю и остатки группы выходят пешим порядком из окружения.

В последний день июня обе стороны были изрядно измотаны непрекращающимися боями и уже не могли поддерживать активность в воздухе на прежнем уровне. В истории 51-й бомбардировочной эскадры «Эдельвейс» ситуация 30 июня описывается так: «Технические роты испытывали нехватку необходимого оборудования. Мало того, что имелся недостаток кранов и лебедок для подъема самолетов, совершивших аварийные посадки и для замены двигателей, также не хватало и многих других инструментов и запчастей. К 30 июня в KG51 численность самолетов и экипажей сократилась до одной трети от штатной. Моральное состояние также пришло в упадок, хотя до этого времени персонал эскадры одерживал только победы. В тот же самый день было прекращено использование бомбы SD2 («дьявольской бомбы»)»[518].

Бомбардировщик СБ ранних серий с моторами М-100, рухнувший на землю у дороги в районе Дубно

Особенности авиационной поддержки в красках описывает донесение 16-й танковой дивизии о бое 30 июня: «Поскольку приказом по корпусу нам были обещаны противотанковые подразделения, а с 11.00 начальником оперативного отдела [обещана] и поддержка авиации, то дивизия отложила атаку еще раз, чтобы дождаться настоятельно необходимой авиационной поддержки. Около 11.30 в качестве воздушной поддержки появилось два истребителя. Вследствие этого атака была назначена на послеполуденные часы, но в 15.00 последовала русская атака при поддержке танков восточнее Верба. Атака была отбита. При этом, однако, одновременно и наша атака была перенесена на более позднее время. Во время этой паузы полностью неожиданно был проведен бомбовый налет одной эскадрильи Ю-88 со значительной высоты, не имевший существенного успеха, но, по крайней мере, не причинивший никакого вреда стрелкам, которые тем временем успели пересечь линию сброса бомб в северном направлении [т. е. попали на бомбардируемый участок. – Прим. перев.]»[519].

Задача авиации Юго-Западного фронта 30 июня оставалась неизменной: «продолжать уничтожение мотомеханизированной группы противника, действующей в направлении Дубно, Острог, Ровно». Однако закончился период безнаказанности, когда можно было с небольшими потерями бомбить вырвавшиеся вперед соединения противника. 62-я авиадивизия, выполнив 108 самолето-вылетов в районе Млынува, Гощи и Дубно, потеряла сразу 11 самолетов: б Пе-2 и 5 Су-2, правда, три Су-2 сели на вынужденную на своей территории. При этом сброшенный бомбовый груз был не так велик, как в предыдущие дни – 338 ФАБ-50 и 78 АО-10. В строю в авиадивизии оставалось 5 Пе-2, 44 СБ, 71 Су-2 (+ 16 неисправных). 15-я и 16-я авиадивизии переключились на поддержку 6-й армии, нанося удары по наступающим немецким соединениям в районе Львова, а также прикрывая с воздуха отходящие советские части. 16-я авиадивизия также отметилась ударом по немецкому аэродрому Млынув. Всего авиадивизия выполнила 138 самолето-вылетов, сбросив 36 ФАБ-100, 36 ФАБ-50 и 28 АО-25. Ответным ударом на аэродроме 16-й авиадивизии Тарнополь были сожжены 1 Як-4, 1 СБ и 1 И-16.

Энергичнее всего действовала 30 июня 17-я авиадивизия. Ее целями были мехчасти противника на дороге Дубно – Ровно, а также традиционный для последних дней Острог. Всего было выполнено 162 самолето-вылета с расходом 298 ФАБ-100, 50 ФАБ-50 и нескольких сотен мелких бомб. Собственные потери составили всего 1 самолет Як-1. СБ и «пешки» отлетались без потерь, не в последнюю очередь потому, что прикрывались «яками», которых оставалось в строю 26 машин. Пилотами Як-1 было заявлено об уничтожении 1 Me-109 в воздушном бою.

Дебют легкого бомбардировщика. Су-2 из 226-го авиаполка сбрасывает бомбы на врага

Дальние бомбардировщики 18-й авиадивизии выполнили всего 20 самолето-вылетов, сбросив 71 ФАБ-100. Их целями были мехчасти в районе Берестечко и Радзехова. Скорее всего, это были колонны 16-й моторизованной дивизии, спешившей к Дубно. Потерь полки ДБ-3 не имели. Еще одно ависоединение фронтового подчинения, 19-я авиадивизия (69 боеготовых самолетов), выполнила за день 56 самолето-вылетов, сбросив 30 ФАБ-100, 212 ФАБ-50 и около полутора тысяч мелких бомб на цели в районе Дубно и Млынува. Потери составили 4 самолета, сбитые истребителями противника.

