© В.В. Панина-Ободзинская, 2021

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2021

Эту книгу я посвящаю своему дорогому папочке.

Хочу сказать огромное спасибо Елене Кирьяненко и Елене До за неоценимую помощь с книгой.

Спасибо за время, за труд. За то, что поддерживали, помогали с редакцией. Если бы не вы, книга не сложилась бы такой, какая она есть сегодня.

Спасибо моему литературному мастеру, прекрасному писателю и сценаристу Александру Юрьевичу Сегеню за то, что подтолкнул к написанию этого романа. За помощь в этом сложном для меня пути.

Спасибо моей мамочке Неле Ивановне Ободзинской.

Спасибо Екатерине Осиповой, Юлии Ермаковой и Елене Барыкиной за критику и за время.

Уже в два года Валерчик бойко отвечал соседям, кем станет, когда вырастет:

– Двойником!

– Дворником? А подметалка выросла? – посмеивались они, но Валерчик не обижался.

Горделиво шагал за бабушкой Домной. Та поощряла:

– Мы с тобой – хозяева двора. Без дворника нету порядка.

И он пристально смотрел по сторонам. Следил. Иногда подбирал крупный мусор: обрывок бумаги или сухой лист – и радостно тащил в деревянный ящик, стоявший у стены дома. Или мел двор наравне с бабушкой, когда та срывала для него с дерева ветку. А больше всего мечтал о свистке: блестящем, бронзовом, громком. Вот вырастет совсем большим, наденет накрахмаленный фартук, кепку, выйдет во двор и важно со всеми поздоровается. Посмотрит по сторонам: кто тут порядок решил нарушить? Да как засвистит в свисток! Нарушители разбегутся в страхе.

Домна забывалась, когда смотрела на внука. Сама она закрылась и от людей, и от чувств. Только так получалось выживать в перевернутом, искаженном мире, который постиг всех, от мала до велика.

Каждое утро вызывали в сигуранцу – румынскую полицию – на инструктаж. Считалось, что дворники все видят, слышат и знают. Там ее с пристрастием выспрашивали: кто, где, с кем. Угрожали, предлагали поощрения, но что с нее, деревенской тетки возьмешь? Молчала, упрямо выдвинув вперед узкий подбородок, кивала, клялась, прикидывалась глупой, напуганной и рассеянной. Хотя Домна помалкивала, соседи сторонились. Желающих выместить мелкие обиды доносительством хватало, но первыми подозревали управдомов и дворников. Разве что Валерчик, который не замечал войны и смотрел на мир улыбчивыми нахальными глазами, заставлял окружающих смягчаться. Таскался за Домной хвостом, веселя соседей. С восторгом глазел, как заметается мусор на совок. Если куча выходила большой подсказывал: «Лопата!» Когда видел лужу или маслянистое пятно разлитой смазки, на весь двор кричал: «Песок! Песок!», нетерпеливо ожидая, пока бабушка засыпет.

Домна огорчалась, что первыми словами внука стали: непорядок, лопата, свисток. Эти слова укоряли: растет, не зная отца и матери. Ведь родился Валерчик 24 января 1942 года. В Одессе.

Жизнь Домну и раньше не баловала. Она ушла от мужа с малолетней Женечкой на руках. Не стерпела, что распускал руки. Одной в поселковом Затишье приходилось тяжко, но замуж не спешила, хотя к одному красивому одесситу, который бывал на их железнодорожной станции проездом, присматривалась.

Александр Сучков нравился Домне: скромный, приличный, но после неудачи она медлила. Только когда Женечка подросла и дом стали осаждать первые поклонники дочери, приняла предложение. Быстренько собрала немногочисленное их добро, подхватила ослепленную городскими перспективами дочь и без лишнего сожаления оставила родной поселок. Ей самой, привыкшей полагаться только на себя, многого и не требовалось. Никаких особых запросов или фантазий. Так, буквально через два дня после переезда Домна объявила мужу, что устроилась дворничихой:

– Это прекрасная работа, – сказала она, парируя его сомнения. – Зависишь только от самой себя. Просто берешь и делаешь. Ничего сложного.

Быстро влиться в шумную городскую жизнь, не составило труда, так что уже через пару лет, местные жители могли с уверенностью сказать, что знали дворничиху Домну Сучкову всегда. Жизнь в Одессе казалась счастливой. Домна родила сына – Леонида. А Женечка, которая расцвела мгновенно и восхитительно, вышла замуж за силового акробата Володю Ободзинского. Однако счастье вышло недолгим. В июне сорок первого, когда семья с нетерпением ждала появления на свет внука, началась война. Володя сразу мобилизовался в оборону, за ним ушел и Сучков.

А месяц спустя в небе появились немецкие бомбардировщики. Город охватило огнем: рев, паника, распластанные тела. Кто как мог спасал свое имущество. Десятки домов горели. Один из снарядов упал и на Малой Арнаутской: немцы бомбили здание чаеразвесочной фабрики через дорогу от их трехэтажки. Стало по-настоящему страшно, но Домна не поддалась панике. Привязав трехлетнего сына к спине, она все так же терпеливо таскала мешки с песком и бревна для баррикад.

К концу августа началась экстренная эвакуация мирных жителей: больных, женщин и детей. Но людей оказалось очень много, а кораблей, приходивших из Севастополя – мало. К тому же вскоре состав эвакуируемых существенно изменился, корабли стали увозить из осаждаемого города солдат и лучших военных специалистов. Дворничихе с беременной дочерью и трехлетним сыном места не нашлось. Город трясло от массированной бомбежки и непрекращающихся артобстрелов. Советская армия спешно отступала, по ходу избавляясь от всего, чем бы мог воспользоваться враг для преследования: поездов, автобусов, телег и даже лошадей. Тогда были взорваны мосты, дамбы, причалы, электростанция, несколько заводов, Воронцовский маяк. Город оставался без транспорта, воды и света.

Однако далеко не все одесситы опасались прихода немецких войск. Старые немцы, осевшие тут после предыдущей войны, выходили встречать фашистов, будто спасителей, с хлебом и солью. Кто-то из симпатизирующих белогвардейцам уповал на скорейшую смену порядков, все смелее и неожиданней, по мере отступления русских, бравируя принципиальностью, тщательно скрываемых со времен победы Красной армии взглядов. Но вместо так называемых носителей просвещенной европейской цивилизации, к своему ужасу, одесситы дождались лишь фашиствующих варваров-румын.

Их появление Домна запомнила очень хорошо. После оглушающей канонады, душераздирающего воя сирен, непрерывных взрывов, ржания и человеческого суматошного гула внезапно наступила непривычная тишина. Колкий, пронизывающий октябрьский ветер резко стих, и на несколько минут повсеместно воцарился необычайный покой, точно ангелы, пролетая друг за другом, печально покидали Одессу. В этом оглушающем безмолвии вначале едва слышно, а потом с каждым тактом все сильнее, зазвучал гулкий и чудовищный набат кованых солдатских башмаков. Солдаты врывались в квартиры и сразу же спрашивали: «Коммунисты? Жидан?», а затем тащили все подряд: столовые приборы, зеркала, вазы, часы, выносили даже приглянувшиеся ковры и мебель.

Свой штаб оккупанты разместили в бывшем здании НКВД на Маразлиевской. Через несколько дней приехали немецкие и румынские генералы, чтобы присутствовать на каком-то большом совещании. Советские минеры радовались: лучшего момента, чтобы взорвать здание, и не придумать. Однако когда под обломками погибло больше пятидесяти офицеров, в Одессе начался массовый террор.

Сперва за одного убитого офицера расстреливали по сто-двести большевиков. Потом евреев и коммунистов уничтожали без счета. На каждом фонарном столбе чернели приказы: «В интересах обеспечения безопасности и порядка всем мужчинам еврейского происхождения от восемнадцати до пятидесяти явиться в городскую тюрьму в течение сорока восьми часов. Неподчинившиеся и их укрыватели – будут расстреляны на месте».

Людей сгоняли в склады, бараки и, обливая горючей смесью, поджигали. В портовом сквере расстреляли девятнадцать тысяч евреев, пять тысяч погибло в Дальнике. В январе потянулся марш смерти: закутанных до глаз детишек везли на санках, немощных стариков тащили под руки. На домах и воротах появились белые кресты: так помечали, что дом от жидов очищен. На улицах горели костры, возле которых грелись румынские солдаты, не обращающие внимания на проходящих, – в Одессе свирепствовали морозы.

Жители влачили скудное, голодное существование, постепенно привыкая к грабежу магазинов, голоду, дракам, нередко случавшимся в очередях за картофелем, и мародерству в домах убежавших или убитых соседей.

И в этот самый момент, когда уповать Домне и Женечке казалось уже не на что, когда экономили остатки крупы, не зная, чего ждать завтра, когда на улицу, представлялось страшным даже высунуть нос, Женечка родила сына.

Первые два месяца жизни Валерчика прошли для женщин в таком напряжении и страхе, что те, потеряв счет времени, сами не поняли, как пережили эти страшные дни. Однако к марту тучи начали рассеиваться.

Герман Пынтя – бессарабский румын, уроженец Российской империи – стал городским главой Одессы и активно занялся городом. Открыл храмы, школы, университет, вернул улицам дореволюционные названия, а одесситам – отнятую коммунистами собственность. Разрешил предпринимательство.

Сразу открылись буфеты и рестораны, магазины и комиссионки, парикмахерские и музыкальные мастерские, кабинеты стоматологов и дома терпимости. Одесситы занялись торговлей, а румыны ссудами и кредитами.

Рынок расцвел. Появились горы товаров: разложенное ярусами сало, копченая рыба, корзины с виноградом и яблоками. Все дорого, но возможно. Кто не мог купить, выменивал на золото или одежду. Остальные довольствовались карточками.

Домна стала получать деньги. Платили дворникам сносно – примерно с полкило «полтавской» колбасы – четыре марки в день. Пока она наводила чистоту, Женечка отрабатывала трудовую повинность на фабрике, а вечерами мчалась в театр.

Румыны с поощрения немцев лепили из Одессы столицу Транснистрии и в череде прочих незатейливых развлечений обнаружили поистине нероновскую тягу к драматическому искусству. Поэтому первое, чем занялись в захваченном городе после открытия всех питейных заведений – это принялись налаживать работу театров и клубов. Ведь горе, смерть и разруха тяготили, а завоевателям страстно хотелось шумного беззаботного праздника. Улицы пестрели афишами: «Евгений Онегин», «Кармен», «Фауст», «Лебединое озеро». Артистам платили хорошо, и кто-то из Володиных знакомых пристроил Женечку помощницей по реквизиту в джазовый театр.

По вечерам, когда по улицам цокали расфуфыренные, ярко накрашенные дамы, гуляли офицеры и солдаты, Женечка мчалась в театр. Красота ее на этот раз оказывала недобрую услугу. Заставляла бояться, опускать глаза. И оказалось, что опасалась не зря. Обычно она возвращалась домой до начала комендантского часа. Но как-то не пришла ни в девять, ни в десять, ни к полуночи.

Домна прождала ее всю ночь, штопая в потемках детские рубашки, а как рассвело, заперла детей одних и помчалась в театр, где в ответ на расспросы взволнованной женщины недовольный сторож сонно пробурчал, что не видел Женю с самого вечера. Дескать, ушла как обычно, еще до окончания спектакля.

От постовых и патрульных толку оказалось мало: взяли дорого, но ничего не подсказали. Тогда Домна набралась храбрости и отправилась в сигуранцу. Единственное место, где знали обо всем, что происходило в городе.

Там уговаривать никого не пришлось, ей доходчиво объяснили, что Евгения Ободзинская задержана по подозрению в семитизме и пособничестве партизанам и после проведения дознания будет либо отправлена в гетто на сельскохозяйственные работы, либо выслана в Германию. Домна побежала домой, схватила все отложенные деньги и выкупила дочь. Оказалось, что Женечка приглянулась какому-то офицеру, а тот, не простив ей отказа, арестовал.

Оставаться было опасно. Женечка собрала вещи, прижала к груди восьмимесячного Валерчика, поцеловав будто в последний раз, и ушла в катакомбы. Не она первая. С начала войны туда ушли сотни. Две чудаковатые старушки Кравченко славились не только тем, что подбирали брошенных собак, но и прятали на чердаке сбежавших пленных, потом переправляя в подземный город. Они подсказали Женечке, как добраться к партизанам.

Женечка ушла не зря. Скоро ее стали искать. К Домне заявились полицаи из сигуранцы, выспрашивая, куда подевалась Ободзинская.

Та сделала каменное лицо и сквозь зубы процедила, что знать не знает, сама бы с удовольствием нашла нахалку и выпорола. И что, дескать, подрабатывала тут она нянькой у детей, а потом прихватила кое-какое добро и удрала, не сказав ни слова. Полицаи удивились такому ответу, полагая, что Домна приходится девушке родственницей, но на счастье вникать в подробности не стали.

Домна старалась внушить внуку уверенность, создать образ спокойной, мирной жизни. У нее получалось. Валерчик рос, не чувствуя, что идет война. Своенравным, шаловливым. Домна жалела Валерчика и баловала. Сына Леню, который проказил намного меньше, могла и выпороть. А на внука рука не поднималась.

– Сиротой растешь, – приговаривала Домна, уверенными движениями сметая мусор. – Про мамку свою хочешь знать?

Валерчик согласно кивал. Он всегда кивал, когда бабушка смотрела на него с грустью. Кивал, но не слушал. Домне казалось, что она говорит больше с собой, чем с внуком.

– А я тебе расскажу! – упрямо продолжала она. – Расскажу!.. Танцы она любила… песни.

Домна оперлась двумя руками на черенок лопаты и усмехнулась.

– С Володей, папой твоим, вот романсы голосила, – помолчала, вспоминая. – Любили выдуриваться.

Валерчик тянул ее за край фартука, показывая, что надо замести щепку. А Домна нарочно не замечала, продолжала рассказывать:

– Папка твой начнет петь, – и она старательно вывела грудным голосом, копируя Володю, – «Зимний ветер играет терновником, задувает в окне свечу. Ты ушла-а-а…»

Валерчик встрепенулся и, забыв про щепку, вдруг внимательно стал слушать. Воодушевившись, Домна продолжила:

– А потом слова будто бы забудет… посмотрит на Женю жалобно так. А она и рада стараться!.. – И Домна допела, подражая уже Женечке: – На свидание с любовником! Я один. Я прощу. Я смолчу.

Поулыбавшись воспоминанию, погрозила пальцем.

– Вот не будь, как мать твоя. Слушайся! Она не послушалась, выскочила замуж. Теперь вон что. А достается тебе, – и тут же по-бабски заохала, – время-то… время-то какое…

Уловив в лице Домны скорую слезу, Валерчик нахмурился, и та тут же исправилась:

– А что нам время, да? Время, знаешь, как летит, Валерчик? У-у… Моргнуть не успеешь. Так что не моргай сильно! А то не заметишь, как жизнь проморгаешь!

Валерчик снова разулыбался, и Домна принялась вспоминать дальше: про Женечкиных поклонников, про то, как жалела об отсутствии мужчины в доме, про дедушку Сучкова, который у него, Валерчика, тоже есть. И что война кончится, и все-все вернутся домой, и будут у него и дедушка, и бабушка, и мама, и папа, и Леня.

Разговоры про маму не помогали Валерчику. Вместо «мама» и «папа» он по-прежнему говорил: лопата, песок, мусор. Зато стал веселить соседей пением. Он уловил лишь, что мама – это та, что ушла куда-то. Пропала. И потому очень точно копируя исполнение Домны, голосил на весь двор:

– Ты ушва!.. На свиданье с любовником!..

Но война настигла и Валерчика. Как-то Домна мыла подъезд, снова разговаривая не то с Валерчиком, не то сама с собою:

– Есть толк от Пынти-то. Сколько шелухи по углам было, да?.. – и она оглянулась на Валерчика, который, подражая бабушке, вазюкал стенку куском тряпки. – Выдумал же… чищеными семками торговать, чтоб не лузгали, где зря. А нам подметать теперь не надо, да?

Валерчик привычно кивал.

– Ну пойдем, что ли? Бутерной колбасы купим.

Валерчик колбасу любил и закивал уже осознанно. Однако колбасы он в тот день не получил. У их дома крутились румыны. Они обошли все кругом, дотошно осмотрели, едва ли не обнюхав, а затем один из них, постарше, распорядился на ломаном русском:

– К обеду приедет немецкий офицер, будет жить. У тебя жить. Работать будешь. Обслуживать, кормить.

– А дети? – растерялась Домна.

– Разберешься, – отмахнулся полицай.

Напуганная Домна поспешила вымыть квартиру. Схватила Валерчика за руку и оттащила в самую маленькую комнату. Неожиданно накричала, когда заканючил, напоминая про колбасу:

– Сиди здесь. И ни за что не выходи! Накажу!

Потом прислала Леню, чтобы они играли вместе и не мешали. Домна редко сердилась на внука, и Валерчик в этот раз с непривычки слушался Леньку.

Едва успела прибраться, как на машине привезли сорокалетнего плешивого здоровяка с лоснящимся подбородком и тупым армейским взглядом. Это и был важный немец: полковник Юрген Бальк. У ворот тут же выставили патруль.

Домна слышала, что немцы в отличие от румын бывают покладисты и снисходительны, но этот оказался вспыльчивым и грубым. Сперва осмотрел квартиру. К чему придраться не нашел и дал денег. Похвалил:

– Ты красивая баба.

А потом, когда зашел в дальнюю комнату и увидел мальчишек, выказал недовольство. Дети Балька раздражали.

– Завтра чтобы детей не было.

Пришлось умолять.

– Они не помешают, герр полковник, они тихо играют.

Бальк еще раз оглядел «красивую бабу» и, кажется, смягчился:

– Чтоб из комнаты не выходили.

Потянулись мучительные месяцы жизни с Бальком. Домна делала вид, что не замечает интереса к ней. Тогда немец выказывал недовольство: кричал, что Домна не при деле, хотя та делала все – готовила, мыла полы, чистила кастрюли. Однажды даже ударил. Застал за расклейкой листовки на столбе и с размаху всадил кулак в плечо.

– Ты что творишь? Сдурела? – глаза его почернели от гнева.

Домна страха не показала.

– А что я творю? – Она поднялась с земли и прикрыла столб с листовкой спиной. – Это ваши продают. Самолет пролетел, скинул. Каждый может купить на площади за пять марок.

– Наклеила зачем?! – не нашел другого аргумента немец. Кажется, он впервые узнал про торговлю советскими листовками.

– Раз продают, значит разрешено! А дворники клеят, чтоб все читали. Это и не листовка… Это новости с фронта!

Бальк ничего не ответил. Сорвал листок и, скомкав в кулаке, пошел к себе. Страх отпустил Домну, и она села тут же рядом на ступеньки, но все же не удержалась и крикнула вслед:

– А пять марок? Я последние наскребла!

Потом засмеялась:

– И правда, что творю? Совсем дура страх теряю.

В последнее время появилось чувство какой-то защищенности: что пока с ними живет важный немец, никто не ворвется посреди бела дня, не обстреляет, не ограбит. Она стала спокойнее уходить из дому, оставляя детей одних. Это чувство мнимой безопасности и привело к беде.

Мальчишкам невыносимо стало сидеть взаперти. Домна, конечно, выпускала их, когда Бальк уходил. Однако когда шла работать, строго выговаривала шестилетнему Леньке, чтоб занимал Валерчика играми.

Через какое-то время дети осмелели. Немец словно забыл об их существовании, и Ленька, глядя на Валерчика, тоже вошел в комнату Юргена. Они с удовольствием заглядывали в самые интересные места: комоды, шкафы и холодильник, что немец приволок с собой. Валерчика холодильник поразил больше всего. Он никогда не видел подобного железного шкафа с тяжелой дверью на петлях и круглой крутелкой наверху. Агрегат громко стрекотал, и мальчишки легли на животы, чтобы поразглядывать мотор.

– Такой не украдут, – хихикал Ленька, – не поднимут!

Валерчик тоже смеялся. Ему нравилось приключение.

– Аклой! – потребовал он, указывая на дверь, но Ленька все еще смотрел на мотор и отмахнулся. Пришлось открывать самому. Думал, сил не хватит, но оказалось неожиданно легко. Валерчик приподнял черный штырек, и дверь распахнулась.

Вечно голодные мальчишки с каким-то благоговейным страхом смотрели на банки сметаны, сливок и чесночного саламура, на большую миску с биточками из тюльки, на кастрюлю, доверху наполненную голубцами «с мизинчик», на кусок желтого масла, завернутого в бумагу.

– Чей-то он… – ухмыльнулся Ленька, – голубцы саламурить собрался? Вот же фрицы дурные, это ж для ухи!

А Валерчик с восторгом смотрел на то, что любил больше всего: колбасу с хребтовым шпиком. В холодильнике немца лежало шесть маслянистых перченых палочек, почему не взять одну? Леня инициативу подавил. Он уже что-то соображал и понимал, что за кражу немец не выпорет, как мамка, а сделает что-то страшнее.

Домна отругала, как узнала, что они ходят в комнату Юргена Балька, и стала запирать дверь.

Валерчик злился. Он ощущал, как жизнь изменилась именно с приездом плешивого немца. Во двор спозаранку нельзя, только когда тот уйдет. С бабушкой мести двор тоже нельзя. Даже в собственном доме играть нельзя. Нужно сидеть в тягостном заточении и ждать, пока бабушка выпустит. Чувство протеста понемногу зрело. При малейшей возможности Валерчик бежал к комнате Юргена и упрямо дергал ручку двери, проверяя, открыто ли. Ведь там стоял холодильник, в нем лежала колбаса, а еще… Ленька сказал, что немец разозлится, если взять колбасу. Досадить немцу казалось важным. Нужно лишь дождаться, когда бабушка забудет запереть дверь.

Однажды Валерчику повезло. Схватив колбасу, он побежал в самое безопасное место – во двор. Солнечную тишину нарушало лишь курлыканье голубей, но внезапно раздался шум приближающегося мотора, и в калитку вошел плешивый немец!

Юргену оказалось достаточно двух шагов, чтобы поймать улепетывающего мальчишку за шкирку. Валерчик успел лишь испуганно пискнуть, как повис в воздухе. Немец встряхнул беглеца, отчего нарядный бант мальчишки, повязанный на шее, сбился набок. Натянувшийся ворот пережал горло, и Валерчик сдавленно захрипел, дергая в воздухе ногами. Он выронил уже надкусанный кусок колбасы, отчаянно пытаясь уцепиться за рукав немца.

– Шайзе, – с отвращением сплюнул Бальк. Черное дуло новенького самозарядного вальтера глянуло прямо в лицо двухлетнего малыша. Он увидел пистолет совсем близко, казалось, ощутил его металлический запах и привкус, хотел заглянуть в самое дуло.

Бальк не спешил стрелять, прорычал что-то на своем и безжалостно швырнул мальчишку на камни мощеной площадки. Валерчик шлепнулся, выставив вперед согнутые локти и зашелся высоким пронзительным плачем. Юрген пнул его сапогом под зад, желая, чтоб тот замолчал, но мальчишка заверещал еще отчаяннее.

Стая потревоженных голубей взметнулась с крыши в серое весеннее небо, а где-то наверху захлопнулись окна. Двор словно вымер. Лишь бдительный часовой на мгновение выглянул из ворот посмотреть, что случилось. Увидев разъяренного немца, смущенно исчез.

– Сейчас ты запоешь у меня, сейчас я тебе покажу, – злился немец. И Валерчик запел. Он воспринял слова немца, как приказ.

– Ты ушва!.. На свиданье с любовником!..

Юрген опешил и недоуменно уставился на ребенка. Дуло вальтера опустилось в землю. Тело немца запрыгало и задвигалось в судорогах и через секунду ходило ходуном от смеха.

В этот момент подоспела бабушка Домна. Сжав руки перед грудью, она бросилась на колени.

– Найн, – взмолилась отчего-то на немецком, – Битте, найн.

Голос ее срывался.

– Я сделаю тебе хорошо, – искренне удивился Юрген. – Красивая баба, но глупая. Живешь, как скотина. Подумай о себе.

– Пожалуйста, не трогай ребенка, – бабушка почему-то сжалась.

В этот мгновение Валера понял, что происходит что-то. Он не мог знать, что одно неверное движение или слово, и Бальк убьет их прямо здесь, во дворе. С той же легкостью, с какой пристрелил глухого почтальона, принесшего дурные вести, как избил до полусмерти молодого румына или выплеснул кружку с кипятком в лицо торговке виноградом, назвавшей слишком высокую цену. Полная вседозволенность и абсолютная безнаказанность на удивление быстро превращают иного человека в жесточайшее из всех существ.

– Убей меня! Пожалуйста!.. Убей меня!.. – целовала сапоги немца бабушка. – Не тронь ребенка! Убей меня.

Она стояла на коленях, прижималась лицом к сапогам немца и рыдала. Валерчику впервые стало по-настоящему страшно. Он почувствовал, как беззащитен. Бабушка, казавшаяся самой сильной, самой главной, самой надежной, молила противного немца.

Гладкое, мясистое лицо Балька удивленно вытянулось, он попытался сделать шаг назад, чтобы освободиться, но бабушка вцепилась крепко. Немец покачнулся и чуть было не потерял равновесие.

– Пожалуйста, пожалуйста, – она целовала по очереди каждую ногу немца. – Ребенок больше не потревожит. А я буду работать!.. Еще лучше! Сколько угодно, сколько надо!

Бальк резко наклонился и, ухватив Домну свободной рукой за волосы, поднял с колен. Затем оглядел ее лицо и с каким-то сожалением кивнул:

– Гаденыш обязан тебе жизнью. Пусть помнит.

Валерчик запомнил. Только вовсе не то, что хотел Юрген Бальк.

После того, как ушел немец, бабушка Домна не утешила, не приласкала, а стала ругать. Она кричала, что Валерчик взял чужое. Много раз повторяла слово нельзя. И, возможно, неосознанно… что там можно осознать в два года? Но Валерчик понял для себя, что прав всегда сильный. Он запомнил это чувство беспомощности, запомнил яркое желание не слушаться Домну, а брать… брать это чужое, которое брать нельзя. Чтобы не чувствовать себя слабым, не чувствовать беспомощным. Чтобы стать сильным, самым сильным назло всем.

Домна не молилась. Она не умела. Однако даже невысказанное кто-то услышал. В один из дней она с детьми ушла на привоз, а вернувшись домой, ни немца, ни его охраны не обнаружила. 10 апреля 1944 года советские войска нанесли тяжелое поражение немецким и румынским армиям. Одесса была освобождена.

Неожиданно для Домны Валерчик наконец сказал мама. Сказал ей. Домне. Вскрылось последнее, от чего она бежала. Страшный вопрос: добралась ли тогда Женечка до партизан? Смогла ли дочь уйти в катакомбы? Есть ли у Валерчика мать?

А с ребенка какой спрос… Растет с Леней, как с братом, слышит от него это: мама, мама. Разве поймет, что Домна не мать ему… Только что делать ей самой? Пусть зовет? Пусть думает, что есть у него мама?

Сомнения разрешились, когда с фронта пришло письмо. В треугольном конверте фотография Жени. Девушка сидела за столом, одной рукой обнимая Валериного мишку, в другой держала сигарету. Домна перевернула фотографию и увидела знакомый почерк.

«Родителям и дорогому сыночку Валерику. Посылаю вам мою фотографию и прошу ее сохранить и вспоминать свою дочь, а Валерику мать, которая его любит и никогда ни на кого не променяет».

И, как обычно, ее дописка в конце: «Если дорог оригинал, храните копию».

Маму с папой Валера впервые увидел в конце сорок пятого. Мама выглядела веселой, ласковой и невероятно красивой.

– Сыночек мой! Валерик! – кружила она его, покрывая поцелуями.

Папа показался громким и даже немного грубоватым. Резко подбросил Валерика кверху, желая рассмешить. И сильно расцеловал, отчего сын скривился, пытаясь вырваться.

– Ты что, нюня? – щекотал Володя сорванца, опуская его на землю.

Бабушка Домна вступилась. Шепотом, чтобы лишний раз не тревожить внука, рассказала про Балька. И в таких красках, что едва на колени не упала, изображая сцену.

Володя качал головой и с улыбкой глядел на сына, Женечка охнула, а Валерик смекнул: нюней быть нельзя. Папе не нравится.

В оккупированной румынами Одессе Валера рос в основном среди женщин. Редкие мужчины выглядели боязливыми и робкими. Оккупантов же он воспринимал как чужих: врагов. Потому отец одновременно и восхищал, и вызывал настороженность. Папа не походил ни на потакавшую ему бабушку Домну, ни на ласковую, мягкую маму.

Поначалу отец всюду брал Валерика с собой. Гулял и много, озорно шутил. Бывало, Валерик задумается, а Володя подкрадется сзади, чтоб напугать. Мальчик вздрогнет, но вида не подает, что испугался.

Так как родители вскоре устроились на работу, Валера остался жить у бабушки. И жизнь пошла привычным ходом.

Женечка с Володей, пропустившие первые три года сына, не возражали против чрезмерной самостоятельности Валеры. Они мало успели пожить бок о бок – разлучила война. И теперь словно наверстывали. Пытались проникнуть сердцем и умом друг в друга, увидеть то, что раньше не видели. Война задала некую точку отсчета: жить одним днем, брать от него как можно больше.

Однако на выходные бабушка непременно вела внука к родителям в коммунальную квартиру на улицу Коминтерна.

Там Валерик раззнакомился со всеми соседями. Общительный красивый мальчик нравился. Особенно соседей забавляла его увлеченность песнями. Он быстро схватывал мелодии и слова, а потом удивлял умением мастерски скопировать исполнителя.

– В бананово-лимонном Сингапуре… – доносилось из радиоточки танго Вертинского, а Валерик, копируя жеманную манеру певца, подпевал:

– Когда поет и плачет океан…

Или чередовал реплики Благова, Марковича и Гофмана, ловко меняя голос:

– Соседка влюбилась в кого-то из нас: Мандолину!.. гитару!.. и бас!..

При этом так пылко поглядывал на соседку по квартире Полину Леонидовну, часто заказывавшую песню, что та смущалась. Будто перед ней стоял не мальчик, а знаменитое трио в полном составе.

Валерик охотно откликался, когда просили спеть популярное, часто звучавшее на радио: «Еде-еду-еду я по свету…» из «Счастливого рейса». Хватался за крышку кастрюли и барабанил в такт по столу.

Легко перенимал и женскую манеру исполнения. Задумчиво тянул: «Каким ты был, таким ты и остался…» И советская селянка звенела не менее полнозвучно, чем у Ладыниной.

Однако сам тяготел к песням мятежным, драматичным, отчаянным. Валере нравилось не просто петь, но и отыгрывать, потому строгости исполнения он предпочитал вызов, удаль, вокальную экспрессию. Пожилая итальянка Инна Вадимовна Скуфатти, преподававшая в академии сольное пение, пыталась донести до него важность сохранения детской фальцетности:

– Не перенапрягай голосовую мышцу! – волновалась она. – Испортишь голос!

Какое-то время Валера беспрекословно следовал всем советам. Ведь репертуар песен, звучавших на радио, исчерпался. А на комоде Инны Вадимовны стоял заветный зеленый чемоданчик – ленинградский патефон «Дружба».

С пластинок итальянки он выучил «Цыганскую скрипку» и, подражая драматичному тенору Фернандо Орландису, изображал цыгана вида печального и страстного:

– Oh zigano dall’aria triste e appassionata! – вскидывал голову и, прижимая руку к серцу, пел он, – che fai piangere il tuo violino tra le dita…[1]

После страстного танго переключался на нежную баркаролу «Далекая земля»:

– Lonta-a-a-no… tutti abbiamo una casa…[2] – И казалось, что он в самом деле венецианский гондольер, в песне рассказывающий о том, что далеко-далеко у всех нас есть дом.

Тогда же с возвращением родителей Валера узнал, что у него есть и другие бабушка с дедушкой. Не то чтобы Домна намеренно скрывала. Просто ее отношения с четой Ободзинских до войны не задались. Те хорошо приняли мягкосердечную красивую Женечку, но Домне казалось, что Ободзинские считают ее партией невыгодной для Володи: девушка без образования и талантов. Независимость и гордость подсказывали держаться подальше от «снобов», ведь Иван Фабианович Ободзинский относил себя к польской интеллигенции, а Мария Николаевна и вовсе была дворянкой из рода Борщевских. Домне не нравилось все: и чрезмерная расточительность Марии Николаевны, и привычка устраивать дома концерты. Однако молодые не посчитались с мнением Женечкиной мамы и все равно поженились. Домна обижалась, отказывалась ходить в гости и к себе не звала:

– Мы люди простые, концертами развлекать не умеем.

В войну стало не до обид. А уж после тем более.

И теперь Валера наконец познакомился с другими бабушкой и дедушкой. Володя каждую неделю навещал родителей на улице Баранова, и конечно же, брал с собой жену и сына.

– Ты знаешь, кто твой дед Ваня? – рассказывал папа по дороге, аристократично поднимая указательный палец вверх, – польский интеллигент.

Папа говорил слово «интеллигент» с такой гордостью, что Валера, хоть и не понимал, озадачился. А он сможет ли всем показаться этим каким-то таинственным интеллигентом?

Помимо дедушки и бабушки, Валерик увидел дядь, теть, двоюродных сестер и брата. Из шестерых детей Ободзинских в живых осталось лишь четверо, однако Валере, привыкшему к уединенной жизни с Домной и Леней, показалось, что новой родни на удивление много. И это понравилось. Все-таки чем больше народу, тем веселее.

– Бабушка, расскажи сказку! – просил Валера, запрыгивая на небольшой диванчик, стоявший сбоку возле крайнего окна комнаты.

– Фу! – фыркала Мария Николаевна. – Никогда своим внукам сказок не рассказывала. И не буду!

Валера огорченно морщился, но следующие слова дарили надежду:

– Я рассказываю лишь то, что видела сама.

Она отошла к окну, поправила горшок с любимой китайской розой и, гордо распрямив плечи, присела.

– Случилось это в Одессе во времена Гражданской войны. Не той, что с немцами была, когда Володя, отец твой медаль получил за боевые заслуги. Он-то, ты знаешь, что у тебя сержант гвардии? И ранен был.

– Да, я знаю, ба, знаю, – одернул ее Валера, чтоб бабушка продолжала.

– Твоему папе не исполнилось и года, когда пришли большевики. Это такие безграмотные люди, захотели все уничтожить, что до них другие построили. Били окна, грабили, убивали. А нам, паразиты, запрещали даже электричество жечь! Да что там электричество… – на скулах у нее зарозовели два пятна, – писать запрещали, говорить! Думать!.. Есть было нечего…

Валера вспомнил, как они с Домной ходили за бутерной колбасой и картошкой. Подсказал:

– В магазин!

Мария Николаевна грустно улыбнулась:

– А магазины все закрыты! – Внук недоверчиво покачал головой. – А даже когда открыты, в них нету ничего. Зато красные флаги вокруг висят, плакаты сумасшедшие!

Такие виды там рисовали зверские, что мужик с топором, а рубит голову генералу какому. Памятник императрицы весь закутали бинтами, спрятать хотели историю нашей страны. Жили мы тогда надеждами. Страшно было на улице. Осатанелые от пьянства матросы убивали и женщин, и детей. В море ни одного корабля, все закрыто, никто не работает. Блокада.

– Блокада?

– Да. Это когда вокруг тишина, а ты умираешь от страха и голода. Мертвый порт, безжизненные улицы, загаженный город.

Валера помнил, как в войну все время хотелось есть. Правда, всегда-всегда приходила бабушка Домна и кормила его, но он помнил голод. Да и что такое страх, тоже знал.

– И жила тогда в той, другой, отвратительной Одессе нищенка. Жила в подвале: окна выбиты, холодно. Есть нечего. Только был сынок у нее. Николенька. Добрый мальчик, не шибеник какой. Вот как-то кончились дрова, стали замерзать они, и мама-нищенка заболела. Не побоялся Николенька мертвого города. Не побоялся пурги-метели. Отправился искать доктора… Сам слабый, шатается… Ели-то они шелуху картофельную да чечевицу по зернышку жевали.

Валера почему-то представлял себе ту Одессу вовсе не отвратительной. Она казалась печальной, чудной и волнующей в бело-серой пелене снега. И так захотелось там оказаться, что даже в животе заболело. Он увидел, как шныряет вместе с очумелыми мальчишками по улицам, ищет хлеба и дров, холод пронизывает насквозь. Они бегут к морю и носятся по бело-рыжим хребтам прибрежных скал, свободные, как волны. В пустых домах на берегу воруют доски и потом улепетывают, озираясь по сторонам, к своим домам.

– И вот не смог больше идти Николенька, провалились ножки в сугроб. И конь вдруг заржал сквозь метель. Смотрит мальчик. Выезжает барин на белом коне. В шапке горлатной, шубе соболиной, сам вида грозного. Увидел Николеньку, сжалился.

Валера радовался за Николеньку и его маму, что и доктор к ним пришел, и еда у них появилась, и дрова…, но больше радовался, что Николенька ничего не побоялся и все превозмог.

Мария Николаевна рассказывала внуку потом много таких историй. Про доброго царя, которого большевики хотели убить вместе с детками, но тот всех победил и вернулся на престол. Про бедняков, которых спасали хорошие барины. А еще про девочку Нюрочку, что выздоровела чудесным образом.

История про Николеньку нравилась больше других. После он даже представлял, как пошел бы в ту Одессу. И без всякого барина нашел доктора. Сам. И хлеба добыл. Украл в каком-нибудь заброшенном доме.

Только когда подрос, догадался, что Мария Николаевна переписывает историю. Его потрясло, что доброго царя и его детей на самом деле расстреляли, что Нюрочка вовсе не выздоровела, а Николенька умер от голода.

– Почему они умерли? – как-то спросил Валерик у Марии Николаевны.

Возле среднего окошка, на небольшом комоде бабушка устроила молитвенный уголок. Обычно никому не позволялось не то, что прикасаться к сакральному, но и просто подходить к комоду. Сейчас же бабушка подвела к нему Валеру, и перекрестившись сама, благословила внука:

– Молилась, наверное, мало. Сама хотела справиться… От самости это все.

Какое-то время Валера думал, что бабушка Маня актриса, так убедительно она вживалась в образ:

– Мадам Люлю, я вас люблю, шепчут ей страстно и знойно…

И он замирал, ожидая чудесного превращения бабушки в загадочную мадам Люлю, что звонко хохочет в шезлонге.

– Вот видишь, простой музыкант, а единственный, кто своим чарующим талантом привел в восторг неприступную деву.

Пела Мария Николаевна с легким польским акцентом, отчего выходило: «Когда ж поквонники уходят, приходит юный музыкант», но речь лилась так мягко, что это лишь добавляло ей шарма.

– Бабушка, смотри! Мадам Каролина пошла мусор выбрасывать, – каждый раз кричал Валерка, завидев в окошке соседку с мусорным ведром. Баба Маня, понимая, чего от нее хотят, принималась искусно изображать мадам Каролину, интеллигентно и по-царски вышагивающую с мусором.

Бабушка умела подражать, умела отыскать в каждом человеке именно ту изюминку и особенность, которая отличала бы его от других. Потому каждый считал своим долгом попросить ее изобразить кого-нибудь из знакомых. Мария Николаевна нисколько не смущаясь, с удовольствием придумывала на ходу такие интересные сценки, что и в цирк ходить не нужно.

Если дело бывало к вечеру, когда Иван Фабианович возвращался с работы и во дворе мастерил что-то или восстанавливал редкие вещи по просьбам соседей: шкатулки, ларчики, резные этажерки, бабушка садилась у окна за темно-вишневое пианино и пела романсы. Их небольшая комната с тремя окнами в ряд располагалась на первом этаже, так что пела она и для мужа и для внука.

Дедушка Иван Фабианович всегда останавливался у окна, когда она пела. Иногда вспоминал Чехова:

– Вам скучно без вашего друга? Так надо послать за ним в поле!..

Бабушка смеялась:

– Так, я по-твоему, Марья Сергеевна?.. И чего же ты боишься: потерять или узнать, что не полюбила?

Дедушка отвечал стихами Майкова:

– Ах, люби меня без размышлений!

Часто сочинял и сам:

– Любовь мою душу затмила. В ней счастья нет и следа. Взойди мое светлое солнце. О, солнце труда!

Иван Фабианович в отличие от жены страстно верил в революцию. Создал в своей голове чистый, хрустальный образ жизни при социализме. И, несмотря на разницу взглядов, супруги пережили все. Разруху, потерю работы и даже смерть детей: Николеньки и Нюрочки. Он никогда не вмешивался, когда Мария Николаевна переиначивала историю или ругала большевиков. Понимал, что обида осела в сердце жены тяжелым камнем. Лишь утешал:

– Маняша, мы же хотели, как лучше.

Валеру удивляло, что дедушка не возражал и не спорил. Не пытался оставить последнее слово за собой. Даже когда бабушка Маня однажды упрекнула и назвала сволочью.

– Свовочь такая, – жаловалась она, – ты копейки тогда в дом не приносив! Я одна выхаживава детей. И бовьшевики все твои свовочи!

Валера смотрел на Ивана Фабиановича и пытался понять: нюня тот или нет?

Дедушка рисовал пейзажи и писал стихи, терпел буйный нрав бабушки, но при этом последнее слово всегда оставалось за ним. И не потому, что настаивал. Просто семья безоговорочно верила: если так сказал Иван Фабианович, значит это лучше всего.

Дедушка пользовался неизменным авторитетом и среди соседей. Они говорили: человек с чувством долга. Мастер на все руки. Да и работал дедушка директором Одессельмаша. Такую должность нюне ведь не доверят?

Валере нравилось, как дедушка красиво ухаживал за бабушкой: писал стихи, проявлял галантность и внимание. Нравилась и привычка записывать. Однажды он заглянул в блокнот дедушки: красивым каллиграфическим почерком выведенные стихотворения, списки важных дел, расходы. Заметив интерес внука, Иван Фабианович достал с полки новенький блокнот и вручил Валере. И тот, совсем как взрослый, начал вести дневник. Как дедушка отмечал понравившееся. Только не стихи, а песни. Переписал туда школьное расписание.

Ему хотелось не просто нравиться Ивану Фабиановичу, а стать, как он. Таким же степенным, педантичным.

Чтобы дедушка сказал: «Ты настоящий Ободзинский!» Тем более что у Валеры был соперник – двоюродный брат Витя, на пять лет его старше. Сын тети Маруси хорошо рисовал, и та хвалила:

– Ободзинским растешь!

Валера не знал, что тетя Маруся тяжело переживает уход Витиного отца – Сигизмунда. Он не вернулся к ним с Витей после войны. Остался жить с выходившей его после ранения медсестрой. Поэтому тетя Маруся старалась дать Вите образец для подражания, подчеркивала сходство с Иваном Фабиановичем.

Валера же задавался вопросами. А он Ободзинский? Иногда спрашивал об этом бабушку Домну, но та не совсем понимала внука:

– Ой, да ладно. В нашем роду профессоров не было. Мы простые, скромные люди.

Ответ не вполне устраивал. В его-то роду были! Дворяне, купцы, интеллигенция. А он? Он кто?

Валера любил бабушку Домну. Так, как может любить ребенок мать. Он думал, что если бы жил с ней, то мог стать скромным, трудолюбивым человеком, как она или дедушка Сучков. Однако жизнь на три дома словно раздвинула мир. Есть простой и понятный мир Домны, есть мир Ободзинских – мир, полный творческого куража, семейных традиций и правил, и есть мир родителей, о котором он еще понимал плохо, однако то, что мама часто потешалась над папой, вызвало в Валере желание быть таким мужчиной, над которым не станут смеяться. Найти себя среди этих миров казалось трудным делом.

Когда в гостях у четы Ободзинских собиралась все дети: Паша, Оля с мужем Виктором и дочками Женей и Таней, Володя с женой Женечкой и сыном Валерой и Маруся с сыном Витей, – Мария Николаевна устраивала концерты. Они пели, играли на пианино, танцевали.

– Мама, спой эту, – просил Володя.

Он страдальчески сводил брови и запевал первым:

– Ты ушва! На свидание к любовнику!

Выходило комично. Все улыбались, а бабушка подхватывала романс. В такие моменты Валере хотелось быть уверенным: он тоже Ободзинский!

Он вскакивал, порывисто шептал Марии Николаевне, что сыграть, и запевал. Причем обязательно что-то необычное, редкое, привлекающее внимание:

– Brasil, Brasil. Pra mim, pra mim. De-e-eixa, cantar de novo o trovado-o-or… – «Бразилия, Бразилия. Для меня, для меня снова поет трубадур», подражал он «королевскому голосу» тенора Франсиско Алвиса.

«Краски Бразилии» произвели впечатление. Ему хлопали, хвалили. Сестра Женечка, младше его на три года, перехватила внимание:

– А хотите, я тоже спою? Хотите?

Дедушка с охотой кивнул:

– Конечно… Спой нам, детка.

– Я из Золушки спою, ладно? – Тут она с восхищением вспомнила артистичное исполнение Валеры и неуверенно спросила: – Только обычным голосом спеть или дрожащим?

Взрослые засмеялись и с таким же удовольствием, как до того Валеру, теперь слушали Женю.

– Встаньте, дети, встаньте в круг, встаньте в круг… – заливалась сестра. А когда закончила и поклонилась, взрослые зааплодировали.

Почему-то это задело. Разве они спели одинаково? Валера относился к домашним концертам, как к соревнованию. А раз он спел намного лучше, равное внимание казалось неправильным, несправедливым. Мальчик не до конца понимал, что взрослые не столько хвалили, сколько радовались творческим порывам детей, не пытаясь распределить по местам или выставить оценки.

Как-то в пятьдесят третьем году, в воскресенье, Ободзинские праздновали Восьмое марта. Праздновали у тети Оли. Только у нее была собственная кухня в четыре квадрата. Стол накрыли скромно: селедка да картошка, но это не омрачало праздник. Наоборот, шутили:

– Это вам не при румынах, дверь на ночь колбасой завязывать.

За столом говорили полунамеками: о незаслуженно репрессированных родственниках, о тихой ненависти к вождю пролетариата. Валере показалось, что празднуют не Восьмое марта, а недавнюю смерть вождя. Он уловил общее настроение по улыбкам, дружеским подмигиваниям и сияющим глазам, но на прямые вопросы взрослые не ответили. Валера понял: не обо всем можно говорить и нужно уметь хранить секреты.

У него тоже был секрет. Пока еще секрет… который скоро превратится в нагоняй от отца. Валера взял школьный ранец, вышел в большой овальный двор и с тоской посмотрел на цветущее каштановое дерево.

Сзади незаметно подошла Таня. Видно, увидела в окно, как брат скучает.

– Ты чего грустный, Валерка?

Она смотрела с искренним участием, и признание вырвалось само:

– Да я вот все думаю… Двойку схлопотал. – Валера кивнул на ранец, что висел на плече. – Батя узнает, покажет.

– Пойдем! – скомандовала она брату.

Скрывшись от глаз на лестнице, Таня поставила Валеру возле дверей «на шухере», а сама присела на ступеньку, разложив дневник на коленях. Аккуратно стерла двойку, вывела цифру три и показала работу.

– Ух ты! Ну-у, Таня, – протянул Валера. – Талант. И не подкопаешься. Недаром, что ты школу закончила!

Он воспрял духом, и они, довольные удавшейся авантюрой, вернулись за праздничный стол.

Войдя в комнату, Валера застал папу с Женей за беседой. Папа был, как обычно, в шутливом расположении духа и донимал Женю, чтоб та танцевала.

– Ну что, племянница, как дела? – игриво приподнимал он бровь, глядя на Женю, словно задумал чего.

– Все в порядке, – шутливо, но с достоинством отвечала девочка.

– А, ну станцуй нам нашу польку!

Судя по всему, Владимир Иванович просил ее уже давно, на что Женечка неуверенно отнекивалась и повторяла:

– Ну что я буду танцевать?!

Валера с Таней тут же поддержали:

– Станцуй, Женя!

Однако и совместная просьба не помогла.

– А я тебе рубль дам! Хочешь заработать? – вдруг предложил Владимир Иванович, чем окончательно убедил.

Женя знала: рубль – это пять пломбиров. А если два? Десять!

Вчера дедушке выплатили зарплату, и он одарил внуков – дал всем по рублю. Она оглянулась на хрустальную вазочку, где лежал дедушкин подарок, и радостно кивнула, зардевшись:

– Ну, рубль, как понимаете, хочу!

Владимир Иванович запел:

– Танцуй, танцуй. Выкруцай, выкруцай!

Таня с Валерой стали хлопать в ритм. И Женя закружилась в танце.

Она по-настоящему старалась, чередуя па польки. Полушаг с воздушным подскоком, приземление на полупальцы. Девочка следила, чтобы при переступаниях каблучки не касались пола. Губы беззвучно отсчитывали такт. Первая позиция, третья, шестая. На месте, с продвижением вперед, в повороте. Закончив танец, смущенно поклонилась.

Под аплодисменты семьи Валерин папа вручил племяннице рубль. И она счастливая понеслась к вазочке, но прежнего в ней не обнаружила.

– А где рубль! – разочарованно ахнула она. И тут только поняла, что ее разыграли. И никакого рубля у дяди-то и не было, а подарил он ей тот самый, ее рубль, который был прежде подарен ей дедушкой. Огорченная, Женечка села на стул.

– А я, как дурочка, танцевала…

Тетя Оля подбодрила дочку:

– Ну что ты? Володю не знаешь?

Валера все ждал, что папа признается, что пошутил зря. Вытащит из кармана другой рубль и подарит Жене. Но папа так и не вынул ничего из кармана, а вернулся с дядей Витей к столу. Тогда Валера сам попытался отвлечь сестру:

– Представляешь, каково мне? Каждый день такое надувалово!

– Танцуешь? – сложила губы трубочкой Женя.

Валера засмеялся:

– Еще и пою! И на барабанах играю: стучу крышками по кастрюлям!

Тут их позвала тетя Оля:

– Возвращаемся к столу! Пьем чай!

Пока рассаживались, Женя шепнула Валере:

– Я не буду обижаться. Он мой дядя. Вот был бы кто другой, – она нахмурилась, – обязательно обиделась бы.

После, когда папа, мама и он возвращались домой, Валера не удержался и спросил:

– Пап? А тебе не показалось, что Женя огорчилась?

– Валерик, в нашей жизни ухо востро держать надо, – добродушно улыбался папа.

– Ну ты мог… другой рубль ей подарить. Ты же обещал…

Отец остановился и, наклонившись к лицу сына, поучающе поднял указательный палец вверх:

– Никогда не иди на поводу у женщин! Когда ты непредсказуем, ты главный.

– Ох, смотри какой еще главарь нашелся, – захихикала Женя, игриво одернув отца за рукав.

А Валерик подумал, что зря позволил Тане помочь с двойкой. Получается, если Таня уладила проблему, а не он сам, то это не по-мужски? Решено. Больше просить о помощи не будет.

Однако история с двойкой повторилась. И, вспомнив данное себе обещание, Валера исправил ее в дневнике сам. Так, вместо того, чтобы решать проблемы, он стал от них уходить. К домашним заданиям теперь относился прохладно: если поставят двойку, всегда можно стереть. Постепенно интерес к учебе терялся. Четверки и пятерки в школьном журнале исчезали. В классе ругали, грозились вызвать родителей, и он начал прогуливать уроки.

Когда отца наконец вызвали в школу, тот схватился за ремень, но скоро отступился. И перейдя в восьмидесятую школу, Валера взял себе в привычку прогуливать. Во время прогулов он знакомился с затейливыми парнями старше него, которые острили, паясничали и дрались. И хотя он тянулся к искусству, музыке, мог бы получить музыкальное образование, но неизведанное манило больше.

У Валеры появилась новая жизнь: бездумная, вольная, опасная. Нет! Здесь, в портовом городе, главное талант и удача. Он видел, как фарцовщики за день могли «сделать кассу», равную трем зарплатам бабушки Домны. Как парни, вовсе не закончившие школу, пижонили заокеанскими шмотками на набережной. Как легко парень с гитарой мог увести красивую девчонку у самого обстоятельного отличника.

И однажды задумался всерьез. В один из дней семья в очередной раз собралась у бабушки Мани. Тринадцатилетний Валера скучал. Он утратил интерес к семейным посиделкам. Тянуло гулять, а не отвечать на ехидные шуточки взрослых. Он вяло огрызался, когда Мария Николаевна сказала:

– Валерка… ты же Ободзинский!

На это он не нашелся, что ответить. Это правда! Он Ободзинский… Только, коротая время в маленькой душной комнате, такую мысль не обдумать.

– Пошли гулять? – сказал он Тане, заметив, что это времяпрепровождение ей тоже не улыбается. К тому же хотелось пройтись под руку с красивой двадцатилетней девушкой. Забавно, если кто-то решит, что они вместе. Незаметно прошмыгнули между всеми и, едва выскочив на улицу, наткнулись на сестер Фелицер из дома напротив.

– Ты ли это пел вчера вечером? – ласково спросила старшая.

– Я, – смахнул светлую прядь со лба Валера.

Сестры заговорщицки подхватили их под руки и потащили к себе. Усадив за стол, отрезали по куску канадского хлеба, налили «ворованного» чая, как называли в Одессе настоящий цейлонский, и даже выложили карамельки. После чаепития попросили:

– Спой… Спой что-нибудь из нашего, Валерик!

Глаза сестер нетерпеливо вспыхивали, но Валера не спешил. Он постоял, прошел к стене у окна, чтобы его хорошо было видно, расправил плечи и, оглядев трех барышень, начал:

– Купите, койвшен, койвшен, папиросен…

Вживаясь в образ, Валера запел жалостливо, пронзительно. Глаза оживились. И весь он как-то наполнился, распрямился, почувствовал, что стал выше своего роста. Голос его тоже подрос. Прозрачная, детская легкость сменилась нежной густотой. Сильный альт с грудным звучанием, обещавший стать тенором, заполнил комнату.

– А я несчастный, я калека, мне тринадцать лет. Я прошу, как человека, дайте мне совет.

Глядя, как заплакала старшая Фелицер, Валера осознал гипнотическую силу своего таланта.

Нет уж! Пусть плачут все трое! Плачут, кричат от восторга… Он все больше распалялся, доводя слушательниц до исступленья, ощущая власть над ними, заставляя смотреть широко раскрытыми глазами, плакать и неистово аплодировать.

С каждой просьбой о новой песне он делался увереннее. Сестры Фелицер смотрели на него с такой любовью, с какой не смотрела родная мать. И Валера по-новому понял слова Марии Николаевны:

– Валерка… Ты же Ободзинский!

Да! Да! Он Ободзинский. У него есть талант, артистизм, странная сила, заставляющая слушающих кричать от восторга. Ему не нужны пятерки в школе, музыкальное образование, надежная работа от звонка до звонка. Он может просто петь! Вот она – его портовая удача. Куда там самым успешным фарцовщикам. У него будут слава и успех…

Когда они с Таней уходили, расщедрившиеся сестры Фелицер отсыпали весь свой запас карамелек.

– Вот это подарок! – смеялась сестра. – С тобой не пропадешь.

– Теперь буду только петь. Пусть кормят-поят, – шутил Валера.

– Ну… Сегодня ты и правда в ударе! У меня самой дух захватило! И как это у тебя выходит? – удивлялась сестра.

Он насмешливо пожал плечами:

– Я Ободзинский! Я просто пою…

Октябрьское утро выдалось солнечным. Пойти на занятия? Пялиться в учебник? Отвечать на ненужные вопросы? Нет. Сгубить время за партой под траурный марш монотонного голоса учителя – верх кощунства. Тем более нужно обдумать свой путь к будущей славе. Валера спрятал учебники у школьной ограды и перешел дорогу.

Нынешняя школа располагалась в старинном, девятнадцатого века особняке с ажурной лепниной над окнами, прямо напротив лютеранского собора. Из-за отсутствия ремонта собор выглядел обветшало, но не потерял красоты. Беспризорность лишь придавала таинственности и собирала внутри шпану со всей округи.

Валера не первый раз забирался в заросший травой и паутиной двор кирхи. Здесь жизнь приобретала краски: ни суеты города, ни наблюдающих глаз. Только свобода и умиротворение. Акустика тоже отличная. Валера запрокинул голову и запел:

– Городов в России много, и дорог красивых много… – выкрикнув под конец, – всех их надо повида-а-ать!

В то утро он выдумал мир, принадлежавший лишь ему. Мир его грез – мир маэстро Ободзинского. Афиши, гастроли, города, концерты – дорога славы, которая начнется в Одессе. Нужно только придумать, с чего начать.

Мечты прервал заблудший бродяга, нагло расположившийся на лестнице возле арочного входа в собор.

Валера недовольно взглянул на него и, запустив руки в карманы школьных штанов, вразвалочку двинулся к морвокзалу, разбрасывая шуршащую листву, плотным разноцветным ковром лежащую на дорогах города. Сегодня собрание судов, заполонившее пирс, готовилось к отплытию в Антарктику.

Валера увидел знакомых по порту ребят: Борю Сандомирского и карманника Эдика, фамилию которого до сих пор не знал. Шпана не признавала фамилий. Борю здесь звали Сесибо, за его привычку к месту и не к месту напевать «C’est si bon…» Ива Монтана. Боря знал перевод текста, но когда кто-то из дворовых спрашивал, что значат слова, то простое «это так хорошо» обретало иные смыслы. То: «Это кайф, к Ланжерону шагать и девчонок смущать…», то: «Вот улет! Когда Боря поет!» Что касается Эдика, то кличка его была Гном. И если кто намекал, что это связано с ростом Эдика, тот получал в зуб.

– Мама мия, какое гигантское судно! – восхищался Гном. – Готов стать капитаном, чтоб побывать на месте Соляника.

– Вот счастье-то… Дрейфующие льды, ветра, шторма, холод… – Более трезво судил Боря.

– Зато получают они… – осветил главный интерес Гном, – если простой китобой одними рублями из рейса пять тыщ привозит, капитану поболе платят?

– Ты сначала живой вернись. Труд каторжный, на пределе, руки-ноги ломают… Это не дома задницей перину давить.

Валера подошел сзади и положил руки друзьям на плечи:

– Мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать! – пропел он, по-утесовски мягко вздыхая.

– Валерка! – обрадовались ребята.

– Айда на крышу! – и он махнул в сторону близлежащих домов, где виднелись группки прощающихся.

– Мы там дуба дадим. Ветер… – возразил Эдик Гном. – И не увидим прекрасных дам! Вон, глянь, какая цаца!

Валера оглядел все прибывающую публику. Девушка показалась симпатичной, но чрезмерно обвешанной украшениями. Боря Сесибо тоже обернулся:

– Как елка. Может, хочет поменять мужа – пролетария на китобоя?

– Зачем? – вступился Валера. – Муж порядочный, раз скупил ювелирный.

– Ой, не все золото, шо блестит… – ухмыльнулся Гном, – отсюда вижу: подделка да бижутерия.

Валеру привлекли ребята, выступавшие на набережной.

– Это кто?

Гном пожал плечами, а вот Боря оказался в курсе:

– Кашу размазывают! – в ответ на вопросительные взгляды, нехотя пояснил. – Да не знаю я… Долго говорят, руками машут, все смеются.

– Драмкружок? – догадался Валера.

– Наверное… – протянул Сесибо. – Чернявый – Ромка Кац, слесарем работает. Высокий – механик Ильченко. В одесском на инженера учится. Девчонок не знаю.

Что показывал портовый драмкружок, они не слышали, зато увидели, как после представления выступавших пригласили на китобазу вместе с семьями портовиков. Валеру кольнула легкая зависть.

Скоро китобоец стал похож на муравейник. Жены провожали мужей, стоя перед крошечными каютами, дети шумно носились по палубам. Ребята не прониклись моментом этого последнего шага к разлуке. Напротив, обрадовались, когда провожающих попросили покинуть судно.

– Наконец-то!

Им не было дела до театральных сцен. Сейчас можно взглянуть на китобазу во всей красе. Услышать, как заработает винт, увидеть, как громадина рассечет волну, как начнет расти полоска между судном и берегом.

После прощальных гудков раздались детские крики:

– Папка! Папка!

Ребята махали руками, женщины плакали, а моряки высматривали своих. Наконец китобаза снялась с якорей и двинулась в море. Никто не расходился, пока флотилия не скрылась за горизонтом.

– Пойдешь греться? – спросил Эдик Гном.

Почему-то сидеть в прокуренном портовом шалмане совсем не тянуло.

– В школу схожу, – покачал головой Валера.

Несмотря на взвешенные слова Сесибо про суровые будни, дрогнула в душе романтическая жилка. «Счастливые», – думал Валера. Захотелось, чтобы и его так провожали, любили, ждали.

Оказалось, шел пятый урок. Владимир Львович ходил по аудитории и, сложив руки на животе, рассказывал о народностях Кавказа. Увидев Валеру, он прервался:

– Здравствуйте. Чем обязаны? – Он замер и немного приподнял очки на лоб.

– Простите, – растерялся Валера, – опоздал.

– Почему? – поджал бледные губы учитель.

Холодный тон заставил поежиться и легко выдумать объяснение:

– Дело в том, – голосом добропорядочного мальчика замурлыкал Валера, – что сегодня очень важное и знаменательное событие. Китобоец «Слава» отправился в Антарктику.

В пронзительном взгляде угольно-черных глаз историка читалось недоумение.

– Я выступал в вокальном кружке портклуба. Нас вызвали на концерт уезжающим флотилиям.

– В урочное время вы обязаны находиться на территории школы. Известно ли вам это?

– Да, конечно, – спокойно и мягко отвечал Валерка, нисколько не смутившись и не потеряв «честное» лицо. – Лидия Васильевна любезно информирует меня об этом.

Историк был новым и не знал, что классная руководительница стоявшего перед ним красивого мальчика информирует далеко не впервые и любезностью там и не пахнет: «Ободзинский! Еще один прогул и снова вызову отца в школу!» Класс замер. Прокатит наглое вранье или нет?

– Садитесь, – наконец решил историк, – как ваша фамилия?

– Ободзинский, – представился Валера.

– Абазинский? Через «а»? – заинтересовался Владимир Львович. – А ваша фамилия не связана случайно с абазинами?

Валера не знал, кто такие абазины, и учитель пояснил:

– Древнейший народ Кавказа.

– Нет. Фамилия польская.

– Ну что ж… – не слишком расстроился Владимир Львович, – поговорим тогда об абазинах, раз уж зашла речь.

Пока учитель рассказывал про Абазгское царство, Вилька Ляхов и Жорка Грачев накинулись на Валеру:

– Что это ты историку прогнал? Портклуб?

Валера не смутился.

– Почему нет? Может, я туда запишусь сегодня.

– Зачем? – удивился Вилька.

И Валера увлеченно стал рассказывать о будущей славе. Что портклуб будет только началом. Как его заметят, пригласят… Жорка Грачев мыслил приземленнее:

– На свадьбы приглашать будут. Деньги! А я ведь сегодня тоже собирался попасть на морвокзал, но у меня такая история с географией по дороге случилась…

– Я вам не мешаю? – призвал к порядку Владимир Львович. – Может, давайте вы сюда?

Ребята замолчали, и историк продолжил:

– Верховным божеством абазин и абхазов является Анцва.

– Ну чего там было-то хоть, расскажи? Не крути мне мозги, – начал упрашивать Грач, по-детски поджав губы.

– Он направляет свою силу против злых духов и против Аджныша, – рассказывал Владимир Львович.

– У них у всех такие имена, что язык сломаешь? – кто-то спросил с крайнего ряда.

– У абазинов разные имена.

– Ну, что тебе рассказать? – как-то свысока и жалостливо оглядел Грача Валера. В глубине глаз его притаился задорный огонек. – Мы все там окоченели, как цуцики, конечно. Народу, уйма. Крыши битком. Музыка. Оркестр гремит.

– Характерной чертой абазинских имен является то, что некоторые образуются путем повторения слогов, – объяснял историк.

– Вот она! Слава! – мечтательно поддержал Жора, раскрыв рот. Вилька захихикал и принялся доставать что-то из портфеля, чтоб не выдать себя.

– Например Хаха – это мужское имя. Тата, Шаша, Чача, Цаца – это женские.

Класс покатился со смеху, услышав знакомое «чача» и «цаца».

– «Прощание Славянки» опять играли небось?

– А то, – знатно закивал Валера, – и «рыбачку Соньку» даже оркестр затянул. Да там такое началось! Нас на китобазу пригласили, как портовиков.

– Да ты что! – прокричал шепотом Грач, завистливо выпучив на Валеру круглые глаза.

– Нури, Поша, Цуна – это смешанные исконно абазинские имена. – Кац остановился. Крылья носа его расширились: – Грачев, встаньте! – рассердился историк. – Мало того, что вы позволяете себе не слушать учителя, так еще и нам мешаете заниматься.

– Я занимаюсь, – оправдывался Грачев.

– Отлично! Тогда вам должно быть известно, о чем мы только что говорили.

– Ну, – кивал невнятно Грач.

– Мы вас слушаем.

– Ну, про народы там всякие. Эти, – замялся Жора, – про Цуну, – проговорил скорее вопросительно. Это было последнее, что он услышал. Голос его становился все тише.

– Какого Цуну? – побелел от злости преподаватель.

– А? – Грач совсем потерялся. Понимая свое провальное положение, он раскраснелся и неуклюже чесал голову на затылке. А затем, ничего более не придумав, словно приглашая учителя в сообщники, полушепотом уточнил: – Ну… про Ободзинского?..

Пока Владимир Львович сдерживал желание влепить Жоре затрещину, класс хохотал:

– Про Цуну Ободзинского!

Валера растерялся, не зная, как себя вести. Грачев, сам того не желая, окрестил его. Однако Валера любил поражения превращать в победы:

– А что? Мне нравится. Есть в этом что-то такое… лихое, разбойничье.

– И что же? – с сомнением спросил рассудительный Вилька.

Прозвенел звонок. И Валера, не стесняясь, перепел песню беглых каторжников:

– Эй, абазин, поворачивай вал… Молодцу плыть недалечко…

Школьную форму в их школе еще не приняли. Мальчишки ходили на уроки в брюках и рубашках, но физкультурник требовал приносить на свои занятия шорты. Вилька шепнул Валере: «Скажи, что забыл дома». Валера не удержался и присочинил:

– Понимаете, я вчера под кровать полез и зацепился. Шорты порвал.

Физкультурник скептически приподнял правую бровь и отправил «забывшего» и «порвавшего» на скамейку штрафников до конца урока.

– Что за базар? – присел рядом с Вилькой Валера.

– Ты в портклубе выступать хочешь? – серьезно посмотрел Вилька.

– Хочу.

– Значит нужен план.

Валера кивнул. План нужен. Только вместо идей в голове лишь мечты.

– Смотри, – обстоятельно излагал Вилька, – в пении главное что?

– Голос. Артистизм.

– Нет! – Вилька поднял палец вверх. – В пении главное репертуар!

Валере утверждение показалось сомнительным:

– Да ну…

– А ты зайди на Ланжерон. Кого больше слушают?..

Валера нахмурился…

Вечером, когда они с Вилькой прошлись сперва вокруг ланжероновской арки, где собирались компании с гитарами, а затем по набережной, заходя в шалманы с живой музыкой, картина нарисовалась. Откровением стал Славка Цыганок. Тонкий фальшивящий голос не просто собирал вокруг толпу, но и заставлял многих плакать:

– Вдали шумели камыши, казнили парня молодого. Он был красив и молчалив… молчалив, но в жизни сделал много злого…

Валера крепко задумался.

– Видишь? – гордо, словно сам учил Цыганка петь, гнул свое Вилька. – Репертуар – это все. Он герой для них. Потому что рассказывает истории: про беспризорное детство, про неволю, про побеги и расстрелы. Искренне рассказывает. Говорят, что даже Сталин вызывал к себе Утесова, чтоб тот спел ему «С Одесского кичмана…».

– И что? Если петь блатняк, только в шалманах и прославишься.

– Да я не об этом! – возмутился Вилька. – Я о том, что смысл песни важен. И мелодия должна запоминаться. Ну споешь ты свое «Brazil, Brazil»… Пойдет оно в народ? Классика нужна, чтоб выпендриться. А для славы простое надо… душевное.

– Думаешь? – Валера сомневался. Почему отца его слушают с удовольствием? Женечке аплодируют? – Вот голос у него дурной… но поет-то здорово. Потому что придумал свой образ, отличающийся от других, но понятный каждому. Иногда поет тоскливо, аж вынести нельзя, а иногда залихватски-радостно, назло всем.

Хотя друзья остались каждый при своем, Валера всерьез задумался о репертуаре. Криминальную романтику он петь не собирался, но и важность Вилькиных доводов признал. Неожиданно направление задал Эдик Гном:

– Тебе что-то модное, фартовое надо. С импортного винила.

– Это тема! – оживился Валера.

– Только… – Гном с сомнением оглядел друга. – Не тянешь на своего. Красавчик и на ботаника похож… ни один фарцовщик не продаст.

– Поспорим?

– На рубль? – усмехнулся Гном.

– На билеты в кино.

– А давай… – снисходительно хлопнул по плечу Эдик.

На следующий день, Валера представительно подкатил к Гульдену, возглавлявшему барыг на пристани:

– Надо кое-что купить.

Гульден прищурился:

– Ну, допустим. Что интересует?

– Хороший зарубежный миньон. Недавний, еще малоизвестный.

– Ну, допустим, – все так же хитро улыбался Гульден.

– Что допустим? – стал закипать Валера. Всерьез его не восприняли.

– Допустим, я знаю кое-кого.

– И?

– А тебя вот не знаю. – Улыбка с лица Гульдена пропала. Взгляд стал злым. – Совсем!

Неожиданно встрял мелкий шпаненок:

– Да свой он. С Гномом таскается.

Гульден презрительно метнул:

– Который багажники подрезает?

И Валера полез напролом:

– Да! Я с ним. Я Цуна! – удачно вспомнил он недавно заработанную кличку.

– Ну, допустим… Только смотри, Цуна. Хата честная, не кельдым. – Гульден ткнул большим пальцем под ребро. – Засветишь, могут и крякнуть.

Честная хата, о которой говорил Гульден, оказалась плотно упакованной квартирой в особняке на Французском бульваре. Валера решил, что здесь живет или искусствовед, или чокнутый коллекционер. Стены увешаны картинами почти без зазоров, застекленные шкафы с фарфором, несколько разных люстр на потолке. Папа обязательно сказал бы, что мужчине унизительно обрастать вещами. А мама вздохнула и позавидовала. Ей точно захотелось бы обрасти чем-то из этого: вон той козеткой или буфетом из красного дерева.

– Олег, – представился молодой мужчина в фасонистом приталенном пиджаке.

– Валера. – Мальчика чуть смущало подчеркнутое отношение «на равных».

– Антиквариат – увлечение папы, – пояснил Олег, – а белые исполнители расовых стилей – мое.

Валера не знал, что такое расовые стили, но догадался, что такие увлечения стоят больших денег. Вот сын с папкой и приторговывают тем, что самим не нужно.

Комната Олега показалась раем меломана: на длинном столе два патефона и чудо в карболитовом футляре – проигрыватель Эльфа. Вместо привычного книжного шкафа – стеллаж с пластинками. Видно, что делали на заказ: квадратные ниши для пластинок и всякие финтифлюшки, чтоб не выбивался из общего антикварного стиля квартиры.

– Если неправильно хранить, конверты портятся… – отметил Олег.

Над стеллажом висел плакат блондинки в сверкающем платье и ярко-алых перчатках, державшей в каждой руке по виниловой пластинке, подписанный «Patti Page».

– Моя муза, – подмигнул плакату Олег. – Ну рассказывай, что тебя интересует?

Неожиданно для себя Валера выдал:

– Слава. Я хочу стать звездой.

Ему понравилось, что Олег не улыбнулся. Слушал внимательно, не перебивал.

– Хочется уловить то, что скоро станет модным… А я буду первым, кто такое поет.

Олег подошел к стеллажу и стал перебирать конверты. Наконец показал миньон «Nat King Cole. Route 66».

– Не новый. Сорок шестой год. Но тебе нужен именно он. Идеальный ритм-н-блюз. Идеальное джазовое трио: фортепьяно, контрабас и гитара. А главное, с него ты можешь научиться петь интересно.

Когда песня закончилась, Валера лишь прошептал:

– Еще!

Олег терпеливо дал прослушать два раза, а потом убрал миньон в конверт.

– Сколько? – с замиранием сердца спросил Валера.

– Трешка, – заметив удивление в глазах мальчика, Олег пояснил, – три сотни.

Земля ушла из-под ног, но Валера упрямо сказал:

– Придержи неделю.

Музыка заворожила Валеру. Он уже нырнул под мавританскую арку в переулок, а в ушах все мурлыкало фортепьяно, струились бархатные флажолеты гитары, сочные щипки контрабаса эхом отражались в барабанном ритме. Проникновенный баритон черного солиста мягко и чувственно оттенялся джаз-бэндом.

Исполнение Нэта Коула казалось безупречным: совершенная дикция, четкая фразировка, исключительный голос и лиричное воплощение мелодии. И все же… врожденное музыкальное чутье настаивало: алмаз нуждается в огранке. Именно инструментальное обрамление этой неяркой по сути мелодии позволило певцу достичь задуманной формы и гармонии.

Когда он станет звездой, обязательно будет выступать с оркестром!

А пока что… ему позарез нужен этот миньон! Научиться строить фразы, перенять интонации, подражать в дикции музыкальным инструментам. Вся эта артикуляция и постановка дыхания, которым он учился с пластинок у итальянки, отошли на второй план. Теперь он жаждал создавать феерию чувств и эмоций, которую уловил в джазовом вокале.

Мечты разбивались о деньги… Где их взять?

Вилька мыслил узко:

– Поговори с родителями. Тебе ж не для баловства. Напомни: «Я ваш единственный сын!»

– Угу… – угрюмился Валера. – Особенно отец проникнется. Да и откуда у него деньги? Мама дразнит, что в карманах шутки, а в кошельке обаяние.

– Да ну… – засомневался Жорка Грачев. – Наверняка заначка есть. Просто от мамки твоей шухерится.

После этих слов Валера сразу вспомнил о сбережениях Домны, которые та хранила под подушкой завернутыми в газету и целлофановый пакет. А что если… Нет. Об этом даже думать не хотелось. Эх!.. Со школьными товарищами каши не сваришь. К взрослым вопросам не готовы, как и сам Валера. Нужно говорить с теми, кто жиганит.

Он надел малокозырочку для стильности и свойскости и отправился в херсонский дворик у старого морвокзала. В послеобеденное время там терлась шпана. Валера надеялся поболтать с кем-то. На подходе к Арбузной гавани его окликнули Борька Сесибо и Эдик Гном:

– Какие люди! – разулыбался Гном. – Как движется слава?

– Ни шатко, ни валко, ни на сторону…

– А че так? – ткнул в бок Сесибо.

Валера вздохнул:

– Нужны триста рублей.

– Ты обратился к нужным людям, – подбодрил Эдик, – давно предлагал с нами работать.

– Ты же знаешь, я не… – начал Валера.

– А ты по специальности поработаешь. Не боись!

– Это как? – Валера насторожился. – Он знал, как и где работает Гном.

– Будешь петь. Ты ж хорошо поешь?

Сесибо хотел что-то сказать, но вдруг задумался и промолчал.

Через два дня Валеру загребли. Потерпевший не опознал обокравших, но уверял, что Валера в доле.

– И ты не знал, что, пока поешь, твои подельники чистят слушателям карманы? – строго допрашивал милиционер.

Валера густо покраснел. Он догадался, зачем Гном предложил петь на набережной, просто делал вид, что не понимает. Милиционер хмыкнул.

– Доказательств у меня нет. И… раз краснеть не разучился, значит, не пропащий. – Он закрыл папку и отложил в сторону. Валера недоуменно посмотрел. Обычно истории легко выдумывались, но сейчас ничего в голову не шло.

– Иди-иди, – без улыбки, но не зло отпустил участковый, – но… попадешься еще, приму меры.

Из отделения пошел к Сесибо.

– Я видел. Ты знал и промолчал.

Борька Сесибо взглянул прямо:

– Знал. Даже сказать хотел. А потом решил: такой опыт надо самому получить. Иначе не поймешь.

– Ну считай, что получил. Опыт.

Валера чувствовал, что Сесибо в чем-то прав, но обида разъедала. Уже развернулся, чтоб уйти, но Борька окликнул:

– Я фарцовкой занимался. Косыночки нейлоновые. Надоело. Могу остаток отдать за что взял. Что сверху – твое.

– За неделю смогу трешку сделать? – проглотил обиду Валера.

– Вряд ли, но пробуй.

К концу недели продалось чуть больше половины. Вожделенная пластинка уплывала. Олег на просьбу подождать ответил жестко:

– Думал, тебе мой адрес дали серьезные люди. Отнесся, как к человеку с понятием.

– Я… – начал Валера.

– Или завтра приносишь три сотни, или больше не общаемся, – и презрительно бросил, – пацан…

Валеру жгло изнутри. Ему хотелось казаться взрослым, получить миньон, доказать всем, что может!.. Ноги сами принесли к Домне.

– Валерчик, – обрадовалась она. – Давай за стол! Я тюльки купила, биточков наделала.

Пока обедали, дедушка Сучков расспрашивал об учебе. Обычно Валера отшучивался, но сегодня настроения не было. Домна растревожилась:

– Валерчик, ну мне-то скажи… я ж тебе, как мамка.

– Да хорошо все. Устал просто.

– А ты приляг, деточка, приляг. – Она потащила к кровати с горкой из трех подушек мал мала меньше, укрытых кружевной кисеей. – Мы с дедушкой отойдем, а ты поспи.

Если б Валера знал, что Сучковы пошли в сберкассу, непременно отступился. Однако соблазн пересилил: один в комнате Домны, на кровати, где под подушкой лежат такие необходимые ему деньги.

Когда Сучковы вернулись, Валерчика не было. Домна по привычке пересчитала зарплату, отложила «на нужды» и потянулась за целлофановым пакетом. В груди остро кольнуло, и рука сама прижалась к сердцу. О деньгах душа не болела, что деньги? Еще заработает. Тревога жалила другим: «Что стряслось у Валерчика? Зачем ему?» Сучкову ничего не сказала.

С Олегом Валера не говорил: молча протянул деньги, забрал миньон, нехотя буркнул «спасибо». А войдя домой, чуть не заплакал от злости: собственного патефона-то не было. Получается, он совершил что-то гадкое, и даже не может насладиться наградой. Снова оделся и побежал к Вильке. Если не послушает песню, то словно все зря!

К счастью Вилька оказался дома. Он не заметил мрачности Валеры, а радостно кинулся разглядывать конверт пластинки:

– Глянь, какие рубашечки стиляжные! – тыкал он в фото пальцем. – А ударник в шикарной панаме!

После того, как они три или четыре раза прослушали миньон, Валера успокоился. Все он сделал верно. И не украл вовсе! Одолжил… Он почти убедил себя: если б попросил, Домна и так дала денег. Только зудело, что не просил. Мог, но не просил.

Через два дня перестал об этом думать. После или вместо школы торговал нейлоновыми косынками, а потом бежал к Вильке слушать миньон и учиться джазовому вокалу. Заново перепевал знакомые песни, добавляя чувственность и эмоции. А когда услышал по радио визитную карточку Одессы: «У Черного моря», вдруг рассмеялся.

– Вилька! Я на верном пути!

– Да без базара!.. – мгновенно поддержал друг. – А почему?

– А ты слушай-слушай!.. Слышишь? Одесский еврей делает то же, что я. Джаз-приемчики!

– А правда! Не зря у Утесова свой джаз-окестр!

– Вот он! Путь к известности.

В вокальный кружок портклуба приняли легко. Хвалили. Спрашивали о музыкальном образовании. Когда узнали, что нигде не учился, восхищались, обращались на «вы»:

– Валерий, вы самородок. Настоящий самородок! – жал руку руководитель кружка. – Мы вам такой репертуар для выступлений подберем! Вот такой репертуар!

К портклубу поздравить пришли и школьные друзья, и уличные:

– Ну ты… молоток! – хлопал по плечу Гном. – Пойдем, проставишься.

В шалмане у Арбузного причала уже гудели. Многие не знали Валеру, но по краткому объяснению Сесибо поняли, тот платит за выпивку и развлекает:

– Спой «Тетя Сарра, не крутите задом»!..

– Спой «Как на Дерибасовской у бабушки-старушки шестеро налетчиков отобрали честь!»

– «Полицмейстера Геловани» пой! – требовали и тут же затягивали сами. – На Одесском майдане шум-переполо-о-ох…

Сесибо скоро подбирал на гитаре песню, а Валера подхватывал. Гном громче всех выкрикивал:

– Цу-на! Цу-на! Цу-на!

Валере нравилось внимание, но сомнение в душе поскребывало. Кричали бы так же, не оплати он два круга пива? Когда Вилька и Жора засобирались домой, встал с ними.

– Поиздержался, братаны, пойду…

– Не пошел твой коммерс с косынками? – поддел Гном. Не простил до конца, что Цуна отказался работать на набережной. – А я говорил… ерунда эти косыночки.

– Ну да, ну да, – не стал спорить Валера.

Попрощавшись, пошел к Сучковым. Еле дождался, когда Домна уйдет на кухню, и бросился к кровати, достал заначку. Не успел.

– Валерчик, да что с тобой! – горестно всплеснула руками бабушка.

– А что? – озлился Валера. Ему казалось, раз не крадет, а возвращает, то она не смеет осуждать. – Что?! Одолжил ненадолго, а ты сразу… как с вором!

– Да я… – не нашлась, что сказать, Домна.

– Пойду. Спасибо за ужин, – скомкано попрощался он.

И чувствовал, что сегодня пришел к Домне еще Валерчик, а уходил кто-то другой – взрослый и незнакомый. Цуна.

Кто-то оставил форточку открытой, и голос молочника разбудил Валеру:

– Молоко, молоко! Свежий хлеб! Французские булочки!

Вслед за выкриками уличного торговца в комнату ворвалась взъерошенная мама, чтобы, опустив в окно корзинку на веревочке, вытянуть обратно благоухающие булочки и бутылку молока. Повеяло свежестью июльского утра, и нежно-голубое небо призывно взглянуло в узкий прямоугольник растворенных рам. Валера зашлепал по длинному коридору на кухню. Молодая еврейка Эля, соседка через стенку, пила молоко, прикусывая от половины батона. Полина Леонидовна, жившая в дальней комнате, рылась в овощном ящике. Папа сидел у стены и чистил картофель, а мама делала два дела одновременно: терла сыр и прихлебывала чай. Так как стол плотно укрылся ровными рядками чищеной картошки, мама ставила чашку прямо на крышку кастрюли с кипящей вермишелью.

– Обожжешься же! – заворчал Валера, подвинул к маме свободную табуретку и переставил туда чай. – Развели беспорядок. Чашку поставить некуда.

– Да не волнуйся, Валерчик. Я закончила почти.

Валеру сердила невнимательность отца к матери.

– Картошка смотри, куда улетела, – снял со стенки над столом прилепившуюся шелуху. Потом заметил бутылку вина, торчавшую из авоськи. Достал и повертел в руках, читая этикетку. – Биле Мицне… Снова гуляете?

Мама словно извинилась за погружение в вечное застолье:

– Отец с рынка принес. Все гуляют сейчас.

Разговор прервала Полина Леонидовна, вынырнувшая из-за овощного ящика:

– А картошка действительно улетает! Тает на глазах…

Папа бросил быстрый острый взгляд на Валеру и нарочно поддел соседку:

– Точно! Я видел сегодня, как она бежала по коридору!

– Кто?! – вылупилась Полина Леонидовна, а потом поняла шутку и рассердилась: – Да ну вас, Владимир Иваныч. Вечно вы с глупостями.

Подозрительный взгляд соседки переместился на Элю. Та посчитала намек оскорбительным:

– Да в глаза не видала вашу картошку! А сыну моему и подавно не нужна!

Валера сделал вид, что его это не касается. Подавив улыбку, сочувственно покачал головой:

– В таком беспорядке не то что картошку, голову потерять можно.

И, схватив ведро теплой воды, кинулся в ванную.

Он залил воду в ведро-лейку, приделанную к стене, и тщательно вымылся. Потом смочил волосы сахарной водой и долго сооружал стиляжный кок. Когда чуб подсох, намазал вазелином и залюбовался собой в мутное зеркало.

Вернувшись в комнату, достал из шкафа выглаженную накануне свободную рубашку и черные брюки-дудочки. Подвернул брючины, чтобы стали видны белые носки, и снова покрутился перед зеркалом. Солнечно улыбаясь будущим зрителям, пропел, как учила итальянка Скуфатти:

– Ма-мэ-ми!

Сегодня или никогда! В поисках поддержки посмотрел на плакат к песне Элвиса «Too much». На дорогую покупку раскрутил фарцовщик Олег: «С января хит номер один у них». И Валера повелся. Слил на бумажный плакат «прогульные», как называл он свои заработки. Ведь накачивать пружины в матрасах, кочегарить и делать мебельные замочки приходилось часто в урочное время. Несмотря на то, что честные деньги давались трудно, Валера не жалел, что купил плакат с королем рок-н-рола.

Каждое утро, уложив челку в дерзкий элвисовский кок, он подмигивал певцу. Однако король, одетый в ярко-оранжевый спортивный пиджак, лишь мечтательно смотрел в небо. Подражая этому взгляду, Валера научился отстраняться от того, что задевало. Невозмутимая улыбка и глаза вверх означали: «А меня не волнует, что вы думаете». Вспомнив об Элвисе, достал из-под кровати пиджак, завернутый в коричневую оберточную бумагу. Надеть не успел, мама принесла в комнату завтрак. Валера плюхнулся на стул:

– Спасибо, мам!

Мама села напротив и с улыбкой смотрела, как он ест. Вермишель с творогом нравилась Валере с детства.

– Ты в школе-то хоть бываешь?

Валера нарочно медленно пережевывал вермишель. А потом выпалил, словно сиганул с обрыва:

– Я уже работаю. Зачем мне школа?

Мама вскочила из-за стола, несколько раз вдохнула воздух и охнула:

– Валерчик, ты совсем сдурел? Да какая работа без образования!

– Почему без образования? – возмутился Валера. – Семь классов я закончил! Да и вечерка есть… – уже неувереннее протянул он. В вечерку идти не хотелось.

На мгновение мама задумалась, но быстро включила тяжелую артиллерию:

– Отцу сказал?

Валера не хотел втягивать в это папу и отложил разговор:

– Когда я ем, я глух и нем!

Но мама слишком обиделась, чтобы промолчать.

– Да ты… ты… Ты плохо кончишь, Валерчик!.. – от огорчения голос стал тоньше и выше. – В кого ты такой?

– Какой такой? – хмуро огрызался Валера. – Твой сын и так ученый.

Женя впервые растерялась. Она слишком редко, к тому же всегда на бегу, видела Валерчика. Как не заметила, что повзрослел? Самоуверенность, решительность, напор! Вот как разговаривать с ним? Что делать? Опомнилась, когда сын украдкой стал пятиться к двери. Зорко оглядев Валерчика, заметила ушитые брюки от нового костюма и туго свернутый пиджак.

– А куда это ты в таком виде собрался?

И тут сын, с легкостью отбивший тему школьных прогулов, напрягся:

– Ма, ты че! У меня серьезный концерт! Делегаты приезжают!

Женя не отступила:

– А ну, покажи!

– Да пиджак, как пиджак, чего смотреть?

Валерчик упрямо двигался к выходу, и она выхватила сверток из рук. Вздрогнула: у совсем нового, светло-серого пиджака вместо воротника остался жалкий огрызок!

– Что это такое?!

– С-с-стоечка… – забеспокоился Валерчик. – Самый писк…

– Писк?! – гнев захлестнул с головой. – На вечерку перейдешь?! Ах ты, паршивец!

Женя схватила полотенце, чтобы стегнуть сына. Однако Валера легко уклонился. Глаз не отвел, смотрел твердо и бесстрашно, заставив ощутить беспомощность. Словно и не Валерчик, а незнакомый взрослый парень, живущий такой же незнакомой взрослой жизнью.

И тут поняла, где видела этот куцый воротник! Чувства захлестнули. Она подскочила к любимому плакату сына и мстительно рванула со стены. Хотела просто сорвать и бросить на пол, но плакат громко разорвался пополам. Стало вдруг жалко до слез и плакат, и пиджак. Она развернулась, чтобы принять упреки и ответить, что он ведь тоже испортил дорогую вещь! Однако Валера не стал упрекать, а просто ушел. Откуда-то из коридора холодно и безжалостно донеслось:

– Вечером останусь у Домны.

Валера злился. И вовсе не из-за плаката с Элвисом. Просто все шло наперекосяк. Это ведь день триумфа! То, ради чего устроился в портклуб, терпел скучный репертуар вокального кружка, исполнял на «бис» бесконечную классику. И вот звездный час – шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов: он – Валера Ободзинский – выступит в портклубе для иностранных делегатов! Как раз сегодня, чтобы не испортить сюрприз, хотел пригласить на концерт родителей. И такая неудача с мамой! Может, удастся перехватить отца?

– Пап? – заглянул он на кухню.

Отец дочистил картошку и, пересыпая речь шутками, развлекал соседок. Старшина милиции театрально заламывал руки и дрожащим голосом пел:

– Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят…

– Пап, а выйди на минутку…

Пока Валера с гордостью рассказывал отцу о концерте, тот молчал. Резкий переход от веселого шутовства, что выдавал Владимир Иванович на кухне, и недавняя ссора с матерью вдруг отняли уверенность:

– Ты же придешь, пап?

Отец не улыбнулся. Не обнял за плечи. Не сказал: «Конечно, Валерчик! Я так горжусь тобой!» Вместо этого прозвучало:

– Это ты воруешь картошку у соседки?

Стало досадно, и защипало в глазах. Важный день разваливался на глазах из-за какого-то пиджака и картошки. Почему родители не понимают? Почему приходится оправдываться?

– Ты сам постоянно шутишь, – набычился он, – и мы с Нелькой пошутили!

– Пошутили? – вдруг рассердился отец. – Пятнадцать лет – возраст мужчины. Нельзя оправдывать низость шуткой, нужно нести ответственность!

– А знаешь… – Валеру понесло. – Не хочешь – не приходи! Что я тебя уговариваю…

Отец кривовато улыбнулся так, что приподнялся лишь левый уголок губ, и вернулся на кухню. Дверь тихо закрылась.

Валера выскочил на улицу. Нести ответственность! А сам семью прокормить как полагается не может!

Ветер бродил по городу, распространяя дыхание моря и весны, а солнце сонно отражалось в каплях росы на перистых листьях акаций и каштанов. Дворники уже намахались метлами, и на улицы осторожно выползли собаки, скромно заглядывая в урны в поисках завтрака. Одесситы стучали каблуками по разбитым тротуарам, звенели заполненные трамваи, открывались форточки, и все разговоры, споры, шутки сливались в один многоголосый гул. Так же, как у самого синего моря, шипел и пенился прибой, бурлил, кипел и здравствовал любимый Валерой южный город.

Валера шагал по улице Петра Великого, которую по-прежнему все называли Дворянской, слушал какофонию скрипки, трубы и контрабаса, доносившуюся из репетиториев музыкального училища, и понемногу оттаивал. Обида тонула и растворялась в таком родном одесском шуме. Валера запрыгнул на хвост проходящего трамвая и так доехал до Подбельского, где ждал Вилька:

– Уже куча народа переломалась, соскакивая с трамвая на бегу!

Валера беспечно махнул рукой:

– А вот мне ничего не будет. Как с гуся вода.

Мальчишки прошли мимо фонтана, построенного на обломках Спасо-Преображенского собора, и зашагали к Дерибасовской.

– Мандражируешь? – заметил Вилька натянутое настроение друга.

– Нормально, – замял разговор Валера. Выступать было не впервой, но объяснять, почему он не ликует от того, что сегодня станет настоящим артистом, не хотелось. Мысли снова вернулись к ссоре с родителями.

– Интересно, как они выглядят, да? Во что одеты? – ворвался в размышления голос Вильки.

– Кто? – недоуменно посмотрел на друга Валера.

– Ну, враги. Вчера ж с ними и разговаривать нельзя было! Это сегодня – дружба и братство.

– А завтра туристы повалят толпой, – хмуро поддакнул Валера. – Вон уже моряков иностранных понаехало. На днях девчонок со швейного к ним возили. Морякам танцевать хочется, а не с кем. Ну и оделись девчонки, кто во что горазд. Без слез не взглянешь, но при этом каждая!.. каждая в газовой косыночке.

