Издательство благодарит автора и журнал ОК! за предоставленные фотографии

– Когда вы так победоносно гастролировали, муж оставался дома с ребенком?

– У нас же была няня. Я везла в дом деньги, и Иван с удовольствием меня отпускал. У него бывали большие простои, года по три.

– Вместе с большой группой деятелей культуры я была в Китае. Галина Уланова, Борис Чирков, Николай Черкасов, сценарист Маша Смирнова… Мы объездили всю страну. Успех колоссальный – и у простых зрителей, и у руководства Китая. У меня есть фотография: в ложе Мао Цзэдун, а я выступаю. Правда, у меня плохая память на имена политиков. Иван, муж, любил спрашивать: как зовут такого-то, какую должность он занимает, – хотя заранее знал, что я не отвечу. Сейчас я больше читаю о политике, но если вы спросите меня о конкретных людях, – возможно, тоже запутаюсь.

Поездка в Китай была омрачена общением с товарищами, которые нас сопровождали. В Китае резко континентальный климат. Перед отъездом из одного южного города на север страны мы зашли в гостиницу за своими вещами. Каждого из нас в номере ждал сюрприз: белячья шуба, теплая обувь, шапка, шарф, носки. Благородные китайцы позаботились, понимая, как трудно будет после изнурительной жары адаптироваться в холодных условиях. Когда же об этих дарах узнали наши «сопровождающие»… Они не имели отношения к культуре, но были надежными стражами строительства светлого будущего. Вы бы видели, как врывались эти товарищи в номера, как хватали подарки и утаскивали их прочь. Мы даже не успели ни до чего дотронуться. Тогда, в начале 50-х годов, эта картина не произвела на меня сильного впечатления – просто эстетически было противно.

А потом устроили собрание, и начальник тех «товарищей» выступил с речью: «Мы недовольны поведением артистов». А при чем здесь мы, если нам все это хотели подарить? Особенно плохо, как оказалось, вела себя Уланова. Я вздрогнула: у Галины Сергеевны было семьдесят концертов, ее затаскали до полусмерти! И при этом не платили ничего, кроме командировочных.

Вина Улановой заключалась в том, что она все-таки приняла в дар от жены одного из руководителей компартии Китая шубу – и не беличью, а с дорогим мехом. Галина Сергеевна была у нее в гостях, и та накинула на нее шубу, потому что было очень холодно, а отопление не включали. И вот на собрании Улановой устроили порицание, а всем нам объясняли, как надо себя вести за рубежом советскому человеку. Я бросила потом какую-то реплику по этому поводу. И мне это зачлось однажды. Что делать, сталинские времена…

– Я максималистка. Так определила меня актриса Лидия Сухаревская. Сейчас понимаю: реже надо было проявлять свой максимализм, – больше могла бы чего-то сделать. Но что об этом говорить сейчас?..

Недавно я посмотрела документальную передачу Эльдара Рязанова (документалистика вообще очень интересует меня сегодня) о музыкантах, работающих в подземных переходах. Великолепно играл ансамбль, пели дети, одна актриса замечательно исполняла цыганские песни. Меня эта передача потрясла, я увидела в ней чаплиновскую тему.

У Чаплина есть фильм. Герой, в прошлом звезда, приносившая студии огромные доходы, становится калекой и вынужден выступать в заурядном кафе. И вот за столик в этом кафе случайно садится его бывший импресарио. Когда импресарио увидел, в какой обстановке исполняет тот свои куплеты, он надвинул шляпу на глаза. Чаплиновский герой почувствовал это смятение, и говорит: поднимите голову, меня не надо стыдиться, – это моя профессия, и я честно зарабатываю свой хлеб.

Эта история для меня самой стала каким-то символом. Ведь после расставания с Пырьевым я не могла устроиться на работу, меня перестали снимать, и осталась единственная возможность – участие в сборных концертных программах. Часто приходилось выступать на огромных открытых площадках. Но разве это постыдно? Хотя вокруг говорили: ну, дошла Ладынина – босиком, в дождь бегает по стадиону. А у меня есть фотография, которая мне безумно нравится: эстрадка в центре стадиона, дождь, зрители (тысяч пять-шесть человек) сидят с зонтиками, а мы с партнерами разыгрываем сцену из фильма «Богатая невеста». Это было таким наслаждением! Главное – я не осталась в бездействии.

Так что я не считаю труд людей, которые поют в переходах, чем-то недостойным. Уверена, если я пойду в подземный переход и запою: «Каким ты был…», то мне подпоют и я заработаю свое. Это, конечно, образное сравнение, но клянусь вам, я не сочла бы такое выступление для себя унизительным.

Совсем недавно мне позвонили ветераны клуба имени Горбунова и пригласили в гости. В этот день им должны были показывать фильм «Свинарка и пастух». Правда, они были уверены, что я откажусь к ним ехать, поскольку выступать надо было бесплатно. А я сказала, что счастлива получить их предложение. Эти люди знают, что такое военные годы, что такое жизнь. Какое чудесное у нас было общение после фильма, какие заинтересованные лица я видела в зале, и как все жалели, что наступило время прощаться…

Когда меня привезли домой, я получила целлофановый мешочек. Мне его дали со словами: «Извините, что мы так выражаем свою благодарность, хотелось сделать вам приятное». В этом мешочке были вафли и печенье. Я с наслаждением пила чай с этими вафлями, а сейчас хочу угостить вас этим апельсиновым печеньем.

– Всю жизнь я философствовала, разбиралась в себе, – может, и осталась поэтому так одинока. Однажды сделала психологическое открытие: оказывается, когда любишь, это еще не значит, что человек тебе нравится. Можно любить и тех, кто тебе не нравится. Я вот обречена на то, что должна любить своего внука. Когда он только начинал говорить, я его предупредила: «Не зови меня бабушкой, – бабушки обманывают, когда говорят, что это им нравится. То, что я твоя бабушка, – и так факт. А ты зови меня «тетя Марина». Он бежит ко мне навстречу: «Я буду звать вас Мариной Алексеевной». Так и зовет по сей день. Папа звал меня «Маней», и вообще у меня было много разных прозвищ. Однажды внук, еще маленький, гулял и услышал, как меня назвали «Мэри». Я сама это придумала (я же остряк!): «Все, надоело быть Мариной. Хочу быть Мэри». Друзья смеялись-смеялись, а потом привыкли. И в Театре киноактера меня некоторые так звали. А Нонна Мордюкова, с которой мы любили играть в карты (она приходила ко мне домой), смеясь, называла меня «Мэричкой»… В общем звоню я на следующий день внуку и слышу: «Хэлло, Мэри!»…

Еще в раннем детстве Ваня начал интересоваться историей. Память у него абсолютная – от меня. Я увидела как-то у него книгу Ивана Ефремова. «Тебе нравится императрица Клеопатра?» – спрашиваю. А он, 10-летний, поправляет: «Она никогда не была императрицей, она царица, – у нее же не было своей империи». Однажды Ваня гулял рядом с домом, недалеко от Новодевичьего монастыря. Навстречу пожилая женщина: «Ты знаешь, мальчик, что в этой церкви венчался Борис Годунов?» «Нет, – говорит, – Годунов венчался в другой церкви (называет ее), а в этой церкви с ним происходило…» и опять дает точные сведения. Я стала покупать ему исторические книги. Книги тогда очень трудно было достать. Захожу на гастролях к заведующей магазином: «Дайте мне что-нибудь историческое». – «Ой, у нас есть редкая книга, труды Плиния». Беру. Сама даже полстраницы не осилила. Приезжаю: «Я тебе какого-то Плиния привезла». А он сразу: «Старшего или Младшего?».

Ване на днях исполнилось 20 лет, он учится на истфаке МГУ. Недавно невестка призналась мне, что при поступлении Ваню даже проверяли, пытаясь понять, где он получил столько знаний, – слишком уж выделялся по способностям. Ваня знает шесть языков.

…Я вот начала говорить о любви. Любить внука и так вроде положено, а он мне еще страшно нравится.

МАРК ЗАХАРОВ: «Впервые я увидел Леонова в Театре Станиславского, и он казался мне обаятельным, приятным «простаком», коих в ту пору было предостаточно. Но за прошедшие годы Евгений Павлович прожил сразу несколько жизней, перебрался из одной театральной эпохи в другую, пропустив через свое сердце такие боли, а через сознание такие мысли, что преобразился из милого паренька в человека безмерной судьбы».

– Элина Авраамовна, сейчас постараюсь четко сформулировать вопрос…

– Вадим, вы только меня не бойтесь. Перестаньте бояться.

– Хорошо, не буду… Вы уже не одно десятилетие служите в Малом театре. Но ведь поначалу вас встретили здесь враждебно. Вы даже пили успокоительные таблетки.

– Вы знаете, не потому, что меня здесь так встретили, а потому, что у меня были сложные репетиции. Начинать в театре после кино было очень сложно. Перед поступлением в Малый театр почти два года у меня были съемки в «Тихом Доне», и я отвыкла от театральной работы, которая ежедневная и основательная. Меня не встретили враждебно. Да, у меня были некоторые нюансы с моими партнершами.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Это я уже забыла. Прийти новичком в коллектив уже сложившийся… Надо быть очень осторожным, понимать, куда ты пришел.

– А вы были осторожной?

– Не могу сказать. Я была правдива, я была честна. Для меня это очень важные качества. Я терпеть не могу тех, кто сочиняет, врет – с пользой для себя или во вред кому-то.

– Интересный факт из вашей жизни. Главный режиссер Театра Моссовета Юрий Завадский приглашал вас к себе в театр, но он получил такое количество анонимных доносов на вас, что решил с вами не связываться.

– Мне об этом сказал Борис Новиков во время съемок «Тихого Дона». Он работал в Театре Моссовета, и я спросила: «Не знаешь, что там случилось? Почему меня сначала пригласили, а потом отказали?» И он сказал: «Не только я знаю, весь худсовет знает. Пришло 20 анонимок из Киева». Хотите, расскажу, как было?

– Конечно, хочу.

– Я закончила театральный институт в Киеве, и меня направляли в Херсонский театр. Приехал главный режиссер этого театра. «Сёгодни, о сёмий (в семь), ресторан «Спорт». Я сказала, не пойду. «Смотри, тебе у меня работать». На следующий же день я пошла в бюро учета и распределения кадров и сказала, что не поеду в Херсон потому-то и потому-то. Женщина, которая там работала, ответила: «Вы порочитэ наши кадры». Мне пришлось добиваться освобождения. Я попросилась на показ в Театр Моссовета, который гастролировал в это время в Киеве. Худсовет посмотрел – и меня приняли. Перед отъездом я праздновала свадьбу своей подружки. Из гостей была аж только я. Мы пошли на гору над Днепром, взяли в киоске по бокалу шампанского и мороженое. Весна 53-го года, сами понимаете, какие у нас были возможности. И там были выпускники нашего института. Меня спросили: «Правда, что ты собираешься ехать в Москву к Завадскому?» – «Да». – «А шо ты там будешь робыть?» – «Буду роли играть», – сказала я. Я понимала, что есть приглашение и все будет хорошо. Больше я ничего не говорила. И только спустя годы, когда я уже начала сниматься у Сергея Герасимова в «Тихом Доне», я узнала, что на меня написали анонимные письма.

– И все же, кому вы могли так насолить? Неужели всему виной то, что вы отказались сходить с режиссёром в ресторан? Может, в институте у вас были недоброжелатели?

– Вы как-то неправильно говорите. Меня в институте любили, но были люди, которые меня не любили. Что я могу сделать. Я не думаю, что все должны меня любить. И сегодня есть люди, для которых просто мое существование немалая неприятность. Но это нормально. Я свое дело делаю – и всё.

– Такое обострённое чувство справедливости, которое вам свойственно, передалось от родителей или это уроки жизни?

– Не знаю, откуда это. Это было всегда. Я дралась, когда обижали мою подружку. Она была маленькая, тоненькая, а я, как я считала, здоровущая и должна была её защищать. Мы росли вместе, наши мамы дружили, и они по очереди водили нас на прогулки – мы с ней даже в одной коляске лежали. Мы и по сей день близкие подруги, правда, она живет за океаном уже много лет. Но мы созваниваемся. Я помню, как в школе, в самых начальных классах, мы бежали после уроков домой, потому что был мальчишка, который обязательно ранцем своим должен был ее ударить, а я ее защищала, – я с ним дралась, очень хорошо это помню.

– Какой у вас бойцовский дух!

– Я росла с братиком двоюродным, и мы с ним тоже дрались. Друг дружку хорошо тузили, но знали, что должна быть правда. Я росла с мальчишками, от мальчишек училась. Мое увлечение бильярдом тоже оттуда: у нас с братом был общий бильярд, нам родители купили. Куклы у меня, конечно, тоже были. Я помню, мы однажды решили сделать одной из них прижигание носа зажженной спичкой. Это был целлулоидный пупс, и он загорелся. Но ничего, мы сами погасили пожар.

– Элина Авраамовна, у вас такая замечательная улыбка. Глядя на вас, понимаешь, что красота созвучна внутренней гармонии.

– Вы знаете, конечно же, природа имеет значение. Но я помню, как мама говорила мне: «Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах ты не имеешь права ни сказать, ни сделать ничего плохого». Я думала, почему она мне это говорит, я никому не собираюсь делать ничего плохого. Я всегда кого-то защищала, кому-то помогала. А когда началась война – мне было 13 лет, – я решила, что должна идти помогать родине, и я пошла. И с тех пор так оно и идет: я не чувствую никаких трудностей в этом плане. Трудной была война.

– Удивительно, что вы закончили медицинский техникум, а не сразу пошли в актрисы.

– Да, закончила. Я работала во фронтовом госпитале. Видела, что делают врачи. В ноябре 44-го, когда кончилась моя война, когда наши пошли за рубежи, за границу, мы поехали в Киев. Но наш дом попал под бомбы, и мы уехали в Нежин. Я говорю «мы», потому что была моя мама и маленькая сестричка. Я пошла в медтехникум, так как имела право поступить хоть на второй курс, без экзаменов, как участница войны. Меня приняли.

– Хотели быть врачом?

– Когда началась практика, я поняла, что не смогу. Был такой случай. Практическое занятие по хирургии. У больного опухоль, которую нужно было ликвидировать. Хирург дал наркоз – маска и хлорэтил. Человек захрипел и умер. Я пошла домой и подумала: «Как же так, не на фронте, не от ран, не от кровопотери, не от того, что болезнь… Всё, человека нет…» И я решила, что не смогу, но надо было закончить техникум, и я закончила его с отличием.

– А зачем, если вы понимали, что перспективы нет?

– Я такой человек. Всё всегда должна доводить до конца.

– Отличное качество.

– Я прошла войну, там взрослеют в один день.

– А как началась ваша актерская история?

– Я поняла, что не смогу стать врачом, а больше я ничего не умела. В самодеятельности что-то делала, пищала что-то.

– Это во время учебы в медицинском?

– Да, у нас был кружок. Мне говорили друзья, что у меня талант.

– И эта вера привела в театральный?

– Нет, папа не пустил. Он поехал со мной в Киев. Директор театрального института, улыбающийся, вежливо спросил: «Чем могу быть полезен?» И я услышала от папы: «Объясните, пожалуйста, моей дочери, что ей в вашем институте делать нечего». Я убежала. И вечером сказала отцу: не буду учиться нигде. Хорошо, сказал папа, поедем в Германию – там он служил. И забрал нас в Дрезден. Через три месяца его перевели в Вильнюс, они с мамой поехали туда, а я с сестрой – в Нежин. И я поняла, что надо учиться. Единственный институт, который был в Нежине, – педагогический. Поскольку я занималась в балетной школе, я начала вести там танцевальный кружок. Мы выступили на олимпиаде и получили первое место, а я – премию, путевку в дом отдыха работников искусств. Там одна актриса сказала мне: «Деточка, а ты где учишься?» – «В педагогическом». – «Тебе в театральный надо». Всё, этого было достаточно. Это же актриса Театра имени Ивана Франко сказала! Я приехала в Киев сдавать экзамены. Поступила сразу, но я хотела на кинофакультет, а меня приняли на театральный, украинский.

– Во время учебы ваш нрав стал мягче?

– Как сказать? Конечно, кому-то я не нравилась. С мальчишками у меня были вообще сложные отношения.

– Вы же раньше, наоборот, с ними ладили.

– Я была хорошенькая, но умела дать отпор.

– Как?

– Ну как, руками или ногами. (Улыбается.) Это я умела.

– Наверное, вас боялись.

– У нас были разные люди, и время было тяжелое – тогда искали космополитов. Меня на комсомольском собрании обвиняли: «Она не хочет танцювати с Ванею Марушко – от него, видите ли, деревней пахнет». А от него не деревней, а по́том несло. И я сказала, что не буду с ним танцевать. И всё. Было тяжёлое собрание, до трех часов ночи, и решение – исключить меня из комсомола и просить дирекцию исключить из института.

– Вот так сурово.

– Не исключили. В райкоме комсомола попросили: «Ваш комсомольский билет!» А я сказала, что в руки его не дам. Я его получила на фронте.

– Какой характер. Огонь! Мне кажется, вы не из тех, кто ждет у моря погоды.

– Нет.

– А вообще когда вы поняли, что бездействие губительно?

– В самом раннем возрасте. Мне всё доставалось трудно, всего надо было добиваться. И учиться на отлично, и дежурить по ночам в госпитале. И перебарывать страх и слабость, когда видела отрезанные руки и ноги в операционной. Меня вызывали в операционную, когда надо было определить группу крови. Я выходила оттуда, с трудом приводила себя в норму, чтобы не потерять сознание. Мама в детстве мне говорила: «Доченька, принеси холодной водички из-под крана». Кухня была темная, я в темноте шла, пускала воду, набирала маме воды, приносила. Меня мама так обучала, чтобы я ничего не боялась.

– Всегда удавалось преодолевать слабость и страх?

– Да, я преодолевала себя… В Донецке стоял наш госпиталь. Черный, обугленный город, шурфы шахт были заполнены трупами. Оставшиеся раненые, какие-то немцы. И я шла, чтобы два часа поспать в постели, – можете себе представить, ночная дорога без единого фонаря, абсолютная темнота. У меня в кармане шинели была заточенная металлическая расческа. Я преодолевала страх и шла…

– Элина Авраамовна, расскажите, как сегодня проходит ваш день?

– Замечательно. Я встаю достаточно рано. Иногда в восемь, иногда в девять, но никогда позже. У меня собачка, пекинес, ей уже 13 лет, она у меня любимая, и о ней надо заботиться. Обязательно немножко занимаюсь. Раньше занималась два часа, у меня было пятьдесят восемь упражнений…

– Потрясающе!

– С годами стала уменьшать нагрузку. Но что-то все равно делаю, есть тренажеры, занимаюсь на них. Теперь есть компьютер, и я узнаю все, что мне хочется знать. Радио, телевизор, Интернет – все у меня есть.

– Не сочтите за лесть, но я смотрю на вас и любуюсь вами. И многие, услышав, с кем я собираюсь встретиться, восклицали: я так люблю Быстрицкую!

– Это очень приятно, что меня любят.

– А вы ощущаете такое отношение зрителей?

– Конечно. Не так давно в Кремлевском дворце присуждали звание «Человек года» – тем, кто прошел войну и помогал людям. И я должна была вручать награду человеку, который спас несколько семей от фашистов. Я вышла на сцену – и весь зал встал. Все шесть тысяч человек. Я до того разволновалась, что не могла начать говорить… Я люблю свою профессию. Безумно люблю. А сейчас у меня случилось такое вдруг… Я стала нужна как исполнительница песен.

– Почему «вдруг»?

– Немного поздновато начинать. Я, правда, всегда пела, в институте у меня было колоратурное сопрано. Я его убивала сознательно: зачем это нужно драматической актрисе?.. Сейчас готовлюсь на выход, на концерте в нашем театре буду три песни исполнять. Хотите, приходите в зал, послушайте.

– Обязательно приду!.. Вы довольно долго возглавляли Федерацию художественной гимнастики. Актерская профессия наверняка страдала?

– Нет, этого не было.

– Но вы сыграли меньше ролей, чем могли бы. Это очевидно.

– Я меньше ролей играла только потому, что пришла в Малый театр, где были другие актрисы. Это сейчас у нас такая «бедность», а тогда было две-три яркие исполнительницы на каждую роль. Перегрузки, которые были в моей жизни, давали о себе знать. (Пауза.) Мы перебазировали госпиталь в Одессу – и я заболела. Меня положили на носилки и отнесли в подвал, чтобы я не мешала. А когда я пришла в себя, то услышала немецкую речь. Я решила, что я в плену. Руки не двигаются, ноги не двигаются, сильная усталость. А потом выяснилось, что в тот же подвал положили раненого немца…

– Элина Авраамовна, говорят, сцена лечит, на ней забываются недуги, проблемы. Вы испытывали на себе эту чудодейственную силу подмостков?

– Не знаю, что вам сказать. У меня было состояние, когда я не знала, как выйду на сцену, так больно было. Но мне сделали укол, и я работала. Был случай, когда я подвернула ногу на сцене и у меня порвалась связка, голеностоп. Это был спектакль «Волки и овцы», гастроли в Питере. Мне поливали ногу хлорэтилом, я доиграла до конца, а потом еще два спектакля. Я получила ожог четвертой степени, химический ожог, потом 11 месяцев мучений – и все же операция. Но я выдержала. Это боль, которую выдержать нельзя. Я выдержала.

– В кино вы играли казачку, а в театре вы все больше леди, герцогиня, баронесса…

– Мне нравится делать все разное. Я, кстати, казачий полковник. Вы знаете об этом?

– Нет. Вас наградили этим званием?

– Да, я получила грамоту от главного атамана центрального казачьего войска.

– Это звание вам очень подходит!

– Еще как! На большой казачий сход я надела мундир, у меня пять крестов казачьих.

– Вы, наверное, единственная женщина-полковник в казачьих войсках?

– Нет, я знаю женщину-генерала. Она еще и атаман одного из округов.

– Ну что ж, дорогая Элина Авраамовна, вам есть к чему стремиться!

– Галина Борисовна, мне давно хотелось узнать: почему кто-то произносит вашу фамилию «Во́лчек», а кто-то «Волчо́к»?

– Расскажу. Сначала это был мой собственный идиотизм, а потом уже моих друзей из молодости. Окончив школу, я поступила в Школу-студию МХАТ. Больше всего я тогда боялась, что станут говорить, будто меня взяли, потому что папа известный оператор и режиссер. Тогда же было модно без конца обсуждать, у кого родители артисты. Мне хотелось всего этого избежать. И я сказала себе: «Раз папа Во́лчек, то я буду Волчок!» Со мной учился Игорь Кваша, преподавал на курсе Олег Ефремов, они, собственно, и подхватили, стали называть меня Волчо́к.

– «Волчо́к» – в этом есть что-то зловещее.

– Про это я даже не думала. Мне просто не хотелось, чтобы меня с папой ассоциировали. Сейчас меня так Сережа Гармаш называет, а из-за него еще полтеатра. Не буду же я всех затыкать, я только говорю: «Ребята, не будьте безграмотными. Если я была идиоткой, то вам-то надо себя в руки взять!» (Улыбается.)

– Скоро премьера вашего спектакля «Игра в джин». Не было страшно после семилетнего перерыва снова садиться в режиссерское кресло?

– Предыдущей моей постановкой был «Заяц. Love Story». Конечно, страшно. Но, наверное, самое главное – это чувство долга. Это то, что заставляет меня, несмотря на болезни, плохое настроение, двигать и дальше эту повозку и не останавливаться.

– Вы впускаете в театр свежий воздух, молодые режиссеры ставят спектакль за спектаклем. У вас нет ощущения, что кто-то из новичков вас, скажем так, подсиживает?

– Я вообще никогда не думала об этом. Знаешь, Вадик, есть люди, которые любят на хвосте приносить всякие вести: а вот мы знаем, мы слышали, про вас говорят то-то, подсиживает такой-то… Я не хочу всю эту ерунду повторять. Самое страшное для меня, если на театр, когда мы уйдем, амбарный замок повесят. Надо иметь смену, так что пусть подсиживают. Комплексов по этому поводу у меня нет.

– Бывали моменты, когда «главрежство» казалось вам непосильной ношей?

– Бывали, и не раз. Но я ко всему стараюсь подходить ответственно. Если, скажем, меня спрашивают: бросали ли вы когда-нибудь курить? – я отвечаю, что попытаюсь это сделать только в тот момент, когда поверю, что действительно смогу бросить. Так что я не из тех, кто кидается заявлениями. Хотя однажды такое заявление все-таки написала – нервы не выдержали: это была обида по линии внутритеатральной, думала, что не смогу её пережить. Но видишь, не ушла.

– А когда вы почувствовали вкус к режиссуре? Почему-то я никогда вас об этом не спрашивал.

– Это, Вадик, не был рациональный момент, который позволил бы мне сразу все осознать до конца. Для меня все произошло почти случайно. Дело в том, что в первые годы «Современника» в конце сезона на худсовете обсуждали каждого актера на предмет его дальнейшего пребывания в театре. И вот группа «предупрежденных» о грядущем увольнении решила самостоятельно поставить спектакль «Пять вечеров» Александра Володина, чтобы доказать свою жизнеспособность. В то время я была беременна, не могла играть, и актеры попросили меня, сидя на стуле, подкидывать им идеи. Из этого моего «сидения» получился первый режиссерский опыт. Моя профессиональная гордость была удовлетворена тем, что никого из «предупрежденных» (а среди них был и Слава Любшин!) в тот год не отчислили. Более того, спектакль включили в репертуар, хотя тогда же «Пять вечеров» поставил сам Ефремов. Некоторое время так и играли поочередно два спектакля – поразительная творческая щедрость Олега Николаевича!

– Ефремов ведь поначалу не пускал в театр «чужую» режиссуру.

– На мой взгляд, это совершенно справедливо, – не было еще прочной школы, эстетика только вырабатывалась, рождался общий язык. После «Пяти вечеров» Ефремов уговорил меня поставить еще один спектакль – уже официально. Это были «Двое на качелях».

– Режиссура постепенно вытеснила из вашей жизни актерскую профессию. Жалеете об этом?

– В общем-то театр не баловал меня хорошими ролями – за всю жизнь сыграла только три стоящие роли: Грачиху в спектакле «Без креста», мисс Амелию в «Балладе о невеселом кабачке» и Марту в «Кто боится Вирджинии Вульф?». Мы все в «Современнике» были воспитаны на убеждении: актер должен играть только то, что нужно театру. Одинаково серьезно относились и к главным ролям, и к эпизодам. И все же расставалась я с актерской профессией мучительно. После того как поставила «Обыкновенную историю», за которую мы получили Государственную премию, меня решили перевести на режиссерскую ставку. Помню, как я тогда плакала, – мне казалось, что прощаюсь с актерской профессией навсегда. Слезы мои, как видишь, были оправданны… Позже я совершенно потеряла вкус к актерской работе. Режиссура настолько вытеснила из моей жизни первоначальную профессию, что у меня давно нет ни актерской мечты, ни каких-либо актерских притязаний… В театре я и днюю, и ночую, занимаюсь не своими делами: то ремонт, то переезд, то гастроли, то поиск спонсоров. Я же никого этим не обременяю, никого не прошу за меня куда-то сходить или что-то сделать, я все пытаюсь сделать сама.

– Далеко не каждая женщина выдержит такую нагрузку, и далеко не каждый мужчина выдержит рядом такую сильную женщину.

– Вот-вот. Я не знаю ни одного человека, которому было бы приятно, когда его называют «муж такой-то» или «жена такого-то». Само собой, появляются определенные комплексы. Я пыталась с этим бороться, когда жила с Марком (Марк Абелев, известный ученый, бывший муж Галины Волчек. – Прим.), с которым, как ты знаешь, у меня до сих пор замечательные отношения. Помню, из некоторых посольств вместо письма «госпоже такой-то с супругом» стали присылать персональные конверты. Это была большая победа.

– Как вы считаете, режиссерское кресло меняет сознание женщины?

– Мне это режиссерское кресло приносило столько тяжелых, неприятных моментов, что я потеряла все свое здоровье. Каждый раз после очередного стресса, связанного с ситуацией в театре, я понимаю, даже чувствую, как уходит значительная часть оставшегося здоровья. К сожалению, в любом театре есть и должны быть обиженные люди, потому что не все равны талантом.

– Эти обиженные когда-нибудь выступали против вас?

– Нет, но пережила я многое. Даже мой любимейший Гафт, который тоже меня очень любит, много лет назад при молодых, когда Мишка Ефремов и еще кто-то был на сцене, сказал: «Да какой ты режиссер?» Если ему припомнить, он, конечно, скажет: «Галюня, ты что, этого не было!» Тогда я ему ничего не ответила и продолжала репетировать. Так что всякое бывало.

– А сейчас бывает «всякое»?

– А как же? У меня болела душа, когда Марина Неёлова отказалась играть в спектакле «Враги. История любви». Был страшнейший стресс, я даже в больницу попала. А выйдя, встретилась с Катей Половцевой, молодым режиссером, попросила подыскать что-то для Неёловой. Я очень рада, что у неё получилась «Осенняя соната».

– Благородный жест главного режиссера, который умеет подняться над личными амбициями и обидами.

– Возможно. А вот когда я думала о Гафте, о новой роли для него, то вспомнила о пьесе «Игра в джин».

– Кстати, я в школьные годы смотрел «Игру в джин» в Малом театре. Спектакль привезли американцы.

– А как ты думаешь, почему они его привезли?

– Неужели с вашей подачи?

– Конечно. Когда я была в Америке в конце 70-х, решила две недели смотреть в Нью-Йорке только театральные постановки. Короче, я посмотрела там всё, Вадик. Всё, что ты сейчас видишь, всё, что сейчас называют словами «фишки», «креатив», всего этого я насмотрелась на Бродвее в 1978 году. Там было что-то интересное, разумеется, но в массе своей всё это было не гуд. А потом я попала на постановку The Gin Game с оскароносной Джессикой Тэнди и Хьюмом Кронином. Тогда я сказала себе: «Если бы Станиславский открыл сейчас глаза и увидел то, что видела я на этом Бродвее, он бы сам закрыл крышку своего гроба. Но если бы увидел «Игру в джин», то, безусловно, понял бы, что театр есть!» Джессика и Хьюм стали моими большими друзьями – изумительные люди, они ко мне потом приезжали в гости. Они-то и дали мне эту пьесу и сказали: «Делай с ней что хочешь».

– Грандиозно!

– И вот, видишь, я вернулась к этой пьесе. Я думала о Гафте в главной роли, и тут он мне звонит и говорит: мол, мне Ахеджакова принесла одну пьесу, которую ей предлагают сыграть где-то там. Я спросила какую. Когда он мне ответил, я расхохоталась. «Игра в джин»! Тогда я приняла решение как можно быстрее её поставить.

– Интересно, поведение режиссера-женщины как-то отличается от поведения ваших коллег-мужчин?

– Я могу работать терпением, могу долго и ласково объяснять необходимость того или другого шага. Мужчина этого не сделает. Недавно была у меня ситуация: артист, которого я люблю, талантливый, хотел уйти из театра и пришел ко мне на разговор. Это была его личная драма, связанная с тем, что его вторая половина тогда еще оставалась тут, а они развелись.

– И вы по-женски почувствовали эту драму.

– Я это поняла сразу. Я говорю: «Сейчас я расскажу тебе абсолютную правду о себе». И я ему рассказала про свой развод с Женей Евстигнеевым. Я даже прослезилась, и он это видел. Я всё рассказала: и как Женя ушел от меня, когда нашему сыну Денису было два года. И как я металась из Саратова в Москву – это случилось в Саратове на гастролях. И как потом я работала в театре с Лилей Журкиной, к которой Женя ушел, и она вела себя не очень тактично, мягко говоря… И потом я сказала: «Я тебя не отпускаю. Ты будешь, ты можешь, ты должен». И он ответил: «Спасибо, моя мама будет рада».

– Какая щемящая история… Галина Борисовна, мы с вами знакомы давно. Я знаю, что вам никогда не бывает скучно и одиноко.

– Да. Я, слава богу, не депрессивный человек по натуре. Не скажу, что я такой солнечный и розовый оптимист, но если брать два этих понятия – «пессимист» и «оптимист», то я скорее оптимист. Я верю в то, что Господь всё сделает так, как надо. Конечно, бывают моменты, когда я расстраиваюсь. Но в последние годы заплакать для меня – дело очень тяжелое.

– А какое время вы можете назвать самым счастливым?

– (Задумывается.) Если подходить к себе с разбором режиссерским, то я очень интересный типаж. Я благодарна и судьбе, и Богу, и людям. А в целом я не умею фиксировать моменты удачи, счастья. За свою длинную жизнь могу назвать скорее счастливые секунды, дни. Это, конечно, родильный дом номер такой-то, когда сказали, что сейчас мне принесут моего сына. Я ненормальная мать, я это признаю. Я очень люблю маленьких детей, так что сына своего я залюбила.

– Извините, разве у вас было на это время?

– Ну ты же понимаешь, что бо́льшую часть времени наши маленькие дети проводят за кулисами театра… Возвращаясь к счастливым моментам, о которых ты спрашивал: кроме рождения Дениса, это утро в Америке после премьеры спектакля по пьесе Рощина «Эшелон». Я ставила в «Аллей», крупнейшем театре Хьюстона, из Нью-Йорка специально приехали критики, вся театральная общественность. Я была первым советским режиссером, приглашенным туда на постановку. Был триумф. Как это часто пишут в пошлых книгах: «Она проснулась утром и почувствовала себя счастливой».

– Галина Борисовна, насколько замкнуто вы сегодня живете? Бывает желание с кем-то поговорить по телефону просто так, не по делу?

– Нет. У меня на это уже сил не остается. Я уже такая вымученная прихожу из театра, что болтать по телефону нет никакой потребности. Большие тусовки, где, знаешь, по триста-четыреста человек, приемы… Устаю. Для меня самая прелесть, когда собираются максимум человек восемь, когда можно сесть за стол и слышать друг друга, что-то рассказывать. Я горжусь тем, что у меня со многими друзьями Дениса теплые отношения. Я просто обожаю Володю Машкова. Был такой анекдотический случай. Я не смотрела «Ликвидацию» и в какой-то из выходных дней заперлась и сказала, что посмотрю все 14 серий. Закончила в половине первого ночи. И (это только я могу, конечно), не посмотрев на часы, не сообразив, что Машков в Америке, что огромная разница во времени, кинулась ему звонить. Я была под таким впечатлением невероятным. Потом Володя мне сказал: «Я чуть со стула не упал, когда ваш голос услышал». Так что у меня со многими ребятами хорошие отношения. Я уж не говорю про Антона Табакова. Ты прекрасно знаешь, как я к вам с Игорем отношусь.

– Знаю, Галина Борисовна, и очень это ценю. Одно меня печалит: сколько вас помню, вы всегда с сигаретой. Что же это такое?!

– Это единственное, что меня расслабляет, я ведь человек непьющий. Я физически плохо переношу алкоголь – у меня от него голова начинает болеть.

– А как же шумные актерские компании в молодости?

– Что ты! Я у Олега Ефремова вырывала стакан и в какой-нибудь рядом стоящий кактус все выливала.

– Признайтесь, когда вы начали курить?

– Расскажу тебе историю. Мы с Наташей Ромм, дочерью знаменитого режиссера Михаила Ромма, не просто дружили, а были как сестры: наши отцы работали вместе. И мы каждый день встречались то у нас, то у них – жили в соседних подъездах. Эталоном красоты, величественности, женского обаяния для нас, 12-13-летних, была актриса Елена Кузьмина, жена Ромма. Этот образ полулежащей всегда Кузьминой: одна рука поддерживает голову, а другая держит сигарету… Мы завороженно смотрели на нее, а потом решили подойти к зеркалу и примерить на себя этот образ, посмотреть, как он соединится с нами. И тогда я единственный раз увидела, как папа плакал: он увидел меня с сигаретой, а я не заметила, что он вошел.

– Но вас, увы, это не остановило.

– Нет, конечно. Он страдал от моего курения, но он не мог меня ежедневно воспитывать – снимал кино. Папа был для меня идеалом. Он был просто исключительным человеком, скромнейшим при этом – на грани медицинской проблемы была его скромность. Если его куда-то выбирали, в президиум, он там прятался, его нельзя было найти даже с биноклем. У папы было пять лауреатских премий, он снимал как оператор все фильмы Ромма.

– Вы с такой нежностью говорите об отце. А с мамой какие у вас были отношения?

– В 13 лет меня посадили на крутящийся стул от пианино, и мама сказала: «Галя, мы расходимся с твоим отцом». Мне было стыдно. То, что они расстанутся, я знала уже давно. Я чувствовала все и понимала, что они оба живут своей жизнью. И мама говорит: «Ты должна выбрать, с кем ты будешь жить». Мама у меня была авторитарной. Я сразу сказала: «С папой».

– Почему? Вы так остро чувствовали недостаток материнского тепла?

– Чувствовала, конечно. Но это вызывало у меня не страдание, а протест. Мама жила тремя этажами ниже, в этом же подъезде. Конечно, я к ней ходила. Она была жестким человеком, она не проводила меня в школу, когда я в первый класс пошла. Не поехала со мной в эвакуацию: отправила меня, шестилетнюю девочку, с няней, а сама осталась в Москве, хотя не работала.

– Понятно, эта боль жила в вас.

– Да, но в сторону того, что так не может быть, так не должно быть. У меня была няня, которую я просто обожала. И в итоге, конечно, она во многом мне заменила мать. Отец не занимался мной, не покупал мне платья. Только когда я получила аттестат, он сшил мне костюм у Затирки – был такой портной, который шил всем киношникам. Он сшил мне мужской абсолютно костюм, только с юбкой. Я выглядела как депутат Верховного Совета из далекой глубинки. В Школу-студию МХАТ так поступала. А при этом абсолютно детское личико, и фигура такая же, как сейчас.

– Я слушаю вас, дорогая Галина Борисовна, и точно знаю, что вы никогда не станете ретроперсонажем. Никогда.

– Слава богу. Я бы этого не хотела. Когда меня где-то встречают и говорят: «Вы легенда», я говорю: ой, не надо, я вас умоляю, никакая я не легенда, я же сейчас перед вами. Расскажу тебе одну смешную историю, только это не для интервью. У меня был творческий вечер в Питере, в Филармонии. Меня доводила боль в спине, поэтому я в основном сидела. Когда всё закончилось – меня там очень хорошо принимали, и «браво» кричали, и цветы несли, – я хотела быстрее дойти до стула, сесть и покурить. Я дошла, плюхнулась на стул, и вдруг толпа ринулась за автографами: подпишите, давайте сфоткаемся. В основном молодые, но и пожилых было много. И подходит женщина, рыжая, с ярко накрашенными губами, не знаю, сколько ей лет, но уже не очень молодая. Прорывается через толпу и орет: «Это мой кумир! Это мой кумир!» Я такие пафосные и громкие слова не переношу. Она падает передо мной на колено, а у меня только одна мысль: как она поднимется сама или как мне ее поднять? Собралась толпа, а она продолжает: «У многих кумир (Вадик, не упади!) – это Анджелина Джоли, а у меня – Волчек!» (Улыбается.)

– Этот рассказ я напечатаю обязательно! Отличный финал для нашей беседы.

– Олег Павлович, ваш новый спектакль – «Юбилей ювелира». Название звучит символично. Мастер, ювелир, филигранно владеющий ремеслом, – это всё вы.

– Что тебе сказать? Пьеса ладно скроенная, крепко сшитая, коммерческая, перевод с английского. Но, видимо, чего-то там угадывается, потому что одни зрители плачут, а другие смеются. Я никаких секретов тебе не открою, но когда я заступал в Художественный театр, посещаемость зрительного зала была сорок два процента. А через полтора года пошел рост.

– Да-да, я это помню.

– Два раза в месяц у нас предварительные продажи билетов. Я приезжаю минут за десять до открытия кассы и вижу, как выстраивается эта очередь-кишка до Большой Дмитровки, которая раньше называлась Пушкинской. Понимаешь, у меня психология капиталиста. В четырнадцать лет я научился деньги зарабатывать. Тогда издавались журналы «Красноармеец» и «Советский воин», а к ним книжные приложения – литература, которую не печатали в военные годы. Мериме, Герберт Уэллс, Джекобс… Я сразу покупал пятьдесят книжек, а потом перепродавал.

– Втридорога?

– Не то слово! Заначка всегда была. А снявшись в двадцать лет в первом фильме в главной роли («Саша вступает в жизнь». – Прим.), я заработал на машину – шестнадцать с половиной тысяч рублей «Победа» стоила. Не могу сказать, что она мне таким уж тяжким трудом далась.

– «Победа» для победителя! Красиво. Давайте вернемся к сегодняшнему дню. Вы выстроили в МХТ репертуар на все вкусы, в зале всегда много молодежи. Вы прозорливый менеджер, Олег Павлович!

– Смотри. Вовка Машков поставил спектакль, который, по сути, перевернул сознание зрителей…

– Вы про «№ 13».

– Конечно. Сколько лет играли на аншлагах, а потом ко мне пришли Женька Миронов и Авангард Леонтьев и сказали: «Мы старые, больше играть не можем». Ладно. И вот родился «№ 13D». Это новый шлягер, и я боюсь, что он еще лет двадцать будет идти. Твой братец Игорь до этого спектакля был знаменитым шоуменом, а оказалось, что он Артист. У него и раньше были глаза любящего это занятие человека, но такой реализации не случалось. А тут раз, и всё произошло.

– Мне очень приятно это слышать от вас, Олег Павлович.

– Это правда.

– В свое время вы поверили в режиссерский дар совсем молодого Володи Машкова и сегодня продолжаете открывать новые имена.

– Несколько лет назад министр культуры Москвы, теперь уже бывший, обновил руководство ряда московских театров. И оказалось, что почти все новые руководители вышли из «подвала» (Театр Олега Табакова. – Прим.). Мои выкормыши пустились в самостоятельную жизнь, вроде бы всех у меня отобрали, раскулачили, а появились еще двое, один моложе другого. Сашка Молочников окончил ГИТИС три года назад.

Сначала сыграл кролика в сказке, а потом по написанной им же самим пьесе поставил спектакль о Первой мировой войне – «19.14». А потом пришел совсем молодой Иван Орлов.

– Я знаю Ивана. У него отличная постановка «Машеньки» по Набокову в Театре Моссовета.

– Мы с ним поговорили. У Ивана нет ничего более интересного в жизни, чем профессия. Я ведь так же начинал. «У вас есть чуйка», – сказал мне Иван. Наверное, чуйка есть.

– Конечно, Табаков – это всегда гарантия успеха. Но, согласитесь, бывают исключения. Мало кто знает, что к вашему предыдущему юбилею готовился спектакль «Уход» по пьесе Вацлава Гавела. Мне сказочно повезло: режиссер Константин Богомолов пригласил меня на роль журналиста, и четыре месяца я репетировал в партнерстве с самим Олегом Табаковым! Я видел, сколько вы тратили душевных сил. Спектакль не состоялся – по независящим от вас причинам. Это был сильный удар по самолюбию?

– Нет. Жизнь-то интереснее, чем наши представления о ней. Перелистнули страницу – и дальше. Меня довольно рано вознесли, уже в первый сезон работы в «Современнике». Нас позвал Олег Николаевич Ефремов, мы встали в рост и пошли за ним, в атаку. Есть такие лестницы внутреннего устройства дома. За первый год я промахнул не один, а сразу три пролета.

– Это профессиональное рвение или только талант?

– Я так тебе скажу. У меня случился инфаркт в 1964 году, спустя девять лет после окончания Школы-студии МХАТ. За эти девять лет я сыграл сорок пять ролей в кино, сейчас актеры за двадцать лет столько не делают.

– Но вы же могли фильтровать предложения, не бросаться во все тяжкие.

– Бывало и отказывался. Но раз ты нужен, значит, выбрал правильную профессию. Я проваливался три раза за свою жизнь.

– Интересно, в таких случаях вам указывали на провал или срабатывала самооценка?

– Конечно, самооценка. Всё остальное не имеет особого значения.

– Уточню: не имеет значения, если это актер вашего уровня… Скажите, Олег Павлович, когда росли ваши старшие дети, у вас хватало времени на их воспитание?

– Нет, но я их любил.

– И этого достаточно?

– Достаточно. Если ты любишь своих детей, то автоматически время от времени что-то корректируешь в их жизни или просто напоминаешь о своей любви. А по дарованиям, которые генетика вкладывала… Дочка моя первая, Саша, в «Маленькой Вере» играла, помнишь?

– Конечно. Она здорово сыграла там острохарактерную роль. Павел, из младшего поколения Табаковых, тоже успешно дебютировал в кино, в картине «Звезда».

– По поводу Паши я могу тебе сказать, что он джентльмен, уже привык самостоятельно деньги зарабатывать. Он способный человек.

– Вы относитесь к нему с понятным отцовским умилением.

– Никакого умиления. Тебе, может, стоит заглянуть в мою гримерную. У меня там висит фотография деда моего, прадеда Пашки, Андрея Францевича Пионтковского. Бо-о-ольшое имение у него было! Значительная часть потребностей в зерне императорской армии в Русско-японской войне удовлетворялась из его имения в Одесской губернии.

– Какая связь с Пашей?

– Он ведь такой маленький лорд Фаунтлерой, Пашка. В каком-то смысле избранный.

– Так, наверное, многие о своих детях думают.

– Нет. У него, как и у старшего, Антошки, есть чувство собственного достоинства. А насчет характера… Я, наверное, легче, что ли. Прихожу на репетицию пьесы, неважно какой, и уже сразу знаю, как всё будет. Когда мне кто-то говорит: «Как я мучаюсь, как этот актер мучается, ищет чего-то» – я думаю: зачем тогда тебе заниматься актерской профессией?

– В «веселеньком занятии», как вы говорите о театре, пока еще не задействована ваша младшая дочь Маша. Хотя я помню, как она проходила кастинг на роль вашей внучки в несостоявшемся спектакле «Уход».

– Понимаешь, Вадик, я теперь думаю, есть какой-то смысл в том, что Маша и Павел поздние дети. Наверное, генетическая информация им передается в большем объеме. Маше скоро будет десять. Лет пять назад мы снимали дачу на Рублевке. Я приезжал после съемки, брал Машку, тискал и через тридцать-сорок минут мог еще одну смену отстоять. Однажды подхожу к дому, она возле крыльца стоит, внимательно смотрит. Потом говорит: «Папа, жук помер, надо хоронить». Скажи мне, как человек в пять лет такое может ляпнуть? Или недавно Марина спрашивает дочку: «Ну что, Маш, пойдешь по Красной площади?» – «Зачем, мама? Лучше по красной дорожке идти».

– Всё ясно, в семье Табаковых растет еще одна незаурядная личность! Олег Павлович, вы уже давно женаты на Марине Зудиной. Благодаря ей как-то изменились?

– Нет. Я люблю ее, люблю по-прежнему. Вообще, до Марины у меня был один регламент смены караула, наличия личного состава и так далее, а потом появилась эта толстощекая девочка на тридцать лет моложе… Она верный человек. Это для меня важно.

– А вы с Мариной устраиваете домашние праздники, принимаете гостей?

– Чаще всего это бывает в имении моего сына-ресторатора Антона.

– Очень удобно, когда есть такой сын.

– Конечно. На реке Истре он построил замечательный дом, который может построить состоятельный человек. Такая дворянская русская усадьба. Река через двести метров от дома. Летом мы там часто бываем. Приезжают мои внучки – девчонки Антошки, и моя Мария там верховодит. У Антошки жена Анжела, хорошая девочка. Она на него так смотрит, что я спокоен за сына.

– Вы и в Художественном театре создали атмосферу большой семьи. Например, актеры очень ждут знаменитые мхатовские капустники на старый Новый год, которые благодаря вам стали традицией. И окончание сезона в театре всегда отмечается очень весело.

– Этого всего мне раньше недоставало. Хорошо в «Современнике» было первые шесть лет, всем хотелось быть вместе. Мы открылись в 57-м, а в 62-м уже трещины были. И я какую-то критику серьезную предъявлял Олегу Николаевичу, а он не мог поверить: «Как же так, Лёлик видит чего-то, что я пробахиваю». Я был младшим, меня за водкой посылали… У нас с Ефремовым были сложные взаимоотношения. Мы любили друг друга и иногда все-таки не переносили друг друга.

– Пронзительные воспоминания.

– Вот ты говоришь про театр-семью… Помню, мы с Женей Евстигнеевым жили в пристройке номер семь. И все в этой общаге собирались. Там была тетя Катя, старшая, мы платили ей по рублю за один предмет – она мыла за нами, стирала. Рубль – один носок, рубль – трусы, рубль – рубашка… По тем временам это были деньги. И всё это, по сути, было подтверждением слов: чего не сделаешь один – сделаем вместе. Сейчас у нас в театре такая атмосфера. Артисты хотят быть здесь, во всех углах репетируют. Это всё называется «в какой театр мы верим».

– Вы, Олег Павлович, конечно, романтик.

– Наверное. Это всё оттуда: «откупорить шампанского бутылку и перечесть «Женитьбу Фигаро». Вот Мишка Куснирович получает радость от того, что он кому-то помогает. Радость! Не прикидывается, не конъюнктуру блюдет. Он в каком-то смысле мой младший брат. И наверное, он мечтал быть актером. Для меня встречи с ним на вечерах, которые он устраивает, всегда отдых. Хотя по большому счету отдыхать я не люблю.

– Зато, я знаю, у вас есть неукоснительное правило – обязательно днем поспать.

– А как же!

– Быстро засыпаете?

– Да.

– Значит, с нервной системой всё в порядке.

– Абсолюман!

– Не перестаю удивляться, как вашей душевной щедрости хватает на огромную армию людей! Теперь вот и колледж Табакова живет, дышит, развивается.

– Почему родилась школа? Это же бред: иметь два театра и еще школу открывать, это же патология. Но я не мучаюсь, я радуюсь, потому что главное, что заботит меня, – завтрашний день, то, что будет после меня.

– Людмила Марковна, меня поражает скорость, с которой вы живете. Несколько дней назад вы были у нас с Игорем в радиоэфире, потом на дне рождения Эльдара Рязанова, затем промотур вашего нового фильма «Пестрые сумерки», сегодня мы делаем интервью, потом вы снова уезжаете… Вы хотя бы иногда жмете на тормоз? Как правило, с годами темп жизни снижается.

– Да у меня как-то вся жизнь так – то густо, то пусто. Сейчас густой период, но это не значит, что он и завтра будет таким же… Я долго не снималась, а потом начала делать по три-четыре картины в год. Говорила папе: «Папа, не могу, на части разрывают». А он мне: «Дочурка, хай лучше рвуть». Вот когда «рвуть», я и держусь. Выхода нет, Вадим. Нет выхода. А вдруг завтра тишина?

– Но что все-таки вами движет?

– Желания кому-то что-то доказывать нет давно. Начиная с первой картины, с 20 лет, я странным образом будоражу воображение публики. Помню, как после «Карнавальной ночи» мне прислали письмо из комитета комсомола: «Вы там танцуете и у вас колено видно! Как можно?!» Это было целое событие: колено! Или челка – как признак вульгарности. Я из-за этого долгое время ходила с открытым лбом и платья носила узкие, чтобы не развевались, чтобы «без колена».

– Многие, в том числе и я, увидев вас недавно в шоу «Марковна. Перезагрузка», были шокированы. Вашими откровенными нарядами, номерами…

– Бо́льшая часть жизни прошла в закрытой стране, и я, боясь публики, угождала ей, её интересам. А внутри мне что-то подсказывало: слушай только себя. А как слушать себя – не знала. «Ах, – вдруг начали меня порицать, – что в ней такого? Ничего. Талия и голосок…» Все ждали от меня веселья, анекдотов и улыбок, улыбок, улыбок…

– А когда появились ваши знаменитые страусиные перья?

– А-а… Перья появились в 70-е, и, кажется, я была первой, кто их надел. Весь «Ленфильм» собирал перья для моей юбки в «Небесных ласточках».

– Но вам самой такой экстравагантный образ нравится?

– Вот видите, когда я была в подходящем для экстравагантности образе, страна была – «коммунизм плюс электрификация всей страны». Нельзя было ничего. А сегодня можно! Но все равно, обязательно найдется тот, кто скажет, что Гурченко опять что-то не то надела. «Мы в шоке!» Когда мне предлагают прозрачный костюм, я не должна отказываться его надеть. Это же красиво. И вообще, почему я должна в это время заглядывать в паспорт? А когда я слышу осуждающие оханья и аханья, я говорю: давайте не охать и ахать, а заниматься собой. Посмотрите на себя в зеркало: хотите похудеть и быть в форме, прекрасно – тогда побольше мучного и поменьше движений. (Иронично улыбается.)

– Для вас понятия возраста вообще не существует?

– В 76-м году, когда я снималась в фильме «Мама», мне было 40 лет. Хороший возраст. После перелома – я здорово упала на катке – ногу собирали по кусочкам. 19 осколков. Их счищали, и одна нога с тех пор почти на полтора сантиметра короче другой. К вечеру тяжело. Но тогда вопрос стоял по-другому: или так, или без ноги. Ниже колена ее бы отрезали. И кому рассказать, не поверят, что я звонила из больницы Зиновию Гердту и спрашивала, можно ли после операции устроиться к нему в театр кукол.

– Вы собирались работать в театре кукол?!

– А как выходить на сцену? Никому не пожелаю такой участи, когда актриса в одну минуту теряет всё. Теряет возможность быть в профессии. Я себя готовила… Нет, не к самоубийству… Но была на грани. И это после того, как я всегда легко бегала, танцевала – не задыхалась, от папы унаследовала легкость в руках и ногах. Папа до 70 лет мог обе ноги за шею закинуть.

– Что помогло в этой ситуации? Как выбрались?

– Нужно было решиться на операцию. Результат был непредсказуемым: срастется, не срастется… Тогда операции такой сложности у нас почти не проводили, я была в числе первых. На Западе делали, но лететь в Париж я отказалась. Ехать так далеко – нет, лучше дома. Мы снимали фильм «Мама» по сказке про волка и семерых козлят, производства СССР – Франции – Румынии. И когда через две недели после операции, с гипсом и со всеми штырями и титановыми пластинками, я начала учить текст песни на трех языках: английском, русском и румынском… Это был кошмар. А через три с половиной месяца меня повезли в Румынию, на каталочке. На общих планах за меня прыгала девушка-дублер – за рогами было непонятно, что это не я. А на крупных планах работала сама. Козлята прикрывали мою ногу.

– После такой операции вы сразу начали работать как ни в чем не бывало! Все-таки вы уникальная женщина.

– Парадоксально, но именно тогда у меня был завал работы. Все режиссеры, которые раньше не замечали меня, вдруг встрепенулись: «Я не мыслю картины без вашего участия, дорогая!» Я говорила: «Я не могу ходить!» – «Ходить не надо, будете только садиться и вставать». Я часто думала о том времени – наверное, я тогда уже научилась лукавить и научилась сгонять на дно души обиды и равнодушие. И вот удивительно, лучшие свои роли я сыграла именно в тот период. Я была в отеках от уколов, у меня все болело… Кто знает, что такое винтовой многооскольчатый перелом, когда пятка вдруг впереди, а сама ступня где-то болтается сзади, – тот поймет.

– Честно говоря, не могу представить, что вы почувствовали, когда узнали, что одна нога всю жизнь будет короче другой…

– Это не так заметно, я ведь все время на каблуках. Без них я падаю назад.

– И дома на каблуках?

– Даже домашняя обувь с каблучком. Да я уже привыкла, но надо чаще лежать, чтобы нога не болела. После операции я поняла выражение «Ноги подкашиваются».

– Людмила Марковна, скажите, откуда все-таки такой запас прочности – и душевной, и физической?