В штабе ВВС ЮЗФ в начале июля была подготовлена таблица по потерям 22–30 июня, однако она имела больше пропагандистский, нежели практический смысл. Согласно ей с 22 по 25 июня ВВС фронта безвозвратно потеряли 288 самолетов, а еще 222 было повреждено. В следующие пять дней, с 26 по 30 июня, потери составили всего 70 самолетов (66 уничтожено и 4 повреждено). Соответственно, вырисовывалась благостная картина жизни, наладившейся после замены Астахова на Птухина. Однако ни с данными противника, ни с отчетами авиасоединений эти цифры никак не стыкуются.

Согласно журналу боевых действий ВВС ЮЗФ, безвозвратные потери с 22 по 24 июня составили 448 самолетов, а с 25 по 27 июня было потеряно еще 173 самолета. На 30 июня в авиадивизиях фронта остался 871 самолет. Эта цифра не включает отданную Южному фронту 63-ю авиадивизию и З6-ю авиадивизию ПВО Киева. Это позволяет сделать следующие расчеты. Исключение из 2003 самолетов, имевшихся на 22 июня, 63-й и 36-й авиадивизий дает нам цифру 1789 самолетов. Вычтя из получившегося числа 871 самолет, оставшийся в составе ВВС фронта на 30 июня, мы получаем 918 боевых машин, потерянных с 22 по 30 июня. Заявка пилотов JG3 на уничтоженные в воздухе советские самолеты составляет 258 штук. С советскими данными о потерях в воздушных боях цифры заявок истребителей Люфтваффе в этот период стыкуются хорошо, и ее можно принять как базовую для потерь в воздухе. Вычитая известные по ЖБД ВВС фронта потери с 22 по 27 июня, мы получаем цифру 297 самолетов, потерянных в период с 28 по 30 июня. Сбитыми в воздухе за эти дни JG3 было заявлено 76 самолетов. Соответственно, в число 297, скорее всего, вошли 222 самолета, поврежденных 22–25 июня и оставленных на аэродромах ввиду сложностей с эвакуацией в условиях общего отхода войск фронта. Картина воздушной войны вырисовывается вполне однозначно: большие потери на аэродромах в первые дни, последовавшие за этим большие потери в воздухе и добивающим ударом стал отход, заставивший массово бросать поврежденную технику.

Основным противником 11-й танковой дивизии у Острога 30 июня оставалась авиация: «Враг по-прежнему обладает абсолютным господством в воздухе и причиняет ей [11-й танковой дивизии. – А.И.] большие потери в длительных атаках с малой высоты бомбами и бортовым оружием»[520]. В целом на острие немецкого танкового клина обстановка стабилизировалась с выходом III моторизованного корпуса к рубежу реки Горынь. Немцы подтягивали тылы, переправочные средства и выбирали места для форсирования. В журнале боевых действий группы армий «Юг» эти бои были отражены записью от 1 июля: «1-я танковая группа встретила у реки Горынь упорную оборону противника и подверглась сильным контратакам его танковых частей. В течение сегодняшнего дня ей также не удалось овладеть свободой оперативного маневра».

С марша в бой. Расчеты легких пехотных орудий из эсэсовской части приготовились к отражению советской контратаки

В построение войск фронта в полосе 5-й и частично 6-й армии немцами к началу июля 1941 г. был вбит гигантский клин, точнее трапеция. Основание трапеции, на линии от Киверец до Брод, имело ширину до 70 км. В высоту трапеция тянулась к востоку на глубину 90— 100 км до реки Горынь. Верхнее основание трапеции составляли 11-я и 13-я танковые дивизии, вышедшие к реке Горынь на фронте до 40 км. По северной образующей трапеции советским командованием было решено нанести удар силами 5-й армии. Решение командующего армией М.И. Потапова предусматривало нанесение ударов 9, 19 и 22-м механизированными корпусами в общем направлении на Млынув, населенный пункт в 15 км северо-западнее Дубно. 9-й механизированный корпус должен был нанести удар на глубину до 40 км от Клевани до Млынува. 19-й механизированный корпус должен был наступать южнее Ровно в том же направлении. Дивизии 9-го и 19-го механизированных корпусов были сильно измотаны. Например, 29 июня в 85-м танковом полку 43-й танковой дивизии имелось 25 танков Т-26, в 86-м танковом полку – 35 Т-26 и один Т-34. М.И. Потапов это прекрасно понимал и потому решил ввести в бой 22-й механизированный корпус. Ядро 22-го механизированного корпуса составляла 41-я танковая дивизия, которая до этого участвовала в боях лишь отдельными частями. На 30 июня она насчитывала 106 танков Т-26, 16 танков КВ и 12 орудий. 19-я танковая дивизия понесла большие потери в сражении у Войницы и 30 июня имела в своем составе всего 16 танков Т-26. 215-я моторизованная дивизия 22-го механизированного корпуса также успела понести потери в боях первых дней войны и имела всего 15 танков и 12 орудий. 22-й механизированный корпус должен был нанести удар в направлении Млынува с утра 1 июля, сосредоточившись в районе Гиниш, Сильно, Карпиловка (населенные пункты у Цумани, примерно в 40 км севернее Млынува). Время для нанесения удара было выбрано исключительно удачно: внимание немцев было приковано к району Дубно, и оборона северного фланга наступления была значительно ослаблена. Но удар был спланирован в отрыве от общей стратегии фронта и даже в случае успеха не мог получить развития.