– Да ладно тебе… Не завидуй! – весело возразил Вилька. – Нам повезло! В Одессе живем! Другим такая жизнь не снилась. Ты свитер у моряка выменял, я пластинку Рей Чарльза купил. В каком городе сыщешь Рей Чарльза? Или плакатик твой?

– Ну да… ну да, – ерничал Валера. – А теперь, как иностранцы приехали, еще круче заживем. Заходишь в магазин, а там тебе какие хочешь рубахи, штаны, жвачки, пластинки. Вон как китобои жить будем!

И Валера толкнул Вильку в бок, показывая на ресторан «Волна». Даже с улицы видны были расписные потолки, по-царски шикарные люстры и крепкие простоватые мужики, одетые, как биндюжники, но вкушающие водочку из хрустальных рюмок.

Вилька сарказм принял за чистую монету:

– Вот! Точно! А ты говорил Советский Союз! А помнишь, как ты для них пел? – загорелся он воспоминаниями. – Зал битком! На полу, на подоконниках сидят, дышать нечем! Принимали на стон, как знаменитого гастролера.

Валере запомнилось иначе: шумная, слегка подвыпившая толпа, с радостной угрозой требующая петь про героев.

За разговорами подошли к Ласточкиному спуску. Над лестницей с обеих сторон раскинулись деревья с увесистыми кронами. Возле арочного выступа портового клуба их ждали. Шумная компания: Мила из драмкружка с незнакомой девчонкой, талантливый гитарист Шурик Гоцман, выступающий в одном номере с Валерой, трубач Маратик и светловолосый паренек лет тринадцати.

– Цуна! – раздался сиплый голос Шурика. – Давай к нам!

Шурик Гоцман давно окончил школу, работал на заводе, а свободное время проводил в портклубе. С Валерой сошелся на почве любви к иностранным пластинкам.

– Готов, Карузо? Покорим сегодня европейских дам?

Шурик любил развлекать девчонок, когда бродил по переулкам с гитарой или устраивал концерты в скверах. При этом шутил, что никогда не женится. Ведь придется жениться на большей половине человечества.

– Кваску надо… для настроения, – подмигнул Валера Миле с подругой.

Шурик окинул хозяйским взглядом компанию и выделил слабое звено:

– Юное дарование, сгоняй за кваском, – обратился Шурик к светловолосому парнишке, отваливая мелочь из кармана, Валере почему-то понравилось, что паренек дедовщину не принял, а выдвинул встречное предложение:

– Может, вместе пойдем в порт? Там и попьем, да и делегаты скоро появятся.

– Да, пойдем! Протиснуться поближе еще нужно! – оживились девчонки.

Недобро зыркнув на юное дарование, посмевшее возразить, Шурик снисходительно улыбнулся девушкам:

– Публика требует, – и вопросительно взглянул на Валеру. Со всеми Шура Гоцман держался раскованно, даже панибратски, зачастую скатываясь в покровительственный тон. Только не с Валерой. Им он искренне восхищался. Уважал. Общее увлечение музыкой тоже сближало.

– Ладно, – широко улыбнулся Валера, – только давайте познакомимся. – Он заметил заинтересованные взгляды, которые бросала украдкой подруга Милы. Не то чтобы он, как Шурик, млел от любого знака женского внимания, но льстило, что понравился кому-то просто так. Не потому, что поет.

– Валерий Ободзинский, – захотелось звучать солидно и взросло, но природная легкость взяла верх, и к серьезному тону прибавились обаятельная улыбка и шутливый полупоклон.

– Константин, – неожиданно представился белобрысый парнишка с таким же полупоклоном. Все понимали, с кем знакомился Валера, и веселая бойкость юного дарования заставила компанию рассмеяться. Когда хохот немного утих, девушка, что пришла с Милой, смущенно повернулась к Валере и сказала:

– Марина. Я из Ярославля.

Валера подмигнул ей, все двинулись к морю.

Сегодня оно отливало изумрудом, бережно поднося корабли с делегатами к пристани. Благоухали расставленные в огромных вазонах цветы. С открытых веранд доносились шутки и хохот. Возбуждение передавалось от одного к другому, превращаясь в возгласы нетерпения и комментарии происходящего. Молодежь в карнавальных костюмах и масках, с шарами и плакатами теснилась у причала.

Маратик гордо поднял указательный палец вверх:

– Одесситы первыми увидят делегатов!

– Ну… через пару дней посадим на поезд и, как говорится, ауфидерзейн! – не так восторженно отозвался Шурик. – Основной праздник пройдет в столице.

Девчонки в разговоре почти не участвовали. Мила нервно пританцовывала, стискивая руки перед грудью:

– Представляете! Мы их сейчас увидим!

– Точно! Смотрите! – поддержал Костя. Первый корабль причаливал к берегу, и можно стало различить людей на палубе, размахивающих руками.

– Девчонки наши совсем голову потеряли, – в шутливом тоне Шурика проскользнула нотка досады, – то ли еще будет, когда молодчики на берег сойдут. Может, в гостиницу за ними побежите?

– Так нам и скажут, куда их повезут. Вон уже автобусы стоят. – Мила огорчилась всерьез, словно и впрямь хотела бежать за делегатами в гостиницу.

Валера украдкой бросил взгляд на Марину. Та смотрела на причал с улыбкой, но без лишнего любопытства. Словно почувствовав его, обернулась, но тут же отвела глаза. Валера ощутил тепло в груди. Несмотря на пристальное рассматривание иностранцев, волнуется Марина не о них.

Он с отстраненной улыбкой задумался о конце железного занавеса. Открывается дорога на Запад. Сможет ли он удивить людей, которые и так сыты музыкой, культурой и книгами? Казалось, что пьянящее чувство свободы разлилось в самом воздухе Одесского причала. Из сомнений выдернул Шурик, ревниво пытавшийся вернуть внимание Милы:

– А мы с Цуной вечером играем для наших гостей.

– Да ну… – не впечатлилась Мила, – для индейцев? Это не то.

Интерес к беседе она потеряла, когда поняла, что никто не собирается помогать ей проникнуть в гостиницу делегатов.

– Не только! – кипятился Шурик. – Еще итальянцы подтянутся!

– Вон видите плакат у институток, – рассудил Вилька, – у них написано, кого встречают.

Становилось тесно. Моряки и рабочие, курсанты и студенты, фотографы и фарцовщики, проститутки и любопытные зеваки – все шумно приветствовали гостей. Валера разделял этот неподдельный интерес к приезжим, но казалось, что город сошел с ума. Ему хотелось поддаться всеобщему безумию, но утренняя ссора липким комком сидела внутри, не отпуская.

Валере понравилась подтянутость и раскрепощенность идущих по трапу ребят, а Шурик смотрел только на девчонок.

– Оцым-поцым, – сплюнул он, – не могли подобрать других? Мы для них самых красивых, а они?!

– Значит, придется тебе заигрывать с нашими, – Валеру смешило искренне расстройство друга.

– Пффф… я тебя умоляю. Наши в полной отключке. Они в этих иностранцах души не чают.

– Да ну брось, – возразил Валера. Он видел, как делегаты бросаются целовать и обнимать студенток, но далеко не все обнимали гостей в ответ. Многие смущенно сторонились. – Лишний повод задать сегодня жару! Пусть знают, что и мы не промах!

Несмотря на внешнюю браваду, Валера волновался. Вдруг что-то пойдет не так? Приезжие выглядели крепкими и уверенными, а он истомился уже, ожидая начала концерта. Уговорил Шурика вернуться в клуб, проверить аппаратуру, осмотреть еще раз площадку.

К вечеру, когда стал стягиваться народ, Валера потерял счет времени. Как в тумане увидел вынос флагов республик, услышал объявление конферансье о начале программы. Прошли интермедия, народные танцы, сатирические инсценировки. Выступили фокусники. Отвлечься вышло лишь однажды, когда танцевали моряки. Вышло зажигательно, весело, легко. Им долго и восторженно хлопали.

Наконец, когда уже сгустились сумерки, объявили их выход. По телу пробежала дрожь волнения, но Валера смело выскочил на сцену. Множество возбужденных лиц, теплых улыбок, приветственных хлопков. Валера ощутил небывалое блаженство, просто глядя в зал и улыбаясь. Захотелось отдать всего себя, задор, чувственность этим людям. Увлечь, завоевать, повести за собой.

Как только зазвучали первые фразы тирольской песни, слушателей охватила буйная энергия. Они притопывали ногами, шепотом, а то и в голос подпевали. Голос Валеры невидимыми нитями стянул пространство зала, намертво привязав к себе. Казалось, он полностью накрыл даже самые дальние уголки. Через какое-то время зрители не только пританцовывали, но и не могли удержаться от подражания:

– Йоло-ли-лу-ло, йоло-лилу-ло! – легко переключался с грудного на фальцет Валера.

– Йодл – ай – иии – уууу! – пытался подпевать припев зал.

Когда клуб затрясло в овациях, Марина смогла выдохнуть:

– Как же он потрясающе поет!

– Как бог! – гордо согласился Вилька. Он чувствовал – это триумф.

Вдруг конферансье сердито замахал руками, и Валера растерянно оглянулся. Шурик вошел в раж: играл итальянскую мелодию, которой не было в программе. Может, захотелось доказать Миле, что в зале есть итальянцы? Вернуть внимание девушки? Что делать? Валера не помнил текста, а публика в предвкушении ждала, подбадривая аплодисментами.

– Come prima. Più di prima T’amerò… – неуверенно начал он, – Per la vita. La mia vita. Ti darò…[3]

Дальше слов он не знал, но времени на раздумья не было. Стал вставлять строчки из других итальянских песен, которые учил в детстве с пластинок, со страхом ожидая осуждающего свиста от знающих итальянский. То ли итальянского никто не знал, то ли для слушателей это не имело значения, но в зале царила тишина. Надрывно, пылко и упоенно он говорил с публикой сердцем, заставляя потерять связь с миром. Смотрел в глаза слушателей, не отпуская ни на миг. Когда стих последний звук, зал все еще молчал. Выйдет, набьет Шурику морду! Играть песню без репетиции! Валера в отчаянии замер, не решаясь поклониться. Провал, полный провал!

И тут зал встал. Кто-то аплодировал, кто-то двинулся к сцене. Люди протискивались к певцу, тянули руки с открытками и значками.

От волнения Валера вспотел. Злость на Шурика утихла, и даже стало казаться, так и должно было случиться! Только пережив это смертельное волнение, ужас провала, он почувствовал, что заслужил успех! Что победил что-то или кого-то внутри себя. Что у него все получилось!

– Валерчик! Какой же ты у меня!.. – вдруг кинулась к нему мама.

– Мам! Ты пришла! – Валера безумно обрадовался. Обычно он уклонялся от поцелуев и объятий, считая себя слишком взрослым. Сейчас же безо всякого стеснения уткнулся лицом ей в шею. В шуме концертного зала она вряд ли различала горячий шепот сына, но успокаивающе гладила по голове. Когда первый порыв прошел, Валера чуть отстранился:

– А папа?.. Папа пришел?

По вмиг изменившемуся, огорченному лицу матери понял, что нет. Того триумфа, о котором мечталось, не вышло. Никто за ним не бегал, не предлагал концертов и выступлений, не заключал контрактов и не попросил автографов. Неужели не заметили? От разочарования хотелось все бросить и просто жить. И, возможно, Валера так бы и сделал, если бы не ссора с отцом. Бойкотом концерта он словно сказал: «Я так и знал: ничего путного из твоего пения не выйдет! Учись, работай как все!»

Владимир Иванович ждал от сына первого шага, а Валере казалось, что его хотят победить. Это подстегивало и раззадоривало. Назло будет петь! Все силы бросит на достижение цели!

Он искал людей, связи, выступал в портклубе, клубе железнодорожников, на танцплощадках и в филармонии. Даже снялся в кино. Получил три кадра в массовке фильма «Черноморочка».

Однажды в комнату ввалился Вилька со свежим выпуском «Одесского портовика». Зная о ссоре Валеры с отцом, нарочито громко, чтобы читавший «Русский лес» Владимир Иванович точно услышал, выкрикнул:

– Огромный успех имело выступление артиста Ободзинского.

– Что это? – недоуменно подскочил Валера, выхватывая газету.

– А это про тебя написали! Про тебя!

Валера несколько раз пробежал глазами статью и с надеждой посмотрел на Вильку:

– Газету отдашь?

– Две купил! Одну специально тебе принес! То ли еще будет, Валерка! – мечтательно сказал друг перед уходом.

Когда дверь закрылась, Валера не удержался и взглянул на отца.

– Пап?.. – очень хотелось помириться, но гордость и обида обездвиживали.

– Что пап? – ворчливо сказал отец и достал ножницы. Молча вырезал статью из газеты, положил между страниц «Русского леса» и бережно убрал в комод.

– Прости меня! – с облегчением выпалил Валера.

Владимир Иванович долго и пристально разглядывал сына, а потом весело хмыкнул.

И Валере показалось, что где-то качнулись весы, на одной чаше которых лежали слава и успех, а на другую упал этот отцовский взгляд.

Слава принесла шальные деньги. Клубы и концертные залы охотно включали Валеру в программу, его узнавали на улицах, не стало отбоя от девушек. После концертов подходили незнакомцы, звали в бары, где, угостив коньяком, предлагали за «серьезные» деньги спеть на юбилее уважаемого человека. Валера соглашался на все. Успех опьянял, а красноватая нотка в коньячной прозрачности словно приобщала к взрослости. Да и не видел особых оснований для отказа. Деньги плывут в руки? Бери и гуляй!

Льстило, что на вопрос, кем работаешь, гордо отвечал: «Артистом!» Деньги давались легко, тратились бездумно в тех же барах и винарках. Теперь он презрительно смотрел на ровесников, толпящихся вечерами у выступающих стоек «Куяльника» за газировкой с двойным сиропом «Крюшон». Сам же водил ребят по «большому» кругу, начиная с пролетарской винарки на углу Водопроводной, где пропивали зарплаты рабочие Сахалинчика, а потом вдоль Привоза по Эстонской. У входа в парк Ильича, на Запорожской и Степовой случались масштабные сходки и драки. Как-то на драку молдаванских с ментами сбежалась на подмогу вся Одесса: толпы шли по улицам, Молдаванку заполонила боевая техника, все волновались, кричали, мелькали ножи и дубинки. А Валера веселился: «Ай-да мы!»

Деньги спускались по щелчку пальцев. Иногда настолько легко, что приходилось снимать и выменивать еще вчера купленную жилетку или сшитый на заказ пиджачок. Ребята смотрели на выпившего друга с сомнением:

– Цуна, а проспишься, назад не попросишь?

Валера не верил в непоправимое. Наоборот! Скоро его весь мир слушать будет.

– А… – махал рукой, улыбаясь, – заработаю! Я Цуна! Будущее цунами советской эстрады!

После застолий засыпал, где упал, и хоровод праздничных дней продолжался. Постепенно из свиты выпали друзья. Они предпочитали Соборку и парк Шевченко. Там интеллектуалы кучковались по интересам. Говорили про футбол и политику, играли в домино и шахматы, обменивались пластинками и пели под гитару. А Валера хвастался заслугами перед шпаной. Те, подобострастно смотрели в глаза, хлопали по плечам, рассказывали об уличных кражах и звали погеройствовать в мордобитиях. Уже и петь было не нужно. Просто сиди под пиво, водку, коньяк и мечтай. Работа? Учеба? Как-нибудь в другой жизни. Может быть, завтра?

Вытащить Валеру попытался Вилька:

– В парке Шевченко концерт будет. Программа вольная. Опробуешь Коула!

Валера давно хотел спеть «Road 66», но буржуазный джаз не пропускали. Так что загорелся:

– Ух! Вот я их зажгу!

Собирался на концерт серьезно и тщательно. Теперь он мог позволить себе стиль: шил одежду на заказ, ходил в цирюльню на Садовой, купил одеколон «Индийский». Благоухая сандаловым маслом, подарком дружественной Индии, пошел к Вильке.

– Ну ты… херувим! – по-дружески поддел тот. – Хлопать начнут до того, как запоешь!

– А то… – самодовольно улыбнулся Валера.

Зал действительно начал хлопать заранее. Кто-то узнал Валеру, а кому-то просто понравился уверенный, красивый парень. Он царственно оглядел зал и чуть поморщился, когда услышал первые такты вступления. Хотелось настоящего джаза, как на пластинке-миньоне. Однако пришлось ограничиться роялем и гитарой. Ни контрабаса, ни ударных не нашли.

– If you ever plan to motor west… – начал он, и зал замер, – travel my way, take the highway, that is best…[4]

Валера учел отсутствие ударных и изменил исполнение. Добавил блюза и лиричности, подходящих таинственным майским сумеркам. Несмотря на то, что стихи были посвящены остановкам на шоссе, песня звучала, как любовный романс. Когда внезапно включились парковые фонари, обнявшиеся в темноте парочки резко отодвинулись друг от друга. Раздались неловкие смешки, и зал встал, восторженно аплодируя певцу. Валере дарили цветы, смущенные девчонки просили автографы и пытались познакомиться. Потому, когда к нему подошла миловидная дама среднего возраста с солидным мужчиной, не удивился. Теперь он принимал внимание к себе, как должное. Держался высокомерно и снисходительно.

– Да. Здравствуйте. Что вы хотели?

Первой руку протянула женщина:

– Валентина Федоровна Макарова. Администратор в Костромской филармонии.

– Валерий Иванович Муратов. Художественный руководитель и ее муж, – указал мужчина на супругу.

Валера выжидающе молчал, и Валерий Иванович продолжил:

– Не хотели бы поехать на гастроли с нашим коллективом?

Валера давно желал вырваться из Одессы. Ведь как покоришь мир, сидя на месте? Однако следующая фраза заставила вспыхнуть от возмущения:

– Ваше обучение мы возьмем на себя. Подправим технику, произношение…

– А что не так с моим произношением?

– Понимаете, каждый язык имеет свой набор звуков. Английские отличаются от русских… Нужно иначе складывать губы, даже язык держать непривычным образом.

Валентина Федоровна увлеклась объяснениями, но более опытный Валерий Иванович понял, что сейчас потеряет одаренного паренька. Он поспешил сгладить промах жены:

– Валерий, у вас совершенный слух. Вы безупречно копируете исполнителя. Однако тот, кого вы копируете, может и сам ошибаться, не правда ли?

Подсознательно Валера чувствовал, что Нэт Коул поет, как надо. Муратов просто щадил его самолюбие и позволял сохранить лицо, но сделал вид, что поверил. Да и слишком хотелось отправиться на гастроли.

– Ладно. Я согласен. И на гастроли поехать. И правильно складывать губы, – рассмеялся он.

Вилька новости обрадовался:

– Это как раз то, о чем ты мечтал! Да и… перестанешь таскаться со шпаной по барам.

Валера хотел огрызнуться, но сдержался. Знал, что в отличие от многих, Вилька переживает за него искренне.

Прогнозы Вильки сбылись частично. Гастроли оказались и правда тем, что хотелось. Концерты шли один за другим. Репертуар Валере разрешали подбирать самому. Он пел то, что давно мечтал спеть, много экспериментировал. Валентина Федоровна относилась к нему, как к сыну. Возможно, потому что своих детей не случилось. Валера не мог не проникнуться ответной симпатией и быстро смягчился в вопросах обучения. Позволял супругам и заниматься с ним, и давать советы, и даже ругать.

– Валера, это взрослые обязательства. Ты член коллектива, ты не можешь приходить на концерты выпившим! – отчитывал Валерий Иванович. – Ты подводишь нас всех! Если заметят, гастроли сорвутся. Неужели не ясно?

Все чаще случалось, что после концерта Валера шел в ближайший бар. Там узнавали, подсаживались, покупали выпивку, просили спеть. Он нравился девушкам: их глаза загорались при слове артист. Валера сам не замечал, как вечер после концерта превращался в разгул. Однажды попытался объяснить это и Муратову, но художественный руководитель бескомпромиссно отрезал:

– Так не ходи в бар. Если пришел, не пей. Наливают – откажись. Ты же мужчина?

Показалось, что берет на слабо. И еще… болезненно отозвалось это: «мужчина – не мужчина». Так часто говорил папа. Чтобы заглушить стыд, Валера разозлился:

– Вы мне отец, что ли? Чтоб воспитывать? Мне и расслабиться после концерта нельзя?

Муратов вызов не принял, ответил спокойно:

– Был бы твоим отцом, сказал бы нельзя. А как художественный руководитель, приказываю: после концерта делай, что хочешь, но на него приходить пьяным не смей!

– Ладно… – буркнул Валера.

Выдержки хватило на неделю. Филармония вернулась с гастролями в Кострому, затем концертировали в близлежащих городах. Когда выступали в Ярославле, после первого же концерта подошла Марина. Рыжеволосая девушка, встретившаяся впервые на Всемирном фестивале молодежи, еще больше расцвела. Фигура округлилась, жесты приобрели мягкость и плавность, а голос стал глубже и бархатнее.

– Мила писала, ты можешь приехать к нам с гастролями.

– Вот и приехал, – заулыбался Валера, – но почту не обогнал.

– Погуляем? – пригласила она.

Валера сам не понял, с чего вдруг посреди прогулки над обрывистой Волгой полез целоваться, а когда Марина оттолкнула, выпалил:

– Да я тебя, может, замуж зову!

На тот момент хотел оправдаться, но скоро и сам поверил. А почему нет? Где-то в глубине души точила мысль, что, несмотря на множество поклонниц, он одинок. Девчонки бегали за ним, потому что артист, сам по себе он был не нужен. А Марина казалась другой. Ведь заглядывалась на него и раньше? До того, как услышала.

При ней решил не пить. Так прошло несколько дней. Однако напряжение росло, он становился раздражительным на репетициях. На свиданиях больше молчал, приводя Марину в недоумение своим поведением.

– Валера, что с тобой?

– Ничего, Мариночка, ничего. Устал просто.

– И то правда, один за одним у вас концерты идут, – соглашалась та.

– Да разве ж это концерты? Пою всего-то несколько песен в программе. Смех, да и только.

На следующий день сам не заметил, как оказался в баре. Доказал же себе, что может не пить. Вон как запросто продержался несколько дней. Да и какой смысл в этом держании. Решил выпить «всего одну рюмочку». Потом еще одну… Когда Валерий Иванович попытался не пустить на сцену, оттолкнул. Подумаешь, выпил. Петь это не мешает.

Марина пришла на вечернее представление нарядная и сияющая, но, увидев подвыпившего Валеру, не дождалась окончания, а встала и пошла по проходу к двери. От разочарования он не выдержал, прекратил петь и выкрикнул вслед:

– Ну и иди! Иди! У меня таких в каждом городе!..

После Валера заперся в номере. В дверь стучали, требовали открыть, а он лежал лицом вниз и молчал. Приподнялся, лишь услыхав голос Валентины Федоровны. Ей не открыть не посмел. Макарова молча накрыла на стол. Валере всучила банку:

– Иди воды набери, чайку попьем.

Дождавшись, пока закипит, выключила кипятильник и заварила чай.

– Валерочка, бери бутербродики… Что пустой чай пьешь.

Валеру такая забота смущала. Хотелось, чтобы отчитали, дали возможность разозлиться, хлопнуть дверью и уехать. Не выдержав, начал сам:

– Ну, давайте уже. Говорите, что я алкаш горький, молодость гублю.

Валентина Федоровна грустно потрепала по волосам.

– Ты талантливый, Валерочка. Как хорошо поешь! И умный.

Валера хмыкнул:

– А умный с чего?

– С того, что сам все понимаешь. Нельзя тебе выпивать.

Она встала и пошла к выходу, обернулась лишь у самой двери:

– Валерочка, знай, мы тебя ждем. Как бросишь, возвращайся. Понял?

Вечером Валера узнал, что уволен. Признавать справедливость увольнения не хотелось. Подумаешь, чуть погулять решил перед армией. Три года жизни без веселья, выпивки и девчонок! А если на флот попадает, так и четыре! И, вернувшись в Одессу, продолжил кутить.

Как-то проснулся от сильной тошноты. Рвало так, что отец сам налил «подлечиться». Это не помогло, Валеру снова вырвало. Поднялась температура, заболела спина, рвота не прекратилась, и к обеду его увезли на Скорой. Оказалось, повредил почки. Доктор, поставивший диагноз, неловко подбодрил:

– Зато в армию не идти. С пиелонефритом не возьмут.

Почти все друзья ушли по призыву, Валера остался один.

Он не унывал. Посчитав себя опытным гастролером, решил работать в морских круизах на теплоходах Одессы. Начинались они в конце весны, а заканчивались в начале осени. Для развлечения пассажиров нанимались музыканты, певцы, сатирики и просто коллективы самодеятельных кружков. И уж кого-кого, а Валерия Ободзинского примут с распростертыми объятьями, думалось ему.

Действительность оказалась иной. Большинство маршрутов комплектовалось постоянными коллективами. Свободные вакансии если и подворачивались, то уходили знакомым. Талантливого парня с улицы никто не ждал. Пришлось пойти на поклон в Одесскую филармонию, где намекнули, что есть место художественного руководителя на «Адмирале Нахимове».

Капитан «Нахимова» Николай Антонович Соболев подписал бумаги сразу, особо Валеру не расспрашивая. Капитана волновала модернизация вентиляции на судне: жестянщики монтировали каналы и рукава в коридорах и каютах, судовые электромеханики устанавливали вентиляторы. Как новичок будет развлекать пассажиров – дело десятое по сравнению с большой осадкой судна в мелководных портах.

– Экипаж у нас молодой, радушный, ответственный. «Экипаж коммунистического труда», – с гордостью отметил Николай Антонович. – Просто постарайся соответствовать.

– Так точно! – весело козырнул Валера.

Судно показалось невиданно роскошным: ценные породы дерева, зеркала, бронзированные поручни и ковры, барельефы русских флотоводцев в салонах. Несколько ресторанов и баров, библиотека, кинотеатр, парикмахерская. Валера тут же позабыл о неудаче в Костромской филармонии. Что ж! Все, что ни случается, к лучшему.

Через неделю он сидел на втором этаже крытого бара, потягивая минералку и читая газету. Писали о денежной реформе. Он зевнул и отложил газету в сторону. Его мало интересовало, что прилавки оставляли желать лучшего, а приличные товары встречались исключительно на рынках и подорожали вдвое. Все в руках человека! Чего заслуживаешь, того и добьешься. Главное, верить в себя, действовать!

Чайка покружилась в теплом майском воздухе и села на качающуюся волну. И тут же взлетела. Пошли крупные волны. Теплоход отходил от берега. К столику Валеры спешил паренек с зачехленной гитарой на плече.

– Валера Гольдберг, – представился темноволосый паренек и протянул руку, бережно поставив инструмент возле стула, – послали к вам. Возьмете?

– Привет, тезка. Я тоже Валерий, – он вальяжно откинулся на спинку стула. Хотелось выглядеть взрослым и опытным.

– Ну и лестница здесь! Чуть не р-рухнул вместе с гитарой, – оживленно говорил Гольдберг, усаживаясь за стол. Из-за акцента на букве «р», речь казалась выразительнее. – Чем занимаетесь? Как живете?

– Да что сказать… – все так же неторопливо тянул Валера, показывая, что он здесь хозяин, как минимум капитан. – Кормят цивильно. Вечерами развлекаем публику. Поддерживаем звание экипажа коммунистического труда.

– Это как?

– Это когда попросят покрасить или прибраться, красим и прибираемся, – засмеялся Валера, – короче со скуки не умрешь!

– Да я уже плавал, – паренек сделал попытку подражать солидному тону Валеры, – играл на дизель-электроходе «Россия».

– Уу… германская плавбаза, – со знанием дела поддакнул Валера и тут же поправился: – Бывшая.

– Она самая. До того мы во дворах играли. Свои оркестры, все дела. А тут недавно собрали нас всех, отслушали. И, как говорится, до свиданья! Отправили во флот на майские. Я только и успел, что написать матери: «Мама, ушел в рейс по Крымско-Кавказской линии!», – отчерчивал пальцем на ладони Гольдберг, – ну, собственно, вот я и тут!

– А с «Россией» что не так? – заинтересовался Валера.

– «Россия» вместо «Одесса – Батуми» будет теперь ходить еще и в рейсы на Кубу. Наберут оркестры другого уровня.

Валера почувствовал себя на коне и похвастался:

– А я устроился сюда после Костромской филармонии. Отдохнуть от концертов. Да и рейс наш неплохой: Ялта, Новороссийск, Сочи, Батуми…

Валера Гольдберг посмотрел на «знатного филармониста» с восхищением. Чтобы закрепить успех, Ободзинский решил проявить радушие:

– Пойдем, покажу каюту, познакомлю с ребятами.

Валера старался завоевать авторитет у новенького не просто так. Нужен был напарник для быстрого заработка. На «Нахимове» платили по зарплатной сетке, а с концертов дополнительных денег не обламывалось. Утром он вошел в каюту Гольдберга и растолкал гитариста:

– Все работают, а ты спишь?

– А что такое, концерт уже?

– Тебе все бы концерты. Работать надо! – Валера перешел на деловой тон. – На улице выступал когда-нибудь?

– Было дело…

– Считай, будешь делать то же самое. Станешь подсадной уткой, поможешь агитировать публику.

Погода наладилась, теплоход лениво полз по гладкой чешуе моря, верхняя палуба заполнялась выходившими подышать пассажирами.

– Уважаемые отдыхающие. Мы с вами подплываем к прекрасному городу Ялте, самой известной достопримечательностью которой является родоначальник русского виноделия – сокровищница вин – завод «Массандра».

Хорошо поставленный выразительный голос сразу привлек внимание. Пассажиры оживились и с интересом слушали красивого молодого парня. Гольдберг, задававший словно невзначай «правильные» вопросы, помогал раскачивать толпу. Вокруг быстро образовалась группа чуть больше пятнадцати человек.

– Итак для легких на подъем граждан старше восемнадцати лет предлагается экскурсия с дегустацией! – сделал многозначительную паузу Валера, чем заставил пассажиров улыбаться. – Если вы хотите научиться отличать десертное вино от ликерного и узнать наконец, что такое настоящий портвейн, прошу следовать за вашим гидом!

Гольдберг проникся уверенным выступлением Валеры на палубе. Тем, как тот быстро набрал группу, четко собрав со всех деньги. Как авторитетно уговорил водителя свободного автобуса ввязаться в их авантюру.

– Ну, Валерий Владимирович… Вы огонь!

«Валерий Владимирович» задорно рассмеялся и снисходительно похлопал тезку по плечу:

– А то… Держись за меня. Не пропадешь!

Валере льстило, с каким преклонением смотрит на него Гольдберг. Усиливало азарт. На самом деле он волновался, что может на чем-то проколоться: узнает капитан и отменит экскурсию, или не будет ни одного свободного автобуса, или заартачится водитель, или на самом заводе запретят провести экскурсию постороннему гиду. И восхищение Гольдберга помогало справиться с сомнениями, придавало смелости, которая, как он знал, берет города!

Валера в белой рубашке сидел на переднем сиденье, широко раскинув руки и по-свойски беседуя с водителем, пока автобус неторопливо пробирался по ялтинским улочкам. Он знал, что выглядит стильно. Секрет красивой небрежности раскрыл когда-то фарцовщик Олег: «Никогда не мни рубашку, засучив рукава. Расстегни, аккуратно подверни на ширину манжета, потом еще два или три раза». Такая же небрежность, стоившая ему двадцати минут перед зеркалом, видна была и в прическе. Подобная тщательность и уверенная улыбка помогала вести переговоры. Собеседники переставали видеть в нем восемнадцатилетнего мальчика, относились, как к мужчине.

Гольдберг опередил группу, заранее купил билетики и незаметно передал Валере. Теперь на входе можно было авторитетно назваться экскурсией:

– Группа из шестнадцати человек с дегустацией.

Только после того, как их пропустили, Валера облегченно выдохнул. Кажется, получилось. Дальше все казалось простым.

Какое-то время Валера подрабатывал в винном магазине на Торговой и углу Островидова. Ассортимент вин там был знатный, продавали и бутылками, и на разлив в баре. Там и наслушался лекций Ефима Юльевича, старого еврея, работавшего когда-то на Массандре чуть ли не при Льве Голицыне. Так что сейчас с легкостью мог рассказывать и о винах, и о князьях.

– Итак, начнем с первых сортов, высаженных Голицыным: саперави и мурведра. Саперави зрелое, насыщенное вино и, что необычно для Массандры, сухое. Его оценят мужчины! А вот мурведр идет на совершенно особенный портвейн. – Валера намеренно выдержал паузу, интригуя. – Сейчас этот портвейн идет под непримечательным номером восемьдесят один. Однако… когда-то он делался в подвалах императорской семьи и считался любимым вином царя.

Дождавшись некоторого ажиотажа в стремлении поскорее опробовать «царский» портвейн, он негромко добавил:

– В то время, как корова стоила три рубля, гости Ялты платили за бутылку этого портвейна восемь!

После этой фразы распробовать портвейн захотели абсолютно все экскурсанты. А Гольдберг ткнул Валеру в бок:

– Ну ты эрудит… Думал, не сможешь удивить еще больше.

Этот восторг со стороны Гольдберга, уважительное восхищение пассажиров теплохода, ощущение того, что он на коне, захлестнули Валеру. Дойдя до царского подвала, обложенного известняком, он слегка растерялся. Здесь не было ярко подписанных этикеток, бутылки покрыла пыль веков. Как выкручиваться? В голову пришла мысль, что раз ему этикеток не видно, то и экскурсантам тоже.

– Попрошу к бутылкам, выставленным здесь, не прикасаться… – на всякий случай предупредил он. – Считайте их музейными экспонатами.

После того, как все понятливо покивали, он стал уверенно тыкать пальцем то в одну бутылку, то в другую, будто точно знал, что в какой.

– Лакрима Кристи. Слезы Христа. Тоже одно из любимых вин царя. Теперь из винограда Алеатико делают вино с таким же названием, но поверьте! Это уже совсем не то!

Гольдберг смотрел, как экскурсанты кивают словно загипнотизированные, и его восхищение росло. Он то и дело пересказывал Валере слова пассажиров Нахимова, говорил о том, как все очарованы экскурсией, чем окончательно взбудоражил приятеля.

Валеру понесло. Он не только стал рассказывать о винах, но и учить дегустировать. Показывал, как правильно держать бокал, как вращать его, оценивая цвет, как понять ароматы, как пробовать. Через какое-то время понял, что не различает уже все эти мускаты, токаи и хересы и несет полную отсебятину. Валера напился. Гольдбергу пришлось самому закруглить экскурсию, чтобы не опоздать на теплоход. Однако о вечернем выступлении Валеры в музыкальном салоне уже и речи не шло. Пока Гольдберг прощался с пассажирами, Валера нетвердой походкой ушел в свою каюту и, закрывшись, уснул.

К утру о вчерашней экскурсии на Нахимове знали все. Пассажиры рассказали другим, что на теплоходе помимо концертов и кино есть экскурсионная программа. Так слухи дошли до капитана. Соболев вызвал Валеру.

– Вас мне рекомендовал Никита Львович, как очень одаренного артиста. И в этом он не соврал. Вы весьма талантливы и предприимчивы.

Валера улыбнулся, но Николай Антонович на улыбку не ответил. Пришлось делать невинное лицо:

– Я вчера плохо себя почувствовал, – начал Валера и прервался: – Или… Это из-за экскурсии? Но ведь, как член экипажа, я могу отлучаться на время стоянок?

Соболев саркастично покачал головой:

– Хотите сказать, вы понимаете, что значит быть членом экипажа?

– Н-не совсем…

– Я так и думал. Устав службы на судах морского флота СССР так и не прочитали. Что ж… Думаю, сейчас учить вас и поздно, и бесполезно.

Он протянул уже оформленные бумаги. Не вчитываясь, Валера продолжил спорить:

– Но я могу отлучаться на время стоянок! Если поставлю в известность вахтенного помощника! Я предупредил!

Соболев поднялся и, опершись руками о столешницу, посмотрел в глаза:

– А находиться на судне в нетрезвом состоянии вы можете?! А срывать вечернее выступление? – Не дождавшись от Валеры ответа, он выбросил указательный палец в сторону двери. – Вон!

Обида от второго несправедливого увольнения прожигала в груди дыру. За что? Никто даже не видел его выпившим! Просто Соболеву не понравилось, что Валера может такое провернуть, а он нет! Чтобы устроить с ходу такую экскурсию, нужны и смелость, и предприимчивость, и удача!

Ничего. Это ничего. Уговаривал себя Валера. Чтобы научиться драться, надо выучиться падать. Упал, отряхнулся и в морду! Главное – верить в себя. И не останавливаться.

На следующий день, когда сходил с судна, неожиданно увидел Гольдберга с вещами.

– А ты чего? – удивился Валера. – Ты же не пил!

– Так меня же толком не оформили. На майские брали. Сам понимаешь. Так что с «Нахимовым» покончено.

Валера приготовился: вот сейчас Гольдберг упрекнет, скажет, что все из-за него… но парень смотрел прямо и бесхитростно. Будто просто ждал: «Что дальше?» Нестерпимо захотелось оправдать это доверие.

– Как ты к джазу относишься, Гольдберг?

– Ну… как? Как все, – начал тот, но потом уловил настроение Валеры и улыбнулся, – положительно. Очень положительно!

– Тогда… Постой тогда! – крикнул он и бросился назад на «Нахимов». Боялся, что остановят, но экипаж оглядывался на спешащего парня без удивления. Мало ли? Забыл, может, что… Быстро переговорив с аккордеонистом Витей Барсуковым, подхватил вконец заинтригованного Гольдберга и поспешил в портклуб. Там сегодня выступали его знакомые из Томска. Валера отозвал в сторону Леню Дериша, он знал, что тот собирает бригаду, чтоб работать от Томской филармонии, и пригласил зайти на чай.

Вечером все собрались у бабушки Домны. Она скоро похлопотала у стола: поставила плошку икры из синеньких, крупно нарезанные ломти батона, банку с кипятком и заварочный чайник. А потом деликатно оставила молодежь беседовать:

– Надо к соседке зайти, поспрошать кое-что.

Все наскоро раззнакомились, с жадностью разметали баклажанную икру, выпили по две чашки чая и уставились на Валеру. Тот, смакуя интригу, поставил на подоконник карболитовый футляр принесенного с собой проигрывателя и достал любимый миньон. Все в комнате увлеченно собрались вокруг:

– Буржуйский джаз? – азартно потер руки Барсуков.

– Тсс, – шикнули на него хором Леня Дериш и его жена Люба, – дай послушать!

Нэт Кинг Коул произвел впечатление. Глаза ребят заполыхали. Только Леня выразил сомнение:

– Обеспечить фортепьяно к каждому концерту нереально.

– Потому заменим на аккордеон, – Валера кивнул в сторону Вити Барсукова.

– Точно! – загорелся аккордеонист. – Сейчас в моде квартеты: бас, гитара, аккордеон и кларнет!

– Ради бога, – кисло поморщился Валера. – Что за нафталин? Германская тема – вчерашний день.

– Нужно что-то современное, живое. Чтоб настоящая бомба! – согласился Гольдберг, – значит я на гитаре. Витек на аккордеоне.

– А я на контрабасе! – триумфально завершил Валера.

– Ты? – с сомнением посмотрел аккордеонист. – Разве умеешь? Да и… аккордеона нет. Этот напрокат выдали, для «Нахимова».

– Значит, нам срочно нужны аккордеон и контрабас! – ничуть не смутившись, озвучил следующий пункт плана Валера. Леня Дериш, прощаясь с ребятами, подвел итог:

– Даю вам два месяца. Бригада у меня уже укомплектована. А гастроли с начала осени.

Гольдберг, словно проспав всю беседу, вопросительно оглянулся на друга. Валера заметил радостное удивление и подмигнул гитаристу:

– Едем выступать с Томской филармонией!

Идея казалась безумной. Валера не знал нотной грамоты и никогда ни на чем не играл. Однако, глядя на реакцию друзей, улыбался:

– Пойдем лучше выпьем! В трезвую голову ни одна умная мысль не придет нормальному человеку.

– На Привоз? – уточнил Витек.

– В эти трущобы? Где шпана, синюхи и разбавленное вино? Нам что, бытового сифилиса для счастья не хватает? – категорично отверг предложение Валера. – Покажу вам шик! Место, где пьют солидные пролетарии.

Винарка в подвале Старосенного садика выглядела аккуратной и чистой. В основном здесь пропивали зарплаты рабочие завокзальной промзоны, потому и алкоголь продавали добротный, и кормили неплохо.

– Валерик, а где мы найдем аккордеон? – все никак не мог успокоиться Гольдберг. – А контрабас?

– Ты такое даже в магазине не купишь, ты понимаешь? – справедливо вмешался Витек.

– Да не волнуйтесь вы! – раздражался Валера, которому хотелось поскорее выпить. – Придумаем что-нибудь.

На «Нахимове» кроме авантюры с Массандрой, больших денег не заработалось, но он, щедро платил за всех, гуляя на последние. Витя Барсуков пытался одернуть:

– Погоди, Валер, давай отложим на инструменты. Придется ведь покупать!

Тот лишь отмахивался. Завтра будет новый день, новые деньги. Сейчас хорошо – и ладно! Неожиданно встрепенулся Гольдберг:

– Вот ведь дурак я! Есть аккордеон! Есть! Старинный, немецкий, у тетки моей.

– Вот видишь! – убедительно растопырил пятерню Валера. – А ты кипишуешь раньше времени. Путем все будет, путем!

Прошел месяц, другой. Время на исходе, а контрабаса как не было, так и нет. Валера посерьезнел, и несмотря на отсутствие денег, потащился на привоз. Стоял сентябрь, но южное лето не кончалось. Бросало в жар, от неразрешимых вопросов побаливала голова. Валера разрешил себе пропустить пару пива, успокаивая тем, что идет в пивную разведать, где прикупить контрабас. Так «в разведке» прошло три дня, и наконец повезло: знакомые фарцовщики подсказали адресок студента-чеха, учившегося в музыкальном училище.

Чех оказался упертым. Валера рассказывал о срочной халтуре, сулил золотые горы, даже спел несколько песен, доказывая, что серьезный филармонист, но без живых денег студент контрабас отдавать отказывался. Спас положение прихваченный на всякий случай коньяк: под песни и разговоры чех незаметно поплыл. Когда отключился, Валера прихватил контрабас и заспешил прочь.

Ничего. Студент же в целом не противился? Значит, контрабас не так уж и нужен. А деньги… Деньги отдаст. Как-нибудь… потом. Уговаривал совесть Валера, не замечая, как втягивает голову в плечи, будто ждет окрика вслед.

Слева от вокзала тянулась мраморная арочная галерея. Вдоль нее по перронам семенили усталые от жары пассажиры. Валера встал под арку и вальяжно облокотился рукой, будто защищаясь от палящего солнца. Рядом поставил контрабас-четвертушку и слегка оперся на него другой рукой. Он намеренно пришел на платформу первым, чтобы покрасоваться и произвести нужное впечатление.

Леня с женой и ребята увидели его издалека. Красивый, наглаженный, стильный. Валера сразу оказался в центре внимания. Все завалили вопросами о контрабасе. Где, как, почем. Он же напускал безразличия, подумаешь, контрабас какой-то, но веселые чертенята, плясавшие в глазах, выдавали с головой. Попросили сыграть, и Валера снова удивил, бегло сыграв тарантеллу Джованьолли, подобранную на слух.

– Неужели за два дня научился?

– Да заливает!

– Не, Цуна такой способный, он может! Может!

– Вот это талант!

В гастрольное турне, кроме их трио, ехала пианистка Шура Заславская и пара сатириков – Макалаюнас Толя и Ермоген Григорович. Скоро подошел паровоз, удачно шедший прямым рейсом Одесса – Новосибирск. Правда, чтобы добраться до Томска, придется еще сделать пересадку на узловой Тайга, а потом ехать восемь часов автобусом.

Чтобы скрасить тяготы пути, с собой набрали дешевого коньяка и теперь распивали под курицу, бутерброды и старинный немецкий аккордеон, заимствованный у тетки Гольдберга. Витя играл бойко и весело, ребята пели, смеялись и грезили о богатстве и популярности, о толпах поклонников и поклонниц, об афишах с их именами и путешествиях.

– Давай вот о чем подумаем, тезка! – обратился Валера к Гольдбергу. – Как тебя на афише писать будем? Если к Ободзинскому еще и Гольдберга добавить, совсем швах.

– Цуна дело говорит. Нельзя такую афишу! И так полколлектива евреев. Что хоть твоя фамилия значит?

– Золотая гора, – засмущался Гольдберг.

– Во! Валерий Златогоров, – торжественно объявил Валера.

И музыканты продолжили строить планы и мечтать. Размыто мелькали в окнах деревья, постепенно желтея и теряя листву по мере удаления от солнечной Одессы.

В Томске их встретил холодный ветер. Хорошо, что гостиница оказалась недалеко от филармонии. Ребята побросали вещи и помчались в столовую, где Леня выложил суточные:

– На десять дней, одиннадцать рублей каждому. Это за весь срок гастролей.

– Вот счастье… – насупился Валера. Начало показалось не самым многообещающим. Ладно. Придется где-то еще калымить. – Гулять будем, пацаны?

– Для начала меню почитаем, – урезонил Барсуков.

– Читать будешь в библиотеке! – Валере не понравилось, что кто-то пытается оспаривать его авторитет. Он зыркнул в сторону Гольдберга, и ребята запировали.

Опомнились лишь утром, когда собрались завтракать.

– А в кармане дыр-ра, – загрустил Гольдберг и оглянулся на Валеру.

– Выкрутимся. Сегодня за концерт получим по пять рублей, – он оглядел друзей. – Пойдем пивка дернем? Угощаю!

Слова возымели эффект: ребята приободрились. И, заказав пива вместо завтрака, отправились осматривать город.

Вырвавшись из-под опеки родителей, гастролеры начали жить весело и бесшабашно. Менялись города: Красноярск, Норильск, Владивосток, Иркутск. Пили пиво, разучивали песни, болтались по улицам и знакомились с девушками. Если приключения не находились, ребята создавали их сами:

– Давайте устроим турне в Новосиб! У меня там приятели с хатой, – предложил Витек, и оба Валерика немедленно согласились. Кроме хаты у Барсукова нашлись знакомые девчонки, и новогодние праздники затянулись. Пока коллектив филармонии ждал их в Прокопьевске, ребята, забыв обо всем, кутили.

– Как?! – театрально причитал Витя. – Как можно жить без сигарет? Ребята, я вас умоляю! Что я тут бегаю, как петух с отрезанной головой?

Часы показывали три ночи. Магазины давно закрылись, но Гольдберг с Цуной послушно выкатились на улицу. Дикий мороз обдал колкими снежинками, и парни ссутулились, втягивая непокрытые головы поглубже в плечи.

– Морозно, однако! – охнул Гольдберг.

– Это тебе не Одесса.

– Ага. Там тоже. Летом по башке, как тр-реснет. Все забудешь сразу.

– Почему никто не бодрствует? – ворчал Валера, притопывая ногами. – Чаю бы горяченького…

Сигареты долго стрельнуть не удавалось, и мороз постепенно отрезвлял.

– Ох и влетит нам, Валерик, – заныл Гольдберг, – концерт без нас отыграли.

– Возвращаться надо. Только не могу я… не могу! – просительно начал он. – Давай, ты возьмешь аккордеон и поедешь первым?

– Ладно. Только… ты меня одного не кидай. Приезжай следом.

Когда Гольдберг с аккордеоном и гитарой вернулся, Леня кинулся навстречу. Выглядел он плохо: небритый, лохматый, невыспавшийся от беспокойства.

– А где эти два негодяя?!

– Сейчас приедут…

– Пусть!.. Пусть только приедут… – с некоторым облегчением, что не случилось худшего, закричал худрук. – Всех на увольнение…

С этим пришлось повременить, как и с концертами. Оба Валерика слегли с воспалением легких. Когда чуть пришли в себя, узнали, что Виктора Барсукова уволили.

– А почему только его? Говорили же всех… – виноватился Гольдберг.

– Признался, что это он сманил в Новосиб. Вот вас и пожалели по молодости лет… Зря пожалели? – сердился Леня, – Чтоб такого больше не было! Поняли?!

Вскоре Леня привел блондина лет двадцати семи:

– Знакомьтесь, – довольно объявил он, заходя в номер к Валерикам. – Вот он, ваш новый аккордеонист!

Леня светился от счастья, что он наконец построит свою молодежь. Ребята кисло взглянули на вошедшего.

– Все, – язвительно продолжал худрук, – бухалово закончилось, лафы не будет. До свиданья! Я пошел, а вы сядьте, поговорите.

Однако стоило двери закрыться, Виктор, пожав им руки, заговорщицки ухмыльнулся:

– Здорово, пацаны! Так, короче… Я побежал за бутылкой!

Витюня, так предпочитал зваться новый аккордеонист, быстро нашел язык с каждым. Перед Леней с легкостью изображал серьезного мужчину, на попечение которого можно оставить младших товарищей. Перед Валериками – своего в доску парня.

Валера угадывал за радушной улыбкой Витюни какую-то расчетливую цепкость, порой даже циничность, но все равно подпадал под обаяние. Бесстрашие аккордеониста восхищало. Порой тот подрабатывал в поездах игрой в карты. Открывшись ребятам, что колода «кованая», разводил на игру в преферанс военных или партработников, ехавших в купейных вагонах. Валера внимательно наблюдал, запоминал для себя, но пока держался в стороне.

Используя медицинское образование, Витюня подделывал рецепты на латыни, рисовал печати и покупал в аптеках спирт. Потом разводил Валеру на слабо: «Спорим, что не выпьешь залпом?» Как-то выдумал подделывать чеки в магазинах, поддевая Валеру: «А слабо просто украсть?»

Все резче и четче обозначалось между ними соперничество. Они оба боролись за место лидера, оба обладали талантами, оба не умели уступать. Витюня завидовал голосу Валеры и словно желал доказать, что в остальном тот жалок.

Как-то случилось им поспорить о девушке. Перед началом концерта ребята столпились за кулисами и по обыкновению разглядывали девушек, сидящих в зале. В этот день привлекла внимание одна, как они меж собой назвали ее, Мэрилин Монро, сидящая в первом ряду: изящные ножки, ярко-алые губы, красивые глаза, светлые волосы. Ребята много повидали девчонок в своих турне, но эта выделялась.

Витюня бросил подначку:

– Можешь не смотреть, Цуна! Кто ты и кто она… Пф!.. – и демонстративно оглянулся ко всем, словно приглашая остальных музыкантов в сообщники. Цуна на мгновение опешил, слова больно ужалили его:

– Красотка, говоришь? – предсказуемо распалился Валера. – Да я с ней сейчас в два счета познакомлюсь!

– Да что ты, что ты… – неожиданно предал Гольдберг. – А телефончик? Возьмешь?

– Возьму, – сквозь зубы бросил он. – Сколько ставишь, Витюня?!

– Трешник!.. Трешник, что проиграешь.

– Отлично! А ты? – злопамятно повернулся Валера к Гольдбергу.

Друг промолчал, осознав свой промах. Однако в споре захотели поучаствовать ребята из других музыкальных коллективов. Все сбрасывались по трешнику, смеялись, обсуждали. Какое-никакое, а событие. Валера же смотрел только на Витюню. Если бы взгляды могли убивать, уже разнесло бы ползала. Они словно говорили друг другу: останется только победитель. Проигравший должен уйти.

Когда объявили их номер, Валера первым выскочил на сцену. Сразу же нашел взглядом в зале свою даму и с этого момента пел только для нее. То трепетно и робко, то страстно и нежно.

– А мой напев звучит, а сердце так стучит…

В конце песни двинулся в ее сторону. Подойдя совсем близко, когда глаза ее торжествующе вспыхнули, вдруг припал на одно колено возле рыженькой девушки, сидевшей прямо перед Мэрилин. Краем глаза и каким-то чутьем охотника Цуна ощущал присутствие блондинки и направлял всю свою энергию непосредственно на нее: она могла видеть его задушевный взгляд, обращенный не к ней, его длинные пальцы, на которых особенно красиво играл камешек на перстне при свете прожекторов. Затем грациозно поднялся, вернулся на сцену и, поклонившись, скрылся за кулисами.

Когда после концерта все собрались в фойе в ожидании танцев, Валера завершил маневр. Изобразив робость и смущение, он направился к блондинке. Музыканты, сгрудившись и затаив дыхание, смотрели, как, слегка прикоснувшись к запястью, Валера обратил внимание девушки на себя. Что-то прошептал на ухо, заставив просиять, потом отступил на полшага и протянул ладонь. Красавица достала из сумочки ручку и, кокетливо наклонив голову, написала что-то прямо на ладони Валеры.

Вернувшись к музыкантам, Валера гордо помахал ладонью с телефонным номером.

– Что? Что ты ей сказал? – наперебой расспрашивали его.

Валера вместо ответа протянул ладонь и намекающе похлопал по ней другой рукой. Все потянулись за деньгами. Когда собрал куш, покровительственно заметил:

– Меня любят за то, что я Ободзинский. А вообще при таком раскладе выгоднее не работать, а спорить!

Вернувшись к девушкам и не пряча денег в карман, спросил:

– Мария, есть ли место, где мы можем поужинать?

– Кафе «Молодежное» совсем рядом, – произнесла очарованная девушка.

– Ведите, – улыбнулся Валера.

В тот вечер он был в ударе: завоевал женщину, поверг врага. Он может все, он Ободзинский. Удаль ударила в голову, заставляя позерствовать перед Машей и ее подругой:

– Самое тяжелое – провинциальные филармонии. Приедешь в город, поселишься в гостинице на пару недель. И мотаешься потом в холодных автобусах то за двадцать километров, то за пятьдесят.

– Какая нелегкая у артистов, оказывается, жизнь…

– Да… но мне нравится! Познаешь безденежье, голод, холод, скитания. Короче, давайте выпьем девчонки! За знакомство!

На следующее утро, когда проснулся и, плотно позавтракав, пришел на репетицию, к нему подскочил Гольдберг:

– Слыхал? Витюня уволился.

Валера удивился:

– А почему?

– Никто не знает. – Гольдберг наклонился и спросил чуть тише: – Думаешь, из-за вашего спора?

Валера пожал плечами:

– Думаю, Витюня парень мутный и причины у него такие же.

И хотя изо всех сил делал вид, будто новость его не касается, внутри ликовал. Есть! Сделал он его! Сделал!

Третьим аккордеонистом стал Эмиль Зубок.

– Я почему Зубок, а? Потому что мастер на все руки: аккордеонист, иллюзионист фокусник. Зубок – аббревиатура. Здесь. Увидите. Большой. Оригинальный. Концерт, – с нарочитыми паузами пояснил он. – А это жена моя – Олечка. Ассистирует мне на выступлениях.

Гастроли филармонии оказались успешными. Их стали приглашать повторно, потому коллектив расширили. Вместе c Эмилем и Олей взяли саксофониста Симу Кандыбу и администратора Рафаила Эдельмана, а к тенору Ободзинского добавилось меццо-сопрано Елены Пиковской.

Однако с уходом Витюни изменился не только музыкальный коллектив, изменился сам Валера. Будто соперничал не с аккордеонистом, а с собой, с собственными демонами. Витюня-то ушел, а они… остались.

Валера утратил стремление понять себя, отдавшись поиску идеального образа ложного благополучия, некой роли, которую мог артистично и самозабвенно исполнять. Многие черты и поступки, которые раздражали в Витюне, теперь примерял на себя. Ставил перед собой никому непонятные цели, словно брал на слабо.

Перемены в характере Валеры заметили все, но относились к ним с отчужденным недоумением. Единственный, кто пытался вернуть «настоящего» Ободзинского, был Гольдберг. Друг искренне тревожился, стараясь не оставлять одного, потому что идеи, приходившие в голову Валере, становились все сумасброднее и рискованнее.

Как-то ранней весной ехали в турне по Сибири. Паровоз, радостно пыхтя, двигался вглубь тайги, радушная проводница разносила белье и предлагала чай, а Ободзинский тоскливо смотрел в окно. Для Гольдберга это стало неким знаком надвигающейся опасности, потому что со скукой Валера боролся довольно авантюрно.

Внезапно лицо друга стало сосредоточенно-увлеченным, Гольдберг прислушался. За приглушенным стуком колес из соседнего купе доносились обрывки разговора о приисках Ленской тайги. Несколько раз повторенное опасливым полушепотом слово «золото» заставило глаза друга загореться жадным нетерпеливым блеском. Гольдберг сразу забил тревогу:

– Стой, Валер! Даже не думай!

Однако тот уже стремительно покинул их купе, переместившись в соседнее. Оттуда донеслось его жизнерадостное:

– Привет, мужики! Не будете против компании артиста?

Как на иголках, Гольдберг слушал беседу. Постепенно радостные, шумные разговоры «за знакомство» снова перешли в осторожный шепоток. Валера смог втереться в доверие и теперь строил золотоискательские планы вместе со случайными попутчиками.

– А про Витим что думаете? Говорят в шиверах прям куски случалось находить? Даже не песок?

– Мало ли что говорят… – хмуро и недовольно буркнул кто-то, – не любит Витим чужаков. Столько народу там гибнет. Автомобили на крутых подъемах переворачиваются, а если по наледям витимским провалишься в сугроб, то намертво.

Чей-то голос вкрадчиво дополнил рассказ:

– Кореш его купил «москвич» четыреста десятый специально для этого…

Повисла пауза, которую прервало Валерино:

– И чего?

– А того. Даже из машины не выбрались, так провалились. Замерзли. Только весной их нашли и откопали.

Шепот становился тише и неразборчивее. Единственное, что различал Гольдберг, это нарастающий азарт в голосе Валеры. Друга нужно было вытаскивать. Только как? Ободзинский тепло относился к Гольдбергу, но к мнению друга редко прислушивался, если оно не совпадало с его настроением. Что он должен и может сделать, чтобы тот не вылез на следующей станции с этими пронырами, которые, судя по словечкам, совершили далеко не первую ходку? Неужели Валера не видит, с кем связался? Если и найдут золото, никто не даст с ним уйти. Тут или смерть, или тюрьма, а вовсе не богатая шальная жизнь, что внезапно примерещилась Ободзинскому.

Гольдберг вскочил и стал нервно вышагивать между спальными местами купе. Потом поднял сиденье и вытащил брезентовую сумку из-под десантного парашюта Д-5. В ней они брали в дорогу запасы спиртного и консервов. Открыл, достал бутылку портвейна, банку камчатского лосося и решительно двинулся к соседям. Ничего лучшего, чем споить Валеру и заставить проспать выход попутчиков в голову не пришло. Приход Гольдберга заставил свернуть разговоры о приисках, но так как он в душу к Валере не лез, ни от чего не отговаривал, а лишь ободряюще кивал, то первоначальное недовольство Ободзинского за вмешательство сошло на нет. Тот поверил, что Гольдберг все понял, одобряет, и радостно разрешил подливать в свой стакан.

Далеко за полдень, проснувшись и увидев, что его попутчики давно сошли, Валера осознал коварство Гольдберга. Злился, негодовал. То обиженно молчал, то разражался обличительными тирадами. Однако затем впал в апатию и надолго замолчал. Лежал, отвернувшись к стенке, пока не вышли из поезда.

Пробиравший до костей холод немного взбодрил, он даже похвастался предусмотрительно купленной новомодной китайской пихорой с синей парусинкой и меховым воротом. Несмотря на пихору Валера мерз, однако старался не дрожать. Почему-то вид коллег, зябко ежившихся в демисезонной одежде, заставлял испытывать чувство превосходства. После ухода Витюни в нем проснулся подросток, которому непременно нужно было сравнивать себя с другими и самоутверждаться. Будто уверенность в себе, бывшую частью натуры, подточил какой-то гадкий червячок. Снаружи выглядит, как столетний дуб, а внутри трухлявый пень. И, желая вернуть эту уверенность, Валера постоянно что-то доказывал то ли себе, то ли другим.

В автобусе оказалось ничуть не теплее. Деревянные сиденья и разбитая грунтовка не позволяли долго сидеть. Время от времени вставали, потом снова садились, снова вставали, поджимали под себя ноги, но никак не могли уберечь от боли пятые точки.

Неожиданно пихора себя оправдала, сидеть в ней пусть и не как на перине, но зато сносно. Только Валера с удовольствием смотрел в окно. Косые и желтые лучи солнца скакали по веткам сосен, снег искрился и слепил глаза, а впереди ждали горы и каменистые осыпи замерзшего Витима.

Попутчики, сосредоточенные на боли от прыжков автобуса по ямам и рытвинам, молчали, экономили силы. И Валере никто не мешал смотреть на бриллиантово сверкавшие верхушки заснеженных гор и мечтать. Близость Витима легко повернула его мысли снова на прииски и золото, досада на поступок Гольдберга не прошла, но померкла. И если сперва он мечтал о том, как заработает много денег на золоте, то теперь стал думать, что сделает со всеми этими деньгами. Мечта уехать из Одессы на корабле осуществилась, сейчас хотелось большего. Москвы, большой сцены, настоящих гастролей, а не маленького автобуса, мчащегося по тайге.

Вечерело, Елена Пиковская стала разносить бутерброды с колбасой и горячий чай по автобусу. Порядком проголодавшийся Валера радостно набросился на сухомятку, подумав, что давно колбаса не казалась настолько вкусной. Быстро умяв оба бутерброда, он позвал певицу и скромно спросил добавки. Внезапно заметил, как дрожат ее руки, как плохо сгибаются пальцы, с трудом разворачивая газету, в которую завернуты бутерброды.

Дожевывая бутерброд и запивая его сладким остывшим чаем, он почувствовал тепло. Стало хорошо и совестно. Сидя в нагретой пихоре, сильнее ощутил, как холодно Лене в ее весеннем пальтишке. Та растирала руки и дышала в них. Только улыбка казалась теплой:

– Оголодал, что ли?

Как барин перед прислугой, подумалось Валере. Вспомнились сказки Марии Николаевны о добром барине, сбросившем с себя соболью шубу, чтоб укутать ребенка, и сидеть перед Леной стало не по себе. Он торопливо вскочил, стянул пихору, оставшись в одном свитере, и накинул Лене на плечи.

– Валера, а как же ты? – ужаснулась она. – Твой голос!

– И что теперь? Вы тоже поете, – нарочито бодро сказал он, но уже чувствовал, как по телу пошла дрожь.

Певица от холода даже двигалась скованно и неловко, потому не смогла отказаться от пихоры:

– Ты хоть сядь между нами, – показала Лена место между собой и мужем, – прижмемся друг к другу, как овечки, теплее станет. – Он уже хотел согласиться, как вдруг автобус резко качнуло. Валеру бросило на сиденье, заставив вцепиться в перила.

– Ну и дорога! – тревожились ребята.

Вспомнились страшные байки о Витиме, что рассказывали золотоискатели. Теперь мысль провалиться в пустоты реки уже не казалась смешной и сомнительной. Начало темнеть, водитель зажег в автобусе тусклую лампочку. Невыносимо похолодало.

– Слушай, а что он при открытой двери едет? – настороженно спросила Лена мужа.

Тот промолчал. Успокоить Пиковскую решил Валера:

– Не волнуйтесь, если что… помирать вместе будем и с музыкой.

Валера встал и, держась за спинки сидений, потому что по-прежнему немилосердно потряхивало, пошел к водителю.

Раздался треск, и автобус, накренившись, остановился. Закричала Лена, возмущенно заворчали мужчины, а водитель велел высаживаться. Автобус мог провалиться глубже, что опасно. Спешно вынесли аппаратуру, вещи и встали на морозе, глядя в ночь. До Бодайбо еще несколько километров.

– Значит так, – громко скомандовал Рафик, – я беру коллектив и иду за подмогой в город. Кому-то придется охранять оборудование.

Кем-то оказались Ободзинский, Пиковский и водитель автобуса. Коллектив быстро растворился в ночи. Стало страшно. Но через пару минут Валера услышал, как затянули песню, больше похожую на стон или крик. Видимо, ребятам так было легче идти. Потом голоса стихли, и щекочущее ощущение потерянности навалилось вновь.

Водитель завел мотор, свет от фар и из салона осветил небольшой участок. Пихору Валера оставил Лене и теперь чувствовал, что замерзает. Они спешно вытащили из автобуса несколько сидений, распаковали чемоданы и стали надевать на себя все вещи подряд, превращаясь в закутанных колобков, тесно жмущихся друг к другу.

Когда за ними придут? И придут ли? Что делать, пока никого нет?

В темноте разыгралось воображение. Валера вдруг представил золотоискателя, замерзшего в своем «москвиче»-внедорожнике. Ощерившееся мертвое лицо взглянуло из темноты, намекая, что и Валера может умереть. Прежде он рисковал жизнью, чаще от бездумности или ради бравады. По-настоящему не веря в то, что с ним может случиться нечто плохое. Нет, только не с ним!

Сейчас впервые так явно почудилась смерть. Она может прийти к любому человеку и в любое время. Что-то сжалось от ужаса и заметалось внутри его, завопило о неготовности. А как же золото, которое он так и не нашел, слава, Москва? Поднялась со дна злость на несправедливость этого, ропот.

Однако холод и темнота, навалившись вместе, быстро смирили его. Мысли стали менять направление, мечты о славе показались не просто несбыточными, но пустыми. Подумалось о Домне. Когда говорил ей, что письма получать не сможет в гастролях, та просила: «Так сам пиши! Сядь вечерком, набросай хоть пару строчек!» Если выберется, обязательно всем напишет подробно, обстоятельно. Купит подарков. Маме, отцу, Марии Николаевне, Домне. Да. Лучше думать о том, что он сделает, когда выберется. Однако и этой мысли не хватило надолго, чтобы взбодриться. Страх делал апатичным, беспомощным.

Голос Пиковского вытряхнул из этого состояния, напомнив, что Валера не один. Даже если умрут, то вместе.

– Многослойность в одежде мы сделали, – обстоятельно проговаривал тот очевидное, – семь одежек, да? Давайте в обувь что-нибудь положим?

Водитель сбегал в автобус, принес газет. Скомкав, их напихали в сапоги и под куртки. Валера достал бутылку, но Пиковский остановил:

– Слишком холодно. Будет казаться, что греешься, а на самом деле тело станет отдавать тепло быстрее. Мы не знаем, сколько еще пробудем.

Ждать пришлось недолго. Вернее, им казалось, что провели на морозе всю ночь. Только часы говорили: прошло полтора часа. Сибиряки знали, что такое смерть от холода, а потому помощь подоспела стремительно.

Гастролеров увозили в клуб, а водитель остался с бодайбинцами доставать автобус. Валера с Пиковским приобняли его, всунув в руки так и не открытую бутылку коньяка. И на прощание похлопали по спине:

– Ты береги себя, Алексей!

Странно, но незнакомый водитель, с которым почти и словом не перебросился, стал близким, словно брат. В голову полезли непривычные мысли: как-нибудь встретиться снова, вспомнить эту ночь, посмеяться. Спросить, о чем они думали в этой темноте и холоде. Поговорить. И все же бесшабашность и облегчение от скорого спасения быстро отогнали странные желания прочь. Словно и не было их.

Клуб, в который привезли, тоже оказался нетопленым и замерзшим. Но после пережитого Валера лишь усмехнулся. Холодный неуютный номер, полный застоявшихся запахов? Пффф! Подумаешь! Он рухнул на кровать и проспал до следующего дня. Лишь проснувшись, снял «семь одежек», привел себя в порядок, и почти насвистывая от радости, отправился в единственное теплое место в клубе – в ресторан.

– Как же у вас хорошо! – широко улыбнулся официантке.

Та осмотрелась по сторонам в поисках того, что так впечатлило посетителя. Не найдя ничего примечательного, приняла заказ. Если б она проявила интерес, Валера рассказал бы, как прекрасны выцветшие бежевые занавески, каким мягким кажется стул, обитый дермантином с поролоновым сиденьем, после едущего по рытвинам автобуса, как горячит коньяк, растапливая комок льда где-то в животе. Как здорово и прекрасно жить! А до концерта еще целых два часа.

Думы о смысле, посетившие ночью у автобуса, ушли куда-то за край сознания. Последней нехотя уходила та, что твердила за эти два часа написать Домне письмо. Но так хорошо на душе бывает нечасто. Может, последний раз живет? Надо использовать это время на всю катушку. Валера заказал еще коньяка, и даже эта приставучая мысль наконец ушла, оставив лишь негу и эйфорию. Он пережил смерть, он заслужил!

Все испортил Гольдберг. Хороший он парень, но не умеет расслабиться. Нагнетает постоянно.

– Валерик! Ты че тут делаешь! – пытался вырвать рюмку с коньяком гитарист. – Концерт через пять минут!

– Убей, а не дам, – кокетничал Валера, – все у меня нормально! Под контролем!

Он знал, Гольдберг слишком уважает его, будет уговаривать. Возникла злорадная мысль, что друг в пять минут со своими уговорами ну никак не уложится. Однако появился администратор Рафа. Миндальничать он не умел, а потому просто ударил Валеру по руке, и рюмка с коньяком со звоном улетела на пол.

– Твою мать! Быстро в зал, подонок! – схватив под мышки артиста, Рафа волоком потащил его к выходу. Валера вырвался и попытался идти сам.

Да нормально все. Развели кипиш! Нормально не было. Выйдя на сцену, с трудом держался на месте. Качало, словно на теплоходе.

– Я Цуна, – чувственно прошептал он, сверкая глазами.

Кажется, зрители поняли, что он пьян. Раздались возмущенные выкрики, свист. Подумаешь, пьян… Он неотразим по-прежнему! Стал еще лучше. Более настоящим, раскрепощенным. Сейчас споет! И тогда все умрут от восторга, вот сейчас…

Валера запел, но даже сквозь пары алкоголя почувствовал, что песня идет без чувств, без жизни.

– Одна есть! – проговорил певец, прижавшись к холодной стене возле кулис.

– Как же ты мне надоел, – ругался Рафик, вытирая лицо и шею Валеры мокрым полотенцем.

– Все. Хватит, – отодвинул рукой полотенце Валера, – я пошел!

Он снова вышел на сцену. Полотенце помогло, перестало шатать. Однако следующая песня вышла такой же безжизненной, как предыдущая.

«Это конец», – подумал и удивился, что его это вовсе не беспокоит. Откуда-то из глубины сознания внутренний голос вопил, что это скандал, что все это стыдно. Только ощутить этого Цуна не мог.

Даже в обреченности нашлась какая-то сладость. Стало жалко себя, захотелось, чтобы и другие его жалели. На третьем куплете перестал петь, забыл текст. Разве не драма для артиста? Он смотрел в зал, ожидая сочувствия, понимания, но зрители вновь засвистели. Тогда Валера попытался объяснить им, что чувствует.

– Да уберите вы его! – кричали из зала.

Гольдбергу с Рафой пришлось силой увести певца со сцены.

Следующим утром Валера проснулся рывком. Как только в голове промелькнуло воспоминание о вчерашнем, вскочил с кровати. Стало стыдно, захотелось совсем уйти. Уйти ото всех. Не слушать обличительных фраз, не видеть осуждения, не знать, что о тебе думают.

Надев маску хмурого безразличия все же набрался смелости встретиться с Рафиком лицом к лицу.

– Валер, не серчай на меня, – начал Рафа, – вы с этим автобусом такое пережили, немудрено, что напился. Надо было зрителям рассказать о вашей аварии. Сибиряки бы поняли.

Это нежданное, незаслуженное извинение, внимательно следящий за разговором Гольдберг, сочувствующие взгляды Пиковских что-то задели в нем.

«Никогда! Никогда больше себе такого не позволю!» – пришел к нему не едко царапающий, а настоящий болезненно опаляющий стыд. Ободзинский принял решение.

– Красавчик! – подмигнул Гольдберг крутившемуся перед зеркалом Ободзинскому. Он радовался, что тот пока сосредоточен на новом костюме. В последнее время настроение Валеры часто менялось, и заканчивались такие перепады срывом концерта. Рано утром Ободзинский проснулся в мрачном расположении духа и долго жаловался на норильские морозы:

– Нет, ты видел! Даже оконный термометр не может сказать, сколько там! Где красная полоска? Нету. Где шкала ниже пятидесяти? Нету. Может, там не минус пятьдесят, а минус семьдесят, а мы и не узнаем!

– И что? Тебе на улице петь? Нет. Везде тепло, натоплено!

– Да так натоплено, что спать нельзя! Не продохнуть! И окно не откроешь… Я воздуха хочу! Свободы!

Гольдберг догадывался, что на самом деле угнетает Валеру. Из-за того, что контролировать себя тот больше не мог, музыканты условились запирать его. Сперва все шло гладко. Ободзинский чувствовал вину: группа волнуется. Стыдно было срывать концерты. И он поддержал предложение:

– Ребята, охраняйте меня насмерть! Не верьте, когда говорю, что все хорошо! Там такое коварство просыпается… Уууу!

Однако потом стал жаловаться, злиться, обижаться. Иногда кричал, что Гольдберг тюремщик. В номерах гостиницы «Норильск» их поселили по два-три человека. И, как сосед по комнате, Гольдберг запирал чаще всех.

– Вот скажи, сатрап… – негодовал Валера, – я выкладываюсь на полную катушку? Работаю без перерыва?

Приходилось согласно кивать, лишь бы успокоить.

– А почему тогда не имею права на элементарную передышку?!

– Имеешь, имеешь! Все будет… – хлопал он друга по плечу. – Только после концерта. Лады?

Сейчас Валера внешне казался благодушным. С удовольствием смотрел на только купленный костюм. И Гольдберг поспешил поддержать позитивный настрой:

– Ну, хорош! Хорош, Цуна! Смело на передачу можно. А как запоешь свою «Гварда ке луна», Красноярский край умрет у телевизоров!

Понял, что переборщил, когда глаза Ободзинского перестали улыбаться. Улыбались лишь губы, а взгляд стал нервно-азартным. Видно, Валера решил, что можно договориться по-хорошему, и невзначай спросил:

– Обмывать-то будем? Такое событие…

Гольдберг сделал вид, что все в порядке, хотя внутренне сжался, предвидя грядущие неприятности:

– Конечно, Валерик. О чем речь! Обмоем. А то будет смертельный номер с обратным аффектом! – попытался пошутить он. – Сразу после передачи и обмоем. Тебе что на обед принести?

– Мне? – сделал невинное лицо Валера. – Да я не знаю. Схожу, наверное, с тобой. На месте решу.

– Боже упаси! – подпрыгнул Гольдберг и спешно выскользнул в коридор. И, только повернув снаружи ключ, выдохнул. Валера зло стучал в дверь, кричал, но гитарист не слушал. – Я скоро приду. Я быстро. Мигом!

В номер возвращался настороженно. Однако Валера сделал вид, что все в порядке. Только измятая кровать говорила, что друг метался по комнате, то садясь на нее, то вскакивая, не находя места от беспокойства. Из глаз смотрела тоска, Валера долго топтался перед окном, за которым стояла настоящая, хорошая зима. Солнечные лучи играли на снегу. Гольдберг понял, как тому хочется жизни и свежего воздуха. Как угнетает всеобщий заговор и запертая дверь.

– Валер, последний раз. Сегодня важная передача. От нее зависит твое будущее, мое, филармонии. Только спой, как надо! А потом я с ребятами поговорю…

– Да ладно… я все понимаю. Не бойся, – кивнул Валера, но какая-то злорадная мстительность во взгляде заставила Гольдберга насторожиться. Решил не спускать с него глаз.

Когда наконец подошел автобус, уже смеркалось. Они опаздывали. Стали суетливо собираться. Костюмы, инструменты… Валера предложил помощь и зашустрил, показывая обеспокоенность:

– Надо скорее на эфир. Давайте сперва перенесем аппаратуру!

Гольдбергу показалось, что озабоченность какая-то наигранная из-за того, что Валера иногда загадочно улыбался, думая, что никто не видит. Он поделился опасениями с Рафиком, но тот отмахнулся, всучив коробку и отправив к автобусу. Когда Гольдберг вернулся, Ободзинского не было:

– Рафа, где Валера?!

Тот перепуганно заозирался:

– Где Ободзинский?! Валера где, я спрашиваю?!

– Может, он с вещами? – неуверенно отозвался кто-то.

Все сорвались и побежали на второй этаж к буфету. Когда влетели, Валера залпом допивал красное. Он выглядел крайне счастливым. Настал звездный час, он всех проучил! Рафа бушевал, матерился, но никто его не слушал. Все обреченно смотрели на Ободзинского:

– Я взрослый человек! Я! Я все решаю! Сколько можно издеваться?! Запирать в номере?!

Никто не пытался напомнить, что он сам согласился, что эти его решения подводят группу. Артисты молча спустились вниз и поехали на передачу. Времени оставалось мало.

На беду за прямым эфиром передачи в своей квартире следил первый секретарь обкома партии. Он ворчливо выговаривал директору Красноярской филармонии:

– И что у вас за передача? Скука…

– Сейчас! Подождите… Скоро выйдет такой певец, – в тревоге следил за слишком долгим перерывом между номерами директор. – Не волнуйтесь, сейчас все будет.

К счастью, в студии все было готово. На темно-синей сцене поставили окно, в которое глядела луна. По сценарию Ободзинский должен был петь, глядя в это окно. Когда раздались первые аккорды Гольдберг с ужасом посмотрел на щель, откуда должен был появиться Валера. Наконец тот вышел и начал петь. Пел он хорошо и проникновенно, и ребята с облегчением перевели дыхание. Однако беспощадный и жаркий свет софитов разморил артиста. В начале второго куплета он пошатнулся, но устоял. Даже сделал вид, что это намеренно качнулся в сторону луны. Софиты накалялись сильнее, на лбу появились капли пота, а взгляд Валеры остекленел. Ничего не видя перед собой, он выставил руки вперед и упал, распластавшись на сцене.

– Да уж. Певец ваш подан! В самом неприглядном виде! – первый секретарь обкома вне себя от гнева, кричал на директора филармонии, не сдерживаясь. – Такой скандал устроили! В тайгу всех! В тайгу!

Такого расклада Валера не предвидел. Он хотел позлить ребят, рассчитывая, что самое страшное, что может случиться, это увольнение. И уволят-то его одного. Однако не ожидал, что всю группу отправят от Красноярской филармонии обслуживать лагеря заключенных. Вида Валера не подавал, но внутри был раздавлен. Какая Москва теперь? Какая слава? Бледное унылое небо давило тяжестью. Узкоколейный вагончик увозил в малолюдные места, где течет речушка Бирюса.

Паровоз пробирался через известняковые скалы, казавшиеся плешивыми из-за редких, будто общипанных кустов. Одинокие, будто бы споткнувшиеся при попытке к бегству деревья, доживали жизнь, привалившись к земле. Валера сидел, гордо выпрямив спину, и делал вид, что с интересом смотрит в окно. Однако монотонная тайга за окном навевала тоску.

Стемнело, и паровоз остановился. Их вагон отцепили и оставили на безлюдье где-то между лагерями и поселениями. Предполагалось, что в этом вагончике они и будут жить, отапливая углем. Гостиниц в этих краях не водилось.

– Вот Ободзинский нам устроил! – не сдержал досады Рафа.

– Хорошо хоть помирать в этой глуши не бросили! – поддержал Миля.

Гольдберг, опасливо следивший за реакцией Валеры, попытался сгладить ситуацию:

– Могли ведь лишить работы – и привет, а так… подумаешь. Месяц всего. Считайте обычные гастроли. Просто по необычным местам.

Валера чувствовал себя прокаженным. Все говорили о нем в третьем лице, словно его не было рядом. И хотя чувствовал вину, обида перевешивала. Брать на себя ответственность не хотелось:

– А что плохого в том, чтобы выступать перед заключенными? Новая публика, новые приключения.

Как только произнес слово «приключения», до этого терпеливо молчавшие тоже начали гневно высказываться. Ободзинский зло фыркнул в сторону ребят и отошел от вагона. Ему тут прекрасно!

Аромат угля, снега и елок. Звезды, глядящие с черного высокого неба. Маленький месяц, освещающий тишину и безлюдье. Артисты его не понимали, да и никогда не поймут. Он вдруг вспомнил шпану из детства. Вот они бы поняли! Может, и заключенные поймут. Почувствуют родство. Он даже захотел выступить перед ними. Поделиться обидами и страданьями с людьми, которые тоже обижены и страдали. Саможаление прервал Гольдберг, который незаметно подошел сзади и хлопнул по плечу:

– Ну ты как?

Валера пожал плечами и махнул рукой. Не поймет, даже если расскажешь.

Постепенно все привыкли к жизни в суровых условиях, на Валеру больше не косились и даже стали смеяться над его мыслями о приключенческом героизме.

– Мы эти… герои Джека Лондона, – шутил Рафа. – Мужики с сильной волей и привычкой к труду! Чур я Волк Ларсен!

– Ага. А наш вагон – шхуна «Призрак». И вся команда – твоя собственность? – отозвался Миля.

Валера, не читавший «Морского волка», съехидничал:

– А что это вы буржуазную мораль тут пропагандируете? Мы Советский Союз. Прогрессивная нация!

– Прогрессивная нация! Все это дер-р-рьмо! – возмутился Гольдберг.

– А то, что угнетенный рабочий класс на Западе загнивает? – отозвался Сима Кандыба. – Тоже дерьмо?

– Да о чем ты толкуешь? – Гольдберг стоял на своем. – Все это промывка мозгов!

Они стали увлеченно спорить, как нужно менять мир, как можно сделать жизнь лучше. Все казалось по плечу, потому что молоды и весь мир у ног.

Спустя неделю энтузиазм утих. Они стриглись в тюремных парикмахерских, стирались в их же прачечных и даже ужинали на зонах. За ними присылали автобус или уазики и возили от зоны к зоне. Купить что-то необходимое не представлялось возможным. К одежде стали относиться с особым тщанием. Неожиданно единственным, кого такая жизнь не угнетала, стал Ободзинский.

– Ну и что? Сам Эдди Игнатьевич по лагерям концертировал.

Ребята скептически усмехались, но он гнул свое:

– Я вот такой же хулиган, как они. И вообще всех людей объединяют обман и пошлость.

– Ну ты скажешь, – протянул Сима.

– А и скажу! Нет человека, кто хоть раз в жизни не солгал, не украл, не обидел. Многих репрессировали из-за кривизны советской системы! Вон недавно расстреляли Рокотова. За обычную фарцовку. Просто раздули дело. А скольких посадили за то, что они что-то не так сказали? Или даже не так посмотрели? Или не поддакнули, когда надо было поддакнуть?

– Ну, в чем-то Валера ведь прав, – не смог не поддержать друга Гольдберг, – так искренне нас нигде не встречали. Каждый концерт – как праздник!

– Да! – встрепенулся Валера. – Вы посмотрите, как они слушают! Рассядутся за свои парты или на лавочки, а кому мест не хватило, так и стоя! И слушают! Словно мы им не концерт, а свободы, воли привезли!

Валера любил выступать перед заключенными последним. После эквилибристов и аккордеона. Он пел, играл на контрабасе, общался. Общение с публикой давалось легко. Он не задумывался над тем, кто и за что сидит. А искал в них черты друзей юности. Словно они бывшие мальчишки, которые набедокурили не со зла. Шутил, что и сам вот украл контрабас, на котором играет.

Артисты с удивлением наблюдали за преображением Ободзинского. Ободзинского, который до этого выходил на сцену, словно делая одолжение. Срывал концерты. Которому, казалось, плевать на всех, кроме него. Этот новый Ободзинский выкладывался по полной, старался наполнить заключенных надеждой, радостью, всколыхнуть чувства. Исполнял песни на бис столько раз, сколько просили, не выказывая ни малейшего недовольства или нетерпения.

Особенно нравился заключенным йодль. Они смотрели, раскрыв рты, пытаясь понять, как он это делает? Как выводит эти невозможные трели настолько задорно и легко, будто беспечный мальчишка, наполняя тусклые зимние залы весенним прозрачным воздухом. Люди забывали, что на зоне, улыбались, аплодировали.

Через месяц ансамбль вернулся к обычному рабочему ритму. Музыканты радовались магазинам, гостиницам, цивилизации. А Валера потерял что-то важное. Будто его пение утратило смысл. Сперва ходил потерянно-мрачный, бездушно отрабатывая номера концертов, а потом страшно запил.

В этот раз Рафа махнул рукой, и артисты уехали без Ободзинского. Остался только Гольдберг, испугавшийся за Валеру. В какой-то момент тот «завязал», но завязал как-то странно. Просто не пошел в очередной раз за бутылкой, а остался лежать на кровати, апатично уставившись в потолок. Гольдберг обрадовался:

– Хорошо, Валера! Это же хорошо, что ты понял. Надо прекращать!

– Да… Надо прекращать, – бесстрастно отзывался Ободзинский, продолжая лежать.

Он перестал спать и есть. Гольдберг пытался уговорить его, соблазнял гастролями, мечтами о Москве, кричал, что пора браться за ум. Только Валера продолжал лежать, уставившись куда-то, и повторял время от времени:

– Надо прекращать.

Как-то Гольдберг стал обсуждать отъезд, что, дескать, пора. Взгляд Валеры неожиданно стал осмысленным, внятным. Гольдберг обрадовался, зачастил доводами, стараясь удержать внимание друга, пока тот не уставился испуганно на что-то за спиной гитариста:

– Ты только не двигайся, – осипшим от тревоги голосом прохрипел Валера.

Гольдберга мороз пробрал по коже, он оглянулся и ничего не обнаружил. Валера смотрел странным, блуждающим взглядом, словно видел что-то незримое. Подозрительно озирался, кого-то ловил, пытаясь ударить:

– Они бегают по кровати, забираются на плечи!

– Белая горячка! – в ужасе догадался Гольдберг. – Тебе же всего двадцать! Валера, что ты натворил!

Ободзинский не осознавал, как увозили в Кемерово, где кодировали от алкоголизма. Он боролся. Страшные серо-зеленые человечки, похожие на бесенят пытались убить его. Они тащили в тамбур поезда, и он не мог сопротивляться. Кричали: «Прыгай!» И он послушно пытался открыть закрытую дверь. Валера кричал, просил связать его, спрятать от голосов, предъявляющих на него права и неотступно требующих смерти. «Наш! Наш! Цуна теперь наш!»

Вдруг голоса стали мягкими, завлекающими. Подоспели космонавты. Стало хорошо, весело. Ему просто необходимо переговорить с ними. Они не приказывали, а манили, предлагая лететь вместе. Цуна собрался проскочить к ним, но тут послышались скребущие шаги. Спрятался. Эти вредные человечки никак не выпускали его из вида и, предательски хохоча, тыкали в него пальцем. Цуна скрылся от них в темном закутке на лестнице. Замерев, простоял так до тех пор, пока его не обнаружил персонал. Беглеца связали и положили под капельницу. Не имея возможности заставить умереть, голоса изводили. Их визги и крики сливались в какофонию, сводя с ума. И тогда Валера закричал, умоляя сам не зная кого:

– Хватит!

Внезапно наступила тишина. Он не знал, сколько времени прошло, но, прийдя в себя, поразился: помнит все до деталей. И впервые искренне, честно заговорил с собой:

– Я хочу жить!

Алкоголизм, приобретший страшную и видимую форму, словно отделился от него. Перестал быть частью, стал внешним врагом. Стало понятно: или он покончит с алкоголем, или тот покончит с ним.

– Доктор, что мне делать?

– Слышал что-нибудь об Антабусе?

– Автобус и омнибус только знаю, – откликнулся шуткой Валера. И тут же посерьезнел. – Я на все готов, только помогите!

– Поможем. Это хорошее чешское средство. Позволяет справиться с алкоголизмом.

В день выписки доктор говорил по-отцовски строго и серьезно:

– Ты это запомнишь на всю жизнь. Такое не забывается, – он качнул головой. – Только совесть у нас гибкая, с ней всегда договориться можно.

Валера слушал озадаченно, он не понимал.

– И вот когда этот момент наступит, умрешь.

– Да мне сказали уже… Хоть глоток выпью – умру.

– Ты умрешь не потому, что выпьешь. Просто если с совестью договоришься, если придумаешь, почему тебе снова можно пить, второй раз остановиться гораздо сложнее.

– Запомню-запомню, – радостно кивал Валера.

В коридоре ждал Гольдберг с вещами, и чувство благодарности затопило. Друг не бросил, не оставил в беде. Терпел слюнтяйство и хамство, таскал его на себе зимой вместе контрабасом, рискуя отморозить пальцы. А ведь для гитариста пальцы – это все! Хватит. Теперь он станет другим. Хотя бы ради друга.

Когда Валера радостно позвал Гольдберга в вагон-ресторан съесть по эскалопу, тот посмотрел с подозрением:

– Съесть по эскалопу и выпить по рюмашке?

– Нет, Лерчик! Только по эскалопу! А выпьем чая с рафинадом, – засмеялся Валера, – честное гастролерское!

Валера вынырнул из кровати, будто кто ужалил его. Уже которую ночь он спал беспокойно. Бросил взгляд в окно и выругался. Вчерашняя мелкая морось превратилась в пушистые снежинки. Март месяц в идиотском Иркутске! Зная, что снова заснуть не сможет, с досадой распахнул гардероб. От чересчур резкого рывка дверца сорвалась с петель и придавила щиколотку.

– Вот же!.. – взвыл Валера. – Бардак, а не гостиница!

Отшвырнув ногой дверь, наскоро оделся и выскочил в холл.

– Администратора! Немедленно! – навис над испуганной девушкой в синем пиджаке.

Та только вышла на смену. Она суетливо протолкнула под стол сапоги, наклонившись, одной рукой стащила вязаные носки и, сунув ноги в туфли-лодочки, вскочила:

– Пожалуйста, не волнуйтесь! Мы сейчас все исправим! – И с искренней тревогой спросила: – А что случилось?

Валере стало стыдно признаться, что раскричался из-за сломанной дверцы шкафа, и он замялся, еще больше раздражаясь:

– А вы идите и посмотрите!.. – И уже тише почти под нос пробормотал: – Что за свинское отношение к людям…

Через полчаса мастер Вадим чинил шкаф, а девушка-администратор стояла рядом и осуждающе косилась на артиста. Видно, торопилась, дел было по горло, но оставлять нервного постояльца опасалась. Пришлось сделать вид, что спешит на репетицию в филармонию, и сбежать от нарастающего чувства неловкости.

Музыканты явились вовремя, радостные и разговорчивые, что снова задело Валеру, просидевшего в студии больше часа.

– Как на улице-то хорошо. Валер, только глянь в окно! – радовался Гольдберг.

– Нагляделся уже, – хмурился Валера. – Почему так поздно? Жду вас битый час…

Гольдберг в недоумении взглянул на часы, а потом посмотрел куда-то за спину. Это заставило Валеру обернуться. Володя убрал палец, характерным жестом стучавший по шее, и уронил авоську под стол. При этом раздался предательский перезвон бутылок.

– Бухать собрались? А меня в курс не ставите?

– Ты ж в завязке, – напомнил Миля.

Кровь бросилась в голову. Казалось, весь мир предал его.

– Меня, значит, чуть работы не лишили. А вам все можно?

– Вале-е-ерик! – попытался сгладить степист Володька Ефименко. – Восьмое марта… Чего ты?

Даже на репетицию вырядился, как на праздник! Худой, высокий, длинноволосый. Володька стоял в белом пиджаке с камнями, в белой рубахе и в лакированных, с набитыми на мыски железными пластинками ботинках. Злость накатывала волна за волной, а Володька будто не видел, продолжая что-то там говорить:

– Чего ты, как принцесса? Летом ко мне в Херсон приедешь. В море пойдем на моей яхте.

– Как принцесса? На твоей, значит, яхте?

Ребята удивленно смотрели на Валеру. Он вплотную подошел к степисту. Глаза негодующе сверкали.

– Валер, не кипятись… – почувствовал настроение Ободзинского и Володя, но тот не слушал. Развернулся и ударил наотмашь коротким хуком в челюсть. Степиста повело, он пошатнулся и начал оседать. Кто-то из музыкантов попытался поймать, но не успел, и Володя неловко распластался на пыльном паркете прямо в своем сверкающе-белом одеянии.

– Совсем охренел, мать твою?!

– Володь, давай помогу, – подбежал Миля, но Володя отдернул руку.

– Нарисовался тут! Морали читает! Давно ли ты сам эфиры срывал? – он с досадой оглядел ребят. – Чуть без штанов не остались из-за него.