– А как иначе? Я должна что-то делать все время. И папа был такой же. Все время шел вперед в своих фантазиях, которые, представьте, почти всегда сбывались.

– Вы не раз говорили, что отец был для вас идеалом, и в мужчинах вы всегда искали нечто похожее.

– Это теперь я начинаю понимать – наверное, мне хотелось говорить о мужчинах: «О, похож. Почти как папа».

– А в Сергее, муже, есть черты вашего отца?

– Сережа, как и папа, никогда не мог, как бы это сказать… мириться со злом. Однажды папа попал в больницу с сердечным приступом. Полез в драку, заступившись за какого-то незнакомца. Спрашивается, зачем полез? Но ему нужно было защитить человека. И Сережа меня всегда защищает. От тех, кто может подойти внаглую, задать хамский вопрос, сфотографировать исподтишка.

– Людмила Марковна, с людьми творческих профессий у вас личные отношения не очень складывались. Сергей не из мира богемы. Как ему удалось укротить вас? Он не музыкант, не певец, не актер, не сценарист…

– Он хорошо разбирается в музыке. В свое время окончил музыкальную школу, а главное, чувствует, что мне нужно делать и чего избегать. И почти всегда прав. Да нет, даже без «почти».

– В общем, ему в вас все нравится.

– Мне так кажется.

– И все-таки хоть иногда он вас критикует?

– Если делаю не то, умеет найти нужные слова. У нас отношения вполне добрые.

– Встреча с Сергеем как-то скорректировала ваше восприятие жизни?

– Я стала потише… Научилась ставить себя на паузу.

– Значит, становитесь кроткой.

– Не то чтобы кроткой… Просто стараюсь не «вспрыгивать» по пустякам.

– Людмила Марковна, меня поразили слова, которые вы сказали в нашем с Игорем эфире на радио: только две актрисы были на экране настоящими женщинами – Мэрилин Монро и Валентина Серова. А как же, извините, вы сама?

– Хороший вопрос. На экране женщину нельзя сыграть. Мэрилин Монро и Серова – как стихия, они летят, это что-то природное. Нужна рядом большая сила, сильное плечо, чтобы они не вырвались, не улетели. Но я никогда не могла играть такие голубые роли. Мое полупролетарское происхождение и характер вылезали из всех швов моих платьев.

– Я видел вас на сцене, в Театре сатиры, в спектакле по Эдварду Радзинскому. Вы грандиозная театральная актриса, но при этом у меня ощущение, что вы сделали все, чтобы театра в вашей жизни не было. Три года в «Современнике», потом огромная пауза, лет в 25, а потом всего пять-шесть антреприз. Почему так?

– В театре роль можно ждать годами. Знаете, так недолго и состариться.

– Но может, вы просто не прижились в театре?

– Нет, не прижилась. У меня не было своего места, все места были разобраны. А быть между небом и землей… И я ушла из «Современника» по собственному желанию.

– Неужели Олег Ефремов легко вас отпустил?

– Не с первого раза. Что-то его сдерживало. Прошли годы. Как-то 9 мая деятелей искусств пригласили на встречу в Кремль. Образовалась случайная пауза, все встали, а Ефремов остался сидеть – он был не совсем здоров. Мягко подозвал меня к себе, и я с трепетом и даже с испугом, забыв о всех своих званиях и регалиях, робко подошла к нему. И он произнес фразу, которую я никогда не забуду: «Знаешь, ты одна из самых трагических моих ошибок в жизни». У меня все внутри оборвалось. Я мгновенно перенеслась в то время, ведь со мной в театре тогда вообще не считались. Не знаю, что думали обо мне. Как хорошо, что я вырвалась!

– А мне кажется, театры должны были в очередь выстраиваться, чтобы заполучить вас в свою труппу.

– Я люблю крупный план, свет, мизансцены. Я киноактриса. А театр, когда надо говорить шепотом, а приходится кричать, чтобы в зале все услышали: «Я люблю тебя, милый!»… Да научилась я этому. Но каждый раз, снимаясь в кино, я счастлива, потому что для меня это Жизнь.

– Одна известная актриса заметила: «Лучше я буду сидеть дома и читать книжку, чем играть мам и бабушек». Вы с ней согласны?

– У нас нет ролей для возрастных актеров, у которых, кстати, можно было бы многому научиться. Мало кто оставался звездой до старости. На Западе, например, Бетт Дэвис снималась до самой смерти. А как иначе? Актер – это навсегда, если ты актер. В хорошем сценарии и в маме, и в бабушке можно сыскать такой гротеск, трагифарс.

– А кто для вас самой мог бы написать сценарий? Или вы этим не озадачиваетесь?

– Сейчас, к сожалению, все решают деньги.

– Людмила Марковна, вы как-то сказали Игорю фразу, которая ему очень понравилась, и мне, кстати, тоже: «Человек без чувства юмора – калека». Когда вы это поняли?

– В моей жизни юмор всегда был рядом. Своеобразный папин юмор окружал меня с детства – мы с мамой хохотали с утра до вечера. Он такое придумывал… У нас в семье вообще была особенная атмосфера, ничего не скрывалось, даже папины увлечения, восторженность, которую он испытывал по отношению к женщинам. Папа мог потихоньку прижать, обнять кого-то: «якая приятная женчина!» А я все видела, но папу никогда не выдавала, а то бы мама все неправильно поняла. Но кровать тряслась с утра до вечера, такая была страшная любовь… Он мне говорил: «Пойди, дочурка, поиграй у пясочек…» И я шла во двор и играла «в пясочек».

– А насколько чувство юмора помогало и помогает вам в жизни?

– Безусловно, помогало. «Если, дочурка, плюнут у спину, значить, идешь вперед». И я шла. Я как-то всегда опережала время – и в моде, и на экране. Это самая большая тайна в жизни – быть современным. Иногда встречаешься с человеком через 20 лет и понимаешь, что он задает одни и те же вопросы. Когда и где происходит эта остановка? Или вдруг талантливый в прошлом режиссер выпускает очередную картину, и думаешь: «Да не может быть, нет, это не он».

– А что вам помогает оставаться на плаву и не терять связь со временем?

– Это невозможно объяснить. Я как-то слышу время и четко понимаю, что мое, что не мое. И так было всегда. Я исчезала, когда «не мое». А потом опять что-то выбрасывало меня на свет – значит, снова «мое». Я точно знаю, например, что надену завтра. Готовых вещей, кстати, у меня почти нет.

– То есть вы все делаете на заказ?

– Да, многое придумываю, а иногда и шью сама. Летом я начала вышивать платье бисером. Уже отработано почти полтора килограмма бисера. Я представила себя в нем царицей. И оно получилось такое… современное, но при этом царское. Я просидела с ним почти все лето, но нужно еще дней 15, чтобы закончить.

– А вы уже знаете, где будете это платье «выгуливать»?

– Не знаю. Но это должно быть что-то эдакое, чтобы люди собрались понимающие и чтобы интересовались: где да откуда… А я им: «Да так, все сама. Вы знаете, все это очень просто».

– Хорошо, а в том, что касается правильного питания, вы доводите эту ситуацию, как многие, до абсурда?

– Перед интервью вот съела большую булку с маслом. Это моя любимая еда с детства. Если после обеда не выпью чаю с мягким хлебом с большим слоем масла, считайте, что не обедала.

– А как же холестерин?

– Понятия не имею. К тому же я выросла в голоде. В детстве прятала еду на черный день. Сегодня уже и не черный день, а страх там где-то глубоко сидит и иногда напоминает о себе.

– Знаю, что ваш любимый город Харьков. А появились другие любимые места на карте?

– Да. Я люблю Ленинград, то есть Петербург. Там прошла треть моей жизни, около 40 картин были сняты там. Еще Тбилиси, Киев, Рига, Одесса, Москва…

– Интересно, а почему Москва на последнем месте?

– Чтобы по-настоящему любить Москву, в ней надо родиться. Вот Шура Ширвиндт утром другу звонит: «Это говорит некто Ширвиндт». У меня этого «некто» в Москве нет. Тех, кто знал меня как Люську, дочь Марка Гавриловича и Елены Александровны, нет. А с актерами дружба вообще невозможна.

– Не поверю, что у вас никогда не было друзей-актеров.

– Конечно, были. Но как вдруг успех – цветы, аплодисменты, поклонники, – пиши пропало. У меня зависти к таланту не было никогда. Если я вижу интересную женщину, талантливого человека, думаю: как прекрасна жизнь, какие красивые люди есть…

– Вы восхищались Земфирой.

– Да, если бы песню «Мне приснилось небо Лондона» крутили с утра до вечера по радио… О, было бы замечательно! Эта песня для меня круче, чем Yesterday «Битлз». Она и наша, и не наша, родная и необычная…

– Людмила Марковна, кажется, с годами вы кажется становитесь все более сентиментальной.

– Я бы сказала, появляются поздние признаки мудрости, часто восторженной. Я чувствую, что живу, когда, например, иду на радио «Культура» и читаю в эфире свою книгу «Мое взрослое детство». Да даже то платье, которое нужно пораньше закончить, чтобы успеть поразить кого-то, – разве это не жизнь? Мозгами я понимаю, сколько мне лет. И прекрасно понимаю, что не это мое богатство. Так что, сложить крылья? Не сумею. Внутри меня винт, который не дает притормозить. Вот сразу я не могу повторить танец, который показывает балетмейстер, но ночью в своем воображении я репетирую его, танцую. А на следующий день танец уже и созрел. Голова – все в ней. А если она начинает подводить, – привет. Именно так протекает вся моя жизнь: танцы, музыка, одежда, разговоры с людьми, желание быть на виду или уходить в тень…

– То есть жизнь продолжается!

– Жизнь продолжается. В общих чертах.

– Сейчас час дня. Когда я зашел к вам в квартиру, вы сказали, что для вас это раннее утро, поскольку спать вы ложитесь в четыре утра. С чем это связано?

– У меня всю жизнь время передвинуто. И в университет я всегда ходила только к третьей лекции. Слава богу, не было никаких санкций. Даже Юрий Петрович Любимов, который к актерам относился строго и любил рано начинать репетиции, понял, что утром от меня проку нет, и разрешил приходить после двенадцати. Правда, позже, уже когда репетировали «Бориса Годунова». И вы понимаете, как «полюбили» меня после этого остальные актеры.

– Я предполагаю, что актеры «Таганки» и раньше вас очень «любили»: как же, актриса номер один!

– Нет, вы знаете, я не стала «актрисой номер один», там никто в первые годы не был «номер один», даже Высоцкий. На Таганке раньше вообще не было иерархии, но там было соревнование и, видимо, была зависть.

– А вы эту зависть чувствовали?

– Нет, не очень чувствовала, я потом это поняла, когда прочитала дневники Золотухина. Я вообще, откровенно говоря, умна только задним умом, у меня нет опыта будущего, у меня есть опыт прошлого. Я поняла, что, видимо, оттого, что я рано стала сниматься, раньше всех, мне завидовали. Высоцкий начал сниматься еще до 1968 года, но в каких-то «Стряпухах», а это вообще всерьез не принималось, даже наоборот. А у меня сразу – «Дневные звезды», «Щит и меч», то есть заметные картины. Но поскольку я всю жизнь была на обочине, то зависть не очень замечала. Пока однажды, это был уже 1980 год, на премьере «Бориса Годунова» меня не избила моя однокурсница по Щукинскому училищу прямо перед выходом на сцену.

– Как это – избила?!

– Она, видимо, считала, что талантлива не меньше, чем «эта Демидова», что «Демидову даже на первый курс приняли условно, ведь у нее была ужасная дикция. И вдруг ей дают главные роли, ее снимают, а меня нет, почему?» Эта актриса Таганки пришла на премьеру как зритель, потому что уже давно не играла никаких ролей. Она сидела в общей гримерной и пудрила нос, чтобы выйти в зал. Там было большое зеркало, я вышла из своей гримерной, чтобы посмотреться в него. И тут же она стоит рядом: «Ну, с премьерой тебя, фуфло, голый король». И так, вроде в шутку, меня хлопнула пониже спины, а потом вошла в раж и стала меня колотить. Я, надо вам сказать, превратилась в сучочек. И про себя думаю: «О! Мне это сегодня поможет! Добавит злости для роли Марины Мнишек». Но я не смогла играть и провалила премьеру. Я долго не могла от этого оправиться. Такие моменты для меня скорее были поводом разбираться в себе. Сейчас я понимаю, что она, в общем, действительно была талантливая, а судьба повернула ее в другую сторону. Она стала пить, стала ленива – дача, семья, муж… Мы все были талантливые, потому что других в Щукинское училище не берут. Каждому молодому актеру дается шанс, но не все его используют или используют не на сто процентов.

– Неужели вы ничего не ответили этой актрисе, никак не отреагировали?

– Ничего. И никому не пожаловалась, и Любимову не сказала. Но поскольку были свидетели, до Любимова это потом все-таки дошло.

– Не могу в связи с этим не вспомнить одну историю, которую вы мне рассказывали раньше. Незадолго до смерти Владимир Высоцкий репетировал с вами спектакль на двоих как режиссер. И актеры устроили вам бойкот, никто не захотел прийти посмотреть, что вы делаете.

– Вы знаете, это не был бойкот. Это просто равнодушие. Равнодушие к тому, что происходит у других, во-первых, а во-вторых, в Высоцкого как в режиссера не верили. Это сейчас все Высоцкому друзья и товарищи, он гений и так далее. Тогда к Высоцкому относились снисходительно, считали, что его слава такая… Ну, Марина Влади, ну, песни полублатные, ну, компании вот эти светские… Мы были на гастролях в Париже в 1977 году. В театр Трокадеро, где мы играли, нас возили на автобусах. И вот, я помню, все уже сидят, входит Высоцкий и говорит: «Здравствуйте». Практически никто ему не отвечает, он один раз даже возмутился, говорит: «Ну что вы молчите?!» И Любимов тоже очень снисходительно к нему относился. Это потом он стал говорить, как он Высоцкого пестовал. А тогда было иначе. «Так называемые звезды, – это он про нас с Высоцким, – взяли пьесу Теннесси Уильямса, написанную для двух бродвейских звезд…», ну и так далее, с насмешкой, ерничая. Мы с Высоцким сами договаривались с Давидом Боровским, художником, чтобы он нам помог. Нам не давали сцены и специального времени, мы вынуждены были вклиниваться между другими репетициями. И во время прогона первого акта в зале сидели только Боровский и его приятель, кинорежиссер «Ленфильма», который к нему приехал в гости.

– Вы с Высоцким сильно расстроились?

– Нет, потому что это не было неожиданностью, это было нормально для того времени.

– А вообще у Высоцкого был режиссерский дар, как вы считаете?

– Вы знаете, мы споткнулись, конечно, на втором акте. Первый акт несложный, потому что там два актера, брат и сестра, приезжают в провинциальный город и у Высоцкого монолог о страхе выхода на сцену. Его герой тоже режиссер и актер. Сестра принимает наркотики. Мы эту пьесу взяли неслучайно, честно сказать. Но во втором акте, поскольку там сюжет – убийство родителей, и кто убил – он, она или вообще никто не убивал, и это фантазия, чтобы себя подстегнуть к игре, – были возможны разные варианты. Требовалось конструктивное режиссерское решение. Вот тут мы споткнулись и остановились, и не успели закончить.

– Но интересен сам факт, что у Высоцкого была тяга к режиссуре.

– Да. Например, он хотел на Одесской студии снять фильм «Зеленый фургон» и практически договорился. Он и меня тянул туда, он всех своих тянул. И в «Место встречи изменить нельзя» он меня звал. А я тогда никуда не ездила, я только на «Мосфильме» снималась. Он туда утянул своего друга Ивана Бортника, еще кого-то. Высоцкий потом рассказывал, что Говорухин иногда филонил по каким-то своим причинам. А поскольку Высоцкий приезжал на каких-то два-три дня и ему надо было скорее сняться, он сам говорил «Мотор!». Станислав Сергеевич потом рассказывал, что Высоцкий снимал за эти два-три дня больше, чем было нужно по плану, и что сам Говорухин снимал бы это две-три недели.

– Интересно, вы сразу почувствовали актерский дар Высоцкого? Вы же с ним много играли вместе – «Гамлет», «Вишневый сад»…

– Он в «Гамлете» очень много сам предлагал. Любимов вначале не находил решения, мы два года репетировали. И однажды, на репетиции, мы с Высоцким прорвались в ночной сцене, где Гертруда и Гамлет вдвоем, и не только эмоционально, но и в решении. И после этого все пошло. Любимов потом всем ставил нас в пример, как верно держать планку эмоциональности.

– У вас с Высоцким, наверное, было особое притяжение: вы в театре изгой, и он тоже…

– Я никогда не была его другом. И Высоцкий сначала не был изгоем. У него были компании, в которые я не входила, – Золотухин, Шацкая, Жукова, они собирались, выпивали вместе. Я никогда в этом не участвовала. Мне некогда было. Меня никто и не звал, потому что я не компанейский человек. Я, во-первых, не пью. Поэтому мне всегда скучно, когда пьют. А Высоцкий там очень прижился, это потом он оторвался, потому что ему тоже стало некогда.

– В каком спектакле ваши партнерские отношения были наиболее гармоничными?

– В «Вишневом саде». Это были 1974–75 годы, к этому времени Высоцкий уже понимал, кто он, во-первых. Во-вторых, он уже стал выезжать. Побывать за границей – это очень важно. Там другая культура, менталитет, другие реакции, и это очень прочищает мозги и освобождает. Я начала ездить рано, с 68-го года, на Недели советских фильмов. «Щит и меч» вообще снимали в ГДР, и для нас это тоже была заграница. Поэтому у меня мозги уже были прочищены. А никто ведь не ездил, никто! Высоцкий как раз в 1974 году съездил во Францию. Он вернулся на репетиции «Вишневого сада» совершенно другим человеком. Я ему посылала телеграмму на адрес Марины Влади: «Если не приедешь, потеряешь роль». Единственное, перед запоями, то есть перед болезнью, так будем говорить, его несло. Он становился суперменом. Его все раздражало, он ко всем относился очень резко и небрежно. Тогда играть с ним становилось трудно, и в «Гамлете», и в «Вишневом саде». А потом, после болезни, когда он испытывал чувство вины, он становился потрясающим партнером, совершенно потрясающим! Тонким, прекрасным, ловящим интонацию, подхватывающим импровизацию. И играть с ним было одно наслаждение…

– Алла Сергеевна, вы по-прежнему часто бываете в Ялте?

– Да. Каждый год. Правда, Ялта изменилась, Ялта впитала в себя весь этот западный мусор. А Дом актера остался, потому что там дорого и мало кто живет. Я обычно приезжаю в конце сентября или в мае, там практически никого нет. Приезжаю с собачкой, мне там очень нравится, намного больше, чем ездить куда-то далеко.

– Знаю, что вы не любите отмечать дни рождения. Почему?

– У меня было, видимо, очень одинокое, трудное детство. Никто не отмечал мои дни рождения, я не помню ни одну елку. Я не помню праздников, подарков, я не помню любви, которая вообще в детстве должна быть. Не помню, чтобы меня тискали, обнимали, целовали. Хотя помню отца. Помню, в годик я пошла первый раз сама через комнату – к нему. Помню, как он меня подхватил… Видимо, он меня очень любил, я так чувствую. Но он рано погиб. Вот это единственное объятие и любовь, которые я помню.

– А позже, в студенческие годы, уже не возникало потребности в праздниках?

– Нет. Я довольно рано ушла из дома, снимала углы, комнаты, квартиры. Мое одиночество и аскетизм, видимо, уже не переделать. Сейчас я иногда так жалею, что обделена была в детстве любовью, праздниками, подарками. Но время невозможно повернуть вспять.

– Алла Сергеевна, на мгновение еще вернусь к Ялте, которая для вас все-таки остается праздником. Я хорошо помню нашу с вами прогулку в горах. Знаете, что меня поразило тогда? То, с какой легкостью вы взбирались в гору. Вы были вся в белом, такая воздушная, летящая. Я уже устал идти, а вы шли быстро, стремительно и так изящно опирались на зонтик. Как символ: вот так с легкостью преодолевать любые трудности.

– Сейчас стало сложнее, но тем не менее я каждый год туда поднимаюсь. Понимаете, это все не специально. Я помню, как в Греции меня и Диму Певцова один человек из посольства повез в Микены. Там есть могила Клитемнестры, и ворота, где сидела Электра и ждала Ореста. А наверху, на горе, есть средневековый замок. Мы всё осмотрели – и могилу, и эти ворота и пошли наверх. Посольский человек сказал: я не пойду – и сел в кафе. Дима дошел до середины горы, а я до конца. Потому что любопытно – а что там за замок? Любопытство – это самая активная движущая сила: сыграть роль не так, как до тебя играли, ринуться в какую-то киногруппу, хотя не знаешь результата и может получиться плохо. Но любопытство – а вдруг хорошо? Любопытство написать книгу. Любопытство иногда поговорить с совершенно незнакомым человеком. Хотя я неразговорчивый человек, скажу честно. Любопытство и чувство долга – вот две вещи, которые во мне сидят.

– Я с удивлением узнал, что Андрей Тарковский хотел вас снимать в «Солярисе», а ему запретили. Что случилось?

– На Неделе советских фильмов в Италии на пресс-конференции после фильма «Шестое июля» я, видимо, сказала что-то не то, что нужно было, и правительственный чиновник меня отчитал. А я тоже резко ему ответила. Потом руководитель Госкино Баскаков вызвал меня в кабинет и стал учить, что говорить и чего не говорить, я и ему сказала то, что думала. И попала в какие-то черные списки. Но думаю, это не из-за моих высказываний, а потому что я, как писали местные газеты, «переиграла Ленина».

– Это в фильме «Шестое июля»?

– В «Шестом июле», да. Всегда отрицательная роль интереснее и ярче, чем положительная. И мне перестали давать главные роли, потому что я якобы тяну одеяло на себя. Немецкий режиссер Конрад Вольф хотел меня снимать в роли герцогини Альбы в «Гойе» с Банионисом. У него была хорошая идея, мне она очень нравилась: что Гойя стал другим художником после встречи с герцогиней Альбой, после этой любви, разрыва и так далее. И что серия «Капричос» Гойи появилась после этой встречи, что Гойя открыл в себе другой талант. В итоге Конрад Вольф взял Оливеру Вучо, югославскую актрису, очень плотскую. Хотя герцогиня Альба, если судить по картинам Гойи, совершенно иная. И вся история пошла совершенно в другом направлении.

– Печально.

– У Тарковского в «Солярисе» была философская идея: вообще, кто эти фантомы? Это действительно такая же плоть, как наша, или это, как когда просовываешь руку, а рука проваливается? Это фантазия или реальность – и вообще, что такое Человек? Но в то же время, что такое фантазия? Может быть, вообще весь мир – фантазия… Мне запретили сниматься, а в это время вышел фильм Ларисы Шепитько «Ты и я», и там снялась молодая Наталья Бондарчук. Шепитько посоветовала Тарковскому: попробуй Наташу. Она была молодая, юная, и нужен был совершенно другой ход. Тарковский ее взял, она очень хорошо сыграла, но в то же время философская идея осталась непроявленной.

– Вы переживали, что все так случилось, или, вернее, не случилось? Чисто по-человечески?

– Нет, Вадим, нет, конечно, потому что так бывало очень часто, я сейчас даже и не вспомню все фильмы, где меня не утвердили. Эти просто запомнились, потому что очень яркие два фильма. Бывало, я и сама уходила. Например, не для печати, расскажу. Я «входила» в «Идеальный муж» и даже придумывала шляпки, костюмы и прочее. После первого съемочного дня мне показалось, что это все такая пошлость! И я ушла. А снялась Людмила Гурченко. Сейчас этот фильм все время показывают, и он даже многим нравится.

– А вы говорите «не для печати». Этот эпизод очень вас характеризует.

– Ну, потому что неудобно перед Гурченко. Удивительно, но с ней у меня так было несколько раз. Алексей Герман хотел меня снимать в «Двадцать дней без войны». Но против меня был Константин Симонов, потому что мне сначала сделали грим Валентины Серовой, и его это, видимо, возмутило. Тогда Герман взял Гурченко. Или вот, например, фильм «Старые стены», который я Гурченко тоже, видимо, подарила. Там я должна была играть директрису ткацкой фабрики. Я сначала согласилась, а потом подумала: ну куда я лезу? Зачем мне играть директрису советской фабрики?! Я никогда не влезала, сказать честно, в идеологические игры. Я вообще не воспринимала ту жизнь, всегда была во внутренней эмиграции. И я отказалась. Тогда взяли Гурченко. И после затишья у нее был трамплин… Нехорошо, что я все это рассказываю.

– Не согласен, Алла Сергеевна. Это очень важный штрих. А сколько у вас было испытаний! Вас поначалу не приняли в Щукинское училище, и вы закончили экономический факультет МГУ, потом играли в студии при «Ленкоме». Оттуда вас попросили уйти из-за профнепригодности, но вы все равно шли к своей цели.

– Я абсолютный фаталист. Я прислушиваюсь, нет, не к судьбе – к обстоятельствам. Обстоятельства как река, а я просто плыву по предлагаемым обстоятельствам.

– Но ведь в свое время фаталист Демидова приняла решение уйти из театра на Таганке и пуститься в самостоятельное плавание. Это же был риск.

– Вы знаете, если бы я сама что-то делала, я бы из театра на Таганке ушла раньше, до того, как начался его раздел и весь этот ужас. Но я не ушла – меня уволили. Это было время, когда раздел театра уже произошел, нам осталась старая сцена. Я всегда говорю, что они не правы, это губенковское содружество. Дело в том, что они убили восемь любимовских шедевров и основные мои спектакли. «Электра», «Пир во время чумы», «Три сестры», «Вишневый сад», «Федра», «Борис Годунов», «Доктор Живаго» и другие. Они были сделаны в расчете на новую сцену. Чтобы их перенести на старую, нужны были новые декорации, этого никто бы не стал делать. У меня на старой сцене осталось «Преступление и наказание», где я играла маленькую и не очень любимую роль. За спектаклями никто не смотрел, Любимов в это время отрабатывал свои контракты на Западе. И я стала филонить, перестала выходить на сцену под разными предлогами. Я зарплату не брала, хотя это были тогда вообще смешные деньги. И актеры пришли к директору и сказали, что раз Демидова не выходит на сцену, пусть она уходит из театра. Меня директор вызвал к себе и сказал: «Актеры поставили такое условие. Хотите знать кто?» Я говорю: «Догадываюсь». Он говорит: «Ну, что будем делать?» Я говорю: «Уйду из театра». – «Нет, Алла, давайте напишем отпуск». Я написала заявление на отпуск, на три месяца, и вот он длится уже сколько? Пятнадцать лет.

– У вас не было страха перед неизвестностью?

– Наоборот, я освободилась от какой-то зависимости. Появились поэтические вечера, которыми я стала заполнять сценическое пространство. За мной все начали повторять этот жанр – читать с листа. А такую поэтическую манеру в свое время предложил мне Джорджо Стрелер. Пишу книги. И думаю: а куда меня еще жизнь толкнет? Я не вмешиваюсь. Мне предложил Кирилл Серебренников поставить на его курсе в Школе-студии МХАТ спектакль «Квартет» Хайнера Мюллера. Я согласилась, потому что очень хорошо знаю материал и Хайнера Мюллера. Но потом Кирилл говорит, нет, давайте «Гамлет. Машина». Но мне не нравится этот материал. Меня затащили в Щукинское училище – учить. Я там поставила со студентами отрывок из «Чайки». Они сейчас показывались в Вахтанговский театр, Туминасу, ему понравился этот отрывок, он мне позвонил и сказал: «Я хочу сделать студию, потому что молодые актеры, когда приходят в театр, получают маленькие роли и только через 10–15 лет получат большие. А я хочу, чтобы они сразу играли большие роли, поэтому хочу сделать в подвале студию. Поставьте с ними «Чайку». Вот предложение, да? Совершенно потрясающее. И это не я предлагаю, это жизнь предлагает. У меня всегда так. Иногда что-то не выходит, иногда выходит. Но я в этом участвую по мере сил.

– Два года назад мы с вами были в незабываемой поездке в Венецию, на открытии мемориальной доски Иосифу Бродскому. Вы тогда рассказали мне историю о том, как Бродский однажды пригласил вас в Америку…

– Если бы мне сейчас позвонил Бродский, это был бы шок, взрыв вулкана. А тогда, в 90-м году – ну хорошо, позвонил Бродский. Он пригласил меня, и я поехала в Америку. Это был юбилей Ахматовой. Он сказал: «Мы с вами и с Найманом будем читать на русском языке, а американцы будут читать на английском». Я решила ему что-то подарить. Купила две книжки, я знала, что он преподает теорию стихосложения XIX века, философию стихосложения, еще что-то. Я приехала рано. Бродского не было. Он пришел буквально за полчаса до начала. Мы поздоровались, я ему протянула эти книжки, а он их бросил назад через плечо, как вчерашнюю газету. Это мне очень не понравилось, и у нас началось такое сопротивление друг другу. Позже он мне прислал свой сборник с нежной надписью. Вот тогда я стала открывать для себя Бродского, и считаю, что он гений и лучший современный поэт. И если бы он мне позвонил сейчас, когда я знаю его творчество, то я бы просто онемела.

– Я знаю, что по утрам вы обязательно раскладываете пасьянс. Всегда ли получаете хорошие вести?

– Нет, часто не складывается. Это ритуал за утренним чаем.

– А зачем вы это делаете, если вести могут быть недобрые?

– Зачем мы чистим зубы? Не знаю, я, например, терпеть не могу чистить зубы, но чищу. Поэтому и раскладываю пасьянс.

– Вы живете в самом центре Москвы. Вот я в свое время сбежал с Тверской, хотя окна моей квартиры выходили во двор. Все-таки энергетика здесь очень тяжелая. У вас к этому, судя по всему, совсем другое отношение.

– Я родилась и долго жила в районе Балчуга, поэтому я существую в пределах Бульварного кольца всю жизнь. И в университете я училась на Моховой, а не на Ленинских горах, это мой пятачок. И в школе я училась тут, на Балчуге, и мы ходили гулять по Тверской. Это мои детские места.

– А у вас бывают дома гости, вы накрываете стол для друзей?

– Сейчас мой дом закрыт. Раньше это был проходной двор. Когда мы еще жили на улице Чехова, в кооперативном актерском доме, у нас в прихожей стоял маленький диванчик. И один раз остался ночевать Борис Хмельницкий, а он высокий. Когда утром он встал, то не мог разогнуться. Мы поехали на репетицию, и все обсуждали, почему он сгорбленный. Он сказал, что спал на очень маленьком диванчике. Все стали вспоминать свои самые неудобные позы, и выиграл Высоцкий. Он сказал, что однажды напился и понял, что дома его не примут и вообще в Москве не примут, но есть одна знакомая на даче где-то, которая всегда его принимает. Он доехал туда благополучно на такси, дошел до дачи, а там такой заборчик и калитка, и надо было перегнуться и замочек открыть. Он перегнулся и заснул, а когда проснулся, светило солнце, но разогнуться он не мог, и его просто сняли с этой калитки.

– Гениально! Скажите, как вы ощущаете бег времени, какой главный ориентир?

– Я не считаю вообще, что время бежит. Конфуций говорил: время стоит, бежите вы. Для меня нет движения времени. Для меня иногда то, что произошло 20 или 15 лет назад, как будто случилось вчера. А то, что случилось вчера, мне абсолютно не важно.

– Вот что, мне кажется, вами движет – вы невероятно свободный человек.

– Да, я свободно общаюсь со всеми людьми, которые мне хоть немножко по душе. Я с вами, видите, очень откровенно говорю.

– А почему вы со мной откровенно говорите?

– Потому что вы понимаете еще что-то, что идет после ответа, что за словами. Потому что есть ассоциативный ряд в нашей жизни и вы понимаете эту жизнь, а вот, предположим, та женщина-корреспондент, которая при вас позвонила только что, она не понимает ни мою жизнь, ни жизнь московскую, ни Тарковского. Ну что с ней говорить, я буду только объяснять, а она будет слушать. Тут как в поэзии – не слова важны, важно что-то другое. Тайная жизнь и тайная музыка, которая идет за словами или до слов. Поэтому есть диалог, который не на словах основан. А если просто вопрос-ответ, то – до свидания.

– Людмила Васильевна, вы всю жизнь живете в одной квартире, служите в одном театре, замужем за одним человеком больше 30 лет…

– Да. Сама ужасаюсь! (Смеется.)

– Это, наверное, тяга к стабильности и консервативность в одном флаконе.

– Просто мир вокруг нестабильный. Сегодня людям хорошо в компьютере, Интернете, блогах. Мы сами переводим человеческие отношения в виртуальные, не ведая, что творим. Мы теперь боимся людей, а раньше никого не боялись. По крайней мере, нам казалось, что не боимся, хотя нас пугали: мол, придет КГБ, будет плохо. Но люди жили беспечно. Они считали, что милиционер – честный человек, что к нему, как к дяде Степе, можно обратиться, и он поможет, переведет старушку через дорогу, ребенка согреет и накормит… А сейчас если ты к милиционеру обратишься, неизвестно, чем дело кончится.

– То есть консервативность для вас – своего рода щит от внешнего мира?

– Да. Мой дом – моя крепость. У меня есть надежда, что он меня защитит. Всё, что в нем есть, мамина фотография, например, которая вот тут висит. Всё это мои…

– …обереги?

– Называй как угодно. Вот эта лампа, которую маме подарил Михаил Булгаков и не советовал убирать со стола… За этим инструментом Рихтер играл. Вообще всё здесь – рукотворные вещи. Часы, например. На их создание ушло 25 лет. Не так, что сколотил за 2–3 минуты и пошел. Раньше над вещами работали, картины писали подолгу…

– В вашей роскошной квартире несколько лет назад был пожар. Как вы это пережили?

– В тот момент я была счастлива. Я репетировала спектакль с Петром Наумовичем Фоменко.

– Потрясающе! Я спрашиваю вас о том, что вы чувствовали, когда горел ваш дом, а вы отвечаете: «Это было счастье, я репетировала с Фоменко».

– Мы работали на набережной Шевченко, в маленькой «Мастерской», которая не была приспособлена ни для чего. И только гений Петра Наумовича мог создать там театр, и именно там были сочинены лучшие спектакли. А квартира… Ну что квартира? Пришли рабочие, сделали ремонт, а что пропало, то пропало. Хотя сгорела добрая половина квартиры. Но, как ни странно, из маминых вещей огонь не тронул ничего.

– Мистика.

– Да, пламя пошло в другую сторону. Сгорела картина Фалька, которую я очень любила. Она мне досталась от сына Михаила Светлова Сандрика. Когда у него сгорела дача, он пришел ко мне и сказал: «Слушай, такое несчастье…» А я была замужем за иностранцем, и у меня была возможность ему помочь.

– Все-таки удивительно, как спокойно вы говорите о такой драматической истории, как пожар в собственной квартире.

– Мне Фоменко тогда сказал: «Тебе негде жить, живи у меня». У него был маленький кабинет в театре… Мне кажется, что люди, занимающиеся творчеством, видят в нем смысл жизни. И больше ни в чем. Я наркоман, мой наркотик называется «Пэ Эн Эф» – Петр Наумович Фоменко. Мы репетировали спектакль по Маркесу два с половиной года. Какой режиссер будет репетировать с актрисой столько времени?

– Я представляю ваше утро: чашечка кофе…

– Подожди, сначала приходит Верник. И это самое ужасное!

– А что в этом ужасного?!

– Надо ведь подготовиться. Я Верников очень люблю. И папу вашего, Эмиля Верника, тоже. Если бы не он, не знаю, кем бы вы с братом стали. Мы все питаемся нашими корнями: как нас воспитали, так и действуем. Сегодня из-за тебя пришлось встать на час раньше, пропустить занятия в спортзале…

– Да-да, наблюдать ваши пробежки в Юрмале вдоль берега моря для меня уже как медитация.

– Мне надо до поликлиники добежать – это мой маршрут. До цели и обратно.

– Вы при любой погоде бегаете?

– Если дождь, приходится идти в бассейн.

– А вот в детстве у вас был совсем другой «спорт» – вы жили в обнимку с виолончелью…

– Да, у нас, «музыкантов», спорт – это смычок и фортепиано. Работают в основном руки и мозг. А потом я поступила в Щукинское училище, и там была очень серьезная нагрузка. Нам преподавал Виктор Цаплин, знаменитый педагог-хореограф. При нем нельзя было филонить, сделать плохо батман или потянуть ногу вполсилы. Актер должен уметь все. Надо уметь и на коне скакать, и машину водить. Раньше учились-то на грузовиках.

– Стоп! Вы что, водили грузовик?

– А как же! И матчасть изучала: как мотор устроен, как колесо поменять.

– Ну тогда я преклоняюсь еще перед одним вашим талантом! Неужели до сих пор можете колесо в машине сменить?

– Ну, в современном «Мерседесе» не поменяю, а раньше могла. Всё сама. У меня был очень смешной инструктор. Он кричал: «Двойкин, тормози!» Двойкин – потому что он считал, что на пятерку мы еще не заработали. Или: «Старушка отжила!», подразумевая, что я ее сейчас раздавлю. И всё время заставлял останавливаться – то у одного дома, то у другого. Полчаса ждешь – и едем дальше. У него дамы были разбросаны по всему учебному маршруту… Постоянное движение, к которому нас приучили в училище, потом переросло в потребность. Недостача физических упражнений всегда заметна. Почитайте Толстого, он постоянно говорит: моцион, моцион… Какое физическое здоровье может быть без моциона? Раньше все гуляли, а теперь мест для прогулок не осталось.

– Спортом каждый день занимаетесь?

– Как получится. Если с утра репетиция, вечером иду на йогу.

– Здорово! Йогу в каком возрасте освоили?

– Спроси еще, в каком году я родилась! На эти вопросы отвечать не буду. (Смеется.)

– Совсем недавно я с восхищением наблюдал, как в спектакле «Чайка» вы легко делали «мостик».

– В суставах должна быть подвижность. Нельзя запускать себя, человек задуман как совершенное создание.

– Чтобы быть совершенной, вы храните в холодильнике только экологически чистые продукты?

– Почему? В холодильнике все, что можно добыть в магазине. И никакой диеты. При слове «диета» на меня нападает хандра.

– А серьезные причины для хандры бывают?

– Если вдруг нет репетиций, пустота начинает затягивать. Театр не заменит ничто. В кино воображение сковано рамками, а фантазировать без границ можно позволить себе только в театре. Моя душа приросла к Фоменко. Я считаю, что актрису делает режиссер. Режиссер может погубить артиста, может его вознести, а может просто не видеть. Некоторые придерживаются такой позиции: я этого актера или актрису просто не вижу.

– Вы-то в Вахтанговском театре всегда были в фаворе.

– Вот Евгений Рубенович Симонов (руководитель Вахтанговского театра в 70-е годы. – Прим.) меня вообще не замечал.

– Но ведь были и другие режиссеры: тот же Фоменко или Виктюк. Например, играть «Анну Каренину» в постановке Виктюка – разве это не мечта? А вот с кино у вас, кажется, все было иначе. Я вспомнил забавную историю, которую вы мне рассказывали. Как вы поехали на Каннский кинофестиваль с фильмом «Жили-были старик со старухой». И там был пикантный момент с тогдашним министром кинематографии…

– Глупая история. Он меня пригласил, как я думала, пройтись с ним по магазинам, чтобы я помогла ему общаться с продавцами – он сам не говорил по-французски. А когда я в условленное время вошла к нему в номер, он лежал на кровати под розовым покрывалом. Но я ни о чем пикантном даже не подумала. Я смутилась, сказала: «Вы еще не оделись? Тогда я пойду». – И вышла.

– И после этого вам перекрыли кислород?

– В кино – да. Но я не страдала: у меня было по 30 спектаклей в месяц. Я попереживала минут 15 – и всё.

– Людмила Васильевна, вы жили как будто в отдельном мире. Муж иностранец, в театр приезжали на «Понтиаке», в роскошной шубе, которую купили за границей…

– Глупо было в то время ходить, как это сейчас говорят, в прикиде. Мне даже одна дама сказала: «Много надо было с вами каши съесть, чтобы понять вашу сущность». Наверное, внешнее затмевает подлинное. Пух и перья не украшают внутренний мир человека.

– А тогда вам нравилось пыль в глаза пускать?

– Нет. Просто мой муж… У него была другая психология. Он сказал: эта машина более качественная. Он не понимал, что она выглядит вызывающе.

– Хорошо, а шубу резали, каблуки подпиливали, шины прокалывали? Зависть была?

– Нет, даже наоборот. Мне рассказывали, как Владимир Иванович Осенев (актер Вахтанговского театра. – Прим.), когда кто-то шипел за моей спиной, говорил: «А что вам, жалко? Пусть хоть одна девчонка хорошо живет»…

– Насчет «хорошо живет». Была ведь и оборотная сторона. Ваш отец вскоре после вашего рождения оказался в Америке. Вы когда-нибудь встречались с ним?

– Нет, про папу мне ничего не было известно. Тогда ведь как рассуждали: ребенок может проболтаться о чем-нибудь в школе, а это опасно. Поэтому дома все говорили о мелочах, пустяках: «Купим курочку на рынке, сварим бульон…»

– А вы интересовались, кто ваш отец?

– Один раз только у мамы спросила. Однажды требовалось заполнить специальную анкету, указав в ней, кто твои родители. И я задала вопрос: «Мамочка, что мне писать в этой графе?» Она ответила: «Пиши прочерк». На «прочерке» мы и остановились.

– Это правда, что муж сделал вам предложение в первый день знакомства?

– И ты про это, я уже сто раз рассказывала!

– А я узнал недавно. Не хотите говорить об этом?

– Не хочу. Он живет чудно́й жизнью, замкнутой. Он трудоголик.

– Как и вы.

– Да. Но темперамент у нас очень разный. Мама научила меня терпению, а муж – стоическому терпению. Научил стойко переносить неудачи. Мама мне говорила: «На кольце царя Соломона было написано, что всё проходит. И это пройдет». Это главный урок, который я усвоила. А Пушкин веселее сказал: «Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись! В день уныния смирись: день веселья, верь, настанет. Сердце в будущем живет; настоящее уныло: всё мгновенно, всё пройдет; что пройдет, то будет мило».

– Неужели у вас не бывает грустного настроения?

– Ну вот опять ты. Не хочу на эти темы говорить! Позитив, только позитив.

– Людмила Васильевна, а вы не хотели стать оперной певицей, как ваша мама, Мария Максакова – примадонна Большого театра?

– Я мечтала петь… в ресторане.

– А почему вдруг в ресторане?

– Потому что это в наше время поход в ресторан – норма жизни. А раньше это был праздник, событие – как и поход в кино. Был ресторан «Метрополь», иногда там показывали различные фильмы, а перед началом… Открывался бархатный занавес, выходили музыканты во фраках и бабочках и певица, такая… утратившая стройность, с выдающимся бюстом, шея, мягко переходящая в бедра, и огромная чернобурая лиса. И начиналось. Это производило такое впечатление! Как будто ты побывал в мире Вертинского.

– Так что же вам помешало осуществить мечту?

– Авторитет мамы, Большой театр рядом. Ну представь: белые колонны, «Аида», «Хованщина», на сцене – мама… А в кабаке напротив я пою про «черные глаза».

– Большой театр, мама – оперная звезда, и вы – девочка, которая росла в золотой клетке. Наверное, комплексы вас съедали, когда вы сталкивались с реальностью?

– Я жила в мире взрослых, с детьми мне всегда было трудно найти общий язык. И сейчас не умею с ними общаться.

– Извините, Людмила Васильевна, но у вас же пять внуков!

– Ну что же делать.

– И как вы с ними общаетесь?

– Как со взрослыми, иначе не умею. Не могу ползать перед ними на четвереньках и сюсюкать.

– Своих детей в ежовых рукавицах держали?

– Вы знаете, моя приятельница говорила: «Людочка, главное – ребенка вооружить знаниями». С рождением детей началась погоня за знаниями. В нашем доме педагоги, как электрички, приходили и уходили по расписанию.

– Дочь пошла по стопам вашей мамы, она оперная певица, а сын…

– Не поддался. (Улыбается.)

…стал бизнесменом.

– Не знаю, мне кажется, это не занятие. Тем более наш бизнес. Я вообще не понимаю, что это такое.

– А настоящее занятие – это только творчество?

– Ну, он мог бы стать врачом, как я хотела. Это тоже творческая профессия. Актер лечит душу, врач – тело.

– Людмила Васильевна, я сижу у вас в гостиной, разговариваю с вами и забываю, какой век за окном… Но вы не производите впечатление, извините, музейного экспоната.

– Это твое впечатление. Может, ты заблуждаешься. (Улыбается.) Задай вопрос кому-нибудь другому, и тебе ответят: старая карга, отвратительная, злая и мерзкая. Жуткая. Все время гундит, ворчит, всех ругает…

– Ужас! Я уже начинаю бояться…

– Ой, хуже характера, чем у меня, нет!

– Ну что ж, вы очаровательны в своем лукавстве.

– Нет, я не лукавлю. Раньше я читала сценарий, и даже если мне не нравилось, понимала, что это написано профессионалом. А сейчас у меня все чаще создается впечатление, что такое нельзя писать. Даже если тебе эта мысль в голову пришла, надо ее скрыть. Скрыть. Не все мысли достойны быть высказанными.

– Давайте о хорошем. Почему вы так много времени проводите в Юрмале?

– Там я впервые увидела это чудо, сотворенное Господом, – море, песок, и сосны, всё, что я люблю. И эти чайки, и ощущение близости Бога. Потом пришел какой-то юродивый и сказал, что здесь Христос ходит. Я ему не поверила, но это действительно намоленное место. Там ты вроде бы не ходишь, а летаешь, не знаю почему. У меня в Юрмале такая хижина дяди Тома, рядом с синагогой, которую всё никак не восстановят, потому что денег нет.

– А в гости там к кому-нибудь ходите?

– У меня есть одна семья, с которой я дружу много лет. Это Цивьяны. Замечательные, веселые и умные люди.

– В Юрмале летом много москвичей.

– Ко мне часто приходят гости. Я живу на Сиреневой улице, там яблони и… тишина. Когда у меня летом жил Петр Наумович, он из яблок варил домашнее варенье, приговаривая: «Что же это! Такое добро пропадает…» Шутил, конечно…

– Марина, прежде всего хочу поблагодарить Нику за то, что она уговорила вас.

– Я не могу сказать, что я хотела бы сказать ей то же самое. (Улыбается.) Она по-другому смотрит на подобные вещи.

– Вы всегда доверяете дочери?

– Доверяю, и в этом случае хотела сделать ей приятное. Когда-то моя юношеская безответственность помогала мне иногда соглашаться на интервью. Я понимаю, что Ника, как девушка современная, смотрит на это другими глазами. Может быть, у нее есть какая-то безответственность прекрасная, которая у меня тоже была.

– Мне кажется, вы из категории тех, кто вообще не может быть безответственным.

– К сожалению, это так, и мне это безумно мешает. В безответственности есть какая-то легкость. Легкость и даже наивность. А наивность – это тоже прелесть.

– Вы стремились в детстве к лидерству?

– Смотря что вы имеете в виду под словом «лидерство». Быть первой в классе по математике, по химии?

– Ну, например.

– Считала, что если быть, то первой или не быть вообще. Это плохое качество. Потому что если на физкультуре я не могла бежать быстрее всех, значит, не бежала вообще. Это неправильно.

– Хорошо, а если тройка по химии – сразу катастрофа?

– Тройка по математике или химии – счастье, потому что меня это вообще не интересовало, я была счастлива, если меня не оставляли на осень. У меня были другие приоритеты. Я хотела скорее закончить школу, получить аттестат и поступить в театральный институт. Я на уроках сидела и видела себя на сцене: занавес открывается, занавес закрывается, свет зажегся, аплодисменты.

– Откуда у вас мечта о сцене? Это же не наследственное.

– Папа был инженером, мама тогда не работала. В свое время они оба прошли войну, где мама была радистом, – в восемнадцать лет ушла добровольцем. Так что они прожили, в общем, довольно сложную жизнь, никакого отношения к театру не имели. И конечно, всегда думали, что театр – моя девичья блажь. Все девочки хотят быть артистками, все мальчики – летчиками.

– «Как все» – это точно не про вас.

– Вообще-то я хотела быть балериной. Первое же посещение Мариинки произвело на меня такое сильное впечатление, что это было сродни ожогу. Я смотрела балет «Щелкунчик», мне было около пяти лет. Это стало почти наваждением – балет. Но здоровье у меня было хрупкое, я всё время болела, да еще Ленинград с его пронизывающими ветрами. Поэтому с балетом не получилось. А в первом классе я выиграла стихотворный конкурс. Сначала классный, потом школьный, потом районный, потом городской. Читала стихи: «Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой». Так я прошла на всесоюзный конкурс. И должна была ехать на Кубу. Но на Кубу я не поехала – мама отвезла меня на Волгу к бабушке. И поэтому моя карьера чтеца закончилась не начавшись. Но автоматически, в результате этой победы «несусветной», меня определили в кружок художественного слова. Там начался второй этап моей карьеры.

– И «карьера» поглотила целиком?

– Это была настоящая страсть. Кружок был по понедельникам, средам и пятницам, и они стали моими любимыми днями недели. Моя жизнь была совершенно сосредоточена на этом. Даже я бы сказала, в этом была какая-то упертость: я точно знала, что мечтаю только о сцене. И не представляла, что могу не поступить в институт. Потому что если та-а-акая любовь, ну как же я не поступлю?! В кружке я была примой, играла первые роли – надо сказать, на массовку я не соглашалась.

– Этот «сигнал» был услышан: вы ведь никогда в жизни не участвовали в массовке.

– Почему? Когда я пришла в «Современник», были и главные роли, и массовки. Например, я бегала в спектакле «Балалайкин и К°». Тогда был период, когда еще не имело значения, какие роли ты играешь. Сейчас это уже исключено.

– Наверное, в театральный вы поступили легко.

– Совсем не легко. Я поступила кандидатом.

– А что значит «кандидатом»?

– Это означало, что если я первый семестр по мастерству не сдам на пятерку, то меня отчисляют. И что у меня не будет индивидуальных занятий с мастером.

– Всегда первая, и вдруг…

– Я была первой в театральном кружке, но никто об этом не знал в институте. Ничего не было во мне такого, что могло привлечь какое-то внимание, хотя бы первичное. Никакой красоты у меня не было: какой-то хвостик задрипанный на голове, тощая, патологически стеснительная. Спасла только моя страсть нечеловеческая и понимание того, что если я не сделаю что-то несусветное, то не поступлю. Я читала материал, который не соответствовал моей внешности. Комиссия предполагала, что я сейчас буду чирикать, запою что-нибудь тихое. Но я страшным голосом, как иерихонская труба, заорала и таким образом удивила всех, потому что они увидели это странное несочетание. Я понимала, что на фоне тех людей, которые поступали в театральный институт – девочек прекрасных, мальчиков высоких, статных, – я не вписываюсь в эту картинку.

– Что вы испытывали, когда оказались только кандидатом? Унижение, шок? Мир рушился?

– Я была так счастлива, что поступила, и меня совершенно не оскорбило, на каких условиях это произошло.

– Справедливость, к счастью, восторжествовала.

– Я сдала на пятерку мастерство и таким образом поступила. Но мало того что я поступила кандидатом, я единственная на курсе получила по мастерству четверку в дипломе. У всех были пятерки, кроме меня.

– Невероятно!

– Я начала сниматься на втором курсе, в фильме «Старая, старая сказка», и пропустила почти целый год. Потом я сдала все экзамены. Но тем не менее меня наказали.

– Но ведь сниматься-то отпустили.

– Ну, как отпустили… я ушла в академический отпуск. Я была вынуждена. Мне было это любопытно. Я, знаете, не воспринимала это как «я буду актрисой в кино, буду сниматься в главной роли». Мне просто было интересно, потому что это была та же самая профессия. Но и совершенно другая. Когда я закончила съемки, мне сказали, что, поскольку я пропустила целый год, меня не могут взять обратно на курс. Потом выяснилось, что надо извиниться перед курсом за то, что я вроде как погналась за славой, что мной двигало тщеславие, хотя это было не так.

– Быть без вины виноватой – это, конечно, испытание. Интересно, что вы сказали однокурсникам?

– Я сказала: простите меня за то, что я не прошла вместе с вами этот курс; я, наверное, виновата перед всеми… Думаю, на курсе по-разному относились к этой ситуации. Но тем не менее меня простили.

– То есть у вас не было никакой гордыни?

– Абсолютно.

– После института вас наверняка разрывали ленинградские театры.

– Нет. Я никуда не показывалась. Мне, конечно, хотелось, чтобы меня пригласили, но меня никто не пригласил. После того, как я снялась в кино с такими замечательными артистами, и, в общем, как-то неплохо вполне для первого раза снялась… Мне очень хотелось, чтобы меня пригласили. Но почти весь курс распределили в Волгоград, в ТЮЗ.

– От такого «заманчивого» предложения вы, конечно, отказались.

– Я не хотела в Волгоград, и у меня не было такой возможности. Умер отец, когда я училась на третьем курсе, и я не могла маму оставить одну – она была в тяжелом состоянии. Папа умер очень молодым. Неожиданно, просто в одну секунду. Я осталась в Ленинграде, и Надежда Николаевна Кошеверова, которая снимала «Старую, старую сказку», сказала, что хочет, чтобы я осталась в Студии киноактера. И так счастливо сложилась жизнь, что Надежда Николаевна вскоре снова начала снимать кино.

– Да-да, фильм «Тень» по Шварцу. И вновь сказка, только уже философская, с крепкой драматургией.

– Потом был «Монолог» Ильи Авербаха. Эта картина стала для меня основополагающей, она многое изменила в моей жизни. После «Старой, старой сказки» было огромное количество предложений играть всяких там капризных девчонок. И вот первая в моей жизни драматическая роль. Я очень люблю этот фильм и очень люблю Михаила Андреевича Глузского, с которым у нас были нежнейшие отношения – отношения как между дедом и внучкой.

– «Монолог» открыл вам многие двери. И не только в кино. Вы же вскоре переехали в Москву и начали работать в театре Моссовета.

– Я вышла замуж и, таким образом, переехала в Москву. У меня ничего не было, никаких контактов, знакомых, друзей. Но до того как я переехала в Москву, я познакомилась на съемках фильма «Ждем тебя, парень» с Сашей Леньковым. И мы там кривлялись вечерами, дурачились. Я изображала Доронину, Вертинскую, Олега Даля. И он сказал: приходи к нам в театр, у нас таких артисток нет, ты просто молодая Раневская! Только в этом возрасте можно поверить в такую глупость. Но показываться в театр Моссовета мне было не с чем абсолютно, у меня не было никаких отрывков. И Сашка сказал: а покажи Доронину, Даля – всё, что я ему на съемках демонстрировала. И вот с этим «чемоданом показов» я пришла к ним – весь худсовет сидел. Они посмотрели и спросили, есть ли у меня что-нибудь «своим голосом». Я подумала: ну знаете, если перед вами такой бриллиант, а вы не поняли… И ушла снова сниматься – в картине «С тобой и без тебя» я снималась целый год. А потом, просто зайдя как-то в гости к Саше в театр, я встретила директора театра Лосева, который спросил: это вы молодая Раневская? Я говорю: да, я. Он сказал, что сейчас у них готовится один спектакль и я могу там порепетировать. Я неделю порепетировала, потом собрался весь худсовет, я показалась, и они меня приняли.

– Марина, ваш первый муж Анатолий Васильев был актером театра на Таганке. А вас «Таганка» не прельщала? Хотя ваш ответ я предвижу.

– Я очень любила этот театр со стороны, любила его как зритель, за кулисами проводила огромное количество времени. Но я понимала, что это не мой театр. Я хотела в «Современник». Потому что Олег Даль, с которым я начинала сниматься… Я предполагала, что в «Современнике» все такие блистательные артисты, как он, что совпало с действительностью. А театр Моссовета… Я подумала: ну, начнем с Моссовета.