Не добившись решительных результатов в контрударах механизированными корпусами, руководство фронта стало искать спасения в переходе к пассивной стратегии. В воздухе витала мысль об отходе на старую границу: «Во всех разговорах сквозила мысль: приграничное сражение проиграно, нужно отводить войска на линию старых укрепленных районов. Но прямо это никто не решался высказать»[521]. Вечером 30 июня отход на старую границу был санкционирован из Москвы.

Солдат «Лебштандарта» осматривает подбитый бронеавтомобиль БА-10. На заднем плане возвышается громада КВ-2

Директива Ставки Верховного главнокомандования за подписями Сталина, Жукова и Тимошенко гласила:

«1. Противник после упорных боев овладел подвижными частями районом Дубно и стремится развить успех в восточном направлении.

Одновременно крупные силы противника сосредоточились в северо-восточной части Румынии, угрожая флангу Юго-Западного фронта. До мехкорпуса противника прорвалось в район Бобруйска.

2. Армии Западного фронта организуют оборону на рубеже укрепленных районов Полоцка, Минска, Мозыря. Граница с ним прежняя.

3. Войскам Юго-Западного и Южного фронтов отойти к 9 июля на рубеж укрепленных районов: Коростенского, Новоград-Волынского, Шепетовского, Старо-Константиновского, Проскуровского и Каменец-Подольского, где, опираясь на УРы, организовать упорную оборону полевыми войсками с выделением в первую очередь артиллерийских противотанковых средств».

В 23.00 командование Юго-Западного фронта направило подчиненным ему войскам боевой приказ за № 0027. Вводная часть приказа практически буквально повторяла директиву Ставки ВГК. Далее детализировались задачи армий:

«5-й армии, продолжая во взаимодействии с 6-й армией ликвидацию прорыва на ровенском направлении, прочно закрепиться на укрепленном рубеже первой линии Новоград-Волынского УР. Правым крылом армии начать отход; на рубеж р. Случь выйти к утру 5.7.

6-й армии с 24 механизированным] к[орпусом], 2 и[стребительно-] п[ротиво-] т[анковой] артиллерийской] бр[игадой] к утру 5.7 отойти на рубеж Острог, Лановцы, Волочиск, отход начать с наступлением темноты 2.7; промежуточный рубеж Острог, Кременец, Заложце, Покропивна выйти к утру 3.7; промежуточный рубеж Острог, Кременец, Вишневец, Збараж выйти к утру 4.7». 5-я армия усиливалась 196-й стрелковой дивизией 7-го стрелкового корпуса, командование 6-й армии получало в свое распоряжение 24-й механизированный корпус и 2-ю противотанковую бригаду.

26-я и 12-я армии имели аналогичную по содержанию и рубежам задачу. Отход обеих армий был назначен на ночь с 1 на 2 июля. В течение 5—б суток частям четырех армий Юго-Западного фронта предстояло пройти около 100–200 км.

Механизированные корпуса выводились в резерв, их предполагалось сосредоточить:

а) 8-й механизированный корпус – Проскуров к утру 3.7;

б) 4-й механизированный корпус – Бабин (30 км восточнее Старо-Константинова) к утру 4.7;

в) 15-й механизированный корпус – Старо-Константинов к утру 4.7».

При таких «чемоданных» настроениях контрудар механизированных корпусов 5-й армии не имел долгосрочных перспектив, армии уже были назначены рубежи отступления. Но тем не менее удар состоялся и стал достаточно результативным.