– Дыши носом, а то все пломбы выпадут! – огрызнулся Валера. – Тебя бросали подыхать в одиночестве? В неизвестном городе? Без копейки?!

Валера рванул дверь на себя и выскочил в коридор.

– Ты чего, Валер? Сам не свой, – нагнал его Гольдберг в коридоре. – Кто тебя бросал? Я же с тобой был. И денег нам оставили.

– От меня за такое избавились, – игнорировал доводы рассудка Валера, – сбросили ненужный балласт, поехали гастролировать дальше.

Краснея от негодования, он заходил по коридору:

– А я в психушке валялся. Ни одна сволочь не приходила. Даже последнего бомжа навещали.

– А если серьезно? – Гольдберг смотрел в упор. Ободзинский опомнился. Как раз Гольдберг и приходил к нему. Валера отвернулся, но остановиться не мог, не то оправдывался, не то обвинял.

– Мной пользуются! Нашли инструмент для зарабатывания денег. И пользуются!

Гольдберг прищурился:

– То есть ты такой один талантливый и несчастный? А мы кто? Обслуживающий персонал?

Видно, что достучался до Валеры, тот стал искать аргументы:

– Да ведь время идет! А мы все шатаемся из провинции в провинцию. Так о нас не узнают. Никто Москву на блюдечке не принесет.

– Тем, кто срывает прямые эфиры, ничего на блюдечке не приносят! А ты не думал, что это и мог быть наш шанс? Который ты!.. – ткнул пальцем в грудь Гольдберг, – ты! У нас украл…

Валере стало не по себе. Обычно Гольдберг успокаивал его, утешал, всегда оставался на его, Ободзинского, стороне! Сейчас же взгляд стал чужим, отстраненно-осуждающим:

– А может?.. Может, ты просто повод ищешь?.. – словно не мысли прочитал, а сковырнул наносное и обнажил суть гитарист. – Выпить хочется до дрожи в коленках?!

– Может, и хочется! – закричал Валера, – А только… а не надо лезть в душу!

Сбежав по ступенькам, нарочно хлопнул дверью. Он испугался. После того, как Гольдберг озвучил потаенное, выпить захотелось нестерпимо. Быстрым шагом двинулся на улицу Ленина. Старые здания с обломленной штукатуркой, вывески магазинов, все вокруг кричало, что в этом мире никто и никому не нужен.

Дворники яростно махали широкими железными лопатами, но все равно никак не могли расчистить наваливший за ночь снег. Возле заметенного, но искрящегося на солнце монумента вождю мирового пролетариата, Валера почувствовал, что в ботинки набился снег, и остановился выгрести его оттуда.

Вдруг вздрогнул, показалось, кто-то истошно захрипел прямо над самым ухом. Да так неприятно и отвратительно, что Валера поморщился и изумленно посмотрел в сторону. На ледяном постаменте сидел человек в выцветшей телогрейке и растянутых трениках. Его лицо было красным и обветренным, лоб разодран, на скуле ссадина. Всклоченный забулдыга хрипел, точно издыхающий зверь, и никак не мог откашляться. Валера почувствовал сопричастность. Сидит человек в центре города, а никому дела нет. Проходят брезгливо мимо. Помрет, никто и не заметит.

Понимающе кивнув, Валера порылся в карманах и протянул мужику немного мелочи. Тот дыхнул таким перегаром, что Валера отшатнулся, но сразу же одернул себя. Нельзя. Если неприкаянные будут шарахаться друг от друга, как выжить? Валера расчувствовался. Словно увидел в пьянчуге себя: одинокого, ненужного. Оба изгои в этом несправедливом мире.

– Ах, вот ты где, остолоп безмозглый, – подскочила к пьянице краснощекая дородная тетка в длинном овечьем тулупе и принялась громко и визгливо голосить:

– Я весь город с утра оббегала, все больницы и вытрезвители обзвонила. Жить надоело?

Тетка схватила мужика за шиворот и привычным рывком поставила на ноги. Тот покорился, робко запричитав что-то нежное, виноватое, но от Валеры не ускользнуло его заметно повеселевшее выражение лица.

– Нюрочка, да я чуть-чуть… чессс слово…

Валера словно получил под дых. Этот пьянчуга предал его, ловко обманул, сыграл на чувствах! А больше всего мучила зависть. Даже такой вот кому-то нужен. О нем беспокоятся, ищут, заботятся. Шапка серая, вручную связана, коленки на трениках заштопаны.

Он вытер слезы, навернувшиеся то ли от мороза, то ли от досады. Выпить захотелось сильнее. Прав Гольдберг, прав. Только Ободзинский не сдается! Он будущая звезда! Еще прославится на весь мир, и тогда они все пожалеют, что не ценили, не понимали. Чувствуя, что спасительная злость вот-вот снова перейдет в опасную жалость, он зашагал в филармонию, стараясь удержать волну задора. Да! Сейчас пойдет на концерт и заставит трепетать сердца, рыдать от восторга!

К первому отделению он накрутил себя, как ковбой перед родео. Чтобы чуть отвлечься, прислушался к разговору парней.

– Глянь! Глянь, какая герла сидит!

– Раскосая, – прищелкнул языком Гольдберг. – Как восточная принцесса.

Валера протиснулся вперед и поискал глазами ту, о которой все говорили. И мир стал другим. Каким не хотелось делиться. Валера намеренно обошел кулисы, чтобы не глазеть из толпы, где стал бы одним из многих. Приподняв тяжелую портьеру, он смотрел на кудрявые локоны, убранные в банты. Живая, румяная девушка что-то восторженно шептала на ухо подруге и иногда мягко смеялась, выслушав ответ.

– Сейчас на сцену выйдет будущая звезда по вокалу…, – Валера услышал, как объявляли его выход.

Отделение открывалось песней Битлз «She loves you», где он не только пел, но и играл на контрабасе. В элегантном черном костюме, легкой походкой прошел сперва к микрофону. Прицелился взглядом, выцепив девушку из толпы, и поздоровался, словно никого кроме них в зале и не было. Она распрямилась, будто почувствовала то же самое.

Валера подошел к контрабасу, задержался на несколько мгновений и мягко, почти любовно обхватил гриф.

– She loves you, yeah, yeah, yeah!

Струны нетерпеливо гудели, а тонкие и гибкие пальцы летали по ним, словно то был не контрабас, а страстная женщина, из чьей груди музыкант вырывал низкие протяжные стоны. Зал замер, не зная, что завораживает больше: пение Ободзинского или то, как он играет на контрабасе. Сорвалось в воздух и мягко осело «ля».

Следующей исполнялась «Ямайка». Валера закрыл глаза, под тонкой кожей заходили мышцы. Он должен произвести фурор! Руки летали стремительно, не давая перевести дух ни зрителю, ни инструменту. И как только музыка смолкла, раздался оглушительный взрыв рукоплесканий. Кричали «браво», «бис», не желали отпускать, долго аплодируя перед давно опущенным занавесом.

Валера на крики «бис» не вышел. Он смотрел, спрятавшись за сценой, во второй ряд, где темноволосая девушка поднялась и медленной походкой направилась между рядами. Зачем выступать на «бис», если она уходит? Он бросился следом.

Гольдберг стоял в коридоре возле гримерки:

– Валер! Ты был великолепен! Это такой сеанс!

Однако мысли о славе, стремлении кому-то и что-то доказать, так терзавшие перед концертом, куда-то выветрились. Ободзинского интересовало совсем другое:

– Слушай, а танцы сегодня будут?

– Танцы? – удивленно переспросил Гольдберг. – При чем тут танцы?

Потом увидев, как помчался в сторону раздевалок Валера, понимающе хмыкнул и прокричал вслед:

– Будут! Будут танцы!

Валера пытался просочиться сквозь толпу, не упуская взглядом стройную девичью фигуру. Однако его останавливали зрители. Приходилось здороваться, принимать восхищение и благодарить за комплименты.

Переживая, что она уже ушла, Валера озирался по сторонам у раздевалок. Наконец облегченно вздохнул, увидев освещенное зеркало, в котором отражались изящные тонкие пальцы, поправляющие темную челку. Девушка переговаривалась с подругой, обнимавшей ее за плечи. Решительно шагнув к ним, Валера замер. Невысокий парень с противной родинкой на щеке забрал у подруг пальто и отправился в гардероб сдавать. Когда тот вернулся и по-хозяйски положил номерки в сумочку блондинки, Валера расслабился. И парень, и даже его родинка вдруг стали совершенно обычными. Не то, что эти брови дугами и лицо, залившееся румянцем, в ответ на приглашение:

– Разрешите танцевать с вами весь вечер?

– Одного танца недостаточно? – засмеялась она.

– Даже танцевального вечера недостаточно!

Валера, бережно обхватив ее талию, смотрел на локоны курчавившиеся мелким бесом. Хотелось зарыться в них, целовать венку на тонкой шее, скользить мягкими пальцами по бедру. Магнетический ритм «Moon River» окунал в яркие и тягучие образы, от которых мутилось в голове. Казалось, что и Неля, теперь он знал имя, чувствовала то же самое. Потому что, когда, забывшись, налетели на пару, танцевавшую рядом, и губы нечаянно мазнули по горячей девичьей щеке, Неля не отстранилась.

Он торопливо извинился перед парой и крепче прижал девушку к себе:

– Мы увидимся завтра?

Она словно задумалась, бросив быстрый взгляд из-под ресниц, проверяя власть над мужчиной, застывшим в ожидании ответа, и кивнула:

– Могу показать тебе город.

В гостиницу Валера отправился пешком. Он чувствовал себя экзальтированным безумцем. И эти чувства не хотел делить ни с кем. Не хотел отвечать на вопросы о том, какова она, что у них было и что еще будет. Вместо этого распахивал ворот пальто, чтобы вдохнуть Нелин запах, оставшийся на рубашке, вспоминал краснеющие смущенные щеки, смеющиеся угольки глаз. Было так хорошо и волнительно. Он снова любил мир, людей и даже степиста Володьку, который сидел в фойе парадного входа гостиницы и мрачно цедил пиво.

– Вов! – позвал он его.

– Да иди ты к Бениной маме!

Степист даже не взглянул в его сторону, но Валера не отступил:

– Извини меня. Я берега попутал сегодня.

– Да ты! – замахнулся с досадой Володя и опустил руку. – Чуть зубы последние не выбил…

– Ну не гневайся на меня… А? – лукаво заглянул в глаза Валера. – Прости дурака.

И, силясь сохранить оскорбленную мину, Володя махнул рукой.

– Умеешь подластиться.

А Валере стало еще счастливее на душе. И теперь то, что музыканты отправлялись в ресторан без него, унося с собой бутылки коньяка в авоське, не огорчало. Напротив, он радовался, что может уединиться. В номере остановился у зеркала и долго смотрел на отражение, улыбаясь сам себе.

– И правда, как дурак!

Не хотелось засыпать, не хотелось, чтобы наступало завтра. Он нюхал рубашку, пропитавшуюся ее духами, смотрел в темное окно, прислушиваясь к звукам улицы. Потом распахнул створки, впустив в комнату запахи талой воды, ветра и обещаний. С ними в комнату ворвалась жизнь, и он подумал, что теперь знает, как пахнет весна.

Цуна так боялся проспать, что поднялся раньше, чем следовало. Наручные часы, лежавшие на тумбочке, показывали начало восьмого, хотя заснул он только под утро. Попробовал снова закрыть глаза и вздремнуть, но вспомнил о предстоящей встрече и улыбнулся. Не в силах лежать, пошел в ванную.

– Куда это ты намылился, Валерик? – удивился Гольдберг, увидев соседа крутившегося перед зеркалом, примерявшего одну рубашку за другой.

– Может, и никуда. Может, мы сюда придем.

– Вчерашняя красотка?! Да?

– Все может быть, – о чем-то своем думал Валера, мечтательно улыбаясь. – В общем, на улице холодно. Так что не приходи сегодня. Погуляй где-нибудь.

– Испортили тебя женщины, – заворчал Гольдберг, – думаешь, что каждая к тебе в номер побежит.

– Естественно, – четко проговорил слово Валера. – Посмотри на это породистое, молодое и гибкое тело!

– Породистое? Тоже мне… Джульбарс.

Несмотря на показную браваду, Валера волновался. Насилу дождавшись назначенного времени, без четверти двенадцать он стоял перед желтым одноэтажным зданием филармонии, делая вид, что разглядывает афиши. Украдкой бросал взгляды по сторонам, выискивая в толпе, и все больше хмурился. Неужели не придет? Когда стрелки остановились на двенадцати, отчаялся: не придет.

Он увидел ее издалека, шагающую со стороны ТЮЗа. Как лучше подойти? Взять учтиво под руку, представиться галантным молодым человеком или, напротив, вести себя запросто? Облокотившись рукой на лавку, с едва заметным прищуром он следил, как она приближается в легком коротком пальто, в черной юбке и в полусапожках на каблуках. Неля цокала по обледенелому асфальту, словно танцевала.

Не дойдя до Валеры двух шагов, она поскользнулась и испуганно вскрикнула. Когда он подхватил ее, окунувшись в терпкий запах духов и тепло раскрасневшихся щек, мысли улетучились. Уголки губ, приподнялись, как взмах крыльев, и осталась только одна, шальная: поцеловать!

Неля словно догадалась, ужалила взглядом. Смутилась и отстранилась.

– Здравствуй, – поспешил переиграть Валера. И, выбрав галантный вариант, предложил руку.

– Привет, – ответила Неля, но улыбнулись лишь губы.

Они двинулись в неизвестном Валере направлении. То, как отстраненно держалась Неля, задело. Словно и не было ничего вчера вечером. Почувствовав, что пауза затянулась, она пояснила:

– Мы идем на набережную. Там вся молодежь собирается.

Валера кивнул, стараясь выглядеть расслабленным, будто все идет, как надо. Неля же заговорила по-книжному, как заправский экскурсовод:

– Иркутск был отстроен в семнадцатом веке при Алексее Михайловиче. Правда, после пожара пострадал. Так что эти здания не семнадцатого века, а более поздние.

– Из-за чего пожар?

– Жара, наверное, – пожала плечами и достала из сумочки белый шарф. Валера захотел помочь, но она снова отстранилась, будто подозревая, что это лишь повод обнять. – Постройки деревянные. Один дом вспыхнет – и все. Пиши пропало! Терема красоты неописуемой были, резные, как игрушечные.

– Откуда знаешь? – чуть поддел Валера, чтобы разрядить обстановку, но Неля обиделась.

– Знаю. Некоторые здания сохранились! И реконструкции есть в краеведческом музее!

– Я пошутил. Прости, – улыбка Валеры была искренней, и Неля смягчилась.

– Потом строили уже только каменные особняки. Город красивый, богатый, много купцов. Дома как настоящие замки!

– И правда, очень красивый город! – соглашался Валера, глядя в темные глаза, в которых отражалась набережная, на брови словно с обложки журнала. И на сердце теплело. Показное у нее равнодушие! Наверное, все утро брови рисовала, а значит, готовилась, волновалась!

Молочный туман стелился над водой, и ангарский мост тонул в нем, словно призрак. Зеленые воды Ангары усеяли лодки и парусники, а под деревьями на берегу попадались рыбаки с раскинутыми сетями и удочками.

– Это самое красивое место в городе. Ангару зовут у нас бешеной рекой, – продолжала рассказывать Неля. Валере нравилось думать, что она тоже волнуется, а потому пытается скрыть это за строгой лекцией. Интересно, кем работает? На бухгалтера не похожа. И явно не юрист. Учится на историческом? Или… учительница?

– Чем занимаешься? – невольно прервал он рассказ об Ангаре.

– Инъяз. Я сюда из Свердловска приехала поступать. Дядя хорошо натаскал, так что экзамены на одни пятерки сдала, – с гордостью и немного скороговоркой выпалила в ответ. – Он у меня очень умный, подполковник.

Она хвалилась достижениями, и Валера понял, что Неля старается понравиться ему. Это наполнило сердце нежностью. Захотелось расцеловать и подведенные бровки, и смущенные щеки.

– А дальше что делать будешь?

– Переводчиком устроюсь. До этого училась на педагогическом, потом на юриста. Все бросила. – Она чуть смущенно потупилась, видимо, ждала, что сам о себе расскажет. – А ты? Будешь ездить по городам с гастролями?

– Такая у артистов доля, – наигранно вздохнул Валера. И чтобы добавить солидности и веса жизненным планам, добавил: – В Москву собираюсь. Без Москвы карьеры не сделать.

– В Москву? – разочарованно протянула Неля. И словно поставила точку на легкомысленном мечтателе Ободзинском. – Туда нереально пробиться.

– Не веришь в меня? – лукаво улыбнулся Валера, но внутри все замерло.

Неля почувствовала, что здесь нельзя отшутиться. Ее ответ важен. Она пристально посмотрела в широко распахнутые, ждущие глаза и прошептала:

– Верю.

И день стал из сумрачного солнечным.

– Расскажи о себе, – попросил Валера.

– Да что там рассказывать? От родителей сбежала, – засмеялась Неля, – живу с дядей и тетей.

– А от меня сбежишь? – заглядывая в глаза, флиртовал он.

Она вспыхнула и не стала отвечать.

– Знаешь легенду об Ангаре?

Валера кивнул, но думал лишь о том, как ненароком обнять ее, придвинуться ближе.

– Когда-то жил на свете сильный и могучий богатырь. Байкал. Все маленькие и большие реки находились у него в услужении. И была у него красавица-дочь.

– Ангара.

– Да, – наклонила голову Неля. – Он так любил ее, что не мог представить себе разлуки с дочерью. Однажды она прознала о прекрасном, сильном Енисее и захотела взглянуть на него. Байкал воспротивился. Тогда своенравная Ангара, усыпив отца, ночью сбежала из дому.

– Это про нас. Ты сбежала от родителей, чтобы найти меня, – тихо добавил Валера и, опустив руку, нащупал замерзшие пальцы. С нежностью прижал к губам. – Ты моя Ангара!

Неля не шевелилась. Смотрела испытующе, чуть исподлобья. И, словно приняв решение, неспешно убрала руку. Валера нахмурился. Он привык, что женщины сами бросаются на шею. Но эта не реагировала на знаки внимания. Сказать, что равнодушна, не мог. Зачем тогда гуляла с ним, рассказывала о себе, о городе? Разочаровалась? Дурачит? Это отталкивало и разжигало одновременно. Неля стала говорить о чем-то, чтобы сгладить неловкость. Вопросов не задавала, говорила сама, а потому не замечала, что Валера внимательно смотрит на нее, но не слушает.

Со стороны бледного обветшалого собора Богоявления донесся запах горячего хлеба. Пошел легкий, пушистый снег. Это словно включило звук, и Валера понял: Неля вдохновенно читает стихи. Сперва Евтушенко. Потом Вознесенского, Ахмадулину, которых слушала в поэтическом кружке Свердловска. Рассказывала про приезд Роберта Рождественского. А под конец и вовсе исполнила песню Эдиты Пьехи «Каролинка». Неля копировала певицу низким голоском, выходило забавно.

– Пожла Каролинка до Гоголина, – упиралась она кулачками в бедра и пританцовывала пяткой.

Валера рассмеялся:

– Да ты тоже артистка! Зачем тебе этот каторжный Иркутск?

– Каторжный? Ты б понимал смысл этого слова! – вдруг вдохновенно возразила она. – Лучшие люди России были здесь в ссылках! Радищев провел два месяца! Ты читал его «Путешествие»?

Неожиданный вопрос смутил. К счастью, она не стала ждать ответа.

– Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека! – увлеченно процитировала наизусть.

– Не поспоришь. Дер кнайкер шнайдер нодл гейт, – согласился Валера, ловко ввернув строчку еврейской песни о бедном портном, – все наши беды в нас самих.

Неля взглянула заинтересованно, а Валера поспешил откашляться, чтобы скрыть улыбку. Рядом с ней хотелось казаться образованным и начитанным.

– А в центре жили декабристы, – уже спокойнее продолжала девушка. – Даже есть переулок Волконских и Трубецких. Волконская много писала. Про каторгу и мужчин, что днем и ночью в кандалах.

– А я как-то выступал на зонах. Отправили по работе. Бывали и в поселениях. Где заключенные с семьями живут.

– Это хорошо, когда есть возможность жить семьями, – эмоционально перебила она снова, – у декабристок этого не было! Они виделись с мужьями раз или два в неделю. Всего на час! Удивительные женщины! Все бросили: богатство, положение в обществе, родных, даже детей! Ушли за тысячи верст за любимыми.

– Меня тоже бросили, – признался Валера. – Когда я только родился. Мама ушла за отцом на фронт. Прямо как декабристка!

В тоне Валеры не было того романтического, экзальтированного настроя, что только что звучал в высказываниях Нели. Это отрезвило девушку:

– И что с тобой стало?

– Живой, как видишь. А вообще мог и не выжить. Город оккупировали. Один немец чуть не пристрелил за кусок колбасы.

Неля растеряла вдруг весь пыл, с которым рассуждала о декабристках, и на Валеру смотрела простая девушка, искренне переживающая за него.

– А родители?

– Встретились. С орденами вернулись. Когда мне почти четыре стукнуло.

– Моя бабушка, – кивнула она с пониманием. – В Японскую войну за мужем до Японии дошла.

Валера помолчал и добавил:

– А ты б поехала? Бегать к тюремному частоколу в сорокоградусный мороз? И все для того, чтоб пообщаться с преступником?

Он спрашивал серьезно, без кокетства. И Неля откликнулась:

– Если б любила… Поехала.

Ответила с оговоркой. Если б любила… Валера попытался пошутить, чтобы добиться какого-то признания:

– Мне б декабристка не помешала. Чтоб ездила за мной по городам и весям.

Неля не отзывалась, молча куталась в пальто.

– Замерзла совсем, – пользуясь ситуацией, Валера приобнял девушку, чтобы согреть. Она не вырвалась, но напряженно замерла. – Давай пообедаем?

Быстрым шагом повел девушку в ресторан гостиницы «Центральная», где снимал номер.

– Так, – он вальяжно откинулся на спинку стула и сделал заказ, – борщ, жаркое и стакан минералки.

– Мне ничего не надо, – поспешила пресечь вопрос Валеры Неля. Она смотрела чуть испуганно, словно готовилась удрать.

– Бокал коньяка и шоколадку, – не отрывая плутоватого взгляда от Нели, попросил Валера официантку.

Неля сидела на краешке стула раскрасневшаяся и насупившаяся, словно на что-то обиделась. Когда принесли обед, Валера принялся за еду с нарочитым аппетитом, словно не замечая витавшего в воздухе напряжения. Неля тоже демонстративно отодвинула бокал коньяка и попросила воды. Отмалчивалась, краснела, смотрела по сторонам.

В Валере вдруг зажегся какой-то охотничий азарт. Захотелось обязательно затащить девушку в номер. Просто проверить, пойдет она с ним или нет?

– Поможешь отнести другу обед? Я возьму поднос, а ты фрукты.

Она посмотрела на него, как кролик на удава, и через силу кивнула. На миг Валере стало ее жаль, захотелось извиниться, что-то исправить. Однако волнение и страх, с которыми девушка смотрела, вжимаясь в стенку лифта и отгораживаясь тарелкой с фруктами, будоражили. Валера чувствовал себя рядом с ней сильным, матерым хищником, тем, кто охотится, а не тем, кто оберегает и защищает. И совершенно искреннее чувство, будто всю жизнь он ждал и любил именно ее, вылилось вдруг в слова, прозвучавшие фальшиво:

– Я влюбился в тебя, как только из-за кулис увидел.

Неля помрачнела и посмотрела недоверчиво. И это разозлило. Он целый день перед ней скачет, а она нос задирает и шарахается?! Почему не скажет напрямую, что он ей не нравится? А если не нравится, почему идет за ним в номер, как покорная овечка?

В номер Неля не вошла. Испуганно протянула фрукты и отшатнулась назад в коридор.

– Я сейчас. Переоденусь, – закрыл дверь перед ней Валера.

Сел на кровать и будто очнулся. Наваждение схлынуло. Зачем устроил все это? Привык, что женщины сами к нему бегут? Хотел пустить пыль в глаза рестораном? Доказать Гольдбергу, что Неля такая же, как все? А ведь совершенно не хочется, чтобы она была, как все! Эта мысль отрезвила, в коридор он вышел с безмятежным выражением лица, стараясь исправить то, что можно исправить.

– Давай провожу тебя? А то перед выступлением мне нужно отдохнуть немного, ладно?

Неля кивнула, словно обессилела, и Валере подумалось, что она растеряна намного больше, чем он сам. Это за ним женщины с утра до вечера бегают, а для нее, может, все впервые. Вот и теряется, не знает, как себя вести и что говорить. А он злится, выдумывает себе что-то.

– Я надеюсь, – он решил выдержать паузу, чтобы слова прозвучали значимо, – ты придешь сегодня вечером?

Как раз в этот момент она увидела автобус и побежала. Валера растерялся: повторить, догнать, кричать вслед? И тут из автобусного окошка замахала девичья рука, и Неля крикнула:

– Приду!

Все-таки услышала! Валера радостно проводил глазами автобус, а потом бодрым шагом пошел к кинотеатру «Художественный», возле которого видел букинистический киоск. Распахнув дверь в магазинчик, он спросил:

– А у вас есть «Путешествие из Петербурга в Москву?»

Вернувшись в номер, Цуна лег на кровать и открыл книгу Радищева. Однако строчки проплывали мимо сознания.

Да что он вообще знает о ней? Может, этот парень с родинкой вовсе не парень подруги, а, к примеру, брат. И Неля его любит, а танцевать пошла, чтоб привлечь внимание. Вот, смотри, дурачок, я тут с артистом танцую. А на свидание тоже ради внимания пошла? Словно возражал сам себе Валера. На свидание пришла из вежливости. Обещала город показать? Показала. И адье!

Дверь номера отворилась, и в нее просунулась голова Валерика Гольдберга.

– Можно? – шепнул тот, спрашивая глазами.

– Входи, Валерик, тут нет никого. – Цуна лежал, высоко опираясь головой на подушки, с по-прежнему открытой книгой на первой странице.

– Че это у тебя? – прищурился Гольдберг на книгу.

– Да, ничего. – Валера поспешил убрать Радищева в тумбочку.

– Ну, здрасьте. Так, я не понял. А где твоя новая пассия? Ты сюда книжки, что ли, приехал почитать?

– Я ее уже проводил.

– Что? Уже? Ну, ты шустер! – пошутил гитарист.

– Да, мы по Ангаре прогулялись, – сухо замял тему Валера.

– Ой, это ты бабушке расскажешь!

– Да я серьезно!

– И шо? На фига я, как дурак, полдня под окнами гостиницы на пешкарусе ездил?

Валера, обычно отмалчивавшийся, вдруг повернулся и лихорадочно выпалил все сомнения разом:

– Ты знаешь, кажется, я ей до лампочки. Ну, кто вот я такой? Нищий артист с семью классами образования? Что я могу вообще, кроме пения?

– Я тебя умоляю, Валерик! Ну строит она из себя недотрогу. Как пить дать, играет. Ты же не просто артист. Таких, как ты, и нет никого. Лучший!

– Ты не понимаешь! – Валера вскочил и нервно зашагал по комнате. – Она из образованной семьи. У нее дядя подполковник! В трех институтах училась. А я? – Валера вдруг представил лицо Нели, когда она узнает куда более страшные вещи он нем. – А я алкаш, который лежал в психушке!

Он делано засмеялся, но внутри прошел холодок от одной мысли о том, как Неля бросает его.

– Представляешь себе букет такой?

– Ну мы ей этого не скажем. Так ведь? – подмигнул Гольдберг. – Да и было это сто лет назад. Зачем девочке знать?

А вечером был концерт. Валеру бросало из одной крайности в другую. То, увидев Нелю среди зрителей, он самодовольно думал, что никуда она не денется. Вон как поедает его глазами. То вдруг впадал в сомнения, а вдруг она просто пришла на концерт, не к нему – Валере, а к певцу Ободзинскому?

Когда выступление окончилось и взволнованные посетители покидали места, Неля заоглядывалась по сторонам. Валера заметил ее беспокойство и облегченно вздохнул. Все-таки ждет, ищет!

Он подался вперед, приподнял занавес и приглашающе махнул рукой. Постояв некоторое время в нерешительности, девушка направилась к сцене. Подойдя ближе, радостно вспыхнула. Валера ликовал. Когда Неля поднялась по лесенке и нырнула за штору, он не дал ей опомниться. Притянул к себе и, крепко сжав запястья, поцеловал. Ему нужно было понять, нравится ли он ей. Неля не противилась. Даже напротив, страстно ответила, будто тоже терзалась сомненьями и ждала этого поцелуя, чтобы расставить все точки.

– Пойдешь со мной на банкет?

И когда Неля закивала, поцеловал еще раз.

Казалось, еще недавно он с раздражением думал о предстоящем торжестве в честь Восьмого марта. Теперь же спешил в ТЮЗ вместе с девушкой. Влюбленные, они плыли по запорошенным улицам, и снег весело скрипел под ногами.

– Как же красиво! – Неля остановилась возле уличного фонаря, вкруг которого роились снежинки, и подставила лицо навстречу розовому небу. Снег сыпался крупными хлопьями, и ярко освещенные серебристые деревья делали улицы сказочными. Светились окна зданий, в каждом кипела жизнь, и настроение становилось совершенно предновогодним.

Валера прислонился головой к фонарному столбу, огляделся. А потом и вовсе, глупо улыбаясь, плюхнулся в коротком пальто прямо в сугроб. Хотелось поздравлять всех проходивших мимо женщин, и чтобы все вокруг были счастливы.

– Ваш Иркутск просто заколдованный город!

– Почему? – удивленно и весело спросила Неля.

– А ты не знаешь? – дождавшись, когда она кивнет головой, обвел руками улицу. – Март месяц! Март!

– Точно! А у нас Новый год!

– Садись рядом! – похлопал он ладонями по снегу.

– На тротуар? – засмеялась Неля, часто моргая слипшимися мокрыми ресницами.

– Последний раз живем. Хотя? Здесь время не движется. Все равно, садись, – упрашивал Валера, а она только топала ногами от холода и игриво качала головой.

– На тротуаре сидят только бомжи и алкоголики!

– Ну, они тоже люди, – неуверенно поспорил Валера. И как они свернули на опасную тему?

– Какие же они люди? – категорично отрезала Неля. – Слабые неудачники. Не работают, ничего не делают, только балдеют и пьют целыми днями.

Каждая фраза казалась камнем, брошенным точно в него. Ощущение праздника мгновенно ушло. Неля поучительно говорила что-то еще, но Валера лишь старательно улыбался, чтобы не догадалась, как ранят эти слова.

– А что бы ты сделала, окажись я алкоголиком?

– Ты? Да никогда! – Она звонко рассмеялась, но Валера не отступал:

– А ты представь на минутку. Бросила бы меня?

Неля не стала всерьез обдумывать ответ:

– Если бы ты был алкоголиком, то лежал под забором, а не пел в концертных залах. И мы никогда бы не встретились.

– Не скажи. Музыканты. Там через одного пьяницы.

– Да зачем мне об этом думать? Ты же не пьяница, – доверчиво посмотрела на него девушка.

Валера молчал, вглядываясь в ее лицо. Вот он – момент истины. Именно сейчас так легко признаться. Не нужно никаких вступительных фраз, подготовительных речей. Да и Нелино «ты же не пьяница» звучит почти как вопрос. Признаться сейчас? Признаться?!

– Нет, – прикрыв глаза, он помахал головой. – Бежим!

Отряхиваясь и держась за руки, они бросились к театру. Неля, то и дело скользила каблуками по дороге и вскрикивала одновременно весело и испуганно. Знала, что Валера не даст упасть. Через несколько минут, запыхавшиеся, вбежали в здание. В раздевалке не было ни души.

Неля присела на красную бархатную лавочку переодеть сапоги. И Валера неожиданно встал перед ней на одно колено и горячо прошептал, заглядывая в глаза:

– Самое почетное место мужчины, знаешь где?

– Где? – подыграла Неля.

– У ног любимой женщины!

Он поцеловал ее, но не встал, а продолжал пристально смотреть, шепча про себя:

«Я алкоголик. В завязке. Два года назад лечился в психушке».

На миг показалось, что он все-таки сказал это. Даже почувствовал пощечину на щеке. Но нет. Показалось. Неля смотрела все так же радостно и влюбленно. Он аккуратно расстегнул молнии на новеньких демисезонных сапогах, дождался, пока обует лодочки, встал и подал руку. Не скажу. Не поймет. Зачем все портить? Просто уеду через два дня. Пусть идет, как идет.

Выйдя из гардеробной, вошли в просторный зал с колоннами и большими окнами. Со светлых стен глядели фотографии актеров, по периметру стояли мягкие лавочки. Обычно по субботам здесь проходили танцы, но сегодня накрыли столы. Есть не хотелось. Они выпили по стакану ситро и пошли танцевать.

«Говорят, не повезет, если черный кот дорогу перейдет», – неловко крутили пятками и носками гости, пробуя на вкус первый советский твист.

Валера же танцевал уверенно и артистично, точно попадая в жесткий ритм и выдавая эпатажные пируэты.

Неля с восхищением смотрела на него, позволяя вести. Даже этим восхищением не хотелось делиться. Он наскоро поздоровался со знакомыми, представив Нелю, и быстро увел несопротивляющуюся девушку в небольшой и уютный зрительный зал.

Представление давно закончилось, и свет погас, поэтому Валера оставил входную дверь приотворенной. Они прошли в зал, ступая по мягкому ковру, и сели неподалеку от дверей. Тусклый свет из дверного проема стелился по стенам, высвечивая кресла, на которых они сидели, и небольшой участок прохода между рядами, который внезапно обрывался и где-то в центре зала исчезал во мраке. Валере нравилось, что он может видеть Нелино лицо. Он обнял ее и под приглушенное звучание музыки они начали целоваться. Сперва медленно и несмело, потом все более пылко и страстно.

– Я хочу целовать тебя всю, – горячо шептал Валера, – всю тебя любить.

Сейчас он не боялся ее смутить, шокировать или испугать. Он знал наверняка – она тоже влюблена. Только… в кого? В него ли? В Валеру? Или в певца Ободзинского? Дурацкие мысли. Не думать! Забыть! Забыть!

– Я говорил тебе, что ты самая красивая? – он обхватил ее голову ладонями, целуя щеки. Ему будто не хватало близости. И, чем сильнее хотелось не думать, тем жарче целовал.

– Валера, Валера, сюда же войти могут, – пыталась сопротивляться накрывшей ее лавине Валериных чувств, – давай хотя бы сядем там, где не падает свет!

– Наплевать! Забудь обо всем. Есть только мы.

– Ты сумасшедший. Сумасшедший, но очень хороший, – засмеялась Неля. – Какой же ты хороший, Валера.

– Я не хороший, – вдруг рассердился он, отшатнувшись.

Неля растерянно улыбнулась, подумав, что Валера так напрашивается на комплименты:

– Ну, почему, хороший. Лучший, – попыталась отшутиться. Однако он отстранил ее. Валера хотел, чтобы она поняла. Все, что он скажет сейчас, вовсе не шутка и не игра. Он видел, что она сердцем уловила какую-то беду, что глаза наполняются тоскливым испугом. И ожиданием.

– Я недавно из психушки, – выпалил наконец и осекся.

Маленькие пальцы сдавили его ладонь. Неля молчала, и он не понимал, что же теперь делать.

– Я алкоголик, – забил следующий гвоздь, – допился до белой горячки.

Она вновь не ответила.

– За пьянки меня выгоняли с работы, – сглотнув, Валера прервался. Мысли сбивались в кучу. – Я срывал концерты.

Монолог становился невыносимым, и он тоже замолчал.

«Уходи уже, уходи!» – повторял про себя.

– От меня… – начал, желая сказать «отвернулись друзья», но Неля оборвала:

– Не говори больше.

Не выдержав тяготившего молчания, он оглянулся на нее. Она смотрела в пол. И Валера уронил голову в ладони. Теперь они чужие друг другу. А чего он ждал? Чего? Его уже бросали. Он помнил, как уходила по проходу Марина. И Неля уйдет. Он уже представил, как она встает в полоску света и медленно, чуть пошатываясь от охватившего ее разочарования, выходит из зала. Валера бы хлопнул дверью со злости, но Неля образованная, воспитанная, она закроет дверь тихо и аккуратно, оставив его в темноте.

Откуда-то издалека заунывно зазвучали первые строки романса:

– Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал и молчали дома.

И тут на его плечо опустилась девичья ладонь.

– Сколько же ты всего пережил, Валешечка… – произнесла Неля, – мне и слушать-то больно.

Нежные пальцы переместились на талию, приобняв, а на плечо легла Нелина голова. Валера замер, боясь пошевелиться.

– Ты все еще меня любишь?

Она не ответила, но нашла своей ладонью его ладонь и крепко стиснула. Прижалась к нему близко-близко, словно говоря: «Я с тобой!» Тепло разлилось по всему телу, и Валера вновь поцеловал ее. Не отрывисто, словно на бегу, а медленно и проникновенно, почти целомудренно. Она стала целовать в ответ, будто врачуя нанесенные другими раны. Валера впервые ощутил, что такое настоящая близость. Ее дарила девушка, умевшая понимать и прощать.

Валере захотелось дарить в ответ. Только что у него есть? Ничего. Но будет! Он станет популярным, знаменитым, увезет в Москву. Она никогда не пожалеет, что поверила ему! Никогда!

Когда вышли на улицу, промозглый ветер показался обжигающе горячим. Валера приподнял Нелю, закружил и рассмеялся:

– Знаешь, у меня чувство, будто я заново родился.

– А у меня, словно я все-все пережила с тобой и смотрю на мир совсем другими глазами.

По пути к автобусной остановке, он прижимал Нелю к себе. Час был поздний. По пустынной улице изредка проносились машины. Обычно в это время Валера испытывал острое чувство одиночества, какой-то потерянности. Все уже сидят с семьями дома или спешат к близким, и лишь он, никому не нужный, тащится после концерта в гостиницу.

Сегодня все было иначе. Валера удивился, как быстро привык к тому ощущению близости, что возникло с той, которую знал всего два дня.

Эйфорию нахлынувших эмоций разрушил ночной сибирский холод. Конечности дервенели, а каждая минута на морозе отзывалась ознобом в теле. Валера с тревогой смотрел на часы: автобус все не приходил. Неля уткнула подбородок поглубже в шарф и хохлилась, как птичка.

– Ты двигайся, не стой, – с тревогой советовал Валера.

Она качала головой и глубже пряталась в пальто:

– Даже двигаться не могу.

Валера обнял ее крепче и попытался растормошить:

– Тогда давай на небо смотреть. Может, кто смотрит сейчас оттуда?

Неля немного оживилась:

– Знаешь, мы с сестрой так в детстве играли. Летом вылезали в окно, смотрели в небо и представляли, что там инопланетяне. Как они к нам прилетят, ну… или как мы к ним на ракете.

– Моя Неля на ракете, – Валера поцеловал девушку в нос. – А Гагарина, помнишь, провожали? Я тогда вышел на улицу, одурел. Все высыпали из домов, обнимаются.

– Нас тоже из института отпустили, – перестала вдруг улыбаться Неля и уткнулась в плечо. – Что-то нехорошо мне. Ног не чувствую.

Валера машинально взглянул на ее ноги и ужаснулся. Голые! Одни капроновые колготки! Если у него в шерстяных штанах от костюма почти не гнутся, то она… вдруг отморозила?! Он рванул за руку и побежал в сторону гостиницы, а когда девушка стала спотыкаться, подхватил на руки.

– Снимай колготки! – скомандовал, когда вбежали в уютное фойе «Центральной».

– Здесь?! – попятилась Неля. Она морщилась от боли, но чувство стыда и неловкости пересиливало. – Ни за что!

− Снимай, говорю! – не знал, что еще предпринять Валера, и беспомощно обернулся в сторону регистраторской стойки. – Врача!

Неля села на лавку, попыталась украдкой снять колготки. И тут же разревелась.

– Не снимешь! Или вместе с кожей! – вмешалась в разговор работница гостиницы. – Надо поливать водичкой теплой и потихонечку снимать! Долго на улице-то стояли?

Сзади внезапно раздался хорошо поставленный голос Рафы:

– Ты что с девчонкой творишь?

Чувство вины и жалости вытеснила досада. Рафино вмешательство и собственное чувство беспомощности раздражали. Раздражение вылилось на Нелю. Стояла, дурочка! Про инопланетян рассказывала.

– Почему мне не сказала ничего? Надо было сразу в гостиницу бежать!

Неля посмотрела на него с такой смесью боли и обиды в черных глазах, что Валера почувствовал себя последним негодяем.

Все расступились, пропуская мужчину лет сорока:

– Кто здесь больная?

Он деловито посмотрел на Нелю, потрогал, пощупал, что-то шепотом спросил, так что слышала только девушка, и увел в помещение за регистрационной стойкой. Валеру, рвавшегося вслед, мягко отстранил:

– Не волнуйтесь. Жива будет ваша девушка.

– Сигарета есть? – спросил Валера у Рафы, выскочив за ним на улицу.

– Ты же не куришь, – удивился тот, но протянул пачку, – смотри не запей еще.

– Не запью. – Он с удовольствием бы сейчас развернул администратора куда подальше, если бы не планы.

– Слушай, – начал Валера доверительно, – куда я с ней сейчас? Такси не ходят. Автобусы тоже. Одолжи номер до завтра?

– А я куда среди ночи?

– А ты у меня останься. Ну, не поведу же к Гольдбергу. Двое мужиков. Нехорошо. А так – посидим у тебя немного и утром на автобус.

Рафа театрально вздохнул:

– Пошли, заберу вещи.

Неля вернулась после двенадцати.

– Легкое обморожение. Доктор обещал, за неделю поправлюсь.

Она выглядела уставшей и измученной, а потому послушно позвонила домой и соврала тете, что заночует у Беллы. Рафин номер был просторным и светлым, два бра в форме лотосов уютно мерцали, но Неля встревоженно смотрела лишь на освещавшуюся ими большую кровать. Валера почувствовал, как Неля напряглась, и попытался отвлечь:

– Ну, и накурено! – утопленные под горками окурков пепельницы создавали ощущение, будто здесь кто-то играл в извержение вулканов. – Приляг пока, а я уберу здесь.

Неля устремила взгляд на кровать и попыталась возразить:

– Да что я лежать буду, давай помогу.

Валера взял за плечи и легко подтолкнул к кровати:

– Ложись. Тебе болеть положено. Вот, кстати, – он протянул синие треники и футболку, предусмотрительно захваченные из номера. – Переоденься, если хочешь.

Пока Неля переодевалась, он сбегал к ребятам и вытряс с них все, что могло понравиться девушке: фрукты, шоколад, шампанское. Красиво расставив на журнальном столике, придвинул тот ближе к кровати.

Неля вышла из ванной и нерешительно замерла.

– Шампанское?

– Вместо обезболивающего, – улыбнулся Валера.

Она покорно кивнула и присела на самый краешек кровати.

Валера откупоривал бутылку и смотрел, как Неля нервничает все сильнее, подозревая подвох или обман. Черные глаза метали молнии, но он не уклонялся. Ведь охотился он сам! Пробка наконец подалась и выстрелила, отлетев к трехстворчатому окну. Неля вскрикнула от неожиданности, а Валера засмеялся. Девушка выпрямила спину и, словно защищаясь, положила ногу на ногу. Взгляд его скользнул по синим родным треникам, которые на стройных ногах смотрелись неожиданно волнующе.

Он встал на одно колено и прижал ее ладонь к губам.

– Как твои ножки?

– Ну…, – замялась Неля, совершенно смутившись. – Хорошо.

– Отчего ты покраснела? – придвигаясь ближе к ее лицу и губам, зашептал Валера. – Знаешь?… Я как только увидел тебя, сразу решил, ты моя! Навсегда!

Не давая прийти в себя, он начал целовать, осыпая то поцелуями, то признаниями.

– Солнышко… Нелюшка…

Она тоже говорила что-то. Тревожное, молящее… Просила подождать, отступить, но он не слышал. Не хотел слышать, боясь упустить шанс. Неля его женщина, только его!

Утро девятого марта он встретил на перроне. Снова шел снег. Колкие зернышки весенней метели беспорядочно летели вдоль дороги. Валера вглядывался сквозь снежное марево, силясь рассмотреть смутные силуэты, но нужного не находил.

Музыканты тем временем торопливо грузили в вагон инструменты и чемоданы. Один Рафа не обращал внимания на злую непогоду и спокойно дымил папиросой, переговариваясь с пышногрудой проводницей, которую ласково называл Валенькой.

Неля пришла в начале десятого. Вынырнула из снежной дымки, вырвав вздох облегчения из груди Валеры:

– Ты моя туманная, призрачная Ангара, – радостно обнял он девушку, – как наши ножки?

– В порядке, – пожала плечами, отряхивая примерзшие льдинки с воротника.

Валере захотелось встряхнуть ее, смутить, заставить краснеть:

– Помогло лечение? – шепнул он на ухо.

Неля и впрямь покраснела, немного отвернулась и сделала вид, что снова отряхивает снег. Валера любовался на нее, такую свежую, милую, принадлежащую лишь ему, но мгновение испортил Рафа:

– Ну что ты вот девочке мозги пудришь? Сейчас бы спала спокойно дома, чай горячий с малиной пила.

– Где твоя шуба? Почему в летнем пальто? Пижонить нравится? А если снова отморозишь что-нибудь? – ругал Нелю Валера, но глаза его улыбались.

– Не в летнем, а в весеннем, – обиженно огрызнулась та, и тут же шутливо добавила: – Ты же хотел декабристку?

Сердиться расхотелось, но для порядка поворчал еще:

– Декабристка мне живая и здоровая нужна.

Рафа с жалостью посмотрел на Нелю:

– Эх ты… декабристка. Хоть понимаешь, с кем связалась?

Однако Неля не слушала, она уткнулась носом в шарф и смотрела только на Валеру.

– Я тебе бутерброды сделала. И еще… – она протянула пакет, – позы с мясом. Может…

Валера стоял, закрыв рот рукой и по-детски открыто, простодушно смеялся.

– Что ты мне сделала? Позы?

Неля, какое-то время недоверчиво смотрела на него. Она хотела сказать что-то другое, для чего долго собиралась с духом, и теперь растерялась.

– Позы… Это такое бурятское блюдо… – после того, как он прервал, она не могла набраться решимости. Отчаявшись, сердито добавила. – Таких простых вещей не знаешь!

Валера не заметил, каким недоверчивым стал взгляд девушки. Он взял ее лицо в ладони и поцеловал.

– Ну, перестань дуться! Я уже очень хочу твои позы! Сейчас сяду в вагон и сразу попробую!

Неля привстала на цыпочки, чтобы сказать что-то ему на ухо, но проводница скрипучим голосом велела подниматься в вагон. Валера поцеловал девушку и встал на ступеньку:

– Я приеду, позвоню. Будешь скучать?

Неля посмотрела чуть насуплено и неоднозначно пожала плечами. Однако Валера был слишком счастлив, чтобы заметить это. Он сунул ей в руки свернутый плакат и запрыгнул в тамбур. Поезд тронулся.

Валера смотрел из окна, как Неля молча провожает его глазами. Она казалась такой одинокой там, на заснеженной платформе, с плакатом в руках. «Моя туманная Ангара», – подумал Валера, когда стройная фигурка растворилась в клубах тумана.

Валера прошел в купе и повесил на крючок пихору. Рафа уже вытащил из сумки пиво, развернул на пергаментной бумаге копченого омуля, подаренного директором Иркутской филармонии. Валера с гордостью поставил рядом свой пакет:

– А у меня тут бутерброды и мясные позы!

– Бузы что ли? – оживился Рафа. – Вкусная штуковина!

С заговорщицким видом влетел Володька:

– В соседнем купе такие девчонки!

– Давай их к нам! – подхватили музыканты.

Через полчаса в купе с ними сидели приветливые студентки из Новосибирского гуманитарного университета. Валера, привыкший, что женщины созданы исключительно для удовольствия Ободзинского, внезапно осознал, что равнодушен. Он легко пересел к окну, уступив девчонок друзьям, и задумался.

Сперва о том, что сегодня они с Нелей впервые расстались. Увидятся ли? Он не находил в себе больше того одиночества, что накрыло по приезде в Иркутск. Значит, увидятся. Если не придет встречать, сам разыщет!

Затем начал строить планы. Тесно в захолустье. Бесперспективно. Тут можно гастролировать до бесконечности. Нужна столица! Там песни, связи, новый репертуар! Прописка та же. Хотя, как прописаться в Москву? Разве что через фиктивный брак. А если попадется такая, что не захочет разводиться? И… Неля… Как на фиктивный брак посмотрит Неля?

Мысли о браке и Неле переплелись, и он вдруг увидел себя в лучшем Дворце бракосочетания. Туда придут все. И ее родня, и его. И братия из Одессы. Он накроет шикарный стол, чтоб все обалдели и долго вспоминали свадьбу Ободзинского! Представил квартиру в Москве, свои концерты. Залы будут ломиться и реветь. Газеты, радиостанции и телевидение говорить лишь о нем. Он купит Нелечке шикарные шмотки, а себе длинный белый фрак, черный концертный костюм и перстень. Перстень непременно. Это важная деталь для уважаемого человека.

Неля поймет. Фиктивный брак нужен. Без него никак. Уверив себя, что они с Нелей всегда и на все будут смотреть одинаково, залез на верхнюю полку и спокойно уснул.

В Новосибирск приехали поздно вечером. Валера стоял у окна, отодвинув занавеску. Желтый свет фонарей бросал на землю красноватые блики. Спать не хотелось. Теперь радостная уверенность в незыблемости чувств Нели слегка рассеялась. Думает ли она о нем? Вспоминает первый танец, страстные поцелуи? Не посмеивается ли над тем, как с жаром бросил ей свое: я алкоголик?

Нет уж! Он не даст забыть о себе. Валера зажег ночник и начал писать.

«Дорогая моя Нелечка. Думать не могу ни о чем другом. Тебя одну вижу. Сохну по тебе, как мальчишка. А я и есть мальчишка. Моя далекая, близкая, дикая, хорошая. Хочу тебя. Все бы отдал, лишь бы прикоснуться к тебе сейчас. И целовать глаза, губы, шею, животик, коленочки, каждый пальчик твой расцеловал бы. Помни о своем Валеше. Всю тебя целую и люблю. Твой В».

Утром сразу позвонил ей, но дома не застал. Наскоро позавтракав, прошел короткими переулками на почту и отправил телеграмму в Иркутск. До концерта оставалась уйма времени, а чем заняться, не знал. День теплый и солнечный, может, прогуляться? Пойти встретить Гольдберга, тот ушел в кино на утренний сеанс.

Валера неторопливо зашагал в сторону кинотеатра и остался дожидаться на улице, бродя взад и вперед возле афиши. Мысли снова стали крутиться вокруг Нели. Скоро она получит письмо. Ответит ли? А вдруг у нее есть ухажер? И даже не один? Что вот он знает о ней? Уехал гастролер-неудачник, и вернулась Неля к жениху. У такой красавицы не может не быть жениха! Да и… вон как привычно родственникам объяснила, что останется ночевать у Беллы! Вдруг это не впервые?

От ревниво-тревожных мыслей отвлекла шумная публика, потянувшаяся из кинотеатра. Гольдберг увидел Валеру и, оживленно жестикулируя, стал делиться впечатлениями:

– «Серенада Солнечной Долины»! Это просто нереальный фильм: горные лыжи и джазовый свинг! – захлебывался от восторга Гольдберг. Не видя ответной искры в глазах друга, привел главный аргумент: – Играл оркестр Глена Миллера!

Разочаровавшись в реакции товарища, Гольдберг махнул рукой и отправился к кассам.

– Да что я тебе рассказываю, давай просто сходим!

Усевшись с товарищем в кресло кинотеатра, Валера вспомнил, как также сидел с Нелей в полумраке зала. Захотелось поделиться тревогами и переживаниями.

– Я ей все рассказал, – признался Валера.

– Ты о чем?

– О том, – увидев непонимание в глазах друга, все еще увлеченного фильмом, сердито добавил: – Обо всем!

– И про психушку? – недоверчиво посмотрел Гольдберг.

Валера кивнул.

– И что?

– А то, – Гольдберг продолжал вопрошающе смотреть. – Не знаю я что. Дозвониться не могу. Сижу и думаю, дурак я.

После фильма Валера отправил еще одну телеграмму и снова позвонил. Никто не ответил. К вечеру негодование и тревога выросли, заполнив собой все пространство мыслей и чувств. Забыла! Не ждет! Идиот, что доверился. Пять телеграмм за день – и ни одного ответа! Обманщица!

После концерта музыканты сидели в гостиничном буфете. Гольдберг уже забыл о Валериных переживаниях и снова говорил лишь о мюзикле:

– Мы с Валериком на такой фильм сегодня ходили!

А Валера не мог даже вспомнить, о чем кино.

Неужели не увидятся никогда? Вдали от него она спокойно все обдумала и приняла взвешенное решение. Зачем такой девушке связываться с алкоголиком? На что рассчитывал? Злость стала перерастать в опасные мысли. Раз алкоголик, возьму и напьюсь! Ей назло напьюсь! Пусть знает, что из-за нее погиб певец Ободзинский!

Вдруг Валера почувствовал запах ее духов. Обернулся с чувством стыда, словно поймали с поличным. Нет. Не она. Показалось. Однако мысли о том, чтобы напиться, отступили. Оставив ужин на столе, метнулся в номер. Снова набрал телефонистке. В волнительном ожидании черкал ручкой на клочке бумаги от рогаликов заковыристую подпись.

– Але! – услышал любимый голос и едва не подпрыгнул на месте.

– Неленька! Наконец! Я тебе весь день звонил.

– Привет! – подхватила та, но Валера уловил нотки напряжения в голосе.

– Ты получила мои телеграммы?

– Аж несколько штук. Почтальонша говорит, что почта теперь на меня одну и работает. Ты чего, Валер?

– Я тебя еще и письмами завалю. Чтоб не забывала!

– Тебя забудешь, – засмеялась Неля. – Афишу свою подарил. Смотришь теперь со стенки глазами своими вреднючими.

– Какими-какими? – расслабился теперь и Валера.

Не забыла. Ждет. Скучает.

Все гонорары теперь тратились на межгород. Приходил с концерта, набирал Иркутск, и они болтали много часов до рассвета. Решив быть с ней постоянно, даже на расстоянии, Валера продолжал писать в день по несколько телеграмм и открыток. Сумасшедшего влюбленного знало все почтовое отделение. Однажды почтальонша, приветливо улыбнувшись, протянула бланк.

– Молодой человек. Тут и для вас телеграмма.

Валера разулыбался в ответ, очаровав всех девушек почтамта, схватил словно заветный подарок конверт и ринулся домой. Первый раз бегло пробежал страницы. Потом начал читать снова, но уже медленно и вдумчиво. О любви Неля в отличие от него не написала ни слова. И все же ответ понравился. Она писала много, развернуто и очень тепло. Рассказывала о Хемингуэе, рассуждала о жизни, о занятиях, о поэтических клубах, даже написала про какие-то удивительные цветы в Иркутске. Ничего страшного. Личное он услышит вечером. В голосе, в стеснительном молчании, в смехе. Когда будет смущать комплиментами и признаниями.

Однако в какой-то момент Валеру стало тяготить отсутствие главного в Нелиных ответах. Она охотно и радостно говорила обо всем, кроме своих чувств к Валере. Измучившись от ожиданий и тревог, он пошел ва-банк:

– Нелюша. Я хотел спросить. А приезжай ко мне на майские! Мы в Караганду летим выступать.

– С ума сошел? Хочешь, чтоб меня из института отчислили? Демонстрации же. Велели всем быть.

– Я прошу тебя. – Валера замер с телефоном в руке.

Она долго молчала в трубку. Наконец, когда отчаянье захлестнуло с головой, любимый голос с чуть заметным придыханием прошептал:

– Завтра. Возьму билеты.

Когда Неля вышла из аэропорта, эмоции захлестнули. Он снова видел ее лицо, глаза, вдыхал запах, держал руки. Ведь Валера и поверить не мог, что она прилетит. Прилетит вопреки всему. Он крепко обнял ее, прижавшись щекой к щеке, и от счастья, от переполняемых чувств, выпалил:

– Выходи за меня!

– Нет уж! – в шутку отвергла Неля. Он знал, что в шутку! Валера все понимал. Ее улыбающиеся глаза горели азартом. Девушка долго ждала этих слов и теперь хотела, чтобы уговаривал. И все же слова задели. Больно задели. Он покраснел до кончиков ушей. Неля заметила и попыталась исправиться:

– Валеша. Просто я так счастлива. Каждый день море писем, открыток, телеграмм. А вдруг все это кончится?

Чтобы сгладить первую неловкость, пошли бродить по молодому строящемуся городу. Нагулявшись, купили пончиков и присели на скамейке центрального парка.

– Не отчислили?

– Не-а, – рассмеялась Неля, – но стипендии лишили.

Валера задумчиво, пристально поглядел на нее, легонько кивая:

– И ты все равно приехала… Так любишь меня?

Неля неловко поежилась, словно пыталась освободиться от его проникновенного взгляда. Рядом с ней Валера чувствовал себя старше. Хотелось принимать за нее решения, нести ответственность, оберегать.

– Может, мы будем жить вместе? – он хотел, чтоб Неля осталась насовсем. Однако девушка встревожилась, догадавшись, к чему он клонит.

– Я не хочу уходить из института! Ты что?

Заметив, что Неля не готова к подобным разговорам, Валера сбавил напор и заспешил на концерт. Посадив Нелю в первый ряд у открытых окон, прошел на сцену:

– Рад сердечно всех присутствующих поздравить с днем Интернационала! – Валера старался держаться скромно, зная, что образ застенчивого мальчика располагает лучше всего. – Сегодня я спою для вас несколько песен.

Публика была очарована еще до начала концерта.

Вечером, когда сумерки не успели окутать город, привел Нелю в номер. Та удивленно посмотрела на стол, накрытый на несколько персон, но спросить не успела. За дверью послышались голоса. Музыканты один за одним просачивались в комнату:

– Сима Кандыба, Эмиль Зубок, Володя Ефименко, Валера Гольдберг, – представлял Валера ребят растерянной Неле. – А это моя жена!

Неля попыталась заставить Валеру посмотреть ей в глаза, незаметно сжимая ладонь, но он делал вид, что не замечает. Будто слегка мстил за ее шутливое утреннее «нет». А вот дудки! Не будет он уговаривать!

Поставив инструменты у стеночки, ребята сели за стол. Открыли шампанское и выпили за знакомство, но к еде приступать не спешили. Валера таинственно кивнул и присел рядом с Нелей, Миля взял аккордеон, Гольдберг гитару, и Валера с придыханием начал:

– Love me tender, love me sweet, – интимно, почти шепотом, наклонившись к самому ее уху, пел он. – Never let me go[5].

В его голосе слышалось такое томление и страсть, что Неля застыла на стуле ни живая, ни мертвая. Казалось, что в песне он раскрывает такое личное, что никому, кроме них, не стоит ни слышать, ни знать. Она залилась багрянцем от смущения и будто сжалась. Постепенно тон голоса менялся, переходя от почти животной страсти к возвышенной и жертвенной любви.

– Люби меня нежно, люби, дорогая, скажи мне, что ты моя. – Валера пел так искренне и проникновенно, что Неля потянулась к нему, кивая в такт и едва заметно утирая слезы. Ей казалось, что даже не будь она лингвистом, то все равно поняла бы каждое слово. Валера пел сердцем и душой, а не словами. – Я буду твоим все время. До конца жизни!

Через три дня, когда они лежали обнявшись, не разнимая рук, он решился снова сказать о своих желаниях:

– Я бы с тобой никогда не расставался. – Неля никак не отреагировала, пришлось задать более прямой вопрос: – Ты приедешь ко мне летом?

– Не знаю, – после минутного молчания отозвалась Неля. Это долгое раздумье и отсутствие энтузиазма встревожили.

– Не хочешь? Тебе разве нехорошо со мной?

Неля снова ответила не сразу. Будто не знала, в какую форму завернуть свою правду, чтобы не задеть его.

– Мама до сих пор ничего не знает. Про тебя. Она же меня даже из дома не выпускала после девяти вечера.

– Тебе двадцать два. Взрослая уже, – почему-то Валеру реакция девушки разозлила. Он думал, что она хочет того же, что и он.

– Ладно, – словно нехотя согласилась Неля. – Поговорю с тетей Симой.

Валера, не желавший ссориться, держал свое недовольство в себе, но сейчас оно выплеснулось:

– Ты не хочешь, чтоб мы были вместе? Я распинаюсь перед тобой и так, и этак. Мне что, одному только все нужно?

– А я по-твоему ничего не делаю? – Неля возмущенно свела брови к переносице. – Это я вру тете Симе, что к подруге поехала! Это на меня администраторша вчера накинулась, когда я из номера вышла! Таких гадостей наговорила! И еще неизвестно, что дальше будет!

Валера услышал только последнюю фразу, уязвленно вскинувшись:

– Ты сомневаешься во мне?

Неля испуганно посмотрела на него и покачала головой, но Валера сердился все больше:

– Я не обманываю тебя! Пусть тетя Сима приезжает в Одессу, познакомиться с моими родителями! У меня серьезные намерения.

– Подумаю. Вернее, придумаю что-нибудь, – согласилась Неля, но согласие показалось вымученным, неполным.

Валера пошел на попятный, попытавшись сгладить произошедшее:

– Вот! Слова настоящей декабристки!

Улыбнулись друг другу через силу. И расставание вышло тревожным. Теперь он вовсе не был уверен, что в следующий раз встреча будет радостной.

Спустя две недели пришла телеграмма из Иркутска: «Дорогой Валеша, я обо всем договорилась. Мой дядя приедет к тебе в начале июля. У него отпуск. А я следом. После экзаменов. Жди. Твоя Неля».

Валера проснулся счастливый. Сегодня приедет Неля! Он больше не будет один.

К обеду уже слетал на привоз: купил шампанское, фрукты, шоколад, даже какие-то сувенирные свечи в виде гитаристов. Родителей отправил на ночь к бабушке Домне.

С Нелей так и не были решены вопросы по поводу ее учебы в институте, но она может так же, как и Валера, перейти на вечернее отделение и ездить в Иркутск лишь на сессию. Согласится ли? Валера успокаивался тем, что Неля знает о его желании жить вместе, едет к нему, а значит, согласна остаться.

Вечером отправился в филармонию прояснить ситуацию с Рафаилом Эдельманом. Из-за характера администратора, разговор выходил непростым:

– Ко мне сегодня приезжает Неля.

– Уже слышал. Поздравляю… – тон администратора звучал неодобрительно.

– Она теперь всегда будет со мной, – приветливо проговорил Валера.

Рафа посмотрел на Валеру скептически и слегка покачал головой.

– От меня ты чего хочешь?

– Как чего? Я все время в разъездах. А семья должна быть рядом. Что бы ни случилось.

– Так то семья, Валера. А у тебя что? Очередная пассия…

– Я прошу не говорить о ней в подобном тоне!

Рафа недобро прищурился:

– Не говорить? А когда в гостиницу заселять буду под разными фамилиями, кого-то убедит ваша «семья»?

– Так потому оформи Нелю в штат!

– Сам оформи! В паспорт! Тогда и поговорим… – Рафа выглядел раздраженным. – Ты до сих пор не понял? Это работа! А у тебя-то бухалово, то курортные гастроли.

– Значит, не возьмешь?

– Ты ее саму спрашивал?

– Тебя это не касается! Не возьмешь, придется уволиться.

– А ты уволься, Валера, – наклонился к нему Рафа. – Глядишь, девчонка посмотрит на тебя такого… безработного, да и придет в себя.

Это стало последней каплей. В сердцах Валера вскочил и немедленно стал строчить «по собственному желанию». Да, проблемы с заселением в гостиницы есть, но если бы Рафа оформил Нелю в штат… Так нет же! Главное – упрекнуть. Ткнуть в него! А то, что он уже два года не пьет, не считается? Он косился на Рафу. Ждал, что тот пойдет на попятный, станет просить остаться. Хотя бы напомнит, что Валера обязан отработать по договору.

Рафа молчал. Смотрел холодно, отстраненно. Это задевало еще сильнее. И где-то в глубине шевелилось противное опасение. А что скажет Неля? Вот он безработный, уже не певец… сам без образования, а просит бросить институт и остаться с ним. Вдруг правда? Посмотрит на него и уедет? Рафа словно почувствовал его страх. Принял заявление, спокойно подписал и посмотрел в глаза:

– Ободзинский, ты, конечно, талант. Самородок и все такое… Только знаешь? Незаменимых у нас нет!

На душе стало совсем тошно. Валера вышел на улицу, и доволоча ноги до ближайшего двора, плюхнулся на лавку. Ничего, назло всем радоваться будет. В жизни так и не бывает, чтобы всегда все хорошо. Без работы он в любом случае не останется.

Нелин самолет опаздывал, накрапывал дождь, шептались листья в прохладном воздухе. И, несмотря на поздний час, жизнь гудела, пела и смеялась из форточек домов и темных подворотен.

Откуда-то издалека вдруг послышался задорный мальчишеский голос:

– Кто же познакомил, крошка, нас с тобой…

И Валера рассмеялся. Пустяки это все. Он подхватил песню.

– Кто нам преподнес печаль-разлуку?

Точно! Неважно это! Никто не знает, что будет завтра. Есть только сейчас. И сейчас… сейчас прилетит Неля! Он скажет ей то, что говорил уже тысячу раз: «Я тебя люблю!» Они пойдут домой, останавливаясь, чтобы целоваться на трамвайных путях. И все будет хорошо!

На следующий день спозаранку прибежала мама. Расцеловала Нелю, подарила ей помаду, пудреницу, бусы. И принялась хлопотать по хозяйству, балуя их то баклажанной икрой, то фаршированной рыбкой, то холодцом, то бычками. Им оставалось предаваться отдыху и ходить в гости к Валериным родственникам и друзьям. Валера гордо представлял Нелю:

– Я свою любовь нашел. Моя невеста не просто красавица, а будущий педагог и лингвист!

Неля улыбалась, кивала, принимая поздравления. А когда расспрашивали о ней, об институте, семье и подругах, краснела и отмалчивалась. В такие моменты он больше всего любил смотреть на нее. Такая милая, стеснительная, живая и только его!

А иногда избегал встречаться с ней глазами. Это происходило, если кто-то бесхитростно спрашивал, когда свадьба. Тогда Валера отворачивался и ловко переводил разговор на другое, чувствуя спиной обжигающее Нелино недоумение.

Так прошел месяц. Первой на разговор по душам попыталась вывести мама. Она отловила сына на кухне, пока Неля спала:

– Валерик, а жениться-то собираетесь? Порядочная девушка, красивая.

– Мама, разберемся.

– Ох ты… – зашел на кухню отец, услыхавший разговор, – разберется он! Я на твоей матери сразу женился. Что тут разбираться?

От отца Валера так просто отмахнуться не мог. Пришлось объясняться:

– Мне важно на ноги сейчас встать. Чтоб сделать карьеру, столица нужна. Там крупные площадки, студии!

– Ты ж не на столице женишься! Столица что? Важнее жены? – удивилась мама.

– Прописка нужна. Прописка! А прописка возможна либо за трудовые заслуги, либо через брак с москвичкой! – Мама вздрогнула, и Валера поспешил успокоить: – Фиктивный брак! Потом разведусь – и все!

Мама стояла, не зная, что сказать. Ее напугали и слова о фиктивном браке, и то, с какой легкостью сын бросил слова «разведусь – и все». Отец же уловил суть проблемы, махнув рукой в сторону стены, за которой спала Неля:

– Ей-то ты что сказал?

– Ничего, – хмуро буркнул Валера. – Что я могу сказать? Деньги кончаются, работы нет, а жениться хочу на москвичке?

– Тогда решай то, что можешь. Работу хотя бы ищи, – дал совет отец.

В Одесской филармонии вакансий ему предлагать не спешили. Знакомые музыканты плотно осели в городе, подрабатывая в клубах и барах. Оставалась Валентина Федоровна. Она обязательно поможет. Только, как назло, Макарова уехала на гастроли. Приходилось таскать Нелю по приятелям, чтобы не оставаться надолго наедине. Девушка сперва отважно не спрашивала Валеру о будущем, показывая, что доверяет, но вопросы и намеки становились все откровеннее.

– Слушай, давай сегодня к одним знакомым заскочим? – не предполагая подвоха, спросил он Нелю, когда они гуляли вдоль берега. Девушка выглядела чуть уставшей, но радостной. Однако воспротивилась:

– Ты же говорил, что сегодня останемся дома?

Именно сегодня у Валеры были причины сходить в гости. Он собирался к Пиковским. Они вместе работали от Томской филармонии, Елена Борисовна наверняка могла что-то посоветовать. Потому на нежелание Нели идти в гости, Валера гнул свое:

– Елена Борисовна – артистка. Муж – депутат. Уважаемые, интересные люди. К тому же мне нужно поговорить по делу!

– Валера, да я как приехала, ни разу не отдохнула!

– Ты что, картошку в колхозе копаешь? Завтра отдохнешь, – съязвил, обесценивая ее доводы.

– Да мало ли, что я делаю. – Встрепенувшись, Неля поднялась с нагретого солнцем камня и встала во весь рост. Лицо стало серьезным. – Я уже устала каждый день куда-то таскаться. Договорись о встрече на другой день!

– Я ответственный человек! И уже договорился! – холодно оборвал Валера.

– А почему ты договариваешься без меня?

– Извини! – почти выкрикнул он в лицо. Он старается наладить их жизнь. Решает проблемы с работой! А она… Пусть сама решает, что ей важнее, отдых или он. – Так ты пойдешь со мной? Если нет, схожу без тебя! Найду с кем! А ты сиди и отдыхай!

– Да ты что?! – сквозь зубы прошипела разгневанная Неля. – Вот и иди с ними!

– С кем? – опешил Валера.

– С тем, с кем есть тебе пойти! С бабами своими!

Валера осознал, что переборщил. Попытался за плечи притянуть к себе, посмотреть в глаза и разрядить гнев шуткой:

– А что? Ревнуешь?

– Тебя? – презрительно оттолкнула Неля. – Надо мне это! Я уезжаю отсюда! Немедленно!

Злые слезы потекли по щекам.

– Я… Я все бросила. Родителям вру. Деньги тайком взяла, чтоб только сюда доехать!

Валере стало нестерпимо жаль ее. Он притянул к себе и обнял.

– Нель, ты что?

– А ты что? Ты что в Караганде сказал? Зачем вызвал? Поиграться? – Неля снова нашла в себе силы оттолкнуть его. Словно подогревая злость, чтобы уйти, выпалила: – В Одессе таких дурочек ищи!

Она стремительно побежала прочь. Пока Валера опомнился и помчался догонять, девушка скрылась в подъезде. Дверь захлопнулась перед носом. И он остановился, не решаясь войти.

Что теперь? Уедет? Конечно, уедет. Кому нужен нищий артист без работы? Мысли побежали по кругу. Он стоял и жалел себя. Терзался, бросаясь из одной крайности в другую, пока не осознал, что все это уже было. Так же он стоял, страшась рассказать об алкоголизме, о психушке, думая, что все решено, все кончено. Эти мысли придали сил. Вот сейчас пойдет и скажет, как есть. Хуже уже быть не может.

Он поднялся на этаж. Неля тоже нерешительно замерла перед дверью квартиры, будто понимая: войдет – придется собрать вещи и уехать.

– Нелюшенька… Неля… Прости меня, дурака. Я так боюсь потерять тебя. – Неля обернулась, и, глядя в глаза, он продолжил: – Я вру тебе. Потому что боюсь, что правду ты не примешь!

– Может, и не приму. – ее глаза стали еще чернее и строже. – Только если врать, то и терять нечего. Без доверия не будет ни близости, ни семьи.

– Больше всего хочу быть с тобой. Эгоистично, но не могу я без тебя!

– Ну, говори. Что случилось? – В глазах Нели засверкали слезы.

– Не хочу я, чтобы ты возвращалась. Прошу… Нет, умоляю! Останься! В сентябре поедем в Иркутск. Переведем тебя на заочное. Я сам пойду в деканат, все сделаю, обещаю. Будем вместе ездить по городам? А?

Про свадьбу и фиктивный брак с москвичкой сказать так и не смог. Слишком. Слишком много правды. К тому же Неля не послала его к чертовой бабушке. Она снова любила, жалела, внимательно слушала. Снова было, что терять. Потом. Он скажет остальное потом.

Валера говорил, как уволился с работы, как ищет новую, перемежая признания поцелуями. Неля гладила по голове и молчала. Скоро Валера убедил себя, что Неля все понимает, на все согласна. Да и как иначе? Они же любят друг друга. Однако недосказанность висела между ними, причиняя боль, а в глубине черных глаз словно пряталось осуждение. Потому Валера посвятил себя поискам работы. Наконец в конце августа раздался долгожданный звонок:

– Валеронька. Мне сказали, ты меня ищешь?

– Валентина Федоровна! Как же я счастлив вас слышать!

– Ну что ты, мой хороший! Как там у тебя?

– Хорошо! Очень хорошо, но помощь ваша нужна.

В трубке раздался мягкий женственный смех:

– Давай уже. Говори…

– С алкоголем завязал. Два года трезв! А еще… – Валера замялся: придется чуть-чуть обмануть. Потом, когда Валентина Федоровна уже пообещает, не сможет пойти на попятный. Не такой человек! – Еще женился я, Валентина Федоровна. Хочу вот к вам в филармонию вместе с женой. Возьмете?

– Вот тебе и на… Краткость сестра таланта. Когда хоть брать тебя?

– В сентябре. А Нелю мою? Оформите в штат?

– Что уж тут, – снова рассмеялась Валентина Федоровна, – оформим, раз такое дело. Приезжайте.

На радостях Валера закатил на Воровского настоящий пир. До осени оставалось две недели. Яркое летнее солнце заливало двор, в котором стоял большой деревянный стол. Были и Домна с Сашей, и мать с отцом, были и одесские друзья, знакомые музыканты, воры и картежники. Подтянулись соседи, обычно игравшие в это время во дворе в домино. Неожиданно явился Эдик Гном, притащив ящик одуряюще пахнущих яблок.

– Обокрал кого, Эдик? – хлопнул друга по плечу Валера.

– Где взял, там уже нет, – подмигнул Гном. – Главное, что сочные, хрустящие, вкусные! Знаешь же… плохого не принесу!

Валера налил себе стакан сока и поднялся из-за стола:

– Рад, что вы все откликнулись на наше приглашение! Хочу еще раз познакомить вас… – начал Валера, но кто-то из гостей, решив, что присутствует на свадьбе, перебил:

– Хватит болтать! За начало семейной жизни!

Неля тут же растеряно посмотрела на него. И Валера поднял стакан с соком выше:

– Хочу еще раз познакомить вас с моей женой!

Точно! Именно с женой! Подумаешь… ЗАГС, паспорт. Будет все. Неля – жена, и точка! Валера, будто поверив, что впрямь устроил свадьбу, начал угощать водкой и яблоками всех, кто проходил мимо. Несколько раз посылал приятелей за выпивкой. Хотя сам не пил, но привычка широко и щедро угощать, осталась.

Утром, когда нужно было отправляться в дорогу, понял, что прогулял все до копейки. Не на что оказалось купить даже хлеба в поезд. Так и вошли в вагон: он, она и Гномовские яблоки.

«Хорошенькое начало семейной жизни», – усмехнулся Валера.

Сентябрьский ветер принес на перрон сладко-горький, слегка дымный привкус переспелой листвы. Золотая царица уже прошлась по Одессе, рассыпавшись желтыми и красными листьями.

Валера с Нелей расположились в купе. Сперва они стойко делали вид, что есть совершенно не хочется, но уже после обеда ожесточенно набросились на яблоки.

– Да… умеет Гном достать, что надо. Даже яблоки высший класс, – нарочито бодро восхищался Валера, с опаской поглядывая на Нелю. Он все ждал, что та спросит про еду или деньги.

– Вкусные, – поддержала девушка, – говорят, если целый день есть одни яблоки, цвет лица улучшается.

Валеру не обманула неумелая попытка сделать вид, что есть-то ей и не хочется, но на душе стало тепло. Неля, как могла, пыталась сохранить ему лицо. Настоящая декабристка! Стойкая и преданная. Верит, что вместе справятся. Он приобнял ее и поцеловал в макушку. Продержалась эта уверенность до следующего утра.

– Валеша, – Неля робко потянула его за рукав, – а сколько нам ехать?

– Еще трое с половиной суток, – вздохнул и отвернулся. Не хотелось видеть в любимых глазах беспокойство. Раздосадованный, вышел в коридор, сквозь зубы костеря себя:

– Мужик одним словом! Кормилец! Даже не могу завтраком жену накормить! Наобещал золотые горы: Москва, концерты, шубы.

Чуть дальше по коридору приоткрылась дверь купе, и с пачкой сигарет в тамбур направился коренастый дядька в майке и накинутом на плечи пиджаке. Из купе потянуло курицей и чем-то копченым. Голова от голода чуть закружилась, и Валера судорожно сглотнул. Идея промелькнула молнией. Он рванул к себе, выгреб оставшиеся гномовские яблоки и метнулся к соседям.

Для приличия стукнул в стенку и тут же вошел:

– Добрый день! Позволите?

Бритый мужчина под сорок, отложил газету. Два парня, лет на пятнадцать моложе, выкладывающие на стол еду, с любопытством подняли головы.

– Добрый!.. – отозвался мужчина без улыбки. Собственный поступок показался Валере нелепым, но он не отступал.

– У меня тут такие шикарные яблоки… Высший сорт, – начал Валера, но под пристальным и ироничным взглядом мужчины смешался.

– На опохмел, что ли? – едко спросил бритый.

Накатила злость. Захотелось огрызнуться, наорать и гордо уйти. Остановила мысль, что в купе ждет голодная Неля.

– Я нормальный. И не пью! – почему-то достал из внутреннего кармана пиджака трудовую книжку. – Артист.

Парни с любопытством стали рассматривать трудовую.

– Правда, артист! Во дает!

– Так куда деньги дел, артист? – не купился на книжку бритый.

– А я денег просил разве? – чуть вскинулся Валера. Хотелось соврать, что деньги украли на вокзале, что в купе дети голодные мал мала меньше, но заставил ответить честно: – Взял жену с собой в первый раз, а деньги растратил по дурости. До Иркутска почти четверо суток.

Сказано это было с такой тоской и искренностью, что парни тут же отрезали половину курицы и также по-братски разделили копченый сыр, бутерброды и вареные яйца. Бритый встал, поднял сиденье и одну за другой достал несколько банок консервов, промасленный бумажный пакет и кулек с карамельками.

– Жена сладкое любит?

– Любит, – растерянно пробормотал Валера.

Бритый снова пошуршал в багаже и достал второй пакет с карамелью.

– Побалуй.

Валере стало стыдно и хорошо. Хорошо, когда представил, как отдаст эти карамельки Неле, и стыдно от того, что побирается. Мужик понял смущение:

– Это не за так! Равноценный обмен! Давай сюда яблоки…

Парни закивали с улыбками. А бритый сразу откусил от одного и закатил глаза, нарочито растягивая слова:

– И впрямь… вкусные-е!

– Спасибо, мужики. Выручили, – растрогался Валера и поспешил к себе.

Глаза Нели округлились:

– Валера…, откуда?

В этом удивлении сквозили такое восхищение и восторг, что он не смог рассказать историю правдиво. Приукрашивая здесь и там, сочинял на ходу новые подвиги Геракла. Сперва Неля просто слушала, широко распахнув глаза, а потом загорелась повторить:

– А что? Я тоже смогу!

И выскочила в коридор. Валера лишь недоуменно посмотрел вслед и стал выкладывать добытое на стол. Через какое-то время Неля вернулась с двумя стаканами чая, накрахмаленной скатеркой и брусочками прессованного сахара в бумажной расфасовке.

– Я повторила твою историю проводнице! – с гордостью сообщила она. – Проводница обещала два раза в день приносить нам чай!

Посмотрев друг на друга, они рассмеялись. Валера с удивлением понял, что давно не радовался таким простым вещам. Погруженный в мечты о будущей славе, он лишь досадовал на окружающую убогость. Не те гостиницы, не те песни, не те сцены, и вообще не та жизнь, которой он заслуживает. Сейчас же рядом с Нелей он радовался горячему чаю и чужим бутербродам. И казалось, ничего большего для счастья не нужно.

Иркутск встретил проливным дождем. На перроне ждала приветливая светленькая женщина. Быстро сунув в руки Неле и Валере по зонтику, она по-матерински обняла их.

– Валентина Федоровна! – обрадовался Валера.

Когда они пришли в номер к Макаровой, та дала им обогреться и прийти в себя после дороги, а потом, дождавшись, что Неля предложит помочь убрать со стола, позвала Ободзинского поговорить:

– Валерочка, так дела не делаются.

– Что случилось?

– А то не знаешь, – с подозрением заглянула в глаза Макарова, но не нашла лукавства. Вздохнула. – Звонили из твоей филармонии. Говорят, ты ушел, не доработав положенный срок, и ребят за собой сманил.

Валера честно рассказал, как по-детски разругался с Рафой.

– Да. Я его довел, можно сказать заставил, но… если б он велел доработать, я бы доработал! И ребятам ничего не говорил! Они взрослые люди, сами за себя отвечают.

– Верю, Валерочка, верю, – вздохнула Макарова. – Только в нашей работе от этого не легче. Ладно, что тут поделаешь. С Рафой я договорилась. Ребята отработают положенное по договору и только потом к нам.

– А кто? – спросил Валера.

– Сима Кандыба просится руководителем оркестра, Гольдберг твой, – Валентина Федоровна покачала головой, словно журила, – хорошие у тебя друзья. Ты уж соответствуй.

Валера благодарно кивнул. Теперь у него совсем другая жизнь будет. Серьезная, взрослая, семейная. Представив себя обстоятельным и ответственным, упал с небес на землю, вспомнив о проблеме с деньгами. Честность снова выручила. Валентина Федоровна беззлобно посмеялась и выдала аванс. Вернувшийся с работы Муратов отозвал Валеру вечером в сторону и добавил еще и от себя. Валерино самолюбие это задело, он стал отнекиваться. Муратов хлопнул по плечу:

– Не жмись. В долг это! В долг! Чтоб перед молодой женой в грязь лицом не упал!

Последний довод решил. Валера взял деньги и скомкано поблагодарил. Деньги пригодились сразу. На следующий день пришлось выполнять обещание. Помочь Неле перевестись на заочное. Он купил в деканат несколько коробок конфет и коньяк, а потом пригласил всех на концерт. Ректор оказался страстным любителем музыки и легко оформил Нелю на заочное.

– Теперь ты не только студентка иняза, – Валера театрально развел руки, словно конферансье, и объявил: – Ассистентка эквилибриста Неля Кучкильдина!

Валера старался поддержать Нелю, которая стыдилась своей небольшой должности. Макарова, решившая сперва, что Валера с Нелей расписаны, оформила ее в штат почти номинально, ради галочки. Вся работа девушки сводилась к тому, чтобы бросать эквилибристу обручи и следить за инвентарем. Когда выяснилось, что штампа в паспорте нет и для Нели в гостиницах придется оформлять отдельный номер, Макарова Валеру пожурила, но оставила все, как есть. Однако Нелю ситуация смущала. Она чувствовала себя нахлебницей, которую возят только ради Валеры.

– Нелюша, зачем глупостями голову забиваешь? Все хорошо! Какая разница, что ты делаешь? Ты со мной! Можешь вообще ничего не делать, никто не выгонит.

Неля обижалась и отмалчивалась. А он то пытался утешить и успокоить, то злился на женские капризы, не понимая стремления девушки к самостоятельности:

– Ты теперь – моя жена! Все это знают. Зачем какую-то дистанцию придумываешь?

Валерий Иванович видел, как Неля старается быть полезной, помогает везде, где можно, и попытался поговорить с Валерой:

– Она боится косых взглядов. Неужели не понимаешь?

– Ну какие взгляды? Я всем сказал – моя жена!

– Думаешь, девушкам этого достаточно?

– Моей Неле достаточно. Она меня понимает! – ушел от разговора Ободзинский. И Муратов постарался помочь по-своему:

– Неля?

– Да, Валерий Иванович!

– Можешь помочь? Хоть немного разгрузить меня?

– Конечно! – просияла та.

И Муратов стал учить девушку проводить концерты. Неля боялась сцены до дрожи в коленках. В полуобморочном состоянии выплывала в зал, объявляя артистов, и старалась держать лицо. Расширение обязанностей придало уверенности. Она наконец почувствовала себя своей.

Артисты бригады «Юность, Мечта и Песня» Нелю любили. Она была доброй, отзывчивой, хорошо умела слушать. Макарова с Муратовым опекали, как дочь. Янис Аустриньш, молодой артист из Прибалтики, относился к ассистентке, как к младшей сестренке. Чуть снисходительно и часто подтрунивая.

Это доброе и чуткое отношение создавало контраст с Валериной ревнивой опекой. Когда она только пришла в коллектив, общалась почти исключительно через Валеру. Он утешал, поддерживал, заботился. Иногда снисходительно говорил:

– Нелюша моя, ну вот как ты без меня?

Сперва она испытывала благодарность, потом это стало задевать. Тем более, что по природе Неля была живой, общительной и вовсе не замкнутой. Вся стеснительность, что неожиданно проявилась в ней, шла от неуверенности в том, кто она в коллективе и что здесь делает.

Сейчас же, когда освоилась, раззнакомилась со всеми и почувствовала себя своей, стали случаться ссоры.

– Нелюша, пойдешь с нами в ресторан? – позвал после концерта Валера Гольдберг.

– Да! Сейчас, пять минут! – радостно заулыбалась девушка. И неожиданно натолкнулась на сердитый взгляд Валеры.

– Считаешь, это нормально? Ходить одной и без меня?

– Ну… ты же всегда отказываешься. Говоришь, что устал и вообще не любишь все это… – Неля поправляла прическу перед зеркалом. – Мне что теперь, в четырех стенах сидеть?

– Предлагаю делать все вместе. Мы супруги или как? – завелся Ободзинский.

– Или как! – выпалила в ответ. – А мне, думаешь, приятно? Без конца слышу это: жена, жена. А когда позвала тебя в гости к моим подругам, что сказал?

– Что? – опешил от такого напора Валера.

– Это твои подруги. Иди одна!

– Это ведь правда…

– Правда? – горячилась Неля. – Все мои подруги, что по-настоящему замуж вышли, везде с мужьями ходят! А меня когда зовут, говорят: если хочешь, можешь с Валерой прийти! А иногда и этого не говорят!

– То есть тебе не я, а статус нужен?! Давай. Иди в ресторан! Ты же такая независимая.

Валера схватил куртку и выскочил на улицу, оставив Нелю в полной растерянности.

Он прав? Она никакая не декабристка? Неля почувствовала вину. Если любишь, то ведь хочешь быть вместе? Однако обида, притаившаяся под этой виной, все еще скреблась и просилась наружу. Надо объяснить ему, что она чувствует. Только… Разве мужчина поймет? Как она завидует подругам, которые выходят замуж, присылают свадебные фотографии, рассказывают о семейной жизни. Да и какая-то гордость мешала открыто напрашиваться. Хотелось, чтобы это он звал, просил, уговаривал. Вот услышать бы мнение или совет мужчины… После ресторана, отстав немного с Гольдбергом, спросила:

– Как ты думаешь, если кто-то в паре постоянно откладывает свадьбу, стоит ли ему доверять?

Гольдберг почувствовал неловкость и начал с комплиментов. Сказал, что она золотая девушка, терпеливая, понимающая, верная, что каждый мужчина мечтал бы встретить женщину, которая настолько доверится. А потом сказал то, что на какое-то время успокоило:

– Понимаешь. Как вот раньше было? Свадьба не сразу, сперва помолвка. А для чего? Чтоб мужчина дом построил, на ноги встал, а только потом жену в дом приводил. Помолвки сейчас не приняты, но мужчинам все равно на ноги встать хочется. Так ведь?

Валера, гнев которого прошел, сказал вернувшейся Неле примерно то же самое.

– Ну вот хочешь, завтра пойдем и распишемся? Хочешь?

Неля задумалась, но он сам ответил за нее:

– Не хочешь. Потому что хочешь свадьбу! Чтоб красивое платье, твои и мои родные и друзья, чтоб красиво все было, солидно. Так?

Девушка нерешительно кивнула.

– Вот видишь? Сама понимаешь, что подождать надо.

Неля доверчиво прижалась к плечу, видно, что успокоилась. Только надолго ли? Сам он тревожился и злился одновременно. В чем-то он понимал ее. Возможно, расскажи он насчет планов о прописке в Москве, уже давно разбил бы лед недоверия, что рос между ними. Только вот что сказать? До Москвы еще, как до Луны. Нужны другие турне, другие концерты, столько работы впреди! Это она только про свадьбу думает, а он крутится, как белка в колесе. Хватается за все, что можно и нельзя.

Теперь Валера выступал, как солист. Во втором отделении пел уже по восемь-девять песен. Многие приходили исключительно послушать Ободзинского. Только толку? Да, ему платили в два раза больше, чем остальным, двенадцать рублей, а не шесть. Только и шесть, и двенадцать оставались мизером.

– Шесть восемьдесят сем, на это я давно не ем! – хохмил на тему безденежья трубач Павел Вайман.

Валера старался переломить ситуацию, как мог. Долгожданный большой куш настиг под самый Новый год в Ярославле. Идея дополнительного заработка пришла внезапно и так же волшебно, как сам спектакль, что задумал Валерий Иванович. «Книжка сказок» – так именовалось представление. Мерцающие створки декораций распахивались под приближающийся звон колокольчиков, и оттуда выпрыгивали полюбившиеся всем персонажи сказок. Муратов облачился Дедом Морозом, Неля – Снегурочкой, Валера – противным чернильным пятном.

Необъятный Карабас-Барабас усердно смывал с лица Кляксу – Ободзинского, а тот подмигивал и ухмылялся, всякий раз по сценарию ускользая между ручищами бородача.

Валера ни за что никому не признался бы, что роль Кляксы смущает. Напротив, Валера так разыгрался, что шалость его на сцене обрела пурпурный цвет.

Он выхватывал заранее приготовленную трубочку, которую смастерил из ручки, и незаметно плевал в нее купленным просо по музыкантам. Ничего не подозревающие жертвы обстрела оборачивались, чесались, хватались за разные места. Одна из таких шальных пуль настигла барабанщика Додика Дойбана.

Валера решил, что тот чересчур серьезен, а потому следует его ввести в сказочную атмосферу немедленно и бесповоротно. Пока Додик из оркестровой ямы самозабвенно упивался своей возлюбленной в костюме Буратино, Валера тихо вершил коварные дела. И вот настал подходящий момент. На зал спустилась темнота, вокруг голов проносилось протяжно-тоскливое «у-у-у» Вьюги Валентины Федоровны, Дойбан ускорял ритм барабанов, все напряженнее, все ощутимее на кончиках пальцев сгущая воздух. Валера сделал два-три шага к авансцене, прицелился. И «чмок»! Шальная пуля угодила Додику прямо в рот, а барабанная палочка стремительно ускользнула в темноту.

– Какая падла на меня плюнула! – раздалось из оркестровой ямы.

Валера хихикал и хитро оглядывал каждого подбитого. Лишь Снегурочке по-хулигански подмигивал.

Вопрос с родителями Нели угнетал. С одной стороны, она честно держала слово: не напоминала и не спрашивала. С другой… он словно чувствовал спиной немой упрек. «Когда же поедем? Ведь ты обещал!»

Он обернулся. Никакого упрека. Неля даже не смотрела в его сторону. С засученными до локтя рукавами энергично застирывала воротник его концертной рубашки и улыбалась, о чем-то думая и сдувая темную прядь волос, падавшую на глаза. Такая маленькая, худенькая, а при этом улыбчивая. Чувство вины остро кольнуло куда-то под ребро.

Как же быть? Просто взять и поехать? Признаться, что боится неудобных вопросов? Попросить прикрыть? Нет. Это совершенно не по-мужски!

Сомнения разрешились неожиданно. Валентина Федоровна сказала, что они могут поехать на гастроли в Свердловск. Город, в котором жили родители Нели. Вот же решение! Он пошел на почту и заказал междугородний звонок. Повезло. Трубку сняла Нелина мама, очаровать которую не составило труда.

– Нелюша. Давай купим твоим подарки?