– А как все-таки вы оказались в любимом «Современнике»?

– Тогда в «Современнике» стали искать актрису на роль Валентины в спектакле «Валентин и Валентина» – актриса, которая ее играла, ушла в декрет. Они пробовали уже много актрис. Я про это слышала, но, конечно, не могла сама прийти и сказать: попробуйте меня. На мое счастье вот так бывает, что все-таки как-то складывается. Виталий Яковлевич Вульф предложил обратить внимание на меня. Он видел в театре Моссовета «Турбазу» Анатолия Эфроса, где я играла.

– Неужели в театре «Современник» вас не знали?

– Нет, абсолютно.

– То есть люди театра настолько не любопытны, кино не смотрят.

– Никогда не смотрели и сейчас не смотрят. Меня попробовали Валерий Фокин и Константин Райкин, потом показали Олегу Табакову, который был тогда директором театра. Потом Галина Волчек посмотрела, потом весь худсовет, и мне разрешили играть. Я одновременно играла Валентину в «Современнике» и работала в театре Моссовета. И еще снималась в Ленинграде. Это было прекрасное время каждосекундной работы. Думаю, что, может, это было самое счастливое время в моей жизни. А потом мне предложили еще одну роль в «Современнике», потом еще и еще. И однажды на репетиции «Из записок Лопатина», в мизансцене, где я лежу на раскладушке, я заснула. Заснула от усталости. И проснулась оттого, что Волчек меня разбудила. Она сказала, что я уж совсем обнаглела – заснуть на репетиции… в конце концов, надо выбирать, в каком театре работать. Естественно, я выбрала «Современник», хотя мне было неловко, что я так мало проработала в театре Моссовета. Там так хорошо ко мне отнеслись. И Юрий Александрович Завадский, и Вера Петровна Марецкая были так нежны и внимательны ко мне. Но к тому времени «Турбазу» закрыли и Эфроса там уже не было… В общем, мечта моя сбылась.

– Я хорошо помню все ваши роли в «Современнике» – вы были долгое время в театре на особом положении. Репертуар во многом был ориентирован на Неёлову. Интересно, вы чувствовали зависть других актрис?

– Все время говорили, что я либо племянница Волчек, либо ее сестра младшая. Но за кулисами никогда таких разговоров не было, хотя меня предупреждали, что «Современник» – театр непростой, что могут запросто съесть в первую же неделю.

– Мне кажется, вы не из тех, кого можно съесть.

– Знаете, Вадим, я никогда в жизни с этим не сталкивалась. Я не знаю, почему меня это миновало. Я думаю, что профессиональные люди, когда видят, что ты полностью отдаешься театру и делаешь это неплохо, тебя принимают.

– Скажите, а у вас самой было ощущение эйфории от того, что так удачно складывалась судьба? Или уже все воспринималось как должное? К хорошему ведь быстро привыкаешь.

– Я была просто счастлива, и все. Я действительно много играла: у меня в сезоне было по четыре премьеры. И я никогда не уставала от этого. Наверное, когда ты получаешь такое удовольствие, ты не устаешь. Ты как аккумулятор, который заряжается в пути. Вот тогда еще я была безответственна, потому что еще не стала по-настоящему актрисой. Когда тебя уже знают по фамилии, вот тогда наступает страх.

– Фамилия «Неёлова» была не просто гарантией качества – это означало высший пилотаж в профессии.

– Я тогда об этом не думала совершенно. Для меня это было естественно – так жить.

– Вы говорите, что время самое счастливое, когда была такая востребованность. Но вот что поразительно. Когда ваш муж Кирилл Геворгян, дипломат, отправился в командировку в Европу, вы уехали вместе с ним, – причем на долгий срок. Понятно, вы приезжали в Москву играть спектакли. И все-таки, насколько для вас как для актрисы и такой ненасытной творческой натуры всё это было драматично?

– Это было драматично, безусловно. Я просто понимала, что это в чем-то сродни «Осенней сонате», которую мы сейчас играем. Потому что эта профессия требует жертвоприношения, хоть это и громко очень звучит, тем не менее это так. Как только ты начинаешь ей даже немножко изменять, то у тебя случаются потери. Но несмотря на то что у меня была маленькая дочка, я не могла на пять лет бросить театр. Поэтому в Париж дочь и муж уехали без меня. И я так построила свою жизнь, что жила пунктиром по двадцать дней. За те дни, которые я была в Москве, я должна была сыграть репертуар двух месяцев – пятнадцать-двадцать спектаклей.

– А потом двадцать дней в Париже, и там тихая, созерцательная жизнь. Так?

– Я приезжала в Париж совершенно уставшая. Я там была неприменима ни как мать, ни как жена. Я просто лежала, читала, жила совершенно другой какой-то жизнью. Потом опять на двадцать дней сюда. Я играла почти каждый день и думала: боже мой, как это тяжело, это невозможно. Но когда это время закончилось, я подумала: боже мой, как скучно, что я не играю каждый день. (Улыбается.)

– Потом вашего мужа направили послом в Нидерланды. Я помню какой-то репортаж – кажется, в программе «Время», – как вы, в статусе жены посла, устраивали прием. Такая абсолютно великосветская история. Для вас это было вынужденное занятие, или вы от этого получали удовольствие?

– Никакого удовольствия я не получала. Совершенно для меня не близкая роль, на сопротивление материала, что называется. Но я понимала, что должна это делать, потому что и так я только на двадцать дней приезжаю.

– То есть в Голландии история повторилась?

– Конечно. И в Голландии шесть лет я провела так же. Но там уже и дочка мою роль играла: присутствовала на приемах, замечала все недостатки, которые нужно исправить. Ника прекрасно знает три языка и умеет себя вести. В этом смысле я была спокойна, что она меня заменяет.

– А вам, кстати, пришлось изучать какие-то правила дипломатического этикета?

– Перед самым отъездом я ходила на такие занятия, знакомилась с этикетом. И это было очень интересно. Интересно и увлекательно.

– Матерью вы стали далеко не в юном возрасте.

– Я просто успела, что называется, в последний вагон прыгнуть. Поэтому это было такое неожиданное счастье и даже, я бы сказала, самое сильное потрясение. Я абсолютно не уставала, когда дочка была совсем маленькая, – знаете, когда женщины говорят: это так тяжело, ребенок. Мне так всё было интересно и так нравилось это всё, что я даже не понимала, как можно говорить, что я устала. Наверное, это был возраст, когда я готова была к этому.

Наверное, в молодом возрасте, совсем молодом, таких эмоций не испытываешь. Хотя, когда я читала «Осеннюю сонату» Бергмана в первый раз, нашла для себя очень много пересечений.

– Ваша героиня в спектакле «Осенняя соната» сделала выбор: она полностью подчинила себя профессии. У вас все-таки другая ситуация. «Осенняя соната» – это такой психологический поединок матери и дочери. А у вас с Никой бывают нестыковки?

– Я думаю, они есть у всех. Об этом можно судить по тому, как часто после спектакля подходят и говорят: это абсолютно моя история. Безусловно, и у нас с Никой бывали сложности. У меня самой сложились очень близкие отношения с папой, но с мамой всё складывалось не очень гладко. Она была властной женщиной, и поскольку никакого отношения не имела к моей профессии, то многого не понимала. А объяснить какие-то вещи человеку, который занимается другим делом, практически невозможно. Потом и моя Ника, уже в возрасте шестнадцати лет, сказала мне, что всё ее детство состояло из расставаний со мной. «Ты всё время уезжала, я всё время тебя теряла, – сказала она мне однажды. – Когда ты приезжала, я была так счастлива, а через несколько дней ты опять уезжала». И еще как-то она мне сказала: «Ну ты же меня не воспитывала». Правда, потом сказала, что, если бы я бросила свою профессию и занялась только ее воспитанием и «котлетами», она бы мне этого тоже никогда не простила. Поэтому я очень ей благодарна. А сейчас, когда она тоже занимается творческой профессией, она меня понимает абсолютно.

– Ника стала художником?

– Она училась в Лондоне: закончила магистратуру по скульптуре, занимается инсталляциями. И никаких не может быть разговоров про выбор между профессией и еще чем-то. Она работает вообще круглосуточно.

– Вернемся к театру. Знаю, что периодически вы отказываетесь от ролей. И Галина Волчек мне об этом с болью рассказывала.

– Я не отказываюсь, нет. Единственный раз отказалась от роли, поскольку посчитала, что я там не нужна. Просто играть, чтобы поставить галочку, что у меня еще одна премьера, – я такой задачи себе никогда не ставила. Мне не хочется опускать планку, понимаете? Когда ты уже сыграла Чехова, Шиллера, Гоголя, Олби, Шекспира, то, конечно, не хочется играть, просто чтобы что-то играть. Во-первых, наступает возраст, когда неприемлемо играть восемнадцатилетнюю или даже тридцатилетнюю женщину. Это же не опера, где ты раскинул руки и запел. Поэтому на определенный возраст уже очень мало хорошей драматургии, которая была бы тебе интересна.

– Мне кажется, идеальная роль для вас – Аманда в «Стеклянном зверинце» Теннесси Уильямса, которую вы репетируете в Театре наций. Женщина «без кожи», хрупкая, надломленная и одновременно непокоренная…

– Все-таки это не совсем моя роль, я бы даже сказала, совсем даже не моя. Но у меня и не было, надо сказать, таких ролей, когда я прочитала бы и сказала: вот это абсолютно мое. Нет, все-таки однажды такое было. У нас ставили спектакль «Фантазии Фарятьева» по пьесе Соколовой. Когда я прочитала пьесу, то абсолютно знала, как я буду играть Александру, главную героиню. Но меня не назначили на эту роль, сказали, что я не подхожу для нее. Лилия Михайловна Толмачева, которая ставила этот спектакль, сказала, что ей нужна угловатая, несуразная девчонка. А во мне, на ее взгляд, было слишком много женственности и чего-то там еще, что ей мешало. Я говорю: Лиля, ну я же все-таки некоторым образом актриса, я это всё сыграю. Это был единственный раз, когда я попросилась на роль. И меня не взяли. Но потом возникли какие-то проблемы и Толмачева стала вводить на главную роль Квашу, а он сказал ей, что хочет играть со мной. И мы вместе ввелись буквально за семь дней. И это была одна из самых любимых моих ролей, я обожала ее.

– Вы же потом сыграли Александру и в фильме «Фантазии Фарятьева», а вашим партнером стал Андрей Миронов. Видимо, когда есть огромное желание, двери сами открываются… Знаете, меня всегда восхищала ваша необыкновенная пластичность на сцене. Это от природы?

– Я ведь была балериной до девяти лет. (Улыбается.) А так, ничем я не занималась, к сожалению. Я себе каждый день говорю, что пойду заниматься фитнесом, и каждый раз нахожу причины, чтобы не идти. Потом, это же не совсем я, это же героиня. Когда ты на сцене – у меня так, по крайней мере, – ты стараешься отойти как можно дальше от себя.

– Но разве от себя убежишь?

– Конечно убежишь. Может быть, я эту профессию выбрала, потому что хотела подальше убежать от себя. Потому что мне так мало что во мне нравилось.

– А что вам в себе не нравилось?

– Да практически всё. Мне хотелось вообще быть совершенно другой, и эта профессия дает прекрасную возможность пожить множество раз совершенно другой жизнью. Знаете, был в свое время в старом МХАТе знаменитый артист Певцов, который заикался в жизни. Но он никогда не заикался на сцене. И его спросили: как же так, вы так заикаетесь в жизни и не заикаетесь на сцене? Он ответил: ну так это я заикаюсь, а тот, кого я играю, не заикается. Вот так же и тут. Понимаете, это такое наслаждение – испытать что-то совершенно другое, что никогда не случится в твоей жизни. И это замечательные ощущения, как будто ты не есть ты. Ты делаешь последний шаг из-за кулис – и это уже некий другой человек. Тем более что у меня нет, как мне кажется, индивидуальности, я не гожусь ни под одну актерскую категорию. На героиню мне недостаточно ни роста, ни внешности, на характерную роль недостаточно характерности во внешности. Девочку играть мне тоже чего-то не хватало…

– Хотя именно 13-летняя девочка, угловатая, ранимая, в спектакле Галины Волчек «Спешите делать добро» стала открытием новой Неёловой… В свое время ходили слухи, что Олег Ефремов активно звал вас в Художественный театр. Было такое?

– Да.

– А почему вы отказались?

– Мне казалось, что очень академический тогда был МХАТ, – может быть, потому, что я была абсолютно удовлетворена тем, что делала в «Современнике», а может быть, потому, что я слишком верный человек. Сейчас другое время, сейчас миграция такая артистов и все играют и там и там, – я не вижу в этом ничего плохого, если это возможно совместить. Но когда ты работаешь много лет в одном театре, то, не хочу говорить, что он становится твоей семьей, но ты с этими людьми столько пережил на сцене, что они тебе действительно становятся очень близки. И по прошествии каких-то лет вдруг вступить в новые отношения… Это очень сложно, на самом деле. Мне кажется, что почти никогда люди, прожившие какой-то большой срок в одном театре, перейдя в другой, не бывают там счастливы.

– Знаете, я очень люблю радиоспектакль «Жди меня» моего отца, режиссера Эмиля Верника, где вы с Ефремовым сыграли в дуэте. Там вообще был грандиозный актерский состав. Но когда папа предлагал вам эту роль, вы очень долго сомневались, думали. А что вам мешало сразу дать согласие? То, что вы на радио до этого не работали?

– Нет-нет. Я всегда боялась, что у меня не получится. Я вообще боюсь, что я что-то не сделаю, что у меня не выйдет так, как я бы этого хотела. Этот страх преследует меня всю жизнь. У меня никогда не было уверенности в том, что это будет хорошо. Никогда. Поэтому я всегда оттягиваю момент принятия решений.

– При этом вы всегда побеждаете. Вот и дочку назвали Ника, «победа».

– Я не вкладывала двойного или тройного смысла в выбор имени дочери. Конечно, ее рождение было победой для меня, в этом смысле имя соответствует. Но мне хотелось какое-то короткое, сжатое имя. Ведь каждое имя действительно несет в себе определенную энергию. Мне хотелось, чтобы эта победа сопутствовала ей всю жизнь…

– Вот мы общаемся с вами, и я понимаю, как много важного вы могли бы рассказать будущим актерам. Практические знания – это ведь самое ценное.

– Я думаю, что с удовольствием пошла бы преподавать. Меня звали в Школу-студию МХАТ и не только. Не знаю, мне еще хочется, конечно, поиграть.

– Так можно же совмещать.

– Совмещать можно, но мне кажется, что, если ты занимаешься таким делом, как преподавание, этому нельзя отдавать время таким образом: сейчас у меня есть час и послезавтра у меня есть полчаса. Этому нужно отдавать время по-настоящему, серьезно. Я когда смотрю на молодых актеров, которые только что пришли из института, то вижу, что они не привыкли сами думать, как правило. Их не научили. У меня создается впечатление, что вот сейчас им только надо начинать учиться, что они прошли только предварительный курс. А они уже с дипломом и уже думают, что они артисты. А артистом ты можешь становиться всю жизнь и так и не стать им.

– Татьяна Анатольевна, честно скажу, для меня большой сюрприз, что мы приехали к вам домой за город. Здесь такая красота!

– И я честно скажу, что вообще-то сюда никого не пускаю. Я не пиарюсь. Здесь у меня место уединения, сюда я приглашаю только друзей. Но я вас очень люблю, Вадим, и люблю вашу передачу «Кто там…», где вы рассказываете о молодых талантливых людях, которые сейчас украшают нашу сцену. Вы как бы уже давно вошли в мой дом, понимаете?

– Спасибо большое, Татьяна Анатольевна. Если уж вы затронули тему молодых талантов… Вы ведь всегда давали путевку в жизнь начинающим спортсменам. Все ваши ученики – чемпионы. Чемпионы Европы, мира, олимпийские чемпионы. Интересно, вы всегда знаете заранее, из кого может вырасти победитель?

– У меня были разные спортсмены, которые уже были мастерами спорта, членами сборной. Но все-таки чемпионат Европы – это только первая ступень. Конечно, когда ты видишь перед собой и чувствуешь выдающегося человека, то, естественно, готовишь его к Олимпийским играм. И не просто к участию, а только к победе. Потому что если талант настоящий и ты с ним правильно работаешь – развиваешь, придумываешь методы воздействия на его психику и себя развиваешь параллельно с ним, чтобы бежать впереди него, уже выдающегося, – то, я считаю, обязательно будет результат.

– Это правда, что с Алексеем Ягудиным вы начали заниматься после того, как от него отказался Алексей Мишин, решив, что он недостаточно перспективный?

– Вы знаете, Алексей Николаевич от него не отказывался. У него просто было несколько учеников, и Леша чувствовал, что тренер любил больше Плющенко. Леша сам ушел. Притом что выиграл чемпионат мира, в общем-то, случайно. Его везти туда не хотели.

– А вы увидели в нем незаурядную личность.

– Сначала он ушел от Мишина, а потом позвонил мне. Я никогда не беру людей, которых не могла бы развить, поменять. Я берусь только за тех, кого могу улучшить. Для того чтобы поразить.

– Поразить прежде всего себя или…

– Ну да. И их. Их. Поэтому они все катались для меня.

– Татьяна Анатольевна, вы же начинали как фигуристка, в паре с Георгием Проскуриным. Но в 19 лет у вас случилась травма…

– Да, я была в сборной команде страны, у нас было четвертое место в чемпионате Европы. Первые Белоусова – Протопопов, Жук – Горелик вторые, третьи – немцы, четвертые – мы. То есть у нас были хорошие результаты. Но я выломалась, и мне прежде всего надо было освободить своего партнера, что очень тяжело. Потому что эта травма – привычный вывих плеча – она распространилась на два сустава. Я была профнепригодна. В 19 лет понять, что ты профнепригодна, – это трагедия. Я очень тяжело это переживала и хотела уже под трамвай, куда угодно…

– До такой степени?!

– Да. Но я понимала, что это очень некрасиво, и что у меня есть мама, и вообще я должна как-то жить дальше. Тогда я решила идти в ГИТИС учиться на балетмейстерском отделении. Конечно, жаль, что я туда не пошла, ведь там преподавала Марина Тимофеевна Семенова…

– Великая балерина…

– Я преклоняюсь перед ее педагогическим талантом и перед талантом ее учениц, которые до сих пор преподают так, что я вижу ее почерк. Но папа, узнав, что это институт театрального искусства, сказал, что у нас артистов не было и не будет, и ты, Таня, собирайся завтра и иди на каток. Тогда же мне позвонил мой старый партнер, попросил помощи: уходил один тренер, а замены не было. Мне досталась группа десятилетних-одиннадцатилетних. Ира Моисеева в ней была, Андрей Миненков, Таня Войтюк…

– Помню свои детские впечатления, связанные с фигурным катанием. Моей любимой парой всегда были именно Моисеева-Миненков, которые выросли в выдающихся спортсменов. Очень поэтичный и очень артистичный дуэт. Они, мне кажется, выходили за рамки состязаний, демонстрируя на льду высокое искусство балета. И это был ваш успех, ваш триумф…

– Это всё было очень давно, но кажется, что, в общем, было недавно, потому что жизнь пролетела быстро. Очень.

– А вы ведь и тренерский опыт передаете?

– Да, и считаю это одной из самых больших своих заслуг. Потому что это продолжение профессии. Я очень горжусь тем, что в России и во всем мире сейчас работает много наученных мною тренеров. Меня в спорткомитет пригласили работать именно для того, чтобы помогать тренерам сборной. А помогать и советовать мне совершенно не жалко, потому что у меня, слава богу, голова еще работает. Ну и продолжаю ставить программы. Я стараюсь не терять этот навык потому, что ставить уже очень тяжело. Но я не могу, не могу без этого жить… Шура, что ты там ешь, Шура?

– Это вы к пуделю обращаетесь?

– Да, он мой друг. Шура, не ешь сливу, она кислая… Вернемся к нашему диалогу. Я передаю опыт, потому что работала во всех четырех видах – и со спортивными парами, и с танцевальными, и с девочками, и с мальчиками. Часто очень плохо себя чувствовала. Вот лечилась в Германии, сделала там операцию на позвоночнике. Это, конечно, никому не интересно. У меня были очень сильные боли в бедре. Но когда я выхожу на лед, мне лучше. Сейчас много времени провожу на катке – то стою, то сижу, то висну на бортике. Этот воздух наш сырой, эта музыка, которой я живу, эти дети, которым я нужна… Я должна их увидеть, раскрыть, заставить, я должна им помочь взять эту жизнь в свои руки.

– Татьяна Анатольевна, насколько я понимаю, вы жесткая до крайностей в своих требованиях. Андрей Букин где-то написал, что вы ему запрещали жениться, заводить детей, что только спорт, спорт, спорт.

– Я уж не знаю, что он писал. Он ведь всё равно женился. А я ему говорила: не спеши. И ведь как только он женился и у них родился ребенок, то сразу развелся.

– То есть вы еще и провидица.

– Мне один тренер сказал: «Что с вами делать? Хоть глаза вам выколи». Ну если я это вижу, если я это чувствую наперед, ну что мне с этим делать? Я редко ошибаюсь, к сожалению. Потому что я этим живу, я этим болею, я это люблю, я это знаю, я об этом постоянно думаю.

– Вы своим даром предвидения пользуетесь и в реальной жизни или только в профессии?

– Что такое реальная жизнь? Для меня реальная жизнь – это та, которой я живу. Это семья, которая была. Да, сейчас ее нет, но нужно заботиться об Иле Моисеевне, Вовиной маме (Владимир Крайнев, муж Татьяны Тарасовой, выдающийся пианист и педагог, скончался в 2011 году. – Прим.). Я за последние четыре года похоронила всех своих близких… Но надо же дальше жить, жизнь же продолжается. Надо приносить какую-то пользу. У меня любимый племянник, его дети, мои друзья, у меня есть каток, без которого я не представляю свою жизнь. Даже не представляю, если поеду отдыхать, что я буду там делать? Я понимаю, что если я должна лечиться, то должна лечиться для чего-то. Правильно? Я должна лечиться, чтобы выйти на работу. Что же касается моей жесткости… Я не жесткая. На тренировке я не признаю дискуссий: если ты мне доверяешь, то ты мне подчиняешься. Я своих так люблю, что даже… мне кажется, что они замучены моей любовью. Не знаю уж, что у них остается в памяти, но я их действительно очень сильно любила. Я ведь развиваюсь вместе с ними и поэтому всегда больше слушаю, чем говорю. Потому что от каждого человека, особенно способного, можно получить что-то такое, что иногда не прочтешь в книгах.

– Вы сказали, что хотели учиться на балетмейстерском факультете, но отец категорически запретил и вы послушались. Вы всегда безропотно слушались отца? Боялись его?

– Нет, он никогда не вламывался ни в мою жизнь, ни в жизнь сестры Гали. Мы не боялись его, боялись только расстроить. А вообще я совершенно непослушный человек – с детства никого не слушалась. У нас, вообще-то, было жестко в смысле дисциплины, но я всё равно всё по-своему делала. А семья у нас была довольно демократичная. И основой нашей тарасовской семьи была нечеловеческая любовь и забота друг о друге.

– Ваш отец, Анатолий Тарасов, был великим тренером, он тренировал хоккеистов, настоящих мужчин. А как он вас воспитывал? Тоже по-мужски?

– Он любил нас очень, но воспитывал по-мужски, точно. Мне было четыре года, когда он научил меня плавать. Выбросил в море… Что было делать – я поплыла.

– Я еще читал, что каждый день в 7 утра отец заставлял вас делать зарядку на улице.

– Заставлял и очень правильно делал, я теперь это понимаю.

– Скажите, а были у вас какие-то девичьи радости или только спорт?

– Мы же обожали то, что делали. Это было прекрасно. Мы с Милкой Пахомовой с пяти лет знакомы были. Целыми днями танцевали, придумывали эти танцы, нам было не до кукол. А тогда, в послевоенное время, знаете, у детей и не было кукол. Была какая-то одна, у которой голова отвалилась. Было одно яблоко в день, и за ним надо было стоять в очереди, а если очень хорошо жили, то два.

– В школе наверняка вы были душой компании.

– Мне некогда было быть душой компании. Я, конечно, была со всеми дружна, но я сбегала с уроков потому, что мне надо было бежать на тренировки. И с седьмого класса я перешла в школу рабочей молодежи номер восемнадцать, для того чтобы продолжить тренировки два раза в день.

– А когда вы фигурным катанием занялись?

– С четырех лет.

– Вас родители определили или вы сами так захотели?

– Да, родители определили. Кто в четыре года чего-то хочет сам?

– И вы уже с четырех лет шли к своей цели?

– Ну да. Но у нас был классический балет, были и народные танцы, и мы полюбили это на всю жизнь. Получается, что благодаря спорту у меня появилась страшная любовь к балету. Потому что всё, что показывали в Москве, что показывали в Ленинграде, Новосибирске, всё это я видела. Всё-всё. И я смотрела раз по двадцать все спектакли, которые шли в то время. Я смотрела все репетиции. Я даже помню репетицию Майи Михайловны Плисецкой «Болеро» Бежара. Я не знаю в Большом театре места, где бы я не стояла или не сидела на корточках. Я знала все составы исполнителей, дружила с балеринами. И этот мир подарила мне школа рабочей молодежи номер восемнадцать, в которой учились будущие режиссёры, актеры и танцоры. В том числе танцоры ансамбля Моисеева. Дружба и с самим Игорем Александровичем Моисеевым мне подарила очень многое, потому что я и у него сидела на репетициях… Как это всё в молодости успеваешь – непонятно. (Смеется.)

– А скажите, при таком насыщенном графике успевали влюбляться?

– О чем вы говорите, Вадим? Я три раза была замужем. Конечно, были романы, прекрасные романы. Но понимаете, страсть… страсть одна.

– Это спорт?

– Да, свое дело. Это не изменилось. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что не закончила какого-нибудь настоящего университета. Жалко, что не удалось поучиться на филологическом.

– У вас в жизни были свои университеты.

– Да, но мне бы это не помешало. Даже то, что я не родила ребенка, хотя я могла это сделать сто пятьдесят тысяч раз… Но это другой вопрос.

– Вы не хотели родить ребенка, потому что считали, что это будет мешать делу?

– Нет-нет-нет, просто так голова моя была устроена: я всегда считала, что это обязательно будет потом.

– А потом время прошло.

– А потом да, как-то… Но знаете, мы предполагаем, а бог располагает. Вот. Я так много помогаю своим ученикам. И я считала их совершеннейшими людьми. Вот сейчас внук Федя, сын племянника Леши, играет в хоккей и очень похож на прадеда. Он сейчас на летних сборах. Ему пять лет только исполнилось, а у него пять раз в день тренировки, заканчивают они в десять вечера. Мне это очень нравится, потому что это вырабатывает дисциплину на всю жизнь. И он старается, – я вижу, как он, маленький ребенок, уже умеет терпеть. Потому что наша жизнь, и любая жизнь, требует терпения и страстного отношения.

– Татьяна Анатольевна, к вопросу о страсти. Насколько я знаю, вы очень быстро поженились с Владимиром Крайневым.

– Через девять дней после знакомства.

– ?

– Да, да, да. (Смеется.) И прожили вместе 33 года.

– Это какое-то невероятное легкомыслие – пойти в загс через девять дней знакомства.

– Ужасное. Мама моя была просто в шоке.

– Тем более у вас до этого уже было два брака. И у Крайнева один.

– Да я вообще не собиралась, если честно. Умер мой второй муж…

– Он спортсменом был?

– Нет, он был инженером. У меня не было мужей-спортсменов. Как-то бог миловал. Первым моим мужем был актер Леша Самойлов, сын Евгения Валерьяновича и брат Татьяны Самойловой. Мы недолго жили – только год. Я влюбилась в «Современник».

– То есть?

– Ну, он тогда работал в театре «Современник», и я влюбилась в «Современник».

– И муж, видимо, олицетворял для вас этот театр. А что потом? Разлюбили «Современник»?

– Нет, «Современник» остался на всю жизнь. Лешка хороший человек, но я хотела развиваться по-другому. Я не могла жить его жизнью. Он ложился тогда, когда я встаю на работу.

– И что, после смерти второго супруга вы закрыли для себя тему замужества?

– Да, и вот открыл ее, конечно, Владимир Всеволодович, Крайнев Вова. Бесценный человек, и совершеннейший ребенок. Очень сильный, очень талантливый, очень одаренный человек. Любящий жизнь, как никто не любил. С потрясающим чувством юмора – он просто из воздуха ежесекундно создавал шутки. Программы с его участием сейчас могли бы идти по Первому каналу, веселя всю страну. Вова часто говорил, что ему скучно жить, потому что он уже все книги прочел. Он был человеком широкой души, очень добрым. И его ухаживание привело меня в замешательство. Он забрасывал цветами, когда цветов в стране не было. В первый день они с другом, пианистом Олегом Майзенбергом, пришли ко мне обедать, разбили сервиз, который у меня был, потому что изображали оркестр и литавры. (Смеется.) Мне же Вову нагадала бабушка одна… Я не хотела гадать, но она сказала: ты встретишь человека, с которым будешь счастлива всю жизнь, и не смотри, что он небольшого роста. Он как бы артист, но не артист. Не тот, которого по телевизору и в кино показывают. Выходи за него замуж сразу, будешь как за каменной стеной. В этот же день я встретила его у нашей общей подруги.

– А в какой из этих девяти дней вы познакомились с мамой Владимира?

– Он женился, пока мамы, Или Моисеевны, тут не было – она была в этот момент в Кишиневе, где ухаживала за своей матерью. Та перенесла инсульт. Мы приехали знакомиться на один день. И бабушка, которая только заговорила после болезни, спросила у меня: «Какое у тебя образование?» Я замялась: я так много работала, то-се, пятое-десятое, стала самым молодым заслуженным тренером, я не успела еще… Ну, конечно, в институте физкультуры я получила образование. Кстати, оно мне очень пригодилось… В общем, она сказала: «Человек без высшего образования – это не человек, а скотина». Отвернулась к стене и больше не произнесла ни одного слова. Я так смеялась. Вообще они были очень веселые… Иля Моисеевна – исключительная женщина. Она потеряла своего сына, которого воспитывала одна и любила больше всего на свете.

– И наверняка ревновала его к вам.

– Ну, об этом мы не будем сейчас говорить. Это неважно. У нее был великий сын. И она великая женщина. Я ее очень уважаю, стараюсь о ней заботиться максимально, как могу. Ей сложно любить меня, но уважать она меня уважает.

– Ваш муж многие годы жил в Германии…

– Да, работал там как лютый зверь. Он работал здорово.

– А вы ездили на соревнования по всему миру. Может быть, в этом тоже секрет многолетнего счастья – такая вот пламенная любовь на расстоянии?

– Конечно. И его мама была спокойна. Потому что мама была хозяйкой в доме.

– В его доме? Она жила вместе с ним?

– Конечно. Я приезжала, и он ко мне приезжал, мы с ним всегда вместе отдыхали, когда у нас был отпуск. Мы разговаривали каждый день по телефону и каждые полтора-два месяца виделись. Он любил приезжать в Америку. Он ее обожал. Я объездила с ним всю Европу, была на его концертах и в Америке, и в Японии. Мне, конечно, очень повезло: я видела и слышала, как дирижирует Евгений Мравинский, была в знаменитом Золотом зале в Мюзикферайне. И всегда на концертах Володи залы были не то что полные, а переполненные, на овациях зал всегда вставал.

– А Крайнев приезжал хотя бы на ваши главные соревнования, где выступали ученики?

– Ну нет, у нас так не было принято.

– Почему? Что плохого, если муж приедет на соревнования?

– Ничего плохого в этом нет, но на соревнованиях я не живу своей жизнью. Я не могу в этот момент уделить внимания никому, кроме своих учеников. Володя вообще мной очень гордился. Как Юра Рост говорит: «Он тобой хвастался». Он же очень много мне помогал. Он играл рапсодию на темы Паганини для Бестемьяновой с Букиным. Это Вова придумал мне театр, который существовал у меня 14 лет, написал мне всю программу, которую я поставила в театре, все 14 балетов. Он принимал активное участие в моей жизни, но на мои соревнования… Я привыкла одна. Одна быть против всех. Многие тренеры с мужьями ведут этот бизнес. Или там муж – журналист. Я привыкла рассчитывать только на себя и на своего ученика. Я не привыкла быть с поддержкой.

– Даже когда вы были замужем за Крайневым?

– Знаете, только когда его потеряла, я поняла, что у меня была спина. Сейчас я это понимаю… Мне тяжело. А с ним было жить очень легко, потому что мне ни в чем не было отказа. И он никогда меня не спрашивал, куда я трачу деньги. Хотя я никогда не хотела ничего умопомрачительного. Мне все равно, на какой машине мы ездим, с какой сумкой я хожу. Я лучше деньги потрачу на костюмы для спортсменов, лучше заплачу за музыку, которую мне принесут первой, или отдам девочке, которой я помогаю вот уже двадцать лет, она из детдома, и у нее двое детей. Для меня это важнее, чем выглядеть модно.

– Вы всегда в брюках. Потому что так удобно?

– Ну, раньше я ходила, конечно, не в брюках, я и в мини ходила. Сейчас в брюках потому, что не могу надеть каблуки. Еще немножко, через год, я надеюсь, что эта боль как-то пройдет. Год заживает позвоночник, говорят. И я смогу встать на каблуки и тогда надену платье.

– У вас в жизни все должно быть по максимуму.

– Да. К сожалению.

– Почему «к сожалению»?

– Так тяжело же. И от людей этого требуешь. Я хотела бы по-другому, но не умею. Может, и надо бы на что-то внимания не обращать. Но не могу. На улице если с кем-то что-то случится, не пройду, сразу кинусь. У меня всегда с собой лекарства, аппарат для давления.

– В ледовых шоу, в которых вы судите в последние годы…

– Они сделали меня знаменитой. (Смеется.)

– …вами все восхищаются, но и боятся как огня. Мой брат Игорь, участвуя в «Ледниковом периоде», был счастлив, когда вы говорили ему какие-то добрые слова. Так же радовались и все спортсмены-олимпийцы, участники шоу.

– Видимо, я у них не вызывала раздражения или мои оценки были правильные, что они на меня не обижались.

– Но вы никому не делали скидок. Даже актерам, которые три недели назад впервые вышли на лед.

– И в спорте, и в искусстве, если ты не выучил, ты не выучил. Если не сыграл, то не сыграл. Существует правда.

– Ну, вы же можете какие-то добрые слова сказать авансом.

– Если вы послушаете, я всегда оставляла надежду, потому что я их очень любила и уважала. Потому что у нас очень тяжелый труд. Нам кататься больно. И падать тоже больно. И они все были очень травмированы.

– Татьяна Анатольевна, а кто ваш любимый ученик? Леша Ягудин, наверное?

– Да все мои любимые. И Кулик, и Мао Асада, японка, и Саша Коэн. И Моисееву с Миненковым неповторимых любила, и Бестемьянову с Букиным – я в разные годы была с ними счастлива по-своему. Просто Лешка Ягудин, может быть, мне тяжелее всех достался. Я хотела всему миру показать, какой грандиозный у этого человека талант. И мне удалось. Потому что я одна как будто повалила Берлинскую стену – против меня были все: страна, федерация. Они не хотели, чтобы Леша победил, потому что первым для них был Плющенко. А я знала, что мы выиграем. Вот знала, хоть меня убей. Это было перед Олимпийскими играми в Солт-Лейк-Сити.

– Вам ставили барьеры?

– Да, мы шли без русского судьи.

– Поясните.

– Русский судья был на другой стороне, а это значит, что и вся судейская команда. Но это, знаете, внутренне собирает.

– У вас ведь был конфликт с Федерацией фигурного катания, вы хотели, кажется, совсем уйти из спорта.

– Да я постоянно воюю. Я не могу с несправедливостью соглашаться. Не могу это пережить.

– Татьяна Анатольевна, это правда, что отец очень долго не признавал ваш тренерский дар?

– Ну а почему он должен был признавать-то? Кто я такая?

– Вы же специалист высокого класса.

– Специалистов-то много, а он один. Он потом признал. После победы на пятой Олимпиаде.

– Только на пятой?! И что отец сказал?

– «Здравствуй, коллега».

– А скажите, пример отца, чему он вас научил? У него же непростая судьба: его, легендарного тренера, в 56 лет отправили на пенсию…

– Я с самого детства знала, что он гений, что он великий. Именно великий. И другого такого тренера в мире нет. И придется им всем смириться с этим. Пусть восемнадцать раз выиграют подряд, потом будут сравниваться с ним… Я поняла, что завистников и бездарей больше, чем порядочных и талантливых людей. Но бездари знают, что талантливые люди очень уязвимые, и стараются кусать их за все места – этим бездарям надо же как-то выживать… Но отец и на пенсии всё равно постоянно что-то придумывал – занялся «Золотой шайбой». И «Шайба» живет до сих пор, и оттуда черпают силы наши хоккеисты. Но еще ни один дворец в стране не назван его именем. И в Москве, на Аллее славы в ЦСКА, его бюст стоит только три года. Это всё приходилось пробивать. Ужасно. Но ничего, главное – быть здоровой духом. Даже на коляске можно кататься и приносить пользу. Мы видим, как наша… Самая сильная сборная у нас какая? Паралимпийская. Это о чем-то говорит? Можно, сидя на каталке, приносить большую пользу стране.

– У вас все-таки такая оптимистичная натура, Татьяна Анатольевна!

– Ну, надо же жить как-то, правильно? Что же делать? Надо жить и смотреть вперед.

– Скажи, Олег, какие соревнования тебе здесь интереснее всего?

– Командные игры – баскетбол, волейбол. Наверное, потому что я сам в футбол играю. Меня мало интересует стрельба из лука, к примеру.

– Ты же в футбол много лет уже играешь, да?

– Я достаточно поздно начал. Хотя лет десять мы уже играем два раза в неделю.

– А почему ты решил заняться футболом? Профессионалы после сорока заканчивают, а ты только начал.

– Ну я же не профессионал. Мне просто нравится. После сорока ты понимаешь, что надо уже чем-то заниматься, чтобы держать себя в форме. До тридцати и есть можно сколько хочешь, и спать сколько получается, а после надо ко всему этому относиться серьезно. Вот мы как-то с «Игроками» ездили на гастроли в Израиль, и каждое утро у нас был волейбол. Вставали как подорванные, и всей шоблой – артисты, монтировщики, все на свете – играли. Это какой-то особый дух. Можно и поматериться, и расслабиться.

– Мне кажется, на поле ты можешь быть только нападающим, не защитником.

– Я защитник, и очень неплохой, скажу тебе. Мне очень нравится, когда меня называют плеймейкером. Я хорошо вижу поле и могу принимать участие в создании игры – у меня есть такая, извини за нескромность, особенность. Я не подчиняюсь игре, я стараюсь ее сделать.

– Я уверен, что ты всегда «делал игру». Тебя, наверное, любили и одноклассники, и учителя.

– Очень плохо помню себя в школе. Я начал себя помнить курса со второго в институте.

– С чем связан такой провал в памяти? Может, непростое детство, и об этом вспоминать не хочется?

– Нет, нормальное детство. Такое, как у всех. Я ездил в «Артек», был председателем совета дружины.

– Понятно, ты вожак по призванию. А отец, военный, хотел, чтобы ты пошел по его стопам?

– Знаешь, мы даже никогда не говорили на эту тему.

– Воспитание у тебя спартанское – в семь утра подъем, зарядка?

– Такого никогда не было. Родители, конечно, не воспитывали меня в духе японской школы, когда до пяти лет ребенку разрешают абсолютно всё, а после – уже нет. Я не могу сказать, что мне всё было дозволено, но я никогда не был под пятой. У нас в семье были обычные нравственные законы, которые, думаю, были и в твоей.

– Олег, когда у тебя появилась актерская жилка? Это был кружок, драматическая студия?

– Да ты понимаешь, какая штука, у меня ничего подобного не было, ни школ театральных, ничего. Сейчас понятно, я состоялся как артист, безусловно. Но я все равно считаю, что есть очень большое количество артистов намного лучше меня.

– Давай кокетство отложим в сторону.

– Я как раз не кокетничаю. У меня, видимо, есть какое-то обаяние, что ли. Недавно прочитал интервью покойного Богдана Ступки. Так вот он говорил, что многие думают: актерство – это радость, а нет, актерство – мука. Вот для меня это мука всегдашняя: каждый выход на сцену, каждая роль – мука.

– Ты в последнее время почти не снимаешься в кино, с чем это связано?

– Во-первых, ничего хорошего не предлагают. Но тебе я могу сказать, что недавно снялся в фильме Коли Лебедева «Легенда № 17» о хоккеисте Валерии Харламове. Я играю тренера Анатолия Тарасова; как где-то написал Лебедев, это первая возрастная роль Меньшикова.

– С почином, Олег! А Татьяна Анатольевна Тарасова знает о том, что ты играешь ее отца?

– Знает, она мне даже на какой-то встрече сказала, что нашла фотографию отца, на которой видно, что мы с ним похожи. А я говорю: «Татьяна Анатольевна, не может такого быть!» У меня очень хорошая роль, замечательный Коля Лебедев, хороший Даня Козловский в роли Харламова. Правда, я совершенно не собирался играть эту роль. Продюсер Леня Верещагин мне предложил, а я ему: «Лень, ты что, обалдел, где – я, а где – Тарасов?» Я прочитал сценарий, и он предложил мне другую роль. И тогда я, набравшись смелости, наглости, сказал: «Знаешь, там только одна роль – Тарасов, мне уже больше ничего другого не надо предлагать!»

– У Тарасова ведь очень драматичная судьба.

– Понимаешь, фильм-то о Харламове. Сейчас я рассказываю эту историю, потому что я Тарасова играю. Но это роль второго плана, грубо говоря.

– То есть ты уже спокойно соглашаешься на роли второго плана?

– Ты знаешь, она такая клевая.

– Скажи, это правда, что ты отказался сниматься у Никиты Михалкова в «Двенадцати», потому что он хотел, чтобы ты наголо подстригся?

– Нет, конечно, глупости всё это. Я отказался сниматься у горячо мною любимого Никиты Сергеевича, потому что мне с самого начала не понравился сценарий. Мне не понравилась ни роль, которую мне предложили, ни тема. И я не стал это скрывать. А Михалков мне сказал: «Старик, ну не понравилось – не снимайся!» Сначала я согласился, а потом понял, что будет хуже, если я откажусь после нескольких съемочных дней. И я отказался за три-четыре дня до начала съемок.

– А откуда тогда пошли слухи о том, что ты наголо стричься не захотел?

– По-моему, Михалков это и сказал. Слушай, не мог же он сказать, что Меньшиков отказался, потому что ему не понравился сценарий. Например, сценарий «Утомленных солнцем 2» я прочитал взахлеб. Позвонил ему и сказал, до какой степени меня это впечатлило. Я считаю, что сценарий «Утомленных солнцем 2» – это было что-то выдающееся. Просто отдельное произведение искусства.

– Олег, мне вообще кажется, ты родился свободным и для тебя главный авторитет это ты сам.

– Меня где-то спросили, что я в себе больше всего ценю. Так вот – свободу, ты прав. Я не столько свободен, сколько за эту свободу борюсь. Как только я понимаю, что кто-то или что-то покушается на мою свободу, я объявляю войну.

– Можешь привести примеры?

– Ты знаешь, это происходит ежедневно. Как-то Зоя Борисовна Богуславская сказала, что с Меньшиковым нельзя даже о времени договариваться, потому что он это тоже воспринимает как посягательство на свою свободу. Вот я к тебе на встречу вовремя пришел, это что-то да значит.

– Спасибо, Олег, ценю… Прекрасно помню тебя в театре Советской армии. Как-то ты позвал меня на спектакль «Идиот», и я был в восторге от твоего Гани Иволгина.

– Это была моя любимая роль.

– Правда?

– Во-первых, многое было связано с Юрием Ивановичем Ереминым, руководителем театра. Как-то он взял меня за руку и повел. Я имею в виду – в профессиональном театре. Когда я играл эту роль, случилось то, из-за чего в профессии и стоит находиться. На одном спектакле, играя Ганечку, я вдруг понял, что говорю не я, это не мой голос, не мое тело. Такое состояние длилось секунды три. Я сказал какую-то фразу, и у меня аж мурашки по телу пошли, потому что я понял, что что-то такое произошло. Вот это первый раз со мной случилось, когда я играл Ганечку, поэтому я так эту роль полюбил. Я даже сейчас не понимаю, что это было такое.

– Может, и не надо искать таким вещам объяснение. У тебя вроде бы всё складывалось в Театре армии, а ты оттуда ушел. Что, кто-то покушался на твою свободу?

– Нет. Понимаешь, когда ты долго работаешь в одном коллективе, у тебя размываются критерии. У тебя могут быть какие-то победы, но вот эти твои победы уже не являются победами для искусства. Да, ты для себя можешь совершить подвиг, только в искусстве его никто не заметит. Для себя ты, возможно, очень сильно вырос, а для людей, которые пришли в театр… Они этого роста и не заметили. Я прекрасно понимаю Валентина Иосифовича Гафта, который сменил пять театров. Я в принципе тоже пять театров поменял. Мне кажется, это правильно, но это очень сложно: и уходить сложно, и к чему-то новому привыкать непросто. Но делать это необходимо для того, чтобы сберечь свой внутренний, театральный, творческий, индивидуальный мир.

– Не так давно ты возглавил государственный театр имени Ермоловой…

– …чтобы разрушать его изнутри. (Улыбается.)

– Прекрасно звучит! То есть ты, Меньшиков, оказывается, еще и революционер по натуре.

– В общем да. Вадим, я снял из репертуара двадцать четыре названия из двадцати восьми. Сейчас многие говорят, что это гениальный ход – мол, он сжег все мосты. А когда я это делал, у меня и мыслей таких не было. Я понимал, что поступаю правильно, и если бы мне сказали, что так делать нельзя, я бы ушел.

– Подожди, ты снял двадцать четыре названия, в театре осталось четыре. Что дальше? Спектакли ведь должны идти каждый день.

– Будут идти спектакли моего «Театрального товарищества». Я же не могу играть их на сцене театра имени Моссовета, если стал художественным руководителем театра имени Ермоловой.

– Понятно, теперь это театр имени Ермоловой тире имени Олега Меньшикова.

– Секунду! Я всё делаю для того, чтобы вернуть театру нужного, правильного, хорошего зрителя. Для того чтобы не треть зала рядом с Кремлем была заполнена. Смотри, как получается: приглашаешь в театр звезд – плохо, не зовешь, говорят, что он хочет один солировать.

– Сейчас будут идти на Меньшикова. А что делать остальным бедным актерам?

– Бедные актеры! У меня сейчас висит пять распределений ролей в новых спектаклях, приеду – повешу еще четыре. В ноябре мы открываем сезон спектаклем «Самая большая маленькая драма» по Чехову, ставит Радик Овчинников, а играть будут Валентин Иосифович Гафт и Владимир Алексеевич Андреев, бывший художественный руководитель театра. Женя Каменькович выпускает «Язычников» по пьесе Анны Яблонской, скандальная пьеса с матом, с проблемами…

– Так, на радикальную драматургию нацелился.

– Знаешь, мы с Женей поговорили и решили, что какие-то матерные слова мы смягчим. Но это как раз не так важно. Там есть другие проблемы, с церковью например. А у кого их сейчас нет? Вот в ноябре уже две премьеры будут. Потом «Портрет Дориана Грея», где я играю лорда Генри. А уже позже, в марте-апреле, в здании театра мы открываем новую сцену на сто сорок мест.

– Скажи, предложение возглавить Ермоловский театр застало тебя врасплох?

– Ты знаешь, года три до этого у нас с Андреевым уже были разговоры. Сначала он предлагал поиграть вместе. На это я ему сказал, что у меня есть своя антреприза, мне есть чем заниматься. И на этом мы с ним тогда расстались, а потом возникла вторая волна. Мне кажется, он сам не думал, что вот так всё произойдет.

– До своего нового назначения ты, как я понимаю, работал в спокойном режиме. Я знаю, что ты репетировал в своем «Товариществе» «Сильву», потом тебе это надоело, и ты репетировать перестал.

– Всё совсем не так. Я не репетировал «Сильву». Егор Дружинин уже поставил номер «Красотки кабаре», а потом я слег с перитонитом. Мне на полгода запретили любую физическую нагрузку. Я только из-за этого прекратил.

– Как же ты себя до такого состояния довел, Олег?

– Мне врачи сказали, что у меня заниженный болевой порог, я вообще боли не чувствовал. Настька (супруга Меньшикова – актриса Анастасия Чернова. – Прим.) меня спасла, она как-то стала трогать живот, а он как барабан. Меня мутит, я понимаю, что мне плохо, но вроде ничего не болит. Она вызвала «Скорую». Ты же знаешь, как мы все: не смей, сейчас всё пройдет, какая «Скорая»! Она не послушала и вызвала, а врачи сказали, что еще бы минут тридцать-сорок – и всё, кранты. Четыре часа Настя сидела около… хотел сказать гримерной – операционной. Я единственное, что помню, – не могу идти по коридору от боли. У меня было только одно желание: чтобы мне поскорее сделали укол. Мне уже было наплевать, проснусь я или нет, только уколите, чтобы я уже ничего не чувствовал.

– Невероятно, Олег…

– У меня после всего этого появились какие-то новые силы. Вот как сейчас с театром. Вроде бы ты говоришь, такая размеренная у меня была жизнь, а сейчас мне суток не хватает, мне не хочется ложиться, думаю, быстрей бы ночь прошла. У меня такого давно не было. Если я в Москве, то приезжаю в театр к десяти – десяти тридцати. Такого вообще у меня никогда не было.

– Ты жаворонок?

– Жаворонок – это кто? Тот, кто поздно встает?

– Нет, поздно встает сова, а жаворонок, наоборот, рано.

– С годами я стал вставать рано. Но мне хочется это делать! Понимаешь, я хожу по театру, что-то придумываю. У меня нашлось столько друзей, которые готовы помогать. Сейчас мне делают фойе, зрительный зал, гримерные, служебный буфет. Департамент культуры помогает. Хотя в нашем государстве существовать очень сложно, такое у нас количество бумажек и подписей – сдохнуть можно! Но меня приняли…

– Актеры?

– Да. Я вообще собрал даже не труппу, а сделал такое собрание коллектива театра. Те изменения, которые я предлагал, касались и касаются не только труппы, а всего театра. Послушай, в театре не было компьютерной продажи билетов. Ты можешь себе представить такое в двенадцатом году двадцать первого века! Там продавали билеты по театральной книжке.

– А вот в этом, кстати, есть какая-то трогательность… Мы сейчас с тобой в Лондоне, ты же в свое время тут играл в спектакле с Ванессой Редгрейв. Даже получил премию Лоуренса Оливье, что для российского актера – случай уникальный. Ты играл Сергея Есенина, она – Айседору Дункан. Сколько времени длилась эта прекрасная эпопея?

– Из Москвы я уехал, кажется, в мае, а вернулся в декабре, перед католическим Рождеством.

– Сколько тебе лет было?

– Мне было еще мало – мне было тридцать.

– Не так уж и мало. Как вообще эта ситуация возникла?

– Да никак, они приехали искать артиста. Смотрели в СТД, тогда это еще, кажется, было Всероссийским театральным обществом.

– Ты пришел на кастинг?

– Нет, на кастинг я приходить отказался. Я был тогда еще наглым. Я сказал, что у меня есть спектакль «Калигула», хотите – приходите, а я никуда не пойду. И они пришли, Вадим. Ты знаешь, не стоит ни под кого подстраиваться, кому надо – сами подстроятся. Я сказал, приходите, и они пришли – режиссер, драматург и Ванесса Редгрейв.

– Ты полгода работал в Лондоне. Была эйфория, были мысли, а может, ну ее, Москву… попробую в Европе, а потом, быть может, и в Голливуд?

– Ты знаешь, никогда у меня таких желаний с Голливудом не было. Я не вижу ни одного примера успешной карьеры русских артистов там.

– В этом я с тобой согласен. Но тебе было тридцать лет, неужели даже на секунду такая мысль не мелькнула?

– Нас как-то по-другому воспитали. Когда в августе был путч, я как раз был здесь, в Лондоне – играл спектакли. Мне тогда в посольстве Великобритании предложили получить гражданство.

– Отказался?

– Отказался, Вадим, отказался. Ты знаешь, я вот пару дней назад ходил, Настьке показывал театр, где я играл Есенина, и думал: действительно больше полугода в Лондоне прожил, город стал для меня почти родным, а у меня здесь даже друзья не появились.

– Странно, ты не производишь впечатление интроверта.

– Мне иногда бывает вполне достаточно себя самого, я не знаю, хорошо это или плохо. Есть какие-то люди, которыми я дорожу. Но вот теперь думаю: каждый день я играл спектакль, а до спектакля и вечером у меня не было проблем с тем, чем себя занять.

– Еще один в твоей жизни великолепный опыт работы с зарубежной звездой – Катрин Денев, с которой ты снимался в картине «Восток – Запад». У вас было какое-то общение за кадром?

– Ничего такого не было. Смотри, мы с тобой оба по-русски разговариваем, и нам хорошо. А мне надо было играть на другом языке и отвечать за то, что я делал. Французы удивлялись, а почему это Олег с нами не общается. А потому что Олег текст для завтрашней сцены учит. Это ужасное ощущение, когда ты понимаешь, что можешь забыть текст. На своем-то, господи, это мы уж как-нибудь вывернемся. А я же привык быть победителем, понимаешь! Как это так – я текст забуду! Такого быть не может. Но этот период работы с Катрин Денев и с Сандрин Боннер в «Восток – Запад», когда я играл на французском, стоил мне бессонных ночей, язвы.

– Такой перфекционизм!

– Ну а как иначе? На протяжении двух месяцев я спал по три с половиной часа в сутки, учил текст.

– Олег, мне очень дорого то, что ты сейчас говоришь. Потому что все считают, что ты счастливчик и что у тебя всегда всё хорошо.

– А у меня всё хорошо. То, о чем я рассказываю тебе, – в прошлом, это не считается. Сейчас всё уже гораздо лучше.

– Я уверен, ты не из тех, кто демонстрирует другим свои проблемы.

– Послушай, а кому это нужно? Мы можем сколько угодно плакаться, но ведь окружающие только будут делать вид, что им это интересно. Мы же все заняты собой, у нас у всех свои собственные проблемы, нам в этой жизни не до других. И мне не нравится, когда мне плачутся, говорю тебе честно. Разве что только очень близкие, родные люди, понятно, что их боль – моя боль. Но таких людей по пальцам одной руки можно пересчитать.

– Олег, мне очень любопытно вот что. Ты окончил Щепкинское училище. Обычно туда поступают те, кого не приняли в другие вузы – в Школу-студию МХАТ, Щукинское училище или ГИТИС. Неужели и у тебя так было?

– Нет, у меня было не так. Я поступал только в Щепкинское. Я пришел, а Владимир Багратович Монахов спросил меня, буду ли я еще куда-то подавать документы. Я сказал, что еще никуда не подавал, но собираюсь, естественно, везде. А он говорит: «Никуда не подавайте – я вас беру!» И взял меня сразу на третий тур, а уже на следующий день я принес документы. Никуда больше не пошел. Чего мне ходить? Я показы ненавидел, как я ненавижу это: «А давайте басню, давайте прозу»… Потом, уже после училища, был Малый театр, что для молодого артиста тоже не бог весть какая находка, но мне Михаил Иванович Царев сказал: «Я вас беру» – и всё. Меня Петр Наумович Фоменко звал к себе в Питер. Ну куда я в Питер? Фоменко тогда был в Театре комедии, он мне говорил: «Олегушка, вот вам моя визитная карточка, я понимаю, что вы никуда не поедете, так, на всякий случай». Но вот потом бог свел, встретились на «Калигуле»… Я тогда и остался в Малом театре только потому, что ненавидел вот это «Спасибо большое. Следующий отрывок». Мне кажется, это так унизительно. А с другой стороны, сейчас, будучи художественным руководителем театра, я понимаю, что на показах артиста сразу видно.