Танк КВ-1 12 тд в Миколаюве. На танке отчетливо видны отметины снарядных попаданий

20-я танковая дивизия 9-го механизированного корпуса с утра 1 июля перешла в наступление с рубежа Клевань, Оржев и, отбросив части противника, к 15 часам 1 июля продвинулась на 10–12 км, овладела рубежом Белюв, Бронники. Дивизией было заявлено об уничтожении в этом бою до 1 тыс. человек противника, 10 танков, 2 артбатарей. Собственные потери при этом достигали до 200 человек убитыми и ранеными. Под ударом дивизии М. Е. Катукова оказалась 25-я моторизованная дивизия немцев. Согласно данным генерал-майора Гейнца Гудериана (сына широко известного немецкого военачальника, в то время офицера штаба III армейского моторизованного корпуса), 20-я танковая дивизия действительно добилась внушительного результата. Полновесный батальон, 2-й батальон 35-го полка 25-й моторизованной дивизии немцев, оказался окружен в районе селения Бронники. Потери батальона только убитыми составили 153 человека. Но в связи с общим отходом успех 20-й дивизии не получил развития. К исходу дня 1 июля дивизия по приказу командира 9-го мехкорпуса К. К. Рокоссовского отошла в исходное положение.

35-я танковая дивизия 9-го механизированного корпуса, наступая с южной опушки леса западнее Клевани, к исходу 1 июля овладела лесом у Жуковщины, продвинувшись примерно на 7 км, но этот результат также не получил своего развития. В ночь на 2 июля 35-я танковая дивизия по приказу командира 9-го мехкорпуса отошла в исходное положение.

Наиболее сильный удар по флангу немецкого наступления был нанесен частями 22-го механизированного корпуса. К началу наступления корпус насчитывал 13 040 человек, 149 орудий калибра 45 мм (противотанковых и танковых), 42 полевых орудия разных калибров, 125 танков Т-26 (из них 19 огнеметных), 17 танков БТ-5-7, 15 танков КВ-2 и 22 бронемашины. По количеству людей и танков это примерно соответствовало одной танковой дивизии. Удар 22-го механизированного корпуса пришелся по разрыву между подвижными частями III армейского моторизованного корпуса, вышедшими на рубеж Горыни, и 298-й пехотной дивизией у Луцка. Предназначенные для прикрытия этого участка пехотные соединения были задействованы на южном фланге немецкого наступления. 44-я пехотная дивизия была вовлечена в уничтожение группы Н.К. Попеля у Дубно, 299-я пехотная дивизия также была направлена на юг и северный фланг немецкого танкового клина был прикрыт довольно жидкой завесой. Это обусловило сравнительно большой успех слабого в целом соединения.

1 июля стало боевым крещением 41-й танковой дивизии П. П. Павлова. До этого дивизия уныло продиралась через леса и болота в районе Ковеля и постепенно раздергивалась командирами стрелковых частей. В первый день июля дивизия стала лидером контрудара 22-го мехкорпуса. Задачей соединения было наступление в направлении Долгошеи, Дубно. Разреженное построение немцев на северном фланге наступления не стало препятствием на пути соединения, и 41-я танковая дивизия продвинулась почти на 20 км. К 22.00 1 июля советские танкисты вышли к рубежу Городницы, Мошков (15 км сев. Дубно). Однако успех стоил дивизии потери свыше 200 человек убитыми и ранеными. К вечеру произошло два события, которые свели на нет все успехи дня. Во-первых, 41-я танковая дивизия получила приказ командира 22-го механизированного корпуса на отход. Приказ этот соответствовал боевому приказу № 08 командующего 5-й армией на отвод войск армии на линию Новоград-Волынского укрепленного района. В нем, в частности, говорилось: «22-му механизированному корпусу с 1 на 2.7.41 г. отойти в район Подлужное, Берестовец, Костополь». Во-вторых, немцы отреагировали на кризисную обстановку ударами с воздуха. Бомбардировки уничтожили мосты севернее Олыко и в течение нескольких часов получили возможность молотить дивизию на открытом пространстве южнее шоссе Луцк – Ровно даже после того, как соединение П. П. Павлова получило формальную возможность отойти назад и тем самым выйти из-под удара.

Танк КВ-1 12 тд в Миколаюве. На танке отчетливо видны отметины снарядных попаданий

Третья дивизия 22-го механизированного корпуса, 215-я моторизованная дивизия, следуя во втором эшелоне за 41-й танковой дивизией, в 11 часов 2 июля вышли на рубеж реки Путиловка (сев. Долгошеи), где и закрепились, обеспечивая левый фланг и тыл 22-го механизированного корпуса. Соединение повторило все приключения 41-й танковой дивизии – разрушение мостов и отход под ударами авиации немцев и понесла значительные потери.