– Ты позвонил? – с радостной надеждой встрепенулась Неля. Видимо, внешняя невозмутимость и ей давалась с трудом. Стало стыдно, что заставил сомневаться и переживать.

– Обижаешь… Разве я тебя обманывал? – поцеловал в плечо. – Обещал? Сделал!

Валера смотрел на искреннюю радость и не знал, сказать или нет, что в гости пойдут не одни. Валера напросился к Нелиным родителям всем рабочим составом. Ладно, потом скажет… Или сама увидит. Идея поехать в гости не как пара, а как музыкальная бригада казалась единственно возможной. Так он сможет избежать ненужных вопросов и выполнит данное Неле обещание.

Когда после концерта автобус остановился возле большого дома с садом и музыканты выгрузились всем скопом, отпуская шуточки, снова накатили сомнения. Как примут? Что скажут?

Дверь открыла нарядная женщина с еще черными волосами, затянутыми в тугую косу.

– А мы уж заждались! Боялись, пироги остынут.

Все скромно представлялись и быстро просачивались по одному, минуя Валеру, Нелю и Зою Кирилловну. В коридоре чуть поодаль представительный мужчина сердечно пожимал руки музыкантам и приглашал к столу. Валера словно боялся подойти к нему. Судя по строгому взгляду Ивана Васильевича, простым рукопожатием тут не отделаешься. Атмосферу неловкости разбила Неля:

– Папа, – бросилась она на шею отцу, – я так соскучилась! Познакомьтесь! Это мой Валера!

Зоя Кирилловна стала строже, и Валера, предчувствуя вопрос о том, что Неля вкладывает в слово «мой», перехватил инициативу:

– Ну дайте, что ли, тещу поцелую!

– Тещу?! – вроде бы недовольно качнула головой Зоя Кирилловна, но не смогла не приобнять в ответ на звонкий поцелуй в щеку. А Валера не дал и слова вставить:

– А чем у вас так вкусно пахнет? Пирогами?

Зоя Кирилловна, не удержавшись, переключилась на перечисление свежей выпечки. Однако скоро спохватилась и попыталась вернуться к вопросу родственных отношений:

– Так тещей, значит, меня зовешь? Значит ли…

– А где у вас руки помыть? – перебил Валера. И тут же с виноватой улыбкой пояснил: – Мы такие голодные. Только с концерта!

Мама Нели была бойкой, озорной и гостеприимной. Доброта перевесила, и Зоя Кирилловна забеспокоилась, стала хлопотать, накладывая салаты в тарелки и рассказывая, в каком пироге какая начинка. За столом стало тесно: Кандыба, Дойбан, Нессиян, Вайман, Гольдберг, с собой взяли даже работников сцены и осветителей. Валера рассчитывал успокоить родителей Нели тем, что многие музыканты пришли с женами: Миля с Ольгой, Нессиян Тобак с Елизаветой, а к Симе приехала невеста Галя из Ачинска. Думая над тем, как его примут, руки мыл долго. Когда вернулся за стол, Зоя Кирилловна уже вела разговор в нужном ей русле:

– Да почему же, Галечка, и не расписаться?

За невесту ответил Сима:

– Зоя Кирилловна, чтобы жениться, надо сперва с гастролями закончить. Какие дети, если пока собственной жилплощади нет? Все время на чемоданах!

Галя, кажется, слышала подобные аргументы не впервые и бойко возразила:

– Сима, а что мешает расписаться, но подождать с детьми?

Сима задумался. А Валера насторожился. У Симы с Галей ситуация была совершенно другая. Невеста Кандыбы была не против следовать в гастрольную жизнь, но как жена, а не как член музыкального коллектива. Кандыба же хотел поскорее завязать с гастролями и осесть где-то. Валера себе подобного позволить не мог. Его ждет Москва!

Если девушка скажет, что готова расписаться и последовать за супругом, Зоя Кирилловна, которую Неля успокаивала тем, что «так делают все», встревожится. Валера строго взглянул на Галю:

– А зачем тогда вообще жениться? Если дети не главное?

Галя растерялась и начала возражать, что имела в виду совершенно другое, она не против детей, но Валера не дал высказаться. Посмотрел на Нелю, обнял и нежно поцеловал:

– А мы вот с Нелюшей хотим деток. Правда?

Неля заулыбалась и кивнула. Зоя Кирилловна с осуждением посмотрела на ни в чем не повинную Галю и подарила будущему зятю снисходительный кивок. Мысли о внуках, словно отразившееся на лице, расправили хмурые складки на лбу и чуть поджатые губы. Женщина расслабилась и положила Валере кусок капустного пирога.

– Зоя Кирилловна, какая капуста нежная!

Теща предсказуемо оживилась:

– А я не на масле пережариваю, а в сливках тушу!

– Правда? – почти искренне восхищался будущий зять, отмечая и накрахмаленные салфетки, и красиво разложенные салаты в хрустальных салатницах, и мечту каждой советской домохозяйки – фарфоровый сервиз «Мадонна», расписанный томными красавицами в струящихся одеждах.

Неля видела и напряжение Валеры, и его нехитрые уловки, которые легко читались, потому что не были направлены на нее саму. С одной стороны, хотелось защитить, поддержать, ведь они вместе! С другой… казалось, что вместе они, лишь когда Валера говорит. Вдруг она сама рада обманываться? Она вспоминала давние Валерины слова и пыталась оценить беспристрастно:

– Нелюша, а знаешь, какое детство у меня было? Голод, неустроенность, война. Неужели не понимаешь, как я хочу, чтобы наши дети жили в довольстве? Я не хочу больше этой честной бедности!

Подумалось: а ведь Галя права! Почему бы не расписаться, а с детьми подождать? Однако недавно сказанная Валерина фраза пугала. Вот посмотрит он строго уже не на Галю, а на нее саму и скажет: «Если дети не главное, зачем тогда брак?» Будет ли слушать? Вспомнилось и другое:

– Неля, ну вот разве ты сама не хочешь, чтоб мы жили в достатке? Просторная квартира, машина, отпуск в красивом месте? Подожди тогда.

Она всегда кивала. Соглашалась. Однако и правда, как штамп в паспорте помешает строить эту будущую красивую жизнь? Она отошла от стола и замерла у окна. Два уличных фонаря у входа на террасу тускло мерцали, покачиваясь на ветру. На плечо легла родная рука. Лишь две мужских ладони узнавались, не глядя.

– О чем задумалась? – спросил отец.

– Да так…

Если рассказать все папе, он поможет. И даст совет, и поддержит, да и что говорить… если надо, заставит Валеру жениться. Только чувство неуютной неловкости, какого-то гордого стыда мешало. Создавало глухую стену в сердце. Нет. Невозможно такое сказать. Только не отцу! Она сбежала из дома, чтобы доказать, что взрослая, самостоятельная, все знает и может сама. Как признаться, что с любимым мужчиной вся эта гордость и самостоятельность исчезают? А если отец поймет, что она не до конца доверяет Валере? Если заставит расстаться?

Отец оглянулся. Валера одаривал маму комплиментами, а та уже расслабилась и вовсю ухаживала за будущим зятем.

– Хочешь рассказать?

– О чем?! – рассердилась Неля. Ужасно, когда все твои страхи читаются на лице. – У нас все прекрасно!

– Да хотя бы о будущем. Слышал, как вы детей планируете.

– Пока не планируем, – буркнула Неля.

– Правильно. Какие дети, если вы не расписаны до сих пор? – не отступил отец.

– Папа! Перестань! – чувство неловкости стало невыносимым. – Я же просила! И Валера звал замуж… Я сама пока не хочу.

Неля чувствовала, что лукавит. То предложение, что сделал в порыве эмоций Валера в Караганде, больше не повторялось. И отец словно понял, что если предложение было, то не всерьез.

– Знаешь. Мужчины часто делают предложения в шутку. В самом начале отношений. А вот когда эти самые отношения уже есть, когда начинаются первые трудности и ссоры…

Папа сделал паузу, словно провоцировал. Ну же, Неля, спроси! Покажи, что ты чувствуешь и думаешь на самом деле! Нет. Она ни за что не спросит. Губы упрямо поджались. И отец сказал сам:

– А потом, Неля, мужчина смотрит на все это и думает. А может, оно и не надо? Жениться-то? Все не так идеально, как раньше… Да и зачем обязательства, если права уже есть?

Сердце вскипело. Папа словно ударил по самому больному. Пусть такие слова говорит тот, кому ты можешь не поверить. Только не папа! Она повернулась к отцу, с губ уже готов был сорваться упрек, но, к счастью, мама отвлекла:

– Неля, ты хлеба-то не принесла?

Неля отрешенно сделала несколько шагов в сторону кухни.

– Я принесу! – заметил состояние Нели Валера.

Однако мама, словно возвращая себе материнские права, повелительно настояла:

– Айда, Неля!

Валера встал, обнял Нелю и посадил на место рядом с мамой.

– Я очень люблю вашу дочь! Пусть лучше отдохнет, покушает, поболтает.

На лице матери заиграла довольная улыбка, и она уступила. Валера ушел за хлебом, а Неля вдруг успокоилась. Когда любимый был рядом, она не могла не верить. Только папа недовольно взглянул на своих женщин, махнув рукой, и едва слышно проворчал:

– Любит, значит? Если любишь, к чему болтать? Надо делом показывать.

Когда Валера вернулся с кухни с тарелкой, натолкнулся на строгий взгляд Ивана Васильевича. Непримиримый взгляд словно говорил: а меня не купишь, не проведешь, я все понимаю. Если сесть за стол, снова пойдут неудобные расспросы, отвечать на которые не было сил.

Вдруг понял, как жарко стало в комнате. Еще недавно ослепительно белые искристые снежинки, застывшие на окнах, начали сбиваться в кучки и скользить по стеклу тоненькими струйками. Вот и предлог!

– Так душно, даже голова побаливает. Покажешь дом? – шепнул на ухо Неле. Девушка обеспокоенно приложила ладонь к его лбу, а потом оглянулась на гостей. К счастью, музыканты собирались петь, развлекать не требовалось.

– Значит, здесь ты родилась? – снова почувствовал себя расслабленно Валера и с удовольствием осматривался.

– Нет. Родилась я в Шадринске. Там дом был гораздо больше этого. Двухэтажный. Мы жили большой семьей: родители, бабушки, няня, – начала Неля и не окончила. Хлопнула входная дверь, и на пороге появился высокий, светловолосый мужчина. Валера наметанным глазом сразу понял, что тот пьян.

Нелин дядя, представившийся Валере Ильей, подскочил к вошедшему и, деликатно взяв под руку, негромко сказал:

– Миша, пойдем выйдем.

– Кто это? – изумился Валера.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Неля.

Через какое-то время вернулся Илья, увидел Валеру и Нелю в коридоре и, будто оправдываясь, пояснил:

– На силу удалось проводить. И как Миша зашел? Мы же ворота все закрывали.

– Небось через огород залез, – подошла заметившая выпроваживание гостя Зоя Кирилловна.

Гости разливали по стопкам, пили и пели, ничего не замечая. А Валера спросил:

– Кто он, этот Миша?

– Венерочкин жених! – нарочито подчеркнула слово «жених» Зоя Кирилловна, по-видимому, простившая в этот момент Мише даже пьянство. – Свадьба будет в июле!

– Чего ж он так напился? Неужели не стыдно в таком виде перед родителями невесты показываться? – Валеру словно ошпарило сравнение с этим Мишей, и он постарался задеть в ответ. – Что ж вы жениха-то и не пустили?

– Не пускают, потому что пьян, – попыталась сгладить Неля. – А пьян, потому что дядюшки мои все картежники. Играют в карты на штрафы! Кто проигрывает, тот выпивает.

На душе у Валеры потеплело, так бойко защищала его Неля.

– Судя по всему, Миша хорошо проигрался! – хотел пошутить Валера, но фраза вышла злой и язвительной. Зоя Кирилловна будто и не заметила, что Валера единственный за весь вечер ни разу не пригубил спиртного. И это задело.

– Пошли к тебе! – наклонился он к Неле. – Покажешь мне, где жила.

Взявшись за руки, они прошмыгнули в ее комнату.

– Здесь! – гордо обвела рукой Неля. – Правда, с тех пор, как уехала в Иркутск, тут сестра живет.

В комнате пахло накрахмаленным бельем и какой-то выверенной дотошностью. Овальный коврик на полу лежал четко посередине. Ни одной лишней детали. Только на нижней полочке серванта показную строгость комнаты нарушали веселые куклы-пупсы, рассаженные в рядок.

– Твои или Венерины? – спросил Валера и удивился. Неля отчего-то раскраснелась и потянула его на выход.

– Пойдем ко всем!

Он наклонился ближе и посмотрел в смущенное лицо.

– Застеснялась? Значит твои! – рассмеялся Валера. – Стыдно, что до сих пор в куклы играешь?

– Не выдумывай, – хмурилась Неля.

Почему-то это показалось настолько милым, что Валера начал покрывать поцелуями покрасневшие щеки, забывшись, что в гостях. Неля делала вид, что обижается, но охотно откликалась на ласки. Где-то смеялись гости, Венера пела что-то на английском. Гроза в этот вечер прошла стороной.

А утром снова пришлось держать удар. Теща молчала, но молчала с каким-то злорадством, посматривая в сторону супруга. Будто говорила: мне ты вчера голову задурил, а попробуй-ка одолеть Ивана Васильевича. Валера попробовал. Зная пристрастия отца Нели, заговорил о политике:

– Как вы находите Брежнева?

– О Брежневе я подумаю после вашего отъезда. Сейчас меня ваши планы интересуют. Есть они у вас вообще?

– А как же? – бойко начал Валера, стараясь ни на миг не показать слабину. – Жить будем в Москве. Родим детей. Все как у людей будет.

– Каких детей? Без свадьбы? – не выдержала Зоя Кирилловна.

– Конечно же, дети будут после свадьбы! Я ведь люблю вашу дочь!

Когда Валера произносил это наиважнейшее для каждой женщины слово «люблю», и Неля, и Зоя Кирилловна смягчались. Нельзя атаковать мужчину, который любит. Только на Ивана Васильевича слово «люблю» впечатления не производило.

– И когда свадьба? – повис в воздухе его вопрос.

Отступить заставил лишь гневный Нелин взгляд.

– Ладно, хватит! Не хочет человек говорить! – холодно и отстраненно махнул рукой Иван Васильевич и вышел из комнаты. Зоя Кирилловна ошарашенно посмотрела вслед. Видимо, стребовав с мужа непременно «разобраться», она не ожидала демарша.

– Чего хватит? – обиженно крикнула она вдогонку. – Я хочу знать, чем они жить собираются?

Несмотря на то, что у Нели осталось еще много тетушек и дядюшек, с которыми Валера не познакомился, пара решила пожить остаток гастролей в гостинице.

Шло время. Музыканты с восторгом вспоминали походы по всем Нелиным родственникам, Валера же все чаще задумывался: если сейчас что-то не изменится в их с Нелей жизни, то долго они так не продержатся. Она устанет ждать. А выбор между любимой женщиной и будущей славой казался невозможным. Ему нужен другой уровень! Иначе кто и когда его заметит? Нужно в Москву!

В один из дней Валера ходил по небольшому номеру из угла в угол и напряженно думал. Звонок от Макаровой будто разорвал сгустившиеся над головой тучи:

– Ну что, Валерочка? – голос Валентины Федоровны лучился радостью. – Готовься! Впереди у нас большие гастроли! Вся Средняя Азия будет слушать!

Неля прыгала и визжала от радости, обнимая Валеру. И щекотливая тема свадьбы на время забылась.

Красноводск встретил бригаду «Юность, Мечта и Песня» давящим зноем. Пообедав в местной столовой, команда выдвинулась к морю. Молодой туркмен сел за баранку, а спустя полчаса автобус вонзился колесами в сухой песок. Валера выскочил первым и, гордо раскинув руки, словно окружающие красоты исключительно его заслуга, обернулся в сторону Нели:

– Пустыня и море в ладонях гор!

Неля засмеялась и подбежала к нему.

– Да ты поэт!

Валера покачал головой. Нет, он не поэт, сейчас он философ! Упав на песок, посадил рядышком Нелю и, положив голову к ней на колени, уставился в небо. Ни единого облачка! Почему вот в жизни так не бывает? Чтоб ни преград, ни огорчений, все безоблачно. Неля почувствовала настроение и молчала. Где-то, словно далеко-далеко от них, весело переговаривались ребята, и от этого тишина становилась лишь глубже. Шум каспийских волн смывал суетность. И Валера ощутил какую-то мысленную глухоту: позабыл о планах, карьере, тревогах. Стало хорошо, покойно, радостно.

– Рыбонька, останемся здесь жить?

Он тут же пожалел, что заговорил. Пока молча сидели рядом, казалось, что Неля думает о том же. Однако она просто ждала. Теперь отмерла, начала раскладывать полотенца и говорить о том, о чем думать не хотелось:

– Ты же еще вчера в столицу собирался! С карьерой уже закончили?

Валера хотел объяснить, но едва оформившееся прозрение чего-то важного рассеялось. За него ответил подошедший Гольдберг:

– А мы как в песне. Не поем, не спорим. Мы водою увлечены. Ходят волны Каспийским морем небывалой величины, – он сбросил рубаху. – Все, ребята, я побежал!

Валера обернулся на гитариста, шагавшего по морю аки посуху, как апостол. Заметил удивление Нели и пояснил:

– Это Каспий. Идешь, идешь, а все мель.

А Гольдберг махал руками и весело звал:

– Вода, пацаны, гор-рячая!

Валера глянул на Нелю. Она сидела на небольшом дорожном полотенце и перебирала камушки и ракушки. Как девочка… Тишина вернулась и наконец оформилась в мысль: главное, чтобы вот так было всегда. Обхватив колени руками, он придвинулся к ней:

– Так хорошо с тобой, Нель.

И теперь она поняла его. Посмотрела в глаза, погладила по щеке:

– Я тоже люблю тебя, Валеша.

Ребята разбрелись по морю, но купания не вышло. Слишком теплое, до неприятного море выгнало на сушу. Все засобирались в гостиницу. Только Валере не хотелось уезжать.

Пока ехали по разбитым улицам, он всматривался в одноэтажные глиняные домишки, выстроившиеся вдоль дороги, в старый высохший карагач, в туркменку, сидевшую возле вкопанного тандыра с поднятым подолом платья. Она ловко шлепала сырыми лепешками по голой ляжке и опускала на стенку печи.

Когда приехали в гостиницу, узнали, что воды в номере нет. Неля села читать графа Монте-Кристо, а он прилег на кровать. Из полудремы выдернул всхлип.

– Ты чего плачешь? – удивился он, увидев, как Неля вытирает слезы.

– Такой умница, такой благородный, так люби-и-ил! – сильнее заплакала Неля. – За что с ним так? Они жениться хоте-е-ели!

– Ну хотеть жениться и жениться – это разные вещи, – неожиданно принял на свой счет Валера. Словно нежелание жениться делало его менее благородным, чем какой-то корсиканец.

– Он бы женился! Он не такой! Он такой!.. Такой…

– Какой такой? – вспыхнул Валера. – Кто дал ему право вершить суд над другими? Тоже мне… идеальный герой.

– Он выстрадал это! – разгорячилась Неля. – Он столько боли испытал в жизни!

– То есть если причинили боль, имеешь право судить? Он что, Бог?

– А ты представь! Что ему терять? Молодость, семья, любимая… Все утрачено! Хотя бы себя вернуть!

– Себя он вернул, когда откопал клад. Живи да радуйся, женись на любой. Весь мир у твоих ног.

Неля услышала только свое:

– На любой?! То есть для тебя разлюбить так легко?

– Да какая любовь? Она выскочила за другого! Женщина должна ждать, если хочет, чтоб любили!

– Ждать? Сколько вас ждать?!

Неля вскочила и слегка притопнула ножкой. Валера понял, что она снова поняла по-своему, и примирительно напомнил:

– Да ты же сама про Пенелопу рассказывала. Ждала-ждала и дождалась!

– Она-то дождалась, – фыркнула Неля. – А Одиссей отправил в Мантинею, где она умерла в одиночестве. Использовал, вернул себе имущественные права и избавился.

Внутри шевельнулась досада. Будто тычет ему в лицо своим образованием, начитанностью. Раздражение рвалось наружу, но он сдержал гнев:

– Ну неудачный пример! Чего ты, Нель?

Та не ответила и, развернувшись, прошагала в ванную.

– Нель, воды ж нет! Забыла?

Вечером давали концерт во Дворце культуры нефтяников. Несиян с женой Елизаветой выступали с попурри по танцам народов мира: чардаш, полька, баварский вальс и чарльстон. После на сцену позвали Валеру.

В зале оказалось много молодежи. Они вели себя шумно: подбадривали, громко рукоплескали, улыбались. Валера почувствовал раскрепощенность и легкость. То и дело, крутил контрабас вокруг оси, иногда похлопывал по верхней деке, отбивая ритм. А затем нарочно спустился в зал и, остановившись перед засмущавшейся и вмиг прикрывшей лицо краем платка девушкой, проникновенно запел:

– Ты и та, и не та уже, все гляжу, не пойму, почему же ты замужем, почему, почему?

И хотя на лице его отражалась печаль, в глубине души плескалась мстительная досада. Пусть поревнует! Вот не надо сравнивать Ободзинского со всякими Монте-Кристо!

Москва встретила гастролеров холодом. Ветер грубо толкал в спину. После щедрого на солнце Ташкента хотелось дома, тепла и уединения. Квартира Макаровой на Тверской, хоть и оказалась уютной, но о том, чтобы остаться наедине, и речи не шло. Музыканты утрамбовывались по комнатам, как селедки в банке. Валера отвел Макарову в сторону:

– Валентина Федоровна, а может, кто-то сдает комнату поблизости?

– Да, Валерик, – с пониманием подмигнула она, – есть бабушка на Пушкинской, сейчас запишу адрес. Совсем недорого.

Валера с Нелей радостно переглянулись: проведут эту ночь вдвоем. Валера скоро сбегал по адресу и оплатил комнату. После ужина у Макаровой отправились «к себе». Радость от уединения прервалась посреди ночи.

– Что-то мне спину жжет! Словно на стекловате лежу.

– И мне!.. – чуть взвизгнула Неля.

Когда зажгли свет, Неля закричала во весь голос. На старенькой, застиранной, льняной простыне алели круглые пятна крови и ползали едва заметные черные точки.

– Какая мерзость! – уже шепотом возмутилась девушка. – Побыли вдвоем…

Валера усмехнулся:

– На ужине у клопов!

До утра сидели на стульях, а с рассветом одели плащи и поспешили на улицу. Пока брели по Художественному проезду, Валера бросал взгляд то на фиолетовое с золотыми прожилками небо, то на хмурую Нелю.

– Ничего, Нелюш. Будет у нас квартира. Никаких гостиниц, самолетов, клопов.

– Вещи перестанем отправлять то в Одессу, то в Свердловск! – подхватила она.

– Соберем библиотеку, как ты мечтала!

Валере вдруг захотелось испытать Нелю. Верит ли она в него, как в мужчину?

– Иногда кажется… не получится ничего. Десять лет мотаюсь по захолустьям. А все никак!

– Не такие уж и захолустья. Вот в Ростов сейчас поедем. Тебя обязательно заметят. Рано или поздно.

– Лучше бы рано, – засмеялся Валера. На душе было радостно. Светло. Вторя настроению, показалось солнце. Хорошо, когда женщина в тебя верит! Тогда все по плечу!

Валера пришел к старым корпусам Трехгорной мануфактуры за полтора часа до репетиции. Боялся перегореть, дожидаясь дома, не справиться с волнением. Сердце билось часто, и чтобы успокоиться, он бодрым шагом прошелся вдоль Краснопресненской набережной, считая вдохи и выдохи. Несколько раз сжал и разжал кулаки, завел руки за спину и глубоко вдохнул. Улыбнулся сам себе и посмотрел на часы: осталось всего ничего – двадцать минут. Пора.

Исторический корпус ситценабивной фабрики, где располагался дом культуры, выглядел солидно – крупный «царский» кирпич ручной формовки, украшенный узорами из белого камня. Вроде обычная фабрика, а на фасаде – пилястры да кружева.

Валера приветливо поздоровался с вахтером, представив, словно ходит сюда ежедневно, и спросил:

– А где репетирует оркестр Олега Лундстрема?

Невыносимо хотелось, чтобы старый вахтер уважительно покачал головой. Заметил, что перед ним настоящий артист. Однако признания в лице старика не нашел. Тот равнодушно махнул рукой и погрузился в решение шахматных этюдов на последней странице журнала «Огонек». Валера мысленно фыркнул. Какой важный! Словно профессор со многими учеными степенями, которому приходится подрабатывать вахтером.

Репетиционный зал нашелся неожиданно легко. На слух. Прелюдия из хаоса настраиваемых на ноту «ля» контрабаса, саксофонов, тромбонов неслась по коридору из неплотно притворенной двери. Валера легонько толкнул дверь и вошел. Уже по настройке оркестра догадался, что вовсе не первый. В зале собралось музыкантов пятнадцать. Ближе к сцене сидели саксофонисты, за ними тромбоны и трубы. Справа, возле контрабаса черный рояль. Сам Олег Леонидович пока ходил в стороне, заложив руки за спину.

Валера поспешил поздороваться и напомнить о себе, словно боялся, что так и останется чужим, посторонним, зрителем. Лундстрем кивнул головой и пожал руку:

– Здравствуйте, Валерий. Рад, что не опоздали. У нас принято приходить минут за пятнадцать-двадцать до репетиции. – Держался Олег Леонидович спокойно и дружелюбно, однако дистанция хорошо ощущалась.

– Присядьте. Вы пока осваивайтесь. Попривыкнете к залу, к акустике. После первого перерыва поработаем с вами.

Валере хотелось начать прямо сейчас. Пока собран и бодр. Однако послушно сел наблюдать. Лундстрем оказался дотошен. Часто останавливал, просил отдельно сыграть партии тромбонов, контрабаса, ударных, обращал внимание на малейшие штрихи, а затем шлифовал интонации.

– Трубы, поменьше пассажей. Здесь надо играть с душой. Добавьте лиричности. Саксофоны! Мне нужен от вас полет, а не вялое гудение. Где оркестр? Вы обязаны вступать вместе. Еще раз!

Иногда стучал рукой по пюпитру:

– Любая деталь должна быть не просто идеально сыграна, а интересна. Николай! Вы единственный рояль! Вы не сможете затеряться в тромбонах, играйте четче!

Вместе с тем, по-детски непосредственно, искренне радовался любому успеху:

– Так, так, именно так, голубчики!

В перерыве Лундстрем подозвал Валеру.

– Спойте вашу «Селену». – Увидев растерянность, Олег Леонидович пояснил: – Без оглядки на меня. Как сами считаете правильным.

Валера вышел к микрофону.

– Selene ene a’ come è bello stare qua… – запел он, слегка вращая пяткой под мелодию твиста. – Selene ene a’ con un salto arrivo la’.

Темп песни намеренно взял высокий. Слова вылетали бойко, живо, почти скороговоркой. Он прошелся по сцене, глядя вверх, словно любуясь луной. Облокотился на крышку рояля и встряхнул головой. Снова вернулся к микрофону. И закончил исполнение мощным, бурным глиссандо.

Почему-то ярко представил аплодирующих зрителей, выждал паузу и поклонился. Отсутствие небольшой, пусть сдержанной, но похвалы от Лундстрема огорчило. Олег Леонидович задумался, потом вышел на сцену.

– Валерий, я могу дать вам несколько советов? – вкрадчиво начал Олег Леонидович.

– Конечно! Я был бы благодарен.

– Дело в том, что я не просто так попросил вас понаблюдать, поизучать зал.

– Зал? – смешался Валера.

– Акустику! – дирижер обвел помещение руками. – Здесь громкость не нужна. Нужна четкость, дикция, фразировка. Невнятный итальянский услышат и в последнем ряду. И попытка скрыть ошибки за скоростью не пройдет. Все должно работать! Не одни губы, а щеки, зубы, язык! Даже кончик языка!

Валера слушал внимательно.

– Попробуете еще раз? И обратите внимание на акцент.

К тому моменту, как Лундстрем отпустил Валеру на место, перерыв закончился. Музыканты быстро расселись по местам, и репетиция продолжилась.

– Ну как, Валер? – радостно бросилась расспрашивать дома Неля. – Сколько песен у тебя будет? Валера стал рассказывать о музыкантах, о Лундстреме, о вахтере, похожем на профессора. Только о том, что почувствовал себя школьником, который ничего не знает и не умеет, говорить не хотелось.

Дождавшись, когда она сядет читать, закрылся в ванной. Стоя перед зеркалом, погримасничал, разминая губы и щеки, и попробовал петь, как подсказывал Лундстрем: медленно, тихо и выразительно. Получалось не очень. Однако желая понять, что же имел в виду дирижер, пробовал снова и снова, пока в дверь не постучалась Елизавета, хозяйка квартиры.

На следующий день, как и договорились с Лундстремом, Валера пришел на час раньше. Дирижер встал за спиной певца и попросил спеть. В пустой зал. Пелось трудно. Валера привык смотреться в зрителей, как в зеркало, считывая реакцию на исполнение. Сейчас этой обратной связи не было. Даже вчерашнее, кажущееся холодным внимание Лундстрема к первому прогону «Селены» служило поддержкой.

Сегодня Валера остался без точки опоры, и равновесие нарушилось. Пение стало корявым, Валера без конца то потирал руки, то отступал назад, то возвращался к микрофону. Весь артистизм, все желание импровизировать куда-то исчезли. С трудом он допел песню и обернулся. Лундстрем не проявил ни малейшего недовольства. Казалось, именно такого результата и ждал.

– Мы будем выступать в разных условиях. Слепящий свет софитов. Открытая сцена или стадион, когда зрители так далеко, что лиц не видно. А если вам попадется неодобрительно настроенная аудитория? Комиссия, которая решает, допустить или не допустить вас к концерту. Нужно научиться петь в любой ситуации. Когда не ели, не спали, когда вас не любят и не слушают. Если зритель благодарный, чуткий, это лучшее, что случается с артистом. А если нет?

Лундстрем ждал вопроса. Улыбнулся:

– Представьте того, кого хорошо знаете. Человека, который всегда за вас. Посадите в десятый ряд и говорите с ним. Спойте сейчас первую фразу песни, только без слов.

– Без слов?

– Да. Ля-ля-ля или о-го-го, – крутил ладонью над головой дирижер, – что хотите, но чтоб я понял, какой смысл вы вкладываете в это. А еще лучше, чтоб понимали вы сами.

Валера злился. Он охотно принимал советы по вокальным приемам, потому что знал, музыкального образования нет. Однако был уверен, что точно знает, о чем поет. Он хотел, чтоб зрители плакали – и они рыдали. Хотел, чтоб пускались в пляс – и зал притопывал ногами в такт. А Лундстрем говорит, что Валера не понимает?

– Нет! Вы понимаете, как выдавать желаемое за действительное. Одно дело: знать, о чем поете. Другое: хотеть, чтобы пелось вот так! Потому что выигрышнее звучит.

Домой Валера вернулся на час позже. Шел пешком, размышлял.

– Нель, скажи, но долго не думай! Какая из моих песен первой в голову приходит?

Неля запрокинула лицо к потолку.

– Ой, мне вот понравилось та, которую ты с музыкантами пел в гостинице лично для меня: «Не жить, не лететь мне без тебя!» Так здорово ты ее исполнил. Почему в концертах не поешь?

– Это же Магомаева песня… – чуть ревниво отозвался он.

– Ну и что? – обняла его Неля. – Пел-то ты для меня.

– А «Ямайка»? «Тирольская»? «Селена»?

Валера перечислял те, которыми по праву гордился, где звучал оригинально, полнозвучно.

– Хорошие. Там ты поешь… – Она подыскивала слова. – Как настоящий такой, маститый певец!

Неля заснула, а Валера, закинув руку под голову, думал. Может, прав дирижер? Валера часто поет, чтоб голос выгодно подать. А если разобраться, спеть просят совсем другое. Теща вон прямым текстом так и сказала: «Красиво поешь, Валерка. А может, споешь на концерте что-нибудь простое, душевное?»

Стал перебирать в памяти дворовые посиделки под гитару с ребятами. Ничего ведь концертного и не пели. Только то, что на слуху. Из фильмов последних или с радио. Может, потому и пели, что понимали, о чем там? Это имел в виду Лундстрем?

На следующий день он пел «Селену» иначе. Перестал протягивать краткие гласные. Напирать на легато. Даже разрешил себе «подъезды», нарушив принцип пения. Краем глаза уловил скепсис и недовольство местного конферансье Алова, удивление некоторых музыкантов. Однако Лундстрем сдержанно похвалил:

– Вот теперь верю. Верю простому итальянцу, которому так хорошо, что он танцует.

С каждым советом Валера все больше понимал: многое в пении, чем раньше гордился и считал неповторимым, а иногда и превосходным, было кустарщиной. А Лундстрем терпеливо эту его манеру перебирал, отбрасывая ошибочное и обтачивая лучшее. Если раньше Валера учился подражательно, примеряя чужую манеру исполнения, как костюм, то Олег Леонидович учил чувству стиля. Любой музыкальный прием, интонация, жест должны принадлежать именно Ободзинскому или безжалостно выбрасываться.

Тяжелым испытанием стал запрет двигаться по сцене.

– А как показывать темперамент, энергичность? – спорил Валера. – Петь, как мальчик в хоре?

Лундстрем поправил бабочку и встал на дирижерскую подставку.

– У вас во владении сцена, у меня лишь этот пятачок. Думаете, есть разница? Скажете, я не экспрессивен? Неестественен?

Валера покачал головой. Нет, дирижировал Лундстрем великолепно. Двигалось все: лицо, чуть тронутая сединой голова, корпус, ноги, руки, пальцы, делая зримыми не только темп, метр и ритм, но и сам контур мелодии.

– Если стану ходить по сцене, большее, чего достигну, – опрокинусь в оркестр, но творческий замысел композитора глубже не раскрою! Дирижирование – это не размахивание палочкой, а пение – не клоунада. Если считаете, что мальчик в хоре поет неподвижно, попробуйте так спеть!

Валера встал к микрофону и запел, избегая жестов и телодвижений. Через мгновенье понял, что словно связан по рукам и ногам, задыхается.

– Не могу!

Дирижер кивнул.

– У Станиславского это называется «гвоздь на сцене». Зритель подобное не прощает. Однако не простит и высокомерие. Ведь что вы делаете? – хлопнул по ляжкам Лундстрем.

– Что?

– Изображаете заносчивого западного маэстро!

Валера пожал плечами, вспомнив свой детский плакат с Элвисом:

– Возможно…

– Считаете, быть мальчиком из хора зазорно? – не дождавшись ответа, дирижер пояснил: – Перед вами советские люди: студенты, музыковеды, рабочие фабрик. Поверьте! Им ближе открытый советский мальчишка, нежели король рок-н-рола!

– Неужели двигаться по сцене запрещено!

– Запрещено… разрешено!.. – сердился Лундстрем. – Это не имеет значения! Научитесь сперва петь на месте. Когда научитесь, сами почувствуете момент, когда можно… Можно спуститься со сцены в зал. Можно облокотиться на рояль, как вы делаете. Можно хлопать в ладоши, отбивая такт. Но не раньше! Не раньше, чем поймете, что иначе просто нельзя!

Вечером Неля удивленно заглянула через плечо:

– Читаешь? – она прикрыла на мгновение книгу, чтобы рассмотреть обложку. – Станиславский?

– Зритель создает душевную акустику, – возбужденно зачитал Валера. – Он воспринимает от нас и, точно резонатор, возвращает нам свои живые человеческие чувствования.

– Ничего не поняла…

Он вскочил и встал перед ней. Взъерошенный, взволнованный, нетерпеливый. Как объяснить? Почему-то объяснить хотелось. И тогда он просто запел. Так, как делал на репетициях.

Он больше не играл: не подбирал жесты, не наклонял красиво голову, не «давил пятками окурки», изображая твист. Он говорил с Нелей. Говорил, как ему хорошо, как радостно. Настолько радостно, что хочется танцевать:

– E’ un mistero non si sa il peso sulla luna, – для него не было в этом загадки. На Луне легко танцевать, потому что с ним Неля.

Неля притихла и с восхищенным удивлением смотрела на Валеру.

– Здорово… Да-а, – с уважением покосилась на книгу. – Это ты у Станиславского прочитал?

– Эх ты, – хихикнул он. – Как ты можешь быть одновременно такой начитанной, образованной и такой… простодушной?

Он целовал Нелю, гладил по волосам и тихо радовался. Ради такого взгляда любимой женщины можно не только горы свернуть, но и перевернуть Землю. А ему достаточно оставаться собой. Просто петь, искренне петь!

– Я такой счастливый, Нелюш!

– Отчего так? Скажи, чтоб поняла!

– А то ты не поняла, – озорно подхватил за талию. – Потому что мы вместе, вот почему!

Как только Валера принял решение со всей серьезностью отнестись к советам дирижера, уроки прекратились.

– Теперь вы сами все знаете, Валерий. Практикуйте собственный стиль. Ищите свой образ.

И Валера практиковал. На репетициях, дома, на прогулках и по дороге на работу.

Особенно много давали джем-сейшны, вечера импровизаций, принятые в оркестре. Музыканты собирались в кафе или ресторанах с небольшой сценой, сперва играли, а потом сидели за столиками, обсуждая услышанное. Валеру на такой вечер пригласили впервые:

– Сегодня собираемся на Большом Патриаршем, – обратился к нему Осколков. Как и Лундстрем, Гриша совмещал несколько должностей: играл на тромбоне, инспектировал оркестр и коордринировал мероприятия.

– А где это?

– А точно, ты ж не москвич… – Хлопнул себя по лбу тромбонист и заворчал. – Все переименовывают и переименовывают. Никак не успокоятся.

Он начертил план на обрывке «Известий»:

– Улица Адама Мицкевича, за домом Тарасова, сейчас это… за посольством Польши. Вот здесь!

Валера на всякий случай решил пойти с Робиком Андреевым и Аркашей Шабашовым, чтобы не заблудиться. Огромные окна-арки во всю высоту здания с видом на пруды, второй этаж в виде балкона, респектабельная советская роскошь заставили почувствовать себя маститым артистом. Оказалось, Патриаршие пруды выбрали не случайно. «Шанхайцы» обсуждали недавно напечатанный в журнале «Москва» роман Булгакова.

– Олеж, это же про нас! Согласись! – разводил руками Игорь Лундстрем.

– Возможно… – чуть грустно и иронично кивнул Олег Леонидович.

– Люди как люди! Вот только квартирный вопрос испортил!

Валере стало интересно, что обсуждают братья Лундстремы, и он коснулся плеча Андреева:

– О чем они?

Тот откликнулся с удовольствием.

– Ты, наверное, и про письмо Надомцева не знаешь?

– Нет.

– Сейчас!.. – с радостью начал выносить сор из избы Андреев.

История о распаде «шанхайцев» из-за квартирного вопроса оказалась простой и грустной. Директор оркестра Михаил Цын смог выбить участок земли в Бабушкине. Решение выглядело элегантным: близость к Москве, легкая и быстрая прописка. Олег Леонидович сам спроектировал дом, учитывая пожелания музыкантов и нужды оркестра. В нем были концертный зал, ресторан, квартиры с репетиториями и звукоизоляцией.

– Сам спроектировал? – удивленно прервал Валера.

– Так Олег Леонидович – архитектор. Харбинский политех.

– Не музыкант? – Валера почувствовал себя увереннее. Оказывается, образование не так и важно, раз архитектор смог стать не только пианистом, но дирижером и художественным руководителем. – А как построили?

– Ну… деньги с частных концертов. Цын предприимчивый мужик. Все легально по хозрасчету. И строили по закону: оформили кооператив. Только… – Андреев перешел на полушепот. – Какие-то чинодралы здание захапали.

– Это как?! – возмущенно нахмурился Валера.

– Ну там МКАД как раз проложили. Бабушкин приписали к Москве. Вот такие вот основания. Сказали, что дадут взамен квартиры в Москве.

– Не дали?

– Ну формально-то дали. Надомцев письмо написал, дескать, возможность заселить артистов по ранее намеченному списку ограничена, потому квартиры выделят десяти самым талантливым. Тут и пошли… разборы полетов. И Цын оказался вдруг предателем, и молодежь, включенная в «талантливые», впереди ветеранов-шанхайцев, а уж деньги общие, сгоревшие в кооперативе, – отдельная тема.

– Поня-а-атно, – протянул Валера. Стало тревожно. Если уж самих шанхайцев обманули пропиской, то, что говорить об Ободзинском, который в оркестре без году неделя. Однако информацию о кооперативе и предприимчивости Цына стоило обдумать.

– После этого ушли Деринг, Модин, Голов. А Жора Баранович, тот вообще погиб.

– Погиб?

– Да. Где-то на юге. При каждом случае вспоминают. Грустят. Играют «Сан-Луи блюз». Я-то не застал его. Мы – молодые – просто музыканты, а они… «шанхайцы»!.. Там совсем другая дружба.

Валера оглянулся на столик, где сидели Олег и Игорь Лундстремы, гитарист Олег Осипов, Алексей Котяков и Григорий Осколков. Выглядели музыканты не просто старше и опытнее, а фронтовыми товарищами, прошедшими огонь и воду. Вместе смеялись, вместе замолкали, вместе начинали оживленно что-то обсуждать.

Интересно, не уйди он из филармонии, может, через годы и у него с ребятами вышел бы свой оркестр? Смогли бы они добиться того же с Гольдбергом, Симой Кандыбой, Пашей Вайманом, Милей?

Пока Валера раздумывал о странных поворотах судьбы, «шанхайцы» вспомнили о нем:

– Этого парня нашел Цын? – спросил Игорь брата.

– Его администратор из Ростова порекомендовал.

– И как он?

– Напомнил мне Юрку Модина, – вступил в разговор Котяков. – Гений, но слегка заносчив.

– Ему до Модина далеко, – возразил Осипов.

– Почему?

– Модин, возможно, и был задавалой. Однако полжизни потратил на то, чтобы научиться себя контролировать. А этот? В профессиональном плане уже имеет все то же самое, что и Модин, но совсем молодой! И уже хочет, чтоб с ним считались!

– Таланты, они все такие…

– Не в этом возрасте! – настойчиво гнул свое Осипов. – Вот попомните меня. Такие гении всегда заканчивают истериками и срывами концертов. У нас солист для оркестра, а не оркестр для солиста!

– Согласен. Талантливые люди не подарок, но если он продолжит петь так же, как сегодня… – заметил Гриша Осколков и расплылся в улыбке: – Здорово же поет!

– У Ободзинского нет образования! – внезапно подошел к их столику и невежливо вклинился в разговор конферансье Алов.

– И что? – ощетинился Гриша. Ему не понравилось вторжение: опять Алов набрался. – Мы все были без образования.

– Да, но мы пошли в консерваторию и закончили ее! – вспомнил Осипов.

– Известными мы стали до нее и без нее!

– А на пластинках вы появились с ней! – снова вмешался Алов. – А ему что на пластинках писать? Поет Валерий Ободзинский?

Спор зашел в тупик, и все посмотрели на Олега Лундстрема. Когда-то, проголосовав, они выбрали его руководителем, и сейчас этот голос зачастую становился решающим.

– Любой шаг таланта может как подвигнуть к вершинам славы, так и опустить в пропасть забвения. Для первого нужно напряженно трудиться, для второго не делать ничего. А Валерий трудиться умеет.

Прохожие удивленно улыбались, глядя на молодого человека, который, засунув руки в карманы и задрав к майскому небу голову, то ли шел, то ли танцевал посреди тротуара. Он спешно делал несколько шагов вперед, затем, крутанувшись на месте, переходил на шаги с подскоком, словно танцуя польку. «Танцор, репетирующий перед работой? Или влюбленный, который не может сдержать чувств?» – терялись в догадках окружающие.

Внезапно, будто подобрав нужные па к своему настроению, все так же, не вынимая рук из карманов, он стал насвистывать жизнерадостную мелодию. Выходило это так весело и задорно, что кто-то из проходивших мимо захлопал.

Так, концертируя на ходу, Валера шел по улице Станкевича в направлении бывшей англиканской церкви, где теперь располагалась всесоюзная студия грамзаписи, – фирма «Мелодия». Сегодня его имя впервые появится на пластинке! Ничего, что это вокализ. Пусть без слов, но это первая песня принадлежащая именно ему!

Яркое солнце, прозрачное, уже почти по-летнему синее небо и песня, которую он споет так, как никто не ждал, – все заставляло мечтать! Валера несколько раз прослушал записи «соперников» – Магомаева и Хиля. Однако уверенность, что он может спеть не просто лучше, а интереснее и оригинальнее, не покидала его.

И Хиль, и Магомаев пели в академичной манере, со всеми этими слоговыми – а-йа-йа-йа, э-йэ-йэ-йэ, о-го-го-го, превращавшими песню в упражнение по распевке сольфеджио. Валера же хотел добиться полного слияния замысла Аркадия Островского, написавшего песню разлихого ковбоя, скачущего на своем мустанге по прерии и мечтающего вернуться домой к своей Мэри, и той богатой палитры джазовой импровизации, которая доступна оркестру Лундстрема.

Валера использовал звукоподражательную технику исполнения йодля, придумывая фразы своего вокализа словно осмысленную речь: выделял главные по смыслу «слова», показывая начало каждого предложения, кульминацию и угасание фразы. Он отказался от четко-дробного, академичного пропевания слогов, заменив это плавным легато вокальной речи. Интуитивно он чувствовал, что академический вокализ – это нечто неполноценное по сравнению с песней. Будто этюд на фоне инструментальной композиции. Да! Нужно спеть так, словно это песня, просто на незнакомом слушателю языке. Хотя почему незнакомом? Это же американский ковбой! Пусть будет этакий диалект английского.

Он несколько раз спел вокализ перед зеркалом, сделав легкие придыхания перед ударными гласными и чуть смягчив «р» кончиком языка. Казалось, все хорошо. Валера был почти доволен, но все же что-то не давало покоя. Понимание настигло в последний день, когда он вышел из дома, направляясь записывать первую песню. Вступление! Вот оно! У Хиля оно было вокальным – а-йа-йа-йа. Магомаев добавил нотку импровизации сонорным пением, промычав первые такты мелодии. А что сделает Ободзинский?

Валера сам не заметил, как начал вышагивать в ритме мелодии, звучавшей в голове. Вот после долгих гастролей, усталый, соскучившийся он спешит домой, где ждет Неля. Сияет солнце, поют птицы, улыбаются люди. Все радуются вместе с ним его возвращению домой. Руки сами собой опустились в карманы брюк, плечи развернулись, взгляд расслабленно заскользил по сторонам, шаги стали скорыми, но при этом легкими, танцующими. Вторя птицам вокруг, Валера начал насвистывать «Возвращение домой». Точно! Художественный свист в стиле «Блюзетты» Тутса Тильманса!

Когда отворил дверь в большую студию на первом этаже, где уже собрались музыканты оркестра, не испытывал ни малейшего волнения. Словно наполненный гелием шарик, он парил в завтрашнем дне. Дне, когда вокализ в исполнении Ободзинского будут слушать в каждом доме Советского Союза.

– Кто это? – ошарашенно расспрашивал молодой песенник Леонид Дербенев. – Да ответьте же наконец!

Однако окружающие отвечать не спешили. Необычная фразировка и легкое, виртуозно-воздушное исполнение будто загипнотизировало слушателей.

– Ла-ло-ла-лура лалура-лалора, ла-ло-лоло-о-о, ла-ло-ла-лура лалура-лалора юга-ра-гари-и-и-и! Йа-ру-ааа да-ло-ра да-най-да…

И даже, когда смолкли последние такты мелодии, некоторое время стояла тишина. Первым нарушил ее Владимир Дмитриевич Рыжиков:

– Невероятно! Так легко, так по-мальчишески задорно, так неповторимо…

Дербенев тут же сосредоточил все внимание на главном редакторе «Мелодии»:

– Так кто он, Владимир Дмитриевич?

– Ободзинский. Валерий Ободзинский… – все еще задумчиво-сосредоточенно произнес Рыжиков.

– Я хочу написать для него песню! Знаю, что все решит худсовет, но так хочется, чтобы пел он! – Дербенева ощутимо потряхивало в каком-то нервном энтузиазме, словно он чудом спасся после бомбежки, а не прослушал песню. – Если он может из песни без слов такое сделать, то с текстом сотворит что-то невообразимое.

В это время, не знающий о неизгладимом впечатлении, которое произвела на студию мелодия, Валера внимательно слушал Лундстрема.

– Вокализа для Болгарии мало, – говорил Олег Леонидович.

– Ведь у меня еще йодль и «Селена».

– Эти песни поют многие. А для Болгарии хорошо бы иметь свои. Те, что будут связывать с Ободзинским.

Незаметно к ним подошел главред Рыжиков:

– Будет песня. Я вам обещаю!

– Владимир Дмитриевич, здравствуйте, – тепло улыбнулся Лундстрем. – Знакомьтесь, это наш солист – Валерий Владимирович Ободзинский.

Рыжиков протянул ладонь для рукопожатия:

– Наслышан. Вы необыкновенно удивили меня, Валерий Владимирович, – подчеркнуто уважительно сказал он. – Вам и Айно Балыне отдали по одной песне для пластинки, как солистам оркестра, чтобы подчеркнуть репертуарную оригинальность советского джаза. Однако я настою на второй лично для вас. Думаю, вы заслужили песню со словами.

Когда Рыжиков отошел, Валера осторожно спросил дирижера:

– Олег Леонидович, думаете, худсовет разрешит вторую?

– Считайте, что на следующей неделе у вас будет песня, – похлопал по плечу Лундстрем и, понизив голос до полушепота, добавил: – Единственный, кто вносит рискованные предложения, это Владимир Дмитриевич. Потому что он и есть худсовет. Остальные опасаются потерять теплые кресла. Могут разве что поиграть в цензоров.

Через неделю Валера начал репетировать песню Горбульскиса «Праздничный ритм»:

– Город праздничный, небо голубое, огоньки блестят, солнце светит, – мягко выводил Валера ритмы кубинского ча-ча-ча. – Хорошо сегодня вместе нам с тобою до зари бродить по площадям.

Рядом заливалась смехом Неля:

– Вот уж дали песню со словами! И огоньки светят, и солнце! И день, и вечер, и бродить до зари можно! Пушкина нет на этого поэта.

– Почему Пушкина? – перестал петь Валера.

– Ну… говорят, когда он учился в лицее, им дали поэтическое задание: написать стихи о восходе солнца. И как только Мясоедов прочел первую строку: «Блеснул на западе багряный царь природы», то Пушкин, ловко подметивший нелепость, приделал окончание: «И удивленные народы не знают, что им предпринять: ложиться спать или вставать».

– Похоже на анекдот, – засмеялся Валера и стал целовать то в одну, то в другую щеку, раздавая комплименты. – Какая ты у меня внимательная! И начитанная! И красивая!

– И фамилия такая смешная – Скучайте!

– Это литовская поэтесса.

– Тогда понятно. Видимо, на русском писать сложно… Или это вообще не ее текст, а неудачный перевод?

– Не будь строга. Слова простые, душевные, легко запоминаются. А какое там время суток – разве это важно?

– Ты прав. Главное, что текст прошел худсовет! А то было б у тебя два вокализа, – хохотала Неля.

Когда сообщили, что в Болгарию поедут только артисты, да и то не все, стало не до смеха. Неля сердито складывала чемодан и ворчала:

– Как в Сибирь на гастроли, так с женами, а как в Болгарию, так только артисты! Сидишь всю жизнь на чемоданах, складываешь их, разбираешь, стираешь, крахмалишь, утюжишь, а поехать посмотреть хоть одним глазком, как живут в братских странах, – нельзя?

Валера виновато молчал, давая Неле выговориться, а когда успокоилась, произнес:

– Неля, я тебе обещаю! У нас будет все! Слышишь? Все, что захочешь! Веришь?

– Ох, Валер, только в тебя и верю, – вздохнула она, но какая-то неуверенная досада во взгляде осталась.

Поездка в Ригу, где решили обкатать репертуар перед фестивалем, немного развеяла напряжение между ними.

– На этом месте до войны находился дом Черноголовых. Невероятно таинственное и красивое здание.

– Откуда знаешь? – приобнял Нелю Валера.

– Пока ты репетировал, я сходила на экскурсию, а потом купила платье, – просияла она. – Согласись, тебе повезло! Мало того, что личный экскурсовод, так еще и такой.

Неля покружилась. Яркое, с крупными экзотическими цветами платье удивительно шло ей.

– Восточная принцесса! – восхищенно присвистнул Валера. – Хотя нет…

– Нет? – чуть обиженно отозвалась Неля.

– Дочь царского визиря!

– Почему визиря?

– Шахерезада! Девушка редкой красоты и острого ума! – улыбнулся Валера. – А теперь поведай мне, о драгоценная, кто же такие Черноголовые и почему их так прозвали.

Они бродили по старому городу до глубокой ночи. Сперва прошлись по бульварному кольцу, затем поужинали в знаменитом музыкальном кафе «Луна», а после долго стаптывали ноги по набережным Даугавы, любуясь старым городом.

– Смотри! – строго погрозила пальчиком Неля. – В Болгарии гуляй днем. Вечером вся эта старина выглядит чересчур романтично.

Маршрут болгарской поездки оказался таким насыщенным, что Валере было не до прогулок. Они промчались по Софии, Пловдиву и Варне, давая по два-три концерта в день, и смогли перевести дыхание лишь в Бургасе, где проходил фестиваль.

Город казался сказочным из-за маленьких домиков с изящными дверями и окнами и просторных аллей со стройными рядами деревьев и кустов, щедро усыпанных роскошными клумбами. Полюбоваться вдосталь не давали.

Пребывание за рубежом строго регламентировалось: повсюду группу сопровождали двое очень вежливых сотрудников КГБ. Они отвечали на вопросы, рассказывали, где можно купить сувениры и подарки, попробовать местную кухню, и строго следили за безупречным поведением оркестрантов. Например, советовали пробовать знаменитое мускатное вино Бургаса, но отказаться от поморских коньяков и бренди «Золотой берег». Так же мягко, но настойчиво их отговорили от посещения знаменитой кондитерской:

– Вы правы, она знаменита среди людей искусства, однако в последнее время – это любимое место болгарских диссидентов.

Получить в личное дело пометочку о возможных контактах с диссидентами не хотелось никому, потому музыканты послушно посетили «Старого моряка» – одобренное место «ничуть не хуже».

В регламент поездки неожиданно включили экскурсию на Шипкинский перевал.

– Проводится реконструкция обороны Шипки русской армией и болгарским ополчением против османских войск, – пояснял сопровождающий их сотрудник в штатском. – Желательно присутствие советских граждан на этом событии, чтобы подчеркнуть братскую дружбу наших народов.

Оркестранты, привыкшие к сценической жизни в костюмах, и вне сцены выглядели представительно. Особенно аристократично смотрелся Олег Леонидович в тонком, а-ля «крыло летучей мыши», элегантном галстуке-бабочке. Валеру же отвели в сторону и попросили снять солнечные очки, придававшие ему «чересчур западный вид».

Их группа, внимательно следящая за реконструкцией, полюбилась болгарам. Многие после официальной части подходили поговорить, жали руки. Музыканты приглашали посетить фестиваль легкой музыки и песни, который начнется завтра в Бургасе. Величественная башня, венчавшая Столетову гору, оказалась не просто Памятником свободы, а смотровой площадкой. Когда по узенькой металлической лестнице они гуськом поднялись наверх, Валере захотелось помолчать. Внезапно исчезли слова, которыми он мог выразить увиденное.

Возможно, из-за солнечной, сухой погоды, открывшей самые дальние дали, ему показалось, что он видит всю Болгарию от края до края. Глядя на серые петли серпантина, каменные ладони склонов Шипки, кудрявые громады гор, он вспомнил мемориальную надпись: «Спокойно спите, русские орлы, потомки чтят и помнят вашу славу…» В сердце внезапно смешались печаль, радость и небывалая гордость за усеянный крестами уступ внизу.

Странные тревожащие чувства не покидали его. Словно музыка, стучали в сердце, требуя выпустить на волю. На генеральном прогоне завтрашней программы фестиваля Валера не мог успокоиться, мало обращая внимание на происходящее на сцене. Размышления прервало пронзительное вибрирующее соло аккордеона.

– Луната, луната над Слънчев Бряг изплува… – запел мягкий вкрадчивый голос. – Морето, морето с луната се целува.

Валеру накрыло то же чувство, что посетило на вершине Шипкинского перевала. Словно закрытая от него на замок душа Болгарии внезапно раскрылась в этой мелодии. В ней было все, что он увидел глазами и прожил сердцем: громады гор, серпантины дорог, синеющее на горизонте море.

Однако когда певец перешел к припеву, Валеру охватила досада.

– Ех, ти Луна, пътеката твоя е само една, а влюблените толкова много…

Он остро чувствовал замысел композитора: здесь должен был появиться напряженный драматизм, предвосхищающий будущую кульминацию. Певец же исполнял безвольно, ровно, как-то легкомысленно. Мелодия скомкалась, сдулась, утратила выразительность.

– Нет! Не так! Не так! – горячо зашептал Валера.

– Вас тоже огорчило исполнение? – неожиданно обратился к нему большеносый и круглобровый сосед слева.

– Эх… Я бы спел лучше!

Собеседник улыбнулся этой мальчишеской хвастливой непосредственности:

– Возможно… возможно…

Скоро наступила очередь их оркестра. Валера приехал с четырьмя песнями: «Вокализом», «Праздничным ритмом», «Селеной» и йодлем. Будто переполненный красотой и бесконечностью, он исполнял их с такой проникновенностью, как никогда раньше. После прогона Лундстрем сдержанно похвалил:

– Валерий, это то, что нужно. Вы ухватили «болгарскую волну».

Солистка Раиса Неменова, выступавшая с оркестром на два года больше Валеры, поддержала, как «старшая коллега»:

– Валерий, вы просто загипнотизировали всех! Думала, вы – редчайший голос, но сегодня осознала, что манера исполнения также неподражаема. Согревающая, ласкающая… Невероятная работа со слушателем.

Рядом с летним кинотеатром курортного комплекса, где проходил фестиваль, располагалось кафе «Старая Планина». Братья Лундстремы пригласили оркестрантов отметить там генеральную репетицию. Валера не сразу обратил внимание, что к их столу подсел импозантный грузин лет тридцати пяти и начал спорить с Лундстремом:

– Вы думаете, я благостный созерцатель?

– Отнюдь, – улыбнулся Олег Леонидович. – Вы ничуть не скрываете своих симпатий и антипатий.

– Я объективен. Вы просто паразитируете на тяге слушателей к новому. Создаете развязную джазуху. Я считал вас серьезным музыкантом.

– Вот как? Я никогда не претендовал на серьезность, – чуть иронично покачал головой Лундстрем. – Напротив, хочу, чтобы эстрадная музыка была доступной, легкой и содержательной.

– Это стремление буржуа к развлечению. Только капиталисты признают музыку кафе и ресторанов. Советскому оркестру ни к чему играть подобное.

– Нам тоже нужная светлая, оптимистичная лирика. Таково мироощущение советского человека, который добросовестно работает и радостно отдыхает! – разгорячился дирижер. – Отказ от доступной, но не банальной музыки лишает наше общество бодрости и жизнерадостности!

– Имитация внешних форм джаза не наполнит вашу музыку содержанием! – фыркнул грузин.

– Что вы себе позволяете?! – не выдержал Валера. – Кто вы такой, чтобы критиковать взгляды Олега Леонидовича?

Высокомерная манера общения грузина с Лундстремом задела до глубины души.

– Я? Я критик и журналист. Анри Суренович Вартанов. А вы?

– Я… – Валера хотел представиться, но Вартанов не дал.

– То, что ваша фамилия Ободзинский, я слышал. Так же познакомился и с вашей шумной повадкой кричать со сцены.

– Тогда что и зачем вы хотите знать? – вспылил Валера.

– Например, где вы научились так петь? Какое получили музыкальное образование? – Вартанов сделал зловещую паузу. – Я ведь напишу о вас статью!

– Музыкального образования у меня нет. Петь я научился сам!..

– Так я и думал, – подытожил журналист и отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Валера гневно вскочил, но, поймав предостерегающий взгляд Лундстрема, сел на место. Сдерживаться оказалось трудно, он выбежал на террасу кафе успокоиться и неожиданно застал на ней недавнего знакомого, с которым слушал «Луну над Слънчев Бряг». Большеносый болгарин весело улыбнулся ему:

– Помнится, вы говорили, что споете «Луну» лучше?

– Я много чего говорил, – почти про себя прошептал Валера, размышляя, не подвел ли он оркестр своим несдержанным поведением. От журналистских рецензий часто зависели судьбы людей. Он хорошо помнил, как в прошлом году его детский кумир, легендарный организатор китобойного промысла капитан Соляник, был изгнан из пантеона советских героев одной разгромной статьей в «Комсомолке».

– Я слышал, как вы поете, – чуть помолчав продолжил собеседник. Затем достал из кармана пиджака вчетверо сложенные нотные листки. – Это «Луна» с текстом и аранжировкой: контрабас, гитара, синтезатор, фортепьяно и скрипка. Текст подарить не могу, он принадлежит Стойчеву, ну да переведете сами.

Валера ничего не понимал. Он заторможенно вглядывался в ноты. Собеседник, брови которого вставали не домиком, а веселыми круглыми дужками, терпеливо и с улыбкой показал на строку «композитор Борис Карадимчев» в уголке над названием песни:

– Карадимчев – это я. Мы решили не выступать с «Луной» завтра на фестивале. Так что дарю ее вам.

Пока Валера ошарашенно вглядывался в лист с нотами, композитор ушел. Спешно сунув листы в карман, он попробовал догнать и поблагодарить его, но на террасу выглянул Михаил Ильич Цын:

– Вот вы где…

– Простите, я зря вмешался в разговор Олега Леонидовича и Вартанова.

– С этим уже ничего не поделаешь, – вздохнул Цын. – Просто подождем, что он там напишет. Вартанов бывает самоуверен, но журналист в целом компетентный, эрудированный, грамотный. Главное, завтра выступить не хуже, чем репетировали. Хочу поговорить о другом.

– О чем же?

– Валерий, ваша прямолинейность может навредить. Зачем вы сказали, что нигде не учились? Особенно Вартанову? Он белая кость, голубая кровь – журфак и истфак МГУ! Для него любой «самородок» – это ленивец и выскочка.

– Это же правда, Михаил Ильич! Ну нет у меня образования!

– Пусть так, но бравировать этим не стоит. Старайтесь не отвечать прямо. Говорите, что занимались с преподавателем или учились при филармонии. В конце концов, соврите! К примеру, закончили Одесское музыкальное училище. Недоброжелателям зачастую достаточно легкого повода. Не давайте им повод серьезный.

– Хорошо, – кивнул Валера.

Выступление на фестивале запомнилось Валере слабо. Зал рукоплескал артисту, а мысли занимала подаренная песня. Попробовать подарок на вкус, отрепетировать его с оркестром, услышать, получается ли… Кто знает, быть может, эта песня прославит его? Ведь достаточно только одного шлягера, чтоб стать популярным. Однако на фестивале времени не было. Валера даже позабыл о статье, которую должен был написать Вартанов.

Возвращение в Москву наполняло радостной надеждой. Встреча с Нелей, репетиции новой песни, поиск переводчика с болгарского. Уже через два дня по возвращении в Москву Лундстрем представил Валеру веселому тридцатилетнему азербайджанцу:

– Это Валерий Ободзинский, наш солист.

Валера чуть наклонил голову и протянул руку. Лундстрем указал на азербайджанца:

– Онегин Юсифович Гаджикасимов. Музыкальный редактор Всесоюзного радио. А также невероятно талантливый песенник и переводчик.

Веселый поэт с необычным именем Онегин перевел текст тут же в студии:

– Вот держите!

– Так быстро? – ошарашенно пробежал глазами текст Валера.

– Родственный славянский язык, перевод почти дословный… Будет нужна моя помощь, обращайтесь, – вежливо и приветливо попрощался Онегин.

Репетиции на готовой аранжировке прошли быстро. Проблемы возникли на этапе студийной записи. Рыжиков охотно вызвался записать песню, но когда оркестранты приехали на студию, в руки Лундстрему главред протянул девятый номер журнала «Советская эстрада и цирк».

– По оркестру Вартанов прошелся крупными мазками. Отвлеченно поругал «джазуху», мимоходом отметив, что некоторые серьезные музыканты поддались ее воздействию. А вот по нему… – палец главреда указал на Валеру, – прокатился катком.

Владимир Дмитриевич зачитал:

– Валерий Ободзинский, в еще большей степени увлечен внешними эффектами: он с металлом в голосе поет песню Б. Горбульскиса в ритме ча-ча-ча, затем в стиле би-боп песни А. Островского, затем шумно исполняет тирольскую песню и, наконец, почти что крича – «Селену» Д. Модуньо.

– Значит записи не будет? – обреченно протянул Валера.

– Официально нет. Через худсовет я вас сейчас не протащу. Более того, – призывая к вниманию, Рыжиков поднял ладонь вверх. – Велики шансы получить необратимый запрет. Потому песню запишем, но без никелевых позитивов. Попытайтесь протолкнуть запись на радио, тогда сделаем официально.

Валера не знал, к кому обратиться, а потому в отчаянии позвонил Гаджикасимову:

– Песня записана, но пластинки не будет, пока не прозвучит на радио.

– Проблему понял. Завтра заеду на Трехгорку, – в голосе поэта слышался сдержанный оптимизм. Онегин работал на радио и знал, как помочь.

На следующее утро состоялась встреча с Михаилом Цыном, братьями Лундстремами и Гаджикасимовым. Радиопередача «С добрым утром» согласилась выпустить песню в эфир в рамках интервью с оркестром Лундстрема.

– Я сказал, что песню ты услышал на фестивале.

– Это так… – сказал Валера, – но в программу фестиваля она так и не вошла.

– Там сделали вывод, что вошла… – улыбнулся Гаджикасимов. – Я не стал разубеждать.

Михаил Ильич закивал:

– И правильно сделали. На фестивале премий не давали, а вот на конкурсе лучших песен о Черном море песню в исполнении Казанского внесли в список. Она будет на ежегодной пластинке болгарского конкурса.

– Правда? – Валеру кольнула досада, что песня, которую он посчитал своей, будет спета кем-то еще.

– Зато можем сказать, что наша песня номинант конкурса, – подмигнул Цын. – Это добавит записи солидности.

– Возможно, есть еще что-то из Болгарии? – спросил Гаджикасимов.

Олег Леонидович задумался:

– Раиса Дмитриевна споет что-нибудь. С точки зрения передачи «С добрым утром» она солистка проверенная, выступавшая на телевидении. Восстановим репутацию коллектива после статьи Вартанова.

Девятого сентября вместо репетиции оркестр прилип к радиоприемнику. С трудом дослушав отрывок из книги польской писательницы Ядвиги Рудковской, они наконец услышали Неменову. Ведущая говорила прямо «поверх» исполнения, заглушая певицу:

– Услышав эту песню, вы решили, что мы познакомим вас с очередным зарубежным гастролером? Вы страшно ошиблись. Это поет солистка оркестра под управлением Олега Лундстрема Раиса Неменова. Песню о креолке, приехавшей на Бургасский фестиваль она выучила в Болгарии…

Музыканты сочувственно оглянулись на Раису, но та невозмутимо пожала плечами. Наконец слово дали Цыну:

– Недавно наш коллектив под управлением Олега Лундстрема вернулся из Болгарии. Мы познакомились со страной и людьми так близкими русскому сердцу. Гастроли проходили в Софии, Пловдиве, Варне, Бургасе…

Пока Михаил Ильич рассказывал о Болгарии, отелях, архитекторах, построивших летние театры, ведущая молчала, однако когда Цын начал зачитывать отрывок из статьи болгарского журналиста Николая Методиева о «замечательном советском эстрадном коллективе Олега Лундстрема, показавшем программу, отвечающую вкусам самого взыскательного зрителя…», неожиданно перебила:

– Михаил Ильич, а вам удалось побывать на концерте Робертино Лоретти?

Цын, сделав вид, что так и было задумано, легко переключился:

– Я с большим любопытством слушал его выступление… – в паузе промелькнула улыбка. – Правда, годы детства прошли, и его больше не называют Робертино. Это двадцатилетний певец с мелодичным тенором. Публика принимала его тепло, а он с той же теплотой отзывался о советских слушателях и их сердечности…

– Спасибо, – чуть сухо поблагодарила ведущая. – А теперь слово молодому солисту Валерию Ободзинскому. Он познакомит вас с одной из болгарских песен, получивших премию на этом фестивале.

Все замерли, страшась повторения истории с Неменовой. Вдруг ведущая продолжит говорить, не дав слушателям оценить песню? Опасения оказались напрасны. Валеру не перебивали.

Его голос, серебристый, как свет луны, рассказывал не столько о Черном море, сколько о первой влюбленности, юности, романтике, красоте и бесконечности:

– A тех, кто влюблен очень много, и каждый считает, что эта дорога, что эта дорога, дорога его…

Говорил глубоко, пронзительно, неповторимо. Лиричное вступление сменилось острым страстным накалом, а затем задумчивым окончанием с ноткой грусти, похожей на затихающий прибой. Валера вложил в исполнение всего себя. А вспомнив ту тихую печаль и величественную радость, что посетили его на Шипке, отыскал новую, более вдумчивую манеру исполнения, в которой одновременно переплелись такие разные чувства.

– Ну вот и все. Наша передача подошла к концу. Нам остается лишь напомнить вам те новые песни, что прозвучали сегодня. Не забывайте, друзья, что вам предстоит выбрать лучшую песню сентября. Пишите нам.

Музыканты обрадованно хлопали Валеру по плечам, пока ведущая не огласила список:

– Итак сегодня прозвучали: песня Владимира Чернышева на слова Манасевич «Наше детство», песня Владимира Шаинского на слова Онегина Гаджикасимова «Зачем?» и наконец шуточная песня Аверкина на слова Бутенко и Георгиева «Мое Счастье».

«Луны на солнечном берегу» в списке не оказалось.

Неделя прошла в томительном ожидании. Валера знал, что и Олегу Леонидовичу, и Михаилу Ильичу уже звонили насчет необразованного и бездарного солиста. Мир эстрады неожиданно оказался тесен и жесток. Задетое самолюбие требовало хлопнуть дверью и гордо уйти, и пару лет назад он так бы и сделал, но сейчас лишь иронично улыбнулся сам себе:

– А ты, Цуна, повзрослел…

Теперь же с педантичной точностью приходил на репетиции и ждал, когда его судьба определится. Неле, паникующей из-за статьи Вартанова, он говорил ждать скорого успеха «Луны»:

– Это отличная песня. Шлягер. Вот увидишь, она всем понравится! Подумаешь статья… Кто там читает эту «Советскую эстраду и цирк»?

Однако статью читали многие. Два концерта дали без участия Валеры. Олег Леонидович успокаивал:

– Ничего. Скоро все забудется. Валерий Дмитриевич говорит, уже есть песенники, что хотят писать исключительно для вас.

– Правда? – обрадовался Валера.

– Не скромничайте. Неужели вы думаете, что Карадимчев подарил вам песню от отчаяния?

Действительно, вскоре все переменилось. Песня зазвучала повсюду, а Рыжиков пригласил сделать официальную запись «Луны»:

– В редакции «С добрым утром» не знают, что делать. Они намеренно не перечислили песню в числе тех, что можно выбрать лучшей песней сентября. Однако слушатели не обращают на это никакого внимания, – подмигнул главред. – Говорят, что в редакцию прислали три мешка писем. Один с просьбой чаще выпускать песню в эфир, второй с требованием признать песню лучшей, а третий с просьбами поставить что-то еще в исполнении Ободзинского.

Валера поблагодарил Рыжикова и Лундстрема:

– Спасибо. Без вашей поддержки эту песню никто бы и не услышал.

Борис Карадимчев ходил по комнате взад-вперед, не решаясь выбрать окончательный вариант партитуры. Зако Хеския пригласил написать музыку к фильму «Начало каникул», однако композитор не чувствовал себя подготовленным. Это будет первое появление его музыки в кино, выйдет ли? Получится?

После неудачи с Лилией Ивановой, уверенность покинула его. Исполнение певицей написанной им песни пошло вразрез с замыслом, словно все: их стиль, характер, творчество, даже духовность – оказались разными. Если при работе с другими исполнителями он мог списать неудачу на недостаток техники, то Иванова другой случай. Певицу нельзя упрекнуть в отсутствии таланта!

– Возможно, проблема не в исполнителях? Это я пишу чуждую простому народу музыку?

В дверь неожиданно постучали:

– Борис, к нам Стойчев.

– Пригласи.

Стойчев скоро поздоровался. Не снимая плаща, подошел к проигрывателю и поставил пластинку:

– Ты должен услышать. Какой-то русский украл нашу песню! А она стала хитом в Союзе.

– Ободзинский? – догадался Карадимчев.

– Как ты узнал? Кто-то рассказал до меня?

– Я сам подарил «Луну».

Пока Стойчев переваривал услышанное, Борис внимательно слушал исполнение, кивая в такт каждой музыкальной фразе: «Да! Да! Именно так!»

После того, распрощавшись с поэтом, Карадимчев уверенно взял в руки партитуру, которую считал более легкой для понимания зрителем, и, разорвав пополам, бросил в корзину.

– Нет. Я был прав. Музыка не врет. Если понимает исполнитель, то и слушатель поймет как должно.

Валера открыл синий чемоданчик с белой резиновой ручкой, купленный на той неделе у Алова.

– У меня отличный, почти новый ламповый катушечник, – сказал тогда вымученно конферансье. – Ты певец. Тебе надо много слушать.

– Деньги нужны? – понятливо кивнул Валера.

От Бориса несло перегаром и какой-то горемычной пришибленностью. Валера, вспомнив, как сам продавал костюмы да пластинки за выпивку, сжалился. Однако Неля приобретение мужа не одобрила.

– Валеш, дорого же наверняка, а мы хозяйке и так за два месяца должны…

– Нель, ну нельзя стоять, когда поймал волну-удачу! – он попытался отшутиться. – Тогда будут и туфельки, и платья, и брюлики. Все будет!

– Вот именно! Будет. Когда это случится?.. – иронично усмехнулась она, но тут же придумала оправдание. – С другой стороны, куда артисту без магнитофона? Для работы надо?

– Конечно, котик, – покладисто кивнул Валера, но внутри шевельнулось раздражение. На Нелино недоверие, на безденежье, на настырность квартирной хозяйки, что никак не хотела подождать.

Но сегодня, сидя на диване, смахнув невидимые пылинки с магнитофона «Чайка-М», радовался покупке: Дербенев, как раз вчера занес катушку с Джанни Моранди. Время было позднее, заходить не стал, только протянул в дверной проем небольшую коробочку и листок с переводом песни.

Ободзинский просмотрел текст, пока брел к кровати и полночи прокрутился без сна: включив ночник, читал слова, представляя мелодию, пытался напеть. Забыв строчку, снова читал текст. Измотавшись, ненадолго засыпал.

Едва рассвело, бросился к магнитофону. Открыл крышку и, несмотря на то, что Неля еще спала, не утерпел: поставил катушку. Однако стоило Моранди вступить, Валера тряхнул головой, будто отгоняя дурной сон:

– Не-ет. Резковато начал. Здесь надо чувственность, проникновенность вложить.

– Покажи им настоящий вокал, Валеш! А то… – потянувшись, она погрозила кулаком кому-то невидимому. – Ободзинский, видите ли, поет с металлом в голосе!

Заспанная Неля смотрела нежно, влюбленно и как-то томно.

– Точно, – Валера усмехнулся. – Я, значит, пою «почти крича»? Этот Вартанов Моранди не слыхал.

Валера поставил запись с начала, Неля замолчала, задумалась. Сам он облокотился на облупленный подоконник, слушал и смотрел. Восходящее солнце, отражавшееся в окнах пятиэтажки напротив, забрасывало отрешенно-мечтательную Нелю солнечными зайчиками.

На куплете «Si fa sera» встрепенулся: «Черт возьми, а ведь классную, классную песню Дербенев подогнал!»

– Вот!.. Там, где поет «Siamo solo noi due. A due passi dal mare»! – одобрительно кивнула. – Мне нравится.

– Мне тоже! – воодушевился Валера. – Сильный голос. Четкая дикция. Но только в этих строчках какая-то романтичность и нежность появляются.

Сквозь щель между домами виднелось темное, еще спящее небо. Такое же небо на море. Ночной бриз. Звезды. И бесконечный горизонт.

Он глубоко вдохнул, в груди открылось необъятное пространство, Валера широко раскинул руки, чтоб впустить в себя небо:

– Над морем ночь густая! И над землею ночь! – запел откровенно, пронзительно. И тут же бережно, стараясь, чтобы строки, словно волны под слабым бризом, неуловимо шли одна за другой, утих до нежной, доверительной приглушенности. – Дремлет море в ночи, и не слышно прибоя, только сердцу нет и ночью покоя…

Неля завороженно слушала Валеру, настойчиво повторявшего одно и то же слово, вкладывая все больше и больше страсти:

– Полно, полно, полно! Лишь тобою одной!

Солнце неминуемо поднималось, озаряя темную дымку и все больше раздвигая сумрачную глубину неба. Когда он с чувством выводил «До-ро-га-а-ая», Неля бросила взгляд на часы и в ужасе распахнула глаза. – Валерка! Уже десять! Репетиция началась…

На Трехгорку шел на подъеме. Дербенев не просто подогнал отличную песню, но подстегнул Валеру. Биография Джанни Моранди, которую с таким восхищением пересказывал Леонид, заставила повысить планку притязаний.

Как Валера, Джанни начинал с выступлений перед друзьями и родственниками. Казалось, именно это уравнивает его и итальянца. Голос у Моранди неплохой, но у Ободзинского лучше! Успеха Джанни добился трудолюбием и сценической раскрепощенностью? Ни того, ни другого Валере не занимать! Да если бы в СССР так любили музыкальные конкурсы, Валера выпустил бы первую пластинку не в восемнадцать, а в четырнадцать!

Азартная досада, что проиграл какому-то итальянцу во времени, будила воображение. Он представлял себя на вершине мира. Купался в успехе. Жители городов вышли на улицы, чтобы встретить Ободзинского. Воем и визгом толпы поклонников скандировали его имя: «Мы хотим Ободзинского!»

У Джанни была Лаура Эфрикян? У Ободзинского есть Неля. Ничего. Русские всегда запрягают медленно, зато едут быстро. К концу года станет звездой!

Когда открыл двери репетиционной, все были на местах.

– Простите, Олег Леонидович, – ловко сбросив плащ на свободный стул, громко сказал Ободзинский и вбежал на сцену. Кто-то приветственно махнул рукой, но большинство оркестрантов на улыбку не ответило. Лундстрем же нарочито посмотрел на часы.

В душе поднималось возмущение. Он опоздал впервые! И не потому, что проспал, Валера репетировал! Работал! Такая песня важнее репетиции. В перерыве попытался объяснить это дирижеру. Лундстрем выслушал, не перебивая.

– Рад за вас. Такими темпами скоро запишете альбом. Однако тем более стоит думать о коллективе. Вы же не хотите, чтобы оркестранты считали, что вы опаздываете, потому что задрали нос?

Казалось, дирижер желает добра, но злой протест неприятно перекатывался в груди, недовольство неудержимо выплеснулось:

– Быть может, придет время, и я еще всех оркестрантов кормить буду!

Под напором раздражения слова громко разнеслись по залу. Музыканты удивленно обернулись. Глянув в зал, Ободзинский поймал насмешливый взгляд Бориса Алова и одобрительный кивок.

Стыдясь смотреть в глаза и Лундстрему, и музыкантам, Валера выскочил на улицу. Щеки обдало осенним холодом, укротившим жар пылающего стыда. Какой позор! Кто тянул за язык? Пока Валера нервно вышагивал перед дверями, следом вышел Алов:

– Молодец, Валерка! Так и надо. – Тон Бориса звучал покровительственно, будто, купив магнитофон, Валера внезапно стал одного с ним поля ягода. – Олег Леонидович немного слюнтяй, хочет угодить всем. Ведь кто он без оркестра? Ни рыба, ни мясо. А ты? Ты себе цену знаешь!

Маслянистые глаза Алова смотрели хватко и с хитрецой, будто испытывали. И эта подловатая пронырливость оттолкнула Валеру:

– Олег Леонидович вежливый, но строгий руководитель. А ты неверно истолковал мои слова.

– Ну да, ну да, – понимающе закивал Алов, давая понять, что на козе его не объедешь и Валеру видит до донышка. – Оркестр, конечно, крученый, только если ты трепетать и робеть перестанешь, совсем другую планку возьмешь.

Несмотря на неприязнь к продувной увертливости Алова, Валера вскинулся. Обвинение в трусости, приправленное недавними честолюбивыми мечтами превзойти успех Моранди, впустило ядовитые слова в душу. Это ведь правда! Ободзинский достоин большего, чем быть одним из солистов оркестра. И все же Валера упрямо встал на своем, чувствуя, если даст волю словам, предаст Лундстрема:

– Ты не понимаешь, Борис. Олег Леонидович…

– Да, завидует он тебе, Валер! – не слушал Алов. – Сам ни певец, ни музыкант, полтинник стукнул, молодость прошла… А тут ты! Молодой, горячий, гениальный до чертиков. Советский Орфей! Синатра рядом не стоял. Конечно, надо тебя на коротком поводке держать, чтоб не сбежал.

– А я никуда уходить не собираюсь! – вспылил Валера.

– А зря, – насмешливо покачал головой Алов. – Неменова вот ушла. Думаешь просто так? А вот и нет. Ушла, чтоб с оркестром не делиться. Ты тут святую невинность не изображай! Деньги лопатой грести всем хочется.

Вспомнив, как накануне чуть не поссорился с Нелей из-за купленного магнитофона, Валера дал слабину:

– Лопатой?

– А то! – самодовольно осклабился конферансье, чувствуя, что подсечка удалась. – Тут ты всегда будешь одним из многих, а если сколотишь небольшой коллектив, начнешь работать сам – все деньги твои.

– У оркестра прочная репутация, популярность, складывавшаяся годами. Да они даже с квартирой обещали помочь!

– С квартирой? – фыркнул Борис. – Ничего он тебе не купит. Размечтался. Обещает, чтоб удержать. Будешь месяцами по площадкам мотаться, отрабатывая норму, чтобы расплатиться. Как рабочая лошадка! Неужели славы не хочется? Молодости не жалко?

Алов бил наотмашь. Слова падали тяжело, придавливая слабые порывы Валеры защитить дирижера. Зря заикнулся про квартиру. Зачем? Недавно, когда Цын и Лундстрем обсуждали жилье для Аркаши Шабашова, семья которого осталась в Казани, Олег Леонидович сказал про Валеру:

– Может быть, и для Ободзинского получится.

– Посмотрим… – не обнадеживая, но и не отвергая такую возможность, ответил тогда Цын.

Алов принял паузу в разговоре, как сомнения Ободзинского, и постарался закрепить успех:

– Если соберешься строить свое, чур я в доле. Тебе пригодится верный оруженосец. Крепкий, волевой! Свой человек! – Борис толкнул в плечо. – Спасибо скажешь. Я пробивной.

После разговора с Аловым Валера начал опасаться, что конферансье наплетет Лундстрему про уход или, что еще хуже, растрезвонит про обещанную квартиру. Захочет ли Олег Леонидович с таким болтуном дело иметь? Но тревоги оказались напрасны. Алов молчал, как мертвый. Зато Валера будто начал зависеть от него. Лишь бы тот не ляпнул лишнего, водил обедать в столовую, а в канун Новогодних праздников Боря навязался вместе с Валерой и Нелей на ужин в «Славянский базар». Они сближались, и Борис за едой, нет-нет, да и напоминал разговорами:

– Чур я в доле! Спасибо скажешь.

Со временем Валера стал всерьез взвешивать «за» и «против» ухода из оркестра. Не выдержав, поделился сомнениями с Нелей. Та рассудила легко:

– Валеша, вот предложат тебе что-то серьезное и стоящее, сделаешь выбор. А так только душу травишь.

Незамысловатое Нелино рассуждение откликнулось ему. Действительно, зачем метаться? Если так просто сколотить свой коллектив, можно было остаться в Томской филармонии. Плавали, знаем! Наездился уже с гастролями по Сибири. Теперь только убедительное, весомое предложение заставит его решиться.

В апреле месяце вместе с лундстремовцами Валера путь держал в Донецк. На этот раз поехала и Неля. Аэропорт встретил свежей прохладой и поглаживающим непросохшие лужи весенним солнцем.

– Когда улыбаешься, глаза у тебя синие-синие, – заглянула в лицо Неля и протянула куртку. Дождалась, пока наденет, и по-матерински застегнула верхнюю пуговицу.

Жизнь хороша! Зажмурившись, Валера сладко потянулся и пропел куплет Бубы Касторского из «Неуловимых мстителей», услышанный недавно от кого-то из музыкантов:

– Я – одессит, я из Одессы, здрасьте! – он приобнял любимую за плечи. – Какой город чудный, Нелюш! Одно название чего стоит: Донецк – Да-нет-ск!

Видя Нелино недоумение, пропел куплет Бубы Касторского до конца:

– Я – одессит, я из Одессы, здрасьте! Хочу открыть вам маленький секрет. А ну спросите: «Ты имеешь счастье?» И я отвечу: «Чтобы да, так нет!»

– Аааа! Да, нет, наверное? – понятливо протянула Неля. – Да уж! Такие тонкости приметит лишь одессит!

До гостиницы «Донбас», что на углу улицы Артема и проспекта Гурина добирались на КАВЗе, желтом капотном автобусе. Приобняв Нелю, Валера по-царски раскинулся на сиденье, а Лундстрем негромко знакомил местного администратора, Михаила Сергеевича Дорна, встретившего их, с оркестрантами:

– Валерий. Наш солист. Обещал стать кормильцем коллектива, – шутливо припомнил дирижер, чутко уловивший, что Валера ищет способ смягчить слова, сказанные в сердцах на репетиции. – Будет содержать наш оркестр.

Валера посмотрел на Лундстрема с признательностью: лучшего места, чем автобус, не найдешь. Все в сборе, сидят кучно, слушают с вниманием. Авторитет дирижера, переведшего те слова в шутку, дорогого стоит. И Валера с энтузиазмом ухватился за руку помощи:

– А почему нет? Вы же решили «улучшить» Дюка Эллингтона в восемнадцать? Молодые приходят на смену старшим.

Дорн по-доброму улыбнулся детской непосредственности Валеры:

– У вас, джазменов, какой-то мальчишеский кураж! Вспомните еще, как Армстронг с Рознером открытки друг другу писали.

Все рассмеялись, а Неля шепотом спросила:

– Что за открытки?

– Когда на Всемирном конкурсе трубачей Луи занял первое место, а Эдди второе, то Армстронг подарил Рознеру открытку: «Эдди Рознеру – белому Армстронгу». Эдди не понравилось, что ему напомнили о втором месте, и он в ответ подписал фото: «Луи Армстронгу – черному Рознеру».

Тем же вечером биг-бэнд потряс горожан. В рассеивающемся свете огней рампы Гарлемский ноктюрн уносил в сказку. Сводил с ума «Луч тьмы» Кунсмана. Томно вздыхали трубы, хохотали, стонали, молились тенор-саксофоны. Рояль то звенел легким дождем, то отдавался в зале пьяным звучанием. Дончане, задышав свободой и праздником, пританцовывали. Еще еще, еще! Оркестр вспыхнул вулканом, подарил горячий мир интонаций, чувств, духовного наполнения.

Когда музыка смолкла, объявили Валерия Ободзинского. Михаил Сергеевич Дорн уже бывал на концертах Лундстрема и потому находился за кулисами. Отодвинув штору, он удовлетворенно поглядывал, как реагирует публика на виртуозную игру джазменов. Услышав фамилию Ободзинского, любопытство потянуло в зал. Днем Дорна позабавило бахвальство молодого человека. А теплое отношение дирижера подогрело интерес. Валерий выпорхнул на сцену. Возле микрофона, немного запутавшись ногами в проводах, улыбнулся:

– Добрый вечер, дорогие слушатели, слушательницы. Я очень рад видеть вас сегодня в этом зале. Очень рад быть в вашем городе. Я сам из Одессы, Украина моя родина. Потому начать хочу выступление с песенки без слов, которая так и называется «Я возвращаюсь домой».

Дорн нащупал ручку ближайшего к проходу кресла, разложил сиденье и уставился на Ободзинского. Желание позерствовать, рисоваться, шутить, что Дорн увидел в автобусе, исчезли. Сейчас Ободзинский был прост и искренен. Искусство перевоплощения? Или сейчас он настоящий?

Когда Валера запел «Анжелу», Михаил Сергеевич замер. Он верил, сопереживал! Нет, так играть невозможно. Это не артистизм, это что-то большее!

– С тобой я забываю все невзгоды. Уходят тучи прочь, стихает ветер. Над миром дни летят, а может, годы… – Валера пел трепетно, робко, будто в бессилии. То поднимал, то обреченно опускал руки. – Я знаю лишь, что ты живешь на свете…

«Анжелу» Валера обнаружил на той же катушке с Джанни Моранди. В мелодии – тихое счастье и грусть. Слова, созвучные музыке, лирично заменившие расхожее «я тебя люблю» и сделавшие любовь сокровенной, таинственной. Вдохновение, мгновенно пробуждающее желание петь, потому что песня предназначена для тебя, и только для тебя. Все это принудило заездить пленку до дыр и сделало песню любимой. После выступления Дорн взволнованно протянул листок с телефоном:

– Я много работаю с артистами. Но вы – ошеломительны! Если надумаете делать сольную карьеру, наберите меня.

Неожиданное предложение администратора в тот же миг разрушило непрочное душевное равновесие. Ведь все только успокоилось: Валера принял решение остаться, примирился с оркестром, узнал у Шабашова о квартире и прописке в Москве. И такой соблазн!.. Да и есть ли возможности у Дорна? Что может Михаил Сергеевич сделать для Валеры? Ну, по меньшей мере разбирается в артистах. Значит, видит в Ободзинском потенциал для самостоятельной карьеры. Только… не канет ли Валера в безвестность, уйдя из оркестра? Достаточно ли Дорн надежен? То ли это предложение, после которого следует уходить?

О том, хорошо ли он поступит по отношению к Лундстрему и оркестрантам, Валера больше не думал. Общение с донецким администратором подняло море вопросов, заставило всерьез оценивать перспективы, отдаляя Ободзинского от оркестра. А когда в начале мая лундстремовцы засобирались на джазовый фестиваль в Таллин, Валера и вовсе почувствовал себя отщепенцем. В перерывах между обсуждениями аварийного полета «Союза-1» и трагической гибелью космонавта Комарова, в оркестре говорили, дышали, думали только о поездке. Шанхайцы задерживались после репетиций, чтобы определиться с будущей программой. Молодежь к стратегическим вопросам не подпускали, но многие оставались просто послушать ветеранов, искрометно и заразительно споривших о подводных камнях джазовых импровизаций.

– Нельзя подходить к джазу, как к классике! Это совершеннейший ее антипод. Классика читается с листа, а джаз погружает душу в ощущение жизни, придумывая себя на ходу! – потряхивал собранными вместе пальцами, как заправский итальянец, Олег Осипов. – Он жив, только пока исполняется. Эстетика, рождающаяся в движении.

– Импровизация коллективного разума оркестра? – ухмыльнулся Гриша Осколков.

– Не совсем. Джаз способен выразить любую человеческую эмоцию. Только все эти звуки, тембры, текстуры должны воздействовать на аудиторию. Джаз невозможен без слушателя!

– Бетховен тоже не вещь в себе. Он вдохновенно эмоционален! – вступил в спор Алексей Котяков. – Заставляет людей и плакать, и смеяться.

– Вот именно! Заставляет! Классика навязывает эмоции композитора, а джаз сопереживает моим собственным! Музыка свободы!

– Музыка коммунизма. Всеобщее равенство эмоций! – улыбнулся Игорь Лундстрем. – Ведь если джаз импровизирует, основываясь на общем настроении слушателей, значит все обязаны чувствовать одно и то же.

Олег Леонидович встревоженно посмотрел на брата, приблизившегося напрямую к опасным темам:

– Игорь…

– Все свои, Олежка. – И, встав со стула, подмигнул брату. – I loathe such things as jazz!