– Ты уже взял кого-то в театр?

– Я не буду брать по принципу до кучи, просто потому, что человек талантливый. Если есть конкретная работа – возьму. Зачем мне брать человека, если мне ему нечего предложить? Зачем мне эта ответственность, артисту же расти надо.

– Слушай, Олег, я так и не понял, почему все-таки ты в актеры решил пойти?

– Ты знаешь, я обожал оперетту и обожаю до сих пор.

– Значит, «Сильву» будешь в Ермоловском ставить?

– Конечно. Я это все знаю наизусть. К нам пришел аранжировщик, и он смотрел на меня такими слегка удивленными глазами. Я спрашиваю, что такое? А он говорит: «Вы так «Сильву» знаете, я ее так не знаю, как вы».

– Ты сам там сыграешь?

– Не знаю. Бони мне играть уже поздновато. Может быть, что-нибудь придумаю.

– Ты любишь оперетту, так почему же не музыкальный вуз?

– Потому что это был единственный раз, когда моя мама сказала: «Ты пойдешь учиться на оперетту только через мой труп!»

– Да ты что! Она так ненавидела этот жанр?

– Она как раз оперетту любила, и ходила со мной на все постановки в Театр оперетты, всех артистов знала.

– Олег, помнишь вечер дома у Галины Борисовны Волчек, где мы оказались вместе после премьеры фильма Дениса Евстигнеева «Лимита»? На часах два-три ночи, а ты сел за пианино и начал петь…

– Там не я один пел, все пели. Петь я любил, сейчас я, правда, в компаниях больше этого не делаю. Но ты приходи посмотреть наш «Духовой оркестр» в театр Ермоловой, я пою Вертинского, Утесова. Ты знаешь, вот опять-таки что влекло меня в актерство – мы же любим нравиться. А тут ты понимаешь, что делаешь то, что у тебя хорошо получается, понимаешь, что на тебя смотрят, на тебя обращают внимание.

– Ты говоришь, что в компаниях больше не поешь. Почему?

– Потому что мне уже не тридцать, и не сорок. Уже нет такого желания нравиться. То есть желание есть, просто ты уже меньше сил на это тратишь. Тогда ты должен был существовать в каком-то режиме доказательства. Сейчас этот режим уже вычеркнут.

– Твоя жена Настя будет работать в театре Ермоловой?

– Она не хочет, – сказала, что это будет нечестно, если она станет играть там, потому что я туда пришел. Но я предлагал и буду настаивать на том, чтобы играла. Она же окончила ГИТИС, но в театре не играла и в кино не снималась.

– Но профессия-то уходит, или ты считаешь, что в любом возрасте можно начать и просто быть актером?

– В принципе можно в любом. Но у нее произошла заминка под названием Меньшиков.

– Хорошая «заминка». Олег, в «Золотом теленке» ты играл Остапа Бендера. Фильм был разгромлен критиками, вышло огромное количество чудовищных рецензий. Писали, что у Меньшикова исчез актерский драйв…

– Это мы много где можем такое обо мне прочитать.

– Скажи честно, критика из колеи выбивает?

– Нет. То же самое было с Фандориным. Я не могу отвечать за картину, но за свои роли я в ответе. И вот если бы я снова должен был их играть, то играл бы точно так же. Вот так я представляю и Фандорина, и Бендера.

– Немного скучноватыми и без драйва? Но ведь Остап Бендер – это же такой фейерверк!

– Ничего подобного! «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» – это два разных Бендера, это два разных человека. В «Двенадцати стульях» – он абсолютная шпана, такой бандюга, а в «Золотом теленке»…

– Что, философ?

– Конечно, конечно. Тут философия бродяжничества, философия одиночества – это достойно уважения.

– Ты вот такой успешный, по-актерски благополучный. А у тебя случались душевные муки, состояние тотальной беспомощности? Я имею в виду профессию.

– Конечно, я же нормальный человек. Если ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, когда это было, я не расскажу. Во-первых, не очень-то вспомню, а во-вторых, чего про это рассказывать? Я тебе говорил, жаловаться я не люблю.

– Ты часто носишь сразу две пары часов. К чему такой выпендреж?

– Да, это абсолютный выпендреж. Чтобы спрашивали, зачем мне две пары часов. Сейчас две пары надеваю очень редко, когда есть что показать. В общем, глупость, конечно.

– Олег, мое профессиональное самолюбие тешит тот факт, что я первым в прессе написал о тебе, когда вышел дипломный спектакль «Лестница славы».

– Я даже хотел «Лестницу славы» включить в репертуар. Но что-то не решился.

– Скажи, а тебе было приятно, что про тебя, студента четвертого курса, написали?

– Тогда, конечно.

– Какой-то неизвестный Верник написал про тебя рецензию…

– Слушай, «неизвестный Верник», я тебя умоляю. Тогда было полторы газеты, каждая рецензия была на вес золота. Тогда их было очень мало, и, естественно, все запоминались.

– А ты готов был в начале пути подниматься по той самой лестнице славы медленно, шаг за шагом? Или только стремительно?

– Я тогда об этом не думал, никакой программы не было. Я знаю только, что никогда не делал то, чего не хотел. А если и делал, то еще сильнее убеждал себя: ты, Олег, делай только то, что хочешь, чтобы потом не получать по мозгам.

– Господин Бандерас, вы одинаково успешны в разных областях. А что сегодня в приоритете?

– Главный приоритет – конечно, кино. Но помимо этого есть много других миров, которые я хочу для себя открывать и изучать, и делаю это всегда добросовестно. Например, если я собираюсь разрабатывать дизайн одежды, то должен сначала получить знания, научиться делать раскрой и так далее, чтобы вещи были качественные.

– По поводу дизайна одежды. Это ж как надо увлечься новым делом, чтобы в зрелом возрасте опять оказаться на студенческой скамье!

– Вы правы. Чтобы так случилось, требуется определенная энергия. Но это несложно, ты ведь получаешь удовлетворение, когда начинаешь что-то с нуля.

– Всё верно. Но я не очень понимаю, как происходит ваше обучение – в психологическом плане. Вы приходите на лекцию, там молодые ребята сидят. А как они и педагоги относятся к тому, что среди студентов – Антонио Бандерас?

– Объясню. Я выбрал центральный колледж Святого Мартина в Лондоне, это очень профессиональное заведение, одно из ведущих в области дизайна, и я в этом уже убедился. Поступить туда было не так просто. Изначально все хотели узнать о моих намерениях: а не собираюсь ли я просто сыграть на этом факте, чтобы в очередной раз засветиться в сводках новостей. Важно было понять, что я умею и чего хочу. Поэтому я прошел ряд собеседований с профессорами, и в результате они сказали «о’кей». Затем мы вместе пытались понять, как будет строиться мой процесс обучения. Потому что постоянно посещать занятия я, конечно, не смог бы. Для меня разработали специальный график учебы – в паузах между съемками. Я, например, на пять недель приезжаю в Лондон и очень интенсивно прохожу курс, наедине с профессорами. И из-за такого разбитого графика получится, что я буду учиться дольше остальных: не три года, а четыре-пять лет, я ведь хочу получить весь объем знаний, как все остальные студенты.

– Ваша линия одежды – типичный кэжуал. Для чего нужно было изобретать велосипед, когда подобную одежду для повседневной жизни можно купить в том же Лондоне, Нью-Йорке – да где угодно. В чем изюминка?

– На самом деле очень хороший совет дала мне женщина-профессор, которая руководит Университетом: «Будь осторожен при создании своих первых коллекций, потому что если ты, как звезда, сделаешь что-то сумасшедшее, то люди тебя просто убьют». Но я все-таки придумал отличительную черту, некую фишку. Вот смотрите, я сейчас в рубашке поло, но я взял и убрал воротничок. И еще. Я передал компании, которая занимается пошивом моей одежды, каталог, где изложил свои дизайнерские идеи. Я сделал акцент на культуре Средиземноморья. Она возникла в 50–60-е годы прошлого века, такая своеобразная дольче вита: стиль Брижит Бардо, стиль каннских кинофестивалей того времени. Основные цвета – белый, синий и серый. Я думал над тем, как сам хочу одеваться, как хочу выглядеть. Так появились три стиля. Первый мы назвали «Наследие» – это джинсы, рубашки, кожаные куртки. Второй – «Индиго»: блейзеры, рубашки-поло. И наконец, третий, более парадный стиль, связанный с тем, как одеваться на разные торжественные мероприятия, такие как посещение красных ковровых дорожек, открытие кинофестивалей и так далее.

– Теперь понятно. Еще об одном вашем увлечении. Запускается новый аромат «Antonio Banderas. Queen of Seduction». Как бы вы описали словами – в чем его притягательность?

– Как вам сказать?.. Этот аромат рос вместе со мной, ведь я занимаюсь парфюмерией уже почти двадцать лет. Мы начинали с компании Puig. Я тогда был молод, полон сил. И соответственно, это был очень легкий одеколон – можно, например, после спортивного зала побрызгаться, и запах пота мгновенно улетучивается. Потом я взрослел, и мы стали добавлять некие сложные элементы, начали использовать аромат кофе, табака, то есть то, с чем можно прийти, скажем, на званые обеды и другие престижные мероприятия. Ну а мой новый аромат еще более утонченный.

– Актер, режиссер, дизайнер, парфюмер… Плюс еще фотограф, чьи выставки проходят по всему миру.

– Сразу скажу, я фотограф-любитель. Фотография – моя скрытая страсть. Собственно говоря, фотографии во многом помогли мне понять этот мир: замороженный момент жизни, когда всё останавливается и многое раскрывается по-другому. Конечно, мне интересно «играть» со светом, с женщинами, которые становятся моделями на моих фотографиях. Я же большой поклонник женщин! (Улыбается.) Однажды фотография помогла мне раскрыть характер моего героя. Это был фильм «Панчо Вилья». В поисках образа я прочитал множество книг, посмотрел множество документальных фильмов, но всё безрезультатно. И вот однажды я наткнулся на фотографию. Там было изображено следующее: тюрьма, утро, узник ожидает своей смерти, рядом солдаты, готовые его расстрелять. Фотография уловила суть характера узника – он смотрит на своих убийц так, будто ему всё нипочем: мол, они могут расстрелять его физически, но душа всё равно останется жива, и это ощущение придавало ему гораздо больше свободы, чем его противникам. Когда я это «прочитал» на фотографии, у меня сразу сложился пазл роли.

– Видите как: можно прочитать тысячу книг, посмотреть тысячу фильмов, но одна фотография вдруг раскроет вам самое главное. А когда вы поняли, что вам мало только актерских амбиций?

– В тот момент, когда я осознал, что в этом мире всё конечно и что обязательно наступает смерть. Особенно четко я это понял семь лет назад, когда не стало моего отца. Так много всего хочется успеть сделать! Ведь можно, допустим, быть классным обувщиком и всю жизнь шить самую лучшую обувь. Я бы так не мог. Может, это называется «разбрасываться», но я стараюсь заниматься разными вещами.

– И все-таки прежде всего вы актер. У вас устойчивый образ мачо, покорителя женских сердец…

– Ну смотрите. Я много работал в театре, затем уже перешел в кино. Сначала в фильмах Педро Альмодовара я играл геев, а потом, когда переехал в Голливуд, мне уже стали давать такие роли, как Зорро, Эль Марьячи, которые сделали из меня мачо. Собственно говоря, всё зависит от того, как меня воспринимают зрители, особенно на основе последних картин. У них выстраивается образ мачо, и они забывают тот образ, который я воплощал в фильмах Педро Альмодовара. Конечно, когда я снимался у Альмодовара, у меня были определенные страхи за свою личную репутацию. Я же понимал, что я не гей. И самой первой мыслью было: что подумает моя семья? Что подумает мама? Но тогда я понял, что в обществе еще очень много ханжества, и что судить людей по такому признаку неправильно. У нас был фильм «Закон желания», я там целовал мужчину, а в другой сцене сбрасывал его со скалы. И тогда я подумал: меня могли критиковать за то, что я целовал в кадре мужчину, а за то, что мой герой – убийца, никакого порицания не было. В общем, сам я люблю женщин и с уважением отношусь к людям другой ориентации.

– А в юности вы были мачо или, может, совсем наоборот? В актеры ведь часто идут, чтобы расстаться с какими-то своими комплексами, фобиями.

– Нет-нет, я не был мачо! Скромный юноша, который даже не знал, как общаться с девушками. Многие меня покоряли, я был восхищен и не представлял, как подойти, познакомиться. Но ты растешь, меняешься и понимаешь, что здесь можно поступить так, а здесь иначе. Появляется опыт, это самое главное.

– В каком возрасте вы начали жить без оглядки на других?

– Когда я уехал из дома, в девятнадцать лет. Я сел в поезд и поехал. Помню этот момент с точностью до секунды – когда я стоял в поезде, в дверях. Я тогда еще был актером-любителем и собирался в Мадрид, чтобы стать профессионалом. Это было лето 1980 года. На перроне меня провожала вся семья. Поезд тронулся, и я понял, что прежнего Антонио Бандераса больше нет, он остался в Малаге, куда когда-нибудь вернется новый, преображенный Бандерас.

– Так ведь и случилось. А насколько дружная у вас семья?

– Очень дружная, мой брат сейчас здесь со мной, в Москве, он работает в нашей компании. С мамой мы очень близки, так же как и с двоюродными братьями. Могу сказать, что у нас обычная испанская семья среднего класса.

– Но кинематограф поднял вас на другую, более высокую ступеньку. Ваша карьера началась благодаря Педро Альмодовару. Эта встреча произошла случайно или она не могла не произойти?

– Расскажу вам, как мы познакомились. Я играл в местном театре в Малаге, и, перед тем как пойти на очередной спектакль, мы пили кофе с друзьями. Тут входит человек с красным чемоданом, садится с нами, такой очень веселый. Он быстро мыслил, рассказывал всякие забавные истории. Внезапно он посмотрел на меня и сказал: «Вам надо сниматься в кино, у вас очень романтическая внешность». Сказал и вскоре ушел. Я спросил у друзей: а кто это? «Это режиссер Педро Альмодовар, – ответил мой приятель. – Он снял одно кино, и я уверен, что больше ничего не снимет». Так что случайно всё произошло или нет, судите сами.

– Когда вы отправились покорять Голливуд, вы были психологически готовы к новой жизни?

– Поначалу я об этом не думал. Первый раз я поехал в Лос-Анджелес, когда фильм Альмодовара «Женщины на грани нервного срыва» был номинирован на Оскара. Там один человек спросил, не против ли я, чтобы он представлял мои интересы в Голливуде. Я сказал: да, пожалуйста. Правда, всерьез к этому предложению не отнесся. Я любил голливудские фильмы, но по-английски не разговаривал. Вернулся в Испанию, и вдруг мне звонит этот человек и просит приехать в Лондон, чтобы встретиться с режиссером Арном Глимчером, который снимает «Короли мамбо». И вот я на встрече. Это был монолог режиссера, я не понимал ни одного слова, просто кивал и говорил: «Да, да». Он, конечно, понял, в чем дело. Я вернулся в Испанию с грустным чувством, что это провал, что карьеры в Америке у меня не будет никогда. Но оказывается, Глимчер посмотрел парочку фильмов Альмодовара и затем через неделю позвонил и спросил, могу ли я просто запомнить слова? Я поехал в Нью-Йорк, получил текст, три дня были репетиции, и мне сказали: роль ваша. Я подумал: «Вот это да!» Так всё и началось. Конечно, в начале голливудской карьеры было многое: и одиночество, и комплексы по поводу незнания языка.

– А раз так, не хотелось вернуться в Испанию, где вы уже были популярны?

– Такой соблазн периодически возникал.

– Что останавливало?

– У меня достаточно жесткий характер, я человек целеустремленный и просто не могу потерпеть фиаско.

– Достойный ответ. Я знаю, что вы влюбились в актерскую профессию после того, как в шестнадцать лет попали на мюзикл «Волосы». А до этого когда-нибудь бывали в театре?

– Родители очень любили театр. Как раз в то время из Мадрида к нам в Малагу часто приезжали разные театральные труппы, и родители всегда брали на спектакли меня и брата. Я обожал театр. Это был некий ритуал: одна группа людей рассказывает историю, а другая их слушает, и разговор мог быть о чем угодно. В какой-то момент я понял, что быть только слушателем мне недостаточно и что я хочу оказаться по другую сторону рампы.

– По вашим стопам пошла приемная дочь Дакота Джонсон…

– …Да, она уже суперзвезда в кино. А приемный сын Александр – рок-звезда.

– Сплошные звезды! Родная дочь тоже актриса?

– Нет. У нее как раз совсем другой путь. Стелла учится в университете, занимается испанской литературой. Она не похожа по характеру ни на меня, ни на маму. Мы с Мелани (актриса Мелани Гриффит, бывшая жена Бандераса. – Прим.) оба Львы по натуре, экспрессивные, а дочка, напротив, очень серьезная, заранее продумывает каждый шаг. Я часто спрашиваю: откуда у нас такое чудо взялось? (Улыбается.) Ей не нравится голливудская жизнь, Стелла больше любит быть за кулисами, поэтому занимается литературой.

– После расставания с Мелани Гриффит вы по-прежнему остаетесь отцом своих приемных детей или что-то изменилось?

– Они, конечно, по-прежнему мои дети. Мы расстались с Мелани друзьями, продолжаем общаться, созваниваемся почти каждый день, я любил ее, люблю и буду любить. Мелани – прекрасное создание, и такой она останется для меня навсегда.

– В прессе пишут о вашем новом романе.

– У меня всё хорошо, есть женщина, которую я люблю.

– Она, насколько известно, не актриса.

– Николь финансовый советник, как ни странно. У меня уже было две жены-актрисы, хватит! (Улыбается.) Хочется дома говорить о чем-то другом.

– О финансах, например.

– Хотя бы.

– Жениться не собираетесь?

– Нет.

– Почему?

– Очень дорогой процесс! (Улыбается.)

– И всё же?

– Не знаю, может, свадьба в будущем произойдет, но пока ни я, ни Николь не считаем нужным скреплять себя узами на бумаге, в протокольном формате.

– Скажите, а где вы чувствуете себя дома? Вы за это время стали американцем?

– Нет. Мой дом всегда был и остается в Малаге. Но сейчас я много времени провожу в Лондоне, потому что хожу в университет. У меня есть дом в Нью-Йорке. На самом деле я живу там, где снимаю кино, – в Болгарии, Италии, Чили. Но, повторяю, мой основной дом – это Малага.

– Режиссурой вы сейчас увлечены больше, чем актерской профессией?

– Точно. Еще я очень много пишу.

– Сценарии?

– Да. Уже выпустил два фильма, они основаны на психологически сложных, запутанных историях. Хочу написать сценарий «на себя», и при этом не забываю о том, что происходит в мире, актуальные вещи меня тоже волнуют.

– Знаю, что сегодня утром вы были в спортзале. Это необходимый ритуал?

– В спортзал я хожу каждое утро, и сегодня полчаса бегал, делал растяжку, занимался йогой. После занятий обязательно пью много чая.

– Я смотрю на вас, Антонио, – вы человек без возраста.

– Мне пятнадцать лет! Шучу, конечно, но с точки зрения расширения горизонтов, поиска чего-то нового в жизни ничего с того времени не изменилось. Я по-прежнему любопытен, по-прежнему хочу открывать и изучать этот мир.

– А что помогает вам ощущать гармонию? То, что вы человек гармоничный, для меня очевидно.

– Что помогает? Относительность бытия, наверное. Я оглядываюсь назад и вспоминаю случаи, которые происходили со мной, когда я сильно переживал, плакал, а сейчас понимаю, что всё это было не так важно, и просто смеюсь над этими вещами. Мне не нравится жить с какой-то драмой внутри.

– С кем-то из актеров вы дружите, или это невозможная в Голливуде ситуация?

– Почему невозможная? Том Хэнкс, например, Джон Войт, Анджелина Джоли, хоть мы и нечасто встречаемся. Сальма Хайек очень дорогой для меня человек, Барбра Стрейзанд…

– …Вы с ней даже песню вместе записали.

– Верно, для ее последнего диска.

– То есть вы еще и вокальную карьеру делаете?

– Нет, в этом я не профессионал. Хотя пел и в театре, и в кино…

– …Один дуэт с Мадонной в «Эвите» чего стоит!

– Но все-таки для карьеры певца требуется огромное количество времени, которого у меня нет. Так, для удовольствия, играю на пианино, на гитаре.

– Сколько же у вас занятий и какой вкус к жизни!

– Мне понравилось ваше выражение «вкус к жизни». Если когда-нибудь услышите эту фразу из моих уст – знайте, я стащил ее у вас!

– Редкая у тебя порода собаки.

– Это порода, специально выведенная для меня, – целовальная собака, зовут ее сеньорита Грация, а короче – Груша. Я с большим уважением отношусь к большим собакам, но держать такую дома не могу. Ко мне много друзей приходят, и если они будут бояться собаку, это очень страшно. А Груша любит всех. (Обращается к собаке.) Поцелуй папу! Моя сладкая.

– Я слышал о твоей невероятной страсти к биологии.

– А как же! На театре нас два человека – крупных специалиста по животным: Костя Райкин и я. Мы можем говорить на одном уровне, потому что оба серьезно занимались биологией. У меня в детстве было около семидесяти, не шучу, видов разных животных, включая крыс, мышей. Голуби, змеи, ежи и так далее. Я подбирал их на улице, лечил и они жили в моей комнате.

– Какого же размера должна быть комната!

– Маленькая комната, меньше этой, наверное, вдвое. У меня до потолка были клетки. Все дружно жили.

– И в центре ты – царь зверей.

– Я был просто доктор Айболит. В 14 лет я руководил биологическим кружком в Доме пионеров, у меня есть печатные работы в «Юном натуралисте». Я, например, обнаружил и чуть раздвинул ареал распространения красноклопа обыкновенного, кроме шуток.

– Что это такое?

– Ну, я с дилетантом сейчас разговариваю. В принципе, это насекомое не должно было водиться в Сибири, а я обнаружил. В лесу. Написал об этом письмо в «Юный натуралист». Мне приходит ответ от редактора Беляевой: Владимир, вы молодец, что так серьезно этим занимаетесь, но и до вас было известно, что красноклопы живут в Сибири. Я очень расстроился.

– А как родители воспринимали твой зоопарк?

– Они в хорошем смысле тоже были безумные люди, подбирали всех собак, – у нас всегда куча собак жила.

– Ясно. Ты хотел стать профессиональным биологом?

– Я же поступал в Новосибирский университет. Перед поступлением, в мае, просидел в болоте, под водой, – изучал брачные танцы тритонов. Было холодно. На мне водолазный костюм, резиновая маска. Все смотрели на меня как на идиота. Я был такой Паганель. Ну а дальше маленечко гены взяли свое и я пошел в Новосибирское театральное училище.

– Ну да. Мама была главным режиссером кукольного театра, и папа там же работал актером. Дома кто верховодил?

– В театре мама, дома папа. Мы жили на первом этаже, как и сейчас. Видишь, у меня страсть к первым этажам. В театре мама руководила процессом, она была такой, в хорошем смысле, деспот. Папа терпел-терпел, и дома у них начинался разбор полетов. Я все время говорил: не кричите, не ругайтесь. А они вдвоем поворачивались ко мне: «Мы не ругаемся, мы спорим». Они были фанатами своего дела, а в театре кукол вообще могли работать только те, кто безумно и бескорыстно любит это дело. Великая пара. Мама высокая, тоненькая, а папа небольшого роста и 140 килограммов веса. Его любили все. Он ходил в берете, с большим бантом. И, представляешь картину: мы заходим в магазин «Колбасы», напротив театра, там всегда были огромные очереди и все достаточно агрессивно по отношению друг к другу настроены. А когда они видели папу, то сразу говорили: пропустите-пропустите Карабаса-Барабаса. Он играл и Карабаса-Барабаса, и папу Карло, а в Новокузнецке все со своими детьми ходили в кукольный театр.

– Ты рос в интеллигентной семье. А дворовые страсти кипели?

– Конечно, мы безобразничали, – ну как безобразничали люди в конце 70-х. Первый раз нас поймали, когда мы срезали афиши. Знаешь, такие афиши большие, киношные, и на них написано, допустим «Фантомас». Мы срезали эти афиши, вываривали и делали из них джинсы. Нас захватили, когда мы срезали подряд афиш десять! И замки мы взламывали какие-то, и мотоциклы угоняли. Однажды летом угнали бочку с квасом. У одного паренька был мотоцикл «Урал», прицепили к нему бочку и повезли на пляж… Как-то все проходило, слава богу, а могли и посадить. Кошмар. Когда обо всем этом узнавали родители, они только говорили «ну, что ж, давай, продолжай». И говорили так бесстрастно, что в этот момент уже ничего не хотелось делать.

– Ты был подстрекателем или исполнителем?

– Я – идейный лидер. У меня была кличка «Циркач». А вот как я ее получил. Я упал с третьего этажа, причем не специально, а совершенно случайно. Мы сидели с компанией сверстников, 13-летних, в подъезде, я – на окне, а оно было открыто. Кто-то играл на гитаре. В общем, на лестничной площадке набилось много народу. Я как-то неудачно повернулся, потерял равновесие и полетел вниз.

– Ужас какой.

– Да, ужас. Сидели бабушки на лавочке, и я упал рядом с ними.

– Прямо на лавочку?

– Нет, не на лавочку, а на землю. Там земелька какая-то мягонькая была, и я не травмировался никаким образом. Помню, я встал и пошел к друзьям, в подъезд. Раздался крик, с бабушками было плохо, а со мной все в порядке. Вот поэтому «циркач». Меня просили повторить этот номер, но я почему-то не решился. (Улыбается.)

– А когда «цирк» уступил место театру?

– Родители брали меня на гастроли, и я даже участвовал в спектаклях. Особенно мне нравилось выступать в пионерских лагерях. Первый спектакль, в котором я играл, – «Кошкин дом», я был одним из котят. «Тетя-тетя кошка, выгляни в окошко», – произносил я и имел огромный успех у девочек из третьего и четвертого отрядов. Родители очень волновались, когда я впервые вышел на сцену вживую (обычно в кукольном театре выступают за ширмой). У меня была роль волка. А там какая-то жуткая история про то, что зайчик вязаный, и волк его хочет расплести и сделать из него шапочку и варежки. Начинался спектакль с того, что бегали клоуны по сцене, и папа, один из клоунов, говорил, обращаясь в зал, «кто хочет сыграть волка». Я был в зале как «подсадка» и должен был по сюжету проявить инициативу. Первый раз я так испугался! Папа мне потом говорил, что от страха я стоял белый, как столб. Папа был уверен, что на сцену я так и не выйду. Но все случилось, я вышел и начал петь голосом Боярского.

– То есть музыкальные способности у тебя тоже были.

– Я играл в школьном ансамбле. У меня был период, когда я учился совсем неважно, но пел хорошо и играл на гитаре. Меня пионервожатая спасла. Это был, наверное, девятый класс. Она привлекла меня к работе в агитбригаде. Наша агитбригада называлась «Время», у нас были одинаковые рубашечки. Мы получали первые места на разных конкурсах. Все серьезно. Поэтому меня практически не обременяли занятиями в школе, – я пел. «Пора-пора-порадуемся»… У меня в то время были длинные волосы и усы такие слабенькие. И все говорили: Боярский, смотрите, Боярский!

– В общем, Боярский, циркач и ботаник в одном лице. Это правда, что ты в армии служил всего три дня?

– Да, недолго. Это такая достаточно неожиданная история. Я пошел в армию, когда уже занимался театром, – учился в Новосибирске, в театральном училище. Естественно, почетная обязанность каждого мужчины вырастить дерево, вырастить ребенка и отслужить в армии. И вот до того, как деревья выращивать и ребенка, я собирался пройти армейскую службу – хотел быть десантником или морским пехотинцем. Мы ехали в поезде, в учебку. И у меня произошел конфликт с прапорщиком. Окна закрыты, жара страшная, мы просто умирали, – а нас в вагоне человек сто. В соседнем купе разбили окно, потому что уже дышать нельзя было. Началась какая-то жуткая драка. И я уронил на прапорщика чемодан сверху.

– Сознательно?

– Так, чуть-чуть подтолкнул. В результате, меня и еще двоих ребят высадили с поезда. С автоматчиками, все дела. Но так как мы присягу еще не давали, нас отправили на проверку – нормальные ли мы. После присяги могли бы и в дисциплинарный батальон отправить… Принимал врач, лет тридцати пяти. Мы с ним разговариваем, и выяснилось, что его дети ходили в наш кукольный театр. «Так ты сын Машкова?» – «Да». – «А чего буянишь? Большие неприятности у тебя могут быть». – «Ну что сделаешь?» – «Служить-то хочешь?» А поскольку за эти три дня мне все сильно не понравилось, я ему честно сказал: не хочу. И он: «Ты не будешь служить». От его заключения все зависело. В результате он отправляет меня на проверку в психиатрическую клинику. Только, говорит, не делай вид, что ты сумасшедший. И в течение месяца я хожу такой тихий и спокойный… Потом написали, что я не могу служить, поскольку у меня вспыльчивая натура, и если скажут «стоять смирно», я могу сделать совсем обратное. То есть я благодарен этому врачу. Видимо, плохо могли закончиться все мои искания справедливой армии.

– Экстрима в твоей жизни было предостаточно. Но ты продолжал наступать на одни и те же грабли. Из театрального училища тебя, кажется, выгнали?

– В общем, попросили уйти. И в этот момент я поехал поступать в Москву.

– А почему «попросили»?

– Ну были какие-то безобразия с моей стороны… Послушай, надоело мне говорить про безобразия. Давай про светлые какие-то истории в жизни. Например, учась в театральном училище, я подрабатывал санитаром в травмопункте.

– То есть любовь к биологии не отпускала.

– Точно. Не забуду врача-травматолога и его ассистентку-медсестру, она училась в медицинском. Хорошенькая такая. Но одна проблема: она не могла видеть травмированных людей, ей сразу становилось плохо, и у нее все время в руке был нашатырь. А мы с другом, два заправских санитара, спасали людей. (Улыбается.) У нас было свое развлечение. Весной часто приходили с укусами, и каждый был уверен, что это энцефалитный клещ. Мы сидели вечером в регистратуре, в белых халатах, и если «с укусом» приходила симпатичная девушка, мы ее осматривали, – ну не целиком, а так, в общем, – и говорили: приходите завтра в четвертый кабинет.

– А если действительно клещ?

– Завтра, – сегодня невозможно, врачей-то не было, они принимали только с утра. Мы просто успокаивали. Врачи были довольны нами, ведь главное в этой ситуации снять панику.

– Получается, вы решали и актерскую задачу тоже – такой «этюдный» метод… Скажи, дома как-то культивировали твой талант, давали установку на успех?

– Я всегда стеснялся говорить с родителями о театре, только слушал, о чем они говорили между собой, и мне было достаточно.

– Но все-таки родители в тебя верили?

– Да. У меня есть один тайный папирус. Мне мама подарила земной шар. Маленький земной шар (раньше были такие сувениры) на пластмассовой подставке. Все это сломалось, остался шарик один, он открывается, а там внутри большая записка, которая всегда со мной. Там мама мне написала, все, что нужно делать…

– В школу-студию МХАТ тебе пришлось поступать дважды. До того как ты стал учиться у Табакова, тебя отчислили (опять!) с курса Ивана Тарханова…

– Меня выгнали за драку. Это была, конечно, трагедия. Представляешь, ужас, полгода не проучился, и как раз зимой, перед первой сессией выгнали. Но Тарханов молодец, помог, чтобы меня взяли во МХАТ, в цех мягкой декорации. Я там работал и через полгода поступил к Табакову.

– Жизнь удалась!

– Не сразу. Для меня Табаков – лучший педагог, но его система работы со мной была отлична от системы его работы с другими. Он меня не сильно любил, он меня просто давил, – ух, как он издевался надо мной! Я выходил, допустим, какой-нибудь этюд показывать, делаю шаг, он: «Стоп, ты чего делаешь?» – «Захожу в дверь». – «Разве так заходят в дверь?» – «А как?» – «Нормально зайти». Я входил заново, и опять: «Стоп, ты зачем ручку дернул…» И вот так все происходило. Однажды мы показывали этюд с Ирой Апексимовой. Сюжет такой. Я остался один с ребенком, жена работает в ночную смену. Ребенок все время просыпается (Ира умела кричать как ребенок), а я его успокаиваю. Мы репетировали всю ночь, даже записали позывные «Пионерской зорьки» (в конце этюда ребенок, которого только что успокоили, должен был окончательно проснуться под эти звуки). Поставили декорацию. Ира села в маленькую клеточку (как бы в люльку), я лег, погасил свет, – в общем все организовали. Но во время репетиции Ира потеряла голос, и вместо детского крика, звучал крик усталой женщины, немножко с хрипотцой. Меня всего трясло. А еще в определенный момент должен был зазвенеть будильник, но он не зазвенел! Я его тыкаю, тыкаю – тишина. И вдруг такой голос Табакова: «Старик, сделай «дзынь», что ли». В этот момент зазвенел будильник, и через три минуты прозвучало: в эфире «Пионерская зорька»… Табаков дал нам возможность доиграть до конца, но обсуждения нашего этюда не было, и тут я понял, что наши пути с Табаковым окончательно разошлись.

– Но ведь Табаков принял тебя в институт не для того, чтобы делать тебе больно.

– Это селекция, селекция, он воспитывал самурая.

– Воспитал?

– Самурайское… Да, конечно. На долгое время я был отдан другим педагогам, и мы замечательно работали. А потом совершенно неожиданно Табаков поручил мне роль Абрама Шварца в «Матросской Тишине».

– Фактически с этого момента началась другая жизнь Владимира Львовича Машкова.

– Ну да, наверное, наверное.

– В этой «другой жизни» тебя часто называют секс-символом…

– Скажу откровенно, мне это до лампочки. Это просто глупая игра слов. Фильмы, в которых я снимался – допустим, «Лимита» или «Подмосковные вечера», – к этому не имеют никакого отношения. Никакого.

– Ну хорошо. А какой была твоя первая любовь?

– Первый раз я влюбился в школе. У меня не было просто увлечений. Если я влюблялся, то всегда очень сильно. Первая моя любовь была трагическая, без понимания. Была такая одноклассница Долгова, она любила отличника. А меня любила другая отличница, но я ее не любил. Много было всяких историй, много.

– При этом ты рано женился – на своей однокурснице по училищу Лене Шевченко.

– Это было для меня совсем неожиданно. Случился быстрый роман. Лена училась в другой группе, – все ходили смотреть, как она занимается сценическим движением. Ей было 17 лет. Бойкая такая, худенькая… Свадьба была отчаянная. В воскресенье в селе Криводановка открыли загс, двое влюбленных зашли в этот загс. Включили пластинку, отдали паспорта. Потом вернулись. Я сделал невесте фату из занавески тюлевой. Пригласили всех друзей из театрального училища. Гуляли четыре дня… Было столько любви, скандалов. Скандалов было больше, наверное. В общем, двое сумасшедших встретились. (Улыбается.)

– В Москву ты поехал один?

– Один. Тогда уже трещина была. Вообще, встречи, расставания, – они всегда болезненны. Во всяком случае в моей жизни. (Обращается к попугаю.) Джека, тихо!

– Жена была актрисой, потом еще одна жена актриса, Алена Хованская. Женщине из другой среды тебя трудно вынести?

– Меня и в этой среде трудно вынести. (Улыбается.) Вот сейчас с Грушей сидим, кто нас может вынести двоих? Так и будем сидеть с ней вдвоем, и Джека будет орать. (Улыбается.)

– Володя, тебе хочется жить красиво, комфортно? Ты известный актер, популярный.

– У меня нет таких амбиций: построить дачу, или приобрести большую квартиру. Меня абсолютно не волнуют такие вещи, говорю серьезно. Была белая «Шевроле», сейчас у меня «восьмерка» «Жигули». Все это не настолько важно. Я 14 лет прожил в общежитиях, и когда получил квартиру, я в нее год не мог въехать, потому что привык к общаге, к чему-то временному. Это не от того, что человек очень занят делом и такая творческая личность. Просто так сложилось, что никто в нашей семье на это не обращал внимания. Вообще никогда. Хотя, возможно, ничего хорошего в этом нет.

– Какое амплуа больше всего отражает тебя сегодняшнего?

– Не знаю. Наверное, попозже, когда наступит время, я проанализирую, кто я есть на самом деле. Я вот сейчас отматываю нашу беседу и думаю, что же я с тобой так откровенно разговариваю. Мог бы сейчас дурачиться. Правильно? Был бы комиком. Нет. Лирический герой? Я тебя достаточно хорошо знаю, мы с тобой нормально разговариваем… Я такой, какой есть.

– Константин Райкин, с которым ты ставил «Трехгрошовую оперу» в «Сатириконе», говорил мне, что ты как режиссер всегда четко знаешь, чего требовать от актеров.

– Я прихожу на репетицию готовым к тому, что будет происходить. Я заранее все проверяю, у меня всегда есть несколько вариантов развития событий. Не могу позволить себе, допустим, прийти на репетицию или съемку и не знать, чего я буду делать. Ведь часто бывает: давайте, поимпровизируйте, сделайте что-нибудь, а я посмотрю. Вот это беда, беда.

– Табаков говорит, что ты тот человек, на которого он может оставить свой театр, что ты может руководить театром.

– Так, и что?

– Ты к этому готов?

– Не люблю руководящих должностей, это раз. А во-вторых, ну что значит «оставить театр»? Табаков будет всегда, он замечательно ощущает себя в мире. Но то, что это мой родной театр и мне не надо другого театра, это верно. Олег Павлович может быть спокоен, что есть ребята, которые его не подведут, мы все равно занимаемся одним общим делом.

– Венсан, приветствую вас!

– Привет.

– Вы, конечно, настоящий авантюрист. Вот так всё бросить и переехать жить в Бразилию…

– Впервые я попал в Бразилию тридцать пять лет назад и сразу влюбился в эту страну, исколесил ее вдоль и поперек. Это невероятно поэтичная страна. Знаете, когда влюбляешься, логику искать не нужно. Именно это и произошло со мной в Бразилии.

– Плюс бурный роман…

– Вы имеете в виду Тину?

– Да.

– Она не бразильянка, а француженка. Но ей тоже там нравится. Поначалу я бывал в Бразилии время от времени, а пять лет назад стал жить там постоянно и уже чувствую себя гражданином этой страны. Правда, несколько месяцев назад я вернулся во Францию. Но, по сути, это ничего не меняет. Я продолжаю бывать в Бразилии, там у меня дом, друзья. Вообще я человек мира, и так было всегда.

– Интересно, когда вы увлеклись капоэйрой? Это боевое искусство прочно ассоциируется с Бразилией.

– На самом деле всё случилось, когда мне было лет двадцать. Я узнал про капоэйру и захотел поехать в Бразилию, чтобы познать это искусство в совершенстве. Тогда-то и началась моя бразильская эпопея. Я серьезно занимался капоэйрой, и это было захватывающе!

– Приемы капоэйры вы мастерски демонстрируете в фильме «Двенадцать друзей Оушена», где играете французского гангстера.

– Спасибо. Но как раз после съемок в «Друзьях Оушена» я решил остановиться – все-таки возраст. (Улыбается.) Капоэйра – физически очень трудная история, а у меня к тому времени уже были серьезные травмы плеча и бедра. Учитывая все операции, которые мне пришлось перенести, я просто ходячий миллион долларов! (Смеется.) Мне пятьдесят два, и тело уже как-то подустает.

– Возможно, но внешне вы в идеальной форме… Я знаю, что на ваше становление сильно повлиял развод родителей, и в подростковом возрасте вы пустились, как говорится, во все тяжкие. Что помогло вам сохранить внутренний стержень?

– Нет-нет, вы сильно преувеличиваете мои пороки! (Смеется.) Конечно, не очень-то приятно, когда твои родители разводятся. Но в любой драматичной ситуации есть свои темные и светлые стороны. Плохое заключалось в том, что мне пришлось часто менять школы, а хорошее – я рано стал независимым, и у меня появился шанс много времени проводить в Нью-Йорке, куда переехала мама.

– А школы почему часто меняли?

– Потому что родители были очень заняты – постоянные разъезды, и мне приходилось следовать то за мамой, то за папой. Надо сказать, я учился в очень дорогих интернатах. (Улыбается.)

– Насчет дорогих интернатов – вы это сознательно подчеркиваете?

– Ну, когда ты учишься в очень дорогой школе, где собираются ребята из разных стран мира (например, из Ливии, Ирана, Канады), это очень на тебя влияет. Разные менталитеты, сгусток самых разных мировоззрений. В Париже я рос в старинном районе Бельвиль, это иммигрантский квартал, где живут люди со всего света. Я всю жизнь нахожусь в такой атмосфере, и именно так я воспринимаю мир сегодня.

– И все-таки вы были «плохим парнем» или это экранный образ?

– Не был я плохим парнем, такие парни не становятся актерами. Хотя я убежден, что актеров мужского рода не существует, есть только актрисы. (Улыбается.)

– То есть?

– Актерская игра предполагает, что ты притворяешься, а это, по сути, женское занятие. А если ты сильный, крепкий, тебе не до кино, это дело таких «кошечек». Шучу, конечно. Я не крутой парень, я актер. Всю жизнь пытаюсь притворяться, что-то изображать и рассказывать истории. Я никогда не дрался на улице, не грабил банки – ничего такого захватывающего в моей жизни не было.

– Зато у вас захватывающая творческая биография. Насколько я знаю, после школы вы пошли не в театральное училище, а в цирковое.

– В цирковое я пошел из-за Станиславского.

– Звучит интригующе.

– Я прочитал первую книгу Станиславского – о становлении актера. Он там писал, что если ты делаешь акробатическое упражнение и в этот миг задумываешься о том, как ты его выполняешь, то ты непременно упадешь. Надо быть внутренне свободным, раскрепощенным и полностью отдаваться творческому процессу, получая удовольствие от каждого мига, каждого движения.

– Это верно, но все-таки цирк и театр – разные стихии.

– Мне кажется, они не такие уж и разные. Для меня всегда был важен физический аспект – и в театре, и в кино. Это как инкарнация, от латинского carnis – мясо, плоть, то есть воплощение. А актер должен каждый миг проживать всем своим существом. Я как раз такой актер: я ощущаю всё физически, а уже потом это превращается во что-то ментальное, умозрительное.

– Хорошо, но в цирковом училище наверняка упор был на таких дисциплинах, как акробатика, клоунада и так далее.

– В семнадцать лет я поступил в школу Анни Фрателлини, это старая цирковая школа во Франции. Мы там много занимались балетом, например (кстати, у меня был русский педагог). Конечно, была и акробатика, мы учились жонглировать, занимались эквилибристикой, научились ходить по канату, скакать на лошадях и всё остальное. Мы даже учились каскадерским трюкам: лазили по скалам, получали боевые навыки – к примеру, как безопасно ударить человека стулом по лицу.

– Важные навыки, особенно насчет стула. А у вас не было соблазна посвятить себя цирку, раз уж всё так интересно и динамично развивалось?

– Нет, это был только мостик к кино. Я выбрал цирк, потому что хотел стать актером. И всё, что я делал – занимался танцами, бил чечетку, боксировал, – было подчинено моему единственному желанию.

– Всё равно это довольно нестандартный путь – готовиться в актеры через цирковое обучение.

– С семнадцати до двадцати семи лет я учился, только учился, и очень интенсивно. Я окончил две актерские школы – школу Ли Страсберга в Нью-Йорке…

– …она как раз основана на системе любимого вами Станиславского…

– Да-да. А еще я брал курс во французской школе: дикция, постановка голоса – там такой специфический «французский» подход. И мне как раз было очень интересно столкновение разных актерских систем. На самом деле нет какой-то одной уникальной актерской техники. Обучаясь, ты должен найти себя, самостоятельно открыть свои возможности.

– При такой широте взглядов и актерской оснащенности вам не хотелось закрепиться в Голливуде, а не строить карьеру во Франции?

– Я никогда не грезил Голливудом. Не могу сказать, что я такой уж суровый парень, хотя в профессии я, может, и бунтарь. Мне всегда казалось, что это слишком простой путь: захотел быть актером – поезжай в Голливуд. Мне хотелось жить с друзьями, со своим поколением в Париже. Мы стремились создать свою новую творческую среду, а не идти за стереотипами. Девяностые годы в этом смысле были идеальным временем: мы как будто очнулись и поняли, что рождаются новые идеи, появляется новое кино, и очень хотелось быть к этому причастным.

– А почему все-таки бунтарь Кассель оказался в Голливуде?

– Да я особо и не снимался в Голливуде, если говорить о блокбастерах и других масштабных проектах. Все-таки Даррен Аронофски и Стивен Содерберг, с которыми я работал в Америке, не типичные голливудские режиссеры, так что для меня особой разницы нет – снимаюсь я во Франции, Англии или в Америке.

– Сейчас молодые актеры всё реже просыпаются знаменитыми. Вам это удалось. Криминальная драма «Ненависть», где вы сыграли главную роль, прозвучала победоносно.

– Мне тогда было двадцать восемь лет, а сниматься я начал в двадцать один. Вообще-то, я думал, что мне понадобится гораздо больше времени, чтобы стать таким известным. Не скрою, я этого хотел и к этому стремился. В семнадцать я твердо решил стать актером. У меня была цель, я к ней шел, а поскольку я всегда очень много работал, то и денег у меня было больше, чем у моих друзей. Например, я за всех платил в ресторане, покупал себе красивые ботинки и красивую одежду. Ну а к успеху в кино я был психологически готов.

– Понятно. А это правда, что отец был против вашей актерской карьеры?

– Не то чтобы против. Просто сам, будучи актером, и довольно благополучным (он снимался даже у Бунюэля), отец не был уверен, что я смогу повторить его успех. Он говорил: «Хорошо учись, окончи школу, а там посмотрим». А потом он увидел мое первое шоу, которое я сделал после окончания циркового училища. Это было уличное представление с клоунами и акробатами. И в тот день, когда он это увидел, сразу понял, что я сделал правильный выбор.

– Это шоу вы показывали в Нью-Йорке?

– Нет, в Париже. Кстати, когда я начал жить в Нью-Йорке, то понял, что это очень «французский» город.

– Правда? Я это не почувствовал.

– Там мышление отличается от всей остальной Америки, оно больше европейское, что ли. Европа – это Старый Свет, и мы, европейцы, ощущаем груз мудрости поколений, мы несем его на своих плечах. А у американцев страна молодая, там нужно стремительнее принимать решения, то есть всё происходит гораздо быстрее. Поскольку я вырос во Франции, то всегда ощущал себя больше европейцем, что вполне естественно.

– Конечно. Вообще, вы человек рисковый.

– Не знаю… Риск – слово такое громкое. Ну, например, когда у нас начался роман с Тиной, мне все говорили: «Не делай этого, она намного тебя младше!» А я понял, что мне плевать на мнение окружающих. Люди постоянно осуждают других. Надо жить так, как ты сам чувствуешь, доверять прежде всего своим ощущениям. Не бояться быть собой – самый большой риск.

– Раз уж вы заговорили на эту тему… Вас действительно никогда не смущала разница в возрасте с Тиной? Все-таки тридцать лет.

– Я об этом просто не думаю, у меня даже нет на это времени. Кроме того, ты никогда не знаешь, насколько длинной окажется история ваших отношений.

– Хорошо, а с точки зрения менталитета, общих интересов?

– Я ощущаю себя достаточно молодым человеком, люблю фантазировать, мечтать, я полон энергии, у меня масса интересов. Кстати, я никогда не рассматривал возраст как доказательство мудрости. Во многих ситуациях я чувствую, что чему-то могу научиться у молодых людей, хотя бы потому, что у них другой взгляд на вещи. Если ты не притворяешься более мудрым и опытным, то остаешься открытым по отношению к миру. Я вырос на фильмах Феллини, и это был совершенно другой мир, другая эпоха. Сейчас всё поменялось: электронные СМИ, YouTube, клиповое сознание. Я многому учусь и у Тины.

– Чему конкретно?

– Я вам уже достаточно про нее рассказал.

– Не могу, Венсан, не затронуть такой вопрос: ваш развод с Моникой Беллуччи стал неожиданностью для всего мира. Вы олицетворяли идеальную пару. Почему вы расстались?

– Мне очень жаль «весь мир», который так разочаровался по этому поводу. Ты никогда не знаешь, что происходит за закрытыми дверями. Общественный образ пары – это одно, а то, что происходит между людьми на самом деле, – совсем другое. Почему люди влюбляются? Почему разводятся? Даже мы сами не всегда это понимаем.

– У вас с Моникой двое детей…

– Мы были вместе восемнадцать лет, у нас общие дети. Это в любом случае твоя семья навсегда. Могу сказать, что у нас с Моникой сейчас очень хорошие отношения, мы несем ответственность за наших детей, и это так важно.

– Ваш отец – известный актер, а мама чем занималась?

– Она была журналистом. Ужасная работа! (Улыбается.)

– Ужасная? Я так не считаю.

– А сейчас мама пишет сказки для детей.

– Вот это метаморфоза! Ваши дети, наверное, ее первые читатели?

– Конечно.

– Скажите, Венсан, кто из дочерей вам душевно ближе?

– Наверное, по характеру – младшая. В детстве я был очень энергичным, мне было сложно сконцентрироваться на чем-то одном, и я постоянно требовал внимания. Леони такая же. Мне кажется, это вопрос природы. Она невероятно красивая девочка, я позволяю ей делать всё, что она хочет.

– Главное, чтобы вследствие этого она не стала эгоисткой… Что у вас сегодня в приоритете?

– По-прежнему кино. Два с половиной года я много снимался, практически нон-стоп. Масштабный проект был закончен перед Рождеством, фильм называется «Император Парижа». Скоро выйдут два бразильских фильма с моим участием и американская картина «Под водой». Мой друг Ромен Гаврас снимает фильм, где мы играем в паре с Изабель Аджани. Планируем новую картину с Эриком Толедано, сценаристом «Неприкасаемых». Планов много. А сейчас у меня небольшая пауза и я прилетел в Москву.

– В России вас любят.

– Знаю и поэтому с удовольствием возвращаюсь сюда.

– Как я понимаю, у вас сейчас прекрасная пора.

– Я рано понял, что жизнь коротка, – лет в пятнадцать. И я почувствовал тогда, что надо двигаться быстрее и стремительнее. Моя жизнь – это взлеты, падения и опять взлеты. И такая жизнь мне нравится.

– Женя, что для тебя главное в художественном строительстве театра?

– Знаешь, Вадик, я по-прежнему ищу мир, в котором с детства запирался со своими фантазиями, тот мир, когда мама чайником грела табуретку, чтобы мне было тепло. Вот и в театре мне важно, чтобы было комфортно самым разным художникам. Мы открыли на Страстном новую площадку, так что мы еще больше расширяем клуб талантливых людей. Должно быть больше философов, архитекторов, режиссеров, которые с помощью театра найдут новый язык, который будет интересен зрителям. Надо идти дальше и рисковать. Мы должны быть очень честными по отношению к самим себе.

– Я удивился, когда узнал, что в Театре наций ты репетируешь «Иванова». Это ведь не самая выигрышная пьеса Чехова. Почему такой выбор?

– Я каждый день задаю себе этот вопрос. Зачем я это сделал? А потому, что Антон Павлович написал пьесу «Иванов» за десять дней специально для театра Корша, в здании которого сейчас и расположен Театр наций. С точки зрения самого Чехова, он совершил тогда революцию в драматургии. Вся хитрость Чехова в том, что быт жизни он возводит в шекспировский алгоритм.

– В «Иванове» у тебя прекрасные партнеры: Чулпан Хаматова, Лиза Боярская, Игорь Гордин. Тебе в этом смысле везет. Мне кажется, при твоей мощной актерской сути ты всё же человек ансамблевый.

– Ну, команда – это редкость, большая редкость. Я, человек, вкусивший театр Табакова, очень скучаю по команде. Все-таки в Театре наций другие условия. Здесь нет актерского штата, все собираются на конкретный проект. Плюс в том, что самые разные режиссеры приходят со своими идеями, и они могут взять любого артиста. Например, замечательный режиссер Евгений Марчелли собирается ставить «Грозу» Островского, он пробует разных артистов, и не только москвичей. (Раздается телефонный звонок. Евгений разговаривает по телефону с мамой, Тамарой Петровной.)

– С мамой у тебя, я знаю, очень близкие отношения.

– Конечно, близкие. Хотя бывает по-разному. Когда люди живут вместе, они не только комплименты друг другу говорят.

– Я бывал у тебя в гостях, когда вы жили с мамой в общежитии «Табакерки». Как-то зашли компанией после твоего спектакля «Звездный час по местному времени», Вера Глаголева еще с нами была. Сидели на кухне, жарко обсуждали спектакль. Мама быстро приготовила всем вкусную еду.

– Сначала ко мне из Саратова приехала мама – мы жили в общежитии с ней вдвоем, – потом сестра после окончания Вагановского хореографического училища, а с ней и папа присоединился. Так что мы все жили в одной комнате.

– Когда общага для тебя закончилась?

– Не могу точно вспомнить, но к тому моменту я уже стал сниматься. Фильм «Любовь», другие мои первые картины – это всё «общажные». Потом Олег Павлович Табаков сделал однокомнатные квартиры мне и Володе Машкову. Это было так далеко, что Володя туда даже не доехал, а я доехал. И понял, что мне надо продать эту квартиру, добавить денег и купить новую. Купил на «Красносельской», уже в центре, но она была очень маленькая. До этого я получил приз на фестивале за «Любовь»…

…Да-да, это была Женева, фестиваль «Звезды завтрашнего дня». Мы еще с тобой сделали тогда первое наше интервью.

– Точно. Приз оказался денежный, я на эти деньги купил квартиру сестре Оксане.

– Какой щедрый подарок!

– Дело в том, что отделиться от родителей в нашей семье вещь невозможная. И поскольку я центр семьи, то я понял, что отделиться не смогу. А сестра более самостоятельная.

– А почему отделиться невозможно?

– У нас плотные корни. Родители ради нас с Оксаной поменяли квартиру в военном городке Татищево на три «кельи» в Саратове, чтобы жить рядом с хореографическим училищем, где сестра училась. Потом они «дошли» до общежития. Не имея денег, оба в пятьдесят лет ушли с работы: папа занялся Оксаниными делами, а мама – моими.

– Что это – слепая любовь к детям или такая вера в ваши с сестрой способности?

– Вера, вера. Кроме того, это и своя какая-то нереализованность, потому что мама и папа раньше участвовали в самодеятельности.

– Мама продолжает работать билетером-контролером в «Табакерке»?

– Да, уже больше двадцати пяти лет работает.

– Тамара Петровна так бойко и эмоционально встречает на входе зрителей – вообще как отдельный спектакль… Скажи, это артистичная мама хотела, чтобы ты поступил в театральное училище?

– Такого не было, никакой навязчивой мысли. Это естественное мое желание. Родители не препятствовали, стали помогать, потому что поверили. Мне всегда нравился мир не бытовой, а какой-то фантазийный. Мы с Оксаной знали уловки, как оказаться в этих других мирах, а формы были разные: через свой детский кукольный театр либо через драматические отрывки, которые мы разыгрывали вместе. Во время «войны» Оксана была медсестрой, из раскладушки мы делали землянку. Кроме того, мое стеснение, зажим… Это касалось не только выступлений, а вообще существования внутри коллектива, среди людей. Я чувствовал в себе, можно сказать, ущербность. Я не мог общаться с людьми. На уроке я понимал, чем занимаюсь, а вне уроков прятался в свою скорлупу. Дальше я сам почувствовал, что надо как-то социализироваться, и, переступив через себя, начал что-то делать. Когда в школе нужно было ставить спектакли, ответственным всегда оказывался я. Все знали, что после школы я буду поступать в театральное училище, и мне даже не приходила мысль, что я могу не поступить.