Т-34 из 4-го механизированного корпуса, оставленный на улице Львова

Ветеран сражения у Бойницы, 19-я танковая дивизия, наступавшая в направлении Покошув, Млынув, к утру 2 июля вышла на рубеж Калинова, Маслянка, Каролина, где вступила в бой с пехотой противника. К 11 часам 2 июля 19-я танковая дивизия, отбрасывая противника, вышла к рубежу Млынув, Озлинов, где, встретив усилившееся сопротивление противника, вела бой до второй половины 2 июля. Но 2 июня вместо ушедшей к Дубно 44-й пехотной дивизии на выручку III моторизованному армейскому корпусу выдвинулась моторизованная бригада СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». В 14 часов 2 июля 19-я танковая дивизия неожиданно подверглась сильному удару частей «Лейбштандарта» в правый фланг и тыл с направления Острожца и вынуждена была с большими потерями отходить в исходное положение. Успех контрудара 22-го механизированного корпуса имел ограниченное значение. Разрыв между танковыми и пехотными дивизиями вскоре был закрыт подтянутыми вдоль северного маршрута наступления танковой группы эсэсовцами. Однако до подхода «Лейбштандарта» советские танкисты успели изрядно пощипать растянутые на широком фронте немецкие части. Впоследствии ставший известным танковым командиром Курт «Панцер» Майер, служивший в то время в «Лейбштандарте» вспоминал, что Олыка было местом, где он впервые увидел брошенную немецкую боевую технику.

1 июля стал последним днем, когда механизированные корпуса наносили контрудары. Войска фронта начали отход на восток, к стенам «старой крепости» – укреплениям на границе 1939 г. В этот же день из Москвы поступила директива, являющаяся своего рода признанием заслуг мехкорпусов в Приграничном сражении. Директива ставки ВГК № 00124 выводила с территории Украины 19-ю армию И.С. Конева, прибывшую с Северного Кавказа и Харьковского военного округа. Она гласила: «Войска 19-й армии подготовить и отправить по жел. дороге в новый район. Готовность погрузки 18.00 1.07.1941 г.». До этого 19-я армия, подчиняясь директиве Ставки ГК № 0060, занимала оборону в районе Киева. Вывод армии И.С. Конева означал, что командование считало положение Юго-Западного фронта достаточно устойчивым. Фронт пока еще держался лучше других направлений, избегая крупных катастроф.

Народная мудрость гласит, что все познается в сравнении. Поэтому в истории 16-й танковой дивизии эмоциональная оценка Приграничного сражения была дана в сравнении с кампанией на Западе. С этой точки зрения итоги первой недели боев были следующими: «Русским, тем не менее, удалось сдержать наступление немецких войск. Они не только нанесли наступающим войскам потери и заставили себя уважать, но и выиграли время. Их не удалось ввести в замешательство клинообразными прорывами танковых групп. Русские также несли тяжелые потери, однако им удалось отвести свои плотные боевые порядки за Случь, верхний Буг, Днестр. Прошли первые 10 дней кампании. После 10 дней во Франции немецкие танки, разгоняя перед собой трусливых французов и англичан, прошли 800 км и стояли у берегов Атлантики. За первые 10 дней «похода на Восток» было пройдено всего 100 км по прямой, и ударные танковые группы немецких войск противостояли превосходящему по силе и техническому оснащению противнику, часто прибегавшему к неизученным эффективным тактическим приемам. Успешное продвижение на этот раз не укладывалось во временной график, установленный командованием. После первых 10 дней оперативный прорыв на южном участке еще не был завершен»[522].

D-157 – Разбомбленный в районе Тарнополя эшелон с танками БТ-2

Любому, кто не ограничивал изучение истории войны только ее начальным периодом, бросается в глаза обилие пехотных дивизий на поле танковой битвы в треугольнике Броды – Луцк – Дубно. В последующем это никогда не повторялось. Наступая под Курском летом 1943 г., немецкие танковые дивизии были вынуждены прокладывать себе путь вперед самостоятельно, с первого дня и даже часа битвы «прогрызая» советскую оборону. Любезного взлома обороны пехотой, как это было в случае с «линией Молотова» в первой половине дня 22 июня 1941 г. на Украине, под Курском не было. В 1944–1945 гг. поддержка действий танковых соединений пехотой была крайне слабой и нерегулярной.

Более того, при падении количества пехотных соединений, участвовавших в сражении, в 1943–1945 гг. существенно снизилось их качество.

На фоне немногочисленных с точки зрения пехотной составляющей армий прикрытия эта плотная масса пехотных дивизий рисует уникальную с точки зрения войны в целом картину. Ситуация, когда советские танковые соединения лихорадочно мечутся между островками стрелковых дивизий, стремясь сдержать толпу (другого слова не подберешь) пехотных дивизий и вытянутыми вперед длинных копий танковых дивизий, в 1942–1945 гг. не повторялась.