Олег Осипов азартно подхватил:

– Точно! The white-hosed moron torturing a black. Bull, rayed with red; abstractist bric-a-brac…[7]

До того, как гитарист пересек черту, вплотную подойдя к критике Карла Маркса, Олег Леонидович махнул рукой в запрещающем жесте и кивнул головой в сторону молодежи. Игорь легкомысленно отмахнулся:

– Не повышай градус паранойи! Ты слишком высокого мнения об образованности народа. Вон Вознесенский прямым текстом написал: «Боги желают кесарева, кесарю нужно Богово. Бунтарь в министерском кресле, а папа зубрит Набокова». И чего? Кто-то что-то понял? Напротив! В «Смене» пропечатали!

Олег Леонидович погрозил пальцем, но тут же снисходительно улыбнулся и махнул рукой. Будто пожурил брата и согласился.

Братья рассуждали абстрактно, но Валера почему-то принял все на свой счет. Будто нарочно ткнули в слабое место: отсутствие образования. Быть может, они интеллектуалы. А ему неважно, что несет джаз. Валера никогда не вкладывал в музыку никакой политической подоплеки.

Почтительное восхищение, которое всегда испытывал к Лундстрему, в этот момент поколебалось. То чувство собственного достоинства, интеллигентной аристократичности, которому подражал в Олеге Леонидовиче, к которому тянулся, внезапно показалось бессмысленным заумством, барственной спесью, не имеющей отношения к чувствам.

А любит ли Валера вообще джаз? Всегда казалось, что любит. Ему импонировали дерзкость и изобретательность, созвучные его исполнительской манере. Однако временами джаз ощущался яркой оберткой, причем оберткой без начинки: пока играет – это энергичный хаос общения музыкантов и публики, а смолкнет магия импровизаций – наступит похмельное утро, в котором смутные воспоминания вчерашнего праздника отражаются в нотах так же плохо, как полузабытый сон в словах.

– Валерий?

Валера так задумался, что не заметил подошедшего дирижера.

– Да, Олег Леонидович?

– Что вы решили? Поедете в Таллин послушать нас?

Если бы Лундстрем спросил: «Поедете в Таллин?», услышал бы твердое «Да»! Однако задетое интеллектуальными высказываниями шанхайцев самолюбие Валеры услыхало лишь «послушать нас». Это «нас» сделало его чужим, отверженным изгоем, ничего не смыслящем ни в джазе, ни в музыке в целом, ни в американской поэзии и культуре.

– Обещал сводить Нелю в консерваторию. Она любит классику, – почему-то соврал Валера, будто мог отомстить этим враньем джазу.

– Тоже неплохо, – невозмутимо кивнул дирижер, – у вас четыре выходных дня.

Оркестранты репетировали день и ночь, не оставляя времени на сон. И Валера перестал ходить на репетиции, где ему не было места. А когда воодушевленные музыканты улетели в Таллин, он слонялся по улицам, чувствуя себя одиноким и ненужным. Проходя мимо Трехгорки, поглядел на окна. Темно. Никого. Оркестр прекрасно обошелся и без Валеры.

Ноги сами собой понесли на улицу Герцена. Возможно, не хотел быть пойманным на вранье, если вдруг спросят про поход в консерваторию. Так и не разобравшись в пестроте афиш, встал в очередь в холле большого концертного зала. У кассы улыбнулся ослепительно и открыто:

– Можно два билета на концерт? Что посоветуете?

Кассирша засмущалась и заложила локон за правое ухо. Ба! Совсем же молодая девчонка. Возможно, подрабатывающая студентка.

– В Большом зале будет Девятая симфония. Его последняя, – поспешно пояснила она. – Если послезавтра, то билеты только на утро остались.

– Утро – всегда прекрасно, – снова улыбнулся, окончательно смутив студентку.

Узнав о концерте, Неля удивленно покачала головой:

– Чего это ты?

– Должен же я сделать приятно своей жене, раз уж выдались выходные. Наденешь то платье, что в Риге купила?

– В котором я как Шахерезада? – стрельнула глазами молодая женщина. – А ты слышал о проклятии Девятой симфонии?

– В чем же проклятие? – обхватив ее за талию, Валера прижал Нелю к себе, целуя макушку.

– Его Девятая симфония – это вершина! Это «Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гете, «Мастер и Маргарита» Булгакова! Он ведь умер, написав ее. Оттого и пошло суеверие, что всякий, кто напишет девятую симфонию умирает.

– Девятая симфония как выход к потустороннему миру? Гениальное творение, после которого творец непременно должен умереть… – продолжал подтрунивать Валера.

После концерта Неля много и долго говорила, страстно жестикулируя:

– Кажется, такую музыку не может написать человек! Слишком цельная, мощная, будто продиктована свыше! Такая гармония… А ведь писал ее, когда уже лишился слуха. Представляешь, ему аплодировал зал, а он… ничего не слышал.

Валера молчал. Он с трудом понимал себя. Первая часть показалась предсказуемой до скучности. Сплошная лирика и умиротворение. Но потом что-то тревожное и волнующее захватило его. Казалось, еще миг – и он перестанет дышать. И тогда в тревожащую музыку вплелось светлое начало. Валера ощутил тоску, вспомнилось, как они с Нелей сидели на берегу Каспия и мечтали остаться там навсегда. Потом перед глазами пронеслись горы и дальнее море с Шипкинского перевала. Музыка нарастала, мрак и свет боролись друг с другом, а ему чудилось, что борьба идет где-то внутри. Как мог Бетховен, утратив слух… А что сделал бы Валера, потеряй он голос?

Страх о том, что может кануть в безвестность, если уйдет из оркестра, показался мелким. Обида ушла. Подумаешь, обошлись без него! Он не маленький мальчик, чтоб дуться в углу. Музыка захватила, и он будто приблизился к границам потустороннего мира, где скрипки, валторны и флейты боролись за его душу. Что перетянет? Жажда славы или что-то другое, чему не мог даже дать названия?

Неля вырвала из размышлений. Тормошила, требуя поделиться впечатлениями. И Валера опомнился. Быть может, дай она время, нашел бы в ликующей кантате «Ода к радости» ответы и о своей судьбе, но циничный настрой, ставший в последнее время привычным, перетянул:

– Я бы подсократил. Затянуто…

Музыканты вернулись из Таллина счастливые и переполненные впечатлениями: «А помнишь Ллойда? Помнишь Лукьянова, Пищикова? Откровение, прорыв. Тридцать джазовых групп и ансамблей в спорт-холле «Калев». Корреспондентов и фотографов так много… Да уж, на головах друг у друга!.. А что вы хотели? Три тыщи человек!»

Эта эйфория непрекращающегося джазового братания с хрустом раздавила в душе Бетховена. Валера сделал выбор.

На одном из сборных концертов нашел в гримерке Ларису Мондрус. Муж Ларисы – Эгил Шварц – помогал с аранжировкой «Анжелы».

– Сколько зим, Ларочка! Вот хочу спросить, есть ли жизнь на Марсе? – решил начать с шутки Валера. – Я никак не разберу, куда двигаться дальше? Вы ведь тоже начинали карьеру в оркестре, только у Адольфа Игнатьевича.

– У нас все вышло просто. Леонидов помог.

– Леонидов?

– Не знаешь? – изумился Эгил. – Советский Сол Юрок. Он всех вытащил: Кобзона, Магомаева… Единственный полноценный импресарио в СССР, можно сказать.

– Да давай их просто познакомим? – деловито подсказала Лариса.

Перешагивая провода, прошли за кулисы.

Леонидов разочаровал: лысоватый мужик, одетый безо всякого лоска, высматривал кого-то в зрительном зале. Куда ему до импозантности Сола! Валера испытывал особый пиетет к внешнему виду. Разве возможно удержать влияние без представительности? Или наоборот, Леонидов так крут, что нарочно подчеркивает: «Меня и так все знают»?

Шварцу пришлось окликнуть несколько раз:

– Павел? – немного робко позвал Эгил. – Здравствуйте. Мы отвлечем совсем ненадолго!

Леонидов без улыбки кивнул, и Шварц стушевался. Инициативу перехватила Лариса:

– Валерий Ободзинский. Солист из оркестра Лундстрема. Хочет выступать сольно.

Леонидов машинально пожал руку и хотел отвернуться. Валера вскинулся:

– Я выступаю сегодня. Буду рад, если послушаете.

– Понял. Послушаю, – скороговоркой ответил Павел и вновь стал искать кого-то в зале.

– Кажется, я ему не очень понравился, – поделился певец с Эгилом. Валера старался улыбаться, но охватили сомнения: останется Леонидов на его выступлении?

Выйдя на сцену, Ободзинский посматривал вправо-влево, в надежде увидеть администратора за кулисами. И не находил.

После выступления никто не подбежал, не догнал, как было в Донецке. Дорн сразу пришел. А Леонидов? Птица другого полета? Или дело в Валере? Не заинтересовал! Неужели Кобзон, Магомаев, Мондрус – лучше? Или администратор выбирает не по голосу, а по другим критериям? Так он готов! На все готов! Лишь бы взлететь.

Шли дни. Валера не мог смириться с неудачей. Кроме Леонидова должны быть и другие. Пусть не такие маститые, но и работать с ними попроще будет.

Оркестр готовился к четвертому джазовому фестивалю. Москвичи говорили о фестивале тихо, не афишируя. Молчало и радио. А Валера с Нелей мчали в Марьину рощу в ДК МИИТ. Через открытое окно черной «Волги» он подставил лицо теплому ветру. Ободзинский снова не у дел. Его не будет на этой сцене.

– Как нам с тобой повезло, что Олег Леонидович билеты достал, – радовалась Неля.

– Так им положено. Выступают. Олег Леонидович через своего знакомого билеты нам передаст. Через Шахнаровича, кажется.

Затем перевел взгляд на блеклое здание светло-бежевого цвета. У входа в ДК выстроилась очередь вплоть до трамвайных путей. Разглядывая окружающих, Валера стал пробираться ко входу, когда его окликнул незнакомый голос:

– Ободзинский!

– Добрый вечер. Вы от Олега Леонидовича?

– Пал Саныч, – представился мужчина средних лет, снимая шляпу, – концертный директор.

Они обменялись приветствиями и разговорились, места оказались рядом.

– Дорн? – жизнерадостно кивал Шахнарович. – Знаю, конечно. Администратор от Бога. В Москве администратором Моссовета работал. Смело можете звонить ему.

– Мне тут говорили, что он в Воркуте за «левые» концерты сидел. Опасно.

– Нелегальные концерты опасны? – рассмеялся Пал Саныч. – Жить вообще опасно. Можно умереть. А сидел он по обвинению в шпионаже. Концерты ни при чем.

Валера не нашелся, что ответить. Понятно, что именно такие концерты приносят деньги, но и страшно связываться. Или не страшно? Какой ты мужчина без денег? Кто не рискует…

Зал битком. Балконы переполнены. Духота. Пахнет пудрой, букетами и бархатными креслами. Шепот зала, шепот тяжелых портьер, где огромная эмблема «Москва. Джаз-67» предвещает: сейчас, сейчас начнется невообразимое!

Когда на сцену мимо черного рояля прошагал Уиллис Коновер, все замерли.

– Вот те нате! Голос Америки собственной персоной! – воскликнул Валера при виде радиоведущего в очках.

Шквал аплодисментов, свист и крики: на сцене показался биг-бэнд Эдди Рознера. Как давно Ободзинский ходил к нему на прослушивание… Едва застонали трубы, захрипели саксофоны, мысли рассеялись. Валера почувствовал невесомость. Сейчас начнется настоящая жизнь, настоящая свобода. Музыканты требовали от инструментов больше и больше, вызывая в зале то сочувствие, то восторг. Однако Бетховен что-то поломал в восприятии. Все, что Валера увидел, – публика, поглощенная музыкой с головой. И он, выпавший из нее, смотрящий со стороны.

Вспомнилось высказывание Игоря Лундстрема про всеобщее равенство эмоций. Чтобы влиться в толпу, нужно чувствовать то же самое. И ансамбли здесь даже не те, что творят магию, превращая зал в стадо, нет… они обязаны искать, угадывать, как Гамельнский крысолов правильную мелодию. Видят ли зрители в них людей? Артистов? Или просто бездумно расслабляются, потому что получили то, что хотели?

Нет уж. Это не для Валеры. Когда он будет петь, зрители должны видеть именно его. Кричать «Ободзинский!», а не «Джаз! Джаз! Джаз!» Пусть Бетховен «навязывает» эмоции. Он тоже будет навязывать. Только Бетховена любой может сыграть с листа. А Ободзинского заменить будет нельзя. Исполнение должно стать непревзойденным, особенным! К черту джаз!

Через два дня раздался звонок в дверь. Увидев, что перед ним Леонидов, Валера поспешно и неловко запахнул атласный халат, одетый поверх штанов.

– Проходите, пожалуйста.

Как назло, Нели не оказалось дома. Валера вывалил на стол все, что нашлось под рукой: печенье, пряники, зефир. Леонидов жестом показал, что чаю не надо. Он сел на стул и, глядя в упор, хлопнул по столу:

– Ободзинский, я послушал тебя. Через неделю на ростовском стадионе обкатаем. Споешь две-три песни на разогреве. Справишься – помогу.

– Стадионе? – Валера застыл с чашкой в руке. Почему-то именно в этот момент вспомнилась деликатная, уважительная манера общения Лундстрема. Вздохнул, понимая, что согласится на все. А стоит ли? Стоит ли успех этого?

– У меня есть время подумать?

Леонидов насмешливо прервал сомнения:

– Да не мандражируй ты! Падать, так с большого коня!

Неделя пролетела в сомнениях. С одной стороны, Валера радовался: чем больше людей его услышит, тем больше популярности. С другой – усиливалась тревога: если голос потеряет? Охрипнет? Или что-то пойдет не так?

Опасаясь опоздать, приехал чересчур рано. На стадион только начали стекаться рабочие сцены. Звукорежиссеры настраивали аппаратуру. Когда вышел на изумрудно-зеленое поле, потерялся в пространстве. До зрительских мест не дойти, трибуны уходят вдаль, даже необъятное небо, казалось, прижимает к траве. Зачем? Зачем согласился выступать?

Наконец началась репетиция. Валера спел несколько песен, успокоился. Вечером начали прибывать зрители. Без четверти семь. Шум не давал сосредоточиться. В горле пересохло и, несмотря на жару, пробирал озноб. Кто-то о чем-то спросил. Валера не услышал, скрылся в коридоре, где ходил взад-вперед, будто перед казнью. Нет, никто не увидит в Ободзинском страха! Собраться! Четко произносить слова! И никакой скованности.

Начало восьмого. Торжественное объявление конферансье. Валера должен выйти первым и разогреть публику. В груди онемело. Пора…

Двинувшись вперед, еле шевелил ногами. Выйдя на красный помост, не нашел ни единого лица. Свет прожекторов бил в глаза. Люди сидели далеко. Казалось, что остался совсем один.

«Представьте, что поете перед пустым залом», – пришли на помощь слова Лундстрема.

Тогда, на репетиции в оркестре, Олег Леонидович нарочно встал за спиной, принуждая петь в пустое пространство. Сейчас Валера вновь ощутил пустоту. Он не видел реакций, не чувствовал общения со зрителями. Хотелось спеть быстрее, оттарабанить песни и убежать. Певец робко поклонился и, взявшись холодными руками за микрофон, запел:

– Луна, луна. Над ласковым берегом светит…

А дальше-то что? Забыл… Слова забыл! Скандал! Да пустяки, ну что ты, Цуна? Не дрейфь!

– Добрый вечер, дорогие ростовчане, – вдруг заговорил посреди мелодии. Оркестр продолжал наигрывать мотив. Ему зааплодировали. Быть может, решили, что Валера нарочно остановился, ожидая аплодисментов? Певец улыбнулся.

– Я счастлив спеть для вас… Песню прекрасного болгарского композитора Бориса Карадимчева на стихи Онегина Гаджикасимова – и, обернувшись на музыкантов, кивнул: можно с начала?

– Над ласковым берегом светит. А море, а море… – уверенность возвращалась. Лица видеть неважно. Можно слышать, чувствовать, воображать. Вот радостный гул одобрения. Вот сочувственно-тоскующий вздох огромной толпы. Вот благожелательные выкрики, требующие петь еще.

– Спят реки и скалы. Спят крепко мосты, – свинговал барабанщик. Ему вторили трубы, а Валера весело заводил:

– Спит солнце устало, спят где-то киты!

Голос наконец выровнялся и, словно птица, полетел вдаль, магическими волнами поглощая ряды, партеры, сектора. И стадион вдруг показался маленьким, легкообъемлемым.

– Только сердцу нет и ночью покоя. Смешному сердцу, что тобою полно, полно, полно, Лишь тобою одно-ой! – хотелось кричать, чтоб услышали на самом последнем ряду.

Стадион гремел от аплодисментов. Ободзинский полностью принадлежал зрителю, но энергия возвращалась десятикратно. Драйв сводил с ума. Вот это сон, самый фантастический сон! Выплескивающийся наружу адреналин дарил ощущение, будто Ободзинский вознесен над миром и повелевает сердцами, что еще совсем немного, и, безропотно повинуясь, как богу, люди пойдут за ним на край света. Еще, еще. Еще!.. И все?

Спускаясь со сцены, до неприличия потряхивало, но уже не от страха. Хотелось продолжения. Чувства вышли из берегов, и Валера не знал, как унять бушевавшее сердце. Он шел, словно пьяный сквозь туман, на ватных ногах. И не мог говорить ни о чем на свете, кроме сцены, и того, что творилось только что на стадионе.

– Валера! – вырвал Леонидов из небытия. – Ты еще дашь фору всей советской эстраде!

– Павел, – певец перебил его, вытирая мокрые ладони о складки пиджака, – а у вас покурить не найдется?

Оба пошли на улицу. Валера сжал ладони в кулаки: нужно прийти в себя. Надо сразу себя поставить! Иначе останется попрошайкой при благодетеле. Эйфория спала, в голове прояснилось.

Леонидов смотрел уважительно на собранного Ободзинского:

– Уверен, совсем скоро ты оставишь признанных звезд далеко позади. На такое у меня нюх!

– Спасибо, – невозмутимо кивнул Валера. Однако спокойствие было внешним, внутри все клокотало от радости. Есть!

– Сейчас сделаем тебе базу в какой-нибудь филармонии, и будешь разъезжать с гастролями по Союзу.

– Я могу предложить знакомого?

Импресарио посмотрел с любопытством:

– Даже так?

– Михаил Сергеевич Дорн.

– Донецк? – оживился Леонидов. – У тебя хорошие связи, Ободзинский. Дорн – администратор каких мало.

– Я тоже так думаю.

После выступления, усевшись с Нелей во дворе, неподалеку от гостиницы «Ростов», Валера говорил и говорил, не переставая:

– Я почувствовал невероятную свободу, даже силу. Я объединил всех. Всех, кто был там. А когда слова забыл? Они даже не поняли! Мне теперь ничего не страшно…

В Москву возвратились днем. Пришло время решать насущные вопросы: как теперь говорить с Олегом Леонидовичем? Дирижер знал, что Ободзинский выступает на стадионе. Даже нескольких музыкантов из оркестра отпустил с ним. Но тогда Валера и не думал об увольнении…

Стоял дождливый, туманный вечер. И несмотря на то, что времени еще было не много, на улице быстро стемнело. Аккуратно переступая лужи, Валера шагал по Краснопресненской набережной к мануфактуре. Вспоминались выступления, увлекательная работа в оркестре, их репетиции. А с каким волнением впервые явился на прослушивание? Подойдя к зданию, остановился. Все три окна светились, бросая неровные, длинные тени на тротуар. Успел, значит. Лундстрем, скорее всего, на месте.

В зале горели люстры, Олег Леонидович стоял в костюме возле рояля и о чем-то беседовал с братом. Валера деликатно кивнул им и остановился возле подоконника в стороне, чтобы не мешать.

– Валерий, вы что-то хотели? – откликнулся дирижер, спускаясь со сцены.

– Мне нужно поговорить с вами. – Ободзинский глянул на Игоря. Лундстрем младший понятливо кивнул, подхватил пальто с первого ряда и, пожав руку обоим, скрылся за дверью. Дождь тоскливо постукивал по стеклам.

– Я вас слушаю.

– Олег Леонидович… Мне нужно уйти из оркестра, – выпалил Валера. – Павел Леонидов предложил мне работу солистом. Простите меня.

Лундстрем молчал.

– Я всегда хотел большего, – продолжал Валера и, словно устыдившись собственных побуждений, торопливо заговорил: – Я же не джазмен! Вы без меня прекрасно справляетесь. Да и не люблю я, оказывается, джаз. То есть люблю, конечно, но совсем не так, как вы. Для меня джаз символ: пацанская смелость, первые джинсы, свобода. А в душе я лирик! Парень со своей жизнью, своими мечтами, надеждами. Не коллективными, понимаете? Не героическими, а обыкновенными…

– А вы уверены, что готовы? Не слишком ли резкий старт? – без тени недовольства спросил дирижер.

– Кто не рискует, тот вечность жалеет об утраченных возможностях. Падать – так с большого коня, – пришли на ум слова импресарио.

– С большого коня и падать больнее. Не знаю, поймете ли… – Олег Леонидович помрачнел, будто засомневался, стоит ли продолжать. – Вы амбициозны, молоды, полны надежд. Безусловно талантливы. Однако быстрый успех может сломать. Сломать и вас, и ваше будущее. Любая слава – это зависть, интриги, травля. А внезапная слава – все то же самое, но втрое сильнее. Тише едешь… Однако амбиций в молодости у меня было не меньше вашего. Возможно, оттого и провел столько лет в Казани.

– Сейчас времена не те…

– Думаете? – Вдохнул дирижер. – Оттепель кончается. К тому же Леонид Ильич уже не первый секретарь.

Валера вспомнил кухонные пересуды: Хрущева отстранили вовсе не по состоянию здоровья, а за волюнтаризм. Однако не задумывался, что лозунги о возвращении к «ленинским принципам коллективного руководства» относятся к нему лично. Напротив, радовался, что скоро в каждой советской семье будут холодильник, телевизор, стиральная машина и радиоприемник, как и обещала реформа Косыгина.

Валера перевел взгляд в окно. С улицы дохнула темнота, и Ободзинский не увидел ничего, кроме собственного отражения.

– Разве у меня есть выбор? – усмехнувшись, певец развел руками. – Я просто не могу отказаться от такого шанса!

– Не отказывайтесь, – положил руку на плечо дирижер и, чуть наклонившись к Валере, доверительно понизил голос, – просто оставьте себе запасной аэродром.

– Что вы имеете в виду?

– Ведь это Леонидов просил вас уволиться из оркестра? Как руководитель, я его понимаю. Легче работать с артистом, зависящим только от тебя. Лояльность, четкий график, никаких капризов, – он улыбнулся. – А вот для вас выгоднее остаться в оркестре. Лишний заработок, связи, возможности.

– Думаете, у меня там не сложится?

– Напротив, очень желаю, чтобы сложилось! Просто… дружные вороны гуся съедают. Никогда не рвите старые отношения. Не все и не всех можно вернуть.

После разговора Валера летел домой на подъеме. Летний дождь оживлял приглаженную от зноя траву и прибивал к земле надоедливый тополиный пух. Празднично блестели редкие фонари.

– Нелюша, с Лундстремом договорился. Так что теперь – Донецк!

– И что Олег Леонидович?

– Он предложил работать по договору! – резво отозвался Валера.

Неля восхищенно покачала головой:

– Удивительный человек. Пошел тебе навстречу.

– Мне сама жизнь сейчас движется навстречу! Дорн пригласил в филармонию, Леонидов ко мне домой пришел. Лундстрем уговаривал остаться.

Неля странно посмотрела, будто хотела что-то сказать, но раздался звонок:

– Ободзинский, ну что там с оркестром? Развязался с ними? – услышал Валера в трубке командный голос Леонидова.

– Только что оттуда. Мы остаемся на договорной основе.

– Пф! Это еще зачем? – с нарочитым пренебрежением надавил Павел. – Когда пойдут концерты, договора боком выйдут.

– Когда пойдут, тогда и посмотрим. Пока не мешает, – твердо сказал Валера. – Я справлюсь.

– Ладно, проехали. Завтра у тебя съемки на Девичьем поле!

Московское телевидение? Вот это победа! Его съемки в фильме-концерте Экспромт-ревю с вокализом Островского. Положив трубку, Валера триумфально глянул на Нелю:

– Поедешь?

– А можно? – воскликнула она с надеждой.

– Ну это же не студия, где все по пропускам. Возьму тебя. Познакомишься со звездами!

Натурные съемки на Девичьем поле проходили с размахом. Светлана Чуйко – солистка оперы Большого театра – в амазонке и цилиндре с вуалью скакала на лошади, репетируя «Весенние голоса» Штрауса. Валера слушал восторженные возгласы любимой и наслаждался солнечным днем.

– Валер, смотри! А это кто?

Из-под арки Преображенской надвратной церкви с большим трудом из-за того, что та была переполнена одетыми в русские народные костюмы людьми, выехала телега. Кто-то пояснил:

– Ансамбль Сурена Баблоева.

Раздался выкрик: «Стоп!» Артисты дружно спрыгнули и разбежались по местам. Снова крик: «Внимание! Приготовились! Мотор!»

– Нет, ну как же здорово, когда армия поет и танцует, – пошутил кто-то.

Сквозь смех раздались одобрительные возгласы:

– Да уж! А какая дисциплина!

Валера, завороженный сложным хореографическим полотном танца, перестал волноваться. Темпераментная, жизнерадостная плясовая внушила уверенность, что и он справится не хуже.

– Да у вас тут гулянья настоящие!

Почему-то от этого добродушного возгласа наступила тишина. Валера оглянулся. Бородатый поп в белом клобуке с крестом, широко улыбаясь, смотрел на съемки. Странно, но поп казался знакомым!

– По какому праву прерываете? – недружелюбно отозвался помощник режиссера. – И вообще, что тут делаете?!

– Да как сказать… Посмотреть вышел, – не смущаясь и продолжая улыбаться, ответил поп. – Живу тут. Во-он! В Лопухинских палатах.

– Живете? – ошарашенно переспросил помреж и вспомнил легендарное обещание Хрущева. – А как же «показать последнего попа по телевизору?..»

Священнослужитель иронично наклонил голову:

– То самохоть человеческая. Ежели воля Божья, иначе будет.

Усмехнулся удивлению группы, заложил руки за спину и пошел прочь.

Тут Валеру осенило: Одесса! Вот где видел попа! Бабушка Маня трижды таскала с собой в Патриарший монастырь в Маячном переулке.

– Ободзинский! Ваша очередь!

Для него сколотили специальный помост. Рядом сделали рельсы для камеры. Второй оператор – Ирочка Колганова – пояснила:

– Снимать будем снизу на фоне башен. По каждому знаку – меняйте позу. Сперва держите руки в карманах, взгляд в небо, и плавно поворачивайте голову. Снимаем крупным планом, старайтесь не моргать, глаза не бегают. Третий ракурс статичный, но в полный рост.

Ассистентка поправила пиджак и велела не морщить лоб. Съемка началась.

Сниматься оказалось утомительно. Душно, в спину жарит солнце, в лицо бьет свет рефлектора, глаза слезятся. Первый дубль, второй, третий… Валера беспрекословно выполнял указания и страшно переживал, что портит дубли. Однако по окончании съемок Ирина похвалила:

– Часто первые дубли сплошные оплошности, третий и четвертый – самые удачные, а дальше артисты устают, и пропадает энтузиазм. Отдача в сцене падает. Тогда снимаем страховочные, – оператор улыбнулась Валере. – Держались отлично! И первый и последний дубль на высоте. Обычно делаем перерывы, – тут Ира кокетливо опустила глаза. – С вами не понадобилось.

Валера поспешил к Неле поделиться успехом и задохнулся от ревности. Пятеро знойных грузин, одетых, как британские стиляги, в новомодные однобортные блейзеры, окружили его женщину! А она задорно смеялась, что-то спрашивала и восторженно охала.

Он резко шагнул вперед, но заметил беседующих неподалеку Леонидова и Ларису Мондрус. Нет! Сцены ревности закатывать нельзя. Нельзя!

Сделав вид, что все в порядке, Валера подошел чуть ближе и прислушался.

– Вот так Вахтанг и стал третьим барабанщиком мира!

– Невероятно! – качала головой Неля.

– Советский павильон в Монреале пользовался бешеной популярностью. И экспозиция про космос, и электроника, и социалистический реализм, и выставка православных икон!

Валера вдруг понял, о чем они говорят: заставку с видом «ЭКСПО-67» показывали перед каждым выпуском программы «Время». Неужели эти ребята побывали в Канаде? Тогда энтузиазм Нели вполне простителен. Он подошел к ней и приобнял за плечи, показывая всем – моя!

– Валер, это ансамбль «Орэра», представляешь?

Мужчины по-очереди представились:

– Вахтанг Кикабидзе.

– Роберт Бардзимашвили.

– Теймураз Давитайя.

– Зураб Яшвили.

– Гено Надирашвили.

– Валерий Ободзинский, – приветливо пожал он руку каждому.

По-восточному яркая красота Нели: четкие брови, пронзительный взгляд и нежная беззащитность заставляли именитых музыкантов отвечать на каждый восторженно заданный вопрос:

– А как они относятся к СССР?

– Задают дикие вопросы. Есть ли у нас водопровод и электричество, общественный транспорт, телевидение. Щупают наши костюмы, а потом удивляются, неужели в СССР так одеваются.

– Думают, мы в валенках и ушанках ходим?

– Именно, – смеялись музыканты.

Подъехало пять новехоньких «Запорожцев», и ансамбль рассадили в них. Операторы объясняли сцены.

Валера с любопытством наблюдал за съемками. Выходило на редкость представительно. Под стать грузинской импозантности. Неля же задумчиво слушала проникновенную «Тбилисскую серенаду».

– Этой ночью теплый ветер над Курой, этой ночью, синей ночью будь со мной…

Валера прислушался: старинное грузинское многоголосие в сочетании с эстрадной музыкой завораживали. В глубине души шевельнулись и укусили зависть и ревность.

– Это же грузины! Зачем запорожцы? – попытался шуткой отвлечь ее Валера. – Не могли «Волги» подогнать или на худой конец «Москвичи»?

– А так и задумано, – подошла сзади Лариса Мондрус с Леонидовым. – Уважайте украинский автопром! Если «Орэре» не зазорно, то и нечего носом крутить!

Лариса выглядела эффектно. Валера залюбовался: платье с тонкими бретелями, лодочки на высокой шпильке, элегантно уложенные волосы. Пора и Нелю наряжать, как обещал.

– А я наконец получила прописку! Так что из дома артистов… переезжаю! – хвасталась Мондрус.

– Ободзинский, – внезапно и громко прервал ее Леонидов. – Так давайте переселяйтесь к Ларисе на Каретную. Там у нее хорошая двушка. Чего в коммуналке сидишь? С интересными людьми жить будете. Знакомства, связи. По соседству будем, опять же. – Валера невольно оглянулся на окружающих, вновь почувствовав себя отстающим. Ничего! Скоро и у него все будет: и прописка, и квартира, и брюлики для Нели.

На следующий же день, едва позавтракав, набрал Алову:

– Привет, Борис. Есть знакомые фарцовщики? Только не из подворотни. На квартире надо, с примеркой.

Конферансье, начавший тревожиться, что Валера пошел в гору, а про него и думать забыл, расцвел:

– Обижаешь! Если капуста есть, все можно. Есть фарца и от югов, и от дедеронов, и даже от штатников. Ты ж для себя?

– Нелю одеваю, – с нарочитой небрежностью уронил Валера.

Вечером Алов устроил встречу в двушке на Каляевской.

– Юги или бундесы? – деловито поинтересовался нечесаный парень в нейлоновой рубашке с длинным воротником и немыслимо-ярким рисунком.

– Юги? – растерянно переспросила Неля.

– Откуда вещи: Югославия или Германия, – пояснил Валера.

– Да не… Вещи-то у меня отовсюду, – спекулянт говорил бесхитростно, совсем не так цветисто и зазывно, как принято в Одессе. – Это я, чтоб с прайсом определились. Чего вам: дорого и мило или дешево и гнило.

Валера намеренно вопрос цены обошел. И Нелю хотелось одеть, и из коммуналки съехать в освобождающуюся Ларисой Мондрус квартиру.

– Нет. И это нет. И это… – отвергал Валера одно платье за другим.

– Это ж модно! Даже королева Елизавета укоротила свои наряды, – вступился за дерзкое мини фарцовщик.

– До трусов? – едко спросил Валера.

– До колена.

– Нам не надо ни открытых плечей, ни глубоких вырезов, ни мини. И пошлятину эту яркую тоже, – брезгливо поморщился он на полупрозрачное платье в разводах.

Неля не знала, обижаться или умиляться этой ревности. Однако когда Валера опытным взглядом бывшего фарцовщика выхватил из кучи вещей приталенное платье в тонкую полоску, укороченный жакет и странную широкополую шляпу, решила промолчать. Примерив, восхищенно ахнула. Спекулянт тоже цокнул языком:

– Да уж! По-королевски!

Неля выглядела аристократично и утонченно. Больше не спорила, послушно мерила все, что предлагал: широкую кружевную блузку и узкую атласную юбку, солнечные очки, изящную сумочку, жаккардовое пальто в мелкий рубчик и белые перчатки.

– Подожди снаружи, – велел Неле. Не хотелось торговаться при ней. Лишний раз только поругаются из-за денег. Она спорить не стала, но, когда вышел после получасового жесткого торга, сразу спросила:

– И сколько?

– Нелюш! Пойдем лучше прогуляемся.

Она доверчиво прижалась к нему и замолчала. С Каляевской свернули на Садовое, прошли квартал, и Валера показал длинное здание через дорогу.

– Видишь? – дождался кивка. – Это дом артистов Большого. Хватит нам по коммуналкам мыкаться.

– Валер, мы же все равно в Донецк уезжаем. Да и откуда деньги?

– Будут деньги, котик. Будут! Сейчас такой чес пойдет.

– Чес?

– Это когда много, очень много концертов.

Неля будто почувствовала, что возражать нельзя. И Валера был благодарен. Сомнения в будущем подорвали бы уверенность. С одной стороны, разве не заслужил он красивую жизнь? Работа есть, деньги будут. С другой – ни одного концерта все еще не дал. Не ослепляют ли перспективы? Вдруг Лундстрем прав, и все рассыпется под первым порывом ветра?

Елизавета – квартирная хозяйка, у которой Ободзинские снимали комнату, отнеслась к желанию молодой пары переехать в двухкомнатную квартиру в Каретном Ряду с пониманием.

– Молодые – бойкие! Не женаты?

– Пока нет, – удивился вопросу Валера.

– О прописке хлопочете?.. Может, помощь нужна? – вкрадчиво спросила хозяйка, усмотрев корыстный интерес. – У меня есть знакомые.

Теперь понятно, почему не ворчит за то, что неожиданно съезжают. Что же… Удача сама идет в руки! Все одно к одному. Сольные концерты, слава, переезд. Вот и давно откладываемый фиктивный брак сам настиг его.

Валера оставил квартирной хозяйке телефон для связи и денег на межгород. Та обещала позвонить, как договорится. Валера с Нелей перевезли вещи, которые решили оставить в Москве, в бывшую квартиру Ларисы и тем же вечером сели на поезд.

В Донецке Михаил Дорн препроводил в двухместный люкс. Валера вопросительно покосился на администратора: в большой меблированной комнате стояло пианино, у стен располагались деревянные витражи, большой овальный стол, кухня и антикварный гардероб с резными вставками по бокам. Заметив Валерино изумление, Михаил Сергеевич пояснил:

– На будущее: с директорами забудь обо всякой интеллигентности. Требуй лучших условий.

– Ну я же артист. Мое дело петь, – скромничал Валера.

– Артист должен знать себе цену. Ведь ты и работать будешь. Два концерта в день – считай, выходной.

Оставшись с Нелей наедине, Валера прошелся по хоромам. Он словно примерялся, желая прочувствовать на вкус новую жизнь.

– Как страшно, как убого я жил! – вспомнилась комнатенка в Одессе, где ютился с родителями. – А ты говоришь, Лундстрем. Ты хоть поняла, почему он предложил работать по договору?

– Конечно. Потому что подстраховать тебя хочет.

– Меня подстраховать? – Валера ухмыльнулся. – Когда я иду в гору? Меня приглашают на стадионы! Телевидение! Режиссируют мою программу! Знаешь, я совсем не собираюсь падать с коня. Не знаю, за кого опасается Лундстрем. За меня или за себя?

Валера скинул ботинки, снял пиджак, бросив его на стул, затем достал чашку и налил из графина воды.

– А ты раньше об Олеге Леонидовиче не так говорил…

На мгновение Ободзинский остановился, пытаясь понять, о чем она. Затем плюхнулся в мягкий диван и задумался. Зависеть от Леонидова не хотелось даже в выборе музыкантов. Валера загорелся идеей собрать собственный коллектив. Тех, кто пойдет за ним в огонь и в воду, достаточно.

Первым набрал Симу Кандыбу:

– Здравствуй, Сима! – откуда-то изнутри вырвалось пафосное приветствие. – Это Валерий. Как жизнь?

– Привет, Валер. Давно ты не давал о себе знать. В Одессе хоть бываешь? – не то интересовался, не то журил Кандыба. – У нас все потихоньку… о твоих успехах наслышаны.

– Да. Я сейчас в таком шикарном люксе лежу. Ты даже в лучших снах не видывал. Разве что золотых канделябров не хватает. Короче. Сима, срочно собирайся и выезжай. Я от Донецкой филармонии работаю. Концертов обещают море. И не номером, как раньше. Целое отделение, понимаешь?

– Попридержи коней, – хохотнул Сима. – Я правда рад за тебя. Но я не хочу ничего менять. Моя жизнь, может, и будничная, не такая кучерявая, как твоя, но… меня устраивает.

– Сима! Это же слава, успех, деньги! – недоумевал Валера. – Что может быть важнее?

– Странный вопрос. Да все важнее: мир в душе, семья, друзья. Или для тебя счастье – пролезть в телевизор?

Упрек оказался болезненным, и разговор продолжать не стал:

– Поня-а-атно. Ну… хозяин-барин.

В мечтах он уже сколотил группу, а каждый звонок развеивал ожидания. Ребята должны были реагировать иначе! Ведь когда-то, перебирая пластинки, они вместе мечтали о славе. Разве нет?

– Тоже мне… друзья. Музыкантами себя считают!

Он со злостью саданул трубкой о телефонный аппарат. Слова Лундстрема о том, что не все и не всех можно вернуть, оказались пророческими. Гольдбергу звонил последнему. Набирал с опаской, чувствуя какое-то немыслимое вселенское одиночество. Если и он… дальше думать не хотелось. Однако не пришлось ничего обещать, сочинять, приукрашивать. Тот понял с полуслова:

– Цуна, я тебе нужен?

– Нужен! Очень нужен, – искренне отозвался Валера.

– Тогда я сразу к тебе.

Михаил Сергеевич Дорн навестил Валеру тем же вечером:

– Нелю оформим ведущей, музыкантов посмотришь завтра.

Дорн помог решить вопрос с коллективом.

Утром приехал Гольдберг, да не один, а с работником сцены Левой Бельфором. Что ж! Уже двое! Валерин люкс тезке понравился:

– Ну ты и раскрутился! – присвистнул тот.

– То ли еще будет! – радовался Валера, вышагивая по комнатам в бордовом халате, как Юлий Цезарь перед своим войском. – В августе едем в турне с Магомаевым. Правда, там пока с номером. Зато с осени самостоятельно. Турне по Сибири, потом Дальний Восток.

После обеда познакомились с донецкими музыкантами. Вова Чалый отлично бацал на рояле. Миклухо-Маклай показался странноватым, особенно когда, как он выражался, его «шиза давила». Депрессивный немного, зато философ. Жизнь налаживалась!

Как и обещал Дорн, работы прибавилось в разы. Даже во сне Валера концертировал. На личную жизнь времени не осталось. С одной площадки ехал на другую. Поезд за поездом, концерт за концертом. Иногда в график вклинивались выступления с Лундстремом. Невесть откуда открывалось второе дыхание. И третье. По возвращении к себе падал без сил, не видя ни кроватей, ни ковров, ни расписных потолков. Однако пребывал в эйфории. Все, чего он желал – само шло в руки. Деньги, слава, успех. Да что там Кандыба понимает в счастье! Настроение портили только капризы Нели. Сперва просто просила:

– Валер, может, погуляем? В кино сходим?

Никак не желала понять, что жизнь изменилась, что железо нужно ковать, ковать, ковать! Тратить драгоценное время на глупости нельзя!

С каждым днем становилось хуже. Неля отыгрывала идеальную хозяйку и примерную, понимающую жену, но выдавали тоскливые глаза. Врет же! Притворяется, что все хорошо и ждет. Ждет, что он поймет, исправится!

Предложение сняться в «Голубом огоньке», посвященном Дню милиции, возвратило в Москву. Валере хотелось отдохнуть и подумать. Скоро встанет ребром вопрос о фиктивном браке. Как в таком раздрае объяснить Неле, что так надо? Ради прописки надо… разве поймет?

Поход в «Будапешт» на Петровских линиях, куда позвал «своих» артистов Леонидов, немного отвлек. Валера удивился, почему сюда, ведь импресарио был вхож в любые рестораны всяких творческих союзов, где кормили вкусно, интересно и строго по блату: домжур, ВТО, ЦДЛ, Дом кино. Ободзинский с удовольствием познакомился бы с именитой публикой. Однако Леонидов легко объяснил, чем привлекает пафосный ресторан:

– Только здесь до сих пор умеют курбатовские пирожочки делать! Да и официанты с большим понятием, исчезающая каста!

Валера огляделся. И правда! Официанты все в возрасте. Ближайший уловил внимательный взгляд Валеры и мгновенно подошел к столу. Павел посоветовал:

– Попробуй мясо по-сегедски! Три сорта: свинина в жгучем перце, нежнейшая телятинка и баранина с дымком. А потом выпьем фурминта на десерт! – Он чуть наклонился и доверительно шепнул: – Сюда возят из Сомло, а не Токая. Редкость! Такой привкус орехов и абрикосов!.. Ммм…

– Не пью, – буркнул Валера. Словно Леонидов нарочно дразнил. Захотелось выпить. И чтобы попробовать хваленый фурминт, и чтобы забыть о недопониманиях с Нелей.

К столику подошли Лариса с Эгилом. Поздоровались. Сделали заказ. Спросили, как Ободзинским живется в их бывшей квартире на Каретном, 5/10.

– Представьте, так и не живем. Все гастролируем с утра до вечера.

– Неужели? – удивился Эгил Шварц. – Дороговато, чтоб хата простаивала. Может, сдадите кому?

– Да проблем с деньгами пока нет, – приврал Валера. – Расскажите лучше про «Голубой огонек». Меня впервые пригласили выступить.

Лариса неожиданно помрачнела. Видно стало, что говорить не хочется, но пересиливает себя:

– Теперь я отказница. Вычеркнули даже из новогоднего.

Для Валеры подобное стало совершенной неожиданностью. Отказали Мондрус? Она же пела в лучших выпусках! Ни одного новогоднего не было без нее: «Да и нет» в шестьдесят четвертом, «Песня птиц» вместе с Магомаевым в шестьдесят пятом, «Для тех, кто ждет» в шестьдесят шестом, а уж космический спецвыпуск «Звезды ждут», где ее снимал на камеру сам Гагарин?..

– Ты же на тот Новый год пела «Формулу вечности»… – удивился он. – Твой танец произвел фурор!

– Кажется, из-за танца так и вышло, – мрачно качнула головой Лариса. – Меня сперва вызвали и отчитали, что танцевать в эфире недопустимо. Так и сказали: «Пошлые пляски»! Я пыталась, конечно, спорить.

Лариса сверкнула глазами и сердито прихлопнула по столу:

– Согласитесь! Когда Дин Рид танцевал, шутил и ходил по залу, никто не возражал! Или если борец за мир и американец, то можно? А советской певице, значит, такое непозволительно?!

– Всем же понравилось! – возмутился несправедливости Валера. – С тебя пример стали брать!

– Вот потому и отстранили, – вздохнула Лариса. – Так что будь осторожен, не выходи за рамки.

Павел нехотя сделал замечание:

– Ларочка, танцы твои, конечно, всех задели. Только проблема не в них, а в репертуаре. Министерство культуры просило спеть что-то гражданской тематики?

– Пою, что хочу.

– А они запрещают, кого хотят, – методично накалывал на вилку ассорти из салями Леонидов. – Ничего. Надо тебе устроить несколько правильных песен, и все наладится.

– Не буду я их петь! – вспылила Лариса. – Хоть убейте, не буду!

– А незаменимых нет, – жестко припечатал импресарио. – Сама решай. Стоит ли твое будущее того, чтобы вставать в позу?..

И неожиданно сменил тему:

– А знаете, что здесь есть варьете? Не хотите посетить?

Съемки огонька начались воодушевляюще. Валера познакомился с Эдуардом Хилем, Ольгой Воронец, Леонидом Харитоновым. Затем Вячеслав Невинный объявил его:

– Валерий Ободзинский! Пойте! Я вас очень прошу…

По сценарию Валера, сидящий за столиком, должен был растеряно встать, словно не ожидал подобной просьбы, отставить в сторону чашку с чаем, подойти к месту, где сидела Ольга Воронец, и опереться на спинку ее стула.

Однако когда Валера сделал это, оператор вдруг начал махать руками и делать «страшное лицо». Валера чуть отошел назад. Камера металась между ним и Ольгой, а он волновался все больше, не понимая, что делать и где стоять. Сделал шаг вперед, как привык на сцене, и снова недовольство снимавших.

От волнения на мгновение забыл текст, который должен был сказать после песни. Выручили аплодисменты, раздавшиеся из зала. Он улыбнулся, поклонился и продолжил:

– Мне очень приятно, что наша милиция любит эстрадную песню. С большим удовольствием уступаю свое место эстрадному оркестру милиции под управлением Вячеслава Полякова.

После на него кричали, что портил кадры. Он оправдывался:

– Я делал по сценарию!

– Сценарий во время съемок может и измениться! Нам велели отснять не только подполковника Кречета, вас и Ольгу Воронец, а весь стол! – Оператор злился, словно сценарий изменил сам Ободзинский. – Там герои: милиционер-мотоциклист Мазуров и гражданин Бутнев, вынесшие из огня женщину и ребенка! Вот сидят они с обгоревшими руками, а вы красуетесь?!

– Я не красовался! Откуда мне знать, что сценарий изменили?

– Не надо знать! Надо реагировать на команды! Из-за вас Бутнев не влез в кадр!

Вступился ведущий Алексей Грибов:

– И куда ему встать надо было по-вашему? За колонну спрятаться? Чтоб весь столик влез?

Операторы замолчали и оглянулись:

– Действительно, колонна…

В Красноярск ехал в подавленных чувствах. После рассказа Мондрус и случившегося на «Огоньке» телевидение предстало в ином свете.

– Может, передышку устроим, Валерик? Я хоть до книжного добегу, – шутливо предложил Гольдберг под перестук колес поезда.

– Пока молодые – работать надо. Читать в старости будем, – сухо отозвался Валера, и облокотившись на столик, уставился в окно. Снег кружился, мягко оседая на верхушки уродливых голых деревьев. Даже не заметил, как наступила зима.

– Валер, и правда… Возьми хоть один день? Зачем все это? – поддержала Неля, как только Гольдберг вышел за чаем.

– Затем, что не принадлежу себе. Мое предназначение как артиста дарить людям радость, веру в жизнь.

– Еще скажи, что они должны верить в тебя, – перебила Неля.

– Может, и в меня, – отмахнулся в ответ. Ее ирония задела, и уже нарочно хотелось выставить себя в неприглядном свете. – В кого еще верить в безбожной стране?

– А твои близкие, которые тебя не видят – не люди? А музыканты, которые валятся с ног? Ты же не видишь ничего, кроме этого чеса. Даже не обрадовался съемкам в «Голубом огоньке». А так мечтал об этом.

Валера смолчал. Напоминание о случившемся отозвалось уколом в груди. Он не рассказывал ей о съемках. Надо запоминать свои победы, а неудачи давить пяткой, проходя мимо. Но как ни давил, осадок оставался.

– Может, все-таки…

– Я все сказал, Неля! – уже с напором отрезал Валера. – Мне не до гулянок. Я работаю. Занимаюсь делом. Чтоб ты в порядке была. Ела красную икру, шубы носила. А ты только ногой топаешь.

– Для кого я их должна носить по-твоему, – усмехнулась она сквозь слезы. – Лучше бы мы у Елизаветы жили, а ты работал в оркестре.

– Закрыли тему. Займись делом!

Неля отвернулась. Почувствовав пренебрежение, слезы закапали непроизвольно. Чтоб Валера не заметил, она поднялась с нижней полки и принялась возиться в сумочке, иногда мельком утирая глаза платком. Сходив умыться, вернулась и села у окна как ни в чем не бывало. Валера обрадовался. Вот верно батя говорил, с женщиной надо быть непредсказуемым. Только отец не учел, что с женщиной надо быть иногда и жестким. Жена должна слушаться, а не вставать в позу. Валера подмигнул Неле, чтоб разрядить обстановку. В ее глазах посверкивала решимость.

Когда приехали в город, Неля не просила ни об ужинах, ни о театрах. Зато каждый день гуляла по городу, то с Шахнаровичем, который поехал администратором, то с Бельфором, а то и вовсе уходила одна, ничего не сказав. Валера сперва притворялся, что ему все равно. Но в этих играх в молчанку неизменно побеждала Неля. Он не мог долго играть в безразличие. Обида и злость, что его хотят проучить, подтачивали изнутри. Чем больше он пытался казаться равнодушным, тем сильнее росло негодование.

В один из вечеров решил дожидаться до последнего, чтоб прекратить гадкую игру.

– Где была? – бросил, как только отворилась дверь. – У нас концерт скоро, а я сижу и жду тебя, как дурак!

Неля отстраненно посмотрела, снимая шубу:

– Зачем ждал? Не пойду никуда. Позанимаюсь лучше.

– Ты меня ставишь в идиотское положение. Тебе концерт вести!

– Правда? – Она наигранно усмехнулась и, открыв учебник, принялась что-то записывать в тетрадь.

– Я с тобой говорю.

– Валер, у меня диплом. Некогда разговаривать.

– Мстишь? Радоваться должна, что живешь с таким, как я. Другие мечтать не могут.

– Я радуюсь, – равнодушно согласилась, продолжая писать.

Валера вырвал тетрадь и бросил на пол:

– Я не пустое место!

– А я? – выскочила она из-за стола. – Я пустое место? Я что, по-твоему, должна делать? Записаться к тебе на прием? Или Дорн включит меня в твои гастроли? Кто я для тебя, Валера? Ты перестал считаться со мной. Всегда только ты. Твое «я». «Я руковожу стадионами!» – расхохоталась, изображая Валеру. – Да ты даже собственной жизнью руководить не можешь. Смотрите, какая мания величия! Людям бога заменяешь в безбожной стране! Им же надо идти за кем-то! Хлеба и зрелищ им подаешь!

Валера молчал. Она высмеивала его. Но казалось, будто сковырнула наносное, раздела.

– Ты стал чужой. Я такого Валеры не знаю. – Уже тихо произнесла. Ее глаза смотрели с разочарованием.

– Хочешь сказать разлюбила?

Неля накинула шубу и быстро сунула ноги в сапоги.

– Не знаю, Валер. Я устала быть одна.

Не слушая ответ, она вышла в коридор. Валера сел на стул, чувствуя опустошение. Концерты, стадионы, телевидение… Какой смысл, если все ему одному?

Неспешно надев куртку-пальто, он тихонько затворил дверь и спустился в фойе.

– Ободзинский! – окликнула вредоносная работница гостиницы в темно-синем костюме. Всякий раз от нее не жди ничего хорошего. Сперва наотрез отказалась заселять их с Нелей в один номер, требуя свидетельство о браке, потом нагло выслеживала, чтоб после одиннадцати каждый находился у себя.

– К телефону вас, – недовольно буркнула и засеменила к рабочему месту за стойкой регистрации, напоминающей старый комод. Почему такие невзрачные особы считают себя пупом земли?

– Здравствуйте, – ответил Валера в трубку, – чем могу быть полезен?

– Ну, наконец-то! Еле нашел вас. Я Андрей, сын Елизаветы, хозяйки. – Андрей запнулся, обдумывая, что сказать. – Вы на Красной Пресне жили у нее, помните?

– Что вам нужно? – не терпелось скорее бросить трубку, но из вежливости продолжал разговор.

– Я хотел узнать у вас… эм, ну по поводу брака. Вам же прописка нужна? – Андрей говорил уклончиво, возможно, опасаясь, что разговор может быть подслушан.

– Когда я должен встретиться с будущей женой? – понял Валера.

– Так брак будет не с вами. Мама не сказала?

– Как не со мной?

– Вам же нет разницы, кто прописку первый получит? А быстрее и спокойнее будет, если Нелю вашу замуж выдать. Через время мы с ней разведемся, и вы поженитесь, – понизив голос, слащаво объяснял сын хозяйки, а Валера сжимал и разжимал кулаки, сдерживая себя.

– Не будет.

– Чего не будет?

– Ничего не будет. С вами у моей Нели не будет ничего! – С каким удовольствием сейчас съездил бы по наглой физиономии говорящего. – И не звоните больше ни мне, ни моей жене!

Жениться на его Неле! Хороша Елизавета с сынком. Только на гастроли ему еще не звонили!

– Никаких мужей и браков, – рявкнул, подойдя к Неле, ожидающей его возле парадного входа. – Ты меня за идиота держишь? Чтоб я самолично тебя замуж выдавал?

– Ты чего, Валер?

– Твой звонил.

– Кто мой?

– Жених твой! Он уже разыскивает тебя по всему Союзу. Елизаветин сынок. Только этого еще не хватало! Что у вас с ним было? Когда вы успели сговориться?

– У нас? – Неля отвернулась.

Обиделась, наверное. Как глупо он угодил в собственный капкан. Какая нелепость: брак ради прописки! Валера тронул Нелю за плечо и оторопел:

– Ты смеешься? Ну-ка посмотри на меня!

Она уворачивалась и хихикала.

– Дурак я, да? – Присев рядом, он уронил голову на руки. – Кажется, ты знаешь меня лучше, чем я себя. Ты одна можешь сказать то, что не скажет никто. Прости.

Прежнюю злость затмило раскаянием.

– Я научусь заботиться. Мы проживем до старости. Будем болтать про твои книжки. Я хочу столько детей, чтоб у меня рук не хватало всех обнять.

И вдруг осекся. Опять слова? Их было уже тысячи. Взяв Нелю за руку, спокойно и твердо посмотрел в глаза:

– Неля… Я хочу, чтоб ты вышла за меня замуж.

– Чего? – в смятении, она поднялась с лавки и встала напротив, всматриваясь в Валеру. – А фиктивный брак? Прописка?

Валера сжал ее за плечи:

– Нет. Не хочу я жениться на прописке. Выйдешь? – настойчиво повторил вопрос.

– Ну и аферист же ты, Ободзинский! – недоверчиво шепнула она.

– Выйдешь или нет?

– Выйду, конечно… Только Валер… У нас концерт как десять минут идет!

– Ничего. Я скажу всем, что предложение долго делал.

– Оо, даа! – широко улыбнулась она. – Целых три года!

Сентябрьское утро в студии звукозаписи на Качалова, 24 выдалось обыкновенным: творческим, деятельным и совершенно анархичным. Сотрудники сновали вокруг лохматого веселого азербайджанца, доказывая что-то, отстаивая видение материала, а потом, сломленные его азартным напором, дотошностью и невероятным терпением, добродушно уступили.

Давид Тухманов отчаялся поговорить с этим жизнерадостным парнем со странным именем Онегин. Разве возможно вторгнуться в водоворот непрерывного общения и спокойно побеседовать? Гаджикасимова отрывали поминутно и, находя в нем живейший отклик, тут же начинали жаркий спор. Неожиданно для Давида все вдруг сами собой организовались и разбежались по местам. Онегин подошел и широко улыбнулся:

– Пойдем!..

Пока поэт курил, композитор рассказывал о будущей песне:

– Эта мелодия мне нравится! По-настоящему нравится… – Он снял и протер очки в толстой темной оправе. – Ты же знаешь, обычно я пишу что-нибудь под готовый текст, но эта… эта точно хит! Прямо вижу, как юные девчонки пританцовывают, стоя в очереди за пластинками…

Гаджикасимов понял с первого слова. Они часто обсуждали, как создадут шлягер. Не под чей-то заказ, а свой. Свой собственный! Что-то новое, модное, зажигающее.

– Думаешь, это она? Та самая песня?

– Даже не песня. Баллада! – Тухманов поправил волнистые, тщательно уложенные волосы. – У мелодии есть все: кульминация, завязка, развязка, эмоции, чувства. Так что не подкачай!

После того, как прошли в студию, Давид сыграл будущий шлягер. Онегин на мгновение прикрыл глаза и напел мотив. На лице расцвела мечтательная и немного мефистофельская улыбка:

– А ты прав. Прилипчивая, очень прилипчивая! Главное – усилить это. Выбрать сюжет с умом.

– Тут все просто, – обстоятельно начал Тухманов. – Прилипчивой мелодию делает стресс. Потому: школьные экзамены, плохая погода, одиночество, рутина.

– Мелко это, мелко… – не согласился Онегин. – Не то.

– Ну давай подражать битлам: «Будь моей», «Стала взрослой» или там… «Она любит тебя».

Поэт задумался:

– Ты вот понимаешь, почему стали популярны «Битлз»?

– Да очевидно же! Они создали культ молодости.

Онегин заговорщицки покачал головой:

– Не-а. Битлы обычные расчетливые капиталисты, ухватившие волну. Культ молодости создал Гардинер, когда возил студентов-интеллектуалов по деревням, знакомя с сельскими девчонками. Стирал границы, – методично, как недавно с сотрудниками редакции, продвигал мысль Гаджикасимов. – Нужно не подражание битлам, а идея!

– Ну и в чем идея? – растерялся Давид.

– Объединить город и деревню, комсомольца и стилягу, юного и пожилого. Что-то, понятное каждому и при этом взрывное!

– Первая любовь?

– Да!.. – воодушевился Онегин. – И чтобы с открытым финалом! Согласен?

– Согласен! – рассмеялся Тухманов. – Давай сочиняй!

Через два дня они сидели в квартире Гаджикасимова и спорили.

– Да почему восточная-то? – удивлялся Онегин.

– Да потому что текст у тебя такой! Зацепиться не за что…

– Тебе текст не нравится?

– Текст нравится! Только называть в лоб «Первая любовь» нельзя. Надо чтоб слушатель сам идею вынес из песни, понимаешь?

– А восточная тогда при чем? – Онегин рассмеялся. – Это же не песня мести или бедуинская похоронная!

– А после «Кавказской пленницы» восточный колорит в моде, – отшутился Давид. – Вот ты азербайджанец, я армянин, и в нашей песне эхо гор древнего Кавказа!

– Ты еще «Песню первой любви» Бабаджаняна вспомни!.. Ну, пускай пока восточной побудет, – отмахнулся, устав спорить Гаджикасимов. – Гораздо важнее, кто споет.

– Да… – вздохнул и мгновенно посерьезнел Тухманов. – Звучный бас-баритон, поющий по стойке смирно, песню угробит. Тут нужен молодой, страстный, а еще лучше свежий, необычный голос.

Поэт и композитор задумались, потом встретились глазами и хором выпалили:

– Ободзинский!!!

Хит. Ему пообещали настоящий хит!

Валера спешил в «Дом звукозаписи» к Гаджикасимову, пританцовывая. Бывшая Малая Никитская показалась архитектурно контрастной. В дореволюционные малоэтажные постройки: особняк Рябушинского, усадьбу Долгоруких-Бобринских, запомнившуюся как дом Ростовых из фильма Бондарчука, особняк Ферстера, внезапно и мощно врезался, как фрегат в прибрежные тартаны, жилой дом кооператива «Кремлевский работник», построенный на месте Мейснеровской усадьбы.

Валера чуть завистливо вздохнул: колоннада на фасаде, роскошные балконы, с граффито в декоре. Кучерявее, чем их дом артистов. Артисты, правда, здесь тоже жили. Только рангом повыше. Всякие лауреаты сталинских премий вроде балерины Тихмирновой или «заслуженные», как актриса Людмила Фетисова.

Ладно! И на его улице будет праздник. Онегин никогда не подводил. Сказал «хит» – будет хит! Полный надежд, Валера пронесся мимо «Кремлевского работника» к дому номер 24 и влетел в студию. С Тухмановым он был заочно знаком, но Онегин для порядка представил друг другу. Композитор и певец нетерпеливо пожали руки. Оба желали поскорее начать репетировать, однако обстоятельный Гаджикасимов велел прочитать текст:

– Сначала обдумай слова. Ухвати ритм и рифму.

Валера с искренним вниманием начал читать. Он ожидал чего-то философски-страстного, вроде «Дитя природы» Нэта Кинга Коула. Быть может, потому что видел себя тоже этаким «наделенным странной магической силой парнем», знающим все о дураках, королях и силе любви. Текст Гаджикасимова показался слабоватым и наивным, лишенным эффектной драматичности западной лирики.

– Жду, что ты пройдешь? – приподнял он вверх бровь. – По ночам в тиши, я пишу стихи?

– Что не так? – почти хором откликнулись Давид и Онегин.

– Ну… Нос зачесался что-то… – увидев непонимание, пояснил: – Едкий запашок жалкого неудачника, парни. Вы уверены, что это хит?

– Так, Валер. Если дяди говорят, что это хит, значит, это хит, – примирительно пошутил Гаджикасимов, увидев, что Тухманов ревниво хмурится. – Давай с мелодией теперь поработаем.

Услыхав песню целиком, Валера приуныл. Однако сомнения высказывать больше не стал. В работу брать нужно все. Особенно свежие песни. Ничего. Сейчас добавим драйва в исполнение. Ободзинский может из всего сделать нетленку! И он начал грубо, ярко, в стиле Пола Анка надрывно.

Однако не допел даже второго куплета, как Тухманов вскинул руки и заорал:

– Нет! Не нужно мощи, не нужно экспрессии! Ты каким местом текст песни читал?

– При чем тут текст?

– При всем! – сердился Давид. – Это песня о первой любви. К чему этот самцовый надрыв?

Валера еле сдержался, но на конфликт идти не стал. Тухманов не прав. Он безупречно следовал ритму мелодии и ее гармонии. Не угодил техникой звукообразования? Ладно. Он начал петь в нарочито академической манере.

– Льет ли теплый дождь, падает ли снег….

После песни поэт с композитором переглянулись.

– Звучишь плоско, – резюмировал общее мнение Онегин. – Мы позвали тебя именно из-за твоей артистичной манеры исполнения. Она самобытная, оригинальная, но… не сейчас.

– Что-то вам не угодишь… – проворчал Валера и запел снова, используя фольклорный запевный стиль и едва заметные намеки на кантри-йодль.

У Давида округлялись глаза, а Онегин догадался, что Ободзинский просто их разыгрывает, шутливо мстя за «самцовый надрыв». Не выдержав, Гаджикасимов засмеялся:

– Налить водки и дать кокошник?

Валера понял, его раскусили:

– Обойдусь.

– Послушай, – уже серьезнее продолжил Онегин. – Это песня о парне, который впервые влюбился. Понимаешь?

Валера неуверенно кивнул. Его первая влюбленность закончилась предательством, растоптанными чувствами. Тем не менее, он попробовал изобразить наивность юности и мальчишескую бесшабашность.

Давиду снова чего-то не хватило:

– Представь, что ты парень, который никогда не целовал девчонку! Робкий, невинный!

Что-то глубоко царапнуло внутри. Какая невинность? Она давно ушла. А робость он всегда гнал от себя сам. Инстинкты кричали, что ни за что и никогда нельзя показывать слабость и уязвимость. Даже Неле не мог до конца довериться. Страсть и любовь к ней всегда были отравлены ревностью и желанием контроля. Может, ну ее? Эту песню? Пусть найдут кого-то еще? Онегин что-то прочел в выражении его лица и объявил перерыв.

Гаджикасимов ушел курить, Давид вышел следом. Валера вчитался в текст. Глаза зацепились за слова: «Сказать хотел, но не сумел». Вместо бросившей его перед всем концертным залом Марины на ум пришло время, когда он только начал ухаживать за Нелей. Сколько раз пытался рассказать о том, что алкоголик, что лежал в психушке, как представлял тысячи вариантов от «прощаю» до «ухожу навсегда». Услышал, как перед тем, как войти в студию, Онегин примирительно шепчет Давиду:

– Только не дави! Это лишь первая репетиция.

Когда мужчины вошли, Валера был готов. С первых напетых фраз он прочел по глазам, что попал в яблочко. Мучительное, нерешительное томление в голосе, нежность и неизбывная искренность не просто растопят сердца, а сожгут дотла и обратят в пепел. Судя по алчному, азартному блеску в глазах Тухманова, он думал так же. Гаджикасимов с горячностью приобнял обоих:

– А шлягер-то будет! Точно будет!

После записи сомнения вернулись. Может ли такая песня принести популярность? Скоро ежедневные заботы вытеснили и надежды, и сомнения: он начал работать с джазовым трио Рычкова, пора было вылетать в Братск. Валера решил, что свежая песня в копилку всегда хорошо, а остальное покажет время.

Пока шли гастроли по Сибири, песня набирала популярность.

Перед концертом у входа в ДК «Транспортный строитель» выстроилась толпа.

– Магомаев приехал? – закусив губу, Валера беспокойно высматривал из окна такси «Волгу» последней модели или близлежащую гостиницу.

– Валер, а представляешь, все на тебя?! – легко предположила Неля и, раскрыв дверь, махнула ему: – Пошли, не сиди!

Ее синее пальто скользнуло в толпу и скрылось за тревожными, пылкими лицами молодежи.

Валера поспешил за женой, стуча подошвами кожаных ботинок.

– Льет ли теплый дождь, падает ли снег!.. – жалобно затянули откуда-то слева. Певец изумленно обернулся.

– Вон он! – услышал выкрик, хотел поглядеть, кто этот «он», но в тот же миг оказался зажатым «в тиски» поклонниц.

Кто-то трогал его за подол плаща, за рукава, проводились сзади по волосам, и певец едва успевал растерянно оборачиваться, продвигаясь к дверям.

– Валера! – крупная девица бросилась его обнимать, и тут он увидел у дверей Нелю. Рванул к ней. Они проскочили в дверь мимо билетерши, и, отделавшись от толпы, Ободзинский с задором выкрикнул:

– Ты это видела!

Быстро переодевшись, он нетерпеливо ходил мимо окна гримерной:

– Я стану популярным, у нас будет все! – взбудораженно махал руками над головой и, притянув Нелю к себе, сомкнул за ее спиной руки в замок.

– Любимая, – целовал ее прохладные щеки. – Я так счастлив, когда ты рядом!

На сцену пошел одухотворенный. Аплодисменты оглушили. С любопытством разглядывая зал, Валера поскользнулся, но удержался. Эмоции били фонтаном: даже петь не начал, а уже хлопают, словно концерт отыграл!

После первой же песни сомнения относительно хита отпали. Пошли выкрики с рядов:

– Восточную! Восточную!

Поймав восхищенный взгляд жены, Валера ласково подмигнул ей, а потом обнимал глазами каждую, каждого. Он обожал этот зал, город. Весь мир.

Он несколько раз выходил на бис. Сцену завалили цветами, которые конферансье уже не успевал относить в гримерку.

Сам Валера лишь подхватил белую розу с рояля. Быстрее домой. В тишину. Они с Нелюшей закроются в номере, и обнявшись, будут смотреть в окно. На пролетающие со свистом машины, на желтые тени от фонарей, на бескрайнее небо.

Распаленный и уставший, он осторожно ступал в полумраке по закулисному коридору. Приглядывался. Там, где-то за спиной, все еще хлопали. И что-то больно вцепилось в шею. Чуть не свалило с ног. Какие-то губы касались щеки.

Улыбка с его лица исчезла. Прежний накал счастья перерос в раздражение. Валера отшатнулся, рассердившись непрошеной близости:

– Что ты делаешь! – встряхнул девчонку за плечи.

Но она продолжала виснуть, рыдать, бессвязно лепетать о любви. Шмыгая носом, лезла целоваться мокрыми от слез губами. Противно.

Увидев жену, он вырвался. Неля решительно протянула ему руку. Валера прижал к себе любимую, и вручив ей розу, сквозь зубы проговорил:

– Кошмар какой-то…

Валера полагал, что с этим городом что-то не так. Но и в других городах его встречали с тем же неистовством.

– «Льет ли теплый дождь, – зазвучало из окон, – падает ли снег», – запели мальчишки во дворе, – «быть может, мне ты скажешь: да!», – подхватывали радиостанции.

Ободзинский отдавался сцене до опустошения. Жалея поклонниц, иногда пропускал их безбилетными в зал. И все битком.

Деньги рекой, икра банками. Ах, испорченная? И вот она уже разбросана на снегу. Огромное красное пятно на белом, девственно чистом снегу Норильска.

Возвратился в Москву поздней осенью. Суточная температура ноября болталась возле нуля.

Сырой морозный ветер взлохмачивал, волосы били в глаза.

Потуже завязав шарф, приподняв его к самому носу, Валера быстро двигался по Тверскому бульвару в сторону Дома Звукозаписи и уже сердился на себя, что не взял такси.

Словно прочитав мысли, возле него остановилась светлая «Волга». Открылось окно. Певец чуть наклонился и увидел за водительским сиденьем озадаченную девушку лет двадцати.

– Не подскажете, где… – подалась та вперед и, встретившись с ним глазами, неожиданно просияла, – где «Кремлевский работник»?

– Мне как раз по пути. Могу показать, – обрадовался он, что не придется идти пешком.

Девушка резво подняла фиксатор двери. Валера в замешательстве взялся за ручку: фанатка?

После громовых гастролей по Сибири стал подозрителен. Развлекать поклонницу в планы не входило. Он лениво поглядел вперед и махнул рукой: не мерзнуть же теперь!

Открыв дверь, обвел глазами чистенький желтый салон и опустился в мягкое кожаное кресло, ощутив лавандовый запах духов.

– На светофоре направо. Это здание мимо не проедешь, – скомандовал он, держась отстраненно.

На миг стало неудобно: даже если фанатка, способ знакомства оригинален.

Девушка ловко переключила передачу. На запястье блеснул тонкий браслет.

– «Кремлевский работник» не для простых смертных домик, – решил прояснить, кто же его незнакомка.

– «Шахматы – мир в себе, не знающий ни суеты, ни смерти», – философски задумчиво процитировала та.

Валера недоуменно поднял бровь.

– Мария Ремарк. У нас по средам турнир по шахматам. Обычно собирались на Смоленской у мастера, но сегодня планеты встали на карачки.

Она искренне рассмеялась, и Валерина едва оформившаяся подозрительность исчезла.

– Хорошо играете? – заинтересованно хмыкнул он.

– Хотите попробовать? – ее дерзкий, бросающий вызов взгляд затмил Нелин глубокий, восторженный.

Он с улыбкой оглядел ее бледную кожу, аккуратно скрученные в тугой жгут волосы, и сообразив, что пауза затянулась, представился:

– Валерий. А как зовут будущего гроссмейстера?

Шахматистка остановила машину у тротуара. Что-то начеркала на бумажке и протянула телефон:

– Для вас просто Наташа. А ваша песня. «Восточная». Настолько чистая, светлая, что, как только включают ее по радио, бросаешь все, садишься и слушаешь.

Немного отогревшись, Валера довольно откинулся на сиденье и, обратив внимание, что они уже на месте, огорченно развел руками:

– Пора. Но я обязательно позвоню вам, Наташенька.

Вечером, принимая душ, вспомнил о незнакомке. Девчонка и шахматы! Разыгрывает? Сделает он ее в два счета.

И поймал себя на всеобъемлющем азарте сыграть с ней.

Накинув халат, нащупал в кармане телефон девушки и, открыв ванную, заметил приглушенный свет с кухни. Неля сидела при свечах у накрытого стола в фирменном кожаном платье и загадочно улыбалась.

– Ка-кая ты… – изумленно поджал губы, рассматривая платье и красную заколку на темных волосах. – Новое?

Неля заговорщицки сделала знак молчать:

– Главное, Онегину не скажи. Нина продала. А то он ее убьет.

Валера слегка приобнял Нелю за талию и, взяв ее руку в ладонь, запел вполголоса, чуть покачивая в танце:

– … Down the road I look and there runs Mary. Нair of gold and lips like cherries. It’s good to touch the green green grass of home…[8]

Две тени на стене сомкнулись в одну.

– Валеша… Какой ты сейчас красивый. Мой муж сводит всех с ума! – Она закатила глаза, изображая экстаз.

А на следующий день Михаил Ильич Цын вызвал Валеру к себе, сообщив, что совсем скоро сделает квартиру для него, Шабашова и Андреева в кооперативном доме «Ташкент». Валера с Нелей помчались оформлять документы. О Наталье певец вспомнил лишь на гастролях, когда улеглись приятные хлопоты.

Сидя с Нелей за завтраком в гостинице, он шуршал в кармане бумажкой с телефоном.

– Предлагаю сегодня сходить на «Вий»! В кинотеатре показывают. – Неля коснулась губами дымящейся чашки, уверенно держа горячий фаянс, и Валера с неприятностью отметил, что Неля поправилась. Ее фигура как-то поплыла. Представил образ Натальи, ее стройные ноги в черных колготах, короткое светлое пальтишко, безупречный овал лица: «Хотите попробовать?»

– Да, сходим, – лениво протянул жене, и вытерев салфеткой губы, поднялся из-за стола. – Поехали. Концерт скоро.

После выступления поклонницы вновь атаковали его. На этот раз зажатым в кольцо оказался вместе с Нелей.

– Валера! Мы любим вас!

– Бог!

– Гений!

– Ни на одном концерте не слышала ничего подобного!

К нему тянулись руки с открытками, пластинками. Просили автографы.

– Мне что-то страшно… – тихо проговорила Неля.

Валера осмотрелся. Начинали теснить. Народ подтягивался, и певец уже неуверенно покачивался на ногах, но продолжал раздавать автографы. Как-нибудь выберутся.

Неля прижалась ближе и шепнула в самое ухо:

– Валера, выведи меня. Я беременна.

– Чего-о! – отпрянув, он ошарашенно посмотрел на нее. Затем прижал к себе и двинулся к дороге, отодвигая людей. Выбравшись на тротуар, остановил первого таксиста.

– Езжайте вперед! – приказал шоферу. Поклонники прижимались к машине, заглядывая в окна.

Валера таращился на Нелю:

– Как беременна? Что болит? Как ты?

– Просто голова кружится.

– Хочешь сказать…. я буду отцом? – Он задохнулся от нахлынувшего тепла в груди. – Неля! Я буду отцом?

И он зацеловывал ее в машине. Ребенок! У него будет ребенок. Его крошка, его кровинушка. И снова любовался женой. Да не поправилась она вовсе! Беременна! Его самая красивая Нелюша беременна.

Он выскочил из машины и, разорвав навязчивую бумажку с телефоном Натальи, бросил ее в урну.

Следующим вечером с Нелюшей и Гольдбергом сидели в кинотеатре. Жена ухватила его за руку и напряженно следила за действиями на экране.

На пугающих эпизодах она вскрикивала, стискивая его руку так, что певец невольно сам подпрыгивал на месте. После того, как подскочил Гольдберг и, выругнувшись, рассмеялся, Валера понял, что не поздоровилось и гитаристу.

Прижимая к себе жену, Валера радовался и, довольно покачивая головой, улыбался другу:

– Этот фильм не для ко-отика! – А в душе трепетал от восторга: у него будет ребенок!

Термометр славы уверенно пополз вверх.

Отыграв концерт в Луганске, Валера вальяжно зашел в ресторан «Украина» при гостинице «Октябрь», чтобы купить жене шоколад.

Остановившись у барной стойки, огляделся вокруг и заметил Виктора, временного администратора, коего взял с собой из Донецка впервые. Виктор – парень молодой, ветреник, оказался настойчивым малым. Сумел организовать двухкомнатный люкс и даже договорился, чтобы завтрак в номер носили. Сидя за столиком, он охмурял белокурую пухленькую девицу, которая заливисто хохотала, накручивая на палец прядь волос. Валера снисходительно ухмыльнулся, глядя на старания героя-любовника и заговорщицким кивком обратился к бармену:

– Самый лучший шоколад и бутылку ситро, пожалуйста.

– Валер, посиди с нами! – воодушевился Виктор.

– Меня жена ждет, – прибрал в карман пиджака плитку шоколада и отправился на выход.

Виктор не отставал, нагнал у дверей:

– Может, завтра? Люба была бы счастлива. Она песни твои обожает.

– Я не обезьянка в зоопарке, чтоб меня всем показывать. Осчастливь свою женщину сам.

Криво усмехнувшись, администратор вернулся за стол.

Неля, узнав о просьбе Виктора, возразила:

– Почему нет? Давай пригласим их к нам, Валеш? Сам отвлечешься. Да и неудобно как-то… Обидится человек.

Чтоб сделать жене приятно, Валера уступил. Обед заказали из ресторана. Пока гости сидели за столом, Неля ухаживала за всеми, накладывая по тарелкам жаркое.

– У меня самая лучшая жена! Хлебосольная! – Певец ловко поймал Нелю за руку и усадил к себе на колени.

– Здорово, когда на свете есть такая любовь! – хохотнула Люба над счастливыми супругами.

Оставалось два дня до отъезда из Луганска. Собираясь на концерт, Валера красовался перед зеркалом, завязывая поверх жилетки галстук-бабочку. В комнате витал аромат любимых Нелиных духов «Myster de Rochas».

– Валер, зайди ко мне, – постучал Виктор в дверь номера.

Обняв жену и обещав, что скоро вернется, Ободзинский спустился на второй этаж.

– Знаешь, что мне Любка сейчас в доверительной беседе заявила? – выпалил тот с искрой в глазах. – Погуливает твоя Неля.

Валера ощетинился. Запылали щеки:

– Еще раз! Ты позволишь себе… – Валера схватил администратора за грудки.

– Летом дело было! – выскочила из ванной в халате и с полотенцем на голове Люба. – С Алексеем Березиным. Я в Иркутске телефонисткой работала. После диплома в кино собирались. Я ж понимаю, как говорит женщина, когда клеится к мужчине.

– Ты понимаешь, да, – с сарказмом ответил Валера. – Это все?

– А надо что-то еще? – удивилась Люба. – Ты скажи, Валер, ты часто ходишь с женщинами в кино?

Вопрос обезоружил. Совсем недавно он сам было чуть не пригласил Наталью на партию в шахматы. Но ведь не пригласил!

Он поднялся к Неле на третий. В груди заныло при виде ее. Она сидела за столом прехорошенькая. Уже причесана, накрашена. Черные волосы блестели при свете люстры, голубое платье очерчивало стан. И эти плечи обнимал другой? Конечно, нет!

– Ты ходила летом в кино с Алексеем Березиным? – постарался спросить, как можно более ровно, но голос дрогнул, прозвучав угрожающе.

Неля улыбнулась, будто почувствовав его ревность, захотела разбередить еще сильнее. Ее брови изумленно приподнялись. Играючи, она переспросила:

– С Алешей?

Улыбка ошпарила.

– С Алешей даже? То есть все-таки ходила!? – вскричал, подходя ближе Валера. Он, значит не пошел, даже телефон незнакомки разорвал, а она, та, которой доверял больше, чем самому себе – пошла!

Захотелось отшвырнуть стул к дверям, разметать здесь все к чертовой матери, но не позволил себе выглядеть смешно.

Неля попятилась, вспыхнула:

– По какому праву ты говоришь со мной в таком тоне! Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг.

– Вы идете? Концерт скоро, – послышался голос Виктора из коридора.

Валера набросил куртку и, обернувшись у самых дверей, прошипел ей:

– А я тоже пойду с другой!

Хлопнув дверью, он бесцеремонно прошагал мимо администратора в его номер. Люба сидела на кровати.

– Чтоб через пять минут духу ее тут не было!

– С чего она должна уходить? – вскипел Виктор, хотел сказать что-то еще, но, заметив решительный взгляд Ободзинского, остановился.

– Ты меня понял? Если через пять минут она будет здесь, отправишься следом. Сними мне номер на ночь.

– А ты куда? Валер? Концерт скоро!

– Я буду.

Ободзинский прошел на лестницу. Остановился, прижался к холодной стене. В кино с другим после диплома. Глупец! Все они одинаковые!

На холодную равнодушную улицу выволокся нараспашку и все равно горел.

– Валерик! – нагнал Гольдберг на полдороги. – Ты чего такой? Что за кипиш? Я аж из номера услышал.

– Все прекрасно! – экзальтированно распахнул руки Валера. – Никому. Никогда. Не верь.

– Витя учудил что-то? Нелюша? – сыпал предположениями гитарист. Стараясь поспевать за Ободзинским, на ходу застегивал драповое черное пальто.

– Нелюша… – с усмешкой протянул, передразнивая Гольдберга. – Плохо ты ее знаешь.

– Я понимаю. С женщинами непросто. За то мы их и любим, – старался поддержать друг шуткой, но не сработало.

С минуту шли молча. Гитарист лишь изредка поглядывал на Ободзинского, ожидая, что тот поделится, скажет, что случилось. Валера рассказывать не хотел. Он пашет день и ночь, отказывает себе во всем, а ей удовольствий мало.

Гольдберг дружески тронул за плечо:

– Утрясется. Валерик. С кем не бывает. Все под богом ходим.

– Да каким еще богом! На которого всегда можно все спихнуть, если что. Никакой личной ответственности.

На сцене показался, как всегда, с улыбкой:

– Здравствуйте, дорогие…

Восторженные взгляды, ароматы, радостные возгласы, а в груди режет все больше. Шатает, будто хорошо выпил.

Начинал концерт песней «Ребята семидесятой широты». Бодрая песня о покорителях вечной мерзлоты превратилась в тревожный марш:

– Белой ночью бегут олени и синеют сплошные льды.

Валера по-привычке бросил взгляд за кулисы. Где Неля? Задохнулся. Сглотнул. Какой же он непроходимый дурак.

– А сейчас, – Валера постарался отвлечься, разговаривая с публикой, – прозвучит триптих к спектаклю по Генриху Беллю «Глазами клоуна».

Триптих добавился в репертуар с тех пор, как начали работать с Борисом Рычковым. Борис и аранжировку сделал. Прежде Валера волновался, как воспримет слушатель «молитву клоуна». Но сегодня волнения не было.

Глотая невидимые слезы, первый куплет начал тихо:

– Спасибо. Господи. Тебе. За все твои. Предначертания. За все тревоги. И страдания. Спасибо. Господи. Тебе…, – полушепотом проговаривал каждое слово, хватая воздух. Но уже второй куплет зазвучал увереннее, мощнее.

– За то, что все тобой уменьшено: И радость, и любовь, и женщина! – начал срываться в отчаянный гнев.

– За все земные прегрешения. За боль, за муки и лишения, – разнес зал так, что задрожали люстры от силы его голоса. Но голос звучал прекрасно и чисто. Люди застыли.

– За рабство и за двоедушие. За ложь, измену и удушие, Спаси-ибо! – достигнув апогея, Валерий залился ироничным злым хохотом. В его хохоте – боль. На рядах невольно пригнулись.

– Твоей заботой – сыты по уши! И просим мы господней помощи. О разлучении. С тобой! – Словно безумный, он неожиданно рухнул на колени – гнев обернулся всепоглощающим бунтом. Не надо бога! Лжи. Жизни, где все обман. Валера сам себе бог. И пускай он всего-навсего обманутый клоун.

Певец умолк. Ни единого хлопка. В белом костюме, освещенный софитами и прожекторами, певец осторожно поднялся с колен, переводя дыхание.

«Провал».

Он сдержанно поклонился и поплелся к кулисам. Послышались легкие хлопки. Через мгновение зал взревел. С грустной молчаливой улыбкой Ободзинский смотрел на публику. Успех пришел. А Валеры для этого успеха нет. Поклонившись, ушел со сцены. На бис не вернулся.

После концерта певец поднялся за вещами. Неля в голубом платье так и сидела на том же месте возле стола. Слегка ссутулившись, она смотрела в окно. Стены теснили, выдавливали его из номера. Пройдя в ванную, сгреб в сумку зубную щетку, одеколон, бритвенный станок «Спутник».

– Одно слово каких-то посторонних разрушило нашу любовь? – Неля стояла в дверях и, не обращая внимания на предательские слезы, с болезненным упреком смотрела на него. – Да, я действительно ходила в кино. Мы ходили компанией. Это был важный, значимый для всех нас день. Мы наконец сдали «научный коммунизм».

Валера схлестнулся с ней взглядом, принимая вызов. Ее редкие слезы всегда действовали безотказно. Но не сейчас:

– Мне сказали, как ты названивала ему.

– Я названивала? Лешка мой однокурсник, – с горечью усмехнулась Неля. – Я билеты на всех покупала. Хотели отметить окончание!

Валера пристально смотрел на нее:

– Тогда почему сразу ничего не сказала!

– Ты себя-то видел? Я испугалась…

Валера присел на край ванны. На всех покупала? Неужели так глупо, легко был втянут в чужие интриги? А ведь Неля беременна…

Молчаливо прошел в комнату, усевшись к столу, неловко налил воды из графина. Неля переодевалась в ванной. Затем, не говоря ни слова, она прошла мимо и легла спать. Этой ночью они, как посторонние, лежали на двух концах кровати, которая казалась необычайно огромной. Повелся, как мальчишка! А извиняться стыдно. Признает себя дураком. А если и правда она солжет, тогда что?

Зиму встречали на Дальнем Востоке.

– Безумно хочется черной икры, – дивилась Неля своим желаниям. – Аж до дрожи. Ни селедки, ни соленых огурчиков. Сплю и вижу день и ночь икру, хоть убей!

– А если найду, перестанешь дуться? – подсуетился Валера. Наконец подвернулся повод помириться. Услышав о желании любимой, Ободзинский не только оббегал все кругом, но и поставил на уши музыкантов. Лишь потом пожалел, что подключил других, приняв за свой промах: икру нашел не он, а Гольдберг. Прилетел счастливый, будто для себя искал:

– Валерик, Нелюша! Нашел-таки, нашел икру!

Неля раскраснелась. Валера обнял ее:

– Солнышко, вот видишь. Чего только для тебя не сделаем. Главное, не нервничай.

Несмотря на все недомолвки, Валера все больше беспокоился за ее здоровье. После Нового года решили, что Неле пока лучше на гастроли не ездить. Ободзинский договорился с Виталием, замом по административным делам из оркестра Лундстрема, что Нелюша поживет пока в его однокомнатной квартире с Натальей, девушкой Виталика.

Зимние месяцы певец посвятил творчеству. Записывал песни, выступал и по-прежнему искал музыкантов. Борис, помимо работы с Валерой, руководил оркестром «Чанги», аккомпанировал Гюлли Чохели. Валере нужны свои музыканты, не смежники.

Гастролируя в Ленинграде, он услышал в сборном концерте дуэт Арташеса Аветяна с женой Лолой Хомянц. Но не артисты проняли Ободзинского. Он заслушивался игрой ленинградских музыкантов. Что, если забрать этих ребят себе? А Арташесу предложить трио Рычкова? Звучит безумно, но кто сказал, что невозможно?

Валера с Рычковым ожидал своего выхода за кулисами.

– Борис, как тебе дуэт? Лола не уступает Фицджеральду, – с интересом поглядывал на Рычкова Ободзинский.

– Интересная пара.

– Хотели бы играть с ними?

Пианист посмотрел вопросительно.

– Если обменяться составами. Я же понимаю, что вы джазовые музыканты. У них тоже джаз… Вам будет там, где развернуться.

Рычков глянул на сцену. По его заинтересованному взгляду Валера понял: тот не против. Решил действовать. После концерта зарулил к Арташесу в гримерную:

– Добрый вечер, – солидно, легким кивком головы поздоровался с артистом. – Прекрасное выступление!

Арташес оказался совсем не занудой. Обрадовался и с чувством пожал руку:

– Я рад петь с вами на одной площадке. Потрясающе. Особенно йодль… Великолепно!

– Я бы хотел предложить обменяться музыкальными составами, – начал Валера в лоб.

Предвидев недоумение Арташеса, продолжал:

– Вы тяготеете к джазу. Такие музыканты экстра-класса, как трио Рычкова, уверен, не могут вас не заинтересовать.

Арташес ошарашенно улыбался:

– Вы застали меня врасплох.

– Можем устроить джем-сейшен, и вы послушаете их?

– Да что вы, я прекрасно знаю Рычкова! – оживился Арташес и тут же задумался. – Я поговорю с музыкантами.

Аветян доброжелательно кивнул и через несколько минут собрал ленинградцев у себя.

В легком волнении Валера ходил по коридору. В любом случае, он ничего не теряет. За спрос денег не берут.

Первым из кабинета вышел пианист Юрий Щеглов, худенький, невысокого роста паренек в красном пиджаке:

– А условия? Как и что вообще? – затворив за собой дверь, деловито обратился он, почесывая голову.

– Я работаю в Донецкой филармонии, – степенно отвечал Валера. – Часто езжу по Сибири и Дальнему Востоку. Концерты регулярные. Репертуар мой… Я думаю знаете.

– Ну а что, я не против, – живо отозвался Юрий. – И ребята ответили единогласное «да».

Когда двери гримерки распахнулись, Валера радостно поглядел на Арташеса:

– Предлагаю отметить в ресторане наше знакомство и удачный обмен. Чтобы он оказался удачным для всех нас, – поднял указательный палец вверх. – Ужин за мой счет!

После успеха «Восточной песни» многие поэты и композиторы мечтали работать с Ободзинским. Шлягеры посыпались один за другим.

– «Что-то случилось, этой весною…»

Исполни эту песню другой, она забылась бы, но Ободзинский вывернул душу. Его голос, как ветер. Пронзительный ветер, летящий над морем. Раскачивающий парусник чувств, всякий раз забрасывающий его на гребень. Этот голос-трепет прокрадывался сквозь шепот волн. Сперва незаметно, едва слышно. Но вскоре дыхание вод угасало, и оставался только проникновенный, натягивающийся, словно струна, голос. Натяжение достигало предела. Кажется, еще миг – и струна порвется. Но вдруг Ободзинский медленно отпускал. И тогда нежно шепотом, полушепотом:

– «Играет, играет орган»!

Призывно распахнулись двери весеннего Ленинграда: в середине мая состоялся сборный концерт в Театре Эстрады. Во втором отделении Валерий Ободзинский. Ленинград не отпускал до конца месяца. Певец участвовал в концертах с оркестром Олега Лундстрема.

Двадцать седьмого мая, в пять утра позвонила взволнованная девушка Виталия:

– Неля в роддоме!

Сон смахнуло вмиг. Только успел, что позвонить матери в Одессу, и к обеду они вместе уже переминались с ноги на ногу под окнами родильного дома. Неля махала из окна третьего этажа.

– Там моя дочура. Моя кровь. Я сделал человека! – с восторженной жадностью повторял стоящему рядом мужчине певец. – У вас кто родился?

– Сын, – гордо отвечал тот. – Сегодня гулять будем!

– А я не пью. Семь лет уж не пью. На кого похожа? – кричал он в надежде, что Неля услышит.

Квартиру наконец получили, но идет ремонт. Из родильного дома поехали в ту же однушку к Виталию на Открытое шоссе.

– Мое дитя, – трепетал над малышкой новоявленный папа, трогая губки, лобик. – Моя дочь, моя Анжелика.

– Анжелика? – хором выпалили мама с Нелей.

– На счастье мне дана. Да. Как в песне.

Валерий смотрел в детские серо-голубые глазки, на розовые пухленькие щечки и понимал: теперь он ответственен не только за Нелю, но и за дочь.

– Нель, – заговорил, когда мама забрала Анжелику на прогулку, – прости ты меня. Я эгоист горький. Не тебе поверил, а чужому. Прости, что не защитил нас.

При упоминании о Луганске она улыбнулась:

– Валешка… Ты такой ревнивец, даже страшно!

Прижавшись к ее спине, он поцеловал через ткань шелкового халата плечо:

– Я знаю, что страшно. У меня ж в целом мире роднее тебя нет никого.

– И что? Не пойдешь с другой?

Валера засмеялся.

Спать в первую ночь не смог никто. Единственное постельное место – раскладной диван, где и расположились рядком: Валера, Неля, дочка и Евгения Викторовна.