– С самого начала была уверенность, что актерская судьба сложится со знаком плюс?

– Вера была до того момента, пока мне не поставили тройку за актерское мастерство.

– Это в Саратовском училище?

– Да, я просто понял, что это провал. Провал в моей уверенности, в том, что это мое дело. «Три» означало, что оценку мне поставили из жалости, что я просто маленький мальчик – мне тогда было четырнадцать.

– А почему это случилось?

– Я не совсем понимал природу актерской профессии, когда занимался в училище. Руководитель курса Валентина Александровна Ермакова написала мне на программке: «Научись сознавать, что ты делаешь, тогда ты будешь получать удовольствие». И вот следующим моим шагом было научиться это делать. Если надо было «умирать», я делал это на полную катушку, не жалея сил, нервов и вен на голове, но это уже из области медицины. Сейчас я делаю всё осознанно и понимаю, для чего делаю. Эту азбуку я изучил уже в Москве, у Олега Павловича Табакова, и учу каждый день. Как-то мы с Олегом Меньшиковым беседовали. И он говорит: «А что еще играть? Ну я сыграл тридцать раз роль, и все. Мне все ясно». Я говорю: «Ты, наверное, счастливый человек. Ты достиг какого-то результата, а я нет. Мне интересно: вдруг, раз, и откроется какая-то дверь еще». Понимаешь? Это каждый раз что-то новое, неожиданное.

– В кино, конечно, совсем иначе, – результат надо показать сразу. У тебя все роли – попадание в десятку, начиная с картины «Любовь». Кстати, как распорядился гонораром за этот фильм?

– На этот гонорар я справил маме день рождения в индийском ресторане. Гости не притронулись к еде, потому что она была очень острая. Это был провал. (Улыбается.) Но зато мой двоюродный брат Славка впервые увидел танец живота, и это был фурор!

– Вот это желание сделать приятное другим, заботиться о других, у тебя, наверное, на подкорке.

– Еще когда я был актером «Табакерки», Олег Павлович мне сказал: «Жень, у тебя есть такая черта, достаточно редкая для артиста, – ты умеешь отвечать за других». Тогда эти слова проскочили мимо меня, я не понял, о чем речь. А вот спустя какое-то время я понял, что это просто часть моей природы. Вначале это ответственность за мою сестру, которая младше меня, потом за ее семью, за нашу семью, потом за то дело, которым я занимаюсь. Потому что я уже не могу, будучи артистом, отвечать только за себя в спектакле. Мне стало этого мало. Мне не нравится, когда плохой звук или свет в спектакле. Или когда кто-то неправильно себя ведет. Тогда следующий шаг – ты сам берешь на себя ответственность.

– Вернемся к делам житейским. Помнишь ощущение, когда из общаги ты переехал в свою первую квартиру?

– Эту разницу в большей степени ощутили родители, потому что для меня и новая квартира была общежитием. Появилась тетя, которая жила с нами, папа спал на табуретках. Но для меня, как для молодого человека, быт не имел значения. Я не понимал до конца, что ел, где спал. Это сейчас как-то условия имеют значение, а тогда – нет.

– Ты ведь однажды довел себя до такого состояния, когда врачи сказали: «Еще немного – и тебя бы не стало».

– Да. «Жги сердца людей», – завещал нам великий Пушкин. Случилась прободная язва из-за недоедания. Я учился на последнем курсе в Школе-студии МХАТ. Врач сказал: «Еще бы тридцать минут – и всё». Накануне 8 Марта я пошел в магазин на Тверской, стоял в очереди за шампанским. Когда я упал, женщина сказала: «Как не стыдно, напился». Мимо проходил студент, который меня узнал, и он уже вызвал «Скорую».

– Что-то щелкнуло внутри, когда всё благополучно завершилось?

– Ничего не щелкнуло. Я лежал в палате, от меня осталась половина. А до этого режиссер Александр Митта утвердил меня в большой международный проект – фильм «Затерянный в Сибири» – на одну из главных ролей. В больницу ко мне пришла второй режиссер, увидела меня и поняла, что мне не сниматься надо, а ехать домой в Саратов. Она назвала дату съемки, и я сказал, что обязательно буду. А дальше с помощью мамы, которая меня каждые полтора часа кормила бульоном, я постепенно восстановился. Митта ставил меня всем в пример, говорил: «Миронов похудел для этой роли, а вы все – нет, жирные коровы». (Улыбается.) В общем, я не смирился тогда со своим положением.

– Больше экстремальные ситуации не случались?

– Конечно, случались. Разные бывали ситуации. Например, строительство Театра наций. Я не ожидал, я не был подготовлен ни психологически, ни физически к такому повороту в своей жизни. Это было одно из моих любимых зданий, в юности я смотрел здесь потрясающий спектакль «Кроткая» с Олегом Борисовым. Лет двадцать я не был в этом здании и думал, что его снесли. Когда я стал художественным руководителем Театра наций, я же был учредителем фестиваля-школы современного искусства «Территория», и мне захотелось продолжить развивать эту тему вместе с моими единомышленниками. Руководить театром я согласился с легкостью Хлестакова. Но я до конца не осознавал, что начинать надо с нуля: у меня не было своей команды, а вместо здания – одна коробка. Тогда еще убрали предыдущего директора театра. Какая агрессия на меня обрушилась! Коллеги нападали на меня как на захватчика. Перед входом в театр выставили гробы (они были задействованы в спектакле, поставленном при прошлом руководстве), и в эти гробы поместили наши манекены. Для меня это был шок. Еще статью написали, в которой говорилось, что я не артист, вообще никто, что всё это «табаковские захватчики», а я просто игрушка.

– Не знал, Женя, я о таких страстях, – всегда считал, что в Театр наций ты въехал на белом коне.

– Я думал тогда: а вообще мое ли это дело? Я не был уверен. Для того чтобы это проверить, необходимо находиться в комфортных обстоятельствах. На горизонте не было советчиков или помощников, были мои друзья, но человека, который сказал бы «надо взять то, сделать то, пойти туда», не было. А дальше я подумал, что всё это проверка на прочность. Сделать шаг назад или идти в неведомое.

– Конечно, в неведомое. Человек ведь не знает до конца своих возможностей.

– Но я очень люблю свою профессию. Это проверка ресурсов. Я же Гамлета играл, а для меня Гамлет по амплитуде самая сложная роль. Вот я себя меряю Гамлетом. Я понял, почему этот персонаж номер один.

– Почему?

– Потому что у Шекспира такое ртутное изменение героя. Мне раньше казалось, что он пассивный, но великий Петер Штайн открыл для меня, что его состояние меняется с каждой фразой. Там такое количество решений, отступлений. Я не знаю больше таких персонажей. Есть монолог, где он говорит: «Что за дрянь? Что за раб?» Человек, который готов сокрушить мир. И тут же монолог «Быть или не быть»! Пройдя испытание Гамлетом, уже ничего не боишься.

– Чтобы избавиться от «страхов», еще нужно какое-то обнуление. У тебя есть своя зона тишины?

– Пока трудно с отключением каким-то. Вот, например, мы были в Сингапуре на гастролях с «Гамлетом», окунулись совсем в другой мир. Отыграли четыре спектакля. Некоторые мои коллеги потом поехали посмотреть Камбоджу, Вьетнам, Лаос. Я тоже думал, что это надо сделать. Но вынужден был сразу вернуться обратно, потому что уже на следующий день после возвращения начались съемки фильма «Время первых». Честно говоря, я не ощущаю праздников как таковых. Может, это уже возраст, а может, я разучился их отмечать. Раньше нас папа вдохновлял на это. Папы не стало. Может, придет время и опять вернется это ощущение праздника.

– А как ты воспринимаешь свои пятьдесят?

– Наверное, это рубеж, надо обернуться назад, потому что когда ты всё время несешься вперед, то до конца не понимаешь, мимо чего пролетел. И это касается не только работы.

– А мимо чего ты «пролетел», Женя?

– Я так скажу: я не жалею, что пролетел. Мне просто жалко, что я не могу всё охватить. У меня не хватает времени вот на эти остановки, на жизнь, на какие-то ее проявления. У меня жизнь связана с искусством. Скорее всего, тут я сразу набрал очень быструю скорость. Поэтому этот рубеж и дается человеку – надо поставить скорость на нейтральную.

– Ну, я думаю, в этом отношении в твоей жизни вряд ли что-то изменится. Ты всё равно так и будешь прилетать из Сингапура и на следующий день входить в кадр.

– Может быть, а может, и нет.

– Ну а тебе самому каких изменений хочется?

– Я хочу иметь учеников. Но пока не могу себе этого позволить, потому что преподавание – это очень большая ответственность.

– Мне кажется, если ты за что-то берешься, то ныряешь с головой и, пока не достигнешь дна, не вынырнешь обратно. Природа такая?

– Конечно. Вот сейчас ты сказал про дно, это даже не обсуждается. Толстой когда-то сказал: «Делай что должно, и будь что будет». Это означает, что надо делать должное абсолютно естественно и просто. А «будь что будет» означает, что не надо беречь себя. Правда, сейчас я уже думаю о том, как бы сделать хотя бы один выходной в неделю.

– Я как-то видел тебя на репетиции «Ромео и Джульетты». Ты так точно объяснял актерам задачу. Нет желания поставить спектакль?

– Не приведи господь! Это же другая профессия. Вот у Машкова есть одаренность такого рода. Как артист я могу разобрать, помочь, иногда довести спектакль до логического конца. Да, это опыт, который мне передал Табаков, я помню, как он доводил некоторые спектакли.

– Удивительно, какой сейчас покой в закулисной части театра, совсем нет суеты.

– Потому что суббота. Пришел бы ты сюда, Вадик, в будний день – увидел бы, что здесь творится. Это просто дом Облонских, где всё смешалось. Поэтому я сбегаю ото всех в репетиционную комнату, чтобы погрузиться в «Иванова».

– Когда тебя нет в театре и накапливаются проблемы, имейлы посылают или тебя щадят?

– Конечно, посылают. Я всё время на связи, каждый день.

– При такой интенсивной жизни засыпаешь легко?

– Уже давно подсел на снотворное – это случилось на съемках «Идиота»: мы снимали картину восемь месяцев, и половину по ночам. А чтобы заснуть днем, нужно было выпить таблетку.

– Ну что ж, Федор Михайлович любит ночное время суток.

– Кстати, на съемках самыми крепкими были ветераны, наши великие артисты Чурикова и Басилашвили. Никогда не забуду. Пять часов утра, мы все валились с ног. Ждем рассвета, чтобы снять последний кадр, там десять секунд. А Чурикова и Басилашвили рассуждают про чеховского «Дядю Ваню»! Я только так открыл глаз, думаю: сумасшествие, и опять закрыл. А они спорили, причем очень активно. Потом наступает момент съемки, и все – отделаться и ехать спать. И тут Инна Михайловна говорит: «Стоп. А что произошло до этой сцены? Как я прощаюсь с Мышкиным?..» А уже рассвет, надо снимать. И пока она все подробно не выяснила, не было команды «Мотор!». Это, конечно, урок.

– Старая школа. Такие мастера во время съемок ни о чем другом и думать, наверное, не могли.

– Я тоже ничем другим все эти восемь месяцев не мог заниматься, круглосуточно учил роман наизусть. Помню, не знал, как мне играть эпилепсию. Разговаривал с врачами, выяснял. И вот накануне съемки иду по Невскому проспекту, рядом с Московским вокзалом вдруг слышу страшный женский крик. Оборачиваюсь, и прямо передо мной в нескольких метрах у женщины эпилепсия. Сбежались люди. Причем мне бы кинуться помогать, а я стоял, смотрел. До последнего. Как будто знак какой-то был, его послал Федор Михайлович…

– Женя, слушаю тебя и понимаю, какой колоссальный у тебя заряд энергии. Глаз горит!

– Сейчас горит, когда ты про это говоришь. Ты меня будто зомбируешь, я сейчас верю, что так и есть. А на самом деле у меня бывают и другие мысли: зачем и что? Вот сейчас ты меня зажег, и я думаю, что всё делаю правильно.

– Когда возникают сомнения, что помогает вернуться в рабочую колею?

– Расписание. Я сейчас с удовольствием бы пострадал, но… стук в дверь – и я должен буду поехать туда-сюда. Иногда хочется взять и сказать: «Ребята, меня нет».

– Но ты ведь так не говоришь?

– Нет. Смелости нет, наверное.

– Ну что ж, хочу пожелать тебе, Женя, обрести эту смелость. Впрочем, пусть всё идет так, как идет. Мы все любим тебя таким, какой ты есть. А еще иногда я краем уха слышу ваши телефонные разговоры с Игорем о делах фонда «Артист», где вы оба учредители, и понимаю, что это тоже очень важная часть твоей жизни, которой ты отдаешь свою душу, и по-другому в принципе не можешь существовать.

– Спасибо, Вадик.

– Игорь, вам тоже кофе?

– Меня зовут Вадик.

– Я, наверное, год, встречая вашего брата, называла его Вадимом, пока однажды он не вскипел… Теперь очередь дошла до вас.

– Когда меня называют Игорем, это ничего, все-таки родной брат, а другим именем не надо.

– Значит, у вас другое устройство, тем более вы не артист, артисты – они более душеранимые. А вы знаете…

– Почему «вы»? Давай будем, как обычно, на «ты».

– Давайте на «вы». Это какое-то насилие. Давайте будем говорить так, как кому хочется.

– Хорошо. С удовольствием посмотрел твой фильм, Рената. И хотя он включен в киноальманах о Петербурге, мне кажется, «Сны Иосифа» могли представлять любой другой город.

– Нет, эта история могла произойти только в Санкт-Петербурге. Это совершенно питерская семья, питерские персонажи, питерские отношения, это питерский воздух и это «Ленфильм»! Энергия легендарной студии, которая там витает. Наверное, это мое личное признание в любви к «Ленфильму», ко всем людям, которые там работают, которые сражались за красоту в моей картине, неистово и совершенно бескорыстно, – к художникам Каримулиной Насте и Наде Балабановой-Васильевой. Да вообще ко всем!

– Основное действие происходит на съемках фильма, посвященного Иосифу Бродскому. Интересный ракурс.

– Я люблю Питер за его людей, в нем жили лучшие из лучших, кого я знала: Леша Балабанов, Георгий Гурьянов и, конечно, Иосиф! В Москве они были бы невозможны, потому что питались самой водой и запахом стен этого города. Еще есть один такой мистический город на воде – Венеция…

– …тоже связанный с Бродским.

– Может быть, еще Нью-Йорк, потому что он тоже очень близко к воде. Бродский абсолютно «водяной», водных пространств, такой, я бы сказала, морской бог. И селился всегда у воды.

– В картине есть любопытный персонаж – женщина-режиссер. Ее сыграла Мари-Луиз Бишофберже, театральный режиссер. Вы дважды с ней работали в МХТ. Спектакль «Свидетель обвинения», в котором у тебя главная роль и который я люблю, всегда идет с аншлагом.

– В каком-то смысле я даже себя ассоциирую с этой безумной французской режиссершей, которую никто не понимает, которая говорит на ненашенском, своем языке и объясняется в любви через кинематографические придуманные сны. Я такая же: я разговариваю с людьми, я говорю по-русски, но меня не понимают, то есть я остаюсь для них просто какой-то сумасшедшей закрытой системой. И я всегда настаивала, что кино – это мой личный сон, мой личный мир, абсолютно сочиненный из моих мечтаний. Так что эта героиня – какое-то мое альтер эго.

– Послушай, ты уже сыграла стольких женщин в пограничном состоянии!

– Я никогда не боролась за звание самой нормальной, тем более быть нормой для меня, скорее, оскорбление. Ты по Цельсию, они по Фаренгейту. Я не говорю, что я себя противопоставляю всему миру, часть мира даже нуждается в таких как я, ведь залы полные, значит, это кому-то нужно. Короче, надо продолжать «петь свою песню», что я и делаю – я по-другому не могу. В школе я всегда хотела поскорее домой, к книгам, к своим радиоспектаклям в шесть вечера. Я помню, как-то шла по осенней аллее домой, особенно грустная, и все перебирала плюсы своей жизни. И сказала самой себе: «Но зато меня ждет дома попугайчик». Что-то совсем я была одинокой. Только когда я попала во ВГИК, я нашла подобных себе. Это как вернуться на родину и заговорить на языке, не подбирая фраз и выражений, без заикания.

– Но все-таки, я думаю, тебе было комфортно в этом своем одиночестве: ты же писала рассказы.

– В детстве я сама себе придумывала досуг. Я так мечтала научиться играть на пианино, что сама устроилась в музыкальную школу. Потом сама пришла в общество «Спартак» и попросилась к тренеру по легкой атлетике. У меня в этих областях не было талантов, но зато и музыкалка при консерватории, и спорт научили меня терпеть, трудиться, добиваться цели и доводить дело до финальной точки.

– Рената, у тебя всё и всегда на высшем уровне: если снимаешься в кино – то у Киры Муратовой, если дебют в Художественном театре, то непременно в роли Раневской в «Вишневом саде»…

– Меня ввели в театр Табаков с Шапиро, предложив мне роль в «Вишневом саде». Это был дерзкий поступок с их стороны, и я знаю, многие роптали, но видите, Табаков способен был пойти вопреки. Это редкий дар – пойти наперекор и выиграть. А я со своей стороны хоть и «ненорма», но как я могла отказаться от Чехова, от великой роли в лучшем театре страны? Это такой опыт, учеба, тренинг. Так же и с Кирой Муратовой – я же не мыслила себя актрисой, учась на сценарном, и всегда отказывалась сниматься. Но как я могла пренебречь возможностью поработать с таким мастером? И вот я иногда подвизаюсь артисткой.

– «Подвизаюсь артисткой» – сильно сказано… Твоя мама, Алиса Михайловна, прекрасный врач. Мне интересно, как в этом мире, далеком от творчества, росла такая поэтичная натура?

– Почему ты думаешь, что врачи непоэтичные, ведь Чехов был врачом, и мама моя – одна из самых нематериальных женщин, которых я встречала. У меня, помню, был суд, а она мне рассказывает, казалось бы, вместо поддержки такую историю: «Вот был у меня больной, тоже все судился, с бумажками бегал, в коридорах совещался, совсем в палате не лежал, а на операции у нас вдруг взял и… умер. И зачем он с этими бумажками бегал…» В общем, она так меня решила взбодрить. А моя бабушка вообще сочиняла такие парадоксальные истории, что Маркесу далеко до нее.

– Мама тебя когда-нибудь критикует?

– Постоянно. После мамы мне ничего не страшно: я такую критику выслушивала! «Волосы, прибитые к черепу. А нос длинный, волнистый, как пила. Тень от него лежит на губах. Что это за оператор такой тебя снимал?» Хоть стой, хоть падай. Или: «В этом фильме, «Еще раз про любовь», видно, что Доронина работает на международных авиарейсах, что у нее есть деньги, что она посещает парикмахера. А твоя героиня – побирушка с висящей прядью поперек лба». Я говорю: мама, это же ужасно, когда такие букли, как будто бигуди только что вытащили. Но нет, мама видит, что у нее есть деньги, она ходит к парикмахеру!

– В детстве все было так же сурово?

– Меня никогда не баловали. Но я все время покушалась на мамины туфли на каблуках, а она шила мне всякие изделия. Я помню, мы с одним парнем из ВГИКа должны были снимать фильм про Геннадия Рождественского и про Альфреда Шнитке, и мы поехали к Шнитке в гости. И мама меня нарядила в шапку: я оббивала ею все ветки, сшибала ее о дверные косяки. У меня было пошитое мамой пальто с меховым воротником, ею же смоделированная меховая шапка-таблетка. Я была как трехэтажная конструкция. Оператор мой, когда увидел, сразу отпрыгнул и всю дорогу держался поодаль, будто он не со мной. Но когда мы пришли к великому композитору, то и его жена на голове имела большой бантик, так что не я одна пыталась себя украсивить. А сам Шнитке, мне кажется, был вне этих категорий, можно было прийти к нему с чем угодно на голове.

– Смешная история. Но все-таки это воспоминание ранит тебя до сих пор.

– Я это запомнила и с тех пор не носила маминых шапок.

– Ты росла без отца. Насколько остро ощущала его отсутствие?

– Я страдала. Вешала дедушкин плащ, чтобы думали, что папа живет с нами. А я видела его только несколько раз, было несколько ярких встреч, я любила его издалека. Тогда же осуждали, когда не было полной семьи. Я страдала оттого, что мама осуждаема как мать-одиночка… Где этот папа… Он умер довольно рано, в сорок лет, и я запомнила его красивым человеком с историями.

– В общем, ты была вся в комплексах, и довольно долго.

– Пускай. Я люблю свои комплексы. А у тебя была полная семья?

– Да. Кроме Игоря у меня есть еще старший брат Слава.

– Представляешь, вам не надо решать вопрос дружбы. Не надо решать вопрос общественного мнения. Все у вас было в едином порыве. У тебя счастливое детство было?

– Я думаю, да.

– Тогда почему ты сейчас такой счастливый?

– А должно быть иначе?

– Да, ты должен быть где-то прижат. Чтобы было поровну. Когда человеку ниспосылаются испытания, то должно быть поровну.

– А почему ты думаешь, что я счастливый?

– В твоем вопросе словно уже грустный ответ. Я наоборот хочу сказать: ты не кривой, живой, добрый и не спиваешься. Хорошо оплачиваемый… ботинки дорогие. И вообще ты не постарел, не меняешься… Смотри, нигде ничего не повисло. (Смеются.)

– Рената, лет двадцать назад я делал передачу «Полнолуние». Я пригласил тебя в программу, и ты захотела встретиться заранее, чтобы обсудить тему нашего разговора. Ты пришла ко мне домой, на проспект Мира, почему-то с бананами, и мы вместе ели эти бананы. Ты была пытливая…

– Я правильно делала, что была недоверчивая. Я была очень ответственная. Я и сейчас такая. Некоторых журналистов хочется огибать. Не подходить близко. А ты остался прежним.

– Спасибо. Еще одно воспоминание: как-то, давным-давно мы случайно встретились с тобой на «Дяде Ване» в Малом театре, нас обоих пригласила Татьяна Друбич, которая играла там Соню.

– Да-да.

– А потом ты позвала меня в гости к своей подруге. То ли внучка, то ли какая-то другая родственница Клавдии Шульженко, она жила напротив Ленкома.

– Не помню таких страстей.

– Потом я проводил тебя до метро «Бабушкинская». Когда ты последний раз спускалась в метро?

– Со мной произошла загадочная история лет шесть назад. Я полезла с диггером под землю, в эти люки, и оказалось, что там целый мир – огромная сеть туннелей под Москвой. Мы хотели там кое-что снять. Я поставила у выхода человека с колом, чтобы, не дай бог, никто нам люк не закрыл. Было очень страшно, там же темно, и кажется, что кто-то есть. И вдруг под землей начался какой-то странный вой. Диггер сказал, мне повезло, что я это услышала, что это биологический вой. Но такого ужаса я не испытывала никогда. Это повредило мой внутренний мир, и теперь я не могу спускаться в подземелье. После этого диггера я должна была перебежать дорогу через подземный переход и поняла, что не могу спуститься… Не могу. Прямо физический протест. С тех пор в подземные переходы я не хожу. Конечно же, я могу себя заставить, но мне это не любо.

– Можно я задам тебе личный вопрос? Ты дважды была замужем, но это не были громкие романы. Это были харизматичные мужчины? Такое ощущение, что они находились в твоей тени.

– Это хорошо, что они были в тени. Мне кажется, что это хорошо их характеризует. Есть такая история про мхатовских актрис – про старую и молодую. Молодая приходит к старой и говорит, что выходит замуж, старая спрашивает: «Наверное, это кто-то из режиссеров?» Далее перечисляет всех: автора пьесы, партнеров, художника… И наконец драматично вскрикивает: «Неужели кто-то из публики?!»

– То есть оба мужа «из публики»?

– Наверно. Человек из публики, он всегда смотрит на тебя иначе, другим зрением. Оттуда. А насмотревшись, навосхищавшись, хочет… опять это слово… более нормальную супругу, чтобы по вечерам ужины, а не съёмки со спектаклями. И тут начинается раскосяк. То, о чем любит говорить моя мама, – «распалось духовное родство», а может, его и не было, но оно решающее, когда к тебе относятся не как к приме-балерине, а как к родному человеку.

– Но все-таки в сознании многих ты и есть «прима-балерина». У нас сегодня была фотосъемка, в которой я попросил поучаствовать самых простых людей – сочинцев и отдыхающих. Какими влюбленными глазами они смотрели на тебя, с каким обожанием! Такое невозможно сыграть.

– А разве с Игорем, твоим братом, так же не фотографируются простые люди с влюбленными глазами?

– Фотографируются.

– Вопрос в чем? Он, конечно, и в телевизионном пространстве. Я вижу в этом прямую связь.

– Все-таки у Игоря есть и другая сторона жизни…

– …ну да – театр. В этом смысле ему есть где выдохнуть.

– Я говорю, что те люди, может, не до конца понимают тебя, но они любят Литвинову и им приятно тебя видеть и слушать. Ты интересна не только эстетам.

– Согласись, странно это анализировать. Я должна этим как-то упиваться?

– Нет, я просто констатирую. Вернемся к «Снам Иосифа». Я первый раз увидел на экране твою дочь, которая, во-первых, очень быстро выросла. У нее острый взгляд, сильная энергия на экране. В кадре несколько человек, а хочется смотреть больше всего на нее, и я говорю это не потому, что Ульяна твоя дочь. Ей сколько лет?

– Четырнадцать.

– У нее взгляд взрослого человека.

– Можно сказать, она мной осознанно была выброшена в самостоятельную жизнь, иначе она никогда бы не стала такой сильной, как сейчас.

– Правильно, воспитательный момент.

– В русской школе она была несчастна. Каждый раз отправлялась как в бой, и потом мы могли делать уроки до двенадцати ночи, какие-то тупые формальные тесты, а знаний не было, на чтение книг и походы в музей тоже не было времени. Так для чего такое обучение, если растет необразованный ребенок, угнетенный школой? Один мальчик повесился перед контрольной… И мальчиков в три раза меньше, чем девочек. Что-то с этим надо делать! Девочки теперь должны сражаться за их внимание? Русские парни – как короли-олени: не приучены уважать девочек как будущих женщин. Почему мамы воспитывают их в неуважении к другой женщине, как к врагу? Это что за ревность, эгоизм, глупость наконец – делать из парней невоспитанных сынков? Я считаю, что всё равно нужно как-то закалять ребенка, а мальчиков вообще нужно отпускать от юбки и важно учить уважать и восхищаться женщиной, дверь ей открывать, место уступать, вставать, когда она входит, хотя бы.

– Какая страстная речь. Браво, Рената!.. Ульяна внешне очень похожа на тебя. Я на нее смотрю – глаза как у кошки.

– У меня таких нет. Она по-своему… регбистка-нападающая. Я забыла, как называется спортсменка, которая бежит и не отдает мяч и прошибает всё… Давайте закроем семейную тему.

– Давай.

– Вообще, как ты понимаешь, кино – это очень семейный клан. Здесь распространена семейственность. Я не считаю, что это плохо. Есть поколения врачей или учителей.

– Ты тоже могла бы стать хирургом, как мама.

– Она хирург челюстно-лицевой, я бы могла! Моя мама однажды так сильно переработала, что, когда мы в детстве пошли, по-моему, за колбасой (там же надо было брать на развес) и ее при мне спросил продавец: «Сколько вам грамм?» – она ответила: «Прополощите и выплюньте». Представляете, у нее заело это «прополощите и выплюньте». Мама была как из фильма Кубрика «Сияние» – ее немного заклинило. Минуты на две.

– У нас, кстати, мама мечтала, чтобы Игорь стал хирургом: наша бабушка была медиком.

– Не дай бог! Игорь – хирург… Он же скальпель мог бы забыть в теле больного! Это правда, что про него рассказывают?

– Что?

– Он гневно отказывается, а мне говорили, что это правда. Однажды он пришел на спектакль, походил, со всеми поздоровался и уехал. Начинается спектакль, говорят: «Верник, на сцену» – а он дома.

– Нет, всё, конечно, не так. Игорь приехал на спектакль «Кабала святош» и, пока ожидал своего выхода, пошел репетировать на Малую сцену другой спектакль. Прибежала помощник режиссера сказать, что пора. Он помчался на сцену, но не успел. Олег Павлович Табаков, с пониманием отнесся к этой ситуации.

– А как же без него сыграли сцену?

– Ее тогда просто не сыграли, сразу перешли к следующей сцене. Хотя, естественно, была напряженная пауза.

– Это прелесть, конечно. Можно мне так когда-нибудь опоздать на «Вишневый сад»? Кто там сыграет?

– Рената, повторяю, Игорь был на репетиции.

– Ну разумеется, ты же брат. Короче, вы, братья, рука руку моете.

– Я недавно еще раз посмотрел «Свидетеля обвинения», где вы с Игорем играете супругов. У меня ведь даже заставка на телефоне – фото, где вы вдвоем после спектакля.

– Надо перефотографировать на что-то более красивое.

– Не хочу, меня всё устраивает… Рената, ты жуткий трудоголик. Ты на себя вешаешь огромное количество дел, забот, проблем. Что, невозможно остановиться, или это просто потребность всё время щупать жизнь с разных сторон?

– Есть во мне что-то авантюрное – люблю бросаться в новые процессы в поисках историй! Особенно если процесс доставляет удовольствие, ну как съемки своего фильма.

– Процесс интересней, чем результат?

– Это какая-то гордыня – думать, что ты создан для какого-то особенного результата, потому что всё такой тлен…

– Меня поразили, Рената, фотографии, где ты участвуешь в забеге в Парке Горького. Был сильный дождь, но это тебя не смутило.

– С бегунством у меня всё хорошо. А то, о чем ты говоришь, это я бегала в поддержку фонда Наташи Водяновой – на следующий год побегу десять километров. Спортом заниматься надо, разгонять метаболизм и вообще заставлять себя не жирниться, терпеть какие-то ограничения, не есть много, не спать много и одновременно не ухаживать за своим телом и внешностью больше, чем за своей внутренней жизнью. Читать книги надо, отдавать, делиться надо – это тоже очень украсивляет. Все пишут про «заниматься телом». А почему нельзя заниматься душой? Эти тренажеры, таблетки, окисление организма, но почему нельзя делать такие процедуры для духовной жизни? Я думаю, что здоровье, красота и молодость в принципе напрямую зависят и от твоей духовной жизни тоже. Это как-то страшно позабыто и не оценено. Ты можешь уголодаться, убегаться и уходиться на эти спа, но ты не победишь этот бытовизм, который будет проступать у тебя в районе «выражения лица»: жир так и останется.

– «Внутренний» жир.

– Внутренний жир перелезет на твои щеки, на твои заплывшие глаза. Мне кажется, это какой-то бред: «Чтобы хорошо выглядеть, надо спать по десять часов». Если я буду спать по десять часов, у меня же отек возникнет в районе мозга, не говоря о лице. Не надо спать по десять часов! Надо жить!

– А сколько времени тебе нужно, чтобы восстановиться?

– Мне нужно шесть часов, для меня это нормально. И ты будешь здоровый, будешь держаться, удивительные силы будут приходить из других обшлагов.

– Как ты считаешь, человек способен себя поменять?

– Если ты способен себя поменять, улучшить, выучить себя, это респект. Конечно, это трудно, это какое-то безумное насилие и вечное преодоление, разные ипостаси, вначале физические усилия, потом душевная сила.

– Тебя природа наградила и духовностью, и отличной физической формой.

– Я не хочу впасть в эту истерику, когда ты начинаешь ветшать. Это слово – «стариться»! Многие женщины начинали чересчур «перетапливать» с масштабами этого внезапного горя.

– Когда наступает возраст…

– …да, когда ты резко превращаешься в тетю.

– Ситуация с критическим возрастом тебя наверняка тоже беспокоит.

– Я думаю, нужно быть на стреме, но без «перетопки», потому что это тоже абсурд – в шестьдесят лет выглядеть как девушка. Это же просто смешно – ходить с длинными локонами под русалку, с челочкой по-молодежному. Мы, конечно, не стареем внутри, а только снаружи, но… Всё равно надо вести себя соответственно своему возрасту. Наверное, я женщина старой формации. Вообще надо учиться. Я советую осваивать всё новые и новые профессии, потому что всё равно мозг – это мускулы духовного свойства. Знаешь, я читала, что чтение книг, красивый вид из окна тоже продлевают жизнь.

– То есть лучше всего жить с видом на океан.

– Это мечта всех. Это слишком общий ответ. Я готова к неожиданным поворотам: лощины, скалы, обмелевшие водоемы, сады, бассейны без воды и я на дне их с торшером в углу, с книгой и с хорошим вином. И гори всё огнем!

– Мы были с тобой недавно на одной встрече, и ты как бы машинально рисовала цветы, людей, какие-то образы, потом ты эти рисунки отбросила в сторону. Я их подобрал, потому что мне они показались чудесными. Графика, нарисованная авторучкой.

– А где эти рисунки сейчас?

– У меня дома. Я даже хочу их в рамки поставить, и чтобы ты расписалась, подтвердила свое авторство.

– Я очень люблю рисовать. Следующее после режиссуры, чем я люблю заниматься, это рисование. Надо найти учителя, взять уроки классического рисунка. Этот опыт я себе на пенсию припасла. А на третьем месте – желание писать тексты, свои истории, они у меня всегда «на конце пера». Это так увлекает, что ты даже не можешь остановиться. Почему у меня иногда такие затяжные съемочные дни бывают? Мы все впадаем в какую-то нирвану и не можем остановиться, и силы у всех есть. На следующее утро мы опять встаем в семь утра. Было время, когда я спала по три часа, а в последний съемочный день я вообще спала, может, один час. Но ведь еще надо умудриться хорошо выглядеть.

– А как насчет формулы «себя надо любить»?

– Мне кажется, этому тоже надо учиться. Я всё время этому учусь, но всё равно русским женщинам свойственна низкая самооценка.

– Ну, тебе это не грозит. Никогда не видел тебя за рулем, хотя, наверное, это была бы роскошная картинка.

– Я не вожу. Невозможно нигде припарковаться, потом я нервная в связи с кошмаром на дорогах. Потом я путаю право, лево. Поэтому мне за руль нельзя. И пускай это будет моя самая главная проблема в жизни.

– Точно. Ну что ж, давай подведем итоги нашего разговора.

– Если нам всё резюмировать, то главное – нужно проявлять кротость, тогда ты становишься неуязвимым.

– Ты кроткая?

– Может быть, я требовательна к людям, но я требовательна настолько же и к самой себе. Я всё время преследую путь неуязвимости, я хочу встать на этот путь.

– Неуязвимость – это как защита?

– Если ты не будешь испытывать гордость, то тебя невозможно обидеть. Если ты не будешь заинтересован в деньгах, то тебя невозможно обделить в деньгах. У человека же много слабых точек – то, что люди обижаются, желая чего-то большего.

– Говорят, на обиженных воду возят.

– Не знаю, что это. Ты мне скажи.

– Это значит, когда человек обижается, то он слабый.

– Везде одни сплошные слабости. В том смысле, что ты можешь быть человеком с властью, но если тебя лишат этой власти, что с тобой будет? А вдруг ты не перенесешь и умрешь от горя? Поэтому в этом нет ценности. Вообще, если ты хочешь закончить разговор на чем-то позитивном, то я прошу критики. Над чем мне работать дальше?

– Не знаю. Я не вижу в тебе изъянов.

– Вот ты не видишь концов, а я всегда вижу, и вижу в этом обновление. А ты, Вадик, любишь обольщаться.

– Хорошо, ты просила тебя покритиковать… Мне не нравятся твои опоздания. Бывает, мы договариваемся с тобой о встрече, а ты можешь опоздать на час, на два.

– Это когда и не очень нужно приходить на встречу, тогда я могу и не прийти вообще. Честно сказать, если я опаздываю, значит, мне туда не очень надо.

– А если очень надо – не опаздываешь?

– Да. Мне ведь иногда правда не очень надо на интервью, а уж тем более еще куда-то ширкаться, вдруг наобещав. Перед выходом я сижу такая угнетенная, потому что пообещала, а не надо было! Я же человек порывов и бываю неправа в своих согласиях. Это я осознаю. И критику понимаю. Но до тебя я все-таки дошла! А вообще-то сегодня я никуда не явилась, ни на одно интервью, а у меня их было, может, пять или семь и пресс-конференция. Но если ты хочешь всё сделать важным, то тогда не останется самого важного.

– Это верно, Ренаточка.

– Федя, ты все время должен быть в тонусе: постоянные съемки, разъезды. При всех прочих нагрузках ты столько времени уделяешь актерской профессии, – что удивительно. Неужели еще не насытился?

– Здесь, Вадик, несколько составляющих… Дожили, называется. Дожили до режиссеров, до сценариев, до сценарных групп, до продюсеров. Я прошел долгий путь в кино. Я в нем уже тридцать лет. У меня более семидесяти актерских работ, и, знаешь, по роду своей деятельности я часто «серфингую» по кинопоисковым ресурсам. Так вот, я набредал на такие свои роли, которые сейчас туда бы уже не вписал. С другой стороны, это говорит о времени, которое мы прожили после развала страны в начале девяностых. Я тогда не раз отказывался от предложений запуститься с полным метром. Читать, а уж тем более снимать «это» было невозможно. Ждал, готовился к «своему» фильму. А вот от ролей, в том числе и совсем не интересных, отказаться не мог. Страх какой-то жил во мне или жадность. Хотя и в то время были отличные картины. Гриша Константинопольский каким-то чудом смог снять «Восемь с половиной долларов». Я его считаю своим ангелом-хранителем, который, конечно, на биографию мою сильно повлиял. Был потом Рома Качанов со своим «Даун Хаусом». Ему я тоже безмерно благодарен.

– Да-да, с этим фильмом была связана скандальная история. Ты играл там князя Мышкина. Сейчас, если посмотреть, то это такое милое, интеллигентное кино. Сентиментальный артхаус.

– Именно. Но тогда был дикий совершенно скандал: как вы могли прикоснуться к святому имени Федора Михайловича, да и к тому же, как сегодня говорят, оттроллить его, устроить весь этот хайп. (Улыбается.) Так или иначе, все эти моменты очень важны. Моя жизнь всегда на сто процентов состояла из кино. Меня спрашивают: «Вы кто? Чем вы занимаетесь?» Я Фёдор Бондарчук. Точка. Я снимаю, продюсирую и снимаюсь. Других дел у меня нет. Ну… есть, конечно, но они идут своим чередом.

– Знаешь, Федя, для меня загадка: ты гипертрудоголик, еще успеваешь спортом заниматься, а еще умудряешься всегда прекрасно выглядеть.

– Я мало сплю, поэтому все успеваю. У нас две студии: одна занимается кино, другая – телевидением. Плюс в 2017-м, как ты знаешь, мы открыли школу кино и телевидения «Индустрия» – это такая площадка для молодых, талантливых, ярких, смелых. И вот это моя жизнь: кино, кино, кино…

– Но ведь так можно и надорваться. А с другой стороны, можно здесь недодать, там недодать, здесь не успеть.

– Конечно, всё это большие проекты, готовят их долго, подробно. Это касается и ролей, и фильмов, которые мы продюсируем. Но это не касается моих режиссерских работ, потому что на это время все остальные процессы для меня застывают. А насчет надорваться… Ну что такое сон, еда? Еда мне неинтересна, тратить на нее время неохота. Удовольствие я получаю от других вещей.

– То есть ты совсем не гурман?

– Был когда-то, был.

– А я вообще никогда им не был. Знаешь, меня Игорь часто спрашивает, как можно постоянно есть однообразную пищу, – так же, говорит, скучно, неинтересно жить.

– Он лукавит. Он лукавит, потому что сыграть, например, за неделю три спектакля – «Светлый путь. 19.17», «№ 13D» и «Дракон» – это дикая нагрузка. В принципе твоего брата потом на реабилитацию в какой-нибудь рехаб надо отправлять. И когда ему думать о еде? Спортом ему не надо заниматься, потому что все вышеперечисленные спектакли – это и есть самый настоящий спорт.

– Но вот ты, например, фанат спорта.

– Что касается моей формы, это всё родители, генетика. Я к этому почти не имею отношения. А так да, я люблю ходить по дорожке в наушниках, могу просто идти часа два. За это время массу чего придумаю, обдумаю, посмотрю, послушаю.

– И какой репертуар?

– Музыка или сериалы. В основном музыка, конечно. Я самый настоящий меломан. У меня там совершенно разнообразные треки: может быть Бетховен, могу разминаться под «Полет валькирий», а закончить Бастой и Скриптонитом, Oxxxymironom, «Каспийским грузом» или Хаски. Свой плей-лист я буквально выхватываю из среды, в которой нахожусь. Если где-то я слышу мелодию, которая меня зацепила, я тут же достаю телефон и «шазамлю». Смешная история с «Грибами», в которых никто не верил. Я услышал их буквально за два дня до того, как они ворвались в наше музыкальное пространство. Я сказал: «Поверьте мне, это будет взрыв». Ровно через два дня страна сошла с ума, в прямом смысле этого слова.

– Я недавно посмотрел фильм «Селфи», который ты продюсировал и где сам снимался, и нахожусь под впечатлением. Он в том числе и о моральной усталости, когда в жизни ничего уже не радует. Тебе такое состояние знакомо?

– Нет, никогда такого не было. Я этого состояния очень боюсь. Я всегда переживал из-за других вещей – например, когда сам себе ставил очень высокую планку. Мы со «Сталинградом» четыре года держали первое место по бокс-офису. Но потом приходят твои товарищи, и ты радуешься и за «Последнего богатыря», и за «Движение вверх». Это и для тебя какой-то вызов, это подстегивает. Знаешь, в Голливуде все судят и оценивают тебя по твоей последней работе – есть такое понятие hot director, «горячий» режиссер. Вот он как пирожок сейчас: его вынули из духовки горячим – и он на рынке. Судят по последним работам, совершенно никого не волнуют твои заслуги, то, что было в прошлом. Поэтому состояние, когда ты сделал большой хит или эксперимент, как в случае с «Мифами» Саши Молочникова, очень странное: с одной стороны, опустошение, с другой – тебе надо срочно двигаться дальше.

– Вакуума никогда не бывает?

– Вакуума нет, но состояние тревожное после успеха, конечно. У меня были и сложные времена, понимаешь. Были у студии и финансовые сложности, когда мы брали на себя непомерные обязательства и верили в индустрию, которой на тот момент не существовало. Пример – «Обитаемый остров». Мы оказались в финансовом кризисе в стране в 2008 году, ты же помнишь этот «черный понедельник», когда в один день только на курсе теряешь восемь миллионов долларов. Это колоссальные деньги. Многие мечтают о таких бокс-офисах в целом, а мы потеряли его просто за один день проката на разнице в курсе. Пройдя через всё это, ты понимаешь, что сделан из металла и бетона. Вообще, я считаю, наше с тобой поколение уникально. Мы люди, которые родились в одной стране, закончили институт уже в другой, начали что-то делать в третьей, пережили три кризиса, войну в Чечне… Наше поколение отличается, конечно, сильно, и повторить этот путь невозможно.

– Вот насчет пути. Ты выстрелил уже своими ранними экспериментами. Например, снял музыкальный фильм с Людмилой Гурченко – совсем юный клипмейкер. И Людмила Марковна была от тебя восторге. Мы даже обложку напечатали с тобой и Гурченко в еженедельнике «Неделя».

– Да-да. Но сейчас я на это смотрю скорее с умилением.

– Почему?

– Наивно. С точки зрения кинематографического пространства.

– А с точки зрения деловой тире творческой хватки? Я вот помню, тебе было лет семнадцать, мы познакомились в Пицунде, на отдыхе. Ты еще тогда с мамой был, заканчивал школу, и вскоре – резкий скачок.

– Я пришел из армии, когда мне было двадцать лет, а в двадцать один год я уже жил самостоятельной жизнью и зарабатывал на хлеб. И жил я без родителей, потому что в тот момент у меня с ними были тяжелые отношения.

– Я этого не знал.

– И не будем это обсуждать. Обычные семейные дела. Но я благодарен своему отцу, который дал мне возможность попробовать что-то делать самому. Я рано почувствовал, что с фамилией Бондарчук заниматься кино крайне сложно. Вот мне сейчас пятьдесят, и я до сих пор читаю, что мне всё на блюдечке с голубой каемочкой досталось. А отец ведь очень рано ушел из жизни.

– Он всегда был и остается для тебя непререкаемым авторитетом.

– И не просто авторитетом. Вообще мое отношение к искусству и к задачам искусства – это всё выражено в цитате из Толстого, которая висела у отца в кабинете: «Художник, для того чтобы действовать на других, должен быть ищущим. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливаются с ним в поисках». Маленький Федя поначалу смотрел на это просто как на слова, потом начал считывать смыслы. Отец – мой учитель, безусловно. В те редкие моменты, когда он был дома, наше общение строилось в форме игры, начиная от живописи и резьбы по дереву и заканчивая скульптурой и просмотром фильмов. Когда мы играли, он вырезал мне из картона иконку широкоформатную, открывал большой альбом Иеронима Босха, две картины – «Ад» и «Рай», и говорил: «Расскажи мне историю, перемещая картонку-кадр по этой многокомпозиционной картине».

– Интересно… Ты, кстати, одно время даже сидел в кабинете отца на «Мосфильме».

– Да, кабинет остался до сих пор, хотя мы переехали уже, не помещаемся там – студия большая. Но кабинет остался.

– Это был принципиальный момент – сделать офис в рабочем кабинете отца?

– Я волновался сильно. Спросил его разрешения, и он сказал да.

– Не раз я наблюдал, какие у вас с мамой, Ириной Константиновной, отношения, – настолько теплые, доверительные. Как-то Новый год мы у тебя дома отмечали, и мама, конечно, была тоже. А в прошлом году в МХТ состоялся замечательный ее вечер. Она же выпускница Школы-студии МХАТ.

– В первую очередь я благодарю театр за этот вечер. Игорь вел его – беседовал с Ириной Константиновной на сцене. И Паулина тоже повлияла на то, чтобы этот вечер состоялся.

– Так вот, любопытный штрих. Ирина Константиновна что-то рассказывала про тебя, про твое детство, а ты из зала так робко: «Мама, не надо!» В этом «Мама, не надо» было столько самоиронии.

– Спасибо.

– Просто для меня всё это тоже очень близко. Ты же знаешь, какие отношения у меня и Игоря с нашим папой…

– Да, конечно. Когда я на ваше общение с Эмилем смотрю, у меня слезы наворачиваются.

– Скажи честно, у тебя в жизни бывали провалы? Лично я этого не припомню.

– (Долгая пауза.) Да, бывали.

– Ты тоже не сразу вспомнил.

– «Провал» – мощное слово. Поэтому я так и реагирую. Провалов, наверное, не было… А хотя нет, давай оставим слово «провалы», потому что они были. Были. Я человек рисковый. Понимаешь, всё время залетаю на экспериментальные территории. Я работаю с молодыми, с дебютантами – это не всегда гарантия успеха. Да и я сам, как режиссер, брался за огромные проекты с диким опережением по времени: ни индустрия, ни я не были готовы. После успеха «9 роты», когда строительство кинозалов росло на тридцать – сорок пять процентов, а доля российского кино в 2005 году составляла тридцать процентов от общего бокс-офиса, мы решили делать «Обитаемый остров». Я отлично помню этот разговор с Роднянским, у нас было два направления, два концепта: «Что, если перенести Стругацких в мир сегодняшний и ничего не строить, а всё снять в Москве?» Просто рассказать эту историю в сегодняшней Москве. Или же второй вариант – выстроить целый мир, сшить костюмы, показать, как может выглядеть Саракш, сделать выгнутый горизонт.

– И вы выбрали второй путь.

– Выбрали второй путь и взяли на себя семьдесят два объекта, двести двадцать два съемочных дня, и я чуть не помер на этой картине.

– Это к провалу какое имеет отношение?

– Понимаешь, когда ты своей дебютной картиной делаешь такой шум… Никто же не верил в «9 роту»…

– К тебе вообще очень скептически многие относились тогда.

– Да, а после «9 роты» всё встало на свои места. А поначалу, кроме Роднянского, никто не поверил. И это был колоссальный успех, я даже не осознавал, что происходит.

– Помню, как ты мне звонил перед первым съемочным днем «9 роты», приглашал приехать на площадку, – в какой ты был эйфории от того, что запускаешься с этим фильмом.

– Шесть лет я готовил его, шесть лет не мог собрать бюджет и уже давал себе слово, что «или этой весной, или уже никогда»… Так вот, на волне успеха ты берешься за такую глыбу, но у тебя не оказывается рычага или же этот рычаг ломается. Я «Обитаемый остров» имею в виду. У картины был огромный бокс-офис, она стала лидером проката, но всё же не совсем оправдала наши ожидания. Сейчас-то я смотрю и вообще не понимаю, как снял этот фильм в 2006 году. Это даже физически казалось невозможным.

– Но ты же сам говоришь о неподъемных планках как единственно для тебя приемлемых… Забавный момент: тебя все стали называть Федором Сергеевичем, когда ты был еще совсем молодым.

– Это правда. (Улыбается.)

– А почему так?

– Не знаю, не знаю. Сейчас, наоборот, в школе, в «Индустрии», многие зовут меня Федор, и мне это нравится. Дожить до пятидесяти лет Федором Сергеевичем, а после полтинника превратиться в Федора. Мне нравится. Я пока, честно говоря, Вадик, этого еще не исследовал – почему меня после армии все начали называть Федором Сергеевичем.

– Ты же такой явный руководитель, Федь. Это гены.

– Трудно сказать. Вокруг меня всегда была компания единомышленников, компания превратилась в киностудию, киностудия в другую, мы занялись другими направлениями. Всегда были люди рядом. Я радуюсь, я люблю радоваться успехам своих коллег. А если ты еще и помочь кому-то можешь, то это вообще здорово.

– Еще такой момент: многие тебя воспринимают как очень надменного человека с неизменным бронзовым загаром. Но на самом деле ты невероятно душевный, трепетный.

– Ну и пусть воспринимают. (Улыбается.) Ты же знаешь меня другим?

– Я знаю.

– Вот и всё.

– Новых людей ты без особой радости впускаешь в свою жизнь?

– Ой, это очень сложно.

– Лучше защитная маска, броня?

– Ну конечно. Это выработанная реакция на окружающий мир. Наверное, это пошло от того, о чем мы говорили: тяжесть фамилии, защитная реакция – как угодно.

– Как летит время! Я отлично помню день, когда родился твой сын Сережа. Мы были тогда в Доме кино, потом все вместе поехали отмечать домой к Мише Мукасею.

– Да, все мои друзья, и вы с Игорем в том числе, веселились, танцевали и выпивали, а я тупо уставился в одну из первых компьютерных игр. Помню, там два замка надо было пушечками рушить: я в одну сторону тюк – выпью, в другую сторону тюк – опять выпью…

– Сережа вырос и снялся в кино. Мне понравилось, как он в «Сталинграде» у тебя играет.

– Спасибо.

– Скажи, сын определился с профессией, приоритетами?

– Нет. Ты знаешь, мы немножко поздние. «Мы» – я имею в виду своего отца Сергея Федоровича и себя. Папе было тридцать восемь лет, когда он дебютировал в качестве режиссера с «Судьбой человека». И что самое интересное, мне тоже было тридцать восемь, когда я начал снимать «9 роту».

– Какое совпадение!

– Это я чуть позже понял. Сереже сейчас двадцать шесть, думаю, у него, по нашим меркам, еще есть время. Он учился в американской киноакадемии (New York Film Academy) в Лос-Анджелесе. Сейчас занимается бизнесом, и достаточно успешно.

– Не кинобизнесом?

– Не кинобизнесом. И всегда у нас были с ним такие, скажем так, робкие разговоры про кино. Сейчас они превратились в разговоры двух друзей. Я бы хотел, чтобы он занимался кино: это может быть продюсирование, актерская профессия. Но актерская профессия – это очень серьезно, над этим надо работать, и работать постоянно. Поэтому мы часто вспоминаем Игоря в наших с Сережей разговорах: у твоего брата есть театр, есть постоянный тренинг общения с аудиторией – это, конечно, отличает театральных артистов от киноартистов, хотя время изменилось. Вообще сейчас актерская братия, новое поколение артистов, они фантастически подготовленные, фантастически включенные. Это другой организации молодые люди.

– А ты сам хотел бы выйти на сцену?

– Да. Страшно очень! Наверное, когда-нибудь…

– Были предложения?

– Были, были, конечно. Но пока не время.

– Ну слушай, мы с тобой в МХТ в последнее время часто встречаемся на спектаклях, где Паулина и Игорь играют вместе.

– Да.

– Паулина была у нас с Игорем в программе «2 ВЕРНИК 2» на «Культуре», она сказала…

– Идем дальше, Вадик.

– Когда Игорь спросил ее, какое событие в жизни произошло, которого она даже не ожидала, Паулина подумала и сказала: «Встреча с Федором»…

– А у меня это встреча с Паулиной! Но пойдем дальше. (Улыбается.)

– Ты с таким удовольствием рассказываешь про кинопроцесс, в котором живешь много лет, и страсть твоя не притупляется – вот это мне очень нравится.

– Я могу еще сказать такую фразу: «Всё только начинается»! Мир меняется при нас, здесь и сейчас, мы не через десять или двадцать, а через три года будем жить в другой парадигме.

– Последний вопрос: это правда или байка, что ты стал студентом ВГИКа, потому что провалился в МГИМО?

– Правда.

– То есть, если бы ты поступил, жизнь развивалась бы совсем в другом ключе.

– Да ни в каком другом ключе она бы не развивалась. Просто была бы задержка по развитию. Ах, не знаю, слушай, мы предполагаем, а Господь располагает. Я здесь с тобой сижу и разговариваю…

– …о кино.

– Да, о кино. (Улыбается.) Вот и ответ.

– Аня, ты сейчас наливала чай и пела, и Юсиф пел.

– Юсиф: Такое бывает редко. На самом деле мы дома поем только тогда, когда нам надо заниматься.

– Анна: Сегодня занимаюсь сначала я, потом Юсиф. Он учит «Дона Карлоса» к выступлению в Большом театре, я повторяю «Травиату» – готовлюсь к Ла Скала. В общем, работа кипит.

– А почему, кстати, у вас такое маленькое пианино? Я предполагал, что увижу огромный белый рояль.

– А.: А разве он нам нужен?

– Ю.: Понимаешь, Вадик, этот инструмент необходим пианистам, для нас же это просто аккомпанемент, чтобы правильно звучали ноты. Так что маленького пианино более чем достаточно.

– А.: Для меня звук фортепиано – это вообще с молодости стресс. Конечно, я не говорю о великих пианистах. Я жила в общежитии, и на протяжении всех лет учебы с семи утра со всех сторон начиналась игра на инструментах, фальшивая, плохая игра. С тех пор звук фортепиано, скрипки, виолончели и прочих музыкальных инструментов в одиночку вызывает у меня неприятные ассоциации.

– Ю.: У меня тоже, потому что поначалу занятия музыкой были из-под палки. Мне было лет пять-шесть, наверное; со мной занималась учительница – такое жуткое создание невероятных размеров, которое все время издавало какие-то непонятные звуки. Она брала мою руку, хватала все пальцы одновременно и ими стучала по пианино.