Немецкие пехотные дивизии в значительной степени предопределили исход Дубненских боев. Активные действия полностью состоявшей из пехотных дивизий 17-й армии под Львовом заставили использовать сильнейший 4-й механизированный корпус для контратак в интересах 6-й армии. Без этих контратак оборона на подступах к Львову попросту рухнула бы, и немецкие пехотные дивизии вышли в тыл мехкорпусам, атакующим 1-ю танковую группу. Также пехотные соединения брали на себя ликвидацию «котлов», в которые попали 87-я и 124-я стрелковые дивизии. В противном случае эти «котлы» пришлось бы ликвидировать моторизованным корпусам, жертвуя продвижением вперед. Именно по такому сценарию происходили бои в Венгрии в январе 1945 г. в ходе операции «Конрад III». Окружив часть сил 18-го танкового и 130-го стрелкового корпуса, эсэсовские танковые дивизии были вынуждены самостоятельно их блокировать, теряя время и растрачивая силы. В Дубненских боях эту миссию взяла на себя пехота.

Возможность затыкать дыры пехотой позволила немцам сглаживать свои промахи. Например, разгром части сил 8-го механизированного корпуса под Бродами 28–29 июня, после прорыва группы Попеля под Дубно был осуществлен наступлением пехотных дивизий. Перехват трассы снабжения передовых подразделений XXXXVIII танкового корпуса ударом на Дубно опять же был предотвращен пехотным соединением – 111-й пехотной дивизией. Последняя приняла на себя град ударов танков группы Попеля. Пехота достаточно оперативно заполняла пространство на флангах (особенно южном) 1-й танковой группы, что позволяло безостановочно двигаться вперед, подминая ситуацию под себя.

Напротив, советское командование было практически полностью лишено возможности парировать кризисы силами стрелковых дивизий. Будучи разорванными на несколько эшелонов ввиду упреждения в развертывании, советские стрелковые дивизии не имели возможности оказаться в нужное время в нужном месте. Соответственно, вместо них пришлось вводить танковые и моторизованные дивизии мехкорпусов. Сугубо «пехотная» задача сдерживания 17-й армии на подступах к Львову досталась 4-му мехкорпусу. 15-й мехкорпус на протяжении нескольких дней решал точно такую же «пехотную» задачу, обороняясь на загнутом фланге 6-й армии под Радзеховом. Заменить его стрелковыми дивизиями у командования фронта возможностей не было. В итоге всех этих событий советские танки разменивались не на танки противника, а были вынуждены компенсировать нехватку стрелковых дивизий в армиях прикрытия.

Разумеется, противостоянием танков и пехоты такое многообразное явление как недельное сражение крупных масс танков не ограничивалось. Вооруженные танками дивизии противников неизбежно сталкивались на поле боя. Победителя в этих поединках определял комплекс факторов, но в первую очередь – организационная структура танковых сил сторон. И здесь Вермахт противопоставлял танкам РККА пехоту и артиллерию, но на этот раз моторизованную. Это позволяло перемалывать крупные массы легких танков и парировать удары Т-34 и КВ.

Тем не менее мехкорпусам Юго-Западного фронта удалось пусть временно, но вытеснить моторизованные корпуса группы Клейста с обеих «панцерштрассе» и тем самым существенно снизить темп ее наступления. Результативные контратаки мехкорпусов также спасли от разгрома и окружения большую часть 6-й армии. Ставившаяся в приказах на контрудары задача окружения и разгрома ударной группировки немцев теми силами и средствами, которые имелись в распоряжении штаба Юго-Западного фронта, представляется не решаемой даже при идеальном выполнении его директив. Мехкорпуса при благоприятном стечении обстоятельств могли перехватить коммуникации III и XXXXVIII моторизованных корпусов, но вряд ли смогли бы их удержать под натиском пехотных дивизий 6-й армии.

Вместе с тем совершенно бессмысленно отрицать наличие ошибок командования Юго-Западного фронта. Оставление 4-го механизированного корпуса в подчинении командарма-6 Музыченко ограничило его использование в боях под Бродами и Дубно. Энергичный удар 23 июня по Радзехову мог если не привести к разгрому 11-й танковой дивизии, то существенно усложнить условия наступления XXXXVIII моторизованного корпуса. При этом жидкий фронт 6-й армии мог быть поддержан рокируемым из 26-й армии 8-м мехкорпусом. Передача последнего под командование Музыченко также была излишней и привела к лишнему крюку в маршах корпуса Рябышева. Метания со «стоп-приказом» 26–27 июня также нельзя записать в плюс Кирпоносу и Пуркаеву.