– Она не дышит! – подскакивал Валера среди ночи.

– Валера, прекрати! Доведешь тут всех, – ругалась мама.

– А почему теперь так вздохнула?

Так и пролежали до утра, протаращившись в сумраке ночи то на ляльку, то друг на друга.

Пройдя с Анжеликой необходимые обследования, через месяц уехали в Одессу. На тумбе в знак благодарности за приют для Виталия оставили большой телевизор «Горизонт».

Каждое утро счастливый отец важно выходил с коляской на Дерибасовскую. Неля брала его под руку, и они направлялись к парку Шевченко. По пути встречая знакомых, показывали красавицу-дочурку. Те выражали восхищение, а счастливые родители триумфально кивали.

Семейный отдых продлился около месяца. Июль и август Ободзинский работал в музыкальных салонах одесских теплоходов. В Москву вернулись в сентябре.

Намечался сольный концерт в столичном Театре Эстрады. Этого события певец ждал годы.

Ободзинский и подумать не мог, что тем временем о нем зашла речь на художественном совете фирмы «Мелодия». Поэты и композиторы, среди которых были Пляцковский, Ошанин, Хренников и Богословский, обсуждали артистов, чьи песни войдут в следующую пластинку. Редактор, Владимир Дмитриевич Рыжиков, предложил кандидатуру Ободзинского.

– Кстати, весьма интересный случай. Давно хотел спросить, а кто такой этот Ободзинский? – спросил поэт-песенник Лев Иванович Ошанин, поправляя очки.

– Валерий – солист из оркестра Лундстрема, – пояснил Рыжиков. – Прекрасный певец. Огонь. Что-то фантастическое на нашей эстраде.

– И все? А образование? Откуда он? – не впечатлился Ошанин.

«Жюристы» переглянулись и снова обратили взгляд на Рыжикова.

– Он сейчас популярен. «Восточная песня» произвела фурор. Совсем недавно выступал в сборном концерте в Театре Эстрады. С большим успехом.

– Восточная? Это там где любовь, как точки? – удрученно покачал головой Лев Иванович. – Вы читали эти тексты?

– Гаджикасимов же написал! – бросил подначку композитор Никита Богословский, развернувшись в кресле к Ошанину.

– Гаджикасимов не потрудился поработать над текстами. Стихи должны за душу брать. Смыслом, сюжетом наполнены. В Союзе писателей есть много прекрасных поэтов, которые пробивали себе дорогу годами, но мы печатаем почему-то выскочек?

– Несправедливо, – кивнул Никита Владимирович. – Вот Бернес, даже без голоса поет так, что веришь ему. Потому что стихи сильные, которые и ребенок поймет. Или взять ваши «Дороги»…

– А Гаджикасимов, полюбуйтесь-ка!

Порывшись на столе в бумагах, Ошанин нашел стихи:

– «Никто не знает, где солнце спит. Никто не знает, где владыка мира спит. Где светило мира спит, видит сны, чудо-сны. А утром снова все встаем, солнце и мы», – иронично цитировал стихи из «Песни-Чайка» Ободзинского, недавно записанной им. – Скажите мне, о чем это?

«Жюристы» похохатывали.

– И мы это пропускаем? Даже рифмы оригинальной нет. Сны – мы, спит – спит. Непотребщина, честное слово!

– Лев Иванович, песня слушателям нравится. Этак можно полэстрады зарубить, – бросился на защиту Рыжиков, слегка ударив пальцами по крышке рояля.

– Да, но что мы несем в массы? – перебил уже заведенный Ошанин. – Мы – художественный совет. Ну, не знаем мы, где солнце спит. Хорошо. И что из этого, простите, следует, товарищи? Если б не голос Ободзинского…

– По поводу голоса не соглашусь с вами, – поспорил Богословский. – Сам певец, как и его репертуар, слабоваты. Много подражания Западу. Возможно, виной провинциальность. Он, кажется, из провинции?..

Вечером Рыжиков позвонил Ободзинскому:

– Тебя сегодня отчекрыжили на худсовете.

– Меня? – изумился Валера, не понимая, при чем здесь худсовет.

– Обрати внимание на репертуар. Тексты. Музыка. Прошлись по образованию. Говорят, выскочка появился непонятно откуда, а все слушают.

– Выскочка? – завелся Валера. – Владимир Дмитриевич, я работаю с восемнадцати лет. Весь Союз объездил и я выскочка?

– Не кипятись, – мягко осадил Рыжиков. – Но задумайся.

– Чем мне это грозит? – тревожно спросил музыкального редактора.

– Понятно, что многим ваша троица с Тухмановым и Гаджикасимовым поперек горла. Знаешь, что не дает покоя? Старики работали всю жизнь, получали звания, а деньги зарабатывает молодежь.

Обида саданула в грудь острыми пулями. Стало душно, тягостно. Повесив трубку, Валера ушел на улицу. Сентябрьский дождь беспрерывно поливающий землю, обрушился на голову. Но все вокруг продолжало жить. Желтые, красные, лиловые листья сверкали на деревьях. Заходящее солнце тонуло в синеве, как в море. И, подставив лицо очищающему свежему небу, Ободзинский расхохотался: ведь как смешна жизнь! Он полагал, вот будет слава, взберется на белого коня, поедет с Нелюшей отдыхать на каком-нибудь корабле, лежать в шезлонгах, попивая холодный сок. Их ребенок будет играть в песочнице. Они станут путешествовать. А на деле, чем больше славы, тем меньше времени для жизни. Козни, сплетни рассыпаны вокруг. Прав Олег Леонидович! Слава – тяжелое испытание. Не только успех, радость и эйфория, а еще зависть и никакой личной жизни.

Вернувшись из Одессы Валера с Нелей остановились на время в квартире у работника сцены Виктора Завальского.

– Конечно не хоромы, – повинился тот, оглядывая свою комнатенку метров десяти. – Но для нас такое счастье… Сам Ободзинский.

Желая утешить хозяина, Валерий с довольным видом сел на потертый диван, словно находился в люксовых апартаментах.

– Кровать есть, шкаф имеется, – указал на небольшой шкафчик для одежды и улыбнувшись в ответ, распростер руки. – Что еще надо для жизни?

Валера не лукавил. Его теперь мало занимала окружающая действительность, подтеки на потолке и прелый запах белья. Все мысли поглотило одно-единственное: близился первый концерт в столице, в Театре Эстрады.

Волнение выбивало из колеи. Победная радость мешалась с сомнениями.

– Волнуюсь, как мальчишка. А чего бояться, когда у меня такие песни? Триптих, «Что-то случилось», «Играет орган», – загибал пальцы перед Щегловым на репетиции.

– Да понятно все, старик. Там поругали, здесь поругали. Все это давит, но поверь, волноваться не о чем. Понравишься ли ты мэтрам? Они слышали тебя двести раз на пластинках, видели по телеку. И заметь – идут на твой концерт!

Под красным необъятным небом Валера мчал в белой «Волге» на Берсеневскую набережную. Желая показать успех каждому, певец созвал на концерт всех московских знакомых. Музыкантов из оркестра, Шахнаровича с женой, Виталия с Натальей. Первые три ряда в зале – сплошь его приглашенные. Жаль, родители живут далеко.

Подъезжая к Болотному острову, издалека приметил монументальное серое здание театра. Первый Дом Советов. Символ роскоши и власти. Это Валера по комнатенкам шатается. А тут люди жили по-настоящему. Дети Сталина, Хрущев, Берия – и все эти государственные деятели, приближенные к Иосифу Виссарионовичу. Квартиры под триста квадратов с расписными четырехметровыми потолками!..

Он засматривался на прямоугольные и квадратные окна. От высотки исходило что-то леденящее, навевающее тоску. Ведь во времена сталинских репрессий жителей дома расстреливали, как собак. Целыми семьями сгребали в общую могилу. Ну уж нет, им с Нелей такая жизнь не нужна. У него будет больше: слава, всеобщее признание и свобода!

Выходя из машины, Валерий неспешно обернулся к Москва-реке на знаменитые крепостные стены. Вот уже и напротив Кремля выступает.

Речная просторная свежесть дурманила голову. Приятно обдувало ветром.

– Валерий Владимирович! Ободзинский! Валера! – послышались возгласы позади. У театра возле колонн мельтешил народ. Побросав зонты, юноши, мужчины, женщины и разряженные, накрашенные девчонки ринулись к нему.

– Я был на вашем концерте в Ростове! Попал под такое влияние. Теперь всю оставшуюся жизнь – ваш слуга!

– Я езжу за вами повсюду, только бы услышать снова!

– Голос ангела!

– Единственный, неповторимый!

И снова потянулись руки за автографами. Совали листки с телефонами, целованные помадой письма. Девчонка с длинными косами достала из пластикового футляра белую полированную перьевую ручку. Валерий бережно прикрывал ладонью бумажонки, афиши, фотографии, но буквы расплывались от капель дождя. Он осчастливливал поклонников и поклонниц, а те с жадностью хватали добытые трофеи.

Ободзинский растягивал минуты, наслаждаясь томительным предвкушением сбывающейся прямо сейчас мечты. Медленно поднимаясь по гранитным ступеням ко входу в здание, охватило пугающее ощущение вечности. Он войдет в историю. Мог ли мечтать об этом? Потянув на себя дверь, вспомнил первое выступление в портклубе. Как, будучи Цуной, пел для морячков. И с какой важностью для китобоев.

Неспешно распахнув элегантный черный плащ, взялся за перила. Гладкое дерево приятно скользило под ладонью. С этого дня он неизменно будет выступать на московских площадках. Все свершилось не зря. И кража контрабаса, и деньги из-под подушки у Домны на первую пластинку. Нэт Кинг Коул был прекрасен. А сейчас выйдет Валерий Ободзинский. И сделает самого Коула!

Валерий медленно ступал по просторной мраморной лестнице, ноги утопали в роскошном красном ковре, и все больше затапливало ощущение превосходства. Петь, как мальчик, что не целовал девочку?.. Хах! Да много ли понимает Тухманов, как надо! Много ли понимает Лундстрем, рассказывая, что нужен простой советский мальчишка?! Ободзинский не прост, он глубже. Слишком тесно ему в скучном образе мальчика, поющего о море. И сегодня он предстанет в новом качестве. Выступит, не как уговаривали и учили. Но как чувствует сам.

Запах лака и кресел прошлого столетия остановил время. После прогона программы Валерий с приятностью переоделся в гримерной, а из-за кулис уже доносились нетерпеливые разговоры зрителей. Хлопки. Его ждут. Он дома.

Под звук аплодисментов степенно прошагал на сцену. Остановился, оглядывая публику. Из-за нехватки мест кто-то стоял возле белых колонн. Полукруглые лоджии битком. Слушатели благоговейно замерли в креслах.

Шахнарович обещал, что кто-то из ЦК будет… Ларисе Мондрус перекрыли кислород потому, что танцевала и вела себя слишком свободно?.. Ободзинскому бояться нечего. Все это не про него. Он, как никто, способен передать надрыв, драматизм, тонкие грани и контрасты мужской чувственной зрелости.

Простояв немного в молчании, с доверительной улыбкой поздоровался со зрителями, и его полушепот, словно обращенный к родному и близкому человеку, легким касанием захватил зал с первых секунд. С ним подпевали «Восточную», махали головами в такт битловской «Девушке».

Валерий замечал, как робкая обнаженность и чистота голоса творят магию. «Играет орган» ошеломил накалом. Божественный звук Орфеевой лиры скользил по лезвию, по острию, достигая сердец.

Публика восторженно замерев, безмолвствовала. Но Ободзинский, как по волшебству вырвал из оцепенения, погрузив в игривую весеннюю легкость. Раззадорившись на «Неотправленном письме», спустился в зал:

Одухотворенно скользил по лицам:

И у всех на глазах припал на колено перед Нелей:

Зрители аплодировали стоя. Его любили, забрасывали цветами. Валера наслаждался звуком победы.

А после выступления, ни с кем не прощаясь, нырнул с Нелей в такси и откинувшись на сиденье, уставился в кожаный потолок. Охапки цветов, что смогли унести с собой, обволакивали дождевой свежестью.

– Устал? – Неля заботливо промокнула его лоб платком.

Протяжно выдохнув, Валера уткнулся щекой в холодное стекло и смотрел, как тает мелким дождем сентябрьское небо над Москвой. Он это сделал.

– Я же говорил, – с шутливой надменностью сказал он Неле, опуская цветы в ванную с водой. – Будет все, как я мечтал. Московские площадки…

Он приготовился продолжить список побед и оборвался. Дальше-то что?! Где деньги, роскошные костюмы, квартира? В его фантазиях славе всегда сопутствовали богатство и награда, которые дадут почувствовать, что ты действительно чего-то стоишь.

Выключив воду, задумчиво уселся на край ванной. Он, еще час назад любимец публики, к ногам которого несли море цветов, сидит даже не у себя дома, а на проржавелой ванне в чужой квартире. Валера зашел в комнату. Анжелика сопела на тряпичном диване, завернутая в одеяльце. Вокруг полный хаос. Торшер, комод, магнитофон, все заставлено коробками, приготовленными для переезда. Валера хотел было пройтись по комнате, но уперся в ящик с посудой, за которым Неля, на небольшом островке, паковала для него чемоданы: завтра на Дальний Восток.

– Хоть переоденься. Ребенок спит, а ты в уличной одежде.

– Надоел этот бедлам. Седьмой год скитаемся!

– Тихо, – пригрозила пальцем жена, указав на дочь.

Чтоб не думать и не чувствовать, Валера взялся сдвигать коробки к батарее. Он что, мальчик-любитель петь за хлопание и шоколадки? Тогда чем отличается любитель от профессионала? Услышав, как Анжелика закрутилась на кровати, понизил голос:

– Кто бы знал, в каких условиях я живу? – рассмеялся над собой. – Даже мебель купить не могу, чтоб заехать к себе домой!

– Валерочка, нужно время.

– Да какое время? Ты правда не понимаешь? – шепотом сорвался на Нелю. – Моя ставка за номер тринадцать пятьдесят. Спасибо, еще позволили целое отделение выступать! За двадцать рублей, за эти полторы ставки несчастные, в которые меня оценивают.

Он небрежно смахнул ладонью пыль с коробки из-под посуды. Этот сегодняшний концерт, где Валера выступил блестяще… Что принес ему, кроме триумфа тщеславия?

– Министерству культуры дела нет, что второе отделение я работаю бесплатно. Люди ведь на меня идут. Они хотят прийти на концерт Ободзинского – и я им это даю. А знаешь, что народные или какие-нибудь оперные имеют все сто пятьдесят за один концерт?!

– Валер, у Лундстремов тоже ничего не было. Добились постепенно.

– У них образование. А мне Дорн четко сказал: Министерство культуры ни за что не поднимет ставку до девятнадцати, как и не даст право на сольный концерт. Просто из-за отсутствия какого-то музыкального образования! Когда мне образовываться? Главное – зачем? В другой стране я бы давно жил в других условиях. Вспомни Моранди. Нет, о ставках и думать нечего…

Напряжение вытолкнуло из комнаты. Пройдя в кухню, налил в стакан воды из-под крана. Кодексом законов о труде запрещено давать больше шестнадцати концертов в месяц. Это в лучшем случае выйдет около трехста рублей. Как тут заехать в квартиру? Без мебели? Да одна только стенка в холл ему обойдется под тысячу!

Нет, он не собирается оставаться бедным художником. Он профессионал, он доказал это сегодня не только всем вокруг, но и самому себе.

Певец метнулся к записной книжке и, возвратившись к столу, снял трубку. Остается одно. Брать дополнительные концерты в других филармониях. От Донецка за месяц выработает квартальную норму, а потом напишет заявление на отпуск.

– Але, Пал Тимофеевич, – обратился Ободзинский к директору Красноярской филармонии Берзаку, – простите за поздний звонок. У меня к вам предложение. Просьба.

– Здравствуй, Валер. Два часа ночи… Чего случилось? – сонно проговорил директор.

– Простите. Я завтра уеду на месяц. На Дальний Восток. А потом могу к вам. На фонды. Возьмете к себе в филармонию?

– Не вопрос! – обрадовался Берзак. – Это ты вовремя. А то у нас приезжал тут один… Заплатили ему, как за симфонический оркестр, а в зале три человека сидело. Просто горим!

Валера заулыбался. Он-то уж соберет аншлаг для филармонии!

Положив трубку, успокоенно вздохнул и тут только заметил в дверях Нелю. Она с тревогой смотрела на него:

– Это легально?

– Ты о чем?

– Концерты. Отпуск. Ты же говорил, что за левые концерты статья! За решетку хочешь?

– Нелюш, вот ты слышишь, а ничего не понимаешь. Ездить на фонды легально. Все проводится через Министерство культуры. Устроюсь официально в Красноярске. На месяц. За концерт мне там будут платить удвоенную сумму. Все так делают. Левые концерты здесь ни при чем.

И примирительно добавил:

– Артистов не сажают. Администраторов только. Да и непросто все. Наш министр культуры Фурцева давно бьется с этим. А толку?

Нелю аргументы не убеждали. Усевшись на табурет, она скрестила руки на груди и сердито качала ногой:

– Карьеры лишиться хочешь? Все потеряешь…

– Слушай… Какая карьера? До сих пор по коммуналкам перебиваемся. Только бездарности не выбиваются вперед, а я вот что скажу: к Новому году мы будем жить в своем доме!

Рано утром Валера договорился с Омельченко, директором Донецкой филармонии, что в ноябре возьмет отпуск. И с группой улетел на Дальний Восток. В эту поездку он взял с собой Алова. В самолете нарочно сел рядом с ним.

– Жду распоряжений, – шутливо прокурлыкал конферансье, когда Валера, растянувшись в мягком кресле, пил из фужера томатный сок.

– Сейчас отработаем от филармонии сорок концертов и уедем с музыкантами в Красноярск. Там мне понадобится администратор. Ребята в курсе.

Борис хмыкнул и, чтоб Валера не заметил его победного взгляда, отвернулся в сторону.

В течение месяца никто не вспоминал о договоренностях. Разъезжая по городам, отдыхали в поездах. Порой выходные затягивались на день-другой. Но так как в Белогорске отменились последние концерты, Ободзинский с группой сорвался в Красноярск на несколько дней раньше. Оформились официально от филармонии. Расписались в ведомостях. Однако из-за раннего приезда певца, Берзак не успел даже напечатать билеты. В еще большее уныние привела черно-белая афишка, свидетельствующая, что вечером в зале Красноярской филармонии пройдет выступление Валерия Ободзинского.

Валера злился. Время шло, а он за месяц и тысячи не собрал! Но больше брала досада, что не сумел договориться, как надо. Из аэропорта не встретили. Афишу толковую не сделали. Номер простенький, совсем не такой, как обычно делал для него Дорн. Значит, так здесь оценивают Ободзинского? Конечно, он не соберет аншлаг просто-напросто потому, что никто и не узнает о приезде артиста!

Поймав Алова в коридоре гостиницы, тихо, но с напором набросился на него:

– Боря! Я тебя зачем взял? Быстро иди и договорись, чтоб завтра была реклама! И о нормальном номере для меня! А если придет два с половиной человека? Я что, за пряники работать буду? Половина билетов пропадет почем зря! Или на заборах напишем о моем выступлении?

На набережную Енисея приехал с опозданием: снова пришлось ждать нерасторопных музыкантов. Выскочив из машины, впопыхах взлетел наверх в здание Красноярской краевой филармонии, переоделся и помчался в зал. Денег так не заработать. Леонидову надо звонить. Услышав, как конферансье Марик Трубецкой объявляет его выход, быстрым шагом пошел на сцену. Аплодисменты. Крики. Множество ароматов, от которых закружилась голова и показалось, что нечем дышать. Свет прожекторов ослепил. Валера устремился к зрителям и обмер. Фантастика. Маленькая черно-белая афиша собрала аншлаг. Он присел на колонку, блуждающим взором окидывая зал. Так вот что такое популярность!..

В этот же вечер Валеру устроили в хорошем номере, а на следующий день спозаранку пожаловал Пал Тимофеевич:

– Это невообразимо! Валера! Чтоб в одном зале артист мог собрать аншлаг, да на всю неделю!

– Вы о чем?

– Все билеты проданы, понимаешь? А люди еще просят…, – озадаченно потер руками директор.

Это намек? Валера пригляделся к Павлу Тимофеевичу. Тот смотрел странно, словно что-то недоговаривал. Ободзинский распрямился на диване и, скрестив пальцы в замок, протянул:

– Пал Тимофеевич… Мы… добавим дневной концерт? Три концерта в день… Ведь можем это сделать?

Берзак прошелся по номеру. Выглянул в окно, что-то разглядывая. Повернувшись к Валере, попросил воды и замотал головой:

– Я вчера думал, что конец. Не соберем народ.

Затем притих. Задумался. Валера озвучил потаенное:

– И не показывать аншлаг в ведомостях…

– Только пятьдесят процентов? – тихо высказался Берзак.

Сердце забилось чаще. Ободзинский обойдет жадность власть имеющих и возьмет свое.

В местной типографии допечатали билеты на дневные концерты. Каждый день певец получал двойную ставку. Наконец-то догнал народных. Обскакал количеством выступлений.

В один из вечеров, когда Ободзинский сидел в номере с Гольдбергом, притащился выпивший Алов. Пришел с коньяком и протянул получку. Валера открыл чемодан и добавил к уже лежавшим банкнотам новенькие. Шуршание денег согревало. Утверждало его состоятельность.

– Ты не живешь полноценно, Ободзинский, – громкий голос Алова заставил вздрогнуть. – Деньжата в газетку заворачиваешь и так же точно поступаешь со своей жизнью. А жить надо сегодня. Сейчас. Пить, гулять, любить женщин!

Стоя возле низкого квадратного стола, Борис раскинул руки. Белый зимний свет из окна освещал его насмешливое лицо. Разлив коньяк по трем бокалам, один протянул Ободзинскому.

– Боря, что ты делаешь! – вскочил Гольдберг с места. – Ты себя-то видел? Живет он сегодня.

Валера отодвинул гитариста. Ухмыльнувшись, принял бокал и, развязной походкой пройдясь по номеру, облокотился на спинку стула:

– Твоя выпивка – чушь! Сейчас на заборе напиши – поет Валерий Ободзинский, и будет аншлаг. А знаешь, что значит популярность? Это кайф, за который еще и день-ги платят.

– Зачем тебе деньги? – Борис оживился. Его взгляд блеснул, словно вызывал на дуэль. К губам прилипла сладкая улыбка. – Ротшильдом хочешь стать?

– А кто ты без денег? И кто станет соревноваться с Ротшильдом? – принял вызов Ободзинский. – Деньги – первый признак мужской состоятельности. Когда ты Ротшильд, ты всегда победитель. Ты на коне. Окружающим все равно, насколько ты умен, талантлив, образован, сколько книг прочитал. Тебя боготворят женщины. Ты любим, даже если ты жалкая посредственность.

– А я тут отчетливо понял, – неожиданно вклинился гитарист, – что роди мне сейчас Белла, оставлю популярности, деньги. Соберусь и уеду домой. Тихая гавань, где нас ждут и мы можем остановиться – вот, что ценно. Это единственное в жизни и приносит настоящую радость.

– Одной любовью не накормишь и не напоишь. Семью еще и обеспечить надо. А за труд получать соизмеримую плату. Чтобы построить эту самую гавань.

– Соизмеримую, Валерик. Всех денег-то не заработаешь. Деньги не главное. Читал «Подростка» у Достоевского? Долгорукий вот тоже мечтал стать миллионером. Все откладывал, откладывал. Но когда понадобилась помощь не своему даже, чужому дитю, он отдал не задумываясь.

– Именно. А все почему? Да потому, что ему было что отдавать! Имея в кармане две копейки, кому ты поможешь?!

За три месяца Ободзинскому удалось заработать почти десять тысяч. За эти деньги легко можно было себе позволить две новенькие «Волги» ГАЗ-21 или рассчитаться за трехкомнатную квартиру в столице. Но Валера не спешил домой. Продолжая ездить по гастролям, в Хабаровске по совету Щеглова пригласил в группу новых музыкантов Алика Кичигина и Александра Цыгальницкого и на вакхическом джем-сейшне угощал с широкой руки ночь напролет. Администратором ездил Борис Ионович Коган. В Донецкой филармонии сменилось руководство, Дорн перебрался в Москву.

Двигаясь по направлению к столице, когда Ободзинский выступил с лундстремовцами в Куйбышеве, неожиданно узнал, что в Театре Эстрады готовят его новые концерты. Валера торжествовал. На этот раз позовет родителей. Мама с отцом сядут в первом ряду. Представит их публике…

Пока Ободзинский гастролировал, Неля с женой Гаджикасимова Ниной ходила по магазинам, покупая посуду, шторы, даже разыскали мягкую мебель в комнату. Но и Валера домой вернулся не с пустыми руками. Для родных навез подарков на целую тысячу. Нелюше джинсы, духи, сапоги, маме – пальто.

Новый 1970 год отмечали у Гаджикасимовых. Онегин закатил пир с размахом. От Онегина переместились к Рыжикову. И как только заработали магазины, Ободзинский полетел за мебелью для новой квартиры. В «Березке» с распродажи приобрел немецкую спальню из слоновой кости за тысячу двести, набрал ковров, финскую сантехнику, стиральную машину, стенку в комнату, кухню, люстры из хрусталя. Достал ломберный старинный столик с инкрустацией. Телевизор «Рубин» обошелся в девятьсот рублей.

Невзирая на усталость и нехорошее самочувствие в последние дни, Валера, как заводной, носился по зимнему городу, перетаскивая вещи. После всех покупок даже осталось целых двести рублей! На эти деньги месяц можно жить, ни в чем не отказывая.

– Мама, выезжайте. Скажи отцу. Я беру вас на полное обеспечение. Не тяните. Вы должны успеть на мой концерт, – звонил Валера в Одессу.

Наконец назначенная дата. Родители приехали с чемоданами, взяли, что смогли. Но так как с сантехникой в новой квартире в Текстильщиках еще не закончили, пришлось везти отца с матерью к Завальским.

– Билеты распроданы на все дни! – хвалился Валера, пытаясь сгладить конфуз с квартирой. – А домой заедем через недельку. Главное, на концерт попадете!

На всех порах мчали на Берсеневскую набережную. В жабо и в смокинге, поверх которого накинул новенькое драповое пальто, певец высадился из машины. Борис Ионович Коган уже ожидал на улице. Но какой-то странный. Бледный, испуганный.

– Вы чего здесь стоите, Боря?

– Концерта не будет…

– Ну, что опять такое? – вдарил ладонями по ляжкам от возмущения. – А когда будет? Они думают, у меня много времени? Мне сейчас в турне еще ехать! – направился вперед к дверям театра.

Борис Ионыч продолжал стоять, понурив голову, исподлобья как-то нехорошо поглядывая на Валеру. Это заставило остановиться.

– Валер… – Коган тоскливо помотал головой. – Это указ из Министерства культуры.

– И что! – недоумевал Валера.

– Тут совсем не будет концертов. Полный отбой.

Заторможенно Ободзинский пытался постичь смысл по губам. Какое-то чужое, совсем не Валерино тело прошло с Коганом в театр. Подошло к небольшой вывеске сбоку от окошка касс и прочитало:

– «Приносим извинения. В связи с болезнью артиста, концерты отменяются».

– Полный отбой?.. – попытался попробовать на вкус слова.

– Езжай домой, Валер…

– А как же люди? Распроданные билеты… – риторически спрашивал не то у себя, не то у всех вокруг.

– Буду выяснять, что все это значит.

И тут словно щелкнула внутренняя пружина, внезапно очнулся мозг и лихорадочно принялся искать объяснения случившемуся.

– То есть ты хочешь сказать, что здесь отбой? Только здесь? В связи с чем? На каком основании? А в другом зале? Директор театра не жалует? То есть нет, постой, министерство… – и тут дошел смысл всей масштабности слова. – Ах, Министерство культуры?! Боря! Не крути мне мозги, что происходит?

Валера взорвался. Полетел в театр и закричал:

– У меня должен быть сейчас концерт. Значит, я буду выступать на улице перед зрителями!

Коган схватил его за плечи, пытаясь удержать:

– Не надо, Валер. Они ни при чем, ты не к тем обращаешься.

– У меня родители приехали! – досада пробирала до слез.

– Езжай, – продолжал спокойно стоять на своем Борис Ионович.

– А ребята? Музыканты? – Валера пьяно озирался по сторонам. Затрясло от боли за свое детище, от страха потери, от стыда перед родными.

– Ребят отправляю в Донецк. Они там подождут.

– Добро пожаловать в наш апокалипсис! – Отец толкнул скрипучую больничную дверь на ослепительный двор.

Валера зажмурился. Улицы за время, проведенное в Институте Склифосовского, переменились. Снег сияющей бахромой лежал на крышах, растопыренных деревьях и дорогах. По обочинам сугробы поднялись динозаврами-великанами. Валерий наскоро подвязал шарф и двинулся по узкой тропинке за отцом.

– Мело, мело по всей земле во все пределы! – театрально вскинул руку Владимир Иванович, меж тем, как другой запахнул ворот суконного пальто от холодного ветра. Валера же апатично глядел вниз. Карьера. Деньги. Рассрочка… Надолго ли его двухста рублей хватит?

Взбивая ногами снег, он отвлекался, то и дело с хрустом проваливался по щиколотку в сугробы, и пока добрели до машины, ожидающей на Грохольском, ноги вымокли окончательно.

– Мы уж неделю, как в новой квартире живем. Нэлка сейчас с матерью там столы накрывают, – весело потер руки раскрасневшийся батя. – Все тебя ждали. Какое же новоселье без хозяина?

Уже с порога, пока очищал штанины от комков прилипшего льда, Валера почуял запах жареного лучка. На коньячного цвета обоях чеканная картина с кораблем. Ее подарили поклонники в поездке. Тогда еще он только собирался выступать в Театре Эстрады…

– Валерчик! – ахнула мама, появившаяся в фартуке, с пузатой кастрюлей беляшей. Поставив кастрюлю на пол, она побежала навстречу. Валера уткнулся носом в ее седеющие, мягкие волосы и уловил знакомый аромат духов. Открыл глаза. Неля в длинном изумрудном платье стояла с Анжеликой на руках и застенчиво улыбалась.

Валера уже хотел обнять их обеих, но вид гостиной заставил вздрогнуть. На ковре возле дивана по периметру расстелена скатерть. На ней блюдо с куриным бульоном и клецками, в пиалах по бокам черная икра, на длинной тарелке осетрина, красная рыба. Даже лобстеры!

Последние деньги потратили… На что теперь жить будут? Валера потерянно оглянулся на Нелю, на мать. Хорошенькое новоселье. И как сидеть после операции на полу? Мама, заметив досаду, виновато улыбнулась:

– Стола-то нет!

– Оригинально, – отшутился в ответ и опустился на велюровый диван. По комнате гулял запах теста и жареного картофеля, тараторил телевизор, многоголосье которого перебивал отец. Неля, озадаченно передав дочь Евгении Викторовне, несла с кухни все новые и новые блюда.

Пир во время чумы… Черная лаковая стенка отсвечивала бликами, падающими от оливковой люстры с плафонами. Поежившись, ощутил мягкость дивана, провел рукой по слегка шершавому бархату ткани. Золотые антикварные канделябры… покупал в Литве. И что? Тоже мне радость. У всех есть диван, подсвечники и шкаф. На комоде франтил элегантный черный дисковый телефон. Зато телефоны в квартире редкость!

Валера подошел к резному комоду, достал из широкой бледно-зеленой вазы записную книжку и, пролистав ее, вздрогнул. На форзаце начерканный наскоро Нелиной рукой номер Бориса Когана. Сейчас он наберет телефон, узнает, что все кончено, и решит, как быть дальше. Порывистыми движениями крутанул диск.

– Борис Ионыч, я только из больницы, – голос прозвучал замогильно.

– Валерий! Ты там болеть-то заканчивай… Собирайся и приезжай к нам!

– Зачем? – Сердце застучало сильнее.

– К концерту готовиться! Тебя в Белоруссии ждут.

– Меня? Значит, работа будет?

Коган добродушно хохотнул, мол, обижаешь, работа будет всегда, и Ободзинский наконец задышал. Не закрыли. Спасен! Повесив трубку, поймал встревоженный взгляд Нели и весело подмигнул. Усталость сдуло, как пух.

– Самобранка, накрывай на стол! – Аккуратно взявшись за живот, он неспешно присел на полу возле Нелюши.

– О, о, о! Глянь на мать! Клещами не оторвешь от этого «кабака», – потешался отец, как только показалась заставка «Кабачок 13 стульев».

– Так а что? Хоть со стороны поглядеть на заграницу, – оправдывалась Евгения Викторовна, замерев с ребенком возле экрана. – Откуда у Пани Моники каждый раз фирменные шляпы? Явно не в Союзе достает!

– Даже не верится, что мы наконец дома… – прошептал Неле Валера и, положив голову ей на колени, коснулся щекой длинного, шелкового платья.

– А у нас в Одессе, – отец ткнул Валеру пальцем в плечо, – ни одного человека даже на рынке не сыщешь, когда эти паны усаживаются в трактире. А ведь передачу эту давно закрыли бы, если б не миллионные письма телезрителей.

– Много-то понимаешь, – подтрунивала мать. – Ее Брежнев любит.

– Миронову дали отворот-поворот? Только потому что зрители написали!

Неля напряженно кивнула на телефон:

– Когда едешь?

– Возьму билет и… – Валера погладил ее по щеке и, чтоб не огорчалась, добавил: – Но потом обязательно поедем вместе.

На следующий день, прогуливаясь по Кузьминскому вечернему парку с женой и дочерью, Ободзинский впитывал жизнь. Везя коляску, не мог насмотреться в сонные глазенки Анжелики, когда та засыпала с соской на подбородке. Светлые завитки из-под меховой шапки щекотали лоб, она то морщилась, словно хотела заплакать, то очаровательно улыбалась.

Остановившись возле обледенелых качелей-лодочек, за диспетчерской тридцать восьмого троллейбуса, Валерий провожал закат. Если бы сейчас было лето, схватил бы своих девчонок, да в эти качели! Нелюша повизгивала бы, просила помедленнее. А он, раскачиваясь все выше, прижимал бы к груди их дитя и глядел на красную полоску закатного неба.

В поезде снова овладело беспокойство. Вагон уныло покачивало. Стальные безучастные облака навалились на бледную луну и, схватив ее в тиски, расплющили диск. За что наказан? За левые концерты? Но Берзак не пострадал… Значит, не то.

Проводница принесла влажное белье и горький, остывший чай. В вагоне зажегся свет. Валера угрюмо уперся подбородком в кулак. Нет, другое что-то… Бессмысленно пытаться понять. Надо думать, как выкручиваться.

Погруженный в себя, он не замечал пути. Не заметил, как сошел с поезда, как ловил такси и добрался до гостиницы. Рассчитавшись с шофером, открыл дверь и вышел из машины. Чуть не оступился, промахнувшись мимо бордюра в лужу, но сманеврировал на тротуар. И когда водитель газанул и грязь с дороги полетела прямо на светло-серую куртку, Валера очнулся.

– Черт тебя возьми! – Он ловко загреб ладонью снег и пульнул им в буксующую машину. Снежок смачно шлепнулся на заднее стекло желтого «жигуленка». Настроение сразу заметно улучшилось. Хорошо шоферам. Никаких шлягеров не надо. Не выйдет с пением – в шоферы пойдет!

Довольно выдохнув, он поднялся к Когану.

– Ну, какие у нас перспективы? – не мешкая, начал певец.

– Во-первых, здравствуй, – сложив руки на животе, загадочно улыбался Коган. – А во-вторых, пойдем подкрепимся, ребята как раз в столовой.

Пока шли к музыкантам, Борис Ионович докладывал:

– Россия закрыта. Причины? Не знаю… Но если охота греметь в верхах, тебе надо другие песни записывать.

– «Смело, товарищи, в ногу», что ли? – брезгливо фыркнул Валера.

Коган не заметив сарказма, бесхитростно продолжал:

– Главное, нас ждут на Украине, в Молдавии, в Казахстане. И в Белоруссии, как я тебе уже говорил.

– Счастье, что Советский Союз такой огромный, – хмыкнул певец. – Еще пятнадцать республик в наличии. В Россию можно годами не заезжать.

Хотелось отстраниться от этой России, сказать, что не нужна, но оптимистичный настрой администратора обиду умерил.

– Ты будешь выступать в первом отделении. Билеты на стадион проданы «под чистую». И знаешь, – Коган остановился, в такт кивая лысиной, словно в голове его звучала какая-то мелодия. – Что-то мне подсказывает – люди придут именно на тебя.

Валерий же сомневался. На протяжении всего пути до Минска он воображал, как снова повторится то роковое: его выставят без объяснений за дверь. Без денег возвратится домой. А ему семью кормить.

Он опасался до последнего, до того самого момента, пока не позвали на сцену. На этот раз он пел отделением. Закончив выступление песней «Что-то случилось», легко поклонился и уступил место следующим артистам.

– Валер, а ну-ка пойдем, что покажу! – Коган открыл гримерку, когда Валера поправлял ворот батника, и, поторапливая певца, резво замахал руками.

Администратор повел назад к сцене и махнул на зрителей. Большая половина мест после выступления Ободзинского опустела. Зрители, не сговариваясь, покинули стадион.

– Ну, что я говорил? – довольно улыбался Борис Ионыч, – они на тебя одного идут!

Под ложечкой весело защекотало. Валера попытался сдержать улыбку, отчего на лице проявилось ироничное, даже высокомерное выражение.

– Будут знать, как Ободзинского ставить в первое отделение!

Посмотрел бы на это какой-нибудь Вартанов. Или председатели худсовета. А еще лучше тот, кто объявил ему невидимую войну. Публика Ободзинского не забыла.

Но как реабилитироваться, если не знаешь, в чем виноват? В прошлый раз пробиться на московские площадки помогла «Восточная». «Восточная…» Ну, конечно, новый шлягер! Нужна такая популярность, чтоб власти не могли закрывать глаза и не считаться с ней. Вот он – выход. Говорил же отец, что «13 стульев» благодаря зрителям оставили.

Решено. Ему нужен идеальный внешний вид, разнообразный репертуар и главное – шлягер! Хит сможет все изменить.

Шла зима. Валерий сел на яблочную диету. Много слушал, репетировал. А по возвращении в столицу, обивал пороги студии звукозаписи на Качалова и фирмы «Мелодия».

Владимир Дмитриевич Рыжиков назначил встречу чудесным зимним днем у ворот кирхи. Он ходил вдоль тротуара в одном костюме, озадаченный, хмурый. Приметив Валеру, пожал руку и уверенной, твердой походкой направился мимо церкви в пасторский домик по крутой лестнице на второй этаж.

Валера ласково прищурился:

– Володь, почему хмурый? Да не думай ты ни о чем! Гляди лучше, какой я торт принес. Пражский. Сейчас чаю разопьем.

– Разопьем… Еще чечетку плясать будем! Миньоны-то твои разошлись, Валера… молнией! Я тут переговорил с тиражной комиссией, дал послушать тебя в худсовете. Будем делать пластинку-гигант.

В Москве закрыли, а пластинка пойдет в печать? Прекрасно! Надо прогреметь. Сейчас он запишет такие хиты, что властям придется отступиться.

Рыжиков прошел в редакторскую, где сидело несколько человек, и встал в вполоборота у стола:

– Социалистическими песнями не хочешь разбавить репертуар? Обстановка-то напряженная. – Рыжиков сердито взмахнул головой, сделав кривую гримасу. – Пражская весна эта… Цензура ужесточается.

– А думаешь, надо? – шутливо отвернулся Валера, заметив редакторшу Надежду Скворцову, с вниманием разглядывающую его.

– Не помешает. Про весну комсомольскую – как дашь им! Сразу в Москву вернут.

Певец смешался, машинально поставил на стол коньяк и коробку с тортом. Петь про комсомол, когда с юности рвался к западной лирике? Неужели, если он это сделает, то ларчик откроется?..

Тут Рыжиков произнес слова, раздавившие слабое «если».

– В худсовете не единожды ругали тебя за манеру западную. То с хрипотцой им неподобает, то с мелизмами поешь.

Любые попытки Валеру переделать отдавались неровной вибрацией в груди. Он подошел к Скворцовой и, добавив доверительной интонации нотки грусти, спросил:

– Вы тоже считаете, что мне надо про комсомол?

– Ваша «Восточная»… мы можем слушать ее часами!

Валера победно развернулся к Владимиру Дмитриевичу:

– Я не плакатный певец.

В душе предвкушал: совсем скоро прозвучит его «Карнавал» Карела Готта. А потом, потом он воплотит в жизнь одну из любимых песен короля рок-н-рола Элвиса Пресли «I Believe»!

Записывая песни, Валера ждал немедленного результата, как это было с «Восточной», но шума они не наделали. Слегка озадаченный, вместе с женой он улетел на гастроли обкатывать репертуар.

– Я должен как-то обыгрывать свои номера, – толковал Феликсу Дадаеву, режиссеру концертной программы, когда встретились в репетиционном зале Донецкой филармонии.

На сцене горел верхний свет. Лучи падали на дощатый пол по краю сцены, слегка подсвечивая в полумраке зала первый ряд, где сидели Валера, Неля и режиссер.

– Нужен фон для меня. Вот, например, на «Анжеле» я сижу с фотографией в руках. В «Луне» я пою возле окна…

– План таков! – оборвал его Феликс. – Мы устроим на сцене карнавал. Ты будешь двигаться в стиле Карела Готта, этакой свободной походкой, делать легкие движения руками, а тут ты! – неожиданно указал он на Нелю. – Появляешься из-за кулис в пестром карнавальном костюме с оголенной спиной.

Валера с Нелей переглянулись, и начались репетиции. Цок-цок, цок-цок… Медленно и плавно пританцовывая, Неля двигалась к центру сцены, не оборачиваясь к зрителям. Кружила и кружила, качая бедрами в такт.

– Верю, что мы сохраним с тобой навсегда! – цок-цок, цок-цок. – Этот волшебный добрый наш карнавал!

Голос Ободзинского жизнерадостно летел по залу, зажигательно играли трубы, барабаны замедляли ритм, а загадочная девушка наконец оборачивалась к публике. В устрашающей маске свиньи. Занавес. Зал взрывался аплодисментами.

Фееричные инсценировки зрителям нравились особенно. Но Валера стремился к большему. Ему нужна такая песня, чтобы «в десяточку». Шлягер – это как лотерея. Надо играть, играть. Обязательно повезет. Должно повезти!

В цель попала песня «Эти глаза напротив». Валера чувствовал, что исполнил ее так, как не сможет никто. Легко, играючи, надрывно и шепча, этот гимн любви открыл потаенные, извилистые переулки женского чувства. Такой удачи не ожидал даже сам Валера.

Он больше не мог позволить себе сходить в ресторан, в столовую. Не мог даже высунуть нос из номера гостиницы. Отныне и повсюду его караулили очереди поклонников:

– Вся наша певческая братия в подметки вам не годится. Только вы согреваете нас песнями о любви!

– Вы поете так, что расступается небо!

– Берегите себя.

– Вы нужны нам!

– Экстравагантный, таинственный, обожаемый!

Это дарило ощущение, что он великий. И ему указывают, как и что петь? Да уж лучше в джазовый оркестр пойдет!

Весенний концерт в Днепропетровске открывался в семь часов вечера. Беспокоясь, чтоб музыканты не опоздали, как это нередко бывало, и чтоб успеть познакомиться со звукорежиссером, Ободзинский с Нелей и Борисом Ионовичем спешили на концертную площадку пораньше.

Окольными путями минуя фанатов, они проскользнули в здание театра через запасной выход. Коган с Нелей пошли ждать Валеру в буфет, а он не переодеваясь, отправился к местному звукорежиссеру разъяснять программу. Тот показался человеком на редкость высокомерным. На все пожелания чванливо отмахивался, словно знает все детали лучше, чем сам певец. После непростого общения, Валера вышел на сцену проверить звук. Из-под дубленки виднелся коричневый вязаный под горло свитер.

– Да, дэ, миа! – пропел певец в сторону зрительного зала колдовские междометия, – ну, нормально все.

Оставалось еще немного времени до начала. Валера с Нелей сидели в гримерке на широком подоконнике и под перестук трамвайных колес, доносившийся с улицы, поглядывали на бесцельно шатающихся возле здания поклонников, что не попали на концерт. Вдруг какой-то мужчина в коричневом пальто распахнул руки и зычно, весело затянул:

– Эти глаза напр-ротив!

Разнеслось эхом по улице.

– Калейдоско-оп огней… – жалобно подхватили остальные.

Валера невольно улыбнулся. Была бы его воля, открыл бы окна и позвал всех людей в зал.

– Звукорежиссера нет! – громыхнула дверь, и на пороге с полным ужаса лицом появился Гольдберг.

– А где он?

– Ччч-ерт его знает! Ушел!

Спрыгнув с подоконника, Валера всучил Неле пиджак и пустился на поиски.

– Лева! Бы-ыстро за пульт! – приказал Бельфору, столкнувшись с ним за сценой. Лева так и поплыл, прислонившись к кулисе. Валера притащил его в полуобморочном состоянии в каморку звуковика, поставил перед кучей аппаратуры и со словами «не дай бог что-то пойдет не так» исчез. Сам собрался бежать за Коганом, но осенило пройти в соседнюю комнатку, рядом с операторской. Открыл обтянутую фиолетовым кожзаменителем дверь: на диване сопел пропавший. Под столом – пустая бутылка «Столичной».

– Фью-фью, – присвистнул неожиданно подоспевший Щеглов. – Это же надо умудриться так быстро наклюкаться.

– Юр, умоляю. Ты понимаешь в аппаратуре? Сходи к Леве, он же там «не в зуб ногой».

Оба вернулись к Бельфору, и уже ласково Валера похлопал парня по плечу:

– Левушка. Звукорежиссер опаздывает. Потихоньку начинай. Юра тебе сейчас все покажет.

Двухчасовой концерт длился вечность. А если Бельфор нажмет что-то не то? Отключит микрофон, ритм-секцию? Нарушит постановку, включит свет, да что угодно!

Но концерт прошел без сучка, без задоринки. В машину вернулись без приключений, однако у гостиницы, выстроившись кучками, запевали веселые поклонники:

– Эти глаза напротив!..

Закрыв глаза, Валера обхватил ладонью лицо. Коган понял без слов:

– Выспись иди. Завтра Донецк. Будут серьезные люди.

Борис Ионыч вылез отвлекать народ, а Валера, прячась за Нелю и водителя, пробежал в фойе. В номере выдохнул, упал на кровать и, не раздеваясь, заснул.

Проснулся под утро от телефонного звонка. Телефонистка связала с Гаджикасимовым.

– Валер, «Восточную» снимают.

– Ну, понеслась… Что значит снимают?

– День рождения Ленина. Занялись чисткой. А у нас точки после буквы «л».

– Погоди! – Валера скинул с себя вчерашний свитер, сел на кровать, облокотившись рукой на тумбочку, зажег спичку. Не зажглась. Достал вторую. Прикурив сигарету, нервно выпустил клубы дыма и отчего-то перешел на шепот:

– О чем ты, Онегин? Это же паноптикум! – и разозлившись на шепот и страх, заголосил: – Моральные идиоты у власти! Какие к чертовой матери могут быть точки?

– Так что «Кармен» – на выход.

– Что-что? – не понял Валера, но в трубке уже послышались гудки.

Значит, шлягер не сработал? Напротив, его пытаются лишить главного инструмента. Если запретят «Восточную», запретят и «Эти глаза».

Неля вышла из ванной уже одетая. Подвязав пояс на синем платье тонкой вязки, она протянула ему свежую рубаху.

– Звуковика нет! Аппаратуры нормальной – тоже нет. – Насилу жевал белый хлеб с ливерной колбасой, пока Неля намазывала маслом следующий. – Этот самопальный ревербератор в любой момент отдаст концы. Все это несерьезно. Любительский уровень.

– Валер, так попробуй спеть что-нибудь партийное. Посмотри реакцию.

– Ты не понимаешь. Я другого склада певец. Я же должен чувствовать, о чем пою. Вот Кобзон, например! Он плакатный певец, но в этих рядах ему равных нет. Он делает это здорово. Органичен. А я смешон буду.

– Сомневаешься в себе?

– Поехали! – Валера раздраженно схватил чемодан и пошел на улицу.

Июньское солнце заглядывало в окна номера гостиницы «Таврида». Теплые лучи наискось поглаживали рояль, скользили по стенке и взрывались мозаичным светом, подбираясь к комоду с зеркалом, где Неля красила губы ярко-красной помадой. Валера с нескрываемым интересом разглядывал ее. После рождения дочери она похорошела.

Через белый пеньюар просвечивалась похудевшая фигурка. Привычным рассерженным движением Неля отбросила прядь волос, что касалась губ. Валера улыбнулся.

Поймав его взгляд, Неля прищурилась на Валеру в зеркало и опустила глаза.

– Ты становишься иной. – Он приблизился и сел на стул позади нее.

– Не нравится? – спросила нарочито низким голосом.

– Всюду на тебя мужчины пялятся. А ты откровенно улыбаешься им.

Неля повернулась, сложила руки на талии и вопросительно подняла бровь:

– Ревнуешь?

– Я ведь сам твой первый поклонник. Тебе сегодня на поезд. Грех не бояться отправлять тебя, такую красивую, – и одну.

– Ну я ведь и без тебя должна выглядеть…

– Как царица? – Он обнял ее за плечи. – Ты любишь меня?

– Сомневаешься?

Валера отвел глаза. Никогда не скажет. Неля, заметив досаду мужа, доверительно накрыла ладонью его руку:

– Мне трудно о себе говорить. Не умею. Избегаю.

– Отчего так? Тебя обидел кто-то?

– Может, и так, – неуверенно повела плечами.

– Скажи. – Валера развернул ее к себе. – Я хочу знать. Я же не чужой.

– В детстве. Мне только четыре исполнилось. Один дядька…

Неля подошла к подоконнику, машинально протирая пальцами листья белой сирени, что Валера сорвал для нее накануне, и тяжело, едва слышно выдохнула.

– Позвал нас с подружкой в лес чудо показать. Ну как можно за чудом не пойти. Пошли, конечно. А у него за углом машина. Сказал садиться. Я перепугалась. Бегу к дому, кричу, руки-ноги дрожат. Тогда он взял камень, схватил меня… – Она невольно взялась за бровь. Валера отнял руку от лица, присмотрелся:

– Шрам?..

Потирая лоб, отошел к столу. Спрашивать дальше казалось страшным, неуместным. Но Неля продолжила:

– Соседский сын увидел, как он нас в машину тащит. Ну, и позвал на помощь. Милиция настигла у косогора. А потом суд. Мама подняла весь город. Влиятельная была. Любили ее. Но я навсегда запомнила, как страшно доверять. Шрам остался не здесь даже, а здесь. – Она приложила свою ладонь к груди.

Валера опустился на кровать. Отчего в нем это отозвалось? Неля впустила его в свою глубину. Это доверие он не мог не оправдать. И в ином свете вдруг открылась ее робость, опасения, неуверенность.

Камнем по лицу ребенка… Или дуло пистолета ко лбу. Вот она – сила. Вопиющая, искушающая своей вседозволенностью. За Нелю поднялся город. Родители. Суд. А его суд – это улица. Двор. Колени Домны. Домны, в которую верил, как верил в то, что ходит по земле, а не по воздуху. И эту землю вдруг отобрали, и под ногами не осталось ничего, на что можно опереться. Но ведь выжили. Выжили – и это главное. Домна всего лишь показала еще один способ.

– Ты никогда не говорила, – глухо прошептал, глядя в деревянные доски пола. Затем посмотрел в ее глаза, звенящие, переливающиеся, как луч света в утренней росе.

– Ты не спрашивал, Валер.

– Нелюшенька, – в сердцах он поцеловал ее лицо и брови, и этот шрам, который никогда прежде не замечал. – Я обещаю тебе, обещаю, что всегда буду рядом. Буду защищать эту девочку. Ты снова научишься верить. Слышишь? Скажи мне, Нелюша…

Она улыбалась и кивала. А Валера ощутил в себе невероятные силы. Страх исчез. Ушли сомнения и его жизнь… Жизнь того, о котором он всегда говорил, что его нельзя полюбить, неожиданно нашла смысл. Как будто в этот день он освободился от немца. Или это стало их общим.

Весь изнуряюще горячий июнь Валера пробыл во Львове. Сногсшибательные аншлаги перестали удивлять. Бесконечное усиленное внимание со стороны сковывало, держало натянутым, но даже к напряжению привыкаешь.

В филармонии его внимание привлек паренек из операторской. Иван Солод дни напролет курил, склонившись над миллиметровкой. Что-то разглядывал, а потом убирал чертежи и паял на память непостижимые уму схемы. Иногда Валера забредал к нему, садился на стул и с удивленной улыбкой следил, как тот собирал усилители, ревербераторы.

Вот, с кем можно ничего не бояться на концертах. Этот и самопальный ревербератор починит. Как ведь давеча, отказал ревер прямо посередине выступления. Люди битый час ждали, когда придет наладчик и все исправит.

Когда Иван начертил собственную схему усилителя, Валера решился:

– Иван, а переходи ко мне! Страну посмотришь. В месяц по триста рублей платить буду!

Солод приглашение принял, но следующим утром Ободзинского навестил мужчина лет пятидесяти. Незнакомец оказался деканом какого-то факультета.

– Вы пригласили на работу одного моего сотрудника. Ивана Солода, – неуверенно, поглядывая в пол, начал тот.

Это «моего» резануло. Усевшись на стул, Ободзинский облокотился локтем на спинку и равнодушно уставился на декана.

Тот приблизился, в волнении потирая одну руку об другую:

– Прошу вас, не делайте этого. Не забирайте Солода. Вы оставляете меня без ног, без рук. Без головы. У меня же все рухнет! Он работает у меня по важному делу. Государственный заказ.

Чем больше тот просил, тем больше овладевала Валерой наглая уверенность. Государственный заказ? К черту заказы! Государство лишает его всего. Солода он им не отдаст. Они и так гребут с его концертов и пластинок. А где благодарность!

– Так ведь не я решаю. Человек сам сделал выбор, – прижав руку к груди, простодушно объяснял певец.

– Сколько вы платите ему?

– Триста пятьдесят! – громко ответил, накинув сверху полтинник, словно они были на торгах.

Декан побледнел, услышав обещанную Ободзинским сумму, и угрюмо зашаркал на выход. Открыв дверь, он остановился:

– Вы пожалеете, если так поступите… Однажды с вами поступят так же.

Внезапно охватившую жалость Валера раздавил в себе, как сигаретный окурок ботинком. Жалость вредна, разрушительна. А разрушителей у него и без того хоть отбавляй. У декана госзаказ, а у Валеры люди. Тысячи, десятки тысяч людей. И почему они должны страдать?

Лето стремительно бежало к осени, а Ободзинский продвигался к югу, огибая Крымский полуостров. Он увеселял туристов и жителей Бердянска, Евпатории, Севастополя, Ялты. Вечером концерты. Дни он проводил на пляжах. Гуляя вдоль моря, лакомился бычками, напоминающими Одессу. Или покупал дыню, усаживался под куст акации и, с хрустом разрезая солнечный ароматный шарик, отправлял в рот спелые белоснежные куски. Сок струился по губам и подбородку. Вытирая руками щеки, прямо как в детстве, ловил себя на новом ощущении: он перестал чувствовать одиночество.

Он шел с пляжа, наевшийся и умиротворенный, когда позвала администраторша гостиницы:

– Валерий Владимирович, вас в МВД вызывают.

Приглашение изумило. Переодевшись в летние брюки клеш и ситцевую цветную рубаху, дошел до отделения, где удивился еще больше: он должен немедленно приехать в Москву. Сердце предчувствуя опасность, отрывисто постукивало. На всякий случай позвонил Берзаку, Дорну, но никто про МВД ни сном, ни духом. Дернуло набрать Леонидову.

– Валера, сейчас некогда, – услышал раздраженный голос импресарио. – Сегодня полдня провел в отделении по твою милость. Расспрашивали, как познакомились и откуда я тебя знаю.

– И что ты сказал? Паша, объясни, что происходит?

– А что я? Что я? Некогда, Валера!

Леонидов бросил трубку, оставив с подвешенным «А?» и с гневным «Как дал бы!».

Неужели нельзя сказать, что и как!

Узнав о вызове, Коган предложил ехать в Москву вместе. Отправил ребят за билетами, и в шесть часов утра выехали в сторону Симферополя.

Ночь Ободзинский почти не спал. С Борисом Ионычем расстались в аэропорту, заранее договорившись, что тот будет дожидаться на Грайвороновской.

Прибыл к зданию Петровки, 38 Валера только к обеду. Перешагивая через ступеньки в отделение, он сообщил о себе и присел на длинную скамью в коридоре.

Значит, так. Если речь пойдет о концертах, тут говорить только, что работает от фондов. В административные дела носа не сует. А что еще может быть, кроме концертов? Больше ничего и нет на него. Зато теперь он узнает наконец, за что его не пускают в Россию…

– Товарищ Ободзинский, – вызвал длинный, рыжеволосый детина лет тридцати шести. На погонах одна звезда. Младший лейтенант, значит. Валера прошел за ним в длинный кабинет, где увидел еще одного следователя. Тот сидел за столом и не поднимал головы от документов.

Мельком окинув кабинет, Валера заметил два больших стола, длинное окно и шкаф, изо рта которого вываливались стопки бумаг. Пахло пылью, и, хоть ставни были приоткрыты, духота сдавливала воздух.

– Петр Михайлович Рябинин, – представился долговязый лейтенант и, сделав знак молчать, сел на свое место что-то записывать. Валера остановился в недоумении: единственный свободный стул возле стола завален папками бумаг.

– Куда я могу сесть? – обратился было к следователю, как раздался звонок. Рябинин, весело насвистывая, снял трубку.

– А? Да-да, он у меня. Ну, как? Стоит вот. Сесть хочет. Хе-ха. Певун. Или пивун. Глаза гру-устные. Представляешь, в такую погоду и сесть?

– Может, я в коридоре подожду? Пока вы отношения проясните?

Лейтенант усмехнулся, повесил трубку и, откинувшись в кресле, с наигранным участием обратился:

– Ну, как погода в Ялте?

– А мне гулять некогда. Я работаю. – Расправив плечи, Ободзинский уперся ладонями в стол.

– И? – Лейтенант достал из пачки «Пегаса» сигарету и неторопливо выдохнул струи дыма. – Приносят пользу народу ваши песенки?

Ну, конечно. Вот к песням и подобрались. Навязчивое перестукивание заставило повернуть голову. Второй следователь, с вниманием глядя на них, отбивал пальцами чечетку. Подавшись вперед, Валера слегка навалился на стол рукой и сгоряча ляпнул:

– Не только народу. Государство имеет…

– А вот теперь можете садиться, – бодро ухватился Рябинин за оговорку. Он поднялся и вмиг освободил стул:

– Добро пожаловать к нам.

Тень брезгливости скользнула по лицу Рябинина:

– Так что там имеет государство?

Осознав промашку, Валера стушевался, задумался:

– Я бы хотел знать, по какому поводу меня вызвали.

– Вы расскажите. – Дознаватель взял ручку, чтобы записывать.

Ободзинский машинально сел на стул. Только теперь заметил на полу зеленый затертый ковер. Крашеный, как в больницах, подоконник. Из окна виднелись качающиеся сгорбленные верхушки берез.

– Послушайте, – начал уже спокойно объяснять свое положение. – У меня нет времени играть в ваши игры. Я сорвался с гастролей. Каждый час моего отсутствия на работе подводит не одну сотню людей.

– То есть вы не хотите отвечать? Отлично! Тогда у меня есть все основания обратиться в прокуратуру и арестовать вас.

– Арестовать? – краска прилила к лицу. Валера остолбенело выкатил глаза, пеняя на себя, что не учился юридическому делу.

– По поводу срока вашего отсутствия на работе зависит от вас. – Следователь приблизился и шепнул. – Взятки часто даете?

Вопрос обезоружил. Какие, когда и кому он мог давать взятки? Так это… они о квартире, что ли?

– Зачем мне кому-то давать взятки? – спросил так неуверенно, что ироничные глаза следователя округлились. Затем сузились. И он расхохотался. Чтоб вырвать себя из оцепенения, Валера принялся отряхивать штанину.

– Здесь вопросы я задаю, – посерьезнел Рябинин. Правая сторона рта его злобно поднялась. – Значит, государству помогаете. Тем, что обворовываете родную страну? Непорядочно. Не по-советски, Валерий Владимирович. А меж тем нам известно, что вы приобрели квартиру в кооперативе «Ташкент». Каким образом вам удалось получить ее за несколько месяцев, в то время как другие пайщики стоят в очереди годами?

– Несколько месяцев? – вспыхнул Валера. – А несколько лет не хотите?

– Я вас слушаю. Рассказывайте. Как попали в Москву, чем занимались и откуда в кооперативе?

Валера убрал со штанины прилипшую соринку. Как узнали? Сизов сообщил? Да уж, сам на себя, что ли? Его первого и упекут. Про взятку говорить нельзя. Нельзя подставить ни себя, ни Сизова, ни Цына, ни кого бы то ни было.

– Мы с женой приехали в 65-ом или 66-ом. – сбивался Валера. – Меня пригласили солистом в оркестр Лундстрема…

– Это того, который рыдал тут днем раньше? Есть документ, подтверждающий ваши слова? – следователь оторвал взгляд от бумаг, в ожидании ответа.

Вопрос поставил в тупик. Не зная, что сказать, Ободзинский снова умолк.

– Все верно. Его нет. И не может быть. – Рябинин прошелся по комнате, затем остановился у окна так, чтобы послеобеденное солнце светило ему в спину. Валера уже приготовился к бою, как в комнату зашел ничем неприметный человек в форме и в очках.

Майор был седоват, но с проплешиной по вискам. Ростом невысокий. Ничего не запоминалось в его внешности, кроме каменного взгляда. Где-то Ободзинский уже видел такой.

Майор неслышно сел за спиной, чем вызвал напряжение не только у Валеры. Рябинин поправил пиджак и заметно приосанился.

– Так с какого года вы стоите на очереди? – повторил вопрос лейтенант.

– Не помню. Как устроился на работу. Потому что мне надо же где-то жить.

Следователь положил на стол ручку и листок:

– Пишите: я, Ободзинский Валерий Владимирович… Давал взятку Сизову…

Валера упрямо смотрел на Рябинина.

– Не хотите значит? А вам известно, что бывает с теми, кто содействует хищению государственного имущества? Сегодня еще Леонидов до вас был. Между прочим, мно-ого интересного порассказал. Мы еще завтра с вашей женой побеседуем.

Валера отвернулся. Выиграть время, скрыть напряжение. Неожиданно поймал взгляд недавно вошедшего майора, который сверлил его в спину. Приподняв очки, словно прячась, исподтишка тот изучал Ободзинского. И Валера увидел себя со стороны. Как ссутулился, как напряжена шея, а его рука несвойственно ему вцепилась побелевшими пальцами в стул.

Майор подошел ближе:

– Думаешь, мы тебя поиграться вызвали? Когда вступил в кооператив? – послышался придушенный, властный голос.

– Возможно 67-ой, 68 год.

– Ах, уже 68-ой? И товарищ Сизов ни с того, ни с сего, изъявил желание пойти навстречу? Ускорить твою очередь?

– Мы с женой десять лет скитались…

– То есть пожалел тебя? Другие подождут? – играющие на скулах желваки выдавали негодование. На Валеру же, напротив, внезапно навалилась усталость.

– Отвечайте, как вышли на Сизова?

– Он председатель Мосгорисполкома. – Силился вспомнить лицо Сизова. Видел-то только раз. Тогда еще с Нелей ездили деньги за вступительный пай вносить. А потом пошли в «Балалайку» при союзе композиторов. Почему именно в «Балалайку»? По пути оказалось. А была ли Неля тогда беременна? Или это было раньше?

– Чем занимались до оркестра? – вырвал из мыслей резкий въедливый голос. Валера рылся в памяти, будто в этот момент и сам забыл, что с ним происходило во все годы.

– Отвечайте!

– Я работаю артистом с 18 лет.

А с 18 ли? И что назвать работой? Работал он еще раньше. А потом был Нахимов. Свободная жизнь.

– Откуда деньги на вступительный пай? Сколько получаете в месяц?

– Собирали с женой.

– Где? В лагерях? Когда опозорили советское телевидение?

Валера свирепо покраснел. Так они даже про телевидение в курсе? Хотелось встать и послать всех к чертовой матери, но он погасил гнев. По темному, мрачному небу и прохладе в комнате понял, что уже глубокий вечер.

– Придется сажать, – прозвучало где-то в тумане, словно не про него. – С женой вместе отправятся. Дача взятки, статья 174. Лишение свободы до восьми лет.

– Валерий Владимирович, – вдруг поднялся третий следователь, которого певец в душе окрестил барабанщиком за его методичное стучание пальцами по столу. – Ну зачем вам это? Напишите бумагу и идите домой пить чай. Зачем вам какой-то Сизов? Кого вы спасете? Жену? Себя? Семью? Вместо камеры пошли бы лучше пряники есть. Ведь в данном случае добровольное признание освобождает от ответственности.

– Я взяток не давал.

– Тогда пусть заключенным поет, – равнодушно подытожил Рябинин. – На выход, Ободзинский. Конвой ждет.

– Да вы смеетесь, что ли? – Валера вскочил с места. Страх подобрался к горлу. Нет, ни за что. Умрет, а не даст себя увести. – Я не давал взяток!..

Барабанщик вздохнул и снова пристукнул по столу. Рябинин застыл с вопросительной иронией. Майор напряженно и пристально смотрел куда-то мимо.

– Я прошу вас. Не делайте этого! – вдруг повторил слова декана. Память о том случае неприятно скребанула. Но декан сдался и ушел, а Валера не уйдет. – Прошу! У меня ребенок маленький. Родители на пенсии. Жена. Все на мне! Билеты… Билеты проданы на месяц вперед. Государственной филармонии уже деньги перечислены!

– Валерий. Идите уже, – тихо проговорил майор и утвердительно кивнул. В его взгляде Валера уловил, что его отпускают. Отпускают домой. Или обман?

Он медленно попятился к двери и открыл ее. Никого.

– Позвони дежурному. Пусть выпустит, – майор указал Рябинину на телефон.

– Спасибо. Спасибо! – благодарно улыбался Валера и, выйдя за дверь, наконец остался один. Коридор окутал пустотой и тишиной. Добрел до лавки. Нескончаемый день. И что там за дело государственной важности у того декана? Глупости, ни при чем декан. Надо встать и идти домой.

Медленно, пробуя на вкус каждый шаг, певец пошел к выходу. Часовой открыл дверь и без слов выпустил вон.

Улица встретила прохладой. Яркая желторотая луна уселась на прозрачные тюлевые облака. Валера несколько раз глубоко вдохнул, стараясь надышаться после удушающего дня. На Садовое не хотелось. Шум машин, люди, все сейчас угнетало. Он забрел во двор. Скамейка с тремя разноцветными перекладинами. Центральная разломана надвое и перепачкана в мазуте. Присев на карусель, крутанулся раз. Бледные звезды проступили на небе. Возле песочницы рядом с кустами стоит старое, запыленное кресло. Над ним цветет и благоухает сирень.

«Сирень… Неля!» – воспоминание заставило вскочить на ноги. Через несколько часов они будут у нее. Как предупредить? Это конец!

Он поспешил на Садовое. К дороге.

– Грайвороновская, пожалуйста! – остановил «Жигули» и запрыгнул на заднее сиденье.

Несколько часов. Как ей сообщить? Что делать? По телефону нельзя. А вдруг прослушки? За ним следят. И про телевидение, и про лагеря известно. А что им сказал Леонидов? Не справится она! Где Неля и где допросы? Надо ехать к ней. Ведь он обещал. Но если поедет… это слишком очевидно сейчас. Ехать должен другой.

Оплатив таксисту в два раза больше, Валера засеменил к дому. Окно первого этажа открыто. Поднялся по ступенькам и позвонил.

– Кто? – спустя время послышался голос отца из-за двери.

– Свои! Открывай.

Отец отворил и вместо радости, вместо того, чтоб обнять, остановился тревожный и злой.

– Чего такой? – обиделся сын, проходя в квартиру.

– Мамку закрыли.

– Что еще значит закрыли! – почти взвизгнул Валера. – Она-то здесь при чем?

– Блокада в Одессе, идит твою налево. Не знаю, как это называется.

Валера зло прищурился. Принюхиваясь, подошел к отцу. Так и есть. Пьян. Быстро прошагал в кухню, на полу у холодильника заметил коньяк. Достал чашку, налил воды и, залпом осушив стакан, с грохотом поставил его на стол. Как же отвратительны пьяные!

– Война никак? – раздраженно отмахнулся, стягивая рубаху. – Ты хоть думаешь, что говоришь?

– Хуже. Холера. Город заблокирован, Валер.

Отец растерянно стоял в коридоре. Беззащитный, сутулый. Валера присел на диван и в темноте ночи снова пытался разглядеть отца.

– Когда ж все это кончится?.. – прошептал самому себе.

– Никто не знает. Только закрыли. Самолеты отменили. Теплоходы, поезда, все.

Что теперь делать?

Отец сел напротив. Откупорил бутылку. Коричневая лаковая жидкость с отвратительным звуком полилась в стакан, разнося по комнате запах спирта.

– А Борис Ионыч где? – спохватился Валера.

– Спит уже… С матерью-то что делать?

– Да подожди ты, – прошел в гостиную и растормошил администратора:

– Борис Ионыч! Прошу вас. Надо срочно собираться и ехать в Свердловск. Мне самому нельзя туда. Вы езжайте. Прямо сейчас. К Неле. Скажите, что никогда и никому не давали мы взяток за эту квартиру. Скажите, что могут запугивать, но не посадят. Пусть ничего не боится. Слышите? Скажите, чтоб она ничего не боялась. Что я все решу.

– Чего-чего? – Коган сел на кровати, пытаясь проснуться.

– Вызвали меня не из-за концертов. Хотя, может, и это тоже. Они ищут зацепки. Я не знаю, чего хотят. Но завтра утром они будут у нее. Надо срочно! Борис Ионыч. Прямо сейчас!

– Тьфу ты… – Администратор поднялся, медленно застегивая сорочку.

– Дайте денег, заплатите вдвое за билет, если понадобится, только летите первым же самолетом. Иначе крышка.

Валера вырвал из записной книжки листок, начеркал на нем адрес Нели и протянул Когану, подталкивая его на выход.

Затем вернулся в кухню. Набрал матери, дозвониться не смог.

Год прошел в гастролях по республикам. С тех пор, как Анжелике стукнул годик, Неля вновь начала ездить с Валерой в поездки. Надолго оставлять дочь не хотели, потому всякий раз считали дни, торопясь домой.

Москва и другие крупные города по-прежнему оставались для Ободзинского закрыты. Но словно предчувствуя беду и страшась потерять то, что имеет, а терять теперь было что, певец радовался каждому дню. Концерту. Дневным прогулкам с женой по городам Союза. Возвращениям в свою квартиру, где его ждали родители и маленькая дочь.

Только ощущение незримого врага, следующего по пятам, не давало дышать полной грудью.

Остаток весны 1971 года прошел во Львове. В центральном зале – каждый день аншлаг в течение месяца.

Валера открыл окна львовской гостиницы «Жорж», безмятежно подставив гладко выбритое лицо майским весенним лучам. Через два дня домой!

Весело насвистывая «буги-вуги», придвинул концертный чемодан ближе к выходу и сделал несколько пшиков одеколоном в воздух. Запах с нотками табака и кожи богатым ароматом осел на одежду. Расстегнув ворот льняной рубахи, купленной по блату в «Березке», придал виду расслабленности. Раздался звонок.

– Валер, – услышал напряженный голос Шахнаровича. – Я такое узнал. Ты в курсе, что Лапин на телевидение пришел? Стра-ашный антисемит.

– И-и? – оборвал певец, подводя к главному.

Пал Саныч взял паузу и зловеще зашептал:

– Я просил за тебя слово замолвить. Не вышло. Говорит, уберите Градского, нам достаточно одного Кобзона.

– При чем здесь я? – Певец стряхнул с плеча соринку и сел на кровать.

– Они считают, что фамилия у тебя еврейская. Конфликт с Израилем обострен.

– Ну да! Мама у меня украинка, отец поляк. А Ободзинский-то конечно – еврей!

– Валеронька, да разве ж они будут разбираться? Фамилия еврейская – значит, еврей. А коли еврей, так какая на тебя надежда, что ты для советской страны останешься работать? Они ж хотят своих проталкивать.

– То есть я не свой. Может, мне уже пора эмигрировать!

– Главное не заводись! – Пал Саныч сменил давящий тон на дружественно-усыпляющий. – Ты там сиди тихо. Я еще разузнаю в своих кругах на твой счет.

– Черт знает, что! – пнув чемодан, Валера спустился в буфет.

Неля расположилась за столом с Гольдбергом и Юрой Щегловым. Заметив мужа, она убрала со стула красную лаковую сумочку, освободив место рядом с собой.

– Ты где пропал? Чай стынет.

– Нелюш, я тут подумал, – он отодвинул чашку с чаем и раздраженно открыл меню, пытаясь разглядеть строки. – А не поехать ли нам отсюда куда подальше? В Израиль, например!

Неля испуганно оглянулась по сторонам и сжала его руку.

– Шахнарович звонил. – нетерпеливо вырвал ладонь и снова устремился в список блюд. – Говорит, трындец мне Лапин устроил на телевидении. Не советский я. Фамилией не вышел.

– Глупости! Может, дело в репертуаре?

– Насчет репертуара согласен, – нахмурился гитарист, – Сейчас в чести песни патриотические. Ты, кстати, слыхал, что Лапин послом в КНР работал?

– И что? – отбросив меню, равнодушно постукивал ложкой в чашке с чаем Валера.

– А то. Посмотрел Лапин, что там творится, сделал выводы. Хунвейбинов в Союзе не допустят. Все эти прозападные настроения развращают умы, ты ж понимаешь, – иронизировал Гольдберг, – Один начнет на запад смотреть, другой скажет: хочу голубые замшевые ботинки, как у Элвиса, и вот тебе революция! Потому политика у нас сейчас ориентирована на общественное. Чтоб никаких «я», никакого своего лица, ты понимаешь?

– Как иначе? – вознегодовала Неля, искоса следя за реакцией мужа. – Если люди будут думать в первую очередь о себе, то о стране подумают в последнюю.

– Да что дала нам эта страна? – встрепенулся Гольдберг и тут же на полтона тише. – Нелюшенька, о чем ты? Валить надо отсюда подобру – поздорову.

– И слышать не хочу! Думаешь эмигрантам хорошо? Кому там нужны! Что наша страна? Безработицы нет. Медицина бесплатная. Лучшее в мире образование – тоже бесплатное!.. И не за какие-то там гранты, а просто так, для всех.

– У нас все самое лучшее? – рассмеялся гитарист. – Вранье!

Валера не слушал. Лишь отрешенно смотрел в сторону: теперь и телевидение закрыто. Сделав несколько глотков, он поставил чай на стол, распрямился и заключил:

– Поэтому своим буду в другом месте! Поедем туда, где можно петь. Творить. Где никого не смутит моя фамилия.

– Остынь, Валерк, – мягко рассудил Щеглов. – Бог с ней, с фамилией. Я тут думал как раз… Давай переквалифицируемся в ВИА? Сейчас модно. Если Ободзинского на телевидении не хотят, так ансамбль «Золотые пеньки» прокатит! И ставку поднимут. За сольник ансамбли, как никак, а удвоенную сумму имеют.

Валера, посмеиваясь, отмахнулся:

– Манера го-олоса у него не такая!.. Одевается не так. Осталось имя сменить и заблеять нечеловеческим голосом. – И со словами «езжайте, я догоню» вышел из-за стола.

Спускаясь по широкой лестнице с коваными перилами, тошнота схватила за горло. По этим ступеням когда-то поднимались Штраус, Бальзак, Сартр. Мертвая помпезность. Немудрено, что последний написал свою «Тошноту».

Гостиница вытряхнула Валеру на площадь Мицкевича. Ампирные рельефы, статуи, сказочные дворцовые дома с разноцветными крышами. Нарядная праздничность кричала о том, что все вокруг счастливы. И он тоже должен, обязан быть счастлив, но застрял в толчее безотрадного дня. Ненавидел свое отчаяние, и эта ненависть вдруг преобразовалась в ясное ощущение: он жив. Здесь и сейчас.

Пройдя пару кварталов, прижался к какому-то зданию и, прикрыв глаза, задышал. Жизнь взорвалась в нем, выбросив горячую кровь по всему телу.

Послышались звуки музыки из окон ресторана. И отчего-то мысленно вернулся в Одессу. Мимо ходили люди. Обрывки слов проносились бессвязным вихрем. По асфальту шуршали шины машин.

Гитарист превратил дворовую песню в фирменный блюз, от которого накаляло нервы и каждый мускул заставляло пританцовывать.

Вот это мужик лабает!

Валера поплыл на звук и, зайдя в ресторан, закусил губу от разочарования: всего лишь молодой пацан?

Когда блюз смолк, в голове Ободзинского еще звучала мелодия.

– Да тут Джимми Хендрикс в стороне курить будет! Где ты так научился?

– Я самоучка, – пожал плечами светловолосый парень. – Никакой не Хендрикс. Борис Пивоваров я.

Валера протянул руку:

– У меня сегодня день фантастических совпадений. Я Ободзинский. Тоже самоучка. Слушай, пойдешь ко мне в ансамбль?

Парень снова пожал плечами.

– Борис, я тебе буду платить столько, сколько никто и нигде. Поехали. Чего тебе этот ресторан? Посмотришь страну, на стадионах играть будешь, в больших городах!

Глаза Пивоварова оживились. И чтоб поставить точку, Валера резким движением достал из внутреннего кармана блокнот, написал телефон и вырвал листок:

– Мы сегодня уезжаем в область. Последний концерт даем. Завтра я буду здесь. Приходи в филармонию.

Валера поспешил ретироваться, пока тот не успел опомниться, и в дверях услышал уверенное, безоговорочное пивоваровское «да».

По приезде в Москву Ободзинские пригласили Гаджикасимова с женой. Пока Неля с Ниной обнимались, Валера повел Онегина в гостиную. Окна открыты настежь. Летний ветер, попадая в комнату, надувал шторы, как два больших красных паруса. Анжелика сидела на шерстяном матраце, и обложившись игрушками, размахивала куклой.

– Анжелика, давай-ка подвинем трон этому большому дяде.

Анжелика поднялась и вслед за отцом подталкивала пальчиком широкое кресло к столу. Гости с аппетитом разглядывали изысканные салаты из ананасов с орехами и запеченного со специями осетра, а Владимир Иванович, воспользовавшись паузой, включил катушечник с романсами Вертинского и торжественно остановился у стола:

– Евгений, предлагаю осушить бокалы!

Все рассмеялись. Неля тихонько ущипнула тестя за бок и баском прошептала:

– Онегин, Онегин! Какой Евгений, Владимир Иваныч, ну что вы?

Ободзинский-старший оторопело оглянулся и, очаровательно подняв брови, виновато хохотнул:

– Промашка!

– Это ничего, – улыбнулся Гаджикасимов, показав красивые белые зубы. – Когда я служил в армии, прапорщик каждый раз забывал мое имя. Фамилию вовсе выговорить не мог. Так он заходил в казарму, минуту-другую соображал, как меня величать и, объявлял: «А-ну, Кармен! На выход!»

– И что! Звучит не хуже Онегина! Давайте выпьем. За Кармен, за Онегина и за Мериме!

Под перезвон бокалов Валера придвинулся ближе к Онегину:

– Какие новости?

– С Володей Рыжиковым встречались. Тебя вспоминали. Там… – Онегин запнулся, словно раздумывал, как смягчить, и медленно отрезал кусок мраморной говядины под соусом с черносливом. Валера напряг слух.

– Ой, глинтвейн! – нарушила натянутую паузу Неля. – Мы с Валерой привезли хрустальную крюшонницу. Всю дорогу волновались, как бы не разбить. Я даже рецепт разыскала, как варить.

– Пойдем поможем? – подхватил Валера. Не терпелось уединиться и порасспросить Онегина обо всем.

Они прошли на кухню. На раздвижном столике сверкал половник, крюшонница, поднос и бокалы. Солнце, поглаживая хрустальную чашу, разбрасывало радужные лучи по комнате.

Пока Неля помешивала вино, Валера с Онегиным расположились на балконе.

– Миллионными тиражами твою пластинку печатают, – продолжал Онегин.

– Как думаешь, мне радоваться или плакать? – вскипел Ободзинский, не дослушав. – Мне ж за эту пластинку разово дали 150 рублей. Денег на «еврее» Ободзинском делать не брезгуют!

Валера яростно сдул прядь светлых волос со лба:

– Обобрали, пинком под зад из РСФСР вышибли! Телевидение закрыли. Восточную сняли.

Он свирепо смотрел на раздвижной столик, куда Неля поставила крюшонницу. Затем настороженно перевел взгляд на Гаджикасимова:

– Прости, я перебил тебя…

– Фурцева приезжала в Апрелевку. Орден Ленина заводу вручали. Так вот, пошла по залам: «Что печатаете? – Пластинку Ободзинского. Пластинку Ободзинского. Пластинку Ободзинского». Работники за головы схватились. Екатерина Алексеевна, не волнуйтесь, зато на втором этаже у нас классику печатают! Поднялись на второй. А там…

– И что? – поморщившись, Валера закурил.

– Не знаю. Для нас ничего хорошего.

– Думаешь, запретят пластинки? – прошептал Валера. Мысль, не приходящая прежде на ум, оглушила.

Оба умолкли. Неля аккуратно наливала глинтвейн, стараясь не разлить.

Оперевшись локтями на перила балкона, Валера уставился на силуэты молоденьких берез. Солнце с другой стороны дома садилось за горизонт. Грузные облака неподвижно повисли в небе. Мальчишки под окном играли в ножички. А вдали, по крышам гаражей пацанята гоняли в «казаки-разбойники».

– Уезжать надо отсюда. Вот что я думаю.

Крюшонница неожиданно хрустнула, и горячее вино полилось на столик, мгновенно просочившись на белый пол.

– Кошмар, – не сдержала слез Неля. – Мы столько с ней мучились в дороге. Такая красота. И ни разу…

– Нелечка, только не расстраивайся. – Онегин выскочил помогать, хватал большими руками осколки, складывая в урну. – Не переживай. Я тебе новый такой куплю, еще лучше. На счастье, – повторял Гаджикасимов и продолжал подбирать осколки.

Валера грустно смотрел на суматоху и на огромное красное пятно, оставшееся на белом кафеле. Все ломается – и всякая гармония нарушается.

– Ветер дует, ветер свищет, – слышалось жалобное пение Владимира Ивановича.

Следующим утром певец позвонил Щеглову:

– Юр, я согласен. Въедем в Москву, как ВИА. Пусть будет не Ободзинский. Пускай, хоть «золотые пеньки», хоть «золотые тюлени».

Осенью Ободзинский под эгидой ВИА «Золотая карета» держал путь в киевский дворец «Украина».

Валерий участвовал в сборном концерте. В первом отделении выступали Дмитрий Ромашков, Алла Пугачева и оркестр Олега Леонидовича. Ободзинский этот вечер закрывал.

Певец стоял перед огромным, недавно отстроенным Дворцом культуры. Красная надпись на афише звучала: «Поет Валерий Ободзинский».

– Слушай, Валер, – пришло в голову кому-то из музыкантов, – а давай сделаем тебе цветную афишу? С фотографией, все дела?

– Можно конечно, – лениво потянулся певец и сомнительно хмыкнул, – а с другой стороны, зачем? На хрена мне эта афиша?

В этот момент к музыкантам из вестибюля приблизился мужчина лет 35. В шляпе и в модном костюме из серой ткани:

– Полностью солидарен с ребятами. Цветная афиша такому артисту лишней не будет. – Он небрежно убрал солнечные очки в боковой карман белой рубахи и сразу же протянул Валере руку:

– Ефим Михайлович Зуперман. Новый заместитель директора оркестра Лундстрема.

– Я вас раньше не видел, – пристально смотрел Валера на незнакомца.

– И не могли. Я работал на «Мосфильме». Потом на студии Горького замдиректором. Режиссировал фильм «Доживем до понедельника». – Зуперман слегка поморщил открытый широкий лоб и весело выставил вверх указательный палец. – И первые пять серий «Семнадцати мгновений весны»!

– Рад знакомству. К сожалению, мне уже пора в зал. – Ободзинский слегка кивнул и поспешил переодеваться.

Вечером, когда Валерий возвращался к себе, Ефим Михайлович нагнал возле гостиницы. Они прошли в номер, и Зуперман сокрушенно покачал головой:

– Такой великий артист и в затрапезном номере? Разве можно…

Ефим Михайлович исчез, а спустя некоторое время Валерины вещи будто сами собой перенеслись в огромный люкс с балконом и роялем в гостиной.

Не скрывая приятность, которая читалась в его прищуре, Валера молодцевато приосанился. Выйдя на балкон, он крутанул на руке новые часы «Сейко». Широкий браслет сверкнул дорогим серебром:

– Здесь мне нравится гораздо больше. Может, чаю?

Ефим Михайлович снова скрылся, словно джинн, а через пять минут официантка накрывала стол с чаем и ватрушками.

– Я бы не отказался от такого администратора, как ты. – Окончательно сраженный обходительностью, улыбнулся Валера. – Коган со мной сейчас не ездит. А Алов… – Валера сокрушенно махнул рукой.

Двое уселись на балконе под старым кленом, прильнувшим к зданию. Темно-зеленое дерево, слегка тронутое медным оттенком, диковинно отливало на солнце. Ободзинский расслабился, расстегнул концертную рубаху, поводя шеей, и перешел на откровения:

– Знаешь, вот ты говоришь, большой артист. А ведь большому артисту у нас везде дороги закрыты. Я метаюсь уже больше года. Не пускают в Россию. И, честно говоря, не знаю, чем кончится. Боюсь, как бы не пришлось уехать из страны. Я могу с тобой на «ты»?

– Конечно. – Фима энергично раскрыл руки, показав, что открыт к общению. Его выразительные глаза светились доброжелательностью. – Валер, я верю в жизнь. И верю, что, пока ты жив, нет сложных ситуаций, из которых нельзя выпутаться.

– И я с тобой согласен. Я одессит, унывать не имею права. Работы у меня много. Денег достаточно. Донецкая филармония даже квартиру выделила двухкомнатную.

– А потому и оставить нас права не имеешь. Это ж не так просто. Уехал и забыл… Надо еще оторвать от себя все, к чему прикипел. Я думаю, у тебя есть все шансы вернуться в Москву и продолжить работу. – Фима едва заметно прикрыл глаза, давая понять: мы что-нибудь придумаем.

Когда ударили первые заморозки и обрамили снегом дороги, Зуперману удалось организовать Валере передачу на Киевском телевидении.

– Вы просто прогуливайтесь с женой, – объяснял видеооператор, – общайтесь, а я подсниму вас с разных ракурсов.

– Просто ходить? – удивился Валера.

– Так точно. Забудьте обо мне. Потом мы наложим на видеоряд ваши песни и сделаем получасовую программу.

Валера с Нелей взялись за руки и пошли по Андреевскому спуску.

– Надо говорить о чем-то, – сконфузилась она, улыбаясь. – А когда надо о чем-то говорить, то ничего в голову не идет.

– Ты расскажи мне про какую-нибудь книжку умную.

Она задумалась и нерешительно произнесла:

– Недавно фильм выпустили. Булгаковский «Бег». Я уже говорила…

– Который про эмигрантов, что ли? – напрягся Валера.

– Не совсем. Он о революции. Люди вынуждены были покинуть страну. И физически-то они ее оставили… Валер, – она примирительно взяла его за руку, словно хотела усыпить бдительность. – Тебе обязательно стоит посмотреть. Ты все поймешь. Увидишь Серафиму, генерала Хлудова, Черноту. С какой болью он вспоминал в Константинополе о том, как пахнет сено на Днепре. Они все, эти эмигранты, бежали куда-то, как проклятые, из города в город. А Чернота говорит, все можно купить, и деньги, и славу, только не Родину.

– Это уж точно, – усмехнулся Валера, качая головой. – Родина сама кого хочешь купит. Ты вот начитаешься своих книжек и все за чистую монету держишь.

– Да куда мы без родины! – раскраснелась Неля, выходя из себя. – Ты первый не сможешь ее оставить. А лицо улыбчивого мальчика средь войны, как показали? Это же лицо России. Откуда, думаешь, ты такой маятный? Все русские такие. Ведь ты сам всегда говорил, что ты дитя уличное. А улица тоже родина!

Валера сел на лавку и водя ногой по снегу, сгребал его в кучу. Что-то билось в нем неясное, непознанное. Хотелось отшутиться, но отчего-то не мог улыбнуться.

– Теперь возьмите Нелю за руку еще раз и повернитесь ко мне. Мне надо, чтоб вы медленно прошлись еще раз до собора, – послышался баритон. Валера вздрогнул, обернулся на оператора, позируя. Затем поднялся с лавки и протянул Неле руку.

– Пойдем к храму и домой. А то ты совсем замерзнешь.

Они двинулись по Андреевскому спуску мимо невысоких, желтых, уютных зданий с лепниной и красавицы Андреевской церкви. Снег ложился на ее плечи, Валера всматривался в царские купола. Говорить не хотелось.

Зима искрилась калейдоскопом сибирских городов, а точнее – концертных залов, которые Валера знал уже лучше, чем свои пять пальцев. Под Новогодние праздники поздней ночью странствия привели в Свердловск. Дом Кучкильдиных на этот раз собрал под крышей всех родственников. Из Москвы прилетели и родители Валеры с Анжеликой.

Поутру Валерий проснулся с улыбкой. Под стрекотание дочери он слышал негромкие разговоры мамы с тещей. Доносился успокаивающий однообразный шум с улицы – это отец работал лопатой. Валера прикрыл веки, и снова Домна мела дворы, пока он верхом на ветке каштана осматривал окрестности.

Тихо, чтоб не разбудить жену, надел тапочки и сел за стол начеркать бабушке пару слов в поздравительной открытке.

– Как же хорошо дышится здесь, – потянулась Неля на кровати.

– Знаешь, о чем я думаю? – Валера мечтательно поднял взгляд и указал на репродукцию Поленова «Московский дворик», что висела справа от окна. – Вот бы нам такой дом. Жили бы с родителями. У нас появились бы еще дети.

Неля радостно выскользнула из кровати и обняла мужа:

– Я с детства в таком жила. Мама забрала к себе сестру, папину родню. Бабушке было восемьдесят, когда она лазала на деревья за яблоками для меня. Это чудо, а не жизнь. И никакой эмиграции не надо!

Валера обернулся к ней, сдвинул брови, и убрав открытку в стол, поспешил на завтрак.

При дневном свете просторная гостиная заставила замереть от изумления. Гирлянды маленькими бумажными арлекинами бежали по потолку. На оконных рамах еловые ветки с шишками и бусинами. Над дверьми огоньки. Повсюду игрушки и мишура.

– Ну что, Валерка? Гоголь-моголь тебе? – Утерев белые от муки руки о длинный цветастый фартук, теща похлопала его мягкой рукой по щеке.

Мама за столом продолжала лепить пельмени. Валера сел рядом.

– Как дела с работой? – вырвал из сказки Иван Васильевич, показавшись из тени комнаты. – Неля говорила, в Москве запретили выступать?

– Да не только в Москве. Во многих крупных городах, – скривился, показывая, что говорить о работе желания нет. Тесть поглядел участливо:

– Отчего ж так?

Что ответить? Может, песни не те. Может, все-таки дело в левых концертах. Сейчас Фурцева распинает всех и каждого за то, что приказы министерства игнорируют. Ходил слух, что она хочет не только администраторов, но и артистов, как соучастников, судить за нарушение трудового законодательства. А какой внушительный аргумент представить отцу Нели?

– Получаем слишком много, – шутливо отмахнулся певец. Хотел сказать скромно, а вышло грубо. Однако казалось, что сам ответ говорил в его пользу. Хорошо получает – значит, может семью содержать. Но тесть недоверчиво нахмурился:

– Прежде известные люди нашей страны свои сбережения передавали на народные нужды. Шолохов вон, не польстился на деньги, всю Сталинскую премию отдал. Школы строил.