– Теперь я понимаю, почему у вас самое маленькое пианино на свете. Вы сами-то на нем играете?

– А.: Мы не играем, к нам приходит концертмейстер.

– А я слышал, как замечательно играет Тьяго. У вас растет будущий пианист.

– А.: Ни за что!

– Ю.: Тьяго будет дирижером. Он ребенок талантливый, у него всё получается. Я вот вижу сейчас, как он растет, и за что бы он ни взялся, абсолютно всё ему подвластно. Хочет петь – поет. Чисто, правильно.

– А.: У него очень хороший голос.

– Ю.: Если хочет дирижировать – дирижирует. Он и на карате ходит.

– Сам захотел или это ваше желание?

– А.: Добровольно-принудительно отдали его в спорт.

– Ю.: Но ему нравится! А еще у него очень много книжек о науке, о Вселенной. На русском, на английском. Он очень любит читать.

– А.: Мы всячески поощряем все его интересы.

– Тьяго довольно долго учился в специальной школе в Нью-Йорке. Сейчас ситуация меняется?

– Ю.: Да, у нас хорошая новость: мы его отправили в абсолютно нормальную школу в Вене. Тьяго был к этому готов. Естественно, по развитию он немного отстает от детей своего возраста…

– А.: …в основном по речи, по разговору.

– Ю.: Но мы были уверены, что ему надо идти в обычную школу, где в классе двадцать человек, где есть общение, какие-то свои взаимоотношения.

– То есть теперь сын живет в Вене.

– А.: Это пока эксперимент такой, на год. Посмотрим, что из этого получится.

– Послезавтра вы уезжаете на гастроли. Когда вернетесь обратно?

– А.: Мы будем здесь три дня в июне, потом уедем опять.

– Квартира у вас красивая, а вид из окна на францисканскую церковь просто потрясающий!

– А.: Известный адрес в Вене. Тут экскурсии часто проводят…

– …и показывают достопримечательности – например, дом, где живет Нетребко. Сколько лет ты уже в этой квартире?

– А.: С 2010 года.

– Квартира сразу понравилась?

– А.: Мне понравился вот этот паркет, который сейчас уже придется поменять. Мне понравилось огромное окно, которое уже заменили, и потом, конечно, очень красивый вид, открывающийся с террасы, – на собор Стефана. Квартира хорошая, но в ней есть один недостаток.

– Какой?

– А.: Здесь практически нет комнат. Наша малюсенькая спальня наверху. Плюс малюсенькая комната, где живет Тьяго. И всё! Остальное – открытое пространство, что не очень удобно, поскольку у нас всегда много гостей. Вот папа недавно приезжал из Краснодара, спал на диване в гостиной. То есть немного такой цыганский табор. Мы поддерживаем порядок, разумеется, но всё равно много всего набросано: тут цветы, тут какие-то украшения, книги, игрушки, здесь же концертные платья… Но дом стал домом, когда Юсиф здесь появился.

– У вас такая семейная идиллия. Вы когда-нибудь ссоритесь?

– Ю.: Приходится иногда друг другу доказывать что-то, это естественно. Но не на повышенных тонах. Ни в коем случае никто ни на кого никогда не кричит. Может состояться просто оживленный разговор на какую-то тему. Ну а как иначе? Нам по сорок лет, мы оба состоявшиеся люди.

А.: Мне сорок пять уже.

Ю.: У каждого, естественно, свой характер.

– Вы, как известно, познакомились в Риме на постановке «Манон Леско». Юсиф мне признался, что никогда бы не закрутил роман с Нетребко, если бы Аня сама не проявила инициативу.

– А.: Да, я сама к нему приставала, это правда. (Улыбается.)

– Ю.: Ну, не приставала, конечно. Она просто дала понять, что есть шанс. А потом у меня началась обратная реакция.

– А.: Он испугался, бегал от меня.

– Ю.: Я действительно испугался. Думаю, вот приехала примадонна, поиграет со мной как с плюшевым мишкой – и до свидания. Я никогда в жизни даже представить не мог, что такая женщина обратит на меня внимание.

– А.: У Юсифа был такой несчастный вид! Из него пытались сделать кавалера де Грие и обесцветили волосы, которые в результате стали зеленого цвета и еще торчали в разные стороны.

– Ю.: Вообще это был далеко не самый счастливый период в моей жизни. Буквально за полтора месяца до этого я встречал Новый год в компании друзей и говорил своей близкой подруге Аде, что, несмотря на предстоящую интересную работу в Риме – с дирижером Риккардо Мути и Анной Нетребко, – у меня нет никакого душевного подъема. Хотя я человек далеко не пессимистичный… Я всегда мечтал стать оперным певцом. Учился в консерватории в Баку. Но у меня были серьезные проблемы с вокалом. Педагог мне сказал, что если я хочу научиться вокальному мастерству, то мне надо ехать в Италию, там жить и заниматься, кушать макароны и дышать итальянским воздухом. Так в двадцать лет я оказался в Милане. Мои родные – врачи и инженеры, никто меня не поддержал. Так что мне пришлось пробиваться в одиночку. Кем только я не работал, чтобы были деньги на обучение! Были простои, разочарования, годами ничего не получалось, но я находил силы идти дальше.

А.: У Юсифа драматический тенор. Это редкий голос, который обретает идеальное звучание ближе к сорока годам, а если карьера начинается раньше, то к сорока от этого голоса уже ничего не остается. Так что сейчас для Юсика наступает лучшее время.

Ю.: В общем, я приезжаю на постановку «Манон Леско» в Рим и долго репетирую с дублершей Нетребко, потому что Аня опоздала на полтора месяца.

– Неплохо!

– А.: Я же в Сочи пела на открытии Олимпиады.

– Ю.: Уже начались оркестровые репетиции, и тут появляется Аня…

– А.: …в блестящих кроссовках и с огромным тигром на майке. «Привет, – говорю, – я ничего не знаю, выучить партию не успела».

– Ю.: А через две недели премьера! У меня тогда вообще всё рухнуло внутри. Думаю: скорее бы это закончилось – и обратно домой, в Милан.

– Чем всё-таки, Аня, тебя покорил этот человек с ужасающим цветом волос и рассерженный на весь мир?

– Ю.: Мне, кстати, самому интересно узнать, – я ведь по сей день этого понять не могу.

– А.: Юсиф очень мягкий, у него хорошая аура. Он все репетиции меня обхаживал: «Так, пойдем кушать, я сейчас возьму тебе круассан. Садись, я возьму тебе кофе». Я давно такого не видела. У Эрвина (первый муж А. Нетребко. – Прим.) тяжелая энергетика, вечный гнет какой-то. В принципе, мне кажется, это основная причина, почему я отошла от него. После расставания с Эрвином я год была одна. Занималась ребенком, напряженная творческая жизнь, а тут вдруг раз – и всё по-другому. Когда я встретила Юсифа, то расцвела, стала счастливая. Он легкий, веселый человек и не дурак…

– Ю.: …что весьма странно для тенора. (Улыбается.)

– А.: Я не смогла бы жить с глупым мужчиной, какой бы неземной красавец он ни был. Если неумный – до свидания.

Ю.: Мы познакомились 10 февраля, 23-го первый раз поцеловались, 27-го спели премьеру «Манон Леско», а 1 апреля уже начали жить вместе. До Анечки я, естественно, влюблялся. Но своей половинки так и не встретил. Аня перевернула мою жизнь. Она принесла мне удачу: мы встретились, и у меня всё стало получаться. Раньше я был зациклен на вокале. Это надо спеть, другое… А когда мы начали жить вместе, я переключился на семью, на ребенка, у меня началась совсем другая жизнь. Я считаю, наш союз благословленный – Небом, Богом, – не знаю, кто во что верит.

– А.: Какой романтик!

– А ты?

– А.: Я циничная леди Макбет. (Улыбается.)

– Скажите, поставить штамп в паспорте было делом принципа?

– Ю.: А как иначе! Ты создаешь семью. Просто жить вместе несложно, но я считаю, что это безответственно. Особенно когда ты человек зрелый. Штамп нужен. Жена – это уже не просто женщина, от которой ты можешь внезапно уйти, написав ей эсэмэску, что вы больше не вместе. Штамп – это ответственность.

– Юсиф усыновил Тьяго?

– Ю.: У него есть папа, поэтому я его усыновить не могу. Для этого нужно, чтобы отец написал отказ.

– А.: Куча каких-то бумажек требуется.

– Ю.: Я хотел это сделать, но острой необходимости в этом сейчас нет, потому что ребенок всё равно растет здесь, с нами. Если возвращаться к твоему вопросу про штамп, скажу: он склеил то, что и так стояло рядом. Как говорили в советское время, брак – это основа общества.

– А потом, как я понимаю, это еще и новый импульс для творчества.

– А.: К творчеству это не имеет отношения. Просто так сложилось, что мы оба поем.

– Ю.: Но если бы я был басом, а не тенором, мы бы никогда не пели вместе, но это бы не помешало нам любить друг друга.

– Слушайте, когда вы пели в Большом театре «Манон Леско» и в последнем действии, взявшись за руки, медленно-медленно шли из глубины к авансцене, хотелось, чтобы эта сцена длилась как можно дольше. Настолько это было красиво, настолько ваши голоса звучали в унисон – просто грандиозно!

– А.: Ура, повезло, такое бывает редко.

Ю.: Эта опера для меня, конечно, значит очень много. Однажды, когда мы пели с Аней, мне вдруг показалось в четвертом акте, что всё происходит на самом деле, что мы в изгнании, скоро придет смерть. Мне стало на самом деле страшно. У меня хлынули слезы из глаз. Такого на спектакле со мной обычно не бывает. Но тут – потеря какого-либо контроля. И это действительно дорогого стоит. Такие спектакли остаются в памяти и в сердце…

– Мы с вами должны были встретиться в Нью-Йорке прошлой осенью. Вдруг я получаю смску от Юсифа: «В Нью-Йорк не прилетай, я сломал ногу».

– Ю.: Пожалуйста, не напоминай об этом.

– А.: Я считаю, что его сглазили.

– Ю.: Я тебе скажу такую вещь, Вадик. Я по жизни вообще человек очень осторожный. Знаешь, есть дети бедовые такие, они всё время падают, по гаражам скачут, руки ломают. У меня никогда этого не было. Я всегда аккуратен, я никогда не зайду туда, где темно, где не видно и не слышно. То есть это вообще не про меня история. Я крепкий, я практически никогда не болею, никогда не лежал в больнице, у меня не было никаких операций.

– Тьфу-тьфу, вот Аня стучит по дереву…

– А.: А тут он упал на ровном месте.

– Ю.: 27 октября я, счастливый, прилетаю в Нью-Йорк, 30-го мне предстоял дебют в Карнеги-холле. Мы должны были петь с Анечкой дуэтом. И вот 27-го утром я прилетел, отдохнул, поспал и говорю Ане: «Пойду в театр позанимаюсь немножко». На следующий день была намечена репетиция с оркестром. Я пошел в Метрополитен-оперу, которая в трех кварталах от дома. Когда собирался обратно, начался дождь. Я сел в такси, потому что зонтика не было. Подъехал к дому, вышел из машины, зашел в подъезд и упал. На ровном месте. Сломал ногу в двух местах, ты можешь себе представить?! Порвались все сухожилия.

– А.: Там кошмар был!

– Ю.: И вот вдруг ни с того ни с сего ты прекращаешь ходить целых два месяца. Врагу такого не пожелаешь. Я просто стал прыгать на одной ноге, потому что на вторую нельзя было наступать.

– И это при том, что по жизни ты привык летать, а не ходить.

– Ю.: Если бы я изначально знал, что произойдет в следующие три месяца, я бы помер, наверное. Я думал, конечно же, что процесс восстановления пойдет гораздо быстрее. А на деле: неделя за неделей, неделя за неделей… Сначала сделали одну операцию – слава богу, она прошла хорошо. Но ты понимаешь, я не мог спать. На два с половиной месяца я просто прекратил спать, потому что я просыпался оттого, что мне было жутко некомфортно. Я не мог найти себе места.

– А.: Больной мужчина хуже беременной женщины. Юсиф совсем упал тогда духом.

– Я себе даже представить этого не могу – всегда энергичный, в отличном настроении…

– А.: В общем, было страшно. У него была и физическая боль, и ночами он не спал – нервничал. Это была настоящая депрессия, ничего ему не помогало.

– А у тебя, Аня, в то время шли спектакли в Метрополитен-опере.

– А.: Я, кстати, вела активный образ жизни. Юсиф обижался, что я такой зайчик-энерджайзер. Я думала: ну вот что, я сяду и буду ныть рядом с ним? Я наоборот: «Давай вставай, туда иди, сюда…» А он на меня злился: «Ты не понимаешь меня». Он никуда не хотел выходить. Слушайте, ну с кем не бывает? Что мы сейчас это вспоминаем? Прошло и прошло.

– Правильно, в любой ситуации важно быть оптимистом. У тебя гениальная жена, Юсиф!

– А.: К сожалению, он меня в этом не понял.

– Ю.: Я честно тебе скажу, Вадик: были моменты, которые меня раздражали. Во-первых, я жутко разозлился на этот Хеллоуин.

– А.: Представь, Юсиф со сломанной ногой, а у нас намечается Хеллоуин. (Улыбается.)

– Ю.: Я приезжаю домой, а повсюду скелеты, черти, гробы. Ну с каких пор это стало нашим праздником?! Ладно, празднуешь ты это, ну так купи тыкву.

– А.: Он не любит, а мне нравится, смешно, ребенку нравится, мы костюмчики покупаем. Я его забодала с праздниками, понимаешь? (Смеется.)

– Долго ты обижался на Аню?

– Ю.: Нет, естественно, ну а что обижаться? Я остаюсь при своем мнении, что к человеку, который попал в такую ситуацию, надо проявить немножко терпения и понимания. Я сказал Ане: «Ты за всё это время и десяти минут со мной рядом не посидела, что это такое вообще?»

– А.: Ну потому что у меня было одно, другое, работа…

– Хеллоуин в итоге вы отпраздновали?

– А.: Нет, мы даже никого не стали звать, всё отменили. Но потом наступил День благодарения, большой праздник, мы созвали кучу народа, был огромный стол, всё классно! Только закончился День благодарения, Юсиф говорит: «Хватит пати, умоляю!» Это всё было в Нью-Йорке. Потом мы приезжаем в Вену, а тут Рождество! Начинается католическое Рождество, потом Новый год, потом православное Рождество…

– Бедный Юсиф!

– Ю.: Сначала этот Хеллоуин, потом День благодарения, потом праздник страшных свитеров, потом сочельник, потом празднуем приезд, потом отъезд… После Рождества празднуем канун Нового года, а потом Новый год… Но по-настоящему самый важный день – это годовщина нашей свадьбы.

– А.: Ты мой любимый, ну а как же елочка, я же с детства люблю Новый год!

– Ю.: Семнадцать праздников в одном только декабре!

– Интересно, как в такой ситуации вы достигаете взаимопонимания?

– Ю.: Никак. Я лежу на диване, всё очень просто. А если нога несломанная, то могу уйти из дома.

– А.: Он лежит и смотрит сериалы, а я ненавижу их. Мне неинтересно сериалы смотреть.

– Юсиф, ну, с другой стороны, ты же сам говоришь, что встретились два взрослых человека, переделать никого уже невозможно.

– А.: Несчастный мой! (Улыбается.)

– Ю.: Понимаешь, мы просто очень друг друга любим. Если ты человека не любишь, ты эту ерунду всю не выдержишь. Понятно, что для меня это too much. Я не могу праздновать семьдесят праздников в году. А Аня не может не праздновать. Что мне остается? Просто принять эту реальность и делать вид, что я тоже в этом празднике участвую.

– А.: Ну обеды же были классные, мы готовили столько вкуснятины!

– Ю.: Никто не спорит, но обеды можно готовить и без праздников. Знаешь, в чем самая большая проблема, Вадик? Откровенно говорю: вокруг нас всегда очень много людей. Мы практически никогда не бываем вдвоем.

– И на отдыхе тоже?

– Ю.: В том-то и дело. Когда мы едем отдыхать, мы, естественно, хотим, чтобы ребенок был с нами, а если мы берем ребенка, то это минимум еще две няни. И какие-то друзья. То есть всегда получается десять-двенадцать человек. Замкнутый круг. Но ты знаешь, эти мелочи даже на пять процентов не могут повлиять на наше счастье, на нашу любовь.

А.: Я вообще ко всему стараюсь относиться с душой нараспашку. Я живу и радуюсь жизни, мне хорошо. У меня нет никаких комплексов, у меня нет вещей, которые меня гнетут. У меня нет никакой совершенно зависти.

– Может, это потому, что ты избалованна? Где бы ты ни появлялась, тебе всегда рукоплещут.

– А.: Конечно, мне приятно. Но это не вызывает у меня такого дикого восторга, чтобы я потом не спала оттого, какая я «великолепная». Знаешь, когда всё только начиналось, у меня был дикий страх. Страх, что всё слишком рано случилось, что люди ставят меня в ранг звезды, которой я не являюсь.

– Ю.: Как раз это и держит Аню на плаву, держит ее «в первом ряду», – то, что она пока не осознает, что она на самом деле великая, или, может, осознает, но не подает виду.

– А.: Ух, слова-то какие! Я знаю, что обладаю разными качествами, профессиональными в том числе, такими солидными. Петь я умею, я могу делать вещи, которые очень мало кто способен делать. Это я всё знаю. И это, конечно, придает мне какую-то уверенность в себе. С другой стороны, если ты спел хорошо сегодня, это не значит, что ты и завтра хорошо споешь.

– А что, у тебя бывают проколы?

– А.: У меня не бывает проколов каких-то сильных, но бывает два шага вперед и один назад, как у всех. Бывают выступления хорошие, бывают выступления «о’кей». Бывает, ты попадаешь в постановку, в которой твое мастерство или твое исполнение тушат, гасят. Вроде поешь так же, а эффекта нет.

– Помимо работы, что держит в тонусе – спорт, например?

– А.: Ничего такого мы не делаем.

– Ю.: У нас определенный образ жизни. Мы уже четко знаем, что нам нужно до репетиции и что нам нужно до премьеры.

– А.: Те спектакли, тот репертуар, что у нас сейчас, – это очень тяжелый репертуар. Он трудный физически, очень трудный эмоционально. Он опустошает.

– Ю.: Опустошает душу.

– А.: После такого спектакля на следующий день всё тело болит, какой там спорт! Это большая физическая нагрузка – брать вот эти верхние ноты, кантилены. Это же какая нагрузка на спину!

– Вы оба ставите себе самую высокую планку в профессии. Ну а как иначе?

– Ю.: Да, но это то, чего сейчас от тебя ждут твои зрители. Ты уже не можешь эту планку понизить…

– У вас дома удивительная атмосфера, такая творческая, уютно очень. И знаете, я поражен, что у вас так просторно. Я был уверен, что увижу огромное количество мебели.

– А.: Я терпеть этого не могу. Ненавижу классицизм. А Юсиф – наоборот, у нас разные вкусы. Хлам с блошиных рынков, вот эти бесконечные подарки, которые люди нам дарили и дарят. Их много, я уже не знаю, куда всё это девать. Подарили три сервиза чайных, спасибо, вот они. Пришлось шкафчик для них купить.

– Ю.: А я человек кавказский. Мне нужно золото, трон, красный бархат, шелковые простыни. Если ты, Вадик, меня спросишь, какой дом я хочу, я расскажу: открываются резные ореховые двери, ты входишь в фойе дома – и там фонтан. В фонтане золотая лошадь. Рядом стоит памятник Марку Антонию. Лестница на второй этаж вся покрыта бархатным ковром, естественно, золотые львы, тигры, коршуны, и так далее.

– А.: Какой ужас! Если когда-нибудь мы купим дом, то одна половина будет моя, другая – Юсифа. Моя половина будет поспокойнее. Хотя яркие краски я люблю. Но мне нужно большое свободное пространство. Вот Юсиф не любит, когда открыты окна. А я не могу, когда окна шторами занавешены.

– У вас диваны яркого лазурного цвета…

– А.: Ты, Вадим, еще у нас в квартире в Нью-Йорке не был. Там каждая комната имеет свой цвет. Я подумала, зачем всё делать однотонным?

– Ю.: Вот это мне как раз не мешает. Там синий, бордовый, красный цвета. Нью-йоркская обстановка мне, кстати, больше импонирует, чем эта. Там есть элементы классицизма. Такие рюшечки, кружавчики, шторки. Здесь их нет, потому что это Европа.

(Раздается звонок в дверь. Входит концертмейстер.)

– А.: Всё, нам пора заниматься.

– Не стану вас больше задерживать. Спасибо, дорогие, за такую прекрасную беседу. До встречи!

– У тебя непривычно короткая стрижка. С чем это связано?

– Это связано с париком. Снимаюсь в сериале «Троцкий», у меня там три парика, и, чтобы не травмировать волосы, которых и так не слишком много осталось, я принял волевое решение – коротко подстригся.

– В парике сниматься комфортно?

– Нет. Так же как в наклеенных бородах, усах и так далее. Поэтому я предпочитаю поступать иначе. Например, для «Метода» я отращивал себе всю растительность, чтобы не думать о том, отклеится борода или нет в самый неподходящий момент.

– Тебе как-то везет в последнее время на исторических персонажей: и Колчак, и певец Петр Лещенко, теперь вот Лев Троцкий. Еще космонавт Павел Беляев в фильме «Время первых».

– «Последнее время», как ты говоришь, – это уже лет десять. Беляев, скорее, собирательный образ, так же как и Колчак, да и как Лещенко, потому что не осталось ни одной видеозаписи с ним, мы можем судить об этом человеке только по голосу с пластинки и по фотографиям.

– Кость, не могу забыть как три года назад я побывал по твоему приглашению в Уфе, на фестивале «Оперение», где собрались детские студии творческого развития со всей страны. Я с восхищением наблюдал, насколько ребята преданы этому делу. И ты с такой радостью, с такой заботой всему этому отдавался. Идет время, и ничего не меняется.

– Нет, меняется. Не в плане моего отношения, конечно. Мне нравится, с какой скоростью этот «кустик» растет, какие невероятные «цветы» на нем вырастают. Недавно у нас прошел очередной фестиваль, и я участвовал вместе с ребятами в трех спектаклях. Не то чтобы на мне была колоссальная нагрузка, но мне кажется, что мое участие способно привлечь внимание к тем работам, которые мы показываем. А работы стоят этого, действительно. Это спектакли для взрослых, вот в чем дело. Дети играют в спектаклях, а вопросы, которые там поднимаются, адресованы взрослым. Как я могу обойти стороной эту тему? Как я могу сказать: «Нет, я не поеду, я лучше эти два дня полежу на диване»? Как? Никак. Я уже не знаю, чего ждать от следующего фестиваля, в хорошем смысле.

– Ты существуешь в очень плотном графике. Сознательно загоняешь себя в жесткие рамки?

– Понимаю, о чем ты говоришь. Я всё время нахожусь в состоянии «надо разбавить свой график отдыхом, какими-то каникулами». Последние несколько лет живу с этой мечтой. И всё время не получается осуществить задуманное.

– При всем этом ты человек несуетный.

– Я, наверное, несуетный. Но тут другое: я очень… увлекающийся, вот от этого надо отталкиваться. Вроде я и придумал себе какой-то график, а потом оп! – еще что-то интересное, потом оп! – студии, какие-то гастроли, потом что-то еще. Мне сложно отказаться от вещей, которые мне нравятся. От того, что связано с профессией.

– Обычно такая жадность до работы появляется у тех, кому жизнь чего-то недодала. Но у тебя совсем другой случай.

– Конечно, мне грешить на то, что «недодала», неправильно. С другой стороны, и говорить, что «додала», тоже не совсем верно.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня есть хорошие предложения, были хорошие предложения, но говорить о том, что у меня всё случилось и всё замечательно, я не хочу просто принципиально. Есть работа, есть много-много всего, но, опять же говорю, отказаться от того, что интересно, что увлекает (это не обязательно кино, не обязательно театр), я не могу.

– Когда находишься в постоянном цейтноте, можно ведь стать злым, раздраженным.

– Можно.

– Характер со временем портится? Как ты сам чувствуешь?

– Ну наверняка все мы идем этой дорогой. Иногда наступают моменты благости, доброты и так далее. Это не обязательно должно наступать в Великий пост. Этот пост может длиться и в течение года – для тех, кто научился гасить в себе, скажем так, негативную энергию и не пускать в себя озлобленность. Иногда это просто сказывается на физическом состоянии. Ну, много всего. Я нормальный человек, и повышенное внимание тоже иногда не к месту и не вовремя. Но я понимаю, что не надо становиться на эту дорожку. Не надо озлобляться.

– Послушай, у тебя столько прекрасных поводов для положительных эмоций! Ты женился. Оля Литвинова – красивая женщина и талантливая актриса, я давно слежу за ее судьбой в Московском Художественном театре. Дочка родилась год назад. Всё это тоже дает новую энергию.

– Несомненно.

– Скажи, а дочкой ты успеваешь заниматься?

– Нет. Я только что приехал из Питера, и, вместо того чтобы сразу нырнуть домой, сижу вот в фотостудии с тобой и общаюсь на тему того, что мне катастрофически не хватает времени, понимаешь? А вообще я скажу очень простую вещь (это к вопросу о том, как на всё хватает сил и как всё успевать): я понял, что просто не надо задавать самому себе эти вопросы, не надо. И не надо пытаться ответить на них, когда их задают другие. Иначе сил не хватит, иначе ты начнешь двигаться как сороконожка и запутаешься. Поэтому ответов я не ищу. Просто надо больше спать.

– Получается?

– По-разному, иногда можно днем нагнать по десять минут в паузах, в перестановках на съемках, между репетициями. Я очень быстро засыпаю. У меня с налогами всё хорошо, поэтому я моментально засыпаю. (Улыбается.) А вообще есть тренинговые такие вещи (на актерских курсах их преподают) – это упражнения на расслабление. Но мне, честно говоря, даже и не нужны эти упражнения. Просто, наверное, ритм и усталость плюс возраст – тоже не надо об этом забывать – способствуют тому, что ты моментально выключаешься.

– У тебя сейчас съемки в основном в Питере. Надолго вырвался в Москву?

– На пару дней. «Троцкого» мы частично снимали в Мексике, а всё остальное время – в Санкт-Петербурге.

– Скажи, Питер остается для тебя родным городом?

– А что ты вкладываешь в понятие «родной город»? Во-первых, Питер прекрасен с любыми фасадами в солнечный день. Любое качество фасадов в солнечный день радует глаз. Но этих солнечных дней немного в Санкт-Петербурге, к сожалению. И я сейчас смотрю на качество фасадов домов, расположенных не в центре города, которые раньше были роскошными, а сейчас, к сожалению, в ужасающем состоянии, и это меня дико расстраивает. Если бы это был не мой родной город, то, наверное, это бы меня так не расстраивало. Соответственно, я еще испытываю к Питеру серьезные чувства.

– То есть стопроцентным москвичом ты так и не стал.

– Я сейчас стопроцентный пассажир. Пассажир самолетов, поездов, кораблей – всего чего угодно, как и многие мои коллеги…

– …и сменить пластинку ты не можешь.

– Сергей Прокофьев говорил, что вначале его бесили и убивали гастрольные дороги, а в какой-то момент он стал воспринимать дорогу как часть своей жизни и наслаждаться ею, наблюдать за ней, вытаскивать из нее приключения, и вдруг эта дорога превратилась в праздник. Это наблюдение о жизни я «подхватил» на съемках фильма Ани Матисон «Прокофьев: Во время пути». И я стараюсь следовать этому, иначе всё, что ты делаешь, превратится в ад.

– Знаешь, многие смотрят на тебя, на твои грустные глаза и считают, что ты по жизни не очень веселый человек…

– Да я хохочу внутри! Я внутри хохочу – партнеры и друзья не дадут соврать. А внешность, она обманчива.

– Костя, несколько лет назад ты рассказывал мне про свой аскетизм, что ты приходишь в свой одинокий дом, а в холодильнике только колбаса.

– Я шутил.

– В каждой шутке есть доля шутки. Сейчас у тебя семейная жизнь, всё по-другому. Или ты остаешься таким же аскетом?

– Пусть скажут про меня «идиот пафосный»: сейчас, когда что-то получается, когда есть какой-то невероятный интерес к тому, что ты делаешь, мне неважно, что там в холодильнике.

– Я тебя спрашиваю про житейскую ситуацию, а ты всё равно на профессию разговор переводишь.

– Да.

– Скажи, а быт есть в твоей жизни?

– Есть, есть. Но по дому никаких обязанностей на меня не вешают, если ты об этом.

– Счастливый.

– Я выхожу на охоту, рубить лес и зверя стрелять, привожу всё это домой и опять ухожу на охоту. Вот мои обязанности по большому счету.

– И Олю всё это устраивает?

– Пока да. В этом и есть предназначение мужчины, когда-то именно с этого всё началось. А то сейчас слишком много амазонок появилось на территории России, которые сами выходят на охоту и отбирают у нас и пушнину, и лес, и так далее.

– Тебе ближе по старинке.

– Конечно.

– Ты занят в МХТ только в одном спектакле. Это «Контрабас», моноспектакль. Недавно снялся в фильме «Коллектор» – это монофильм. Тебе больше никто не нужен?

– Конечно, ведь в этой ситуации никто не мешает, никто не забывает текст. (Улыбается.) Я специально пошел по этой дороге, – имею в виду «Контрабас». Уже потом было предложение сняться в «Коллекторе», и я тоже не мог от него отказаться, потому что сценическое пространство моноспектакля и кинопространство моноработы – это разные вещи, это разное напряжение, разные формы существования. В спектакле, даже если актер один на сцене, есть диалог, есть разговор со зрителем. Даже если зритель лишен текста, он не лишен эмоций, которые выдает тебе как собеседник.

– Тебе хотелось бы и дальше двигаться в этом направлении?

– Нет, нужно иметь совесть. Ты не забывай, что у меня еще и в «Современнике» спектакль «Не покидай свою планету» по «Маленькому принцу».

– Тоже, по сути, моноспектакль.

– Бог троицу любит. Я думаю, что нужно на этом остановиться. Вообще я очень надеюсь, что звезды так сойдутся и мы опять поработаем в нашей прекрасной команде, что-нибудь выдадим а-ля «Мушкетеры десять лет спустя», образно говоря.

– Ты про вашу команду с Мишей Трухиным и Мишей Пореченковым?

– Да. Надеюсь на это. И Юрия Николаевича Бутусова подключим, потому что мы десять лет назад последний раз с ним что-то делали.

– У вас остается прежняя спайка с Трухиным, с Пореченковым? Или сейчас тебе достаточно своей семьи?

– Я не скажу, что этого достаточно. Нам, в принципе, всегда чего-то не хватает. А спайка, как ты говоришь, никуда не делась: даже когда мы долго не видимся, она ощущается в смс-переписке. Когда мы выходим друг с другом на связь, мы понимаем, что ничего не меняется, слава богу, в этом смысле. Но наверное, у нас закончился тот этап жизни, когда мы друг у дружки ночевали вповалку, притом что были уже женатыми. Начался другой этап жизни, может быть, более степенный. Хотя, может, это со стороны кажется, что степенный, а на самом деле внутренний жар, пыл тот же самый.

– Была потрясающая история, когда вас с Пореченковым, начинающих актеров, не утвердили в массовку.

– Мы учились на втором курсе. Американцы снимали в Питере «Евгения Онегина». Им нужна была массовка, а нам нужны были деньги. Пришло человек 150 таких же нуждающихся. Отобрали половину, а мы с Мишей остались стоять на площади. И тогда я сказал: Мишенька, мы с тобой учимся другой профессии, – давай больше никогда не будем приходить на такие мероприятия.

– Ты всегда четко формулируешь задачи. Может, первое образование дает о себе знать? Ты ведь учился приборостроению.

– Учился. Ушел оттуда после третьего курса. Мне оставалось восемь месяцев практики, и я бы сейчас строил «мозги» для самолетов… На самом деле так бывает: я вдруг на каком-то математическом уровне начинаю понимать, что происходит. Но я больше эмоциональный человек, поэтому зачастую делаю неправильный, нелогичный выбор. Например, я всегда даю возможность человеку реабилитироваться, в 99 процентах случаев встаю на его сторону, пытаюсь оправдать. Не могу принять, что человек совершил подлость и шанса на прощение нет. Не обрываю отношения, до последнего поддерживаю связь, даю человеку возможность проявить себя по-другому. Это не говорит о том, что я такой хороший, просто все происходит на эмоциях.

– Это уже мудрость, а не только эмоции.

– Поживем – увидим.

– Костя, я иногда общаюсь по телефону с твоей мамой Татьяной Геннадьевной, у нее такой мощный темперамент и столько бурных эмоций. Совсем другой характер, чем у сына.

– Что касается Татьяны Геннадьевны, моей мамы, то да, она свою энергию распаляет везде на 180, а то и на 360 градусов. А я стараюсь всё это сохранять для сценических подмостков, до момента, когда это нужно выплеснуть. Мы, ленинградцы, всегда жили и продолжаем жить в законе сохранения энергии.

– Ты говоришь «мы, ленинградцы». То есть ленинградцем считать себя приятнее, чем петербуржцем?

– Я точно не петербуржец. Петербуржцев я видел. А я, наверное, питерский ленинградец.

– В чем разница?

– Если меня поставить рядом с фасадом петербургского здания, я не буду гармонировать с ним. А вот петербуржец будет. Петербуржцы – это какой-то другой внутренний ритм, другой мир. Вот у нас в институте был такой педагог по зарубежному театру Гительман Лев Иосифович. В начале 90-х мы сидели зимой в неотапливаемых аудиториях в куртках, шарфах. А он заходил в костюме-тройке, у него изо рта шел пар (потому что было холодно), смотрел на нас, таких упакованных в ватники молодых и наглых, и говорил, глядя в окно: «Вот я зашел – и выглянуло солнце». Потом читал лекцию и в перерыве обращался к нам: «А теперь мы с вами спустимся в буфет и выпьем чашечку кофе». Что подразумевалось под чашечкой кофе? Одноразовые пластиковые стаканы, которые еще были проткнуты сигаретами. А он брал эту прожженную пластиковую тару, на дне немножко кофе, и пил, смакуя сам процесс. Вот для меня это истинный петербуржец.

– Отличный пример! Слушай, Костя, удивительная вещь: когда мы с тобой только начали говорить, ты был уставший, измученный с дороги, а сейчас, хоть и не так много времени прошло, у меня ощущение, что ты как будто преобразился, как будто отдохнул чуть-чуть.

– Это потому, что ты, слава богу, сохраняешь в себе профессию, умеешь вести разговор, задавать вопросы, на которые мне интересно отвечать. Если бы на твоем месте сидел человек, который бы задавал банальные вопросы, я бы через десять минут уже скукожился. Вот, наверное, и весь ответ.

– Спасибо.

– Я не болтун, но ты превращаешь меня вот в этого болтуна, который размышляет о любимом городе, о профессии, о том, надо или не надо так много отдавать ей времени и сил. Я, например, понимаю, что выходить на сцену для того, чтобы проговорить текст и вывести себя, народного-перенародного, лауреата многочисленных премий, и уйти, мне неинтересно. Мне интересно, как Михаил Константинович Девяткин, актер театра Ленсовета, когда ему было 75 лет, прыгал по стульям, уже плохо видел, но тем не менее прекрасно играл! И вот он говорил: «Костенька, неважно – заслуженный ты или какой угодно. Важно, что ты сегодня вышел и доказал, что ты имеешь на это право». Я запомнил его слова.

– Ты в профессии уже на многое имеешь право. Я говорил тебе однажды, что в абсолютном восторге от того, как ты сыграл в комедии «Хороший мальчик». Такой острохарактерный получился персонаж, папаша главного героя, у которого слегка «съехала крыша». Такой неожиданный Хабенский.

– Ну вот таких интересных вещей, начиная со сценария, не так много в моей жизни, не так много. Поэтому за эту историю я ухватился. Это было на девяносто процентов хулиганство. Когда мы все фантазируем в одном направлении – это большой кайф. Когда режиссер фантазирует в одном направлении, а ты совершенно в другом – это ад, это муки. Ты играешь, стиснув зубы.

– А ты не хочешь сам занять режиссерское кресло?

– Я прекрасно отдаю себе отчет, чем занимаются эти люди и что нужно уметь для того, чтобы этим заниматься по-настоящему. Но попробовать, наверное, пора бы. Чтобы либо влюбиться в это, либо сказать: «Правильно, что я не пошел в эту сторону».

– Ты во всем стремишься к совершенству.

– Я могу ошибаться, но у меня полное ощущение, что таким меня сделали на курсе в театральном институте.

В институте у меня произошло какое-то незаметное переливание крови. Вот плохой и хороший вкус – в чем разница? Я не говорю, что у меня прям хороший вкус, но люди, которые умеют фантазировать, – это люди с хорошим вкусом. Люди, которые не умеют фантазировать, – у них, к сожалению, более скудные возможности. Так вот я, наверное, пришел в институт с достаточно скудными возможностями. А мастер курса Вениамин Михайлович Фильштинский периодически говорил нам: «Найдите в себе силы уйти из профессии».

– Кто-нибудь ушел?

– Из двадцати шести человек с курса в профессии остались человек семь-восемь. Вот и ответ на твой вопрос.

– Что ж, Костя, пусть по-прежнему покой тебе только снится.

– Я так скажу: я в достаточно нормальной весовой категории боксерской, я не обременен никаким жиром, мне не тяжело передвигаться. Единственное, что я все-таки учился не на летчика-испытателя, поэтому физически все эти перелеты-переезды – они, конечно, сказываются. Но мы причешемся, расправим брови – и дальше в бой! Наверное, так… Ну что, пойду осваивать технику фотомодели? (Улыбается.)

– Ты уже привыкла к новой среде обитания?

– Для меня лично пока всё это абсолютно непонятно, но я усилием воли стараюсь новое место полюбить, как-то пройти этот путь с минимальными потерями в актерской игре. Это получается пока не очень, но я стараюсь. Конечно, смотреть с отчаянной темнотой на эту площадку, как было в прошлом году, когда мы только начали здесь играть, нет смысла. В этом сезоне я дала себе установку прекратить хандрить, ныть, а полюбить это место, постараться надышать его и насытить более или менее достойным качеством работы.

– Мне всегда казалось, что ты мобильный и быстрый человек, который оптимизирует любые процессы.

– Нет-нет. Так психологически устроено мое нутро. Если говорить о работе, может быть, сказывается театральная школа. Ты долго примеряешься на репетициях, и это транслируется на твои чувства, а потом подсознательно пролезает в мозг. А как только я понимаю, что готова к работе, тут-то всё и заканчивается.

– Но, как говорится, зрителю важен результат. У тебя очередная удача – фильм «Синдром Петрушки» по прозе Дины Рубиной. Я понимаю, что это абсолютно твоя по духу литература.

– Очень даже моя. Во-первых, Рубина выразительна как писатель. Во-вторых, в легкой, казалось бы, канве этого романа много этажей вверх и вниз и в разные стороны. Дина совершила чудовищный поступок: она подарила мне две первые книжки своей новой трилогии, а третья должна была выйти осенью. Я всё прочитала весной и поняла, что это очень жестоко, потому что Дина лишила меня возможности дочитать трилогию до конца. И всё лето я заезжала в книжный магазин и спрашивала, вышла ли последняя книга. Как только я до нее дорвалась, то сразу съела ее с потрохами.

– Твой партнер в «Синдроме Петрушки» – Женя Миронов. Вы много работаете вместе. Наверное, давно уже понимаете друг друга с полуслова?

– Не всегда. Мы два ищущих человека, и у нас бывает так, что Женя видит что-то в одном разрезе, а я в другом. Но мы всегда пытаемся эти два видения соединить.

– А ты по натуре конфликтная? Бывают ситуации, когда тебя надо бояться окружающим?

– Я считаю, что я неконфликтный человек, но, возможно, сильно в этом заблуждаюсь. Недавно я снималась в фильме «Таинственная страсть» по роману Василия Аксенова, играла прототип Беллы Ахмадулиной, а прототип Андрея Вознесенского играл молодой артист театра «Современник» Женя Павлов, прекрасный актер. И как-то Женя говорит: «Вас же все боятся в театре». Я очень удивилась. Видимо, та Чулпан, которую я вижу в своем воображении, не всегда совпадает с лекалом в действительности. Наверное, я себя как-то неправильно веду.

– Ты пытаешься анализировать, что в тебе «не так»?

– Видимо, моя категоричность, принципиальность, желание какого-то качества и, наверное, тональность моих высказываний оставляют желать лучшего. Я буду за собой следить, чтобы постараться больше этого не делать. Хотя я не могу жить в ссоре с кем-то, начинаю просто умирать. Мне обязательно нужно разрешить ситуацию либо разойтись навеки, и пусть каждый идет своим путем. Это будет намного лучше для всех. (Раздается телефонный звонок. Чулпан разговаривает со старшей дочерью.)

– Скажи, ты бываешь в школе, где учатся твои дети?

– Редко. Однажды была на открытом уроке и поняла, что детям надо памятник поставить.

– За какие заслуги?

– Мы в школе не проходили того, что они сейчас изучают. У них был открытый урок русского языка, и я поняла, что никогда не то что не закончила бы школу, я бы даже восемь классов не смогла отучиться в такой школе! Это было очень жестко, и это был только один предмет – русский язык. Бедные дети! Я поняла, что ничего им больше не буду говорить про плохие оценки, а буду просто радоваться, что они еще не сошли с ума в такой тяжелой школе.

– Дочери в маму, все гуманитарии?

– У них еще нет четкого понимания, кто они, и это нормально, потому что старшей тринадцать лет, средней двенадцать, а младшей пять. Арина, старшая, ходит в музыкальную школу, и ее учитель в нее верит, что для меня ценно. Но она любит и математику тоже.

– Арина еще играет в спектаклях «Современника». Ты сама ее вывела на сцену?

– Нет, конечно. Неужели ты думаешь, что я бы это сделала? Я была в ужасе: «Зачем тебе это надо, школа пострадает, всё пострадает, ты отдыхать не будешь». А она: «Нет. Я хочу играть в спектакле «Золушка». И теперь играет пажа, даже специально подстриглась под мальчика.

– Как всё серьезно. А какие наклонности у средней, двенадцатилетней дочери?

– С Асей всё сложнее, потому что там такой интересный внутренний мир, и потому ей чрезвычайно сложно в школе. Ася вообще плохо уживается в социуме, у нее образное, специфическое мышление, оно какое-то вспышечно-яркое. Ася слышит начало фразы и по началу фразы уже создает какие-то миры, которые не соответствуют окончанию фразы собеседника. А насчет интересов… Она занимается теннисом.

– Ну и наконец младшая, Ия.

– Ия ходит на хореографию.

– Все дети заняты делом. А какая из прекрасных дочерей является отражением своей мамы?

– Лучшими качествами все в меня. Я шучу. Это так интересно – видеть в дочерях те качества, которые я в себе никогда не вычленяла, но их замечают другие.

– Например?

– Упрямство. Мама иногда говорит: «Ну это же вылитая ты!» А мне казалось, что я была шелковой. Сейчас выясняется, что нет. Меня родители умоляли не поступать в театральный институт. Весь клан моей семьи работал над тем, чтобы я не поступала. Советская семья, определенное воспитание и четкие перспективы для человека, который поступил в финансовую академию. И вот так бросить академию и пойти в театральное среднее профессиональное училище, в ПТУ, куда поступают обычно после девятого класса, да еще учиться на артистку, – родители мой поступок осудили категорически.

– Все эти страсти разгорались в родной Казани?

– Да. Но я была абсолютно уверена, что это правильное решение. Я знала, что этого очень хочу.

– А почему раньше ты не проявила волю? Зачем послушалась родителей и пошла в финансовую академию?

– Всё автоматически произошло. Я училась в математическом классе, и наши выпускные оценки позволяли без экзаменов выбрать любой вуз. У меня была пятерка по высшей математике и похвальные грамоты, и я пошла учиться в академию на аудитора – тогда это был самый модный факультет в Казани. А потом я поняла, что если не попробую стать актрисой, то этого никогда себе не прощу. Если бы мне в театральном училище сразу сказали нет, то, возможно, второй попытки уже бы не было.

– Математический склад ума сохранился?

– Я сейчас смотрю на те задачи, которые решают в школе Арина и Ася, и понимаю, что я бы уже так не смогла.

– Дело не в формулах. Я спрашиваю про структурность сознания.

– Как сказать? Мой учитель математики говорил, что математика – это самая большая обманщица. Она заявила о себе как о точной науке, но на самом деле это только фантазия, только вариации решений одних и тех же задач, а дальше – уже сложных моментов в жизни. Вся математика в нашем классе сводилась к тому, что мы до цифр даже не доходили: ты должен был предложить максимальное количество решений задачи.

– Как у Пушкина: «поверить алгеброй гармонию»… Скажи, Чулпан, в детстве ты была вольной птицей или родители держали в ежовых рукавицах?

– Наверное, я была домашним ребенком. Меня в шесть-семь лет отдали на фигурное катание, потому что я постоянно болела пиелонефритом и пневмонией, – каждый год больницы. Мне фигурное катание страшно не нравилось. Когда начались все эти соревнования, я тут же перестала туда ходить и уже обманывала маму, что пошла на тренировку, а на самом деле просто гуляла, а потом мочила коньки в луже и возвращалась домой с мокрыми коньками, ставила их на батарею. Через некоторое время мама, конечно, узнала, что никто никуда давно не ходит.

– Удивительно, ты так рано распрощалась с фигурным катанием, а потом, много лет спустя, добилась феноменального успеха в шоу «Ледниковый период» в паре с олимпийским чемпионом Романом Костомаровым. А «Бедная Лиза». Танцевать в дуэте с ведущим солистом балета Большого театра Андреем Меркурьевым!

– Потому что я страшная авантюристка. Мне кажется, у меня есть черта, которой я дорожу, и не дай бог, она у меня исчезнет (и за это большое спасибо Алексею Бородину, моему мастеру в ГИТИСе) – это не бояться ошибиться. Будет провал – не будет, но всё равно надо идти по этому пути, если он доставляет тебе удовольствие. Страшно было согласиться на участие в «Ледниковом периоде». Это же позорище на всю страну: я, театральная актриса, в коконе высоких материй, глубоких размышлений о жизни, вынуждена надевать коньки и выезжать на лед. И вдруг выяснилось, что там можно делать всё что хочешь, у тебя нет никаких ограничений: ты сам себе режиссер, сам назначаешь себя на роль, сам эту роль играешь, а тебе еще помогают такие талантливые люди, как Илья Авербух и Рома Костомаров.

– Ты произнесла слово «провал»…

– Искусство очень субъективно: кто-то восторгается моей игрой, а кто-то…

– Чулпан, я говорю не о ком-то, а о тебе самой. Были роли, за которые тебе становилось стыдно?

– Естественно, особенно в кино. Со спектаклями проще, потому что там вожжи в моих руках тоже. Я могу ситуацию контролировать и самосовершенствоваться от спектакля к спектаклю. Если совсем невозможная постановка и ты не доверяешь режиссеру, тогда точно вы расстанетесь. Такое случалось, но редко. А вот в кино другая ситуация: там ты что-то играешь, а потом тебя монтируют. Ты можешь сыграть плохо, а потом тебя еще плохо смонтируют. У меня была однажды такая премьера. Я посмотрела фильм, и в тот момент, когда группу после показа позвали на сцену, я спряталась под кресло и не вышла. Я сидела там и ждала, пока уйдут все зрители, – так мне было стыдно! И между прочим, это прекрасно.

– Что прекрасно?

– Такие провалы – это же вечная молодость, путь к чему-то более совершенному. Я очень рада, что такому пониманию меня научил мой педагог по математике, а потом и Алексей Владимирович Бородин.

– Как часто твои дети наблюдают маму, которая никуда не торопится и вся в их власти?

– У меня есть так называемые пижамные дни. Тогда я отпускаю всех нянь, и это только наше с дочками время. А еще я люблю, например, отводить младшую в детский сад, и у нас есть пространство дороги от дома до сада, когда я замечаю, что листья пожелтели, а вот выпал первый снег… Сегодня, правда, мы с Ией обе торжественно проспали, потому что вчера был спектакль и вообще тяжелая неделя. А старшие дети как-то сами себе приготовили завтрак и ушли в школу. Мне очень повезло с нянями для дочек, но когда я остаюсь с детьми одна, то понимаю, что это совершенно другой уровень гармонии. Мы и в отпуск ездим без помощников. Даже когда младшая дочка была еще совсем маленькой, мы были одни. Это сразу самоорганизует, появляется чувство ответственности, семьи.

– А любимое место какое?

– Это регион Апулия в Италии, от Бари часа два с половиной. Там невероятно чистое, теплое и безопасное море. Мы берем машину напрокат и много ездим. Иногда соединяем это путешествие с поездкой в Рим, там я веду дочек в музеи.

– У старших дочерей уже ощущаешь переходный возраст?

– Я думаю, дочки сейчас находятся в плену социальных стереотипов, где предки – это предки, где эта разность поколений очень чувствуется. Они, может, и хотели бы, чтобы было иначе, но всё равно в их восприятии мама – это тот человек, который ничего не разрешает, так же как у всех в их окружении, а они подсознательно стремятся быть как все. Есть детский психолог Юлия Гиппенрейтер. Она написала книжку «Общаться с ребенком. Как?». И вторую – «Если у вас проблемы с ребенком». Это мои настольные книги. Там написано, что нужно любить это время переходного возраста у детей, потому что оно пройдет и никогда больше не вернется. И в тот момент, когда я хочу пульнуть тапочком в своих дочек, я, как мантру, мысленно произношу: «Это время пройдет и никогда не вернется». И вот это «никогда не вернется» возвращает меня в ситуацию отстраненности.

– А у тебя самой были подобные сложности?

– Я считаю, что у нас в семье всё было гармонично, а мама считает, что совсем наоборот. Я и таблетки пила, и пыталась покончить жизнь самоубийством.

– Действительно «гармония». А причина-то какая?

– Причину я не помню.

– Может, неразделенная любовь?

– Нет. Было какое-то несогласие с миром.

– Такое несогласие вообще свойство юности… Мне кажется, на тебя очень похож Шамиль, младший брат. Он такой же душевно чистый. И, кстати, отличный актер.

– У меня лучший брат на свете! Сейчас он даже стал моим старшим братом. Шамиль получил от папы по наследству легкость во взваливании на себя ответственности, когда не надо об этом просить, заставлять. Он как-то всё это делает с мужской мудростью и очень достойно. Уже сколько было случаев, когда в тяжелейшей для меня ситуации я кидалась к нему за советом, за помощью, хотя у нас разница ощутимая: Шамиль младше меня на десять лет.

– Все-таки ты по жизни везунчик. Уже первая роль в кино прозвучала довольно громко, потом вторая, а дальше тебя нарекли символом нового поколения. С другой стороны, ты сама рано показала, на что способна, и тебе не надо было суетиться, отвоевывать место под солнцем.

– Мне очень повезло с первыми режиссерами: Вадим Абдрашитов, Валерий Тодоровский. И конечно, «Современник». Это возможность сразу пустить корни, не мыкаться с антрепризными спектаклями, занимаясь зарабатыванием денег. У меня была счастливая возможность укрепиться в таком серьезном театре.

– В «Современнике» тебе сразу был дан зеленый свет. А как тебя приняли коллеги?

– Очень хорошо, хотя поначалу у меня было несколько иное представление о том, что такое театр. Когда я начала сниматься в кино, это был конец второго курса. Я возвращалась обратно на учебу в ГИТИС и слышала о себе какие-то немыслимые вещи: однокурсники меня в чем только не обвиняли. А когда случилась премьера «Страны глухих»… Я как-то захожу в ГИТИСе в женский туалет. Он такой грязный был почему-то. И в луже – моя фотография в газете, прямо около унитаза, такая вся в пятнах. И я понимаю, вот это слава! (Улыбается.) Одна болезненная ситуация, другая… И я решила, что дружить ни с кем из актеров не буду: проще не распахивать душу и сердце, а быть в нейтральных отношениях. Собственно, с таким же чувством я влилась в «Современник». Но здесь оказалась совершенно другая ситуация, здесь не нужно было опасаться никаких интриг.

– Ты, занимаясь фондом «Подари жизнь», обостренно чувствуешь боль других, сострадаешь другим. Ты своих дочек уже настраиваешь на то, что не всё в жизни бывает в розовом цвете, или им еще рано об этом задумываться?

– Я всегда дочкам об этом говорю, потому что знаю, что розовый цвет можно постараться увидеть осознанно. В те моменты, когда тебе кажется, что его нет, такое знание помогает. Я с дочками разговариваю о смерти, о болезнях, о бедных людях, о бездомных – обо всём на свете. Даже если они что-то не понимают, то всё равно это пластами, слоями оседает, утаптывается в их сознании, и потом у них не будет многих болезненных открытий. Они вовлечены в деятельность фонда «Подари жизнь» с момента своего рождения. Они бывают на всех наших мероприятиях. Во многих странах дети обладают подобными знаниями с самого раннего возраста. Однажды я увидела в Америке книжку «Сказка про раковую клетку», предназначенную для детей детсадовского возраста. Ты можешь себе это представить?

– С трудом.

– Там нарисована раковая клетка и дальше рассказывается история про иммунные клетки: они солдаты в шлемах, у них щиты, и эта раковая клетка обманывает иммунные клетки. Я привезла эту книгу в Москву и прочитала дочкам. Они тогда как раз были в детсадовском возрасте.

– Не слишком ли жестко?

– Наверное, в моей семье есть перекосы. Как-то в день рождения Арины собрались все ее одноклассники и их родители. И кто-то из ребят случайно ударил Арину палкой по глазу. Все вокруг стали переживать, прикладывали лед, что-то еще. А дочка махнула рукой и сказала: «Не беспокойтесь. Слава богу, это не рак». Возникла длительная пауза, и родители одноклассников обратили свои взоры в мою сторону. Я думала, что сейчас провалюсь сквозь землю. Конечно, это уже из области какого-то сумасшествия, но я уверена, что дети достойны того, чтобы говорить с ними об этом серьезно, не запугивая, а так, как есть.

– Очень показательный пример… Скажи, какую «сбычу мечт» ты ждешь в профессии?

– Честно говоря, у меня совершенно отсутствуют актерские амбиции. У меня нет мечты о роли, которую я бы хотела сыграть. У меня есть мечта о хорошей работе, подробной, с хорошим талантливым режиссером, но сказать, что я бы хотела сыграть с моим любимым Шоном Пенном… Я в этом смысле очень расслабленно смотрю на свое будущее. Я люблю работать над ролью долго, до бесконечности. В процессе репетиций меня начинает захлестывать желание сделать еще так и так, и на голову встать, а когда ты начинаешь играть спектакль, то говоришь самой себе: «Какого черта ты вообще это придумала, зачем тебе это надо?» Потому что это всё тяжело, а со временем становится еще тяжелее. Конечно, в перспективе я бы очень хотела иметь возможность заниматься со студентами, придумывать с ними что-то. Но этому нужно отдаться целиком, студенты – это как твои дети.

– А как ты ощущаешь бег времени?

– Я недавно озвучивала себя. Смотрю на экран и вижу: этой морщины еще недавно не было, и этой не было, и тут тоже. Мне так интересно это открывать. Жалко, что так происходит? Ну, наверное. А с другой стороны, у тебя такая профессия, что ты можешь пристроиться к своим физиологическим изменениям. И конечно, дети – это даже не бег, а космические скорости. Думаешь, как же это произошло, вчера же еще полметра в коляске лежало. (Улыбается.) Но всё это желательно ощущать с радостью, и тогда ты будешь жить так же счастливо, как и до появления той или иной морщины.