Немало вопросов вызывает медленная «раскачка» ВВС фронта. Составив достаточно четкую картину обстановки 22 июня в 16.00–17.00, фронтовое командование ставит четкие и заслуживающие всяческого одобрения задачи мехкорпусам. Но вместе с тем авиация фронта в оставшиеся вечерние часы 22 июня фактически бездельничает. Задачу летчикам Е.С. Птухин ставит только поздно вечером 22 июня (вероятно, по указке Г. К. Жукова). Соответственно, 23 июня ВВС Юго-Западного фронта еще работали не в полную силу. Энергичные удары с воздуха могли существенно снизить темпы продвижения 11-й танковой дивизии и обеспечить выход «глубинных» соединений на рубеж Иквы и Стыри до прорыва на этот рубеж противника. То есть к моменту выхода 11-й танковой дивизии к Млынову и Дубно они были бы прочно заняты 228-й стрелковой дивизией.

Усеянная разбитой техникой дорога отступления. На переднем плане Т-28, позади него грузовики и плавающий танк Т-38

Однако у всех этих рассуждений имеется существенный изъян: ошибки делали не только советские командиры и командующие, но и противник. Ошибок, допущенных командованием группы армий «Юг», тоже предостаточно. Начать можно с задержки с выходом на исходные позиции танковых дивизий III и XXXXVIII моторизованных корпусов 22 июня. Они были введены только во второй половине дня 22 июня и уже не успевали прорваться достаточно глубоко в первый день войны. Также совершенно непростительным выглядит пропуск удара группы Попеля на Дубно, в результате которого центральная «панцерштрассе» была на несколько суток перехвачена. Освободить ее удалось с большим трудом за счет вышеупомянутого изобилия пехотных дивизий.

Ошибки одной стороны в какой-то степени уравновешиваются ошибками другой. Какой результат имела бы битва по «безошибочному» (для обоих противников) варианту, можно только гадать. В любом случае если относительно противодействия танковым дивизиям противника просматриваются некие варианты, то что делать с массой немецкой пехоты – совершенно неочевидно. Пехотные дивизии, словно стадо буйволов, затоптали бы любые начинания механизированных корпусов.

Одним из основных показателей любого сражения являются понесенные сторонами потери. При всей неоднозначности и сложности в интерпретации этого показателя, данные сторон о потерях безусловно требуют рассмотрения. Даже в изначально невыгодной ситуации, в которой оказался Киевский особый, его части и соединения наносили удары противнику, причем в ряде случаев весьма чувствительные.

Согласно сохранившимся документам, на 5 июля 1941 г. состояние танкового парка 1-й танковой группы характеризовалось следующими цифрами (см. таблицу).

Состояние танкового парка 1-й танковой группы на 5 июля 1941 г.

Как мы видим, в строю после Приграничного сражения осталось около 60 % боевых машин 1-й танковой группы. При этом нужно учитывать, что некоторые из подбитых в период с 22 июня до начала июля 1941 г. танков уже успели отремонтировать. Безвозвратные потери были сравнительно невелики – около 10 % общей численности. Однако на немцев работало продвижение линии фронта на восток. Те танки, которые числились в мастерских, были вне опасности. Им не угрожал захват наступающими советскими частями, как это часто бывало в 1943–1945 гг. и даже в 1942 г.

Закономерное любопытство вызывает вопрос: «Кто же сильнее всех пострадал?» К сожалению, самые ранние данные по потерям танков с распределением по типам и дивизиям, имеются в отчетных документах 1-й танковой группы только по состоянию на 11 июля 1941 г. То есть распределение потерь в Приграничном сражении несколько затеняется потерями при прорыве «линии Сталина». Тем не менее эти данные все равно представляют несомненный интерес (см. таблицу).

Безвозвратные потери танков и бронеавтомобилей дивизий 1-й танковой группы в период с 22 июня по 11 июля 1941 г.

Ком. – командирские, БА л. – бронеавтомобили легкие, БА т. – бронеавтомобили тяжелые, Арт. – танки артиллерийских наблюдателей.

NARA Т313 R15 f7241992..

По таблице хорошо видно, что 16-я танковая дивизия стала абсолютным лидером по числу потерянных танков среди соединений танковой группы Клейста. Объяснение этого очевидно: дивизия Хубе билась с частями 8-го мехкорпуса, имевшими большое количество танков новых типов. Также 16-я танковая дивизия была вынуждена наступать на группу Попеля и попадать под огонь танковых орудий всех калибров. Более того, Хубе еще повезло, что его танки, ставшие советскими трофеями, были брошены, а не взорваны или сожжены. Интересной и в какой-то мере показательной была ситуация в 11-й танковой дивизии. Танков она потеряла не так много, зато мотоциклов дивизией было потеряно 129, тягачей – 5 и автомашин – аж 187. Ни одна немецкая дивизия 1-й танковой группы не потеряла такого количества автотранспорта. Ответ на вопрос «Почему?» очевиден. Машины и мотоциклы дивизии Крювеля стали в первую очередь жертвами советской авиации.