– Иван Васильевич, мы вовсе не имеем таких средств. Придраться можно ко всему. Им и фамилия моя поперек горла. Евреи в Союзе не в чести.

– Валера, у власти не самодуры, – спокойно рассуждал Иван Васильевич. – Еще со времен Российской империи евреи только прославятся, – сразу бегут за кордон. Вот и отношение. К полякам, к евреям нет доверия. И не без основания. Лучше награждать тех, кто останется петь для нашей страны.

– Вообще-то я не еврей. И не считаю еврейство преступлением.

Иван Васильевич не отреагировал на выпад, отвернулся и зашуршал в ящике шкафа. Порывшись в каких-то бумагах, достал газету:

– Вот, про поэта вашего читал. Плохие о нем отзывы. Примитивные, пошлые, бездуховные стихи, говорят, пишет.

Валера мельком взглянул на «Советскую культуру».

Шла пятидесятая годовщина образования СССР. Валера ездил по городам с юбилейными концертами. В феврале выступил в московском ЦДРИ на сборном. А двумя днями позже после репетиции с оркестром решил начать: он выскочил на улицу в атласном концертном костюме в поисках своего водителя. На крыльце курил Зуперман. При виде Ободзинского, он щелчком отправил сигарету в чугунную урну:

– Та-дам! Уже в марте в концертном зале «Россия»! Лучший из лучших!.. Валера, дали добро. Готовься к сольнику.

Ободзинский остановился, разглядывая Зупермана. Неужели и это сможет? Фима делец. Фирмач. Его дубленка куплена у Арчила Гомиашвили, всем известного, как Остап Бендер. К нему прислушиваются многие «шишки», а удостоверение ведущего программ подписала сама Фурцева.

Колючий ветер, тревожа кустарники, взмел снежную пыль, иглами защипав щеки. Валера прикрыл лицо, левой рукой потуже запахивая пиджак:

– Ты действительно думаешь, что все так просто?

– Афиши уже расклеивают по городу. В марте в Москве прогремишь!

Протяжно хмыкнув, певец направился к высокому шоферу в зеленой куртейке, стоявшему возле черной «Волги»:

– Слушайте, Борис. А покажите, как ездить.

Борис удивился и молча сел за руль:

– Вот педаль газа, тормоз. Сцепление потихоньку выжали, не бросайте главное, первая передача…

Верить в столичный концерт раньше срока? Нет. Хватит из него дурака делать. Он будет продолжать жить, учиться вождению, а потом на своей машине поедут с Нелей и Анжеликой в Одессу. Ничего не поменяется для него.

– Так, еще раз. Покажите, как на третью? – пытался уследить за руками Бориса.

Только увидев, как колышется афиша в центре города, сердце застучало сильнее. Ринулись в «Березку» с женой. Он приобрел новый костюм, она – коктейльное платье.

С обновками они аккуратно ступали по заиндевелому тротуару. Льдом покрыло спящие деревья. Казалось, холод выморозил все вокруг. На улице никого. Даже ветер забыл этим утром выйти на перекур. Переходя через трамвайные пути, Валера заметил, как солнце лениво выплыло из-за ватных облаков.

А отстраненность сменялась напряжением, переходящим в горячее, нарастающее нетерпение: скорее бы! Скорей! Его афиши в Москве. Неужели «еврейский выскочка» Ободзинский станет угоден ко двору?

На концерт приехал ко времени. Оставил ровно столько, чтоб хватило выйти из машины, подняться и начать. Хотелось взбежать вверх, ворваться в зал, но он медленно поднимался по лестнице «России». Услышав аплодисменты, поторопился к сцене. У кулис – Полад Бюльбюль-оглы.

– А ты здесь как? – полюбопытствовал у Полада и снова услышал взрыв зала. Словно где-то совсем рядом помчались кони, грохоча копытами.

Конферансье приветствовал публику. Валера пытался понять его слова:

– … ский болен. Приносим извинения… Любезно согласился… Встречайте… Бюльбюль-оглы!

Полад побежал на сцену. Публика неистовствовала. Люди свистели, кричали:

– Ободзинского! Давайте Ободзинского! О-бод-зин-ский!

Шум и гул в ушах. И все на миг незнакомое. Люди, стены, сцена. Откуда взялся этот мир? И откуда он сам?

Певец стоял за кулисами и смотрел, как на его концерте поет другой. Словно наблюдал за любимой, что предавалась ласкам с любовником. Нет, сейчас все прекратится. Зал взбунтуется! Но люди слушали Полада и уже после первой песни аплодисменты хлестали Ободзинского по щекам. Он здесь не нужен.

– Да пошло все! – он крутанул головой, смахнув что-то омерзительное, и помчался вниз.

– Валера, подожди, – чья-то рука пыталась ухватить за рукав. – Давай обсудим.

Морозный ветер саданул по лицу.

– Что обсуждать! – прикрикнул Зуперману, выскакивая на улицу. – Пластинки не печатают! Песни записывать не дают. Телевидение закрыто! Это издевательство! Хамство!

Фима остановил такси и обернулся:

– Давай без эмоций? По-мужски. Прошу тебя, – он открыл дверь машины и выжидающе смотрел на Валеру.

Ехать с ним? Нет, уйти. Все равно куда. Остаться одному. Чтобы никого.

– Валера! – взвизгнул кто-то в толпе у дверей «России».

Приметив бегущих к нему девчонок, Ободзинский попятился, еще раз глянул на Зупермана и, впрыгнув в открытую им дверь, хлопнул ею, оставив Фиму на улице.

– На Грайвороновскую везите!

Нестерпимо хотелось выпить. Обещал себе, что не выпьет, пока не добьется признания. Быть может, никогда не случится! Зайти в ресторан, взять водки. Девчонок. Чем не жизнь? Разве не может себе позволить? Деньги есть. Зачем семья, эти концерты с ночи до утра. Бессмысленно. Зря.

Машина гнала по серому равнодушному проспекту, Валера выискивал здание ресторана. Да какие тут рестораны? В центр надо! Прежняя жизнь… Вот где жизнь была. Даже когда ни денег, ни славы. К черту все!

Таксист остановил возле дома. А Валера так и не приказал везти в ресторан. Потерянный и оглушенный, он вышел на улицу. Куда идти?

Возле лавки во дворе в распахнутой дубленке стоял Зуперман. Заскользив по ледовой дорожке, он ринулся навстречу:

– Валера, дорогой. Я ж подумать не мог, что они так переиграют! – следовал по тропинке Фима, взмахивая руками. – И ругался, и просил. Потом тебя искал, – он положил руку на плечо.

Ободзинский резко развернулся:

– Посмешище из меня хотели сделать? Не выйдет!

– Хорошо. Моя вина.

Певец, вдавливая концертными ботинками снег, продолжал нестись невесть куда, не ощущая ни холода, ни земли под собой.

– Да подожди ты! Есть вариант! Пускай не лучший, но действенный.

Валера остановился, ноги впечатались в сугроб:

– Говори!

– Росконцерт. Перейти снова в оркестр к Лундстрему. Я буду твоим администратором.

– Хах… ха. Ха-ха!

– Росконцерту нужны кассовые гастролеры, – не реагировал Фима. – А они составляют планы гастролей по республике. Все концертные организации подчиняются в первую очередь им! Мы им заплатим, они дадут добро ездить по городам без оркестра.

– Росконцерту нужна ломовая лошадь? И эту лошадь ты видишь в моем лице? – не отводил взгляд Валера.

Фима достал Марльборо и, закурив, отвернулся.

– А я согласен! Разгоню всех к чертовой матери! Лошадь, так лошадь. Со мной не считаются. И я не буду!

Валера сел на лавку. Окаменелый от холода. Протянув руку, взял у администратора закурить. Тело ходило ходуном. Нужно успокоиться. Как же Щеглов? А Пивоваров?

– Ладно, – уже спокойнее ответил Валера. – Перейду в Росконцерт. Но Щеглов, Гольдберг и Пивоваров с Солодом останутся со мной.

В апреле Ободзинский поехал в Донецк писать «по собственному желанию». Сообщив директору филармонии Ивану Петровичу Бадаянцу об уходе, он собрал музыкантов в зале.

Витя Миронов, Миша Прохожаев, Михлуха-Маклай, Толя Герасимов, Алик Кичигин, Саша Цыгальницкий, Лева Бельфор, Валера Гольдберг, все рассаживались на места один за другим.

Ободзинский дождался, пока все стихнет, и, сглотнув, объявил:

– К сожалению, я вынужден уйти из филармонии.

– Почему? – выпалили почти хором музыканты.

Вздохнув, Валера опустился на сиденье спереди:

– Не дадут мне дороги здесь. К оркестру прибьюсь.

Послышался скрип сидений и перешептывание. Певец облокотился на ручку и принялся подсчитывать потертые паркетные плитки. Одна плитка, две плитки, три…

– Жалко конечно, – с грустным добродушием произнес Кичигин. – Коллектив у нас классный был. Творческий. Но тоже можно понять.

– Про Питера Брэдли теперь не поговорить, – шутливо намекнул барабанщик Саня Цыгальницкий на извечные разговоры басиста с Щегловым.

– Юра, Борис и Валера Гольдберг со мной перейдут, – объяснил Валера. – Кто-то хочет еще пойти?

– Ну а почему, я до августа могу поработать, – Алик устремился на барабанщика. – Поехали, Саня!

Цыгальницкий согласно пожал плечами.

– Тогда заметано. – Валера поспешил уйти. Он поднялся в гримерку за одеждой, когда его нагнал Гольдберг. Гитарист остановился в дверях:

– У меня тоже концерт окончен. В Одессу поеду…

– Когда вернешься? – подвязывая поясом тренч, спросил певец.

– Валерик, у меня сын. Я хочу видеть, как он растет. Понимаешь?

Валера удивленно обернулся. Друг смотрел серьезно.

– Понимаю, – едва слышно ответил гитаристу и напряженно заходил по трещащему паркету комнаты, – я б тоже ушел. Просто… а вдруг завтра все вообще кончится? Я хоть не с пустыми карманами останусь.

Ободзинский замер у подоконника, изучая крыши зданий по левую сторону. Как же низко плывут облака. За домами дымит. И жжеными шинами пахнет. Наверное, ребятня балуется во дворе.

– Десятый наш десантный батальон! – пропел какой-то пацан, поднимаясь с лавки. Его молодецкая удаль отозвалась глухим ударом в груди. Валера закрыл окно, а показалось, что захлопнулось что-то внутри него. В наступившей тишине вновь обернулся к Гольдбергу и с пьяной бравадой выпалил:

– Все-таки здорово мы с тобой покутили! Помнишь дебош в Массандре? А Витька? – в глазах мелькнула горечь.

– Как ты гидом был? Никогда не забуду.

Валера закурил. Табачный запах наполнил комнату, размазав клубы дыма в догорающих лучах солнца.

– Ну, вот и все. А теперь по домам, – певец раздраженно махнул и вышел во двор. Он бесцельно поплелся по скверу. Зарулив в переулок, остановился. Местная ребятня стучала молотком по какому-то ящику.

– Чем занимаетесь, пацаны? – приблизившись, заметил на лавке гвозди и доски.

– По труду задали, скворечник сколотить, – ответил щуплый, но самый бойкий пацаненок с молотком в руках.

– И как? Получается? – Валера поглядел на птичий домик без крышки.

– С трудом, – кисло поморщился мелкий беленький мальчуган.

Валера взял гвоздь, приладил его к дощечке и ударил молотком. Удар пришелся по пальцу. Боль, прокатившись по телу, узлом завязалась в солнечном сплетении. Он ударил вновь. Сейчас намертво заколотит крышку. Но гвоздь заходил не ровно, а наискось. Валера, усмехнувшись, сдался:

– У тебя лучше получается, – потрепал щуплого парня по макушке. – Плотник из меня никудышный. Певец я.

Положив молоток, он поехал на улицу Маяковского, чтоб передать свою квартиру Алику Кичигину и Саше Цыгальницкому. А следующим днем улетел в Москву.

Время веселий кончилось. Каждый выживает по-своему. И пускай все катится к чертовой матери. Он будет жить так, что позавидуют боги.

В начале лета Валера с Нелей и лундстремовцами сели на поезд и отправились на шефские концерты в Тольятти.

– Когда ты встал у руля в нашем оркестре…, – льстиво начал один из музыкантов.

– Я вовсе не у руля, – с раздражением поправил Валера. – Я сам по себе.

– Зато кассу делаешь себе, ему и вон тому парню. Недаром в коллективе тебя Великим Кормчим прозвали.

Валера странно посмотрел на него. Кассу? И усмехнулся своей глупости: привык, что в Донецке все про музыку да про культуру.

– Чтобы кассу делать, надо крутиться. Думаешь, я «в шоколаде»? Моя жизнь сплошные американские горки. Там неудача, тут неудача. Пру до тех пор, пока моя не возьмет. Как там в «Цитатнике» у него? «От поражения к поражению до полной победы!» Главное, правильные цели ставить. Выполнимые.

– И какие ж правильные? – поинтересовалась Неля.

– Скоро узнаешь, – оставив интригу, усмехнулся муж.

За день до отъезда они гуляли по березовой аллее Жигулевского заповедника вдоль Волги.

– Видишь Стрельную гору? – остановилась Неля, указав на вершину. – Там у Стеньки Разина дозор был.

– Вот! По поводу дозора! – наставляюще заговорил Валера. – Завтра я уеду дела доделать. К одиннадцати будь готова, открой окна и жди. Чтоб дозор не хуже Разина был!

В начале двенадцатого в гостиничный жаркий двор въехала новая «Жигули», перламутром раскрасив утро.

Машина остановилась в тени дуба, дверь раскрылась, и Валера, поправив цветастую рубаху, поднялся на подножку, весело посигналив. Пускай все завидуют. Он сам научился ездить. Сумел заработать. Квартиру купил, машину. Не абы какую – белую!

На втором этаже раскрылось окно.

– Коня для восточной принцессы вызывали?

– Валера! – Неля мгновенно скрылась и через несколько минут выскочила из парадной с чемоданом. – Откуда? Это же целое состояние!

– Подарок от АвтоВАЗа, – зачем-то гордо соврал ей и, резво закинув чемодан, хлопнул багажником: – Теперь Анжелику с родителями заберем и в Одессу на отдых!

– А умеешь? Далеко ведь… Одно дело, когда вы с Борисом по городу…

– Я как-то с Аликом и Цыгальницким в Днепропетровск ехал, – непринужденно ответил, плавно трогаясь с места. Асфальт захрустел под колесами. – Зима тогда стояла. Снег еще не сошел. А у меня даже прав не было.

– Ой, Валеш, не гони только!

– На самолетах мне не нравится. После того, как нас тряхануло над Осетией. Я думал, конец нам. Умирать готовился.

– Валер! – Она испуганно схватила его за руку, показывая на впереди идущую машину.

– Ты меня слушаешь?

Неля улыбнулась:

– Почему тебя в оркестре Мао прозвали?

Валера взял ее за руку:

– Потому что я теперь касса. Кошелек. Москва – это другая жизнь. И люди тут непростые. Каждый норовит другого носом в… У нас теперь на репетициях, знаешь как? Не ржач, как в Донецке. А морды друг другу бьют.

Певец посмотрел на спидометр и сбавил скорость. На кой эта Москва? Песни, концерты – всего лишь работа. Его машина стоит столько же, сколько однокомнатная квартира в столице. В газетах пишут, что плохиш Ободзинский имеет больше, чем министры? Отлично. И хоть здравоохранение запрещает больше положенного отводить артистам, Валера в порядке. Отработает норму с оркестром за пару недель и вперед на чес в другие филармонии! Но может ведь и это когда-то кончиться. Машина поржавеет, дочь вырастет, квартиру разменивать, а деньги? Вложения нужно делать… Во что?

Решение нашлось внезапно. Спустя полгода, зимой в начале 1973-го в дверь позвонил Павел Леонидов. Валера удивленно замер у глазка. Чего это он приперся? С минуту раздумывая, открыл дверь и впустил импресарио. Тот машинально протянул коробку конфет «Подмосковные вечера» и бутылку рома «Боррика».

– Что, все так плохо? Один пить будешь? – сыронизировал Валера.

– Да когда здесь хорошо было! – также шутя ответил Павел и вручив свою куртку, стремительно прошагал в комнату.

Валера повесил одежду и выжидающе откупоривал бутылку.

– Валер, ты не серчай, если что не так. Свалить я отсюда планирую. Хочу, чтоб мой сын жил в свободной стране.

– Куда… Паша?

– В Америку.

– Как? Ты не в Израиль?!

– Я ж только по бумагам в Израиль эмигрирую. Надо уладить дела. Бумаги собрать. Библиотеку раритетную вывезти. А в Штатах у меня знакомый продюсер. Все на мази будет.

Певец заинтересованно вскинул голову, протянул ром и сел рядом.

– Уехать…, – обида на Леонидова исчезла. И этому тут, видимо, житья не дают. – Я тоже раньше думал. Продать квартиру, собраться…

– Так поехали! Ободзинский! Там же совсем другие возможности! Раскрутим тебя. Певец с таким уровнем, как ты…

– С ума сошли? Речи быть не может! – влетела Неля из кухни. – Мы там никому не нужны, Паша! Там своего добра хоть отбавляй! Валера!

Павел осушил бокал. Валера примирительно объяснил:

– Нелюш, ты не поняла. Я никуда и не собираюсь. Едет Паша. Потому библиотеку свою хочет пока нам оставить. Туда ж провезти нереально!

Леонидов пренебрежительно фыркнул на Ободзинского. Неля испепеляла взглядом:

– Валера, обратно не пустят. Мы никогда не увидим родителей. Никогда. Ты это понимаешь вообще!

Резко развернувшись, она засеменила на кухню, продолжая причитать.

– Это что ты сказал про библиотеку? – зашептал Леонидов.

– Продай книги! Ты все равно не увезешь их. Не дадут. Останешься и без денег, и без книг.

Павел, упершись подбородком в ладонь, пытливо смотрел на Валеру.

– Соглашайся, Паша. Никто тебе не заплатит, как я, – нажимал Валера, а сам шуршал мыслями. На сберкнижке у него может и не хватит на библиотеку. Но можно занять. Книги в дефиците. В любой момент их продать, в случае чего. Не слезет с Леонидова, измором возьмет.

– Вечером деньги – утром стулья. Да прямо сейчас! – Валера нарочно достал из кармана бумажки и зашелестел купюрами. Эту тысячу он еще не успел положить на сберкнижку.

Леонидов раздраженно выдохнул. Выпил еще пару бокалов. Озадаченно попрощавшись, он ушел. Из окна Валера провожал его угрюмую фигуру и знал: он возьмет!

Вечером позвонил Дербенев:

– Валер, ты чего делаешь?

– Обдумываю, как развести Леонидова на библиотеку. Чтоб подешевле сторговаться.

– Бросай это, – голос Дербенева был сама восторженность. – Я договорился с «Мелодией», нас на следующей неделе в худсовете ждут.

– Снизошли? – недоверчиво переспросил певец. Глаза загорелись. – А ведь говорил Зуперман: перейду в Росконцерт – и на лад пойдет!

– У нас с тобой столько шедевров впереди! Скоро мы к Зацепину идем, песни к фильму «Тайник у красных камней» писать.

Валера радоваться не спешил. Словно прислушивался, присматривался, острожно ступая по улице Станкевича. Дербенев ждал у дверей худсовета. Заметив Ободзинского, горячо пожал руку.

– Я не опоздал? – певец деловито глянул на часы и остановился рядом с поэтом.

– Как первоклассники стоим. Примут, не примут, – старался шутить Леонид, похаживая по коридору. Валера видел, что поэт нервничает, но не разделял. Напротив, готовился к очередному отвороту, находя в себе лишь снисходительную насмешливость к абсурдной реальности.

Когда прошли в кабинет, Александр Флярковский сел за рояль, Валера вступил с хрипотцой:

Члены совета, сосредоточенные и серьезные, поглядели сурово.

– Товарищ Ободзинский, – прервал кто-то из жюристов. – Почему вы хрипите? Приболели? Давайте еще раз и без хрипоты.

– Приболел, – язвительно возразил певец.

– Ну так выздоравливайте и приходите! И Леонид Петрович, что со словами? Какие еще колокола в Советском Союзе? Исправить.

Дербенев вышел со студии злой, Валера иронизировал:

– Товарищи, почему вы хрипите? Уберите колокола! В Союзе не положено!

Ободзинского на худсовете больше не трогали, а вот Леониду Петровичу пришлось три раза текст приводить в порядок, чтобы стал угоден. И снова начались записи в студии.

Валера приходил и без репетиции объявлял начинать. Звукорежиссеры и музыканты смотрели косо:

– Надо хоть пару дублей сперва сделать…

Певец хватался за пиджак и направлялся на выход:

– У меня в день по три концерта. Мне некогда репетировать.

Ему уступали и с первой же записи певец сражал чувствами, эмоцией, голосом. И, не слушая восхищенных ахов, спешил дальше.

Зуперман, будучи администратором, искал для певца варианты гастролей, согласовывал с Росконцертом и, отстегнув им энную сумму, выбирал график по усмотрению Ободзинского.

Апрельским утром на Грайвороновской Фима загадочно поднял бровь. Дымя в форточку сигаретой, прикуренной от предыдущей, он как бы между прочим проговорил:

– Валер, тебе б «заслуженного» cделать. Сразу ставку поднимут, отношения добьемся.

– Да кто ж спорит? Я только «за»… – равнодушно развел руками Валера.

Фима сделал одобрительный жест, отогнув большой палец:

– Во! Будешь на первых порах заслуженным Марийской Республики.

– О! Это было бы прекрасно! – залучилась Неля. – Может, тогда и в Москве…

– Мне и без Москвы хорошо, – оборвал Валера. – Зачем говоришь при ней такие вещи? Она же всему верит.

– Так я серьезно. У меня хороший товарищ Толя Кибрик знаком с Женей Зотовым, мэром Йошкар-Олы. Обещал свести с ним.

– И чем мне это грозит? – скептически уставился на него певец.

– Уже не еврей и не просто солист из оркестра Лундстрема, а заслуженный артист – мариец!

– А тем мартом год назад концерт в Москве сняли! – гневно припомнил Валера.

– Значит, концерт будет двумя годами позже!

Они схлестнулись взглядами: Фимин настырный и Валерин тяжелый, острый, настороженный. Взяв паузу, Ободзинский смягчился, губы насмешливо дрогнули:

– Не пускают в дверь, пролезем в окно.

Через Зотова в мае организовали поездку по всем райцентрам Марийской АССР. Ездили по городам и селам. Порой приходилось спать в школах на раскладушках и в деревянных бараках. Окружающая беднота носила запах юной бесшабашности, забрасывая в детство, где ничего не страшно, где все грандиозное впереди, оно непременно случится, стоит лишь приложить усилия.

В деревенских клубах места на всех не хватало. Люди слушали с улицы.

Зрители раскачиваясь, роняли слезы. А Валера осознал: благодаря радиостанциям и многомиллионным тиражам пластинок, его знали повсюду, даже в самых глубоких глубинках. Его популярность огромна. Осенью станет заслуженным. И никто не сможет сказать о нем: выскочка из Одессы. Теперь для всех он Кормчий. Так надо оправдывать. Прав Зуперман. Давно надо было нырять в Росконцерт. Хочешь добиться своего, иди, не жалея ног и того, что под ними. Талант сам по себе ничто. Нужно имя, престиж. Связи!

С почетной грамотой Президиума Верховного Совета Марийской АССР Ободзинский вернулся в столицу. А в конце июня со всесоюзного конкурса из Минска приехал Зуперман.

– Я нам группу нашел! «Москвичи». Третье место заняли, после «Песняров» – объявил администратор весело, залихватски. – Молодые, но талантливые. И я уже предложил им у тебя работу.

– Согласились?

– Пф, а кто откажется? Я за концерт в среднем по 20 рублей озвучил. Это минимум за месяц 700! Но и условие поставил: они не едут на фестиваль в Берлин и уходят из Москонцерта.

– Прекрасно, прекрасно, – сдержанно благодарил Ободзинский.

– Да просыпайся уже, Валера! Сейчас грамоту получил. Свою группу собираешь. Осенью поедем в Йошкар-Олу, заслуженным станешь! Все же в гору идет!

Этот возглас заставил вынырнуть. Валера осторожно вдохнул. Но тут же без улыбки добавил:

– Пианист, гитарист и звуковик со мной останутся.

И так появилась новая группа Ободзинского. Название «Верные друзья» придумал тромбонист Игорь Осколков.

Обсудить октябрьскую поездку в Йошкар-Олу собрались в ресторане гостиницы «Советской». Валера изучающе поглядывал на бывших «Москвичей»: Жору Мамиконова, Валеру Дурандина, Ефима Дымова, Игоря Капитанникова.

– Новости есть, – таинственным басом зашептал Жора. – У меня товарищ знакомый, переводчик. С югославами работает. Обещал узнать про итальянскую аппаратуру. Но сразу хочу предупредить: дорого.

Валера пронзительно уставился на говорившего:

– Сколько?

– Три тысячи за «Миатцу» просят.

– Фьюф, – вскинув черной шевелюрой, просвистел Капитанников, – это и месяца нам не хватит, даже если работать на одну только аппаратуру.

– Деньги приличные, – согласился Зуперман. – Но если всем скинуться…

– Да мы итак месяц без зарплаты по Ленинградской области мотались! На одни костюмы работаем!

– А все равно жаль. Классный аппарат. Лучшего не сыскать…

Валера молча наблюдал за музыкантами. Только за машину успел рассчитаться. А ведь еще библиотека. Рассрочка за квартиру… Одно его слово, и все решится. Раньше, рисуясь перед ребятами, он поднялся б из-за стола с барским «плачу за все». Теперь же недвижимо сидел на месте и, лишь оставшись с Зуперманом наедине, скромно огласил:

– Передай Жоре, что берем. Половину расходов закрою.

Осень, мягкая и солнечная, началась с путешествия по Марийской Республике. На вокзале «Верных друзей» ожидала сопровождающая группа и большой автобус-ветеран с хромированными деталями в американском стиле. Он с лязгом, скрипом и теплым рычанием подрагивал, готовый исполнить любые прихоти гастролеров.

– Даже такие бывают? Прям музейный экспонат! – подмигнув Неле, Валера играючи ущипнул ее за бок. Настроение сразу же задалось. По пути в село с чудесным названием Козьмодемьянск, они переглядывались, хохоча словно дети.

– Автобус – это ерунда все. Этим нас не удивишь. – Валера обернулся к музыкантам. – Вот на Дальнем Востоке мы взлетали на вертолете прямо с палубы авианосца.

– Ты вспомни кукурузник, Валер. В Иркутске, – оборвал Щеглов: – Пилоты как узнали, что самого Ободзинского везут, сразу примчались знакомиться. Представляются по форме, пилот первого класса такой-то, пилот второго класса Иванов Иван Иваныч. Борька тоже вытянулся такой: Солист-гитарист Борис Пивоваров!

– Воль-но! – сымитировал себя Валера, припомнив шутку с пилотами.

Среди молодых ребят, полных энтузиазма, он и сам пытался заразиться легкостью, свободой. Ведь он заново строит плот. Теперь нужно строить иначе. Так, чтоб не хуже Хейердала в океан выйти. Но Валерий ощущал пропасть между ним и ребятами. Те верили в свои возможности, а он уже знал, что все обман. Мир не перевернуть. Слишком прагматичен. Миром правит не мечта, не чудо, а обычные человеческие связи. Все продается и покупается.

Встречали марийцы с роскошью. Каждый городок, соревнуясь с «соседом», приготавливал изобильный ужин. После концерта, аппетитно жуя только что зарезанного и поджаренного на углях поросенка, под веселые хмельные речи «Друзей» Валера вяло смотрел, как танцуют марийские девушки в национальных костюмах. Пахло теплыми коровами, влажной землей, дымом и душистым сеном. Деревенская неспешность и тишина погружала совсем в иную жизнь, далекую от будничной, суетливой.

Валера грелся у костра, разглядывая языки пламени, вслушивался в треск. Когда успел так потяжелеть… Отчего все, что прежде казалось милым, теперь отзывается равнодушием или принимается, как данное?

Он шел по площади мимо постаментов секретарей во Дворец культуры профсоюзов. Станет ли мир сегодня другим? Солнечным, легким…

На вручении звания читал речь, заготовленную накануне с женой:

– …Я благодарен вам за оказанное доверие. За сердечный прием. Для артиста истинное счастье признание его таланта. – Валера смотрел в зал. Неля с Натальей, новой Валериной костюмершей, восторженно перешептывались. Он заслуженный Марийской Республики… А стал бы им, если б не Зуперман?

Нет, мир не изменился. Получи Валера «заслуженного» двумя годами ранее, быть может, это принесло чувство удовлетворения. Но теперь-то ясно до прозрачности: имей он связи пошире, так и народным заделаться недалече!

Из Йошкар-Олы улетели в Киев. Валерий скучающе сидел в буфете гостиницы «Москва». Неторопливо уминая расстегайчики, наблюдал из окна примелькавшиеся за последние месяцы лица девчонок. Откуда столько денег за ним путешествовать? Столько сил? Неужели домой не хочется?

Допивая морс, певец поднялся и обратил внимание на странного парня в очках и с сумкой на плече. Будто заблудившись, тот в растерянности искал кого-то. Валера присмотрелся, лицо показалось знакомым. Точно, они же встречались во дворце «Украина», когда только с Фимой познакомились!

– О! Ты же Леня? Брат Зупермана? – поманил к себе вошедшего.

– Валера! – не скрывая радости, откликнулся тот и тут же тихо, отчаянно запричитал:

– Да что там! У меня полный крах. С женой развелся. Не ладилось. Завод бросил. Дай, думаю, к брату рвану.

– О! Так ты еще с завода? – шутливо задирал певец.

– Теперь без всего. Гол, как сокол, – чистосердечно и живо объяснял Леня, не замечая язвительных нападок. Сняв очки, он беспомощно промаргивался, – Брат сказал в Москву лететь, к Тане, жене его. А я не послушал. Сюда приехал, Фима ругается. Говорит, самому разбираться, в гостинице спрашиваю, как можно переночевать, а мне знаешь чего? Не хотят селить. Говорят, не числюсь в составе ансамбля. И все.

Леня на удивление говорил открыто. Не боится быть отвергнутым? Осмеянным? Уязвимым? Никакого московского расчета. И вспомнилось, как готов был горы перевернуть, когда Гольдберг стоял у парома «Нахимова». Как помчался собирать группу. Как все на свете хотелось и моглось.

– Пойдем! – с лукавым прищуром скомандовал Ободзинский и повел бедолагу к Зуперману:

– Фим, – оживленно произнес, заходя в номер, – пускай Леня у нас с Нелей в люксе поживет.

Зуперман-старший, деловито накручивая пальцами сигарету, равнодушно оглядел их и поморщил лоб:

– Ваше право.

– Фим, – продолжал Валера, – к нам в коллектив его давай!

– Нет, – резко оборвал администратор, устроившись в кресле.

– Не ерунди, Фима.

– Не будет, сказал!

– С чего бы это!

– Потому что два Зупермана не может быть в одном коллективе.

– То есть, – пытался сообразить Валера, – два Иванова есть, два…

– А два Зупермана нет!

Почесывая затылок, Валерий опустился на диван. И спустя мгновение, триумфально щелкнул пальцами:

– Ты уверен, что фамилия – это единственная проблема? В таком случае… – он сделал интригующую паузу, – вчера Зуперман, а сегодня – Сидоров!

Оба недоуменно уставились на Ободзинского.

– Ну что непонятного? Леня! Женить тебя будем. У тебя подруга есть? Как фамилия?

– Тамара. Подруга моей жены, – кивнул Зуперман-старший. – Зайцева, кажется.

– Вот и отлично! Нехорошо человеку одному. Зайцевым будешь. И к нам в коллектив. – Певец поднялся и, махнув будущему Зайцеву на дверь, поспешил в коридор.

– Валер, как же ты меня отстоял лихо перед братом, а! – восхищался Леня, догоняя Ободзинского. – А то ж я звонил ему, просил, он ни в какую! Уж не знал, куда податься. И в эту дверь, и в другую суюсь. В гостинице администраторша напрочь разговаривать не хотела!

Валера обернулся к собеседнику. Глаза Лени горели радостью.

– Хороший ты парень, Леня. Простой, искренний.

Ободзинский открыл дверь люкса, пропуская вперед собеседника:

– Таким и будь. И все у тебя получится.

Леня с застывшем лицом разглядывал Ободзинского, и лишь глаза, бегающие, упоенные смеялись, словно Валера его разыгрывал. Певец усмехнулся и крепко хлопнул Зупермана-младшего по плечу:

– А поехали в пятницу к Леонидову! Поможешь книги перевезти.

Библиотека Леонидова разрослась многоярусными книжными полками в квартире на Грайвороновской. Неля королевой похаживала вдоль выстроенных рядами книг. Зацепившись взглядом, доставала с полки тесненное издание, аккуратно отворачивала замок и листала страницы. Огромные фолианты отливали медью. Пахли стариной.

– Пушкин в одиннадцати томах. 19-й век. Это первое посмертное издание! – вдыхала запах страниц. – «Аполлон», а «Карамзин»-то? Как новенькие!

Она ткнула на черные строгие тома с золотой чеканной надписью и с гордостью обернулась на Фиму с Валерой:

– Мой муж даже блокнот завел, записывать, что по чем купили!

Валера плавно провел пальцами по книгам, словно пианист играющий глиссандо, и с шутливым отчаянием, восторженно затряс руками:

– Один только «Александр Первый» в тысячу рублей вышел за четыре тома. Представляете, сколько здесь денег!.. Прямо сберегательный банк. Леонидов всю жизнь собирал. А я взял, да и купил.

Фима стоял позади, держа в руках блюдце и чашку с дымящимся кофе. Поставив чашку на столик у зеркала, он приблизился, закрыл спиной книжные полки и повернулся к Ободзинским лицом:

– Будет вам деньги считать. У нас есть еще кое-что… Возможно, совсем скоро устроим концерт в Театре Эстрады.

– Фи-има… – кисло поморщился администратору: – Пойдем за стол.

– Я не знаю поражений! – бросил тот вдогонку, а Валера пристукнул пальцами по кухонному столу и на миг помрачнел:

– Мой слушатель меня любит за то, что не вру. За то, что остаюсь верным себе и своему делу. И за это же меня закрывают. За то, что личность. У нас же в Союзе не положено. Надо, чтобы все одевались одинаково и без вкуса, жили с оглядкой: а можно ли? Но Ободзинский будет таким, каким считает нужным! – и моргнул жене. – Соберем самые дорогие издания!

С этого дня Неля книгами заболела больше прежнего. Читала мужу вслух в поездах, пересказывала после концертов. А дома, когда Валера укладывал Анжелику на дневной сон, поглаживая ее длинные мягкие кудри, Неля читала им про «Стойкого Оловянного солдатика». Дочь уже уснула, Валера, не шевелясь, смотрел в сторону. За окном кружил снег, ложился узорами на окна и подоконник. Под монотонное карканье ворон звучал выразительный голос жены:

– «…Оловянный солдатик молчал и только крепко сжимал ружье. Лодку его несло все дальше и дальше, а крыса плыла за ним вдогонку. Она свирепо щелкала зубами и кричала плывущим навстречу щепкам и соломинкам: – Держите его! Держите! У него нет паспорта!»

Валера тихо рассмеялся:

– Даже в сказках у Андерсена все прозаично: «Паспорта нету? Гони монету!»

За окном по домам торопились люди. Мужчины несли елки на плече. Подростки, несмотря на поздний час, еще строили снежные окопы, лепили снеговиков. Кто-то во дворе даже деревья украсил новогодней мишурой, и Валера впервые обрадовался, что не эмигрировал. Разве мог бы он оставить свою родину, дом?

Он поглядел на жену с благодарностью. Скоро Новый год – время для дорогостоящих подарков. Что подарить своей Шахерезаде? Книгами не удивишь. Колец и бриллиантов хоть отбавляй. А хотелось подарить что-нибудь эдакое. В минуты отчаяния она сумела отвратить его от авантюрного шага.

На гастролях в Чите после хорошего плотного обеда Ободзинский с Зуперманом выдвинулись в книжный.

На улице оказалось холодно. Они ускорились, а потом и вовсе побежали по сухому, без единой снежинки тротуару.

– Валер, я тебе говорил, что концерты сделаю? – Зуперман остановился прямо у магазина и выставил две пятерни. – Десять! Валера, десять концертов! Сейчас по телефону мне подтвердили твои выступления.

– Я рад. Очень! – Певец снисходительно кивнул и тотчас с попутным ветром его внесло в небольшое помещение книжного. Тут только Валера остановился, отдышался и, не скрывая скепсиса, обернулся на Фиму вполоборота:

– Я знал.

За стойкой магазина сидела девушка. Уткнувшись в книгу, она не реагировала на посетителей. Валера облокотился на стойку и изучающе присмотрелся. Лицо симпатичное, гладкое. А вот платье простенькое. Наверное, сама сшила.

– У вас всемирка есть? Или собрания классиков? – шепнул ей с пониманием.

Девчонка, не отрываясь от книги, качнула головой.

– Миленькая, неужели для Валерия Ободзинского, – начал Фима ласково, но не успел закончить. Лицо девушки загорелось. Она вперилась в любимого певца, пока руки ее машинально доставали собрание сочинений Золя:

– Я обожаю ваши песни! – А Валера про себя усмехнулся, что эти голубые глаза готовы отдать не только книги.

Опустив голову, он ненароком обратил внимание на яркий сборник живописи. Для порядка пролистав его, заметил Васнецовскую «Снегурочку»:

– Ну, конечно! Мягкое золото! Фима! Я куплю ей норку!

– Это ж новая «Жигули»! Однокомнатная квартира…

– Считаешь, мы не можем позволить своим любимым достойные подарки? – иронично поднял бровь Ободзинский. – Вопрос в другом. Где достать?

– Шубы сейчас на экспорт везут, – рассудил Зуперман. – Разве что начальник Дальневосточного округа Мерецков…

Сентябрь семьдесят четвертого года стартовал с большой дальневосточной поездки. Валера сидел в самолете на трехместном сиденье между Нелей и Шахнаровичем, который летел в эти гастроли вместо Зупермана. Через Нелино плечо певец озабоченно глядел на удаляющуюся землю, когда самолет набирал высоту.

Накануне отъезда случился волнующий разговор с Никитой Богословским:

– Что ты в них вцепился? Эти Тухмановы, Дербеневы, откуда они вообще? У последнего даже образования нет. Что он окончил? В членах союза не состоит, – говорил с пафосом композитор. – Я тебя порекомендую хорошим авторам.

– Да я бы рад, – посмеивался Валера, чуть приподняв плечи. Превозмогая отвращение к самому себе, он, заискивая, продолжил: – Знаете же, какое ко мне отношение. Сколько не пускали в центральные города России. А я ж потому и в Москву рвался, чтоб работать с серьезными людьми.

Богословский отмахнулся, мол, ерундовый вопрос, все будет. И ведь не пустые слова. В «Кругозоре» он уже анонсировал их новую песню «Вечный вальс», с которой никаких худсоветов не понадобилось. Приходи да пиши. Только вот Валерина ли это песня? Дает ли она раскрыться голосу?

– Так что ты там спрашивал про Богословского? – спросил Шахнарович, доставая ручную кладь и расстегнув наконец стягивающий плотную фигуру пиджак.

– Не знаю, как быть, Паша. Ведь я чего в Москву хотел? Маститые композиторы, поэты. И вот оно само в руки плывет. Богословский помочь обещал. Но говорит, пошли ты этих Зацепиных-Тухмановых. А у меня все шлягеры с ними записаны…

– Зато у этого знакомые в КГБ, – вместился в сиденье Паша. – Он контролирует выпуск пластинок. А знаешь, что когда он в кабинет к Лапину заходит, то садится к нему прямо на стол? Поболтать о том, о сем.

– Связи, – с пониманием кивнул Валера.

– Вы про Богословского? – обернулся на них с впреди идущего ряда сидений Леня Зайцев. – Ох, он такой жук… Валерка, знаешь, как он недавно Таривердиева разыграл?

Ободзинский и Шахнарович устремились на Зайцева.

– Представляешь, чего учудил… Пришло письмо из Французского посольства якобы от Франсиса Лея, что Таривердиев спер его музыку к «Семнадцати мгновениям весны», слышь? Сплагиатил якобы. А у меня ж Фимка режиссировал первые пять серий. И директор картины Лебединский – хороший друг Фимы. Говорит, Таривердиев потух весь, его записи с телека и с радио изъяли после этого. Теперь до конца жизни отмываться будет, что он не украл.

– Леня, не болтай! – резко осадил Шахнарович, раздосадованный прерванной беседой. – Еще доказать надо, что это его рук дело.

Самолет встряхнуло. Летели над кромкой Северного Ледовитого. Валера покрепче ухватился за поручни кресла. Сквозь холодные перистые облака над Колымой и Охотским морем открылись сопки, покрытые снежными шапками. Самолет снижался. Люди оживленно закопошились. Неля, еще спящая, склонила голову мужу на грудь. Он провел по ее волосам и чуть тише добавил:

– Я ж понимаю, что с ним ссориться себе дороже. Но только не понимаю, чего ему покоя Дербенев не дает. Не композитор он даже. – Валера старался говорить развязно. Но, будто ища одобрения, он пристально заглянул Шахнаровичу в глаза. – Мы ж с Леней недавно «Маккену» записали. Новый хит – и такая популярность!

– Даже не думай.

– Считаешь, я должен всех послать? – ехидно усмехнулся Валера и уставился в иллюминатор. Сквозь сизую дымку чернела громада Тихого океана.

– Таких, как Богословский, надо держаться, – многозначительно кивая, подытожил Пал Саныч.

Воздушное судно резко взяло курс на разворот, и почудилось, что все они летят прямо носом в свинцовую бездну океана. Пенные буруны бились о громадные скалы столбовидной формы. Валера крепче обнял Нелю. Открылись закрылки. Самолет снова затрясло. Земля показалась совсем близко. И наконец заветное касание:

– Самолет произвел посадку в аэропорту Елизово.

На улице ветер сбивал с ног. Валера, прикрывая глаза рукой, заметил толстого мужичка с пышной бородищей, коим оказался директор филармонии Магрычев. Тот доставил группу в гостиницу «Авачо» и устроил Ободзинских в элегантном люксе с видом на горы.

Пока Неля шла в буфет пить кофе с Валериной костюмершей – Натальей, Валера прояснял график и денежные вопросы с Магрычевым.

Выступления для «Верных друзей» раскидали на всю неделю. Сошлись на восьми концертах в день. Магрычев поглядывал с иронией:

– А потянете? – несколько раз уточнил он, на что Валера лениво развел руками.

Рабочий день начинался с утра. Утренники Магрычев устроил для школьников. К девяти подтягивались первые классы. К десяти – вторые. Для детей играли музыканты, Валера ограничивался лишь исполнением попурри. Полноценные концерты он давал вечером – для взрослых. И первый же вечер обезумевшая публика кричала наперебой одно и то же:

– Золото, Валера, золото!

Как нарочно все хотели слушать Дербеневское «Золото» безостановочно. С феерией гремели и Тухмановские «Листопад», «Вечная весна», «Восточная». И только на «Вечном вальсе» Богословского певец с досадой замечал, что народ скучает.

Реакция зала выбила устойчивость позиции. Валерий вышел в раздумьях. Ведь классные песни с ребятами записывали… Смогут ли старики мэтры создать что-то такое же зажигательное? Современное?

В гримерке ожидал консилиум.

– Вы чего? – скрывая досаду, спросил ребят.

– Валер, давай поменьше концертов.

– Наверное, никто в мире так не работал! – с выражением пошутил Жора.

– М, – кивнул певец, сообразив, для чего этот консилиум, и равнодушно шмыгнул носом. – Ну, давайте семь.

– Да шесть, хотя бы, да вы чего! – вспыхнул Капитанников.

Все уставились на Ободзинского. Гитарист Валерий Дурандин взмахнул руками:

– Я уже на четвертом концерте не то что не понимал, что я играю, а будто оно отдельно где-то от меня все играло.

Валера хмыкнул. Остановились на шести.

За неделю заработав, как за год, группа поехала в Магадан.

День стоял туманный. Поддерживая Нелю под локоть, Валера павлином поднимался по трапу в небольшой пассажирский самолет Як-40, вместимостью человек на тридцать. Позади бодро и мощно ревели турбины. Ободзинского признали, зовут работать крутые «шишки». Теперь и реклама будет, и концерты в Москве, и телевидение. Главное, сговориться с Богословским.

Командир борт-корабля, коренастый мужичок лет пятидесяти, радостно пожал руку:

– Ваше «Золото» моего сына прямо-таки с ума свело. Он раз по десять за день гоняет в кинотеатр.

Валера одарил собеседника легким кивком.

– Хотите к нам? – командир махнул на кабину, приглашая зайти.

Опять про «Золото» слушать? Ища причину для отказа, певец поглядел на группу, на Нелю, и, ничего не придумав, прошел за командиром.

Под переговоры экипажа и диспетчера, Ободзинский присел на откидное кресло. Реактивный лайнер, словно набрав побольше воздуха, ровно загудел, завибрировал и неторопливо двинулся по бетонке.

– И не страшно? – спросил у командира Валера, лишь бы уйти от давящей темы.

– Да какой уж там. День и ночь летаем. Инцидента лично у меня ни одного за все двадцать лет не было! Самый надежный транспорт, считаю. А эта машина и вовсе – мечта!

Наконец самолет загудел что есть мочи и понесся вперед, усиливая разгон. Валера полусонно смотрел на полосу. Вот уже границы бетонки. Командир слегка потянул за штурвал – и воздушный корабль мягко оторвался от земли, начиная полет.

– Только рутина сплошная, – пожаловался второй пилот. В его потухшем взгляде Ободзинский уловил приглушенную печаль и желание жить иначе. – Праздников не бывает. А к концу рабочего дня только и думаешь, как бы домой, улечься на боковую.

Из-за нехватки подъемной силы машину слегка покачивало. Но по мере того, как стрелка спидометра ползла вверх, самолет все увереннее ложился на курс.

Валера облокотился на ногу и уставился на свои ботинки. Что-то тяжелое пригибало, тянуло вниз. Отчего ощущение тупика? Сейчас вернется в Москву, запишет с Богословским альбом. И если тот настоит отказаться от молодых, так тому и быть. Что молодежь может против него? Да и Тухманов, в конце концов, по-любому уже увлечен ВИА, ему роли не сыграет.

Стараясь забыться, Валера откинулся спиной к стене и сомкнул глаза. Показалось, что и гул на мгновение стих.

– А хотите за штурвал? – спросил командир, когда машина ровно пошла над кромками облаков.

Певец изумился, невольно улыбнувшись. Второй пилот легкими движениями отстегнул ремни и освободил место. Теперь в глазах летчика не было грусти. Точно не Валере, а ему дали наконец порулить.

– А давайте! – и Ободзинский занял место, пока мужики не передумали.

Сделав несколько глубоких вдохов, чтоб хоть немного унять азарт, он взялся за штурвал. Он управляет самолетом. С пассажирами на борту! Жизнь и смерть в его кулаке. Музыкантов, командира и этого несчастного пилота. Ощущение власти приятно щекотало. Захочет – и кончится серость. Никчемная борьба. Страх.

Он посмотрел вниз, воображая, как одно его движение все прекратит. И удивился, как просто это показалось.

– Давай, смелее! – подстегнул летчик.

Валера качнул легонько вправо, влево, еще сильнее сжимая штурвал, будто если он ослабит его, то непременно все сорвутся в бездонную пропасть неба.

И резко потянул штурвал на себя. С силищей вдавило в сиденье. Холодная испарина выступила на лбу. Заложило уши. Раздался грохот и гул.

Самолет взмыл ввысь, слегка задрался нос корабля. Молодого летчика отбросило назад.

– Отпусти штурвал! – не сразу дошла команда, но как только Валера сделал это, командир выровнял самолет и включил автопилот. Второй пилот поднялся с колен, потирая плечо:

– Вот это покатались с ветерком, едрена вошь!

Достав бутылку «Столичной», тот налил полстакана и протянул Ободзинскому:

– Возьмите! Стресс снять!

Валера с задором глянул на белую жидкость: а почему нет?

И в миллионный раз совершив очевидный бессмысленный выбор, поспешил убраться из кресла:

– Не-не. Не пью. Пойду лучше проведаю, как там пассажиры.

Колени слегка подрагивали. Выйдя из кабины пилотов, он с виноватой улыбкой оглядел растерянных музыкантов. Те замерли в креслах и только глазами водили по сторонам.

– Ты что ли? – осоловело спросил Дурандин.

Певец усмехнулся в руку.

– Ну, тряханул ты нас здорово, – протяжно проговорил Жора.

Валера присел рядом с Нелей. Она посмотрела серьезно:

– Валера, ты чего? С ума сошел?

– Нель, может, выпить принести? Для снятия стресса? – примиряюще улыбнулся он.

– Обещал оберегать, а сам всех…

Ночь. В ожидании приближающегося рассвета, через весь Крымский мост к Театру Эстрады тянется очередь. В мерцающем свете фонарей кто-то устало переминается с ноги на ногу, кто-то хохочет, общается.

«Вновь, вновь золото манит нас», – тарахтит магнитофон.

Поклонники перешептываются, подтягиваются новые:

– Все за билетами на Ободзинского?

– Вставайте с нами, не прогадаете.

– Он же в Москве не бывает. По всем городам за ним мотаемся.

– Какой он, видали?

– Наверное, высокий красавец с голубыми глазами…

– Да ну бросьте, он маленький! Но голосина… Такой, что залы дрожат!

– Я после его концерта, как чумовой хожу. Что ни припев – чудо! Что ни песня, то глыба!

– Он запрещен был!

– Потому что неповторимый. Ни от кого не зависимый, кроме своего огромного таланта!

– Стихия! Равных нет. Скоро увидим!

– Главное, чтоб билетов хватило!

Днем Валера с Нелей и Зуперманом выдвинулись на концерт. Конная милиция в мундирах выстроилась от метро.

– Ты погляди, что творится… – изумленно проговорил Зуперман.

– Убийство просто, – выставилась в окно машины Неля.

Валера проезжал мимо напряженных лиц и улыбок. Они ищут его. Он обожаем. Во всем Союзе. А разговор с Тухмановым вышел скомканным. Валера едва успел проронить «мы не сможем работать. У меня условия», как тот отмахнулся холодно и пренебрежительно, как от навязчивой шавки. Да и ради бога. Много Валера не потерял. С другими запишется.

Стараясь сбросить с себя липучую «продажную шкуру», он снова перевел взгляд на очередь к театру и усмехнулся. Обожают они не его. Обожают образ, который он создал. Узнали б, какой он на самом деле, точно послали. Но ведь это он всех послал. И так было нужно. В конце концов, его жизнь. Кого хочет, того и посылает.

Выйдя из машины, он старался не смотреть на вожделеющую толпу. Вдруг кто-то прорвался сквозь раздирающую массу и вцепился ему в руку. Безумца оттеснили. Но Валера остался без пуговицы на рукаве дубленки.

– Хорошо хоть не разорвали, – отряхнулся и заторопился вперед.

В зале встречали бурно. Почти каждую песню узнавали, вскрикивали, подпевали:

– Спой «Что-то случилось», Валера!

– «Восточную»!

– «Карнавал»!!

Под конец поднялись с мест. Парни и девчонки рванули к сцене. Две оказались даже ничего, соблазнительные. Худенькие, а грудастые. Он представил, как они в порыве страсти стянут с себя маечки, и откровенно смотря на них, с придыханием на низких нотах застонал, зашептал, уходя в безумствующий чувственный крик:

– Stars in the sky will guide the way. The way. The wa-аy.

Оглушенные очаровательницы замерли, томно прикрыли глаза. Переполняемый плотским азартом, Ободзинский будто уже и не пел, а раздевал, брал и владел всеми в этом зале. Правитель, царь, бог. Его Москва. Теперь время собирать урожай.

И даже если он подлец, то подлец избранный, особенный, многогранный. Казалось, чем острее обнаруживались в нем циничность и сладострастность, тем правдивее и проникновеннее теперь звучало обнаженное, уязвимое:

– Ты – мое призвание, песня, ставшая судьбой. Боль забвенья раннего знал Орфей, преданный тобой.

Скрипки раздирали, тревожили, обнажали мучительный восторг сердца. Ободзинский раскинул руки. Все напряженнее и напряженнее с каждым тактом:

– Стань моей Вселенною, – объял голосом все пространство зала, – Смолкнувшие струны оживи!

Боясь шелохнуться, с трепетом и страхом зрители следили за певцом. Не в силах сдерживаться, где-то рыдали. И Неля, прикрыв рот рукой, вытирала слезы.

Закончил концерт под грохот аплодисментов.

Черная «Волга» ожидала у выхода. Певца быстро провели на улицу, посадили в машину.

– Счастье, что мы переехали, – хмыкнул он Неле, расстегивая дубленку. – представляешь, не дай бог кто узнает, где я живу…

– Ты как? – она ошеломленно глядела на него, сама не своя.

– Нормально, – ответил спокойно. – Отделался оторванной пуговицей.

– Я про концерт. Я сегодня подумала… что ты…

– Что я?

– …избранный, что ли. Столько людей с ума свести.

– А ты этого раньше не понимала? – Он иронично улыбнулся и вышел из машины, чтобы открыть жене дверь.

У подъезда, прислонившись к стене дома, стояла елка, снесенная соседями вниз после рождественских праздников. Уже порядком осыпавшаяся, она еще распространяла сладковатый запах сосны.

По хрустящему белому снегу Ободзинские поднялись в шестнадцатиэтажку и скрылись в подъезде.

С начала зимы они жили в новой квартире.

Скинув в дверях ботинки, Валерий поспешил в гостиную. Барная стойка, обитая красной кожей, празднично опоясывала огромное, во всю стену, зеркало. Над деревянной столешницей с двух сторон таинственными грибами возвышалась парочка блестящих красно-бурых плафонов. Из-под элегантных шляп лился теплый приятный свет.

– Выпьем! – Валерий сбросил дубленку на бархатный диван, оставшись в брюках и блузе с декольтированным вырезом. Оборки-воланы прикрывали кисти рук. Он мигом очутился за баром, где пряталось множество полок. Быстрым движением налил себе газировки и, рассматривая разнообразие фирменных напитков, выбрал из богатых недр бара французский ликер для Нели:

– Помнишь, я обещал тебе горы богатств?

Неля поправила подол темного строгого платья и, присев на высокий пуф, неотрывно следовала глазами за мужем, как он похаживал барином по мягкому большому ковру. Роскошные гранатовые портьеры слева от входа спускались до пола тяжелыми волнами. Багровые обои одевали стены и потолки комнаты, наполняя уютным таинственным полумраком.

– Я всего достиг. Сам! – взвил муж руки над головой. – У кого, например, такая квартира в Союзе? Невероятно! Ты понимаешь, с какого дна я поднялся!

– Дна? – изумленно спросила жена. – Ты никогда не стыдился своего прошлого. Тебе нравилось у Домны, и друзья-одесситы…

– Да потому что сравнивать было не с чем! – оборвал он, испытав неясную досаду. Неля не поддержала его. Напротив, будто пыталась вернуть на какое-то свое место, которое ему не предназначалось. – Что тебя пугает? Деньги? Роскошь? Смешно! Вот получил человек все, а радоваться страшно? Все кажется, накажут его? А ведь нужно уметь не только заработать, нужно уметь достойно принимать дары. Только трусы бояться жить!

– Папа! – выбежав из спальни, Анжелика помчалась к отцу и крепко прижалась к его груди. За дочерью последовала мама. Еще заспанная, она слегка щурилась на зеленый свет в коридоре.

– Богословский не хочет, чтоб ты с другими записывался? – тихо спросила Неля, осторожно переводя тему.

– Да мне оно и не нужно, – Валера отмахнулся. Теперь раздражало все. – О чем ты вообще? Я работаю сейчас с людьми иной категории!

Он скривил гримасу, словно спросила она что-то глупое, бестолковое. И, отодвинув дочь, строго посмотрел на свою мать:

– Почему ребенок не спит? – провел пальцами по черной стенке. – Пыль на шкафах. Не можете убрать? Я работаю до ночи. Всех вас кормлю. Вы хоть что-то можете сделать?

– Валерчик, готовили же…

Слегка опустив голову, Неля поставила недопитый ликер на столешницу бара. Помолчав, она взяла Анжелику за руку и повела в комнату. Мама поспешила за ней.

Никто не разделил с ним его радость, его победу. Когда человеку плохо, сочувствующих хоть отбавляй. А как порадоваться за тебя – никого! А ведь он для них живет. Чтоб жена, ребенок, родители ни в чем не нуждались! Хотел им сказочную жизнь подарить…

Телефонный звонок прервал накал, готовый вырваться волной негодования.

– Валер, ты зачем развращаешь советскую молодежь? – смеясь, на том конце провода отозвался Шахнарович и с нескрываемым восхищением заголосил:

– То, что ты вытворял… Это никому не снилось. Тебя же все бабы хотят!

– Завидуешь? – Валера облокотился на черное пианино, купленное у английского посла.

– Так меня штук пять девок выловило после концерта. Прямо-таки на полусогнутых пришли, – шаловливо зашептал Пал Саныч. – Просили, чтобы к тебе провел.

– Сам не воспользовался? Мог бы хорошо время провести, – подтрунивал Ободзинский, вместе с тем нарочно выказывая безразличие. – А я-то что? Я человек семейный.

– Одно другому не мешает, Валерка!

Понаслушавшись восторгов Шахнаровича, певец заулыбался. Важно закурил Мальборо и перевел взгляд на зеркало, где, будто генерал в погонах, отражался черный лаковый шкаф с золотыми вставками. Он величественно и уверенно стоял у стены, с гордостью, словно награды выставляя сверху дониза заставленные книгами полки с полным собранием Гоголя, Пушкина, Толстого. Все женщины мечтают быть с Ободзинским. Как все-таки Неле повезло с ним. А разве ценит?

Накинув пиджак на плечи, Валера вышел на лоджию и тоскливо облокотился на перила балкона. Перед ним предстал целый город, расцвеченный огнями горящих окон и светом фонарей. Высотка гостиницы «Ленинградской» сияла сказочным замком. И он представил себя там, в кругу красивых женщин, с бокалом дорогого коньяка. Распущенные нимфы нежно выдыхают дым сигарет ему в лицо.

Жизнь манила, звала, искушала, а он стоял один, не зная, куда деть нерастраченную энергию, что бурлила в крови. В свои тридцать три достиг небывалого. Только что, час назад, он был богом. А сейчас что? Игра кончилась? Лечь спать? Погасить жизнь?

Теперь Ободзинский приводил к себе в дом, как в музей, Кохановского, Лещенко, Антонова.

В один из дней пожаловал Френкель показать новую песню к готовящемуся альбому. Ловкими движениями Ян закрутил круглый стул, уменьшив его под свой рост, и сел за инструмент. На пианино горели свечи в бронзовых канделябрах, сплошь в фигурных наплывах воска, капли которого иногда стекали на черную лаковую панель фортепиано. Танец мерцающих свечей отражался на блестящей поверхности пианино.

Наигрывал Френкель, а Валера со смутной досадой поймал себя на том, что ему скучно.

Чемодан уже в коридоре. Утром с Нелей в Минск. У него наконец есть все. Как говорит Фима, осталось только жить. Так чего ж ему не хватает?

Неделя в слякотном Минске еле тащилась. Ревели дожди, достала вечная серость.

И Алов, он поехал в эту поездку администратором вместо Фимы, то и дело «щипал» Валеру:

– Ой, сынок, загниваешь. Жизнь уходит. А ты опять с женой да трезвенький.

Певец отмахивался. Борис с утра «готовый», только денег успевает таскать в кассу за свои вечные опоздания. Что с него взять?

Поутру Валера с Нелей прошвырнулись до книжного. Шли молчком.

– Концерты, концерты, концерты. Уже ничего и не разобрать, кроме этих концертов, – нарушил молчание Валера и краем глаза посмотрел на жену. Может, и правда причина в ней? Неля сковывает его? Лишает свободы.

– Давай ты сейчас езжай домой. Анжелика устала без нас. А я закончу турне и вернусь к вам, – придумал Валера и купил ей билет.

Когда провожал в аэропорт, тоска взяла вдвойне. Неля еще не уехала, а он до смерти скучал по ней. Будто не ее, а себя провожал. Что-то отрывал от себя безвозвратно.

Взяв жену за руку, неловко улыбнулся, подыскивая слова. Но забыл, о чем говорили прежде:

– Ты сдай лучше золото в багаж вместе с чемоданом, – заботливо погладил Нелю по щеке. – Опасно одной со всем этим в самолет. Да и зачем тяжести таскать?

– А я же с собой почти все, что было – забрала. Думала, на прием пойдем…

– Ничего, – Валера неуклюже повел плечом и положил чемодан на ленту. Обнялись.

Он глядел жене в спину и одновременно с радостью освобождения находил в себе вину, смешанную с какой-то болезненностью. Неужели Неля стала ему чужой?

И вспомнилось, как она приезжала к нему прежде, как ждал ее. Жил от встречи к встрече. А будто тогда был вовсе не он, а какой-то другой Валера.

Но стоило выйти на улицу, щемящее чувство растаяло. Освободилось пространство и, воздух стал легче. Скоро весна. Билеты в Нижневартовск на руках. Жить. Жить, ни секундой не медля!

Прикупив в магазине две бутылки коньяка, Ободзинский поспешил в гостиницу прямой наводкой к Алову. Сейчас посмотрим, кто загнивать будет.

Полный решимости, Валера постучал в номер. Алов оказался с музыкантами.

– Мы сегодня такую классную пробежку за книгами устроили! – хвастал Щеглов. – И ЖЗЛ-овского Ренуара нашли, из Всемирки – Фолкнера «Свет в Августе» за два тридцать достали.

– Да? – Валера нахмурился. – Странно. А я ходил, ничего не было.

– Так это мы уже все скупили. Кто не успел, тот опоздал, – рассмеялся Жора. – Мы как на кассе сказали, что мы из коллектива Ободзинского…

Скрывая недовольство проигравшего коллекционера, Валера замешкался в коридоре. Но в тот же миг досада приняла личину решимости: ничего. Он еще покажет этим халявщикам!

– Предлагаю оторваться в преферанс! – певец поставил коньяк на стол и уселся в кресло возле бледно-дымчатых занавесок.

– Думаешь, нас без всего оставить? – ухмылялся Алов.

– Ты же знаешь, мне катастрофически везет! – Валера выгреб из карманов пиджака колоду, ручку и бумагу.

Через несколько часов к своему изумлению Ободзинский проиграл все заработанные в Минске деньги. Но игра увлекла. Она смывала глупые размышления о смысле. Смысл победить. Даже на краю гибели – победить!

– Валер, тебя Нэлка разыскивает. Перезвони ей, – показался в дверях Шахнарович, прервав картежный запал.

– Ободзинский так просто не сдается! – стукнул играючи по столу Валерий. – Есть Достоевщина, а есть Ободзинщина. Ждите. Будет бой.

Он поспешил к телефону:

– Нелюша, как добралась? – весело и нежно проговорил, набрав номер.

– Валера… – Она плакала в трубку. – Я прилетела в Шереметьево. Возле ленты прождала целый час чемодан. Каких только не было, а нашего, черного… Потом чемоданы запустили с нового рейса. Я опять ждала. Побежала к начальнику аэропорта, заполняла декларации. Он обещал, но… Все пропало.

Валера помрачнел:

– Я свяжусь с аэропортом. Успокойся, слышишь?

– Валер, там было все… И кулон, где твоя гравировка.

Ободзинский посмотрел на часы:

– Сейчас же иди в ювелирку и купи себе что-нибудь. Деньги переведу на книжку.

Бросив трубку, пошел одеваться.

– Чего хоть стряслось? – встрепенулся Шахнарович.

– Да золото уперли в аэропорту!

– А ты куда?

– В баню.

– В аэропорт? – не унимался Паша.

Ободзинский, уже одетый, на пороге обернулся к администратору и свысока, с жалостливым прищуром посмотрел на того:

– Паша, ну кто вернет тебе столько бабок? Деньги приходят и уходят. Закон жизни.

И тут лицо певца просветлело, он снял с руки часы «Кейсо» и протянул их Шахнаровичу:

– Слушай, Паш! Я сейчас на мели. Сходи в ломбард, заложи часы. А я… я обещал с ребятами доиграть.

Шагая по коридору в номер к музыкантам, вспомнилось Гольдберовское «а в кармане дыр-ра»!

«Выкрутимся», – ответил воспоминаниям своей же фразой.

Из Минска путь держали в Нижневартовск. Когда хмурым снежным мартовским днем группа высадилась у гостиницы, Валера поманил Зайцева к себе и с детским задором зашептал:

– Лень, ты не иди сейчас в номер. Давай езжай по магазинам за книгами. Всюду скажи, что есть такие шарлатаны, авантюристы. Ездят за нами. Представляются, что они из ансамбля Ободзинского. Скажи, чтоб гнали их на фиг. Чтоб книги «ни под каким соусом» не продавали.

Леня с улыбкой кивнул и, не отпуская такси, поехал на задание.

Вечером с полными сумками книг Валера пошел навестить музыкантов. Важно похаживая по номеру, он поглядывал на ребят с хитрым прищуром:

– Поглядите, чего купил!

Те с возгласом «вау, откуда!» сунулись в сумки:

– А нам не продали ничего, представляешь?

Ободзинский снисходительно кивнул:

– Где было, там уже нет! – с очаровательной улыбкой он вальяжно уселся в кресло. – Так и быть. Поделюсь кое-чем. Я же все равно по два, по три экземпляра брал.

В пятикомнатный люкс возвратился победителем. Распластавшись на диване, уставился на старые большие деревянные оконные рамы. Тишина иногда перебивалась скорыми шагами и голосами постояльцев за дверью.

Он успешен, молод, красив, талантлив и заслужил лучшую жизнь. И тут же осекся: работа, семья… эти концерты, словно стахановские рекорды. А где трофей? Заслуженная радость? Счастье-то где?

Весь следующий день резались в карты. На этот раз Ободзинский схватил игру. Едва он раззадорился, Жора испортил дело:

– Не буду я с тобой играть. Это разориться так можно!

Глядя на Мамиконова, отказались и другие. Вместо игры повели разговор о трудностях игры на каких-то дурацких кирилловских гармошках.

Валера зевал, вяло глядел на музыкантов и тут обратил внимание на Щеглова с Натальей:

– А вы чего вообще? Издеваетесь? – шутя обрушился на них. – Устройте людям праздник наконец и женитесь. Все равно ж вместе. Хоть будет повод ребятам водку попить!

Изумленные, Наталья с Юрой переглянулись. Валера не дал опомниться:

– Буду свидетелем со стороны жениха. А Борька со стороны невесты! Леньку вон уже поженили. У нас все ребята в коллективе женатые.

Музыканты поддержали, и Валера договорился, чтоб жениха с невестой расписали уже на следующий день. Но накануне церемонии сам идти передумал. Что за веселье, если все равно не выпить. А им и без него хорошо будет.

Лишь за полночь тихонько прокрался к номеру Щегловых, приставил ухо.

– Все, тихо, тишина! – послышался в номере у Щегловых зычный бас Мамиконова.

– Тарам! Славик, давай вместе! За грибами в лес девицы собрались, как взошли на почту, все там разбрелись, – путая текст, запел Толмачев.

– Как взошли на опушку леса, все там разбрелись, – складно подхватили остальные.

Прижавшись к стене, Валера усмехнулся. Устроил-таки людям праздник. А самого по-прежнему что-то свербило. Он просто обязан быть счастлив. Теперь же!

Он нагрянул к Зайцеву. Леня открыл полусонный.

– Лень, пошли ко мне. Скучно… – попросил певец.

– Валерик, я сплю. Какой скучно, у тебя концерт завтра!

– У меня люкс, Леня. Сто комнат! Там спи. Чего тут торчать одному?

Когда Зайцев перебрался к нему с вещами и засопел на диване, Ободзинский еще блуждал по темному номеру.

– Я вот Нельку отправил. А без нее тоска. Люблю я ее…

– Валера, спи, не бухти. Замучил меня!

Валера набрал Неле в ночи, когда луна осветила номер и желтый свет упал на спящее, тревожное лицо Зайцева.

– Нелюша! – зашептал певец, на этот раз прийдя в восторг от ее голоса. – Я дико соскучился. Как вы там? Как дочура, мама, отец? А я сегодня Юру с Наташей поженил!

Он был уверен, что в ответ услышит холодное, пустое «ничего», а так хотелось, чтоб и Неля была сейчас же счастлива, ведь у них есть все, о чем мечтали.

– Валеша! – воскликнула она радостно и, отметив про Щегловых, что «им давно пора связать себя узами брака», бодро заголосила: – Представляешь, тут вчера мой дядя приехал и перепутал дома! Вместо нас к Кобзону пришел! Поднялся на тринадцатый, позвонил в квартиру. Говорит, Неля тут живет? Ему, мол тут. Он попал на какое-то застолье, его там напоили, накормили! И только потом уж разобрались, что номера домов у нас поменяли и теперь пятый – это наш!

И Валера с Нелей заговорили совсем, как раньше: взахлеб, увлеченно перебивая друг друга.

– Мы сейчас на Зею, на комсомольскую стройку века едем! – шептал Валера. – Я так скучаю. Без тебя я сам себя не чувствую. А ты? Ты, Нелюша? Скучаешь по мне?

– Возможно…, – флиртующе посмеивалась она, и этот смех, эта неожиданно возникшая близость между ними казались главным счастьем, про которое Валера давно забыл.

По возвращении в Москву певец продолжил работу над альбомом. Неожиданно с новой песней позвонил Дербенев. Не найдя и не желая искать повода для отказа, Ободзинский взял, да и поехал на Алексеевскую. Устроились в комнате на диване. Леня воодушевленно рассказывал:

– Валерк, в песню влюбишься. Это твое!

– Невозможно сквозь горечь полынную возвратиться к началу дорог. И не просто уходят любимые. А уходит земля из-под ног, – увлеченно читал Валера строки – и что-то близкое, глубокое колыхали в нем эти слова.

У Дербенева оказалось тепло, душевно. Совсем, как бывало у Вильки или у Гольдберга. И Ободзинский подивился, как могло прийти ему в голову, слушаться какого-то Богословского… Он будет работать с кем считает нужным. Никто ему не запретит.

– Лень, шедевр! – выдвинув губу, оценил песню Валера. – А пропустят?

– Так мне ее пропустили уже! Дело за тобой.

Пятого мая поехали на «Мелодию» записывать шедевр. Продолжая работу с Дербеневым, певец сделал на студии песни к фильму «Между небом и землей».

– Одной задницей на два базара сидишь. – вмешался Никита Владимирович. – Хочешь, чтоб я пропустил твой альбом и помог, тогда решай, где ты и с кем.

– Я все давно решил, – фальшиво, заискивающе улыбнулся Ободзинский и оторопел: он ведь собирался сказать совсем другое…

– Мне этого не видно, – немного надменно разъяснил композитор.

И Валера снова приехал на Алексеевскую. Что сказать Дербеневу? Что хочет записывать альбом? Что с Богословским надежно? Что устал бороться и хочет просто жить?

Отсидевшись на лавке в соседнем дворе, решился. Последний рывок – и новая жизнь. Поедет в Юрмалу. Отдохнет. Приведет себя в чувства. Все наладится.

Поднялся на этаж, остановился перед дверью. И позвонил. Послышались шаги и звук открывающегося замка. Дверь распахнул Леонид.

– Валерка, заходи! – в пестрой рубашке, с выразительной, широкой улыбкой, поэт засуетился возле Валеры. Из комнаты вышла встретить певца и жена Дербенева – Вера.

– Я по делу. Поговорить, – сразу предупредил Валера.

– Пошли, чаю попьешь.

Ободзинский с легкой усмешкой оглядел их, вообразив, как они посмотрят на него, когда он скажет.

– Как доехал? На улице сегодня жара такая, все окна пооткрывали. Ты машину-то где поставил?

– Да тут, рядом с домом. – Валера прошел в ванну и, пока мыл руки, глядел на себя в зеркало.

– Ну и свинья же ты, Ободзинский, – проговорил с каким-то удовольствием.

В кухне неловко присел у стола против Лени. Вера готовила чай. Лучше сразу и без чая. Что ж, иногда приходится и свиньей быть.

– Лень. Ты не обижайся на меня. Но я твои песни больше петь не буду, – выпалил разом.

– Как? Валер… С ума сошел? – Дербенев ошарашенно уставился на певца. – У нас же с тобой только дела пошли, Валера! Ты чего?

– Понимаешь, ну мне не разрешают их петь, потому что ты не член союза. Я сам, тоже знаешь, никакой певец по образованию.

– И что? – эмоционально воскликнул Леня. – Да кто они такие вообще, кто тебе не разрешает?

– В общем… Мне с маститыми предложили записать пластинку. Я не буду называть имен, – твердо, даже бесчувственно проговорил певец.

– Валерка, ты понимаешь… это пустое. Ну, не надо так. Не делай этого, прошу тебя, не соглашайся!

– Лень! А что мне делать? Вообще не петь, что ли? Мне либо пой Тютькина, члена союза, либо не пой вообще! Что мне-то делать!

Дербенев огорченно нахмурился.

– Хочешь, чтоб я все бросил? Чтоб я не пел? Дома сидел? – нападал Валера, защищаясь.

Но Леонид молча глядел в сторону.

– Хорошо, Валер! – Дербенев поднялся. – Не будешь со мной записываться – не надо! Но я тебя уверяю, через полгода сам приползешь. И тогда делай, что хочешь, а я тебе больше никогда! Писать ничего. Не буду!

С мыслью «ну вот и отлично», Валера заторопился к дверям. На улице выдохнул.

Накрапывал дождь. Духота сдавливала воздух. Даже не заметил, как пролетела весна. Остановиться, разобраться в себе. Он просто запутался. Время! Вот чего ему не хватает! Ободзинский отдохнет и все для себя решит окончательно: с кем он, куда и как.

Стараясь себя приободрить, певец широко потянулся. Как же чудесно вокруг!

На улице вовсю хозяйничал молодой красавец июнь. Задиристо расправив плечи, он красовался бархатным воротником тополей, изящно обмахивался нежными резными листьями клена. Надушившись запахом сирени, источал невероятные ароматы, которые забирались в самые укромные уголки подвала, вытаскивая оттуда драчливых рыжих котов. Щебетали птицы, распушились растения, шуршали на ветках насекомые. Целыми стаями из переулка в переулок шастали кобели, увязавшись за неприметной дворовой сукой. Не отставали коты, уже порядком потрепанные после весенней битвы за любовь, они воровато шныряли по закоулкам. Лишь иногда останавливаясь с тем, чтобы перевести дух, и любопытно сверкали глазищами на молодежь, запевающую в сотый раз под гитару «Об ла ди, об ла да».

Семья Ободзинских энергично собиралась в заслуженный отпуск. Анжелика еще за месяц до отъезда принялась сноровисто укладывать нужные игрушки, миниатюрную лаковую сумочку, точь-в-точь, как у мамы. Примеряя сумочку, она крутилась и кокетливо улыбалась отражению в зеркале. А чтоб никто не забыл о назначенной дате, взялась отсчитывать дни, ежедневно отрывая листы из календарного блокнота, висевшего на стене под оранжевой лампой.

Наконец-то Валера посвятит себя семье. Никаких концертов. Только море, пляж и его девчата.

Ободзинские выехали затемно и встретили рассвет в поле, когда остановились на перекус, устроив пиршество прямо на траве.

Однако в Юрмале думать ни о чем не хотелось. Валере не нравилось все: от отношения официантов до еды и погоды. Последней каплей стала прогулка третьего дня с женой и дочерью по пляжу.

– Анжелика! Лови-ка воланчик! – Валера взмахнул ракеткой – и белый волан улетел ввысь, утопая в солнечном свете. Дочурка, забавно щурясь, размахивала ракеткой, силясь поймать подачу папы. Ее маленькие пухленькие ручки покрылись легким загаром. Подняв с песка волан и легонько отряхнув, она подбросила его за хвостик и дала промаху, принявшись почесывать спину.

Неля тепло улыбалась, глядя на прыгающую дочь и на энергичного мужа.

– Котик, выручай нашу принцессу! – подмигнул жене, когда к ножкам Анжелики плюхнулся вот уже в третий раз непослушный волан, никак не желающий лететь в сторону папы. Поглаживая спину, дочь рассеянно таращилась вокруг. Неля развернула ребенка и настороженно пригляделась.

– Ну, кто со мной? – озорно кивал им Валера. Поймав тревожный взгляд жены, таинственно, глазами указывающий ему на дочь, приблизился и обнаружил черное пятно под правой лопаткой. Ни секунды не раздумывая, крепко схватил кончиками пальцев неизвестно откуда появившуюся у дочери родинку и дернул. Неля ахнула. Когда родинка исчезла, он принялся отсасывать неизвестное нечто. Сплюнув несколько раз на горячий песок, торопливо выпрямился.

– Клещ, – сухо пояснил Валера после проделанных манипуляций и, взяв за руку Анжелику вспотевшими от напряжения руками, повел с пляжа:

– Живо к врачу, – улыбка сошла с его лица. Теперь светлые глаза потемнели и были строги, сердиты.

– А что там? Что там? – повторяла Анжелика.

– Ничего. Нормально все, – успокаивала Неля.

Доктора, осмотрев пострадавшую, объяснили, что следов от клеща нет.

– Это моя дочь! Посмотрите еще раз! – настаивал Ободзинский.

Но те лишь похвалили заботливого отца за быстроту и сообразительность. Сам Валера, не радовался ничему:

– Едем домой. Сейчас куплю вам билеты, а сам на машину.

– Как домой?

– Собираемся, – поставил он точку и немедленно отправился за билетами.

Вот уж и деньги есть, а толку? Разве дают они какую-то радость? Нет. Отношение? Официантов в ресторане здесь ждешь по полчаса, прежде чем меню принесут. Нарочно, из вредности не хотят ничего делать. Русские им, видите ли, не нравятся!

А в Москве что? Он все хорошим хотел быть. И Дербеневу, и Богословскому угодить. Всем хорошим не будешь. Да, звук аплодисментов пьянит. Это восторг. Счастье для певца. Но отчего потом так тяжело от этого счастья, что и не знаешь, куда себя деть? Его слишком много, счастья этого? Или оно какое-то не такое? Ведь он, как пленник в пустыне, бежит от оазиса к оазису, хватает губами воду, а все мираж. Потому что надо уметь это счастье взять!

Проводив, Нелю с ребенком в аэропорт, Валерий сел за руль и без остановок погнал в Москву.

Долгожданный альбом «Любовь моя – песня» не выстрелил. Ни одна песня не стала хитом. Продажи оказались низкими.

Проведя ночь в дороге, Ободзинский воротился в Москву. Упав на кровать, апатично уставился в потолок. Зуперман договорился о концертах в близлежащих городах. Уже на послезавтра.

Заставляя себя вздремнуть, певец проворочался впустую сорок минут и пошел на репетиционную базу.

– Выручай, Валер, – поймал его Юра Горшков, замдиректора оркестра Лундстрема. – Очень надо, чтоб ты выступил на этой неделе.

– Юра, у меня уже другие гастроли. Билеты проданы.

– Валер… – Юрий задумчиво похаживал по репетиционной. – Заплатим тебе больше. По пять рублей накинем за каждый концерт. А?

Горшков смотрел с надеждой. Валера задумчиво поглаживал подбородок. Чтоб отдохнуть в Одессе со всем шиком на корабле?.. Это на круг за неделю выйдет в среднем около ста рублей сверху.

– Ладно, – вздохнул Валера. – Придумаю что-нибудь.

Из дома набрал Зуперману:

– Фим, я не поеду выступать.

– В смысле? В чем дело?

– Не поеду – и все.

– Что значит, не поеду – и все? Что за детские выкрутасы? Я со всеми договорился. Мы с тобой работаем или как?

– Фима, я не обязан отчитываться за каждый шаг. Сказал не поеду, значит не поеду. Я устал, понимаешь? У-стал! Все от меня чего-то хотят, требуют. Оставьте вы меня наконец в покое!

И Валера, сорвав на Фиме все то, что накипело за последние месяцы, повесил трубку.

– Валера! – Неля, взволнованная стояла позади в коридоре. – Это Фима? Поссорились? Валер, он столько для тебя сделал…

– Я не намерен обсуждать свои дела. Хочешь в Одессу на корабль? Я зарабатываю.

– Фима такой умница…

– Иди и живи с ним. Ничего с ним не сделается. Пообижается и придет.

После десятидневных концертов с оркестром Ободзинские держали путь в Одессу. На этот раз планировались концерты на корабле.

– Я не узнаю тебя, – с досадой и разочарованием завела пластинку Неля, когда ехали в машине.

– Потому что не понимаешь… Я работаю без отдыха год за годом. Загнался так, что сам себя не узнаю.

– Тогда зачем все эти выступления? Отдохни… – смягчилась жена и протянула бутерброд, – поешь хоть.

Валера остановил машину. Опершись на сиденье, посмотрел на жену:

– На теплоходе всего несколько концертов. И музыканты едут, Алов. – Он обнял ее и обернулся на дочь:

– Ну что, Анжелика, поедешь на корабль?

– Хочу! – заголосила в ответ.

Валера тут же завел машину. Не вышло с Литвой, отдохнет на корабле. Путешествие, морской воздух, вдохновенные счастливые лица вокруг… Он представил, как будет сидеть за столом и любоваться на бескрайние аквамариновые просторы, сливающиеся с горизонтом, и заулыбался.

На пирс приехали пораньше, но люди уже толпились у лайнера. Певец неторопливо похаживал по жаркому причалу, оглядывался кругом и с напускным равнодушием продвигался в очереди к сходням. Анжелика топталась рядом и, широко раскрыв глаза, мерила судно.

– Это мы на нем поедем? – постукивала маленькими пальчиками по запястью отца.

– Большой? Целый многоэтажный дом, – кивал отец.

– А внутри – настоящий город! – подхватила Неля.

Как только вступили на круизное судно и по дощатой палубе прошли в пузо морского гиганта, Валера заметил, что стало еще светлее. В просторном салоне со всех сторон горело несметное число лампочек и фонариков. Музыка разливалась эхом. Расставленные повсюду мягкие диваны соблазнительно зазывали, суля уютный отдых в драпированных объятиях. Огромные светло-бежевые рамы отражались в начищенных до блеска полах и смотрели оттуда, как из туманного зазеркалья. Расслабленно вышагивая по мягко качающемуся на волнах судну, мысли Валеры также то взлетали, то плавно ухали вниз. Здесь его родина, дом, юность. Родная земля и море успокоят, он снова найдет себя. И, пытаясь пробудить прежнего, жизнерадостного, никогда не унывающего мальчишку Цуну, певец прошмыгнул вперед без очереди, взял ключи от каюты и повел за собой Нелю и Анжелику.

Огромный многоуровневый теплоход вмещал в себя круговорот разнообразной публики. Те отдыхающее, что победнее, располагались на нижних палубах. Валера с семьей разместился в люксе наверху.

– А я ж когда-то кочегаром был, – улыбнулся жене. – Но как? Закину в топку углей и забуду. Уйду с пацанами мечтать о карьере, о славе. Потом нас, мальчишек, били за то, что людей без тепла оставили.

Ступая по мягким коврам объемного коридора, он заметил мужчину в костюме, играющего на большом черном рояле. Его-то и было слышно при входе. Валера с чемоданом продвигался дальше, петляя по лабиринту коридоров и лестниц, на ходу выхватывая Нелины восторженные «ахи» и «охи», и с каким удовольствием она отвечала на вопросы дочери.

Наконец открыли каюту. В богато меблированной комнате – велюровый диван, огромная кровать, стол, покрытый гобеленовой скатертью, и деревянные стулья, обитые зеленым сукном. Просторный номер обтекаемой формы, с панорамными окнами, едва ли не на всю стену, шел полукругом. Валера распахнул тюлевую штору и, убедившись, что вид перед глазами предстал самый что ни на есть превосходный, отправился с женой и дочерью на палубу, глядеть, как корабль отчалит от берегов и ляжет на курс.

Наконец судно начало просыпаться. Разнесся над гаванью пароходный гудок. Огромный белый лайнер начал степенно выходить в море. Валера взглянул на берег. Когда-то легкий, свободный и счастливый Цуна стоял по ту сторону и провожал корабли.

– Ну. Пойдемте, – он утянул своих девчат внутрь.

Великолепием апартаментов, изысканностью ресторанов, пышностью убранства судно походило на огромный сказочный дворец с полукруглыми ступенями лестниц и перилами, сотканными из балясин. В носовой и кормовой части корабля располагалась уйма развлекательных залов: бары, рестораны, кинотеатры и музыкальный салон, где Валера должен был выступить через два дня.

Переодевшись, Ободзинские прогулочным шагом направились в ресторан. Окнами он обращался на палубу, где на открытом воздухе размещались столики.

Приоткрыв двойные деревянные двери с арочными стеклами, певец пропустил своих дам. Неля прошла вперед. Дочура следом. В длинном нарядном платье, она старалась идти так же элегантно, как мама.

Жизнь потекла размеренно. Утром Ободзинские выдвигались на верхнюю прогулочную палубу. Анжелика шлепала между родителями. Хватая их за руки, она раскачивалась, высоко поднимая ножки и болталась в невесомости. В первый же день Валера сгорел, начал подкашливать, и когда Неля располагалась у шезлонгов, муж скрывался от солнца в баре. Утопая в коричневом кожаном кресле, он сооружал для Анжелики кораблики из бумаги. Дочь подбегала, забирала кораблик и запускала его в ближнем бассейне.

Вечерами, после того, как дочь засыпала, Валера с Нелей блуждали по лайнеру, рассматривая необъятные просторы изумрудного моря.

После первого концерта Ободзинский по обыкновению стоял на палубе. Поставив ногу в черном лаковом ботинке на ребро палубного забора, с бокалом в руке он ожидал жену. Небо горело и полыхало кроваво-огненным закатом. Кашлянув в руку, он отпил воды.

– Сынок, – послышался за спиной вкрадчивый голос Алова. – Ты чего кашляешь? Простыл никак?

– Нормально все, – отмахнулся Ободзинский. – Пройдет.

– Э, нет. Это не шутки. Ты у нас певец.

– Боря, – усмехнулся снисходительно и грустно. – Не делай мне мозги. Я не обращаю на это внимание.

– Как не обращаешь? Твой голос – твое все. – Алов ловко достал пузырек из внутреннего кармана пиджака. – Примешь и успокоюсь. Тебе выступать послезавтра.

Ободзинский недоверчиво поглядел на пузырек.

– Да бери, не бойся! Сразу себя почувствуешь человеком. – Алов насильно впихнул Валере в ладонь таблетки и крепко зажал рукой.

Певец оглянулся по сторонам, словно опасался, что их увидят, и заметил, что солнце уже скрылось за горизонтом. Тьма огоньков корабля теперь отражалась в горящих глазах Бориса. Раздался гудок теплохода. Валера вздрогнул, словно очнулся.

– Хорошо будет, – хлопнул по плечу конферансье, показывая большой палец вверх, – супер!

И все вдруг в Валере возжелало, чтоб стало так хорошо, как говорил об этом Борис. Хотя бы на миг. И пока не передумал, пока разум еще не взял верх, певец быстро открыл бутылек и вынул таблетку.

– Бери еще! – настойчиво проговорил Боря.

Ободзинский достал еще пару таблеток и, не запивая, проглотил их, поймав себя на мысли, что принялся чего-то ждать. Но совсем не подумал о горле. Он стал ждать чего-то другого. И то, другое, наступило без промедления.

Через всю морскую гладь к горизонту узкой змейкой тянулась серебряная лунная дорожка. Отражаясь в иссиня-черном полотне, словно в зеркале, круглая луна иногда скрывалась за кучами облаков.

Ночной пейзаж стал неестественно ярок, словно художник написал картину люминесцентными красками. Все вокруг ожило и преобразилось. Певец зачарованно глядел минуту-другую на божье творение, воздавая дань единственному на планете, ни с кем не сравненному творцу. Наслаждаясь фантастическим живописным видом, он испытал легкость в теле, сродни невесомости. Казалось, за спиной распахнулись крылья и если только он захочет, то сможет взмахнуть ими и подняться в небо.

Сердце затрепетало. Ожили черты лица. Заиграли мускулы. Заулыбались глаза, легкие обожгло морским леденящим воздухом. Плечи расправились сами собой, а тело зазвенело радостной музыкой.

Он уставился в Бориса, задумавшись над тем, что даже этот человек стоит здесь неслучайно. Все не просто так. Все для чего-то. Каждый миг нашей жизни для чего-то очень важного.

– До чего ж красиво! – прошептал певец выразительно и громко, и помчался за Нелей. Он бежал, перепрыгивая через ступеньки, улыбаясь самому себе, своим мыслям, чувствам. Позабыв про дочь, забарабанил в комнату. Неля, отворив, выразила на лице недовольство:

– Ты что так стучишь? Ребенок только уснул! – шипела она в темном коридоре каюты, пытаясь вырваться. Но Валера не обращал внимания. Он схватил ее за запястье и прижал к себе.

– Нелюша, – шептал с воодушевлением, целуя ее, – пошли гулять, пошли в бар, куда хочешь. Там такое небо. Это такие краски, невероятные. А ты… Какая ты красивая! Прямо школьница. Ты собралась? – Он слегка толкнул от себя дверь и узкая полоска света, скользнув в притворенную щель, осветила Нелино нарядное ярко-желтое платье на широком поясе. Жена показалась совсем молоденькой. Гнев любимой исчез, и она обескураженно расплылась в улыбке.

– Ты чего такой? – захихикала вполголоса.

– Пошли, я ж тебе все расскажу, – тащил ее безумец на выход.

Неля быстро схватила сумочку, одной рукой надела туфли и выскочила за ним. На мгновение ночное освещение коридора ослепило, она прищурилась.

– Я – Цуна. Ты знаешь, что я Цуна? – дурашливо зашептал ей. Наконец спал занавес вечного напряжения и маски, сковывающей кандалами ответственности «держать лицо». Ничего не нужно «держать», пришло время быть собой. Необузданным, живым, глупым, сумасбродным и настоящим.

– Ты что, пьяный, что ли? – подозрительно присматривалась она, – такой экспрессивный…

– Каждое мгновение жизни есть жизнь, когда ты настоящий. Это смысл всего! Я ж много думал последнее время над смыслом. И я понял. Смысл – жить. Быть собой. Ты понимаешь меня? В этом счастье, – тянул ее Валера куда-то вперед. Его тело в белой шелковой рубашке с длинными манжетами и в черных клешах было расслабленно и собранно одновременно.

– Я не пьяный, солнышко. А может, и пьяный. От жизни пьяный. Мне Борис дал таблеток каких-то. Но ты знаешь, как стало легко. Мне и пить не надо. Сегодня пойдем в ресторан. Я покажу тебе.

Они спустились по лестнице и долго шли по разным переходам и коридорам. Наконец Валера ловко толкнул пальцами арочные стекла входных дверей, повеяло легким сквозняком, и певец завел любимую в зал закатно-кофейного цвета.

В конце обширной комнаты у барной стойки на высоких пуфах сидели редкие гости. Все здесь было выполнено из кожи и дерева. По обеим сторонам висели огромные картины в дубовых рамах, где изображались неясные образы. Однако Валере теперь очертания эти показались вполне понятными, даже таящими смысл.

Зал уютно освещался множеством настенных бра, в виде уличных фонарей. В правом углу стояло коричневое пианино. Проводив ненаглядную за стол, Валера снова заговорил, похаживая вокруг. Хотелось двигаться, бесконечно созерцая смены разных картин. Переполняли подъем, смелость, дерзание. Тысячи оригинальных идей приходили в голову.

– Ты понимаешь, в чем смысл? – снова повторил он.

Неля пожала плечами:

– Жить.

– Жить! Конечно жить! – воскликнул он, подскочив на месте. – У меня мысли прояснились. Будто я читаю самого Бога.

– А хорошо ли это? Не опасно, Валера?

– Да ну, – отмахнулся певец, – таблетки от кашля. Я же не пью. И не хочу. Я тебе перед богом обещал. И перед сценой. И перед самим собой. Помнишь? Ну ты скажи мне, ты счастлива со мной?

– Счастлива, – улыбалась она, – меня все подружки спрашивают, Нель, неужели можно выйти замуж по любви и быть счастливой. А я им отвечаю: «Разве бывает иначе?»