Знаешь, Вадик, с появлением фонда я поняла, что нет ничего страшного в этой жизни, кроме смертельных болезней и потери близких. Всё остальное – это только вопрос внутренней оптики…

– У тебя через полтора часа спектакль. Многие актеры прибегают, быстро надевают костюм и выскакивают на сцену. Ты сегодня приехала пораньше, потому что мы с тобой договорились встретиться, или ты всегда рано приезжаешь?

– Я обязательно приезжаю на спектакль за час-полтора, не позже. Обязательно слушаю музыку, когда настраиваюсь, и повторяю внутри себя текст.

– Какую-то конкретную музыку?

– Разную. У нас один iCloud с детьми, и они тоже скачивают музыку. У нас одна музыка на троих, поэтому я вижу, что они себе скачивают, и это иногда бывает так здорово и так интересно. Я в этом смысле абсолютно всеядна.

– Всеядная Чулпан, я всегда восхищаюсь твоими нарядами, которые ты носишь в повседневной жизни. Такой вызывающе подростковый стиль и преимущественно яркие тона: то ядовито-синий, то желтый или, как сейчас, ярко-бордовый.

– Ты как-то попадаешь в такое мое настроение, когда хочется надеть что-то веселое. А вообще у меня есть разные наряды. Я и пиджаки ношу, и строгие костюмы. Платья в пол мне тоже иногда приходится надевать. Но классические женские платья не очень совпадают с моей психофизикой. А совпадают больше вот такие, идиотические – в общем, то, что немножко выбивается из строя, всё, что несет хотя бы немножко оттенок дурачества. Однажды, когда я собиралась пойти к старшей дочке в школу, она сказала: «Классному руководителю нужно купить красивый букет, а учительнице, которая ведет продленку, – то, что ты любишь». У меня есть и черные вещи, но иногда хочется надеть то, что я действительно люблю: что-то карнавальное, клоунское. Я так поднимаю себе настроение. Мне кажется, если у меня будет хорошее настроение, это может распространиться и на всех вокруг.

– Слушай, Чулпан, я вспомнил забавную историю, которую ты мне когда-то рассказала. О том, как тебя пробовали в какой-то фильм (ты была еще совсем начинающая) и долго не звонили. Потом ты перезвонила сама. Трубку взял режиссер и сочувственно тебе сказал: «Знаете, вам лучше, пока не поздно, уйти из профессии, потому что глаза – это зеркало души. А ваши глаза совсем невыразительные».

– Невыразительные, да. Но для меня это было совсем неважно. Главное, на сцену разрешают выходить. (Улыбается.) На самом деле, если кто-то из моих дочерей захочет вдруг пойти в актерскую профессию, я скажу: даже близко сюда не подходи, – а вот если ты не можешь без этого жить, тогда уже ничего не страшно.

– Скажи, Сережа, режиссеры утверждают тебя на роль сразу, без проб или все-таки устраивают кастинг?

– Устраивают. И это не унизительно. Кастинг – это возможность попробовать свои силы. Убедить режиссера и самого себя, что я могу это сыграть.

– А бывает так, что ты мечтаешь получить роль, приходишь на кастинг, а в результате утверждают другого актера?

– Я не так часто снимаюсь, Вадь. (Улыбается.) Чаще все-таки бывало, что меня утверждали на роль сразу, а пробы были потому, что так положено.

– Я вот и пытаюсь понять, для чего кастинг, если и так очевидно, что роль получишь ты. Похоже на какую-то игру.

– Нет, в ту же «Бригаду», например, кастинг был суровый. Несмотря на то что я знал режиссера и к тому времени был известным театральным актером. Но я пробовался наряду со всеми. И кстати, когда мне объявили, что будет кастинг, мне стало обидно.

– Вот видишь.

– Было ощущение, что мне не поверили. У нас ведь с режиссером и продюсером была негласная договоренность, и роль писали для меня. Но оказалось, что есть еще один, самый главный продюсер, который не поверил в то, что я смогу сыграть серьезную роль. И в общем-то, его можно было понять: до 2000 года я появлялся в основном в комедийных постановках – в тех же «Куклах», где пародировал политиков. Но все равно было обидно. До такой степени, что я решил вообще на пробы не ходить. В артиста надо верить, это дает необходимый импульс для творчества.

– Сереж, давай договоримся, что ты не будешь произносить слово «артист». Наш разговор не про артистов вообще, а про тебя…

– Хорошо. (Смеется.) Я, артист. Когда тебе не дают шанса делать то, что ты хотел бы делать, появляется ощущение пустоты. Но потом я понял, что это обыкновенная творческая жизнь. Есть те, кто тебя ненавидят, и с этим нужно смириться. Все-таки профессия у нас… нервная. Для меня по крайней мере. Существует слово «враги», но оно уместно только на фронте. В жизни не враги, а злопыхатели. Они есть, но я стараюсь о них не думать и не говорить.

– Вот и мы давай сменим пластинку. Скажи, твоих родителей вызывали в школу?

– Конечно. Я был хорошистом, но при этом и двойки были. Бывало, прогуливал уроки, поддаваясь стадному чувству: все пошли, и я пошел. Но учителей я не боялся, а вот отца – очень.

– Чем он тебя так напугал?

– Он верил в меня, и я не хотел его разочаровывать. Боялся, что он от меня отвернется. Это был какой-то животный страх.

– Я видел твоего отца Виталия Безрукова на сцене, в «Разбойниках» Шиллера, он крепкий актер. Но сейчас отец целиком и полностью сосредоточен на тебе. Тебе не кажется, что из-за этого он не реализует себя?

– Нет, я как раз даю ему возможность реализоваться. Он пишет пьесы, ставит спектакли. И именно сейчас он начал безумно гордиться своей фамилией. Он понимает, что в нашей стране, пожалуй, нет человека, который бы ее не знал. И его это радует. Я не чувствую, что он в чем-то ущемлен. Может, он обманывает себя, но слезы, которые я вижу в его глазах после спектакля, – настоящие. Когда я играю «Хулигана» – есть у меня такой спектакль, где я два часа читаю Есенина, – я вижу в зале его зареванное лицо. Он у меня никогда не врет, батя человек правдивый.

– Сережа, ты сам сказал, что фамилию Безруков знают все, она звучит магически и наверняка открывает все двери. А бывает, что ключ ломается?

– Бывает, что дверь открывается и с тобой даже разговаривают, но на этом все заканчивается. Сколько я обивал порогов со своей «Сказкой»! Все только и кричат, что нам не хватает детских фильмов, но дальше разговоров дело не идет. Я ведь не вхожу ни в какой совет, иначе было бы проще, наверное.

– А ты хотел бы состоять в каком-нибудь общественном совете?

– Если это реально могло бы кому-нибудь помочь, да. А для галочки не хочу. Нет, я вхожу в Патриарший совет по культуре, но ни разу там не был. Заседания проводятся, но я в силу занятости своей на них не попадаю. И очень жаль.

– Подожди, а говоришь, нигде не состоишь. Как ты там оказался?

– Думаю, по рекомендации, но узнал об этом уже постфактум, из газеты. На первое заседание пришлось отправить своего директора, ибо сам был на гастролях, которые уже ни перенести, ни отменить не мог. Я просто хочу понять, чем я реально могу быть полезен в совете и насколько мой голос может что-то решать. Когда разберусь, буду вести себя активнее.

– Ты начал снимать «Сказку» более двух лет назад. Ты говорил мне, что душой болеешь за этот проект, но продвинуть его не получается: ни твой авторитет, ни энергия – ничего не помогает. Может, бросить эту затею?

– Нет, не брошу. Это моя жизнь. Надо и профессию тогда бросать. Я не просто продюсер этого проекта. Я все затеял, придумал историю, мы с режиссером написали сценарий. Я сам нашел инвесторов, сформировал команду. И теперь я ответственен за этих людей. У меня самого роль в этом фильме: я играю Ивана-дурака, который, как и положено, должен победить Кощея.

– А ты ассоциируешь себя с Иваном-дураком? Это положительный персонаж?

– Сам увидишь. Сказка у меня непростая, и Иван-дурак в ней сложный персонаж.

– Надеюсь, со «Сказкой» каким-то сказочным образом все утрясется. А в целом ты доволен своей судьбой в кино?

– Как тебе сказать?.. Я вроде бы известен, номер один в списках на главные роли, но у меня есть свои трудности, и творческая жизнь моя отнюдь не лучезарна. Мне постоянно приходится что-то доказывать, выбирать и рисковать. Например, при всей своей популярности, я не снимался у действительно именитых режиссеров. За исключением разве что Владимира Бортко и Тимура Бекмамбетова.

– А как же Рязанов? Ты же играл в его «Карнавальной ночи – 2». Или ты считаешь, что это была проходная роль?

– «Ключ от спальни» Рязанова люблю и героя своего люблю. В «Карнавальной ночи – 2» все-таки есть вторичность. А вообще я очень люблю деда.

– Это ты Рязанова дедом называешь?!

– Нет, зову я его Эльдар Александрович. Но для меня он добрый дед, у нас с ним до сих пор очень хорошие отношения. Родных дедов у меня уже нет, и вот Эльдар Александрович для меня такой добрый дедушка, он меня любит и я этим очень горжусь. Он настоящий мэтр. Если бы я родился лет на 20−30 раньше, мог бы сыграть в «Иронии судьбы», попробоваться на роль Лукашина. Но мне досталась «Ирония судьбы. Продолжение». Я был счастлив услышать от Эльдара Александровича оценку своей работы в этом фильме. Он признался, что единственный, кто ему понравился в «Иронии судьбы – 2», – это мой Ираклий.

– Такая оценка Рязанова дорогого стоит. Смотрю на тебя, – ты в отличной форме…

– Могу сказать, в еде я неприхотлив, мне не нужны борщи – для организма вредно.

– А что не вредно?

– Салаты, мясо на гриле, с утра кашу с орехами. Я себе редко вольности в еде позволяю, всякие вкусности. Надо следить за фигурой. Если бы я был полненьким характерным артистом, то ел бы плюшки каждый день. А так не могу.

– Сережа, все-таки ты слишком правильный, такой отличник. На твой портрет хочется поставить жирную кляксу. Ты замечаешь, что над тобой порой иронизируют?

– Ну, я не отличник, скорее хорошист… (Улыбается.) А иронию, конечно же, чувствую. Правда, доброго в этой иронии мало. Как «матерого отличника» меня оценивают те, кто меня не принимает.

– А как тебя можно не принимать, ты же талантливый актер.

– Успех не прощают. Он раздражает.

– Что же, Иннокентию Смоктуновскому успех не прощали? Или Олегу Ефремову?

– Их уже давно нет. А при жизни и им не прощали. В России, к сожалению, это норма. Здесь за успех презирают и ненавидят.

– Ты чувствуешь, когда над тобой издеваются за твоей спиной?

– Я постоянно становлюсь объектом шуток. И после песни «Березы», после патриотических ролей, после Есенина… Но сейчас такое время, оно само по себе стебное. У нас не страна, а одна «Большая разница».

– Сереж, я обратил внимание на такой нюанс. Мы говорим с тобой, я тебя прерываю, когда твоя мысль мне уже ясна, а ты пытаешься вслед еще что-то досказать. В этом тоже проявление твоей основательности.

– Знаешь, если раньше, в советские времена, люди многое недоговаривали и из молчания рождалась истина, то сейчас нужно говорить до конца.

– Какой ты на публике, всем известно. А какой ты дома, когда снимаешь «кольчугу»?

– Какой? Переживающий, чувствительный, эмоциональный. Бывают люди пресные по жизни, но выходят на сцену – и преображаются. Вот я не люблю быть пресным. И когда в душу лезут – тоже не люблю.

– Не хочешь, чтобы тебя увидели слабым?

– Я никогда не бываю слабым, не знаю, что это такое. Ранимым – да. Но я не хочу, чтобы это видели другие. Я трачу столько сил, здоровья на роль, а людям ничего не стоит высказать оскорбительное мнение. Если показать им больное место, они будут бить туда постоянно.

– И часто бьют по больному?

– Не буду говорить.

– Но это уже ответ. А родным ты можешь поплакаться?

– Отпустить себя могу, но поплакаться – нет. Две головы хорошо, а одна лучше, тем более своя. Для начала попробуй сам разобраться в своих душевных проблемах. Конечно, есть опасность, что не справишься, но я, к счастью, психически здоров.

– Те, кто не справляется, начинают пить, курить…

– Ну, выпивать я выпивал. И не считаю это зазорным, если знать меру.

– Ты во всем меру соблюдаешь?

– Не люблю громких фраз. Ты стремишься подвести меня к определенным точкам, а я хочу под каждым своим комментарием поставить многоточие. Эмоций много, самых разных. Я очень эмоциональный человек, хотя с виду и не скажешь. И стремлюсь быть хорошим, жить по совести.

– А что, случалось жить не по совести?

– Эту тему оставим для исповеди.

– Тебе приходилось бывать в шкуре плохиша?

– Подлости не приемлю.

– А хулиганство?

– Тоже в меру. И только в творчестве.

– Скажи, у тебя были комплексы в детстве?

– Я был маленького роста, и у меня иногда возникало ощущение, что я слишком маленький. А потом в меня влюбилась самая высокая и красивая девушка в классе. За ней ухаживали три мальчика: двое статных, высоких и маленький я. (Улыбается.) И она выбрала меня. А потом я стал играть великих людей. И оказалось, что почти все они были невысокого роста.

– Ты действительно рекордсмен по количеству сыгранных гениев: Моцарт, Есенин, Пушкин, не говоря уже о Иешуа в «Мастере и Маргарите»…

– При этом я не стремлюсь превратить свою фильмографию в ЖЗЛ.

– Я заметил, ты любишь экспрессивный грим. Отчасти поэтому я не пошел на «Сирано де Бержерака» с твоим участием, когда ты приглашал, – каюсь, боялся разочароваться. На фото у тебя там массивный нос, который выглядит слишком физиологично. А бакенбарды твоего Пушкина или кудри Есенина вообще видны за километр.

– Тут я с тобой не согласен. Ты все же приди и посмотри «Сирано». Не придумывай себе ощущения, пусть они будут реальными.

– Но согласись, огромные бакенбарды Пушкина выглядят комично.

– Не соглашусь. Бакенбарды у Пушкина на протяжении его жизни выглядели по-разному, я изучил много литографий. В Михайловском он даже бороду носил, просто ему надоело бриться и он ходил заросший как цыган.

– А у тебя не бывает ощущения, что великие люди, которых ты играешь, не отпускают тебя и в жизни? Что ты начинаешь думать как Пушкин, жить как Есенин?

– Это хорошая тема для научной диссертации по психотерапии. (Смеется.)

– Ты можешь рассказать о фильме «Высоцкий», который скоро выходит на Первом канале? В Интернете выложен проморолик – сходство артиста с Владимиром Семеновичем фантастическое.

– Не имею права говорить – условие контракта. Любое сказанное слово может быть обращено против меня. (Улыбается.)

– Недавно я прочел в афише: «Театр Сергея Безрукова». Звучит претенциозно.

– Нет, это производственная необходимость. Я учредитель театра.

– Но тебе льстит такое название?

– Это больше ответственность и в меньшей степени радость. Это не совсем театр, у нас нет своей сцены, государственных дотаций. Это антреприза. Я сам ищу спонсоров, добываю деньги, из которых плачу актерам, на которые ставлю следующий спектакль. Это титанический труд и ответственность.

– Как думаешь, Смоктуновский мог бы назвать театр своим именем?

– Я думаю, что он назвал бы его: «Иннокентий Михайлович Смоктуновский тире театр». (Улыбается.)

– Сережа, тебя в прессе часто называют «солнечным мальчиком». Тебе это приятно?

– Ну, из мальчика я, наверное, уже вырос. Мне 37 как-никак. Выражение «солнечный мальчик» пошло еще с табаковских времен, когда Олег Павлович давал каждому актеру труппы что-то вроде прозвища. «Солнечным мальчиком» называли на самом деле Табакова – драматург Виктор Розов однажды сказал, что Олег Павлович «проглотил атом солнца». А потом Табаков переадресовал это мне. Передал солнечную эстафету. Солнца во мне, слава богу, хватает. Я, как в «Дозоре», выступаю на стороне света.

– А с какими чувствами ты приближаешься к 40-летнему рубежу? Готовишься как-нибудь?

– Готовятся те, кто еще не определился, чего хотят от жизни. Я думаю, что легко пересеку этот рубеж: я востребован в профессии, хорошо себя в ней чувствую, у меня намечен долгий путь. Главное, чтобы энергии хватило.

– Сереж, а у тебя есть настоящие, проверенные друзья?

– Нет. В основном меня окружают люди, которым от меня что-то надо. Проверить, насколько человек предан, очень сложно. А с годами становится еще сложнее. Есть знакомые и приятели среди актеров, но друзья…

– А у тебя самого не было потребности в дружбе – в школе, институте?

– Нет. Может, потому, что я занимался собой, профессией, много работал, а когда человек погружен в себя, ему никто не нужен.

– Ты погружен в себя и мало думаешь о внешнем виде. Твоя униформа – джинсы и футболка. Во всяком случае, я тебя таким вижу.

– Я люблю и костюмы, рубашки… Но в одежде, как и в еде, неприхотлив. У меня есть свой вкус. Я с детства любил рисовать, даже закончил учебно-производственный комбинат по специальности «художник-оформитель». У меня есть любимые вещи, которые я могу носить годами. Некоторые вещи даже достаются моим киногероям. Пальто из «Бригады», например. Мне потом многие говорили: ты в «Бригаде» в таком шикарном пальто! А я отвечал: это мое, личное.

– Вот я, например, в том, что касается одежды, интерьера, убежденный минималист, мне мешает все лишнее. А как обставлена твоя квартира?

– Не люблю, когда вещи разбросаны. У меня маленький кабинетик, и в нем складируются все подарки. Есть огромное желание все это разобрать. Говорят, энергетически плохо, когда в небольшом помещении скапливается много вещей. Это приводит к беспорядку в мыслях. Но у меня пока руки не дошли. В кабинете лежат подарки, две гитары, сценарии, книги… И все на моем столе. Каждый раз, когда захожу в комнату, понимаю, что нужно все это убрать. Но куда?

– Создай музей Сергея Безрукова. И все подарки отправь туда.

– Спасибо. Как в «Поле чудес».

– Мне почему-то представляется, что в твоей гостиной на стене висят огромные портреты: ты в роли Пушкина, Есенина, Моцарта…

– Нет. (Улыбается.) Там висят купленные давным-давно пейзажи одного калужского художника – Гарри Азатова. Я приобрел их, когда снимался в «Участке», увидел в них что-то поленовское. У Азатова есть картина «Калужский дворик», очень напоминающая «Московский дворик» Поленова. Я купил ее с удовольствием. Занял деньги и купил. Это как окно в мир, я могу часами разглядывать картины, в них много энергии.

– Сережа, а ты спортом занимаешься?

– Да, боксом. Хожу в зал, занимаюсь с тренером. Однажды надо было прийти в форму для роли, а потом увлекся. Выходить на ринг не собираюсь, просто нравится бить по «лапам».

– Я вот не могу представить тебя в командной игре – в футболе, в волейболе. Мне кажется, ты одиночка.

– Я могу быть в команде, но только на позиции нападающего: центрального, правого, левого – не важно, но нападающего. И не только в спорте.

– Ты знаешь, чем будешь заниматься через месяц, через год? Насколько распланирована твоя творческая жизнь?

– До лета уже распланирована. Постпроизводство «Сказки», выпуск фильма «Дикое счастье», монтажом которого занимается Свердловская киностудия. История интересная, и образ у меня там… неожиданный. Это своеобразная проба на Стеньку Разина или Пугачева – я специально отрастил бороду, длинные волосы, – Разин и Гордей Брагин разом. Такой уральский купец. Мне можно дать 40 с лишним лет с моей бородой. Нет, бородищей. (Улыбается.)

– Долго отращивал?

– За лето отрастил. Были спектакли, когда я играл Моцарта с бородой. Приходил в театр и говорил: Олег Павлович, только не пугайтесь…

– А как Табаков реагировал?

– Ну, он понимает, что бывают разные ситуации. Я и Чичикова играл с бородой. Все нормально, претензий от зрителей не поступало, но мне самому было неудобно: Чичиков же гладкий, кругленький. Я бы с удовольствием бороду оставил. Ощущение, что это что-то исконное, от земли. Но роли у меня в основном безбородые, так что не могу себе позволить такую роскошь. А хотелось бы живую бороду, настоящую, чтобы можно было её ерошить…

– Ты так аппетитно об этом рассказываешь…

– …и усы, которые можно почесать, причесать, завить. Приклеенные так не почешешь. И можно усмехнуться в усы! (Смеется.)

– Ксения, ты не перестаешь удивлять. Была смена, когда ты прилетела в Москву на съемки «Мифов» всего на 50 минут.

– Да-да. У меня вечером уже был спектакль в Питере.

– Молочников – молодой режиссер, это его дебют в кино, а ты охотно согласилась у него сниматься. Что тебя увлекло в этой истории?

– А тебя что увлекло, Вадик?

– Я тебе скажу: азарт Саши, его дикая влюбленность в то, чем он занимается, и умение заразить этим других.

– Вот видишь. А меня увлек… ты. Честно тебе скажу.

– Я?!

– Открою тебе страшную тайну: в какой-то момент Саша показал мне вашу с Игорем сцену, которую снимали как пилотный вариант. Это было так смешно, так точно и остроумно. А когда он запустился и прислал сценарий, у меня уже было доказательство того, что это может быть увлекательно и интересно.

– Ксюша, я теряю дар речи. Неужели я мог увлечь тебя своей актерской игрой?

– Ты увлек, да. Ты и Игорь.

– А какой у тебя в «Мифах…» сумасшедший танец! Ты обычно играешь роковых женщин, злодеек, женщин – вамп. А тут – клоунесса, такая острая характерность.

– Ну так хочется же разнообразия. Знаешь, когда долго играешь одних злодеек, становится грустно на душе…

– …И сама на злодейку становишься похожей?

– Ну, это уже тебе со стороны виднее – похожа я на злодейку или нет. Изнутри ты постоянно взаимодействуешь с темными сторонами человеческой природы, и становится грустно очень, грустно и тяжело, и хочется воздуха и света. И дурить хочется, дурачиться хочется. Я думаю, на это многие артисты и купились, решив сниматься у Александра Молочникова.

– Ты же впервые снялась еще школьницей – у Дмитрия Астрахана в фильме «Изыди». Как это случилось?

– Моя подруга работала помощником гримера на студии. Она увлекалась фотографией, мы друг друга всё время фотографировали. И она на студии это проявляла, у нее на столике лежали фотографии. Шли пробы, ну кто-то их и увидел, эти фотографии. Как-то так это было.

– После «как-то так это было» ты решила продолжить – уже основательно и всерьез.

– Сначала я ни о чем таком не думала, но потом мне показалось, что это легко, да и к экзаменам не надо было готовиться. Так что в театральный я пришла случайно. Затем несколько раз уходила и возвращалась. Я действительно никак не могла определиться. Мне казалось, что актерское дело – это не мое. В общем, я сама тогда не знала толком, чего я хочу. Сначала я хотела пойти в иняз, на французский, были такие мысли. Потом мне показалось, что в театральном институте будет веселее. В результате я туда поступила, потом ушла, снова вернулась, и так несколько раз. В последний раз уходила, казалось, окончательно, решила, что посвящу себя материнству. Сидела с дочкой два года, а потом все-таки вернулась учиться к Вениамину Михайловичу Фильштинскому.

– Неужели ты могла добровольно отказаться от актерской профессии? В это трудно поверить сейчас.

– Эти мысли приходили и уходили. А с рождением второго ребенка они опять вернулись, с еще большей силой. Когда ты проводишь неделю-две вдвоем с ребенком где-нибудь на даче, за городом, входишь в какой-то ритм существования, предназначенный женщине самой природой, то кажется, что заниматься чем-то другим противоестественно. Материнство было более сложным для меня в двадцать лет. Мне было страшно, я не понимала, что делать с этим существом. Читала кучу какой-то литературы по воспитанию. Сейчас я понимаю, что надо просто сильно любить ребенка, принимать его индивидуальность и получать удовольствие от общения с ним.

– Ты еще студенткой начала играть в Малом Драматическом театре, театре Льва Додина. Туда ведь мечтают попасть все питерские студенты.

– Конечно, я знала, что это за театр, я там часто бывала, и, более того, у нас на курсе преподавал Валерий Николаевич Галендеев. Это выдающийся педагог, который всю жизнь работает со Львом Абрамовичем. Поэтому мы знали театр изнутри, нас брали на прогоны новых спектаклей. И потом, там работала моя подруга, она уже год как была артисткой этого театра, поэтому я, конечно, понимала, куда иду.

– Ты же дебютировала в «Чайке» – сыграла Нину Заречную. Такое мощное начало.

– Когда я еще училась в институте, Додин собирался репетировать в театре «Чайку», и я целенаправленно пробовалась на роль Нины. Мы сразу поехали в экспедицию, репетировали на озере. Через десять дней вернулись, Лев Абрамович вызвал меня в кабинет и сообщил, что берет в свой спектакль. Я в ответ сосредоточенно кивнула. На что он сказал: «А вас Вениамин Михайлович не учил на курсе радоваться?» Я ответила: «Учил». Просто все это было, конечно, стрессом. Все-таки школы Додина и Фильштинского немножко разные. Додин называл меня и мою однокурсницу Лену Калинину, которую тоже взял в театр, «девочки, раненные пластикой». Мы все пытались как-то прожить утрированно телом. Если, допустим, Нина Заречная опаздывала, то я вбегала на сцену запыхавшаяся и еще полчаса отыгрывала это состояние, полагая, что это и есть правда жизни. Потом очень многое из этого «переехало» в область мысли, а не физики. Так что Лев Абрамович заложил определенные коды проникновения в материал. Ну и навыки работы, конечно. Например, навык «неваляшки», как я его называю, – умение возвращаться к главному, к смыслу из любого положения и состояния, в котором бы ты ни оказался.

– А Фильштинский, мастер курса, что дал тебе прежде всего?

– Он воспитал во мне, наверное, наглость. В смысле, ну… жадность и наглость, творческую, я имею в виду. Можно это назвать, может быть, и смелостью, но я бы назвала это именно наглостью. Помню, поначалу у меня иногда бывало по двадцать пять спектаклей в месяц. Я играла «Чайку», «Клаустрофобию», «Дядю Ваню»… Потом мы почти сразу параллельно стали делать «Эдипа», не в Малом драматическом…

– Ну да, в театре на Литейном.

– Мы начали репетировать вне стен какого-либо театра, просто нам так хотелось! Потому что, когда выходишь из театрального института, ты переполнен энергией, желанием творить.

– В кино творить тоже наверняка хотелось. Но настоящего прорыва не было довольно долго.

– Да, я хотела сниматься, а меня не брали. Если куда-то и приглашали, это были сериалы, маленькие роли. На главные, большие роли меня не утверждали никогда. Пробовали, но не утверждали. Наверное, я не могла обеспечить приток зрителей к экрану. Но те роли, на которые меня не утверждали, не настолько меня привлекали, чтобы я сильно расстраивалась.

– По-настоящему известной на родине ты стала после того, как начала сниматься в Италии. Парадокс. Причем, дебют – сразу у знаменитого режиссера Джузеппе Торнаторе.

– Да, фильм «Незнакомка» – это подарок судьбы. Я помню, как летела в самолете, понимала, что лечу сниматься у Торнаторе, и не могла в это поверить. Потом – фантастика – я иду по студии «Чинечитта». Все произошло так быстро, что у меня не было времени, чтобы осознать, подготовиться, выучить язык. Я была последней из актрис, с которыми Торнаторе встретился. Мы встретились в Москве. Я сказала, что мне не нужен переводчик, хотя я совершенно не знала итальянский язык. Я была уверена, что увижу этого великого человека единственный раз в жизни. Поэтому, зачем переводчик? Он будет мешать. Я хочу в глаза смотреть и общаться напрямую… Через два дня были пробы. Только я возвращаюсь из Москвы, мне звонят из итальянского консульства: «Принесите ваш паспорт, мы вам дадим визу». А тогда визу получить было сложно, огромные очереди, требовалась куча документов. А тут я пришла, у меня вежливо взяли паспорт и через две минуты отдали его с рабочей визой.

– Тебе повезло, что Торнаторе искал актрису в Москве.

– Он искал ее везде: и в Киеве, насколько я знаю, и в Праге, и еще где-то. Он случайно увидел мою фотографию. Всё, повторяю, было так стремительно, что я не успевала это осознать, принять. Съёмки шли три месяца, а за те две недели до начала съёмок я похудела килограммов на шесть, по-моему.

– Такое нервное напряжение?

– Мне надо было за двенадцать дней ввести вместо себя актрис в два спектакля. Потом из Рима, с примерки, я должна была лететь в Таллин, там были гастроли в рамках «Золотой маски». Мне купили билет с пересадкой в Праге. До этого я несколько суток не спала из-за всех этих переездов, перелетов, из-за того, что ночью пыталась прочитать хоть что-то, чтобы понять, куда ввязываюсь. Я не говорила на итальянском, но поскольку сказала Торнаторе, что говорю, мне прислали сценарий на итальянском. В общем, когда я села в самолет в шесть утра, то сразу заснула, пристегнувшись ремнем, еще до того, как самолет начал взлетать. Проснулась через час, смотрю – мы уже вроде прилетели. А на самом деле мы еще даже не взлетали! Стыковка в Праге была очень короткая, и когда мы приземлились, самолёт в Таллин уже две минуты как вылетел. Что со мной было! Как я билась в какие-то двери, это было что-то невероятное! Я звонила в Таллин, и говорила, что вот такая ситуация, я здесь, и ближайший самолет вылетает только в восемь часов вечера, а спектакль должен начаться в семь.

В результате, «Золотая маска» выслала за мной частный самолёт из Германии. Он был очень маленький, и так как ветер был ровно в противоположную сторону, мы летели три часа и прилетели около девяти. Но из театра ушло мало людей, надо сказать. Почему-то они дождались – там наливали бесплатно алкоголь и рассказывали, как к ним летит этот мой самолётик. В общем, было целое приключение. Я так нанервничалась, что, когда вернулась в Италию, все костюмы, которые мы намерили неделю назад, на мне болтались и Торнаторе ругался. Но потом очень быстренько, на итальянской кухне всё мое ко мне вернулось. (Улыбается.)

– Я не знаю, что «вернулось», но ты всегда в идеальной форме.

– А это вот просто спасибо тебе за комплимент, и всё. Если ты про диеты, то это не ко мне. Не умею устанавливать для себя какие-то правила: 20 граммов яблока, 30 граммов еще чего-то вареного… Не могу. Во-первых, на это требуется намного больше времени, а кто тебе это будет готовить? Представляешь, 14 граммов зеленого листа, три зернышка проса… Где ты это всё будешь брать? Да и просто я очень люблю поесть, люблю вкусную еду.

– А насколько «вкусным», Ксюш, было твое детство?

– Я была как все подростки… Однажды перетащили бюст Ленина из актового зала в мужской туалет, перевешивали вверх ногами стенды, что только не творили! Нас с моей подругой постоянно выгоняли с уроков за непотребное поведение. В старших классах мне было не проснуться с утра, и я опаздывала всё время или вообще не ходила в школу. А в какой-то момент я решила в монастырь уехать и уехала на месяц.

– Вот как! Сколько тебе было лет?

– Четырнадцать, кажется. Я хотела в монастырь не в смысле «уйти в монастырь», а поехать пожить, поработать там. Я уехала в Толгский монастырь, на Волгу. Любой человек может прийти в монастырь и попросить послушание.

– И что ты там делала?

– Всё: стены белила, цветы сажала, скамейки красила.

– Это прекрасно. Я только не пойму, как родители тебя отпустили в четырнадцать лет, да еще в такое далекое путешествие.

– Я, кстати, сама этого не понимаю до сих пор. Потому что когда мы с подругой (ей было шестнадцать) вышли на вокзале в городе Ярославле в два часа ночи, мы поняли, что сделали что-то не то. Вокруг были какие-то страшные люди, они очень выразительно на нас смотрели. Мы абсолютно не знали, куда идти, досидели до шести утра на автобусной остановке и потом уже двинулись дальше. Я до сих пор помню, как вышла на перрон и подумала: как меня родители-то отпустили?

– В монастыре ты обрела то, что хотела?

– По-разному было. Мы жили в общей женской келье. Часто туда приезжают женщины, не нашедшие в жизни какого-то покоя и счастья, поэтому там не всегда благостная атмосфера. Так что разные были впечатления и ощущения.

– Все-таки что дал тебе этот опыт?

– Тогда шел процесс возвращения церкви храмов, в которых при советской власти были то клубы, то бассейны. Вот стоял утром храм, совершенно пустой, небеленый, ничего внутри нет. И в течение дня, на твоих глазах, красят стены, вносят иконы, поднимают наверх колокол, а вечером уже звонят в него и идет служба! И ты понимаешь, что и ты в этом участвовала.

– В твоей жизни были храмы, купола и… питерские крыши, которые, я знаю, ты обожала. Прогулки по крышам – в этом есть что-то театральное.

– Ну, наверное, что-то театральное в этом есть. На самом деле тебя никто не видит, а ты видишь всех, – это совершенная романтика. Люди ходят внизу и не знают, как здесь прекрасно. Тогда же еще все чердаки были доступны. Мы коллекционировали крыши, друг другу показывали, кто какую крышу нашел. У нас была такая мальчиковая компания.

– А как мальчишки тебя воспринимали?

– Как кореша могильного. (Улыбается.)

– Почему могильного?

– Ну, так. Выражение такое…

– Ты в детстве занималась художественной гимнастикой, даже кандидатом в мастера спорта стала. А почему до мастера не доросла?

– Попала в больницу больше чем на месяц, а режим тренировок был очень жесткий, и уже было не вскочить в этот поезд.

– А у тебя изначально был спортивный азарт? Я все-таки больше представляю Ксению Раппопорт с книгой, за роялем.

– За роялем у меня как раз сидеть не получилось… Я не помню, чтобы мне было тяжело на тренировках. Мне нравилось. Ты что-то начинаешь делать, у тебя не получается, тебе кажется, что ты никогда не сможешь это выполнить, – но месяц тренировок, и ты видишь, что всё начинает получаться. И потом, это красивый вид спорта, он у нас, в Советском Союзе, всегда был на высоте. До сих пор Россия в художественной гимнастике «впереди планеты всей».

– Ты переживала, что на гимнастике поставлен крест?

– Я была тогда в четвертом классе или в третьем, я без грусти к этому отнеслась. У меня появилось много свободного времени.

– Чем его заполняла?

– Ой, чем только я не пыталась его заполнить! Ходила во всякие кружки, как все дети, по рисованию, музыке. Даже легкой атлетикой занималась, правда, недолго совсем.

– Мы с тобой снимали передачу, и ты вспоминала, что, ездила в летний лагерь, но с тобой «нормальные ребята» там не общались.

– Нормальные в смысле крутые. Всегда же в пионерском лагере есть крутые ребята, а есть так себе. Крутые – нет, не общались.

– Почему?

– Не знаю… У меня не было модных вещей. Я ходила в кружок выжигания, не курила, не пила.

– И это считалось недостатком.

– Ну, в каком-то возрасте, когда другие уже все пробуют…

– В школе тоже отдельно существовала?

– В школе у меня была подруга, с которой мы существовали вместе, но отдельно от других. Нам настолько было комфортно друг с другом, что остальные в общем-то нас не очень интересовали.

– Скажи, ты больше мамина дочка или папина?

– Про меня всегда говорили «папина дочка». Я как-то больше с папой была, в байдарочные походы с ним ходила, пацанистая была. Но с возрастом, конечно, и мамины черты узнаешь неминуемо. Особенно в общении с собственными детьми.

– Походы, костры, палатки… Тебе это нравилось или это было испытанием?

– Нет-нет, все нравилось. Мы обычно уезжали на поезде в какой-то город, оттуда, уже по карте, двигались по разным рекам, доплывали до еще более удаленного места и плыли по реке иногда три недели. А потом обратно приезжали на поезде. Это не то что с палаткой на Ладогу съездить. Всё было серьезно. Это были пороги, испытания, мы промокали насквозь, ставили под ливнем палатки, спали в мокрых спальниках, сами ловили рыбу. В общем, интересно было. Я люблю, когда путешествие настоящее. А вот «костровую» романтику я не очень люблю. Посидеть, попеть Визбора – это не ко мне.

– В походах дети были наравне со взрослыми?

– Да. В каждой байдарке мама впереди гребет, сзади отец, а в середине ребенок. В нашей байдарке было двое – я и папа. Это потрясающий отдых. Это не на пляже лежать, жариться. Мне нравится активный отдых. Когда есть хорошая компания, когда дети с тобой. Для детей в этом есть и воспитательный момент. Ведь самому нужно следить за всем, готовить еду. Представляешь, какая огромная ответственность для ребенка в двенадцать-тринадцать лет, когда он готовит еду на костре и понимает, что будет кормить пятнадцать серьезно проголодавшихся людей? Попробуй что-то пересоли! Потом, ты едешь в места, где пустынно. Ты общаешься с природой. Все комары – твои. Если не сможешь поставить палатку, – спать будет негде, плохо поставишь – вода натечет. Зато пойманная тобою и приготовленная на огне рыба – ничего вкуснее нет! Однажды я что-то приготовила, – была моя очередь, – все поставили свои миски, я накладывала в них еду, вдруг подул ветер и во все эти миски попал песок. Я думала сначала, что ко мне отнесутся с пониманием, но на меня смотрели так сурово, что я до сих пор помню это ужасное чувство стыда от того, что люди остались голодными…

– Время стремительно несётся вперед. Твоя старшая дочь Аглая Тарасова – уже известная актриса, у нее насыщенная творческая судьба. Она росла театральным ребенком?

– Да, она со мной много ездила.

– Для тебя самой логично то, что Аглая стала актрисой?

– Не думаю, что выбор детей должен быть логичен для родителей. Она себя пробовала, сама свою дорогу искала, сама ошибалась. Но когда оказалась на съёмочной площадке, стало понятно, что происходящее её захватывает, это было видно сразу. А дальше какие-то её решения, шаги – я просто за всем этим наблюдала.

– Насколько я понимаю, Аглая очень рано стала самостоятельной. Вся в маму!

– Да, Аглая достаточно самостоятельный человек, хотя в чем-то еще совсем ребенок. Для меня по крайней мере. Чем дальше, тем больше мы видим сходство. Мы обе упёртые. Мы похожи в безумии каком-то, которое охватывает тебя, когда что-то по-настоящему интересно. Похожи в неумении справляться с бытовыми вещами: с ключами, паспортами, телефонами – это всё бесконечно теряется, а потом находится не там и не вовремя.

– Главное, что финал этих историй оказывается благополучным. Кстати, а почему «Аглая»? Без романа «Идиот» не обошлось?

– Не обошлось. Очень мне это имя в юности нравилось, да и сейчас нравится.

– У младшей тоже красивое имя – София.

– Она сама выбрала это имя, сама так назвалась. И мне это «протранслировала», еще когда я её носила. Смешно, потому что мне всегда нравились простые имена.

– Ксюша, у твоих дочерей большая разница в возрасте. Ты сейчас на воспитание уже по-другому смотришь?

– Слушай, ни тогда, ни сейчас я ничего в воспитании не понимала и не понимаю – вот тебе мой честный ответ. Я их обеих просто очень люблю, стараюсь не испортить, сильно не избаловать, вот и всё.

– Вы с Аглаей близкие подружки. Это очевидно. Я видел, как Аглая была счастлива, когда ты сюрпризом прилетела из Тель-Авива на ее день рождения!

– Мы с ней друзья. Причем иногда мне кажется, что она моя старшая подруга, и мне это очень приятно. Я поймала себя на том, что с ней я чувствую себя защищённой. Представляешь, какой это кайф! Например, она с внешним миром коммуницирует намного лучше меня. Я зажимаюсь, прячусь, сомневаюсь, а Аглая в этом смысле такой открытый человек, очень энергичный. Она может мне сказать: «Мама, ты отойди, не волнуйся, я сейчас всё решу, обо всём договорюсь».

– Ты сказала, что с бытом не в ладах…

– Абсолютно! Удивляюсь, как я вообще функционирую – вхожу-выхожу, открываю двери, газовой плитой пользуюсь, вожу машину. (Смеется.)

– То есть не дай бог попасться тебе на дороге, если ты за рулем!

– Кстати, нет. За рулем я очень собранная. Единственная авария по моей вине была десять лет назад, когда я только училась водить. Помню, как ехала в огромной пробке на Литейном: мы ехали очень медленно, в плотном потоке, и я на скорости примерно пять километров в час умудрилась задеть боком припаркованную машину. Я объезжаю эту машину, становлюсь ровно перед ней и покорно жду, когда оттуда выйдут и начнется разборка. Уже приготовилась к самому худшему. Стою-стою, а из той машины никто не выходит. И тут я понимаю, что это машина инкассаторов и что они не имеют права ее покидать. Вот, наверное, сидели они там, смотрели на меня и матерились.

– Гениальная история! Послушай, несколько лет назад ты мне рассказывала, как у тебя на пороге внезапно появился кот. Так и живет?

– Он живет сейчас у родителей. Я его отвезла к ним на месяц, когда уезжала на съемки и не с кем было его оставить. А теперь родители не хотят возвращать. Я ведь и не думала заводить кота, – столько разъездов! Но кот меня не спросил, просто проскользнул внутрь, пока я открывала дверь. Сразу прошел в комнату, сел и стал урчать, как трактор. У него на морде было написано, что он здесь живет. С ним было не поспорить. Тут я увидела, что он весь в блохах, и вынесла его на лестницу. Я сказала ему, что сейчас позвоню, хотя было одиннадцать часов вечера, чтобы узнать, как его от них избавить. А через полчаса, когда я открыла дверь, он по-прежнему сидел на пороге, правда, с очень обиженным видом, в позе Байрона. То есть дождался, когда его посадят в сумку и отвезут к врачу! Пока он жил со мной, он спал у меня на шее, засунув нос мне в ухо, и так урчал, что заснуть было невозможно. Сейчас он «радует» этим родителей. Причем он еще полный балбес: ест цветы, носится по потолку – в общем, все прелести.

– Я так и напишу: «кошачья» эпопея Ксении Раппопорт закончилась хеппи-эндом!

– Ты только что вернулась из Испании…

– В Испании я была проездом, – летела из Нью-Йорка. Там, в Нью-Йорке, был мой заключительный спектакль в качестве приглашенной примы Американского театра балета. После таких торжеств, такого накала эмоций надо было прийти в себя. Вообще сам факт работы в Нью-Йорке диктует свои правила, ты всегда находишься на грани возможностей. Эта энергетика города проникает повсюду, да и работа в труппе – на выживание. Не только физическое, но и психологическое. Я ухожу из Американского театра балета после тринадцати лет работы на этой сцене.

– Мистическая цифра.

– Это моя любимая цифра, и меня нисколько не пугает то, что ее принято ассоциировать с чем-то инфернальным, дьявольским. Я родилась 13 июля, и так сложилось, что многие счастливые, важные и знаковые моменты в моей жизни так или иначе связаны с этим числом.

– А почему ты решила уйти из Американского балетного театра именно сейчас? Карьера блистательно развивается, зрители тебя очень любят…

– Просто мое поколение танцовщиц и балерин ушло, и я будто осталась одна. Раньше эта смена поколений была не так ярко выражена – кто-то приходил, кто-то уходил, а сейчас всё стало происходить очень резко.

– Ты почувствовала дискомфорт?

– Нет, не могу так сказать. Всё равно в последние годы я выступала там немного: когда-то было два спектакля в сезон, когда-то четыре. Конечно, это неправильно, так как я являюсь principal dancer (примой-балериной), а не гостьей. То есть я должна была танцевать больше. Последняя крупная работа в этом театре у меня была с хореографом Алексеем Ратманским – «Спящая красавица». Но у меня много времени занимает мой фестиваль Context, я максимально в него погружена. Зато теперь открываются совершенно другие горизонты и появляются другие перспективы. Поэтому никакой боли. Я прощаюсь с благодарностью: уже столько всего сделано, пережито, столько станцовано! Каждый спектакль – это подвиг, ну или полет в космос. За тринадцать лет я обрела в этой театральной семье такое уважение и такую любовь, что случившееся невозможно назвать прощанием. Конечно, наши пути будут пересекаться и в творчестве, и по линии фестиваля Context.

– У тебя, Диана, объемный взгляд на профессию: границ просто не существует. Ты многое пробуешь, экспериментируешь, находишься в постоянном поиске. А ведь когда ты только начинала, всё было достаточно консервативно. Ты росла в закрытом пространстве, даже на твой первый конкурс – в Лозанне, где ты с триумфом победила, тебя, ученицу хореографического училища, не хотели отпускать. И дальше можно было всю жизнь протанцевать только в Мариинском театре, пусть и стать там суперзвездой.

– Я все-таки одновременно и мечтатель, и мыслитель. Вот эта мечтательность присутствует больше в творчестве, а что касается «мыслителя», то я абсолютно четко понимаю, чего бы мне хотелось. Например, когда я победила в Лозанне, у меня была возможность пройти стажировку в лучших западных театрах, но я отказалась уехать из Питера. Потому что в Питере у меня был свой педагог, для меня это было очень важно. А с кем бы я работала за границей? В 10 лет я попала в свой нереальный мир, мир балета, и стала совершенно взрослым человеком. Когда родители с кем-то обсуждали серьезные дела, мне было интересно находиться рядом с ними. Я вообще не любила детские игры. Всегда тянулась к взрослым разговорам. Поэтому рядом со мной были люди-менторы, которые меня подталкивали, я очень многого от них набралась. И меня что-то вело, какая-то своя интуиция. Посмотрю кассету с записями выдающихся Макаровой, Барышникова, Нуреева – и меня их танец вдохновляет, придает сил идти дальше. Я понимала, что о Мариинском театре мне даже не надо мечтать, там всё случилось автоматом. Я была принята стажёром, еще не окончив школу…

– …И сразу главные партии.

– Нет, партии пришли постепенно, я еще не была ко многому готова. То есть всё было будто авансом, даже премии.

– Ну да, в 20 лет – титул «Божественная»!

– Я прижималась к стенке и думала: как же так, вокруг такие профессионалы, а награды достаются мне. За меня боялись, думали, что я зазнаюсь и потом вдруг что-то пойдет не так.

– А шанс зазнаться был?

– Нет, я же мыслитель. (Улыбается.) Я сразу поняла, что это вообще не про меня. Я очень упорная, я всегда в работе, в труде. А потом меня многому научили обстоятельства жизни. Мое призвание мне самой не сразу открылось. Но я понимала, что мне всего надо добиваться самой. Огромную роль играет не только удача, но и поддержка тех людей, которые стали моими наставниками. Хотя здесь тоже не всё так просто. Я ведь до двадцати пяти лет всё время хотела бросить балет.

– Неожиданно!

– Мне постоянно говорили, что у меня недостаточно хорошие профессиональные данные. В конечном итоге мне стало казаться, что я состою из одних только минусов. И я начала с ними бороться, самосовершенствоваться. Сама система и менталитет в нашем театре загоняют тебя в угол, а, скажем, в Американском театре балета всё совсем иначе. Там люди нацелены на чудо, которое происходит каждый день и на каждом спектакле, – для артиста всё только со знаком плюс. И на нашем фестивале Context я стремлюсь к такой атмосфере. Здесь никто ни с кем не соревнуется, не конкурирует. Участники, занимаясь в лабораториях, лишены каких-либо страхов, прессинга. Они могут услышать комплименты не только от меня, но и от самых знаменитых современных хореографов – Ханса ван Манена, Матса Эка и так далее.

– И все эти признания звучат сейчас из уст балерины, которую поначалу даже не хотели брать в хореографическое училище!

– Если разбираться всерьез, то, возможно, я не тот человек, который должен быть в балете.

– Так, ещё одно откровение.

– То, что я делала и делаю, – это всё вопреки. Мое тело не создано для балета. Я не из актерской семьи, не из балетной. Мой отец – химик, кандидат наук, мама – химик и экономист, да и бабушка запрещала мне идти в балет, говорила, что это жутчайшая профессия, сплошная кровь. Только мама настояла, чтобы я занялась балетом. Правда, мама думала: какая прекрасная профессия, вечером станцевал – и весь следующий день свободен! Конечно, когда она начала углубляться в эту профессию, ей уже было за меня страшно и больно, и, конечно, дочку свою она стала уже по-другому оберегать, направлять, поддерживать. Но все решения я принимала сама, беря на себя ответственность. Родители всегда мне доверяли: с шести лет я одна, без взрослых, передвигалась по Санкт-Петербургу, – из Веселого Поселка, который находится на окраине Питера, добиралась до Невского проспекта.

– И родители были спокойны?

– У родителей не было выбора, потому что бабушки жили не в Питере, а сами они работали на закрытых предприятиях и днем не могли оттуда выйти. Я из каждой точки города, из каждого автомата звонила: «Мама, я доехала».

– Вот она – закалка характера, что тут говорить.

– Да, и всё это было для меня не стрессом, а нормой. А в восемнадцать лет я уже стала жить без родителей.

– У тебя прекрасный муж, семья. Это как-то влияет на творчество? Или эти линии не пересекаются?

– Всё, Вадим, взаимосвязано. Я знаю, что встреча с моим мужем – даже не мой выбор, это что-то свыше нас соединило, это судьба. Я просто в какой-то момент отчаялась с таким ритмом жизни обрести нормальную семью. Сегодня понимаю: многое, что происходит в моей жизни, происходит благодаря нашим совместным с Костей усилиям.

– Костя ведь был далек от искусства.

– Ой, он так переформатировался, перезагрузился. (Улыбается.)

– Уточню: Константин Селеневич занимался спортом, был спортивным менеджером в хоккее.

– Несколько лет он провел в легкой атлетике, затем перешел в хоккей, больше семи лет проработал с Александром Овечкиным. Интересно, что опыт в качестве спортивного менеджера сейчас помогает Косте в балетном мире. Он занимается моими делами, всеми договоренностями с театрами, а с хореографами уже и вовсе на «ты». Самое важное для меня то, что он не фанат мой, а сподвижник. Костя очень переживает за меня, но все эмоции держит внутри. Я чувствую его поддержку.

– А встретились-то вы благодаря балету? Пришел, увидел Вишнёву – и сразу завоевал ее сердце?

– Костя долгое время жил и работал в Америке. А встретились мы на Олимпиаде в Китае в 2008 году. Я участвовала в культурной программе, а он приехал как личный менеджер Овечкина. Мы случайно оказались на одном и том же приеме. Там и познакомились. Костя очень коммуникабельный, он умеет к себе расположить – без каких-либо штампов, лишних комплиментов. Вскоре мы приехали с Мариинским театром на гастроли в Чикаго, и я пригласила Костю на «Жизель». До этого он никогда в жизни не был на балете. Произошла такая забавная история. Я позвала его на репетицию, а это, как ты понимаешь, святая святых. Вдруг кто-то ему позвонил. Он отошел в сторонку и начал говорить по телефону. А такое во время репетиции просто невозможно. И меня это до такой степени возмутило! Он, конечно, сам был в шоке. Это стало для него уроком на всю жизнь. И теперь Костя очень трепетно относится к репетициям и, если я кого-то приглашаю, предварительно проводит тщательный инструктаж. (Улыбается.)

– Сколько лет вы женаты?

– Четыре года, до этого нам просто некогда было расписаться.

– Я слышал, свадьбу на Гавайях устроили.

– Да. Моя сестра с мужем живут в Австралии, поэтому мы решили делать свадьбу к ним поближе. Было очень красиво, а самое главное, почти все мои друзья из США, Европы и России смогли приехать. Конечно, когда твои близкие и родные собираются в одном месте – это большое счастье, пускай и редкое.

– Сестра тоже личность творческая?

– Она делает невероятно красивые женские шляпки, со сложными конструкциями, на очень профессиональном уровне. Она абсолютный гуманитарий, в отличие от меня. Я все-таки изначально была больше в сторону науки, математики. Хотя сейчас я не сложу никакую дробь. И вообще я считаю, что в искусстве дважды два не четыре, а как минимум пять, здесь не может быть схемы.

– Золотые слова, Дианочка! Я тоже так считаю. Ты же постоянно в разъездах, для тебя существует понятие дома?

– Дом там, где мои родители, – в Петербурге. Я живу на Васильевском острове. Но я почти не бываю дома: если попадаю в Питер, тут же сажусь в машину и еду в театр, из театра – обратно домой поздно вечером, и всё. А вообще я уже везде как гость. Мне нравится перемещаться из одной страны в другую, я нигде подолгу не задерживаюсь, и всё это дает новую энергию. Хотя у меня есть мечта: хочется уже пожить за городом, отключиться, отдыхать.

– Судя по твоей занятости, это еще не скоро может произойти… Артисты твоего уровня, как правило, зациклены на себе, а ты много сил и времени уделяешь подвижнической деятельности. Я про фестиваль Context прежде всего.

– У меня эгоизм проявляется, только когда я готовлю роль. А в жизни… нет этого. Наоборот, есть огромное желание делиться и что-то передавать. Знаешь, Вадим, как появилась идея этого фестиваля? Однажды я поехала в Вупперталь на фестиваль Пины Бауш (выдающаяся балерина и хореограф. – Прим.), это было за несколько месяцев до ее внезапной смерти. Я была еще совсем молодая. Я захотела тогда, чтобы и у нас люди так же собирались вместе, обсуждали и создавали в свободном полете что-то новое и интересное и чтобы с утра до ночи была танцевальная движуха. Мы открываем еще балетную студию Context Pro на острове Новая Голландия в Санкт-Петербурге. Это студия и для детей, и для взрослых, для любителей и для профессионалов, то есть для тех, кто хочет изучить и понять свое тело. Занятия гимнастикой, йога, а также всевозможные воркшопы… Я поняла, что хореографам нужно место, где они могут постоянно творить, приходить и показывать свои новые работы.

– То есть это продолжение фестиваля.

– Фестиваль Context стал авторитетнейшим балетным смотром. Мы заняли свою нишу. С трех дней фестиваля мы выросли до недели, с небольших площадок, таких как Гоголь-центр, театр Моссовета, мы переехали в Москве в Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, а также на историческую сцену Мариинского театра в Петербурге. Фестиваль растет с каждым годом. Сейчас про нас уже очень многие знают, приезжают критики из разных стран, уже много знаковых вещей произошло. Например, лауреатом первого фестиваля стал Володя Варнава…

– …хореограф, который поставил успешные спектакли и в Мариинском театре, и в Балете Монте-Карло. А ты его фактически открыла.

– Я его, конечно, не открыла, но дала ему возможность обрести что-то новое, познакомила с интересными людьми, дала возможность пройти стажировку. И он по-прежнему в моем поле зрения.

– Это огромное счастье, когда жизнь наполнена такими сочными красками и нет остановок, нет пауз.

– В этом есть и минусы. Ты себе уже не принадлежишь. Я превратилась в какую-то…

– …машину?

– Не знаю, как правильно это выразить. Понимаешь, мое имя уже существует отдельно от меня самой. Я чувствую эту ответственность, но порой то, что ожидают от меня, идет вразрез с моим внутренним миром и тем, как я меняюсь. Это дает определенную несвободу или же постоянное ощущение: «я должна». Хотя для меня самой важнее другое – мое собственное развитие и движение.

– Света, поздравляю с триумфальным успехом «Анны Карениной»! Отличный у вас тандем с хореографом Джоном Ноймайером.

– Спасибо, Вадим.

– В партии Анны ты так многогранна! Так тонко передаешь в танце влюбленность, которая может разрушить любые границы, и одновременно боль, трагизм своей героини.

– Я не встречала ни в одном балетном спектакле столько перемен настроения и таких сильных чувств, которые переживает Анна. Сейчас я уже готова сыграть и станцевать эту очень сложную роль, не только физически сложную, но прежде всего эмоционально. Наверное, всему свое время. И мне было приятно услышать от Джона Ноймайера, что я станцевала Анну именно так, как он ее себе представлял.