Оставленный, вероятно из-за технических неисправностей, танк Т-28

В наилучшем положении находились танковые дивизии корпуса Маккензена. С танками новых типов они практически не сталкивались, а подбитые в боях с 1-й противотанковой бригадой и 19-й танковой дивизией танки были восстановлены. Авиация Юго-Западного фронта также не жаловала их своим вниманием. Поэтому они стали аутсайдерами в отношении потерь техники.

В целом приведенные данные хорошо коррелируют с известными нам фактами о ходе боевых действий. Не совсем понятно, чем вызвана разница в числе безвозвратно потерянных «единичек» по сравнению с предыдущей таблицей. Если по танкам других типов наблюдается рост потерь по сравнению с предыдущей датой, то число Pz.I, наоборот, снизилось с 11 до 9. В обоих случаях источник данных один, донесения оберквартирмейстера 1-й танковой группы. Возможно, имела место переквалификация потерь – в частях поспешили списать обладавшие сомнительной боевой ценностью танки, а ремонтные подразделения сочли нужным все же восстановить их. В итоге чудо военной промышленности Фатерлянда вернулось к встретившим их кислой улыбкой танкистам.

Большое значение для немецкой армии в 1941 г. имели потери личного состава. Не в последнюю очередь из-за снижения численности боевых подразделений вследствие потерь упали почти до нуля ударные возможности Вермахта осенью 1941 г. Причем потери хорошо обученных и имевших боевой опыт бойцов могли быть восполнены с большим трудом не только в качественном, но и в количественном отношении. Начало этому процессу было положено в Приграничном сражении. Людские потери подвижных соединений 1-й танковой группы характеризуются следующими цифрами (см. таблицу).

Потери личного состава танковых и моторизованных соединений 1-й ТГр в период с 22 июня по 6 июля 1941 г.

По этим данным видно, что лидировавшая немецкое наступление на Украине 11-я танковая дивизия также является лидером по потерям. Если потери бронетехники дивизии Крювеля можно оценить как умеренные, то людские потери соединения резко выбиваются из общего ряда. В это был внесен вклад как частями Красной Армии (под Радзеховом, Дубно и Острогом), так и советской авиацией. Несомненно, что «сталинские соколы» могут претендовать на значительную часть нанесенных дивизии потерь. Помимо этого, впечатляют потери соединений, вступивших в бой на излете сражения. Повоевавшая буквально несколько дней, но попавшая под последний советский контрудар 25-я моторизованная дивизия потеряла больше, чем воевавшие с первого дня войны 13-я и 14-я танковые дивизии. По числу пропавших без вести она вообще оказывается впереди всех. Также впечатляют потери 9-й танковой дивизии, столкнувшейся лоб в лоб с отходящими через Золочев остатками 4-го и 15-го механизированных корпусов.

Танк КВ ранних серий выпуска с орудием Л-11, брошенный на обочине дороги

Потери ВВС Юго-Западного фронта были достаточно тяжелыми, хотя язык все же поворачивается назвать их катастрофическими (см. таблицу).

Потери самолетов ВВС ЮЗФ с 22 по 30 июня 1941 г.

В числителе уничтожено, в знаменателе временно выведено из строя (требуют ремонта).

ЦАМО РФ, ф. 229, он. 181, д. 33, л. 19.

Как мы видим, наиболее тяжелые потери пришлись на 22–25 июня 1941 г., когда были уничтожены 288 самолетов ВВС ЮЗФ и еще 222 повреждены. С 26 июня авиация противника перенацеливалась на действия против механизированных корпусов и потери самолетов фронта снизились, прежде всего за счет сокращения числа ударов по аэродромам. Во второй период сражения было уничтожено 66 самолетов и 4 повреждено. Однако следует отметить, что по окончании Приграничного сражения и с началом общего отхода войск Юго-Западного фронта к старой границе большинство поврежденных самолетов было потеряно. Как изрешеченные осколками и пулями в боях, так и разбитые летчиками вследствие неудачных посадок самолеты бросались на оставляемых аэродромах.

Севший «на брюхо» и сгоревший бомбардировщик ДБ-3. Немецкий солдат рассматривает оставленный кем-то из летчиков парашют

Немецкая авиация, безусловно, находилась в более выгодном положении. Ее аэродромы практически не бомбили, отступать и бросать севшие на вынужденную или поврежденные самолеты им не пришлось. Однако нельзя сказать, что воздушное сражение над треугольником Броды – Дубно – Луцк дешево обошлись Люфтваффе. По оценке известного отечественного историка авиации Д.Б. Хазанова, до конца июня 1941 г. в небе Украины 4-й воздушный флот потерял 150–160 самолетов всех типов (84 машины из 5-го авиакорпуса погибли за линией фронта или считались 100 %-ной потерей по немецкой классификации, включая один Hell 1, сбитый по ошибке своими истребителями).