— Столь же верно, как дикая птица стремится к лету, ты вернешься, — прошептала она. — Есть ли в твоих жилах хоть одна капля крови, которая не становится краснее и теплее при мысли обо мне? Разве твое сердце не бьется быстрее в тот момент, когда я рядом? Оно принадлежит мне; оно подчиняется мне, даже несмотря на твою слабую волю; оно останется моим рабом, когда ты уйдешь. Ты околдовал себя моими устами; я держу тебя, как птицу, на невидимой нити; и моя нить, незримая и неосязаемая, сильнее твоей воли. Лети: но ты больше не сможешь вырваться за пределы круга, в который мое желание заключило тебя. Иди: но я приду к тебе в ночных снах; и ты будешь разбужен биением своего собственного сердца, чтобы оказаться наедине с тьмой и своей памятью. Засыпай в чужих объятиях, но я проскользну между вами, как призрак; целуй тысячи губ, но я буду ощущать эти поцелуи. И пусть ты будешь кружить по земле в своих странствиях, ты никогда не сможешь выбросить меня из своей памяти; и твой пульс будет учащаться при мысли обо мне, окажешься ли ты под лучами индийского солнца или под блеском северного сияния. Ты лжешь, когда говоришь, что не любишь меня! Твое сердце бросилось бы к моим ногам, если бы могло сбежать из своей живой тюрьмы! Ты вернешься.

И тщетно искав покоя, спустя столько напрасно потраченных лет, я вернулся к ней. Это была ночь диких ветров, стремительных теней и странных облаков, которые, словно призраки, бежали гонимые бурей перед ликом луны.

— Ты проклятая ведьма, — закричал я, — но я вернулся!

И она, приложив к моим губам палец — белый, как восковые свечи, сжигаемые у ног мертвецов, — лишь улыбнулась и тихо прошептала:

— Пойдем со мной.

И я последовал за ней.

Гром рокотал на востоке; горизонт искрился вспышками молний; кричали ночные птицы, когда мы подошли к железным воротам кладбища, которые с тихим стоном распахнулись от ее легкого прикосновения.

Бесшумно она шла между могил, и я видел, как вспыхивал огонь, когда ее ноги касались их, — холодное мертвенно-бледное пламя, которое так манит светлячка.

Было ли это иллюзией, созданной прерывистым лунным светом и парящими облаками, или мертвые восстали и следовали за нами, как свадебный кортеж?

И была ли это лишь вибрация грома или дрожала сама земля, когда я остановился у той могилы?

— Не оглядывайся назад даже на мгновение, — едва слышно сказала она, — иначе ты погибнешь.

Внезапно внутри меня возникло странное желание прочитать имя, выбитое на покрытом покрывалом мхов камне; и тогда буря обнажила лик луны.

Но темная тень рядом со мной прошептала: «Не читай!»

Луна снова скрылась.

— Я не могу! Не могу уйти, — страстно шептал я, — пока не прочту имя на этом камне.

Затем вспышка молнии на востоке открыла мне имя; и агония воспоминаний охватила меня; и я закричал, подняв голову к плывущим облакам и тусклым небесным огням!

Опять земля содрогнулась под моими ногами; и белая Фигура поднялась из недр могилы, как туманная вуаль, и встала передо мной: я почувствовал ласку смутных губ, как у прекрасных призрачных женщин, которые часто посещают грезы юности; и эхо мертвого голоса, слабого, как шепот летнего ветра, донесся до меня:

— Любовь, любовь сильнее Смерти! Я вернулась из вечной ночи, чтобы спасти тебя!