– А я был счастлив, когда на премьере другого громкого балета – «Нуреев» – рядом с тобой на сцене выступал мой брат. Ты танцевала, и в этот момент Игорь читал письмо балерины Натальи Макаровой, мысленно обращенное к Нурееву. Удивительное сочетание хореографии и драматического театра придумал Кирилл Серебренников.

– Да, это очень здорово.

– А не смущало, что у тебя в этом балете партия всего на несколько минут? Это так необычно и непривычно для примы.

– Ой, об этом я вообще не думала. Балет же называется «Нуреев», и я сразу была настроена на то, что в этом спектакле у меня не главная роль. Мне было важно снова поработать с потрясающим трио – хореографом Посоховым, композитором Демуцким и режиссером Серебренниковым. Да и роль мне досталась знаковая: Наталья Макарова, великая балерина, – это было интересно. Знаешь, станцевать семиминутный монолог оказалось нелегко: нужна особая концентрация. Я люблю большие спектакли, а здесь не успела опомниться – и уже всё для меня закончилось. Но, с другой стороны, было легче, так как основная ответственность легла на плечи артиста, исполнявшего партию Нуреева.

– Вот насчет ответственности. Ты многого достигла за эти годы. Балерина номер один в Большом театре, мировая звезда, множество премий, наград…

– Да, это приятно и почетно. Но я никогда не думаю об этом, когда выхожу на сцену. И находясь в репетиционном зале, я должна доводить свою технику до совершенства, чтобы зрителям было каждый раз интересно и чтобы ни у кого не возникало…

– Сомнений?

– Сомнений, да. Это помогает мне развиваться. Искать новые формы, эмоции, каждый раз быть другой. Держать себя в форме не так просто, как кажется со стороны. Ведь после спектакля хочется отдохнуть, пропустить утренний класс, репетиции, потому что всё болит, усталость невероятная, но всё равно надо идти работать. По-другому нельзя. Хотя о себе надо заботиться, массаж – это тоже часть профессии.

– Себя надо любить, это точно. А когда ты почувствовала, что в балете можешь достичь больше, чем другие?

– Ну, иногда мне кажется, что я до сих пор пытаюсь в этом разобраться. Но нет, я, конечно, лукавлю. Я это поняла, наверное, когда были первые выступления, еще в школе.

– Это в Киеве?

– Да. Допустим, идут занятия, репетиции, педагог на тебя кричит: «Ты такая-сякая, всё делаешь неправильно». И вот наступает экзамен. И вдруг у тебя пятерка, а у остальных таких оценок нет. Ты думаешь: как же так? Только что педагог тебя просто изничтожал и тебе казалось, что ты самая ужасная, самая бездарная. А комиссия тебе ставит пятерку, и ты потом не знаешь, как смотреть в глаза своим одноклассникам.

– Ты выросла в маленьком городке Луцке. Мама была педагогом по танцам. А могло случиться, что ты так и осталась бы жить в Луцке?

– Конечно. Это мечта мамы, чтобы я танцевала. И в Киев решила меня отвезти мама. В хореографическом училище был огромный конкурс, 20 человек на место, а брали всего 30 детей. Я поступила сама, без всякого блата, без поддержки. У меня не было родственников в Киеве. Никого.

– Мама переехала в Киев с тобой?

– Нет, такой возможности не было, я жила в интернате. Мне было десять лет, и пришлось быстро становиться самостоятельной. Поначалу было очень много проблем. Поэтому учиться я не хотела, меня даже забирали из училища.

– Вот как?!

– Папа – военный, и наша семья уехала жить в Германию. А потом начался вывод советских войск. Папу перевели служить во Владикавказ, а мы с мамой вернулись домой, в Луцк. И этих шести месяцев, что я прожила в Германии и училась в обычной общеобразовательной школе, для моего детского сознания хватило, чтобы понять: в ту прежнюю жизнь я возвращаться не хочу. Хочу быть в искусстве, хочу опять в хореографическое училище. И мама скорее-скорее повезла меня обратно в Киев. (Улыбается.) К счастью, меня приняли, причем, в мой прежний класс.

– Действительно, большое видится на расстоянии.

– Да-да. Сначала я была счастлива, что меня забрали из хореографического училища. А в Германии в обычной школе заскучала. Я почувствовала разницу… В училище берут только детей талантливых, одаренных, но потом очень многое решает стечение обстоятельств. Если брать мою жизнь, мою судьбу, то могу сказать, что мне всегда везло с педагогами.

– Ты наверняка идеальный материал для педагога.

– Возможно. Но с уверенностью могу сказать, что без мозгов в моей профессии делать нечего. Знаешь, сколько способных девочек и мальчиков растворилось в мире! Где они, эти талантливые? Никто не знает.

– А это уже судьба… Ты ведь заканчивала обучение в Питере. Как это случилось?

– Меня пригласили учиться в Вагановской академии после конкурса имени Вагановой, где я стала лауреатом. Я представляла киевскую школу – конкурс проходил в Петербурге. Отказаться от приглашения самой знаменитой школы в мире я, конечно же, не могла. Меня взяли сразу в выпускной класс, хотя я должна была учиться еще не один год, а два.

– Со сверстниками сразу нашла общий язык?

– Как сказать?.. Я так была воспитана, что Мариинский театр – это лучший театр, а вагановская школа – лучшая школа. Но когда попала сюда, то не могла поверить, что многим детям было абсолютно всё равно, где они учатся. А я ходила по академии и трогала эти старинные стены. Не могла поверить, что я здесь, – не могла надышаться этим запахом и с волнением слушала треск паркета. Вскоре я поняла, что каждый сам выстраивает свой путь, перестала обращать внимание на других ребят и просто училась. Год пролетел очень быстро, и я оказалась в труппе Мариинского театра.

– В 17 лет ты уже станцевала Жизель, труднейшую физически и эмоционально роль, и это беспрецедентный случай.

– Да, Жизель я станцевала в свой первый сезон в Мариинке. До меня такого не было.

– Вскоре, во время гастролей Мариинки в Париже, тебя заметил Михаил Барышников и даже посоветовал обратить на тебя внимание руководству Гранд-опера. Так, по сути, началась твоя мировая карьера.

– Это, конечно, удивительный поворот. До этого случая десять лет ни один русский артист не выступал в Гранд-опера. Мне предложили станцевать «Баядерку», а в дальнейшем – весь классический репертуар… Знаешь, когда меня спрашивают, кто моя любимая балерина, я не могу назвать. А вот если спросят, кто моя любимая балетная звезда, сразу скажу: Барышников. Я влюбилась в него, еще будучи ученицей. Мы приходили в видеозал и смотрели записи выступлений разных исполнителей. Но когда я впервые увидела Барышникова… Там было всё: харизма, артистизм, техника! Он, конечно, гений. Кстати, только спустя годы я узнала, что попала в Гранд-опера благодаря протекции Барышникова. Мы с ним познакомились, когда я уже работала в Большом театре. Каждый раз у меня наступает детское оцепенение перед этим величайшим человеком. Я пытаюсь вести с ним диалог, но получается с трудом. (Улыбается.)

– Отлично понимаю тебя. Я общался с Барышниковым всего один раз, в Риге, и испытывал подобные чувства… Вот ты сказала о Большом театре. Тебя трижды приглашали в Большой, а ты отказывалась. Почему?

– Есть такая мистическая цифра – семь лет. Вот и мне через семь лет работы в Мариинке захотелось перемен – жизненных и творческих. У меня тогда был период бесконечных гастролей: Мариинка очень много гастролировала. Помню, просыпалась и не понимала, в каком я городе, есть ли у меня сегодня спектакль, а если есть, то какой. Нет, сегодня только репетиция – спектакль был вчера… Работы было много, но я начала понимать, что мне здесь тесно, не хватает воздуха, что ничего нового не происходит, и я решила: пора уходить. Ни секунды не жалею, что сделала такой выбор. Мне кажется, что Большой театр дал мне гораздо больше, чем я даже могла себе представить.

– Кстати, насчет перемен. Лет десять назад ты мне говорила в передаче «Кто там…» о том, как мечтаешь о счастливой личной жизни и о ребенке…

– …Видишь, всё так и случилось.

– Недавно я наблюдал, как твоя дочка Анечка выступала на фестивале детского танца «Светлана», организованном тобой. Она красиво пела, и в ней столько обаяния! А с мужем, знаменитым скрипачом Вадимом Репиным, у вас еще и творческий союз. Вы ведь познакомились с Вадимом после его концерта, так?

– Да. Я слушала, как он гениально играет, и пришла к нему за кулисы после концерта. Поздравила и попросила расписаться на память в программке – впервые в жизни брала у кого-то автограф! (Улыбается.) Вадик играл тогда «Кармен» Франца Ваксмана. Я была в полном восторге еще и потому, что только-только станцевала «Кармен-сюиту» в Большом.

– Видишь, Кармен во всем «виновата».

– (Улыбается.) Вадим был на сцене такой одухотворенный, эмоциональный, и его скрипка Страдивари так пронзительно пела и блестела… Я взяла автограф, поздравила и ушла.

– А дальше…

– …мы встретились вновь в Москве через год. Я опять была на его концерте. Меня пригласил пианист Николай Луганский, с которым мы дружны. «Я играю с Вадиком», – подчеркнул Коля. «С Вадиком? Приду», – ответила я. (Улыбается.) После концерта опять зашла поздравить. А еще где-то через полгода я была на гастролях в Японии. У меня оказался свободный день, и я вновь попала на концерт Репина, он тоже тогда гастролировал в Токио. В общем, доходилась. (Смеется.) Видимо, так Богу угодно, чтобы мы были вместе.

– Балет, балет и вдруг «шторки» приоткрылись.

– Особенно когда у нас родилась Анечка. Вот здесь уже всё изменилось. Жизнь стала еще насыщеннее.

– Света, а почему тебя нет в соцсетях?

– По разным причинам. Я считаю, что постоянно говорить о себе неприлично. Ну и читать о себе порой негативные отзывы неприятно.

– А мне кажется, о тебе говорят только в восторженных тонах.

– Да сколько людей, столько и мнений. Как только появились соцсети, это было любопытно. Со всеми общаешься, все могут знать, где ты и что с тобой происходит. Бесплатная реклама своего рода. Но в какой-то момент я поняла, что не хочу на всё это тратить свое драгоценное время. Просто отсекла соцсети из своей жизни, и всё.

– Знаю, что у тебя много планов, новых идей. И благотворительный фестиваль детского танца «Светлана» стал традицией.

– Фестиваль мы провели четвертый раз. Трансляцию показали на канале «Культура», и это тоже уже традиция. Наш фестиваль – уникальное событие, ведь там принимают участие 600 детей из разных городов России. И ты даже не представляешь, Вадим, какое количество талантливых детей и потрясающих танцевальных коллективов в нашей стране! Отбор участников происходит в течение всего года. Для торжественного концерта мы строим специальную сцену, используем огромное количество технического и светового оборудования, к каждому номеру рисуется своя графика.

– Ты вообще любишь создавать традиции. Вот и твой сольный проект Amore пользуется огромной популярностью.

– Да, с проектом Amore мы выступаем по всему миру. Это три одноактных балета в разных стилях, поставленные для меня разными хореографами. А сейчас я думаю о новом проекте, который смогу показать, скорее всего, через год. И, конечно, для меня было абсолютной неожиданностью приглашение в проект «Большой балет». Я благодарна руководителю телеканала «Культура» Сергею Леонидовичу Шумакову за то, что он выбрал меня на роль ведущей и не побоялся рискнуть, ведь это мой первый такой опыт. У меня была совсем другая задача, чем у членов жюри: я должна была не критиковать, а защищать артистов, поддерживать их в сложных ситуациях. На съемках чувствовала себя как в театре: каждый раз новый образ, новая прическа, новый грим, новое платье… Да и атмосфера была потрясающая!

– Видишь, теперь мы с тобой еще и коллеги на «Культуре».

– Да. (Улыбается.) Работы у меня по-прежнему много. Но я не жалуюсь, а, наоборот, радуюсь. По жизни меня ведут высшие силы – на их благосклонность я надеюсь и дальше.

– Аня, у меня стойкая ассоциация: там, где Меликян, обязательно «пять пудов любви» – как у Чехова.

– Прекрасно, мне это нравится. В связи с этой ассоциацией я бы очень хотела продолжать делать фильмы про любовь: «Про любовь 3», «Про любовь 4»… Потому что в какой-то момент я вдруг представила, что слово «любовь» уйдет из моей жизни. Ну как это так? Само это слово абсолютно магическое, у него эффект магический. У меня ощущение, что сейчас я под этим словом как под шапкой сижу, и действительно, как что-то связано с любовью – так сразу вспоминают Меликян. Отлично!

– Отлично. А когда ты почувствовала, что это твой конек? Когда снимала нашумевшую «Русалку» или не менее громкую «Звезду»? Или уже на съемках «Про любовь»?

– Наверное, это больше связано с коротким метром. Мой первый короткометражный фильм тоже назывался «Про любовь», сняла я его совершенно неожиданно. Для благотворительного вечера «Action!» мне просто предложили что-то сделать, а я к этому моменту не снимала фильмы лет семь: после «Русалки» у меня была такая временная дыра. И вот когда организаторы «Action!» Света Бондарчук и Женя Попова мне предложили поучаствовать, ты не представляешь, Вадим, у меня возник такой страх, – мне показалось, что я уже, наверное, и снимать-то не умею. Так что эта короткометражка меня на самом деле…

– …реанимировала?

– Да, вернула к жизни. Я вышла тогда на площадку с корыстной целью: я хотела проверить, могу ли я еще снимать кино. Я вышла всего на два съемочных дня и назвала эту историю «Про любовь». Кто бы знал, во что в итоге это выльется! (Улыбается.) Во-первых, я поняла, как бы нескромно это ни звучало, что я еще могу снимать, и я почувствовала себя абсолютно счастливой. Причем съемки у нас были чудовищные: не было денег, на улице холод. Я стояла в грязи, голодная, холодная, но понимала, что я абсолютно счастлива находиться здесь, и какая же я была идиотка, что столько времени лишала себя этого удовольствия! В общем, эта история сдвинула меня с мертвой точки. Потом был еще один короткий метр, и вдруг оказалось, что мне это легко дается. Просто рассказ о мужчине и женщине, ничего сложного: вышли, поговорили о любви, ничего особенного не показали, а потом вдруг все стали говорить: «Как вы классно и откровенно показываете сексуальные сцены!» А я никогда об этом даже не задумывалась, – я ничего специально не делаю, просто как-то всё получается легко, свободно. И я подумала, что, может быть, это действительно моя тема – говорить про любовь.

– А самой приходилось влюбляться вот так, «через разговоры»?

– У меня иначе и не бывает. Мне подруга рассказывает, что, мол, пошла в баню, увидела мужчину – и всё, влюбилась. Я спрашиваю: «А как ты влюбилась?» Она отвечает: «Я увидела его ягодицы!» Для меня это загадка, я не понимаю, как можно увидеть ягодицы и влюбиться. Я могу влюбиться, только начав общаться. То, как мужчина выглядит, для меня на втором, на третьем месте. Срабатывают какие-то внутренние инстинкты: я реагирую на ум, на чувство юмора, на поступки. Для меня мужчина – это прежде всего поступок.

– Послушай, а как же так получилось, что после феноменального успеха «Русалки» у тебя возникла семилетняя пауза?

– У меня самой были разные версии случившегося. Сначала я думала, что не снимаю, потому что родила ребенка, и, действительно, я совершенно фанатичная мать, особенно была такой сразу после родов. Но сейчас я все-таки думаю, что это никак не связано с ребенком. Не я первая, не я последняя родила. Это, видимо, был какой-то такой этап в жизни. Ты живешь с человеком, у вас происходит какой-то энергетический обмен. Вот в тот период у меня был такого рода обмен, когда я всё отдавала, и для меня самой энергетически ничего не оставалось, и творчество во мне не рождалось. Вообще непростой у меня был период, хотя я тогда организовала свою компанию «Магнум» и что-то делала как продюсер.

– Первый твой муж кинопродюсер. Вроде бы должно быть родство душ.

– Да, муж у меня был кинопродюсером, который всё время говорил мне: пожалуйста, иди снимай любой фильм, на любую тему, – что ты сидишь! Но не рождалось кино внутри, потому что творчество должно в тебе как цветок прорасти. Видимо, мне на моем пути была необходима эта пауза, чтобы, выйдя на площадку фильма «Про любовь», я почувствовала то, что почувствовала.

– На самом деле для меня такие твои откровения парадоксальны. Мне всегда казалось, что ты из породы пробивных людей и что после успеха «Русалка» должна была, не знаю, землю рыть, но снимать, снимать и снимать. А у тебя произошло ровным счетом наоборот.

– Да, потому что все свои истории я пишу сама. А если бы это было просто ремесло, – мне дали сценарий, я прочитала, вышла на площадку, я же профессиональный дипломированный режиссер… Я, конечно, могу выйти и снять. И мне присылали очень много сценариев, из Голливуда в том числе, – после «Русалки» у меня был контракт с голливудской компанией. Но эти сценарии были ужасного качества. Да и в Москве, конечно, я получала много сценариев, но они мне просто не нравились. Я не понимала, зачем мне выходить на площадку. При этом у меня была полноценная жизнь: я ходила на работу на «Мосфильм», у меня там был офис, я продюсировала разные фильмы. Я не сидела без дела. Родив ребенка, я через неделю уже была на работе. Но не снимала. Раз не получается, думала я, то буду продюсировать, у меня была своя компания, сотрудники свои. Собственно, у меня и сейчас есть эта компания, но теперь совершенно по-другому расставлены приоритеты: для меня на первом месте режиссура.

– Аня, насколько я знаю, ты с самого детства сочиняла истории, режиссировала пространство вокруг себя.

– Это абсолютно бессознательно происходило, потому что в семье у меня никто не имел отношения к творчеству, к искусству. Откуда-то в детстве у меня возникла эта потребность – рассказывать истории, – она появилась еще в детском саду. Сейчас, когда я вспоминаю, мне кажется, что это невероятно. Представляешь, ребенок пяти лет, его сажают в центре огромного зала, вокруг человек пятьдесят – разные группы детского сада!

– Это ж какая сила притяжения была у совсем маленький девочки, чтобы заставить других сидеть и слушать!

– Что я могла такого рассказывать в пять лет? Не знаю. Потом, когда я стала учиться в школе, каким-то образом выяснили, что есть девочка, которая талантливо рассказывает сказки. И вот я сижу на уроке, к нам приходит учительница и говорит, что у 5-го класса заболел учитель, а я сама третьеклассница. И меня вытаскивают из класса, приводят в чужой класс к взрослым ребятам, ставят у доски.

– Скажи, в мире собственных фантазий ты как-то отгораживалась от мира, от сверстников?

– С одной стороны, я была коммуникабельной. С другой – я была предоставлена самой себе, часто оставалась дома одна. Я жила в таком фантазийном мире, на игрушки особо денег не было, и я из бумаги вырезала массу персонажей, у меня были прямо семейства разные, и я играла, создавала свои спектакли. Могла часами играть с этими бумажными персонажами, существовать в выдуманном мире, мне там всегда было хорошо. Все вообще забывали, что я сижу дома.

– Какой беспроблемный ребенок.

– Совершенно. Конечно, параллельно у меня были подруги, я ходила во двор, то есть с этим сложностей не было.

– Ты же в Ереване росла?

– Да. Я росла в очень тяжелое время – конец 80-х, трагедия за трагедией. Сначала жуткое землетрясение просто выбило почву у всех. Закрывались предприятия, школы превращались в госпитали… Потом начались конфликты армяно-азербайджанские. А я, к ужасу своему, родилась в Баку, то есть я враг народа со всех сторон получалась. Потом началась совершенно жуткая блокада. В последние годы перед отъездом в Москву было очень трудно. Правда, у меня было ощущение, что жизнь, может, и несправедлива, но это моя жизнь. А параллельно я думала о том, что где-то существует другая, прекрасная жизнь, где меня никогда не будет.

– Почему так пессимистично?

– У нас не было возможности куда-то переехать, переезд позже уже чудом случился. Так вот, мне казалось, что всё это жестокая несправедливость по отношению ко мне. Было очень холодно в квартире, была минусовая температура, и мы спали в пальто, в шапках. У меня распухла левая рука, правой я еще что-то писала, уроки делала, кровообращение было в правой, а в левой – ничего, она распухла, и это было ужасно. Однажды произошла жуткая история. Мы с мамой очень замерзли. А мама у меня физик, умный человек, всё понимает. И вот мы поставили у себя в квартире тазик, накидали туда бумаги, каких-то деревяшек и разожгли огонь, чтобы согреться. Естественно, не подумав о том, что может быть дым.

– Не только дым, но и пожар.

– До пожара дело не дошло. Мы стали задыхаться в дыму, потом открыли окно и нам стало еще холоднее. В этот момент я поняла, что самое страшное не голод. Голод – это ужасно, но его можно обмануть: можно выпить воды, еще что-то. А холод обмануть невозможно.

– Да уж, какие тут вариации на тему любви, с которых мы начали разговор!

– Нет, ну любови, конечно, были, но в тот период всё отошло на второй план. Мы никуда не ходили. Армяне же очень гостеприимные, но в гости перестали ходить, потому что людям нечего было поставить на стол. А для армянина это невозможно: как это – поляну не накрыть?! Понимая это, люди перестали ходить друг к другу в гости, чтобы не ставить человека в неловкое положение. Пойти в школу, увидеть сверстников – это был праздник. А вообще чаще дома сидели.

– Как все-таки семья оказалась в Москве?

– Переезд произошел достаточно резко, мы его не планировали. В семнадцать лет я оказалась в Москве. Когда я вошла в нашу съемную квартиру, первое, что сделала, – включила душ, который не видела много лет. И когда полилась горячая вода, я закрылась в ванной и просто плакала. Я смотрела на горячую воду и плакала, это была какая-то невозможная радость для меня. Понимаешь, когда у человека всё отбирают, ему потом так мало надо! Хотя, конечно, быстро ко всему привыкаешь. Но с другой стороны, я верю в то, что человек – это все-таки детство. Детство такой сильный отпечаток накладывает на всю жизнь.

– Это верно… Когда ты поступила во ВГИК, на режиссуру, жизнь сразу обрела правильную форму?

– Сомнения случились раньше, когда я училась в инязе. А во ВГИКе, мне было очень легко, никаких больше сомнений. Всё было правильно.

– Аня, ты такая хрупкая, миниатюрная. Окружающие никогда не говорили «ну какой она режиссер, какой руководитель процесса»?

– Помню, как я во ВГИКе пыталась рекламу снимать, ходила к заказчикам. И вот приходит такая девочка с двумя косичками к банкиру, а в его представлении режиссер – это Михалков, Рязанов. Конечно, заказов рекламных мне не удалось получить. Потом всё изменилось, потому что когда ты доходишь до площадки…

– …уже не важно, какого ты роста и какие у тебя косички.

– Конечно. Это та профессия, где ты не можешь спрятаться. Невозможно за кого-то заплатить, чтобы он стал режиссером. Можно заплатить, чтобы, грубо говоря, девушку твою сняли в кино. Но невозможно заплатить и сказать «пусть моя девушка снимет кино». Хотя нет, такое тоже сейчас случается. Но что она потом будет делать, эта девушка?

– А как насчет характера? Профессия больше брутальная.

– У меня есть какие-то внутренние качества, которые были еще с детства, – дисциплина, организация. Это тоже очень важно, потому что ты не просто художник, который стоит один у мольберта: захотел – нарисовал, захотел – не нарисовал.

– Ты умеешь по-новому раскрывать актеров. Так случилось с Машей Шалаевой в «Русалке», потом с Северией Янушаускайте в «Звезде»…

– Я ужасно рада за Северию. Потому что она сидела у себя в Вильнюсе, в жуткой депрессии: ушла из театра, ролей нет, у нее было очень тяжелое состояние, она буквально была готова уходить из профессии. И вот эта «Звезда» стала для нее счастливым билетом.

– А я рад, что у тебя самой открылось второе дыхание – не только в творчестве, но и в личной жизни.

– Да, у меня всё хорошо.

– Любовь рождает вдохновение и на съемочной площадке, верно?

– Вот была дыра в семь лет, видишь! Мне раньше говорили, что невозможно совмещать творчество и семейную жизнь, потому что человек должен быть удачлив либо в одном, либо в другом. Я в это не верю, поскольку отношения мужчины и женщины – это всегда энергообмен, и если люди друг друга находят, то они друг друга подпитывают, помогают друг другу. Это только так и работает.

– На этой оптимистичной ноте давай закончим. Можно даже поставить не точку, а восклицательный знак. Да здравствует любовь!

– Да здравствует любовь! Конечно.

– Скажи, у тебя полностью отсутствует порог страха?

– Ну, во-первых, у меня прекрасная координация. А если говорить о пороге страха, то еще в детстве я была абсолютным сорванцом, росла бесстрашной, ничего не боялась. Если прыгнуть с трехэтажного здания в сугроб, то я первая в классе, если с «десятиметровки» в воду – прыгала практически не задумываясь. Все деревья, заборы были мои. В общем, я была за любой кипеж. (Улыбается.)

– Бедные родители!

– Да уж. Помню, мы как-то поехали на свадьбу к родственникам. Никто и глазом не успел моргнуть, как я оказалась на высочайшем дереве. Прибежали все тети, дяди, братья, сестры… Мама кричит: «Доченька, я тебя умоляю, подожди. Сейчас к тебе папа залезет и спустит тебя вниз». А я сверху командирским тоном: «Отойдите, не мешайте, я сама буду прыгать!»

– Люди приехали на свадьбу, а героиней становится маленькая Таня. Что ж вполне логично для тебя.

– Ты знаешь, никогда не было задачи оказаться в центре внимания, но то, что я всегда и во всем старалась быть первой, это точно. Если в садике ставили спектакль, то главную роль – Репки – играла я. (Улыбается.) Ну и так далее. Я стремилась быть первой, если мне этого хотелось, если это было моей какой-то целью. А вот, например, в детстве на занятия по фигурному катанию, куда опаздывать в принципе было нельзя, я умудрялась приходить последней. Я жила очень далеко от катка, просыпалась в пять тридцать утра и ехала на тренировку через весь город. Ровно в семь уже надо было стоять на льду. И так важно было прийти первой, чтобы занять самое лучшее, гладкое, чистое место на льду, где мы «рисовали» фигуры. Каждому на занятиях доставался свой кусочек льда. А чем дальше к краю, тем лед был более неровный и бугристый. И так получалось, что я всегда стояла под бортиком. Но я знала, что это не главное и что это не помешает мне стать лучшей.

– Ты приехала на нашу встречу с младшей дочерью, которой по-взрослому объяснила, что сейчас будешь занята. Она молча кивнула и пошла с няней к морю. У твоих дочерей какая разница в возрасте?

– Четырнадцать лет. Ну ты знаешь, я прямо наслаждаюсь сейчас, потому что это совершенно иное ощущение – вновь стать мамой через столько лет. Я уже много чего понимаю про воспитание. Жалею, что со старшей дочерью упустила какие-то важные моменты, когда она только-только начинала познавать мир. Я же тогда шла к олимпийским медалям: родила – и вперед. В общем-то, планировала, что ребенком займусь, когда ей исполнится пять лет, – как раз тогда я Олимпиаду выиграю.

– Постой, ты была так уверена в победе?

– Да.

– И никаких сомнений?

– Я как-то всё математически просчитала и понимала, что у нас с Романом Костомаровым нет соперников.

– Роман тоже был в этом уверен?

– Мне кажется, тоже.

– Получается, олимпийская победа не стала для вас каким-то высшим счастьем?

– Да ладно, «не стала»! У нас ведь очень субъективный вид спорта. Это же не то что ты пробежал быстрее всех, прыгнул выше всех и уже не придраться. Есть много подводных камней. Честно скажу тебе, на чемпионате Европы, за месяц до Олимпиады в Турине, Федерация фигурного катания предлагала нам с Романом вообще сняться с соревнований.

– С Олимпийских игр?

– Нет, с чемпионата Европы. Так получилось, что в начале соревнований, в обязательных танцах, мы оказались третьими. Хотя это чистая случайность, мы никогда не проигрывали в этом виде. Тогда наша Федерация устроила большое собрание, и нам посоветовали досрочно покинуть соревнования. Тогда мы с Романом и тренером Александром Жулиным, взявшись за руки, приняли решение идти до конца. Мы вышли на следующий день на лед и стали первыми. И тут, представляешь, нам – довольным, счастливым, непобедимым – говорят: «Вы, ребята, конечно, молодцы, а вот теперь вам точно лучше сняться. Это просто чудо, что вы выиграли сегодня, но дважды чуда не бывает. Очень сильное противостояние». Но мы всё равно вышли на лед. Это был как раз тот знаменитый прокат, когда на последней поддержке я сильно порезала руку. Видишь, у меня до сих пор большой шрам на руке. Мы танцевали из последних сил, по всему льду текла кровь. И несмотря ни на что, мы победили! После выступления меня сразу отвели в медпункт, потому что нужно было кровь остановить. Еще приставили специального «допингового человека», который следил за мной: те, кто получают призовые места, обязательно проходят дополнительный допинг-контроль. Обычно это делается в течение десяти минут после выступления, но мне не могли остановить кровь минут двадцать…

– …Что только подливало масла в огонь.

– Естественно. Тогда многие говорили, что я специально порезала руку, чтобы не попасть на допинг-контроль. С Олимпиадой тоже всё было непросто. К тому моменту, когда мы должны были вступить в соревнования, в фигурном катании уже были две золотые медали: у Тотьмяниной с Марининым и у Плющенко. Еще была Ира Слуцкая, которая весь сезон лидировала и на тренировках к Олимпиаде выглядела шикарно, что давало ей очень хорошие шансы на победу. Единственной зацепкой для недоброжелателей стали спортивные танцы, где нет прыжков и можно снизить балл за какие-то незначительные просчеты, – например, вращение не очень эстетично, нога поднимается не на девяносто градусов, а на восемьдесят девять, или поддержка по продолжительности не шесть секунд, а пять целых пятьдесят девять сотых. К моей маме подходили разные люди и говорили: «Пожалуйста, не переживайте, если ваша дочь не станет олимпийской чемпионкой. Ведь невозможно, чтобы все четыре золотые медали отдали России». На что моя мама отвечала: «Вы не понимаете. Либо она умрет здесь прямо на льду, либо как-то по-другому, но она будет олимпийской чемпионкой».

– Молодец, мама!

– Мне бог дал пластичность, эластичность, я с детства безумно растянутая, гибкая. Любые мостики делала, меня легко «складывали в книжку», шпагаты могла делать во все стороны, но что касалось шустрости… Мне всегда говорили: «Соберись. Что ты такая вялая, размазня?» Ты не представляешь, Вадим, сколько времени я тратила в зале, занимаясь со всевозможными резинками, гирями, чтобы добиться ускорения, ускорения, ускорения. Я всё это просто ненавидела! Когда я стояла на пьедестале на Олимпийских играх, то плакала от счастья еще и потому, что больше никогда в жизни не зайду в спортзал и не буду бегать сумасшедшие кроссы. Потому что я ненавидела все эти резинки, гири и кроссы всем своим нутром. И после Олимпиады я лет шесть, наверное, в спортзал вообще не заходила.

– Но от себя-то не убежишь!

– Не убежишь. Знаешь, Вадим, недавно одна моя подруга предложила открыть вместе с ней школу талантов под названием «Я». Эта тема меня саму волнует. Я прочитала автобиографическую книгу Ричарда Брэнсона, британского предпринимателя. Книга называется «К черту всё! Берись и делай!». Брэнсон потрясающий человек. Он всегда знал, чего хочет добиться. Даже бросил школу, потому что считал это лишней тратой времени. Начал вести свой бизнес и быстро достиг успеха. Но ведь пример Брэнсона не самый показательный. Вот ты когда выбрал профессию?

– Ну, я уже в пятом-шестом классе знал, в какую сторону буду двигаться. А у тебя самой это случилось намного раньше… Ты ведешь невероятно активную жизнь. Репетиции, выступления в разных городах… Твой муж Дмитрий с пониманием относится к этой ситуации?

– Он мною гордится, как и я им. Всем движет любовь, вот и весь секрет. А еще мне нравится знаменитая фраза Коко Шанель: «Нет женщин некрасивых. Есть женщины, которые не знают, что они красивы». Правда, теперь я говорю: «Нет женщин некрасивых, есть ленивые женщины». С возрастом ты внимательнее относишься к своему здоровью, потому что дают о себе знать травмы и ушибы, которые случались на протяжении спортивной карьеры. Почти всем нашим ребятам-фигуристам, с которыми мы выступаем в шоу, уже далеко за тридцать. Поверь мне, это очень тяжело, многие танцуют на уколах, практически у каждого есть свои проблемы. Я бы не хотела, чтоб наступил момент, когда я больше не смогу выступать на льду: не потому, что не хочу, а потому, что не смогу физически. Любимая работа – это тоже хороший стимул: ты себя держишь в прекрасной форме, самореализуешься, ездишь по всему миру.

– В общем, жизнь прекрасна!

– Жизнь прекрасна – это точно.

– Маленькое наблюдение. Мы встретились в десять ура. Сейчас пять часов вечера. За это время ты ничего не съела.

– Если нужно, я могу целый день оставаться без еды, мне главное на ночь хорошо поесть. (Улыбается.)

– Гениально! Ты прямо как мой брат. Игорь приходит после спектакля домой и готов проглотить весь холодильник.

– Ну вот видишь, кто хорошо работает, тот хорошо ест.

– На днях ты выложила в Instagram фотографию своего завтрака: кофе и сало.

– Да это была шутка, исключение из правил! Приехала моя подруга, и мы устроили себе праздник. Я, конечно же, придерживаюсь правильного питания.

– Есть на ночь – правильное питание? Это что-то новое.

– Каждый в жизни устанавливает себе правила и законы. А насчет питания, мое правило – не когда есть, а что есть и сколько.

– Тебя многие боготворят, но многие тебе и завидуют. Кого-то раздражает, что ты такая успешная, что удачно во второй раз вышла замуж… Впрочем, ты и сама всё это знаешь. Такое знание выбивает из колеи?

– Я такой человек, что с детства не замечаю плохого, оно ко мне просто не липнет.

– Завидую.

– А я никому не завидую и всегда только порадуюсь за человека, если у него что-то получилось лучше, чем у меня, и возьму на заметку. Своих детей я учу, что надо делать добро, ничего не требуя взамен. Как это было в школе. Если мальчику в третьем классе ты подарила на 23-е Февраля расческу, это не означает, что он должен на 8-е Марта подарить тебе платочек.

– Неужели ты это поняла в десять лет?

– Нет. В третьем классе я гадала, что же этот мальчик подарит мне в ответ. (Смеется.) Конечно, есть люди, которые живут интригами и их задача – сделать другим больно. Я этих людей обхожу стороной, стараюсь не впускать в свою жизнь. Я наблюдаю, как жизнь сама всё расставляет по своим местам и как всё возвращается бумерангом. Если ты посылаешь добро, то к тебе возвращается добро и любовь – меня так воспитывали, и я так воспитываю своих детей. А многие воспитывают детей в негативе, в убеждении, что нет любви, верности, дружбы. Ну сам посуди, каким вырастет такой ребенок, какие ценности он будет нести?

– Как говорится, век учись. В семейной жизни какие-то открытия делаешь для себя?

– Открытия?.. Недавно я посмотрела по телевизору интервью со вдовой офтальмолога Святослава Федорова. Она говорила: «Иногда мы с мужем о чем-то спорили, выясняли, кто прав, кто виноват, и многое другое. А сейчас его уже нет, и я думаю, что пусть бы он пришел и сказал мне всё что угодно, а я взяла бы его за руку, посмотрела в глаза и всё ему простила». Главное, что в отношениях появляется с возрастом, – это умение прощать, понимать, слышать и еще уважать друг друга и дорожить всем этим. Всё остальное такие мелочи.

– Фильм режиссера Клима Шипенко «Салют-7» – про мужество, про героизм, – вполне твоя история.

– Ты знаешь, я про другое играл, не про мужество. Играл скорее про жизненную ситуацию, а не про героизм. Мне кажется, это история об одиночестве, об одиночестве человека, который совершает какие-то немыслимые вещи: летит в космос, каждую секунду рискует жизнью ради нескольких слов – «я тебя люблю».

– Но ведь у главного героя есть жена, ребенок, и он, как ты говоришь, рискует ради слов «я тебя люблю» – какое уж тут одиночество?

– Я придерживаюсь мысли о том, что человек рождается один, голым приходит на этот свет, с ним происходит какое-то количество событий, и он уходит один. И ничего с собой не может забрать, только пережитое. Мне кажется, у некоторых людей есть такая способность – останавливаться на какую-то долю секунды и каким-то образом пытаться ощутить себя в пространстве. И вот в этот момент человек понимает, что он не то что посторонний, а неважный, несущественный объект в большом, глобальном замысле.

– Неужели у тебя такая низкая самооценка?

– У меня, Вадим, с самооценкой всё в порядке, но я стараюсь иногда реально смотреть на вещи. И вот эти качели: с одной стороны, ты чувствуешь себя абсолютно одиноким человеком, который непонятно зачем родился и для чего умрет, и в то же время в тебе борется тот, кто получает удовольствие от жизни, от всего происходящего, от того, что жизнь продолжается, show must go on и всё остальное. И ты получаешь сопутствующие бонусы – работу, любовь, семью, детей. Это я не о себе, а о своем герое. Для него полет в космос – это как переход от реальной жизни к какой-то метафизике, что ли. Есть ты и есть огромная Вселенная.

– Ты о таких тонких вещах говоришь, и мне невольно хочется перекинуть мостик к твоей собственной жизни. Ты ведь уже в достаточно зрелом возрасте начал жизнь с чистого листа, всё изменил кардинально. Какую же силу воли надо для этого иметь! У тебя была проторенная дорога, которая по логике никак не должна была привести во ВГИК.

– Мне кажется, это просто цепь совпадений.

– Какие уж тут совпадения? Ты окончил мореходное училище, потом служил на флоте…

– Да.

– У тебя была какая-то цель?

– Не было никакой цели. Наверное, инфантильность помогла. Мне кажется, при всей моей внешней брутальности я был очень инфантильным. Существовал в комфортном режиме, и было сложно выбраться из зоны комфорта. В этом и заключается инфантильность человека: им самим можно манипулировать, и он будет всем потакать, лишь бы только ему было хорошо. Это про меня. Поступив в мореходку, находясь в открытом море, я не знал, чем буду заниматься дальше.

– Все шло по инерции.

– Абсолютно. Была некая проторенная дорожка: мой дядя заканчивал мореходку, хотя и не ту, в которой я учился, но подобную. Для меня это был путь наименьшего сопротивления. Плюс возможность получения всяких благ. Мне вообще всегда казалось, что человек рожден не для того, чтобы работать. Работа – это, к сожалению, наша обязанность, чтобы прокормиться.

– Хорошо, вот ты говоришь «получение всяких благ». Какие блага у тебя вырисовывались?

– Ну, ты не забывай, что это был Советский Союз. Советский Союз – это железная занавеска, невозможность даже сигарет приличных купить, а мореходка – это выход за границу. У меня много таких знакомых было, мы их называли «мореманы». «Мореманы» приезжали – у них джинсы, у них сигареты, они красиво одеты, красиво пострижены. Ну и все девчонки их, конечно же. (Улыбается.) При минимальных потерях ты мог быть кем-то, на кого обращали особое внимание.

– Всё так и было?

– Конечно. Я закончил мореходку в Кронштадте и перевелся в Мурманск. Там у меня уже была возможность общаться с иностранцами. Не то что были вояжи заграничные, это же была армия. Максимум наши суда попадали в Германию – ЗГВ, Западная группа войск. Но человек, попавший на этот корабль, дважды оказывался в мечте: он мог ходить за границу, служа в армии, и вывозить оттуда разный хлам, в том числе и какие-то подержанные иномарки, которые можно было продавать и зарабатывать кучу денег на этом, ничего не вкладывая. Правда, всеми этими благами я не успел воспользоваться в полной мере. Распался Советский Союз, 1991 год. Ну и глупо было оставаться в морском флоте, если теперь тебе открыт весь мир.

– Каковы дальнейшие действия?

– Не было никаких действий, я уволился и поехал домой, в Калининград. А там жизнь опять пошла по инерции.

– Ты, кажется, работал кочегаром, официантом.

– Официантом я работал уже в Москве. Тогда не было у меня никаких целей, у меня, повторяю, вообще никогда никаких целей не было. Но при этом я почему-то всегда знал, как всё будет, знал, как всё получится и как нужно поступить.

– Так сильно развита у тебя интуиция?

– Может быть, это и интуиция.

– Ты работал кочегаром и тебя всё устраивало…

– …конечно, меня ничего не устраивало, хотя были какие-то якоря. У каждого человека в жизни есть свои сдерживающие факторы: семья, мама. Но можно пропустить жизнь, она пройдет мимо тебя, и ты так и не поймешь, в чем смысл этой «железной дороги», по которой ты едешь к счастью.

– «По дороге к счастью»… Ты с кем-то советовался, когда решил поступать во ВГИК?

– Нет, не советовался. Мама узнала о том, что я поступил во ВГИК, только когда я уже отучился там два года.

– Да ладно!

– Я приехал домой в отпуск, и она спрашивает: «Где ты живешь, что происходит с тобой?» Я говорю: «Во ВГИКе учусь».

– Такие у вас «близкие» отношения?

– У нас действительно близкие отношения. Не знаю, почему все так вышло. Когда я поступил в институт, мне было уже двадцать семь лет. Почему я должен докладывать, что со мной происходит? Мое поступление не было каким-то вымученным решением, просто какие-то факторы подтолкнули меня к этому. Было лето, было тепло, можно было путешествовать. Мне кажется, просто исчезла мотивация оставаться в Калининграде, и почему бы тогда не уехать? Вот недавно я ездил на гастроли в Калининград, мне так приятно было там опять оказаться… Мы ведь жили не в самом городе. Калининград – достаточно крупный центр, который мнит себя пупом земли. А мы жили в маленьком городке Гусеве, названном в честь героя Сергея Ивановича Гусева, погибшего при штурме города Кёнигсберга. Раньше наш город назывался Гумбиннен – очень красивое название, правда переводится оно как «гнилая вода». И жизнь там была соответствующая этому названию, а смысл ее заключался в какой-то пустышке. Так что, когда появилась возможность уехать, я уехал.

– В городке Гусеве ты был открыт всем ветрам или?..

…всего поровну. Папа и мама меня любили и заботились обо мне. И ради того, чтобы мне жилось легче и мы не нуждались, они работали и работали. Поэтому по большей части я был предоставлен самому себе, хотя мама пыталась заниматься мной, я даже в музыкальную школу ходил, по классу скрипки. Правда, во мне тогда победил хам.

– Очень образно сказал.

– У нас в то время понастроили новых домов, привезли людей из разных деревень, и, поверь мне, вид скрипача, шагающего с нотной папкой в музыкальную школу, вызывал у многих раздражение.

– Верю.

– Поэтому мне было несладко.

– А заниматься-то в музыкальной школе тебе нравилось?

– Нет. И педагог не нравился. Это сейчас я понимаю, что моя учительница была просто измучена собственной личной жизнью. Еще она была не очень симпатичной, и, когда она играла, это было совсем невыносимо. Но приходилось заниматься. Допустим, если я не выучил какую-нибудь гамму, то меня могли припахать, чтобы я, например, нарвал два мешка травы кроликам. У нас же было хозяйство – кролики, поросята, нужно было помогать родителям.

– А почему в этом «кроличьем хозяйстве» возникла скрипка?

– У меня мама – перфекционистка. Поэтому я учился игре на скрипке, а сестра – на виолончели. Мама считала, что скрипачи и виолончелисты должны обладать совершенным слухом. Это было важно. У меня был музыкальный слух, он у меня и сейчас есть. Правда, в конце концов я победил в этой войне со скрипкой: я сказал маме, что не хочу учиться, что мне сложно.

– Понятно, двор задушил в тебе музыканта.

– По сути, да. Ребята подтрунивали надо мной, даже обижали. Да и сам факт, что пацаны рубятся в футбол, а ты в это время идешь мимо них в школу музыкальную!.. Я нашел хитрый способ завязать с музыкальной школой. Был Новый год, время исполнения желаний. И моим желанием было больше не учиться играть на скрипке. В такой момент мне нельзя было отказать.

– Хитрый. С головой окунулся в спорт?

– Не был я никогда спортсменом на самом деле. Я просто физкультурник, наверное. Я всю жизнь веду активный образ жизни: катаюсь на лыжах, играю в футбол, стою на водных лыжах.

– Вернемся ко ВГИКу. Почему именно этот вуз?

– Да просто я увидел по телевизору передачу про поступление во ВГИК и захотел там учиться. Но у меня был и другой мотив. В какой-то, может быть, не самый лучший день моей жизни я посмотрел фильм с Ван Даммом, «Кикбоксер» он назывался. Мне кажется, есть в этом фильме для мальчишек, для пацанов какая-то форточка в справедливую жизнь. Парень заступается за девушку, пытается брата своего спасти – казалось бы, такой банальный и простой ход. Но при этом в фильме очень обаятельный артист Жан-Клод Ван Дамм. В тот момент я подумал, почему бы не попробовать стать таким, как он. Мне сейчас многие пишут, мол, посмотрел фильм с вашим участием и жизнь поменял. Приезжал даже в театр один парень, подошел ко мне и говорит: «Я посмотрел «Бумер» и после этого завязал с криминалом. Спасибо тебе, дружище!»

– «Бумер» – один из моих любимых фильмов, – хотя, конечно, на мою судьбу он так сильно не повлиял… Ты начинал в кино сразу с главных ролей, никаких прелюдий. У тебя и психология соответствующая?

– Быть лидером – не мое. Мне нравится смотреть на ситуацию со стороны, а потом уже решать, какую принять сторону. Но при этом с детства хотелось иметь определенный моральный вес, чтобы как-то воздействовать на ситуацию со стороны справедливости.

– Мне всегда интересен человек в пограничной ситуации. Вот скажи, когда у тебя началась московская эпопея, не было ощущения, что ты потерялся, здесь все чужое и лучше бы вернуться в родные пенаты?

– О возвращении мыслей не было никогда. Даже при самом плохом раскладе я не представлял себе такого. Прошлая жизнь дала мне основательную базу, дала понимание того, что мир несправедлив, но ты в состоянии на него повлиять, не надо бояться и в то же время надо бояться. Страх заставляет не совершать глупости. Вообще страх – очень сильный фактор…

– Ну да, сдерживающий, в том числе.

– …и нужно уметь управлять им. Новая жизнь дает другие пути, другие маршруты. Мне было сложно поначалу учиться во ВГИКе. Во-первых, было достаточно голодно: 1997 год, не было стипендии, я подрабатывал и официантом, и в других местах. Потом работать перестал – всё время занимала учеба. У нас мастером курса был Тараторкин Георгий Георгиевич, он держал нас в ежовых рукавицах. Но я знал, что мне нужно перетерпеть это время. Институт – самый идеальный способ сделать первый шаг, когда ты совсем не знаешь, как стать кинозвездой.

– Вот она, оказывается, твоя истинная цель!

– А иначе зачем сюда приезжать? (Улыбается.)

– Я смотрел передачу с твоим участием на «Культуре» – «Белую студию». Ты высказал там любопытную мысль – что успех для тебя означает «успеть».

– Жизнь скоротечна, очень скоротечна. Кажется, что всегда будут прислушиваться к твоим суждениям, но на самом деле нужно дважды подумать, прежде чем озвучить свои мысли и кому-то попытаться их навязать. Человеку за жизнь дается всего три-четыре шанса.

– Ну поскольку у тебя развита интуиция, то свои шансы ты не упускаешь, верно?

– Не знаю, стараюсь не проходить мимо, наверное. Вот сейчас мне дали сценарий, такой классный сценарий! Мне он очень понравился. А получилось всё так: Елена говорит мне, мол, прочти сценарий, тебе прислали.

– Елена?

– Да, жена моя. Она мой агент.

– Да ты что!

– Конечно. Так вот она требовала, чтобы я обязательно прочел этот сценарий, а я тогда был занят другими вещами. «Ты обязан прочесть, я обещала», – настойчиво говорила Лена. В общем, настояла на своем. И вдруг я понимаю, что это мистическая история, что ничего подобного у нас не было, может быть никогда, настолько эта история крутая! И я говорю: «Цепляйся за тех, кто прислал этот сценарий, руками и ногами». Так мне было интересно!

– Послушай, Володь, это какая-то странная ситуация. Я обожаю Лену Лядову как актрису. Почему она стала твоим агентом, ведь у нее столько собственных проектов?

– Во-первых, какое-то время я был сам себе агент. Мы разошлись с моим предыдущим агентом, и я подумал, что немножко поработаю самостоятельно. Но, как выяснилось, и в этом деле должен работать профессионал, потому что я могу наобещать всего и в результате подставить и съемочную группу, и самого себя. И я спросил у Лены, может ли она временно побыть моим агентом. Я ее уговорил. Елена удивительный человек. Она знает всё, что мне нужно, чтобы я мог хорошо играть на площадке. Она знает, сколько нужно времени на озвучивание, и так далее.

– То есть Лена решает все твои вопросы – и творческие, и финансовые?

– Все-все вопросы она решает, и она, мне кажется, лучший агент на планете. Лена знает все подводные течения, ей так просто на уши не сядешь. И конечно, она умеет убеждать людей. Она очень сильная, она у меня в роли рулевого. А если надо поднять паруса или опустить, я готов залезть на мачту. Но именно она говорит, где следующий порт приписки, и мы идем туда.

– Не каждый мужчина сознается, что рулевой в семье не он, а жена.

– А почему нет? Какова конечная цель нашей жизни? Прожить как можно дольше и кайфовать. И мне кажется, что Лена знает путь к этому. Почему бы тогда мне не расслабиться и не получать удовольствие? (Улыбается.)

– В бытовых, семейных вопросах тоже жена рулит?

– Ну конечно! А если она чего-то не понимает, поверь мне, она всегда с большим удовольствием переложит эту ответственность на меня.

– Слушай, Володя, мне кажется, в тебе появилось какое-то умиротворение после встречи с Леной Лядовой.

– Старею, старею. (Улыбается.) Возможно, сейчас такой период, а бывает по-разному.

– Ты работаешь в театре Вахтангова с одним из лучших режиссеров – Римасом Туминасом. Римас очень интересно раскрывает тебя как актера. Какой потрясающий у тебя Астров в чеховском «Дяде Ване», например!

– Смею думать, что именно театр делает из меня артиста. Институт дал мне какие-то азы, но не до конца я всё тогда понял, если честно. Мне пришлось много-много лет врубаться, чтобы понять смысл актерской профессии. И благодаря театру, благодаря взгляду на актерское существование такого мастера, как Туминас, я многое осознал. Природа театра настолько нежна, воздушна, настолько позитивна, что ли. А самое главное, благодаря Туминасу я понял, что театр – это не производство, не завод, тут всё должно происходить играючи, что ли. Раньше я боялся: если вдруг приболею, что тогда делать? Однажды я сказал об этом Римасу. Он ответил: «Подожди, спектакль лечит». Теперь даже в самом ужасном физическом состоянии для меня важно, чтобы спектакль поскорее начался, – в этот момент я забываю обо всем неприятном. Выхожу после спектакля уставший, измученный, мокрый весь, но счастливый и здоровый. Какую-то волшебную сторону актерской жизни Туминас мне показал…

Легенда советского кино Марина Ладынина

Елена Образцова в своем подмосковном доме. 2011 г. (справа). Фото – Михаил Харламов

Элина Быстрицкая

Евгений Леонов. Фотоматериалы предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня»

Михаил Барышников и Вадим Верник после премьеры моноспектакля «Письмо человеку» в Риге. 2016 г.

Галина Вишневская, Вадим Верник и Мстислав Ростропович в парижской квартире звездной четы. 1996 г.

Олег Табаков и Вадим Верник в зрительном зале МХТ им. А. П. Чехова. 2015 г. Фото – Дмитрий Исхаков

Олег Табаков с женой Мариной Зудиной и сыном Павлом. 2015 г. Фото – Михаил Королёв

Людмила Гурченко. Фото – Аслан Ахмадов

Людмила Гурченко. Фото – Аслан Ахмадов

Галина Волчек в своем кабинете в Театре «Современник». 2013 г. Фото – Игорь Скобелев

Людмила Максакова в домашнем интерьере. 2011 г. Фото – Татьяна Пеца

Марина Неёлова. Фото – Елена Сидякина. Amedia

Татьяна Тарасова. 2013 г. Фото – Илья Вартанян

Алла Демидова. Съемка дома у актрисы. 2013 г. Фото – Михаил Королёв

Игорь Верник, Ирина Муравьёва и Вадим Верник на съемках программы «2 ВЕРНИК 2» (телеканал «Культура»). 2018 г. Фото – Вадим Шульц

Вадим Верник и Владимир Машков в Доме актера. 1990 г.

Владимир Машков на сборе труппы Театра Олега Табакова. 2018 г. Фото – Ксения Бубенец

Евгений Миронов. 2016 г. Фото – Ольга Тупоногова-Волкова

Анна Меликян. 2017 г. Фото – Павел Крюков

Анна Нетребко, Юсиф Эйвазов и сын Тьяго в венской квартире. 2017 г. Фото – Владимир Широков

Свадьба Анны Нетребко и Юсифа Эйвазова. Вадим Верник с молодоженами. Вена. 2015 г.

Константин Хабенский и Вадим Верник. 2016 г. Фото – Ольга Тупоногова-Волкова

Константин Хабенский. 2016 г. Фото – Ольга Тупоногова-Волкова

Рената Литвинова и Вадим Верник на фотосессии в Сочи. 2016 г. Фото – Геннадий Авраменко

Рената Литвинова. 2016 г. Фото – Геннадий Авраменко

Венсан Кассель и Вадим Верник. 2018 г. Фото – Георгий Кардава

Венсан Кассель. 2018 г. Фото – Георгий Кардава

Ирина Розанова. 2018 г. Фото – Ольга Тупоногова-Волкова

Федор Бондарчук. 2018 г. Фото – Данил Головкин

Дмитрий Хворостовский и Вадим Верник после записи программы «Театральная среда братьев Верников» на радио «Культура». 2014 г. Фото – Игорь Скобелев

Антонио Бандерас и Вадим Верник. 2016 г. Фото – Ольга Тупоногова-Волкова

Светлана Захарова и Вадим Верник на фотосессии. 2018 г. Фото – Дмитрий Журавлев

Светлана Захарова. 2018 г. Фото – Дмитрий Журавлев

Сергей Безруков и Анна Матисон. 2017 г. Фото – Илья Вартанян

Денис Мацуев. 2012 г. Фото – Илона Антон

Татьяна Навка. Сочи. 2017 г. Фото – Аня Козленко

Татьяна Навка и Вадим Верник после фотосессии в Сочи. 2017 г. Фото – Аня Козленко

Диана Вишнёва. 2011 г. Фото – Владимир Глынин

Диана Вишнёва. 2011 г. Фото – Владимир Глынин

Анна Михалкова и Надежда Михалкова. 2018 г. Фото – Владимир Васильчиков

Анна и Надежда Михалковы. 2018 г. Фото – Владимир Васильчиков

Вадим Верник и Олег Меньшиков в Театре имени Ермоловой. 2014 г.

Чулпан Хаматова. 2015 г. Фото – Ольга Лавренкова

Ксения Раппопорт. 2017 г. Фото – Владимир Васильчиков

Ксения Раппопорт. 2017 г. Фото – Владимир Васильчиков

Владимир Вдовиченков. 2017 г. Фото – Антон Земляной