– Вот видишь! А будешь еще счастливее. Посмотришь. У меня планы грандиозные. Я создам свой театр. Помнишь, я говорил? Я никогда ничего не забываю. Театр по сонетам Шекспира.

– Не зря же тебя одно время Ромео называли, – закивала радостно жена.

Официантка поставила перед Нелей бокал вина.

– Смысл жить. Проживать каждую судорогу чувства, отобразить ее. Мы же все боимся проживать, отсеиваем, будто через сито, оцениваем: хорошие чувства, плохие. Так ведь плохих чувств нет! Без боли невозможно познать полноту счастья. Без ревности, сладострастия собственника. Тут сплошные контрасты. Когда ты познал дно, ты готов возвеличиться до божества и покорить вершину.

– А мне хочется только хорошее проживать. И думать всегда только о хорошем. Я вот когда думаю о хорошем, то только хорошее и бывает. Но…

– Я не боюсь боли, – оборвал Нелю и, подбросив в воздухе пачку сигарет, по-кошачьи точным движением поймал ее, ухватив двумя пальцами, – чуть приглушил боль и уже не совсем живой, не настоящий. Маска, искусственность. Посмотри на детей. Какие они? Когда им больно, они кричат и плачут, когда хорошо, они прыгают от восторга. В любви важно оставаться детьми. И в песне так, и в музыке. Вот пошел накал, накал – и вдруг! Оцепенение… Все стихает, гаснет, гаснет – и снова накал. Это жизнь. Мы рождены в любви и для любви. Любовь заставляет нас идти к совершенству. Войны ради любви. Жизнь и смерть. Все это близко. Вот тебе Ромео и Джульетта. Любовь и смерть. Контрасты. Главная движимая сила всего.

– Любовь разная бывает. И к человеку, и к детям, и к деньгам, и к славе.

– Человек хочет любви, хлеба, зрелищ, – не слушал ее Валера. Глаза его искрились. Он улыбался всем вокруг, находя, что люди стали добрее и улыбчивее.

Весь вечер он развлекал жену. Обнимал, прижимал к себе. А когда та заволновалась, что дочь осталась в каюте, проводил любимую до номера.

– Я разок в «однорукого бандита» сыграю. И приду! – пообещал жене и ускользнул в автоматы.

Теперь ежедневно закидываясь таблетками, Валера прогуливался с Нелей по палубе взбудораженный. В барах и ресторанах он кружил ее в танце:

– Нелюша, родная, я счастлив с тобой и никого не вижу рядом с собой. Как же долго ты была без меня. Все эти концерты…

Но танцы всегда заканчивались, и певец выдвигался в сторону автоматов.

Неля недоуменно смотрела на мужа. Валера, который всегда соблюдал режим, теперь возвращался с рассветом. Почти не спал. Иногда игра продолжалась и днем. А когда проигрывался, лишь театрально хватался за голову, с улыбкой изображая скорбь.

– Я живу, – повторялось в голове и освежало все его сознание возбужденной кровью, новыми силами и мечтами.

Анжелика, насмотревшись на отца, решила последовать его примеру. Как-то ночью, пока родители гуляли, схватила банку с жетонами и проиграла все до последнего.

– И это тоже жизнь, – с пониманием ответил себе Валера, постукивая в кармане таблетками, но дочь отругал, запретив спускаться в детскую игровую.

Только стоило выйти на шумящую палубу, сердце сжалось. Дети играли друг с дружкой, смеялись, кричали. А его дочь что? Сидит в каюте? Не будет того. Он провел малышку в игровую и отправился к автоматам. В пяти метрах от «однорукого бандита» услышал шум из соседнего игрального зала. Заинтересовался, слегка приоткрыл дверь, но в первое мгновение не увидел ничего, кроме серых, ватных клубов дыма. Заскочив в прокуренную комнату, словно кто-то толкнул его в спину, Цуна приблизился к толпе.

– Опять карта не прет! Черт бы ее побрал, – плюнул в сторону толстый мужчина в черном халате, утирая пот с лощеного лба, – если гора не идет к Магомету, пусть чешет к Бениной матери!

– Да не карта это, Серый. Мозги включи – и все попрет, – блеснул на серого лысый сосед с огромной золотой цепью на груди. Глазки второго игрока так быстро и суетливо бегали, что даже очки не могли скрыть напряженного выражения.

– Зато бурная ночь любви таки обеспечена, – ответил третий, открыто потешаясь над преферансистами. Худенький, черненький, невысокого роста еврей по всему видно было, что хорошо общипал карманы своих товарищей. И теперь с довольной миной попивал коньячок.

– Какая ночь, мне жена за бублик в кармане всего Беню к чертям перережет!

Переполненные пепельницы, разбросанные пачки сигарет, пустые бутылки из-под коньяка – все свидетельствовало о том, что трое весельчаков уже не один час провели за беспощадной игрой.

Цуна втянулся молниеносно. Жадно и напряженно ловил каждый выпад, следя за играющими. Казалось, он видит все карты и ходы насквозь. Когда последняя пуля подходила к концу, он решился:

– Вы позволите? С вами пулю расписать?

Толпа расступилась, любопытно оглядывая незнакомца. У еврейчика удивленно поднялись брови:

– Я не против, – скептически отозвался тот и весело потер ладони, предвкушая продолжение банкета.

– Как будет угодно, – лаконично улыбаясь, махнул Валере мужчина в халате, – садитесь. Давно играете?

– Да как сказать. Балуюсь иногда, – скромно, но с чувством произнес Цуна, расстегивая длинные манжеты рубашки, чтоб засучить рукава.

– Ну, подобное баловство может и без штанов оставить, – заметил очкастый, – я с обеда играю, уже половину зарплаты спустил. Так что воздержусь. Сегодня очевидно не мой день.

И, уступая место Валере, лысый поспешил на выход. Однако помедлил. Любопытство взяло верх, он остановился у стола посмотреть на дебют молодого человека. Раздали карты и пуля началась. Ухмылки слетели с лиц присутствующих. Певец быстро – схватил игру и выходил смело. Еврейчик отчаянно упирался, бросаясь в бой до последнего. Однако был пойман на мизере и взял «паровоз». Цуне везло фатально, и он, ощерившись, наблюдал за мужчинами исподлобья. Напряжение зашкаливало так, что можно было воздух ножом резать.

– Здорово играете, – оценил наконец еврейчик, устав бороться, – где учились?

– На улице учился, – прищурился Валера, смачно затягиваясь сигаретой и элегантно покручивая двумя пальцами большой перстень с бриллиантом на левой руке.

Когда произвели расчет, мужчины обескураженно полезли в карманы. Валера внимательно пересчитал деньги и попрощался до следующего раза.

Неля беспокоилась, не понимала, как реагировать на новую страсть мужа. Валера утешал ее, что безгранично счастлив, свободен и наконец нашел смысл всего. Надо жить во имя кайфа, наслаждаться мгновением, дышать и двигаться к тому, чего хочешь. Если нужно, то познать все дно человеческое. Неля молча соглашалась. Но в глазах ее всякий раз читалось недоумение и тревога.

Ободзинские провели на судне месяц, а Валера не собирался возвращаться. Уходя от жены по вечерам, он замечал ее обиду, но, возвращаясь к ней, становился нежен и обходителен, что она тотчас же забывала обо всем. Эти злосчастные таблетки приходилось принимать, увеличивая дозу, чтоб сохранить прежнее ощущение эйфории и радости. Валера сам не заметил, как жизнь его стерлась и обратилась в страдание. Исчезли цвета, запахи, прежние привычные звуки. Взамен появились беспричинная раздражительность и напряжение, которое неотвязно мучило и не давало уснуть.

Когда кодеина не оставалось, мысли устремлялись только к одному желаемому: еще кайфа, хоть два листа таблеток. С вороватой осторожностью начал появляться на людях. Казалось, все знают, догадываются и смотрят с презрением в спину. А что плохого он сделал? Купил за свои же деньги лекарства в аптеке? Вздор.

Порой, чувствовал себя так паршиво, словно внутри него все сплошь окутано серой и мусором. Пришла тоска. Душераздирающая, скверная, зудящая. Мрак все распространялся и подступал к нему. Валера возымел привычку закрываться в комнате. Занавешивая шторы, ложился. Лампа давила тусклым светом. Один на один Валера лежал на кровати. Тяжелое тело предательски не хотело подчиняться.

– Неля, – пытался позвать на помощь, но голос утопал где-то глубоко в горле и оставался там неподъемной глыбой. Сумерки наползали, сгущались, темнели, как бездна, где кругом одна пустота и неизвестность.

В молчаливой, бесконечной ночи он пугался шорохов. Жизнь, как кленовый листок на ветру, ускользала. А у Валеры не было сил протянуть руку, чтобы поймать ее.

Появились новые долги. Он проигрывался в карты, в забытьи терял деньги или тратил их. Есть не хотелось. Но даже если появлялся аппетит, тело стремительно таяло на глазах. Валера превращался в старика. Впалые глаза с маленькими зрачками, одутловатость, первые седые волосы.

Бывало, чудилось, будто он в шумной компании, каждый говорит о чем-то, спорит. И вдруг лица искажаются. Он вздрагивает. Рядом только мебель и пустая комната.

А порой к нему действительно заходили проведать знакомые. Валера видел, что они ни о чем не подозревают. Исчезали непрошеные гости так же внезапно, без всякого смысла, как и появлялись. Тогда Валера выходил сам, но не помнил, куда и для чего. Время искажалось. Перед концертами он, насилу пережидая, воздерживался от приема таблеток. Мучительные, болезненные часы гудели и отсчитывали в висках секунды. Дышать сложно. Сердце грохочет. Внезапно он понял, что потерял из вида жену. Хотелось найти ее, рассказать обо всем. Увидев Нелю утром, стало жаль ее. Она ничего не понимает, что происходит. Он погладил ее по щеке. И, против его ожидания, Неля не улыбнулась.

– Меня вчера вырвало, – хотел сказать мягко и жалостливо, но вышло неуклюже и пошло, – я увеличиваю дозу. Не знаю, что происходит. Мне плохо, – говорил за него металлический, телефонный голос.

– Валера, надо остановиться. Пока не поздно.

– Ничего. Все будет хорошо. Выкарабкаюсь, – отрывисто, с трудом проговорил. И, успокоившись, поспешил уйти. Как можно скорее.

– Валер, прошу тебя! Поедем в Москву. Ты не остановишься здесь.

Валера застыл, в задумчивости, кивая ей. Усилием воли и подгоняемый страхом, он на время остановился. Вернулись в столицу. Перемучиваясь, переламываясь, певец отлежался дома и вновь приступил к работе. Вымотанный, слабый, несчастный.

Он шел в Росконцерт, когда навстречу ему попался Зуперман. Увидев Фиму, Ободзинский удивился странному выражению: на Зупермане лица не было. Бледный, напряженный. Певец попытался усмехнуться, что и Фима где-то на таблетки подсел. Или узнал про Валеру? Сердится за таблетки?

– Пойдем-ка, поговорим, – несколько фамильярно обратился администратор.

– О чем? – спросил Ободзинский, испуганно озираясь.

Они прошли в какой-то кабинет.

– Вот значит как? Так значит ты? – зашипел негодующе Фима на Валеру и, заметив в дверях брата, прикрикнул:

– Выйди отсюда, Леня!

Тут только певец заметил Зайцева на пороге.

– Что случилось? – Валера слабо попятился.

– Ты мне скажи!

«Разве может так свирепеть Фима из-за таблеток? В чем же дело… Что им делить? Наговорили ему чего?»

И тут вспомнил. Очнулся. Всматриваясь в Фиму, пытался понять, что делать дальше. От слабости опустился на стул. Сил защищаться и говорить не было.

– Фима… У меня так много долгов…

– И потому ты продал меня за пять рублей? – сделал акцент тот на пяти рублях, – дешево же ты оценил нашу дружбу. Я столько возился с тобой. Все для тебя!

– Я продал. За пять рублей, – кивал беззащитно администратору. – Мне жаль. Прости.

Бессильно опустив руки, Зуперман смотрел негодующе. Валера отвернулся:

– Мне так плохо, Фима… Тяжело. Я весь выгорел. Фима… Я сам не знаю, отчего так поступил.

– Подлец ты после этого, – послышалось короткое в ответ. Зуперман с отвращением сплюнул на пол и пошел прочь.

– Леня, идем! – приказал он стоящему неподалеку от кабинета Зайцеву. Фима уходил спешно и гордо. Но в его походке сквозило что-то от скулящего щенка, которому больно наступили на лапу.

Валера бесцельно семенил по комнате. Он и сам не мог разобраться, отчего продал Фиму. Ведь не за деньги, нет. Чего ему какие-то пять рублей.

Пожаловаться поехал к Шахнаровичу. Тот всегда выслушает и поймет.

– А ты знаешь, Валер, что мне тут один добрый человек нашептал? – ехидно посмеиваясь, сказал Пал Саныч. Затем неспешно отпил чай, и вернув чашку на стол, откинулся на спинку старинного кресла-качалки, важно сложив руки на животе. Валера молчал. В голосе Шахнаровича слышалось злорадство, даже какое-то давление, от чего хотелось поежиться, воздвигнуть оборону, защититься, чтоб ничто не застало врасплох.

– Оказывается, Зуперман-то твой после того случая с концертом собрание собирал. Всех музыкантов твоих. Сделал им заманчивое предложение перейти от тебя к Кобзону, – на этих словах Павел чуть приподнялся. Его насмешливые маленькие глазки переменились и приняли вид участливый и серьезный, – но все-таки должен тебя успокоить. Ребята твои сказали, что артиста не бросят.

Плетясь домой, Валера снова не понимал, для чего все. Проклятое, ядовитое, тошнотворное лето тысяча девятьсот семьдесят пятого. Отвратительное небо с палящим и навязчивым солнцем. Надоедливая и скучная толпа вокруг, вечно желающая от него чего-то, когда ему так нужно уединение. Чтоб кайф накатил горячей волной по всему телу. Наслаждение и покой. Когда приятно ходить, ощущая легкость в теле, когда летают бабочки, когда в груди его благодарное волнение. Тепло из самого нутра сосредотачивается на кончиках пальцев. И он готов нести всякий вздор, желая поделиться с каждым своим счастьем. Тепло всегда быстро отступало, оставляя после себя ощущение покоя.

С каждым разом отказываться от таблеток становилось труднее. И если поначалу было тоскливо без кайфа, то вскоре к этому добавилась боль в костях и мышцах и бессознательный страх. Вновь повыскакивали знакомые человечки, чертята. Сперва кажущиеся до крайности безобидными, но при ближайшем рассмотрении Валера нашел их угнетающими и ужасными. Пришлось запастись топориком. Пусть и сувенирным, а все равно. Спокойнее.

Сумерки подступали к горлу и душили. Он оказался в окружении тысяч страшных глаз. Они хотели загнать его в угол. Цуна достал топор и принялся размахивать им. Все замерло. И эти застывшие глаза еще больше пугали. Внутри него шипела ярость. Выскочив на улицу, пошел по брусчатой мостовой и трясся. Каркали вороны, представляющиеся ему страшными черными птицами с выпученными круглыми глазами. Перелетали с ветки на ветку. Хотели гнаться за ним. Ночь темная и молчаливая шла по пятам, желая проглотить. И он побежал. Побежал, спасаясь от преследователей. От навязчивых взглядов. Дрожали жилы, подгибались колени. Береговой, двенадцатый апостол, двенадцатый космонавт, махал ему рукой с высоченного темного неба.

– Нам не нужен Ободзинский, – услышал он голос Лапина, неизвестно откуда. И тут кто-то дернул его за руку.

– С ума, что ли, я сошел? – мелькнула вялая мысль и умчалась.

Певец пришел в себя уже дома, когда крался на цыпочках в спальню. Дрожащими руками опустил ручку двери. В комнате было совсем темно. Нежно-голубые шторы колыхались от ветра. Дождь дробью бил по стеклянным окнам, усиливая тревогу. На кровати сладко сопела кучерявая дочурка. Валера поднял глаза. Над его ангелом сбоку пряталась желтушная старуха и скверно, тихо посмеивалась в морщинистую, тощую руку. Валера медленно подкрался к подушке. Чтоб не шуметь и не спугнуть дочь, он постарался как можно тише присесть. Анжелика открыла глаза. Валера замахнулся. Удар пришелся по простыне. Старуха попятилась. Дочь вскрикнула и беззащитно закрылась руками. Со стеклянными глазами Валера продолжал яростно искать на кровати старуху. Затем сел рядом с дочерью и обнял ее:

– Не бойся, любимая доченька. Папа тебя в обиду не даст. Там старуха страшная. Папа тебя в обиду не даст.

Когда на следующее утро Валера вспомнил о происшедшем, холодный пот и озноб пробил до костей.

– Неля, мне плохо. Мне конец.

Валеру колотило, знобило, тошнило. Пугливо оглядываясь, он шарился по карманам. И нащупав маленький топорик и нож, щурился и трясся. Дикий холод пробирал, несмотря на тридцатиградусную жару. Не в силах лежать, в дубленке и шерстяном шарфе он бегал по квартире, не находя места. И участливый взгляд жены, ее теплые лучистые глаза не могли согреть колотившееся, ледяное сердце. Решив прекратить мучение, Валера вновь закидывался «колесами», запершись в ванной. В дверь ломились. Гремела ручка, и ужасные, свинцовые голоса что-то требовали. Немедленно открыть дверь. Валера принялся выковыривать таблетки из пачки, пальцы не слушались. Лекарство просыпалось на пол. Тяжелое тело тянуло вниз, будто в преисподнюю. Не в силах стоять, он сел на ковер, подбирая кодеин. И глотал таблетки. Но едва выпил, как начало тошнить. С трудом открыв дверь, он вдыхал воздух.

– Мне холодно. Холодно. Холодно, – тихо повторял он. Нижняя часть подбородка ходила ходуном. Неля быстро включила горячую воду в ванной, и когда ванна заполнилась, Валера нырнул туда прямо в дубленке и все равно не мог согреться. Выскочив в комнату, бросился на пол и катался по ковру, от боли не соображая ничего. Неля плакала. От ужаса и отчаяния.

– Валера! Ты говорил, у тебя есть врач, – пытливо глядела она на мужа, заставляя вспомнить, – врач, Валер. Валерочка. Телефон врача.

Все его тело отплясывало чечетку. Трясущими руками он достал книжку, уронил.

– Пятницкая, кажется, – промямлил и снова упал на пол, катаясь от холода и боли. Сжимая зубы, выворачивая руки. Пот водопадом стекал по лицу.

– Сейчас, сейчас. Я позвоню. Я узнаю. Валеша…

Спустя пару дней они мчались на Каширское шоссе в центр наркологии. Встретила их молодая приятная женщина.

– Пойдемте, – любезно кивнула она Валере и увела его, оставив Нелю дожидаться в коридоре.

– Валерий, – женщина назвала его по имени, и ее утверждение прозвучало вопросом.

– Да, – кивнул Валера, немного неуверенно, растерянно, в ожидании каких-нибудь процедур. Он расстегнул верхние пуговицы рубахи и приготовился ждать.

Но женщина и не думала совершать никакие страшные экзекуции. Она дружелюбно расспрашивала обо всем, уточнила, когда он начал принимать кодеин и как долго в зависимости. Валера отвечал подробно. И как ни странно, Пятницкая уверила, что ему смогут помочь. Проводив Ободзинского к доктору, которому назначили вести историю болезни певца, она закрылась на беседу с Нелей.

К Валерию Сергеевичу Валера проникся сразу.

– Ободзинский, – встретил его с мягкой и непринужденной улыбкой доктор. Будто они знали друг друга тысячу лет, прошли вместе огонь и воду, расстались и наконец встретились.

– Ну, рассказывайте. Как докатились до такой жизни, – шутя и ласково щебетал доктор, ковыряясь в каких-то коробочках. Затем протянул маленькие драже. – Примите. Станет полегче.

– Вы тоже Валерий. Могу я вас так называть? – приободрился Ободзинский и почувствовал себя как-то легче. Теплый, уверенный вид доктора внушал доверие.

– Да, что уж там. Конечно.

– Валерий, вы понимаете, я просто азартный человек. Во всем. Это моя беда. Я еще когда шкетом был, наливали мне. За бутылкой отправляли и наливали. Я быстро пристрастился. И с одесскими пацанятами воровал. Думаете, ради денег? Нет, конечно. Это же как игра. Азарт. Получится или нет? Но втягиваюсь во все это дело и остановиться не могу.

– Значит, вы игрок, – подытожил Валерий Сергеевич.

– Такой уж меня склад. Что поделать. И сам не рад. Проиграл уйму денег. Ну, у меня прадед по отцовской линии и вовсе все имущество свое потерял.

– Ну, нам с вами совсем не нужно терять имущество. А самое главное – жизнь. Понимаете, Валер? Вам тридцать три, вам еще жить и жить, – проникновенно обратился доктор, – вы нам нужны живым и здоровым. Себе, в первую очередь. Радует, что вы и сами понимаете свою основную проблему. И значит, нам будет проще с вами работать. Считайте, половину дела мы разрешили. Хотите выздоравливать?

– А зачем бы я пришел…

– Хотите, Валер? – вновь задал вопрос Валерий Сергеевич.

– Да, – кивнул певец, и лицо его стало серьезным и грустным.

– Значит, у вас все получится.

Ободзинский удивленно посмотрел на собеседника. Эти слова посеяли надежду. На новую жизнь. Трезвую, но не мучительную и серую, а на какую-то новую, осмысленную, живую.

Валерий Сергеевич с легкостью задавал вопросы, которые обычно не задают и которые в другое время Валеру, быть может, оскорбили, но доктор делал это так деликатно, что хотелось говорить с ним обо всем.

И Валерий Сергеевич в одночасье стал самым желанным и частым гостем в семье Ободзинских. Когда супруги бывали в Москве, он приходил едва ли не через день. Уединялся с Ободзинским в большой комнате у красного торшера, и они проводили вечера за беседами в уютной, тихой обстановке. Валерий Сергеевич умел снять депрессию, внушал оптимизм. Казалось, рядом с ним любую проблему можно решить в два счета и привести мысли в порядок.

Со временем хаос и ужас прежней жизни начали отступать, забывалась тоска. Случались мучительные дни, когда проглатывала апатия или, напротив, Валера начинал злиться, словно желал найти причину для ссоры со всеми окружающими. И все-таки всегда знал, что есть человек, который выслушает и подскажет.

И хоть Ободзинский оставался еще физически и эмоционально слабым, жизнь продолжалась. Употребление кодеина осталось утаенным от посторонних – и нужно было двигаться дальше.

После летнего раздрая Валера изолировался. Он, словно заглохнувший мотор, не мог завести себя. Каждый шаг приходилось делать, превозмогая внутреннюю боль. Скрываясь от людей дома, не находил безопасности. От звонящего телефона невольно передергивало и махая жене, певец показывал, что его нет. Для всех, кроме Валерия Сергеевича.

Неля молчала, держалась отстраненно. Когда заговаривала, то выводила из себя идиотскими предложениями:

– Не слушай Пашу. Позвони Фиме.

Обида на Зупермана перехлестывала вину. Хотел переманить «Верных друзей» к Кобзону? Брату запретил с Валерой разговаривать? Надо было Фиму за рубль продать!

С Богословским теперь общались реже. Новые песни записывать неинтересно. А концерты не приносили отдушины.

– Боря, ско-олько нам дадут за два отделения? – нападал на Алова. – Там в зале триста мест, ты о чем вообще? Считать разучился?

– Так билеты не продали еще.

– Кому ты врешь!

И вспоминая, что сегодня предстоит беседа с врачом, отлегало.

– Да что со мной такое? – спрашивал вечером у Валерия Сергеевича.

– При вашем состоянии это нормально… Минимум год будете восстанавливаться.

– Го-од? – оторопел певец.

– Беспричинные страхи, нервозность, все это последствия срыва. И чем быстрее займетесь, в первую очередь своим духом, тем быстрее станет легче.

Валера кивал. С духом у него все в порядке.

– Тревожность уйдет. Но придется учиться жить заново. Менять ценности, привычки. – Валерий Сергеевич оглянулся по сторонам и указал в сторону кухни. – У вас прекрасная жена. Любит вас, Валер. Дочка. Вы нужны им.

Ободзинский прислушался к себе. Все эти разговоры про ценности навевали тоску, подавленность, безысходность.

– А если Алов предложит таблетки? – заговорщицки зашептал доктору.

– Валер, вы хотите выздоравливать?

Певец угнетенно оперся на руку:

– Ну как снизить планку? Мне все время хочется кайфа.

– Хороший вопрос. Вы сидите сейчас передо мной на диване. Где эта планка относительно вас?

Валера, недоумевая, пожал плечами и взмахнул рукой, указывая на потолок.

– Дотянитесь.

С минуту подумав, Ободзинский оперся на ручку дивана, чтоб встать. Доктор ухватил его за руку:

– Что сейчас с вами? Азарт есть?

– Скорее любопытство.

– Но уже улыбаетесь. Планки достигли? Нет. Вы просто решили действовать. Так и в жизни. Интересен сам процесс.

– А если я весь сгорел?

– Научитесь получать маленькие радости.

Маленькие радости? Валера смотрел с изумлением.

– Вы же совсем себя не жалеете. Ставите непосильные задачи, играете в бога. Зачем? Попросите лишний раз о помощи. Заведите дневник чувств… Валер, вы сейчас все болеете. И ваши близкие напуганы не меньше.

Прощаясь, Валерий Сергеевич протянул успокаивающие гомеопатические драже и посмотрел на Нелю:

– Не разрешайте ему столько работать.

Валера закрыл за доктором и обернулся к жене.

– Ну ты как? – спросила она, проходя на кухню.

– Хороший он человек. Мне после него спокойно становится. Знаешь… ко мне, кажется, никто так не относился. И полезные вещи говорит.

– А я тебе сколько раз предлагала отдохнуть? В кино бы сходили.

– Да какое кино! – прошипел Валера. – Я не вернулся в прошлую жизнь, ты пойми. Я будто попал в новую. Здесь пусто, как в коробке. Невыносимо. Каждое мгновение – боль. Все внутри выворачивает от невыносимости. И эта невыносимость не кончается. Не приглушается, что ни делай.

«И главное, никакого чувства вины. Что сделано, то сделано. Но можно взять ответственность. Извиниться. Неважно, простят вас или нет», – почему-то пришли на ум слова доктора и, вместо того, чтоб сердиться на жену, Валера сказал:

– Ты прости меня. Я знаю, что уделял тебе мало внимания. Был груб. Наверное, напугал. Особенно Анжелику… – Тут только подумал, а что же видела все это время Неля? И посмотрел с интересом: – А ты-то как?

Она сжала его за руку и уткнулась головой в грудь:

– Страшно вспоминать…

Это короткое «страшно вспоминать» значило гораздо больше, чем пустой поход в кино и болтовня ни о чем.

Идея с дневником Ободзинскому приглянулась. Но записи часто сводились к обиде на государство. А ведь прежде, пока шел наперекор властям и навязанным правилам, обид не было. Находил силы для борьбы. Борьба стала смыслом. А уступил – и смысл исчез. Как исчезли Зайцев, Зуперман, Тухманов. Только с Дербеневым что-то поскребывало. Леня единственный просил не уходить.

После извинений перед Нелей стало легче. Может – и с Дербеневым наладит? Вдруг Леня без работы сидит?

Полный надежд, Валера поехал к нему. Дербенев приоткрыл дверь, не пропуская. Холодный взгляд поэта выражал удивление и злую радость. Валера смешался. Поглядел на лестницу, сожалея о глупом поступке. Но отступать поздно:

– Лень, ты прости, что я так…

– Валера, – сухо перебил тот. – Я говорил, что ты приползешь ко мне? Обещал, что не пущу?

Поэт указал на выход. Ободзинский улыбнулся. Усмешка вышла мелкой, унизительной.

Выйдя на улицу, остановился. Этот двор, отталкивающе-чужой, гнал подальше и навсегда. Сейчас пойдет в бар и напьется!

«У вас все получится», – мелькнули слова врача. Нет, Валерий Сергеевич поверил в него и не разочаруется.

– Валер, ты слышал что-нибудь про Джомолунгму? – спросил доктор вечером, когда пили чай в большой комнате. Певец задумчиво глядел за быстрыми движениями Нели, пока та разливала чай по чашкам. Чтоб не мешать, жена спешно удалилась.

– М? Что ты сказал, Валерий? – певец вопросительно посмотрел на собеседника, не понимая, к чему тот клонит. Какое это может иметь отношение к теме?

– Высочайшая вершина земли. Это место считалось обителью богов. Долгое время никому и в голову не приходило туда взбираться. Но впоследствии многие возжелали покорить Эверест. Зачем? Как думаешь?

– Азарт? Риск? – пожал плечами певец и пристально устремился на говорящего.

– Может, азарт. Может, какое-то магическое притяжение. То, что неподвластно логике. Как неподвластно логике творчество. И без него невозможно, и с ним тяжело. И блаженство, и боль.

– Это ты верно подметил. Сплошная борьба, – беседа незаметно начала увлекать, а неприятности скверного дня отступали в тень.

– Ты артист. Это твоя данность. К чему я… В одиночку подняться на Джомолунгму не представляется возможным. Высота так огромна, что не взять ее и без кислородных масок. У людей, помимо обморожения, начинается гипоксия. На самой верхотуре организм не восстанавливается, пока не спустишься вниз. А вместе с этим, альпинисты перестают спать, – Валерий Сергеевич отпил чай из фарфоровой чашки с изображением девы Марии, – когда пройдена огромная часть пути, вложены силы, здоровье, дух, когда ты уже на грани своей мечты, повернуть назад сложно. Даже рискуя собой. И вот, прямо перед вершиной людям порой приходится подниматься, проходя мимо тел погибающих восходителей. Быть может, один из них помог тебе вчера. Может, он просто такой же мечтатель, как ты сам. Тебе осталось еще несколько метров, а он идти не может и падает. Что делать? Ты сотворил невероятное, добираясь сюда вот уже много дней. Скорее всего и не один год готовился. Ты отдал все. Как поступить? Пройти еще несколько шагов или повернуть? Ты встаешь перед выбором: помочь человеку или перешагнуть через него. Но перешагнув и поднявшись, счастье твое смешается с горечью. Понимаешь, о чем я?

– Валерий, это очень интересно. То, о чем ты говоришь. Вопрос другой: можно ли оправдать предательство мечтой? Творчеством?

– На это каждый отвечает сам. Помогая погибающему альпинисту – рискуешь и собственной жизнью. Нужно ли оправдывать, Валер? Как думаешь, как поступают обычно?

– Перешагивают? – неуверенно предположил Ободзинский.

Валерий Сергеевич кивнул:

– Часто идут дальше. Мне рассказывали, что люди, взбираясь на вершину, утрачивают не только силы, но и нравственные ценности. А потом легко шагают по трупам. Или с балконов.

– Людей-то уже не вернуть.

– Это вопрос твоего духа. Внутреннего выбора. С собой потом жить. На себя в зеркало смотреть. И ты – твой главный судья, не я, не все вокруг, а ты. Перед собой тебе отвечать. И все же, я за то, чтоб решиться на что-то одно, не перепрыгивая со стула на стул. Занять позицию. А не то ты и другому не поможешь, и себя потеряешь. Может, завтра ты вернешься, осознав, что не прав. Но у тебя появится опыт. Новое понимание. Как говорится, один раскаявшийся грешник…

– Неужели необходимо спуститься, чтобы снова почувствовать себя живым? Перешагивая, разве сам не становишься трупом? Как мне теперь обойтись без таблеток?

Ни первый бокал, ни второй – ничего не изменили в восприятии. Валера присел в стороне от гостей. Выходит, врач из Кемерово солгал, что первая рюмка убьет?

Подойдя к столу, он налил еще. Эйфории, что бывала в юности, не возникло. Он трезв и по-прежнему бессмысленно.

Вернувшись домой, выпил снова. Все осталось черно-белым. Черно-белые обои, черно-белые деревья в окне, черно-белая жизнь.

Кто-то проклял его. Неужели Валера такое ничтожество, что даже водка не берет!

Ненавидя себя и всех, месил ботинками снег, быстрым шагом направляясь в аптеку. Распахнул дверь. От гнева трясло. Купил несколько пачек. Быстро разрывая упаковку, выкинул ее в сторону. Выйдя на улицу, высыпал в руку таблетки и, проглотив их, запил водкой. А может, скупить всю аптеку и закидываться до тех пор, пока не прекратится все это?

Наконец удалось. Туманом застлало мир. Он выключился. Но теперь всякий раз просыпался в четыре утра. Колотило, и в горле сухость. Чтоб сбежать из вечной ночи, стекал, как желе, из кровати, брал в руки ботинки и крался на цыпочках к выходу. Тихонько отворял дверь, а казалось, она гремит так, что слышат соседи с первого этажа.

Обнаруживая половину чекушки напротив лифта в пожарном ящике благодарил богов. И торопился в аптеку. Запивал таблетки алкоголем и ждал.

С тех пор, как Фима навестил Валеру на Большой Переяславской, певец не видел его. После операции Зуперман обосновался в санатории на берегу Валдайского озера. Певец узнавал у Лени, как идут дела, периодически звонил справиться о здоровье. И так как преград к общению не осталось, Зайцев бросил варьете, устроился администратором к Ободзинскому и поехал с ним на гастроли в Винницу.

Леня вел бухгалтерию, договаривался с филармонией о концертах и деньгах. Удалось получить дополнительные надбавки, продавая в нагрузку к билетам на Ободзинского билеты на Закарпатский хор.

Прошли два выступления. Довольный собой Леня протяжно выдохнул. Сегодня у Валеры третий концерт, который сделает Зайцев. Вечером решил проведать певца и отчитаться, но ни Валеры, ни вещей в номере не обнаружил. Ринулся к ящикам шкафов. Пусто.

– Ребятушки, милые, где Валерик? – тряс Леня музыкантов.

Те удивленно разводили руками.

Помчался к Плоткину, к «Веселым ребятам», с трудом выискал Алова. Оказалось, пили вместе, но дальше – Валеры и след простыл.

В отчаянии Зайцев сновал у дверей гостиницы.

– Славик! – увидел он Толмачева, спускающегося по лестнице. – Валерки нет. Сгоняй, умоляю, в аэропорт, спроси в кассах, не приходил ли Ободзинский?

Сам побежал на вокзал:

– Девушки, милые! Ободзинский был здесь? – запыхавшись, взмолился он к беленькой кассирше.

– Был. На Одессу билет брал, – откликнулась воодушевленно женщина и указала на поезд у платформы, – В этом поезде. Сейчас отправится.

Леня бросился на платформу.

– Гриня! – увидел в толпе знакомого рижанина, гитариста. – Валерик! Где Валерик!

Гриня с любопытством ткнул на соседнее купе.

– Валера! – отчаянно закричал Леня, хватаясь за сердце и не в силах бежать.

Поезд тронулся. Только в этот момент певец увидел испуганные глаза администратора, в глубине которых прочел мольбу и безнадежность.

Он улыбнулся, стараясь приободрить Зайцева хотя бы улыбкой, и, помахав на прощание, облегченно вздохнул.

– Успел, – пронеслось в голове с ноткой торжественности. Он лег на подушки и передернул плечами, сбрасывая воспоминания.

Эти концерты в Виннице выжимали последние силы.

«Валера, я договорился с тем, я видел этого, сказал тому… А что, если…» – всякий раз, когда Зайцев влетал в номер, Ободзинский вздрагивал и сжимался. Голос Лени больно стучал по мозгам, словно птицы клевали в голову. Валера испуганно пятился, пряча стакан с водкой за спину. Заставлял себя подниматься, ходить, говорить. На него устремлялись глаза зрителей. Успокаивал себя: только одну песню. Выжать, выстрадать. Забыть о слабости. Улыбаться. Зажечь себя. Нет огня? Механически. Изобразить. Еще одну. Упадет после. Девчонки хорошенькие. Позовет их к себе. Не слабак же он! Сейчас возьмет волю в кулак. Зрители скучают? И это ничего. Главное продержаться. Никто не должен догадаться, что его больше нет. Бежать.

Валера поправил подушку и лег поудобнее. Дом, родная земля, Домна его восстановят.

На следующий день он вышел, сутулясь на Одесском вокзале.

«Нам деньги людям возвращать. Мало того, за Ободзинского, так еще и за хор!» – представил, как свирепствует организатор концертов. И поедут музыканты по домам, последними словами ругая Валеру. Плоткин в Ригу, Щеглов в Питер, Пивоваров во Львов, Мамиконов в Москву. А Лене – получить тумаков.

Валера пытался разбередить вину перед Зайцевым, но не находил в себе сострадания.

– Валера, ты что вытворяешь? – причитал Леня в трубку телефона. – Мне как с тобой работать?

– Оплачу, – повесил трубку Ободзинский и сел на диван в комнате Домны. Он справится. Но зачем? Чтобы выступать? А зачем выступать?

Он пошел в бар и напился. Очнулся в кухне. Домна поставила перед ним бесцветный суп и тошнотворные котлеты с макаронами.

– Не хочу есть.

– Валера, у тебя семья. Работа…

– Все наладится, мама, – он погладил ее по тонкой, но еще крепкой руке. – Я тебя очень люблю.

Домна села за стол и расплакалась. Он обнял ее и, не ощутив прикосновений, поспешил уйти. Уехать.

И, снова поезд. Теперь в Москву. Неля не должна узнать, что с ним. Он не может ее потерять. Пока ехал, настраивался. Глядел в зеркало, напяливал улыбку. Зайдет гоголем, скажет: «Привет, Нелюша!» А она спросит, а где ты был все это время? Почему не позвонил?

И устав от дурацких вопросов самому себе, ложился, впиваясь тупым взглядом в верхнюю полку.

Поискав ключи у порога, дверь открыл сам.

– Папа! – радостно заверещала дочка. Валера прижал ребенка и, поглаживая по голове, отсчитывал тяжелые секунды позора, бесчувствия, слабости.

– Анжелика… Подожди, папа отдохнет, – он неуверенно прошел в комнату показаться жене:

– Привет, Нелюш, – скривил улыбку. Она странно многозначительно закивала. Да он и так знает, что ничтожество.

И снова организовали концерты. На этот раз в Ленинграде во Дворце спорта. Валера переоделся в гримерке. Пора выходить на сцену, а от слабости ели ноги волочит. Не сможет выйти. Как управлять залом? Катастрофа!

Поплелся в буфет. Выпить. Не чтоб отключиться. Чтобы выйти к публике. Он не имеет права подвести Леньку еще раз.

Осушив рюмку, посидел несколько минут, собираясь. Неожиданно пришла легкость. Он вдохнул, задышал. Сработало!

– Ну, что «завод»? Зажжем в стадионном угаре? – усмехнулся Зайцеву. В рубашке с ажурными рукавами, которые лепестками выглядывали из-под черного, длинного, приталенного пиджака с серебряной окантовкой, певец выглядел изысканно и трагично.

Ободзинский вышел на сцену. Подвижный, размякший, улыбчивый, он пел легко, заставляя приплясывать вместе с собой не только дворец, но и музыкантов:

– Ты скажи, ты скажи, не таи ответа. Как бы нам так прожить, чтоб все время лето.

Слушатели в такт отстукивали ритм ногами, руками, качали головой и жмурились от удовольствия.

Ободзинский окутал вниманием каждого, как южное солнце на закате. Как солнечная дорожка, дарящая путникам ощущение, что светит только для него, падает именно к его ногам.

– Может быть, лебеди-и в зиму вернулись! – то нежно, то до боли отчаянно раскачивал дворец Ободзинский. Зрители хлопали, не давая начать следующую песню. Музыканты несколько раз вступали и обрывались. Вступали и обрывались.

– Я хочу спросить, – обратился наконец Валера к публике, чтобы прервать аплодисменты. – А какую песню больше всего вы хотели бы услышать?

– Золото! Зо-ло-то! Зо-ло-то!

И делая вид, что не слышит, он переспрашивал:

– Карнавал? Восточную? Золото Маккены? – Валерий смеялся, а музыканты уже играли вступление.

Певец заметил элегантного мужчину в длинной богатой шубе, расположившегося в директорской ложе.

Манеры, движения, то, как уверенно незнакомец сел в кресло, показались знакомыми. Пивоваров странно кивнул чужаку и радостно заулыбался. Валера пригляделся. И когда таинственный фирмач снял шляпу, тотчас узнал в нем Фиму и замер на полуслове. Вглядываясь в Зупермана с ностальгической задумчивостью, опустил микрофон. С добродушной, но грустной улыбкой, легонько, негромко запел а капелла:

Музыканты подхватили:

И глядя на друга, разнес эхом пространство:

Зал рукоплескал. Валера раскрыл руки к зрителям:

– Я хочу представить вам замечательного человека, своего администратора и хорошего друга. Ефима Михайловича Зупермана.

Оказалось, Фима удрал из Валдайского пансионата, чтоб повидаться и еще раз послушать Ободзинского.

– Безумец! – улыбался Валера, превозмогая болезненность. Всей гурьбой ввалились в Фимин люкс «Астории» отмечать встречу. Среди приглашенных сплошь друзья и знакомые Зупермана.

– Шубейка-то у тебя знатная, Ефим Михайлович, – кивал певец, нахваливая Фимин прикид, когда тот сбрасывал с плеч богатую одежу на огромную кровать спальни.

– Еще бы! – закатив глаза, Зуперман показал удовольствие, – только у меня такая. И у Форда. Когда Форд приезжал, Брежнев ему с Казанской меховой фабрики пожаловал тулупчик. А образец мне продали.

– А я слышал, что Брежнев с Форда снял его волчью шкуру, – спорил Валера, нарочно раззадоривая друга.

Открылись бутылки, наполнились бокалы.

– У меня тост! – оживленно поднялся из-за стола невысокий крепыш с рыжими гусарскими усами.

– Давайте, ребят! Тост! – подхватили другие.

Сквозь табачное марево никто и не заметил, как в номер зашел Леня. Он стоял на пороге, отмахиваясь от дыма, и слезы текли по щекам:

– Фима, что же ты делаешь? Врач курить запретил, – лепетал он.

Дым застилал все вокруг. На диванах накиданы куртки и дубленки. Всюду разбросана посуда, полные пепельницы на столе.

– Лень, а что мне терять? Мне осталось, может, еще пару месяцев, дней, часов! – громко через стол с досадой возразил Зуперман. Затем поднялся и, выйдя в коридор, обнял брата, – так проживу их, как душа просит!

– Из пансионата убежал, – причитал Леня, – это ж я случайно тебя обнаружил. Сидел бухгалтерию считал, в окно глянул, думаю, подозрительно как, машина серебристая перламутровая, как у Фимы. Дай, думаю, наберу Вострякова. Юрий Иванович, говорю, что-то мне показалось там машина Фимина.

– Так он мне номер и сделал! – на этих словах Фима развернулся и пошел в кухню за пивом.

– Валер, – Зайцев приблизился к Ободзинскому, – доедь с ним, я тебя прошу, до Москвы. Он же плохой совсем.

Валера посерьезнел. Показав пятерню, дал понять, что беспокоиться не о чем, и обратился ко всем:

– Кто со мной в преферанс?

– Упаси бог! С прушниками не играем, – рассмеялся Зуперман, залпом осушив кружку.

Ночью Ободзинский в поисках игорного общества уехал кутить, а вернувшись наутро, не помнил ничего. Он проспал несколько часов. Продрав глаза, сел с Фимой в автомобиль, и на всех парах помчали в Москву.

– Фима! – ударил Ободзинский по рулю, подбадривая, то ли себя, то ли Фиму. – Поехали к Леонид Дмитричу!

Ефим Михайлович с удовольствием затянулся, пуская клубы дыма от уже порядком истлевшей сигареты, и, приоткрыв окно, бросил бычок на заснеженную, покрытую серым льдом обочину:

– Поворачивай!

И Валера, едва не проехав место, резко дернул руль влево. Машину повело, она со свистом и на скорости вписалась в поворот.

– От, Шапиро сейчас одуреет от нашего визита!

Друзья направились к реке Шпина в поселок Красномайский, где обитал директор одного из лучших хрустальных заводов «Красный май» Леня Шапиро.

Торжество продолжалось. Повод только один: жизнь. Но мимолетно переглядываясь, оба приятеля прочитывали в глубине глаз безысходность.

Пара дней в гостях у Шапиро пронеслись мухой. Неизбежность возвращения домой скоблила обоих.

А на Большой Переяславской уже собрали консилиум. Приехали Леня и жена Фимы – Татьяна.

Валера виновато выставил перед собой, словно щит, терракотовую вазу из толстого стекла. Но подарок от Шапиро не смягчил ни укоризненный взгляд жены, ни нападок на него Татьяны:

– Мы же не знаем, где вы! Уехали из Ленинграда – и нет! А если с вами что случилось?

– Таня, кому ты говоришь? – язвительно и фальшиво рассмеялась Неля. – Мы для него не люди. Подумаешь, уехать и никому не сказать!

Валера метнул затравленный взгляд на жену. Хочет поддеть его. Не понимает.

Теперь он пил, чтоб дышать. Покупая бутылку, надеялся: не вышло сегодня, получится завтра. И, словно стоя возле проходящего мимо поезда, выискивал случай впрыгнуть в вагон и вырваться из ада.

В преддверии весны составом направлялись в Киев. Уже на вокзале Валеру пошатывало. Но улыбка с губ не сползала. Не было боли, не было ничего. Все ровно, мягко. Без чувств.

Выступали во Дворце спорта. В первом отделении солировали «Поющие сердца», во втором после «Верных друзей» выходил Ободзинский.

Валера отпел первый концерт, а на второй явиться не смог. Лежал под одеялом, когда к нему гурьбой ввалились музыканты.

– Ребята, ну не видите, что ли? Плохо ему. Оставьте человека в покое! – где-то отстраненно, как через вату услышал Наташу Щеглову.

– А что нам делать? – спросил другой голос.

– Давайте поставим «Друзей» в первое отделение.

– «Поющие сердца» смогут раскачать народ? Там же Валера выходить должен…

Голоса звучали, шептали, успокаивали. Валера закрыл глаза.

На другой день позвонил директор Росконцерта:

– Валера, если ты не выйдешь сегодня на сцену, мне придется положить на стол партбилет.

Валера собрал себя и отработал еще два концерта. Тур не заканчивался. Впереди Винница и Тернополь. Оставив «Верным друзьям» денег на обратную дорогу, Ободзинский вместе с Аловым бежал в Кишинев.

Он зашел в люкс, прилег на кровать, погружаясь в сладкую дрему и с интересом заметил, как его электробритва на столике подпрыгивает, грохоча по дереву. Насторожился. Подпрыгивала не только бритва. И стол, и кровать. Ободзинский вскочил. Пол волнами ходил под ним так, что Валеру, не то что не держало на ногах, а вообще никак и ни на чем не держало. Он услышал, как танки идут вместе с тяжелой техникой по улицам, отдаваясь в ушах неприятным скрежетанием.

– Вот это развезло! – изумился Валера, и в ту же минуту из коридора донеслись голоса и шум. Хватаясь за тумбочку, за кровать, за дверку шкафа, высунул нос из номера – и толпа снесла его на первый этаж.

– Землетрясение! – вскричали где-то.

– Говорила же, что четвертого марта начнется, – донеслось сквозь гул.

Валера схватился за голову:

– Кошмар! – увидя Алова на улице, подлетел к нему: – Надо позвонить ей, сказать, что происходит. Как она там? Я подонок, подонок!

– Чего? – опешил Борис, встряхнув Ободзинского.

– У Нелюши. День рождения. Надо подарок купить. Срочно. Боря!

– С ума спятил? Землетрясение!

– Нужен телефон! – вскричал в толпу и поспешил по улице в поисках автомата.

«Так ведь в номере телефон!» – ударил себя по лбу и побежал обратно.

– Я Ободзинский. Ради бога, дайте позвонить жене, – объяснял в запальчивости, пытаясь пробраться внутрь. Но почему-то не получалось. Тогда прилепился насмерть к какой-то девушке – и крепко вцепившись в руку, умолял помочь. Снова помчался куда-то.

– Нелюша, я люблю тебя! Неля, – лепетал в трубку, запершись в телефонной будке и вытирая слезы. – Я так скучаю… По тебе, по Анжелике… Так сожалею. Алкаш горький. Прости. Но я же сам не рад!

– Где ты, Валер? Почему не дома? Ты две недели не звонил!

– В Кишиневе. Тут такое землетрясение, – пытался смеяться, – дай мне Анжелику. Скажи, что люблю ее.

– Ты опять пьян?

Она повесила трубку, и Валера отправился на поиски Бориса. Но по дороге забыл о нем. Забыл и о подарке для Нели. Очнулся на лавочке. Утром. В каком-то дворе.

– Я изменю свою жизнь! – показал кулаком в небо. – Смогу!

Когда вернулся домой, Неля стирала белье, сидя на стуле. Отворив легонько дверь, она укоризненно произнесла:

– Фиму вчера похоронили.

– Понятно! Какое сегодня число?

– Двадцать шестое. Апреля, – зло добавила та.

Через неделю, на майские праздники, Валера давал сольные концерты в Харькове, в очередном Дворце спорта. Сжимая зубы, каждый день преодолевал себя.

Девятого он сидел в компании артистов в буфете. Буфетчица наливала ему коньяк, появился Леня.

– Вы что делаете! Что делаете! – закричал тот и, скривив в судороге лицо, схватился за сердце, медленно сползая на стул.

– Завод, ты чего! Скорую!

И по темной улице он мчал с Зайцевым в больницу.

Глубокой ночью администратор разлепил веки. Он лежал в хлопковой майке и в штанах, в которых накануне днем его настиг приступ. В больничной палате было совсем тихо и изредка по стенам и потолку скользили тени от проезжающих по дороге машин. Кровать Лени находилась напротив трех больших оконных рам, сквозь которые желтая круглая луна, висевшая над тоненькими дымчатыми облаками, ярким фонарем освещала палату.

Леня огляделся и наконец заметил напротив себя два улыбающихся глаза. Валера лежал поверх одеяла. В белой рубашке с коротким рукавом, в черных штанах на кожаном ремне с серебряной бляхой, в которой отражалось яркое свечение луны.

– А ты что тут! – перепугался Зайцев, пытаясь вскочить и тут же простонал, – сегодня ж День Победы… Концерт.

– А… Без меня как-нибудь.

– Да как без тебя-то?

– Здесь так спокойно, – улыбаясь, шептал Валера странным голосом. – я сбежал от всего мира. И в этой тишине… нас никто не найдет. Даже ад.

– Валера, с ума ты сошел. Хочешь, чтоб я…

– Тихо, тихо. Завод, – приподнялся певец на кровати и оживился: – Я ж собирался на этот концерт. Машина за мной пришла. А гостиница на центральной площади. Там памятник Ленина, все оцеплено. Салюты готовили. Я, понимаешь, вышел на улицу, а меня не пускают. Солдатам до фени, артист я или кто, им сказали не пускать, значит не пускать. Вот я и пошел в буфет и долбанул двести грамм.

– А ведь знаешь, мне что Фима сказал, когда я к тебе просился работать? Говорит, иди к нему, только знай, что он тебя все равно предаст…

Обидой и злостью хлестнули слова:

– Я не поеду завтра в Москву. Неля не увидит меня таким. Леня… отвези меня в Одессу. В диспансер. Прошу.

Утром из больницы уехали под расписку в Одессу. Леня положил Ободзинского под своей фамилией в клинике за городом. Денег ни у кого не оказалось даже на хлеб.

В расстроенных чувствах Леня брел по городу, когда увидел спасительную афишу: «Лев Лещенко. Дворец спорта».

– Лева, очень нужны деньги. Позарез просто, – обратился Леня к певцу, разыскав его.

– Сколько тебе?

– Ну, дай триста рублей.

Лева отсчитал купюры:

– А Валерка вот только был у меня недавно.

– Как это был у тебя! – вылупился Зайцев и категорично замотал головой, – этого не может быть.

– Буквально часа полтора назад.

Леня выскочил на улицу, поймал такси и поехал к Валере в Новоалексеевку.

Ободзинский встретил администратора, сидя на кушеточке. Довольный, что удалось скрыть от Зайцева свои разъезды, он улыбался:

– Тут со мной такие кадры лежат! Один маршал, другой главнокомандующий, парады принимает. Что творится…

– Валера. Не крути мне одно место. Я тут сижу с тобой, у меня в Москве дети, семья. Денег нет. Ты чего вытворяешь? Говори по делу, где напился!

– Ну, понимаешь, – сдался певец, – сегодня утром иду на процедуру, доктор кричит: «Зайцев, заходи». Я захожу. А он мне в ответ, мол, я сказал Зайцеву зайти. А ты? Ну, какой ты Зайцев? Ты же Цуна! И представляешь, мой друг детства! Встретились. Он мне налил. Мы же с ним друзья. Столько не виделись.

Но Леню все это не впечатляло. Лицо его слегка вытянулось. В возбужденных глазах Ободзинского он видел: разговоры и увещевания бесполезны. Зайцев поднялся:

– Ладно. Я поехал, Валерик. Неделя прошла. И мне пора.

Дверь захлопнулась. На тумбочке сидел улыбчивый черт во фраке. Валера резко обернулся: нет черта. И Фимы нет. И Леня ушел. Родители уехали, когда Анжелика пошла в школу. Жену избегает сам. Потому что стыдно показаться ей на глаза. И чем больше не звонит, тем страшнее возвращаться. Он не видит дочь. Не знает, что с ней. Он больше не может выступать.

Цуна встал у окна, бесчувственно глядя на зеленый двор. Страшные деревья. Машина во дворе скрежетала зубами. Все устали, что он ничтожество. Он сам устал быть ничтожеством. Все так же идет не туда.

В темноте ночи Ободзинский дал себе слово остановиться. Но, выходя из клиники, коря и ненавидя себя, шел в магазин. Напивался и опять сдавался в больницу.

В Челябинске, в огромном концертном зале провал.

Организаторы сообщили публике, что артист болен. Под эгидой того, что оркестр Лундстрема открывает новые таланты, объявили дебют Володи Кастромина. Надев Валерин пиджак, тот исполнил весь репертуар Ободзинского.

Диспансеры для Валеры стали вторым домом. Казалось, никогда и не было пятнадцати трезвых лет.

Наконец певец вызвал музыкантов к себе. Хоть и был трезв, подняться не смог. Остался на диване полулежащим в халате и в носках.

– Я не имею права вас больше мучить. Задерживать. Я понимаю, что у вас дети. Семьи. Я ухожу от вас. Да и вам пора начинать двигаться самостоятельно. Аппаратуру заберите.

Он попытался встать и, беспомощно оглядев состав, с удивлением обнаружил в их лицах жалость, неловкость. И уважение.

Проиграл. Пролежав сутки, пошел в наркологический диспансер.

Глубокие мрачные ночи тянулись. Просыпаясь в бреду, певец пугливо озирался и, приподнявшись на влажной подушке, замечал в проеме окна мутное бесконечное небо. Оно пенилось и ломалось. Луна бросала тревожащий свет на тощего скелета. Изгибаясь, мертвец тянулся к рукам. Отпрянув, Валера успокаивался. Капельница. Показалось. Где же Неля? Наверное, спит.

И, зарываясь в подушку с одеялом, тихо плакал: не чувствовать. Не чувствовать. Как мог он поступить так с собой и с ней.

Мирок больничной палаты выплюнул его в пасти улиц. Домой возвращался раздавленный. Октябрьское солнце пугающе ослепило, представив его, жалкого, перед всеми. Он шел, понурив голову. Что сказать Неле? Почему не звонил? На гастролях, в поселке был. А там телефона нет. Тогда где деньги?

Подъехав к дому, пошел по соседям выпрашивать в долг. Пересиливая страх, звонил по квартирам знакомых, просил, врал и унижался. Когда наскреб месячную зарплату, позвонил домой.

Худая и усталая Неля поздоровалась в пол.

– Здравствуй, – побитой собакой Валера посмотрел на нее.

Просыпаясь в четыре утра теперь замечал, что не спит и жена. Часами она лежала, не шевелясь, и смотрела на потолок.

Проснувшись в одну из ночей, не нашел жены рядом и прошел на кухню. Она сидела в темноте у окна. Часы мерно тикали. Неля вздрогнула и отвернулась, притворяясь, будто что-то делает.

Он приблизился и робко развернул ее к себе.

– Не надо. – Неля увернулась, стараясь не встретиться взглядом.

– Плачешь?

Жена покачала головой, бормоча что-то несвязное.

– Что случилось? – через ком в горле, выдавил он, часто моргая.

– Я не знаю, как жить. Долги. Скоро выселят. Мы даже половину взноса не оплатили. Ты в больницах. Срывы. Что дальше?

Валера не услышал ненависти. Только страх и отчаяние. Присев рядом, замолчал. Вытер влажные глаза.

– Как мне всех нас вытянуть? – Продолжала она, и каждое ее слово отдавалось болью. – Костюмершей идти к другим артистам? А дочь куда? Ты исчезаешь, когда хочешь. Найти тебя невозможно. Звоню по филармониям! Бестолку.

– Вылезу, – протянул он руку обнять ее и не стал. Когда с огромной скоростью катишься с вершины, притормозить шансов нет.

Следующим утром за выпивкой не пошел.

– Доброе утро, – виновато проговорил, наблюдая за ней исподлобья. – В магазин сходить? Может, купить что?

Она слабо, потерянно пожала плечами, отрезав попытку стать хоть в чем-то полезным.

Зимним днем Ободзинские возвращались из Подмосковья с гастролей. Валера участвовал в концерте с оркестром Лундстрема.

Погода стояла солнечная. Неля смотрела в окно машины, с мимолетной улыбкой вглядываясь в нежно-голубое небо. С обеих сторон дороги лохматые дубы создавали своими ветвями стены, образуя загадочный коридор. Валера же, открыв окно и выставив левый локоть, с осторожностью дышал зимним воздухом. Даже в такой светлый день боязно позволить маленькие радости. Потому что после них неминуемо следует расплата. Выходит, он сам себе не разрешает жить?

– Ой, – насторожилась Неля, обхватив рукой живот, – будто ребенок шевелится.

– У тебя живота нет. Похудела совсем…

Валера бросил сигарету на дорогу. Устрашающие деревья тоскливо колыхали голыми изломанными ветвями. И, чтобы хоть на мгновение вернуть прежнюю близость, словно подыгрывая сказке, бережно скользнул ладонью по ее животу. Что-то тепло защемило внутри. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но, вернувшись домой, он тут же договорился о встрече у профессора Зака из Института акушерства и гинекологии.

После обеда следующего дня, дожидаясь жену, Валера нетерпеливо похаживал по серому коридору.

Когда профессор позвал в кабинет, певец присел рядом с Нелей и с надеждой взял ее за руку.

– Ну что! – встрепенулся Валера, оглядывая обоих.

– Беременна жена ваша. Четвертый месяц. Мальчишечка будет, – произнес Зак, а Ободзинский не смог стереть глупую улыбку, так неожиданно появившуюся на губах.

– Четве… А я не заметила…

– Это чудо. Чудо! – говорил жене по дороге к машине.

– Ну, какой нам ребенок? Куда?

– Да ты что! Это единственное, что нас вытянет. Наша надежда! Мальчишка, пацан, Валерка будет! Как определили?

– По сердцебиению как-то…

– Будем рожать. У меня будет сын! Наследник.

Сын остановит его. Валера научиться быть отцом. А как быть отцом?

Он вспомнил своего отца, пытаясь примерить. Но ведь почти не видел его. То война, то работа. Мама тоже работала.

На ум пришел Лундстрем, Валерий Сергеевич. Доктор всегда поддерживал, разговаривал. Значит, и он будет разговаривать!

Присматриваясь к детям на улице, Валера прислушивался, о чем говорят родители?

– Подтяни рейтузы. Не бегай на лестнице. Иди, завяжу шапочку, – слушал волнительные возгласы.

Дома с любопытством посмотрел на дочь. И, как собаке, захотелось выть, чтоб заскрести за собой случившееся той страшной ночью.

– Анжелика, подойди ко мне, – он обнял ее, когда она уселась на диване. – Как ты?

– Хорошо, – дочь прижалась к нему и замерла. Сжалась. Боится его?

Он погладил ее по волосам:

– Я мало тебе дал, – прервался, незаметно вдыхая воздух. – Кто бы что ни говорил, всегда знай: я люблю тебя.

Запрещая себе от волнения дышать медленно вышел на кухню. Неля снова плакала.

– Нелюша, – сказал твердо, обняв за плечи, – не отпущу тебя. Теперь всюду будешь ездить со мной. Я не сказал тебе, я уволился. Успокойся, тише. Устроюсь снова. Завтра же. Мы все возвратим, поставим на место. Я очень хочу этого малыша. И ради него, ради нас – все исправлю.

Валера с Нелей стремились сохранить хрупкий, словно хрусталь, мирок надежды, как можно дольше. Аккуратно ступая в каждое новое утро, они прислушивались к шорохам. Жена становилась подозрительнее. Стараясь предугадать его мысли, заглядывала в глаза:

– Валер, пойдем обедать? Куда идешь? Я с тобой, Валера.

«Так лучше, – принуждал себя певец, глуша возмущение. – А еще лучше связать и держать его. Силой».

Валера будто стоял посередине канатной веревки над пропастью. И то делал шаг вперед, то два назад. На один только миг, позабыв о своем обещании, четыре месяца спустя он сорвался. Опомнился, когда допивал очередную бутылку пива. Ужас горячей волной вмазал в лицо почти до тошноты из-за стыда. Надежд нет.

Жена собрала ему вещи, еду и настояла лечь в клинику, приехав с ним на Каширское шоссе в диспансер.

Теперь попеременно с Леней она возила ему продукты. В один из дней, когда в больнице сломался лифт, Валера увидел ее в лестничном проеме. Тяжело дыша, Неля поднималась с животом и двумя сумками. Шла задумчиво и, останавливаясь, делала передышки.

– Что ж ты делаешь-то… – он подхватил сумки и понес в палату. – Ты что, кирпичи привезла? Разве можно тебе таскать?

Неля изумленно развела руками:

– Ну, не потащу же я это обратно! Банку супа привезла, компота. Котлет нажарила. Дыню у метро продавали.

– Ты правда не понимаешь? – от растерянности, он застыл, не зная, ругать ее или кинуться просить о прощении.

Пройдя в палату, бросил сумки на пол, сел на кровать и обхватил голову руками:

– Мне стыдно. Жена беременная с этими сумками на пятый этаж. Да куда? Ко всем этим алкашам! Зачем ты это делаешь?!

– Валер, ты совсем уже?

– Я обезоружен, понимаешь? У меня больше нет рук, чтоб обнять. Чести. Чтоб защитить. Самого себя нет! Я ненавижу себя рядом с тобой!

Она развернулась и пошла на выход. Валера поймал ее в коридоре. Целуя заплаканное лицо, просил простить.

Ночью у Нели начались преждевременные роды. Она вызвала скорую и к обеду родила дочь. Неля лежала в палате, когда зашел профессор Зак. Он принялся успокаивать с порога.

– Где моя дочь! – она вскочила с постели, но резкая боль заставила сесть. – Я рожаю, доктор…

– Жива ваша девочка. В центре для недоношенных. – Профессор присел рядом, по-отцовски приобнял, объясняя, что и сам родился недоношенным:

– У вас это нервное. Послеродовые схватки. Выходят вашу малышку.

Он гладил Нелю по спине. После укола боли ушли. Она заснула.

Из роддома домой вернулась одна. Прорыдав ночь, в шесть утра помчалась в центр для недоношенных детей. Только когда приближалась к больнице, замедлилась. Ноги будто кто-то забил ватой, и стало тяжело идти. Страх парализовал. Остановилась. Смотрела на здание. Тело само повело к списку умерших детей. Пробежала глазами. Не веря себе, снова пробежала список. Искала фамилию. Не нашла. Отлегло. Жива.

Взволнованно, Неля поднялась на четвертый этаж и, пройдя коридорами, очутилась в какой-то большой палате, где через стекло увидела дочь. Сердце сжалось и задохнувшись от чувств, Неля расплакалась.

Малышка родилась хорошенькая-прехорошенькая. Лежа под колпаком, она болтала в воздухе крошечными ножками, и хаотично размахивая ручонками, протяжно зевала.

Просидев несколько часов в коридоре на этаже рядом с другими мамашами, Неля сцеживала скудное молоко. После обеда помчалась к мужу.

– Ну как наша Валерия? – оживился Валера, оглядывая Нелин еще округлый живот.

– Она такая крошечная. Господи, такие щечки… – пыталась улыбнуться и снова заплакала.

Валера быстро шагал к машине, оставляя позади семью, мечты, слезы, радость. Он словно спасался из полыхающего здания, где все сыпалось и ломалось.

Усевшись в «Жигули», уткнулся лбом в ладонь. Все правильно сделал. Она больше не любит его.

Но родители новый брак не одобрили:

– Зачем с Вовой связався? – ругал отец, когда Валера заехал к ним.

– Каким еще Вовой?

– Не с Вовой, а с Вовкой!

– Так, все. Это мое дело и моя жена! – вспомнив о польском акценте отца, вскинулся Ободзинский, сообразив, что тот имеет в виду Лолиту.

– Семью разрушил, – возмущенно загибала пальцы мама. – Себе жизнь испортил. Мне. Неле. А про детей ты своих подумал?

– Не лезьте вы в мою жизнь! Это мои дети! – подскочил Валера со стула и стремительно пошел по длинному коридору коммуналки. Хлопнул дверью.

Дав десять концертов в Лужниках, которые прошли при полном аншлаге, певец оформил Лолу костюмершей.

На Дальний Восток летели с Юрой Щегловым, Толей Миончинским, Олегом Ухналевым, Леней Плавинским и Володей Котовым.

Лола была рядом, но ощущение какой-то неясной тревожности сдавливало горло. Каждую секунду хотелось напиться. В самом разгаре тура клавишник Толя начал безудержно прикладываться к алкоголю. Валера не выдержал:

– Если я запью, так все сразу домой поедем, – пригрозил он, как бы между прочим Зайцеву.

Леня взмолился к Миончинскому:

– Толя, потерпи, милый! Сорвать концерты, упаси господи! У меня столько человек в коллективе!

– Не могу, Лень… Сынишка умер. Душа болит.

Услышав о сыне, Ободзинский спорить не стал. Но по возвращении в Москву сорвался. Коллектив распустили.

Новую квартиру Валера с Лолой приобрели в Строгино. Певец выплачивал ежемесячно алименты. Иногда заходил в квартиру и гладил по макушке младшую:

– Папа любит тебя… – повторял скорее сам для себя. Чтоб стало немного легче. Затем забирал одиннадцатилетнюю Анжелику в Строгино.

Порывистый ветер кружил над высотками, срывал осенние листья, которые, растерянно удивляясь, плыли и плыли в чистом воздухе, приземляясь в непросохшие лужицы.

Усаживаясь на пол в комнате, Анжелика с удовольствием возилась с черным пудельком Лолы.

– Иди я тебе что дам, – Лолита подзывала ребенка к себе и одаривала разными кофточками, туфельками. Девчушка прыгала от радости, Валера сердито осекал:

– Анжелика… В гостях нужно вести себя прилично. Не надо шуметь. Надо просто сказать спасибо.

Но, провожая дочь домой, примиряюще обнимал:

– Лола хорошая, она тебе понравится. Вырастешь, такой же будь. Не подпускай мужиков, держи их на расстоянии.

Его восхищал в Лолите изысканный вкус, ее уверенность, и он снова готов был творить невозможное. Нужны права для автомобиля? Сейчас достану! Жениться? Один день – и готово. Только расписались с Лолой тихо, без пиршеств.

Когда Валера поехал на гастроли в Астрахань, новая жена улетела в Одессу. Они разругались с ней по телефону, и, устроившись в трехкомнатном люксе на берегу реки, Валера бесцельно бродил по комнатам. Отодвигая занавески, разглядывал из окна рыбаков, пригвожденных к месту. Круглое тусклое солнце раскидывало холодные лучи на водную гладь и безысходно катилось за воду. А Неля покладистая была. Не прогоняла, когда напивался и не звонил. Таскалась по диспансерам.

Открыв буфет, Валера налил коньяк и выпил. Потом выпил еще. Никакого облегчения. Добавив таблетки, размякший, пошел на сцену. И хоть голос звучал уверенно, песни выходили пустыми. Дали занавес. Очухался к ночи.

– Ты понимаешь, что в зале кэгэбэшники сидели? Они отправили петицию в Москву! – увидел над собой возмущенное лицо Зайцева и обрадовался. Хоть одна живая душа. – Что опять тебе не ладно, Валера?

– С Лолой повздорили…

– Да мало ли с кем ты повздорил. Это не повод срывать концерты! Прости, но у меня билет на Москву. Я уезжаю, – сухо бросил администратор и, распрощавшись с певцом, ушел паковать вещи.

Наутро позвонила Лолита:

– Леня. Одного его не бросай. Довези до Одессы. Слышишь меня?

Леня отчаянно сплюнул на пол, сел на кровать и порвал билет.

– Поедем в Одессу, – сдался администратор, но добавил, не терпя возражений: – Учти, никаких гулянок.

В аэропорту билет Зайцеву купить не удалось. Он побежал к стюардессе:

– Девушка, милая, я с Ободзинским еду. Его нельзя одного оставить. Вы понимаете, – и администратор принялся упрашивать стюардессу принять его на борт безбилетным.

– Валерий Ободзинский… такой голос! – понятливо кивнула стюардесса и провела Зайцева в самолет. Наконец, усевшись на откидное кресло, Леня протяжно вздохнул.

– Лень, – вдруг тронул Валера за плечо. – Я умру сейчас. Колотит. Возьми пива.

– А я как тебя до Одессы, на своем горбу потащу? Нам еще пересадки в Донецке и в Харькове делать.

Когда приземлялись в Донецке, Валера затряс Леню с новой силой:

– Завод! Меня ж здесь все знают. Оставь меня тут. Не поеду в Одессу!

– Не оставлю.

– Хочешь, чтоб я умер?

– Хорошо. Бутылку пива возьму. Но для начала банку сметаны. Ты вообще не ешь ничего.

– Не буду.

– Не будет сметаны – не будет пива! – неумолимо заключил администратор и противно поджал губы.

Пришлось давиться сметаной и ехать в Одессу.

– Кладите его срочно на капельницу, – верещал Зайцев, когда подошли к белой «Волге», на которой приехала жена и теща.

– Не надо меня класть. Сам отойду.

– Он сейчас байки заливать будет. Класть на капельницу – и все!

Валера с тоской выжидал, когда Зайцев закончит обличающую тираду и наконец уберется подальше.

Но месяц спустя набирал ему:

– Завод! Собирай коллектив. Давай работать.

Леня организовал тур на семьдесят концертов. Казань, Куйбышев, Саратов.

В Ульяновске в зале мемориала Ленина, Леня, превозмогая унижение и страх, плелся за Валерой по пятам, как прицепленный надзиратель. Казалось, вот-вот певец развернется и съездит ему по морде. Но опозориться в зале Ленина еще страшнее. От одной мысли дрожали поджилки. Леня просыпался по ночам в беспокойстве: еще семь концертов продержаться. И кто из них больше безумен: он или Ободзинский?

– Валера, это серьезное заведение!

– Оставь в покое!

– Валера! Видал, какая акустика, какое освещение? Тут камеры даже в туалетах стоят!

Певец ушел в зал. Наконец Леня выдохнул. Не будет же Валера выпивать прямо на сцене.

Изможденный администратор прошел в гримерку и рухнул на стул. Он прикрыл глаза, увязая в глубоком сне, как в дверях показались два охранника.

– Вы знаете, что он пьяный? – голос одного из них прозвучал угрожающе.

Леня обмер, задрожал:

– Не может быть! – затряс головой, сбрасывая оцепенение.

Администратора провели в какую-то каморку, включили камеру с концерта. Свет фонарей со всех сторон падал на Валеру. Он пошатываясь, стоял у микрофона, вступал с опозданием.

Леня ударил себя по лбу и побежал назад. В гримерку. Раскрыл шифоньер. Злосчастная бутылка, завернутая в полотенце, опустошена. И отправился к директору филармонии Колмыковскому просить положить Ободзинского в лечебницу.

– Не поеду я никуда, – задирался певец в гостинице. – Вон, Ухналев тоже со мной кирял. Пускай и он тогда ложится.

– Так, Ухналев, – ухватил Леня артиста за руку. – Давай. Вместе лежать будете.

– Да чего ж ты за мной увязался-то! – с пренебрежением зарычал Валера. – Ты! Фашист! Гитлер! Пошел отсюда!

Леня вскинул на него твердый взгляд, сжал зубы. Затем смягчился:

– Ну, потерпи, миленький. Завтра во Дворце спорта отработать только.

Валера развернулся и быстро последовал куда-то по лестнице.

– Ну что мне с ним делать… – Леня в отчаянии остановился в коридоре, пытаясь успокоиться. Через десять минут тревога забарабанила с новой силой. Зайцев побежал на поиски. Зашел к Винокуру. Номер был полон гостей. Все сидели за столом. Винокур наполнял рюмки. Наконец Леня увидел Ободзинского. Пригнувшись, он прятался за большой вазой с цветами.

– Ты что, Володя! Не надо! – взорвался Зайцев, заметив, как Винокур наполняет бокал Валере.

– А, ну пош-шел вон отсюда! – яростно заорал Ободзинский. Леня сжался, стих и вышел вон.

– Лидочка, – обратился он к своей помощнице глухим голосом. – Возьми мне билет на Москву.

Валера навестил администратора уже далеко за полночь. Тихо присел на кровать и ласково потрепал по предплечью:

– Извини меня, Лень. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Пойдем, выпьем?

Зайцев смиренно вздохнул. Свет из коридора через приоткрытую дверь освещал грустное, ласковое лицо Ободзинского.

– Валерик, меня Лева Лещенко к себе давно зовет. Я к нему пойду.

Валера понимающе развел руками.

В 1980 году они с Зайцевым распрощались. Зато у Валеры оставался Шахнарович и Алов.

Спустя время певец устроился вокалистом в ВИА «Экипаж». На концерте исполнял новые песни. На стихи Леонида Гарина Валера написал музыку к песне «А глаза твои такие» для своей Лерочки. Он выискивал в зале девчушек, представляя дочурку, нежно вступал:

– И день сегодня необыкновенный, и радуги сиянье в небесах. И солнечные зайчики на стенах. Цветение весны в твоих глазах! А мне глядеть на них, не наглядеться. И на заре, и на закате дня. И от восторга замирает сердце… Всегда, когда ты смотришь на меня!

Валерии уже три… Денег на алименты не стало. Вечно гнетущую боль от таблеток списывал на разрыв с детьми. Любя Лолиту, старался не огорчать, замалчивал. Но иногда, пускался в безудержное самобичевание:

– Я – подонок. Весь мир покорил, а детей бросил. Ничего не дал им.

Лола менялась в лице, раздражаясь на стенания мужа. Опять двадцать пять. Сердясь, ругалась в надежде искоренить, исправить, помочь.

Когда направился к серванту за водкой, решительно перегородила дорогу:

– Только через мой труп.

Валера не спеша взял нож. Глаза горели безумием:

– Значит, будет через твой труп.

Она отступила. В какой-то момент попросила его уйти.

Ничто больше Валеру не сдерживало. Он срывался и завязывал. Дозы таблеток росли. Но поклонники и поклонницы ему привозили, доставали, стоило только обратиться.

Перемучиваясь, вновь концертировал и по-прежнему держал публику, цепляя до слез. Голос и репертуар обретали новую палитру. Песни дышали трагической пронзительностью. Прежний задор сменился болезненной, нежной грустью:

– Под осенними ветрами остывает море, волны белокрылые грустят у берегов. Что друг друга мы любили. Кто с тобою спорит? Но любовь моя остыла. От холодных слов.

В немноголюдном зале он стоял в свете рампы скромный, тихий и настоящий. Он готов был радовать публику, снова и снова выходя на «бис».

Узнав, что похоронили Домну, вновь развязал.

Летом 1983 года закончил работу в «Экипаже». После сорванных гастролей, пришел в лечебницу. Никто не приходил к нему, не знал о нем. Он то лежал на койке, то бродил по коридору. В ночи садился на смятую постель. Не спалось.

Один. Грозовое мрачное небо разрывалось всполохами. Суета кончилась. Оборвалась. А внутри все отравленное. Омерзительное. Гадкое. Бесконечная тишина. Куда дальше? В Одессу? Никого теперь нет. Только он. Черное небо. Сколько же натворил…

Боль. С нее начинается утро, когда раскрывает глаза. Ему 41 год. Еще не поздно. Прийти, исправить. Нужны поступки. Дышать. Дышать. Вернуть покой.

Выйдя из больницы, певец направился на Ленинский проспект к Шахнаровичам. Они встретили радостно, ахали, что навестил, охали, что выглядит худым и осунувшимся.

– Хочу вернуться в семью. – Оборвал их Валера решительно.

Шахнаровичи переглянулись. Паша озадаченно покачал головой:

– Не думаю, Валер… Мужчина у Нэлки есть. Солидный такой. Интересный. По всему видно, любит ее очень. Рамиль.

Валера кивнул. Надув щеки, задумчиво нахмурился. Посмотрел на обоих:

– Устройте мне встречу с ней. Не пойду ж я теперь туда… Они вместе живут?

Павел, жуя «сельдь под шубой», многозначительно закивал и сделал знак. Дожевав, пояснил:

– Насколько я знаю, он приходит. Очень девочек любит. Я его как-то видел. Тащит сумками туда все. Нелка ж без работы сидела. Обшивала соседей, чтоб заработать. Платишки-кофточки шила. А шубу твою продала, которую ты ей брал, кольца закладывала.

– Там же на квартиру у них колоссальная сумма поднялась! – Живо вмешалась в разговор Вита, – за рассрочку. Многие в доме квартиры свои поменяли на меньшие по площади. Но Нэлка пока держится. Выплачивает.

– Я хочу к своим детям. – Застыв на стуле, собранный, сжатый, он поднял упрямый, настойчивый взгляд на Шахнаровича. Паша жалостливо усмехнулся:

– Тебе б себя привести в порядок. Для начала. Поговорю с ней.

– Да любит она тебя, Валерка! – Махнула рукой Виталина, – потому и квартиру не стала менять. Все хочет, чтоб там, как при тебе было. Будто и ничего не случилось, а ты только на гастроли уехал. Знаешь, какие мы женщины? Ду-уры!

Валера сжал колючую ткань кресла. Что-то стремительное поднялось в нем волной, прокатилось по телу, завязавшись узлом в горле. Застрявший ком вырвался хрипом. Слезы потекли по щекам:

– Что же я натворил? Что натворил…

На следующий день Валера поехал на Большую Переяславскую. Выйдя из машины, остановился у огороженного детского сада, который находился во дворе дома.

Обхватив пальцами серые бетонные балки забора, смотрел, как дети резвились на верандах, играли в песочницах. Уткнулся головой о балку. Что дальше?

Тяжелой походкой пошел вдоль ограды и услышал, как совсем рядом, у кустарников в садике, возились мальчишки. Приблизился.

– Пацаны! – выдавил из себя, позвав их. – Вы знаете Леру Ободзинскую?

– Лерку? А чего? – пытливо отозвался темненький мальчонка и деловито подбоченился.

– Я папа ее. Скажи ей, что я вернулся…

Он не успел договорить. Мальчуган уже мчал во всю прыть в сторону здания:

– Лерка! Твой папа вернулся!

Валера сильно заморгал. Она бежала к нему. Через всю лужайку. В шортиках и в длинных гольфах. Ловко перемахнув через забор, малышка замедлилась:

– Привет… – приподняв одно плечо выше другого, дочь остановилась в стороне.

Что-то неподъемное, непосильное навалилось, не давая говорить, застилая глаза.

– Здравствуй… – тихо произнес, ничего не видя перед собой. Ноги едва держали. – Может, в машину ко мне?

Она кивнула, и они неторопливо двинулись к «Жигулям». Валера старался подстраиваться под ее шаг, едва плетясь. Затем пошел быстрее, не дожидаясь, и рухнул на сиденье. Дочка скромно присела рядом.

Тяжело дыша, Валера закрыл глаза руками.

– Я вас бросил. Я виноват. Прости меня… – задохнулся и какое-то время молчал, собираясь с силами. Выдохнув, вытер глаза и устремил взгляд на дочь. Короткие, взлохмаченные волосы, чумазые щечки, обгрызанные ноготки. Перепачканная, она теребила шорты, рассматривая голубые сандалики.

Отец взял холодные ручонки в ладонь:

– Ручки надо помыть… Я безумно скучал по вам. По тебе и по Анжелике. И по маме.

Она замерла. И, второй рукой почесав на лбу свежую ссадину, совестливо кивнула.

– Я не обещаю тебе. Я обещаю себе. Папа все исправит. Ты ведь любишь папу?

– Люблю, – тихо ответила и, поджав подбородок к шее, нахмурилась.

– У меня, кроме вас, никого нет роднее.

Чтоб хоть немного унять заворочавшуюся боль, уехав от дочери, он напился. Через три дня вернулся снова. Обойдя дом, перешел дорогу и направился к школе. Переждав пару часов на площадке, увидел Анжелику. В форме и в галстуке, она спрыгнула со ступеньки, словно играла в классики, и, заметив отца, широко улыбнулась. Валера увидел в ней молоденькую Нелю. Легкую, живую, восторженную.

– Анжелика! – крепко прижал дочь к себе. Погладив по щеке, забрал у нее портфель.

– На дополнительных была! – указала она на школу.

– Нравится тебе? Чем заниматься хочешь?

– В училище пойду, – пожала она плечами.

– Училище здорово. Будешь ноты знать.

Он остановился, разглядывая дочь:

– Ты хочешь, чтобы папа жил с вами?

– С нами? Па, класс! – Она едва не подпрыгнула от радости. – Давай выгоним уж этого Рамиля!

– А что Рамиль? Обижает?

– Не, не хочу его.

Отец подмигнул ей и снова прижал к себе.

Узнав от старшей дочери, что Рамиль возит Лерочку на фигурное катание, к семи утра поехал на лед.

– Лерунчик! – восторженно помахал ей какой-то мужчина со легка седеющей шевелюрой. Валера обернулся. Сжал зубы. Приблизился:

– Рамиль, что ли? – похоронно обратился певец.

Тот просиял мерзкой, вопросительной улыбкой:

– Валера?

– Я возвращаюсь в семью. Это мои дети. Не мешай мне.

Рамиль округлил глаза:

– Я? Валер, ты ведь сам ушел. Я люблю Нелю. Детей твоих люблю. И я все сделаю, чтобы они были счастливы.

– Это мои. Дети! – резко оттолкнул певец неприятеля и пошел встречать дочь:

– Лерочка! Иди конечки сниму!

Армянин несмело шагал за ними и, остановившись у раздевалки, щурился на кафельный пол, иногда поднимая умиленный взгляд на Валерию.

Валера присел на корточки, переодевая свою взмокшую фигуристку. Застегивая ботинок, внезапно осознал: к жене идти не готов. Он подвел дочь к Рамилю, прижал еще раз родное детское тельце и поспешил прочь.

Почти каждый день он приезжал к дому и гулял с детьми во дворе.

– Тебе Рамиль нравится? – с интересом всматривался в Лерочку, присев на перекладину возле клумб.

– Он хороший, пап. Маме помогает.

– Трудно ей?

– Не сладко бывает, – совсем по-взрослому пожала плечами.

Валера продолжал смотреть в ее глаза, пытаясь понять:

– Ты хочешь с папой или с Рамилем жить?

Та растерялась, сжалась, насупилась. Ободзинский увидел свои повадки, улыбку, взгляд.

– Папина ты копия… У тебя, кроме отца, матери и сестры, никого не может быть роднее. Мы семья. Кровь. Ты это поймешь, когда вырастешь.

Дочь опустила глаза. Валера взял ее за руки:

– Береги их. Анжелику, маму. Пока меня нет… Будь за папу.

Отныне Валера занялся собой. Перестал выпивать. А месяц спустя Паша пригласил к себе Нелю, скрыв от нее причину встречи.

Ободзинский сидел у Шахнаровичей за столом и собирался с мыслями. Раздался звонок. Паша с Витой ушли открывать. Потирая лоб, певец волнительно поднялся и замер, услышав из коридора ее радостный голос. Через минуту нарядная, свежая Неля впорхнула в комнату и застыла.

Валера грустно и продолжительно смотрел на нее.

– Садись, Нелюнь, – настоятельно попросил Паша, прервав накал. Неля тревожно вздохнула и села к столу напротив Валеры, который так и остался стоять у окна.

– Нелюнь, – снова повторил Паша. – Я вас поженил. Свидетелем был. Я за вас отвечаю.

– И что! – она напряженно вскинула брови.

– Неля… – Валера подошел к ней, сел рядом с креслом. – Я попросил Пашу пригласить тебя.

Скрестив руки на груди, она слушала, смотрела куда-то прямо перед собой.

– Я знаю, что я подонок. Что я вас бросил. Мы провели с тобой лучшие годы. Я виноват.

Она неслышно вздохнула.

– Я изменился. Многое осознал. У меня было время. Побыть в тишине.

Неля задумчиво закивала. Но что-то отстраненное сквозило в ее движениях. Валера словно пробирался через что-то тяжелое, вязкое. Сражался, карабкался. Пробиться так и не вышло. Выдохся. Нахлынуло опустошение. Он умолк, бесчувственно устремившись в угол стола.

– Нелюнь… Переживает Валерка без вас, – поспешил на помощь Паша. – Вернуться хочет. В семью.

– Чего-о? – вскинулась Неля, усмехнувшись вздору. – А почему через десять лет не пришел?

Ободзинский чуть отодвинулся. Они говорили о нем. Неля не примет.

– Им нужен отец. – Его довод прозвучал слабо.

– Валера, о чем ты? – Она ошарашенно уставилась на него. – Так приходи! Кто запрещает?

Он поднялся, угрюмо пошел по комнате и замер у окна.

– Нелюш, ну любит он тебя, – упрашивающе проговорила Виталина. – Весь извелся. Сделал ошибку. По молодости. Он раскаивается.

– Так! Что вообще вы все от меня хотите? О чем он думал, когда детей бросал? Одной года не было. Вторая в школу пошла. Вита! Давай закончим, я тебя умоляю!

Шахнаровичи стихли. Паша накрыл ладонью Нелину руку:

– Ты просто подумай. Ошибся человек. Дай ему шанс.

– Да не собираюсь я думать!

Разговор не клеился. Неля засобиралась домой. Певец поспешил проводить. На улицу вышли вдвоем. Валера не мог выдавить ни одного слова.

У троллейбусной остановки встрепенулся. Ухватил за руку:

– Неля. Пожалуйста. Прости меня. Ну прости. Прости! У нас двое детей. Я не могу, я же погибну без вас. Я же тебя люблю!

Она вырвала руку и забежала в троллейбус. Валера плакал.

Два месяца певец избегал встреч с Нелей. Домой заходить не решался. Он вылавливал дочерей на улице, порой часами дожидаясь их во дворе. А вдруг выйдут? Когда удавалось встретиться, сидел рядом с ними на лавке и умиротворенно дышал.

В один из дней, похаживая возле дома, он то всматривался с надеждой в любимое окно, то в подростков и малышню. Да что же он! Дурак, что ли, какой? Это его дом! А ему боязно нос показать? Он поспешил в подъезд. Тринадцатый этаж. Дерматиновая коричневая дверь. Позвонил. Открыла малышка. И снова робко застыл на пороге.

– Лерочка… Папа в гости пришел.

Он обнял ее и неслышно разулся. Остановился у входа в гостиную, озираясь. Все, как прежде. Будто только вчера ушел. С кухни тянуло свежими щами. На плите кипела картошка. Нелюша шинковала зеленый лук. Негромко играло радио.

Он шагнул в дверной проем. Неля вздрогнула.

– Я к детям пришел, – поспешил объясниться. Сжался и скромно присел у стола.

– Чаю?

– Ты больше не любишь меня? Неля. Я не могу без тебя.

Она спешно переставила кипящую картошку. Окно отворилось от сквозняка, ветер опрокинул перечницу.

– Валер, так некогда про любови думать. – Она изумленно усмехнулась. – Дела ж надо делать.

И тут появился Рамиль:

– Нелечка… Зашел проведать, как вы?

А ему она улыбнулась приветливо и пригласила за стол.

Зашатало от боли и бесправия.

– Слушайте! Пойдемте-ка за бар? – превозмогая боль, поднялся певец с ошалевшей улыбкой. – Рамиль! Выпить возьмешь? За знакомство?

Тот кивнул, ушел за бутылкой. В исступлении от своего бесправия и потери, Валера пошел в комнату. Сел в ожидании.

Через полчаса оба расположились за баром. Валера сбоку у пианино нарочито нагло оперся на стену, закурил, вызывающе выдохнув табачный дым. Рамиль сел рядом. Малая залезла на пуф в баре, с улыбкой глазея на обоих.

– Удобно? Нравится? – отчаянно рассмеявшись, забарабанил по деревянной столешнице бара Ободзинский. – А я этот бар на заказ делал. Чтоб все в моем доме по высшему классу было!

– У тебя прекрасный дом, Валера. Дети золотые. – Рамиль достал сумку и начал выкладывать продукты: – Я вот малышкам твоим принес. Икру красную любят. Сейчас же не сыскать днем с огнем ничего этого. Заказывал вот тоже. Яблочки.

– Конечно! – посмеивался певец. – Ты ж у нас… хо-ороший!

– Мама. Икра! – подпрыгнула Валерия от радости.

– Вай ме, цавт танем, кушай на здоровье. – Рамиль погладил Леру по плечу. Та любопытно переспросила:

– Что такое цавэтанам?

– Значит, заберу твою боль. Себе. – Потрепал девчушку по голове.

– Не трогай мою дочь! – не выдержав, оборвал его Валера.

– Так я же с добром…

Резким движением Ободзинский налил водки и, презрительно вглядываясь в карие глаза армянина, протянул стопку. Сам ничего не соображая, выпил залпом.

– Ну что ты злишься? – примиряюще обратился Рамиль. – Я же и тебя люблю.

– Не надо меня любить!

– А я тогда щас возьму и тебя за нос укушу!

– Чего-о? – Ободзинский поднялся и вдарил Рамилю в морду, ощутив тыльной стороной пальцев что-то мягкое, теплое, щетинистое. Рамиль через комнату полетел к черному серванту, пробив дверь нижней полки. Откуда-то, будто издалека, Валера услышал истошный крик младшей дочери. Она вцепилась ему в руку, пытаясь ущипнуть:

– Ненавижу тебя! Уходи!

Рамиль неспешно поднялся:

– Как ты с Нелей обошелся, подонок! – в следующую секунду он съездил Валере в обратку.

Дочь переметнулась к армянину:

– Не трогай папу! Убирайся отсюда!

– Это мой дом, – процедил Ободзинский. – Я здесь останусь. С моими детьми.

То и дело, отпихивая Лерочку, вклинивающуюся между ними, мужчины развязали драку.

Неля с Анжелой в остолбенении стояли в коридоре. Наконец Неля выхватила испуганную малышку с поля боя и умчалась с Анжелой к соседке.

Но стоило ей выйти, как разбираться охота пропала. Рамиль сел на пол у дверей спальни. Валера опустился на диван. Налил еще. Потряхивало. Заглушить. Не чувствовать.

Он бродил по комнате, не обращая внимания на Рамиля, который так и сидел вдалеке, у комнаты на полу. Утром от соседки возвратилась Неля. Лерочка опасливо застыла в коридоре.

– Ну и что это такое? – Неля рассерженно оглядела обоих.

– Я хочу поговорить. – Валера приблизился, взяв ее за руку. Рамиль вскочил и вопросительно уставился на Нелю:

– Если ты не хочешь…

– Я справлюсь. Иди, – она благодарно кивнула ему глазами и села с Валерой в гостиной, скрестив на коленях пальцы в замок.

– Я буду рядом. – Рамиль закрыл за собой дверь на кухне.

Слабый, разбитый, Ободзинский собирался с мыслями. Слезы снова застелили глаза:

– Я погибну без вас. – Закрыл глаза руками. – Не могу.

Неля молчала. Она не отпихнула. Не рассмеялась.

– У меня ничего нет, ради чего жить. Я не могу жить таким подонком, – выдавил через силу и, найдя в ее глазах жалость, с досадой отвернулся: – Жалеешь… А прежде как на бога смотрела.

– Я была твоим другом, Валер, – произнесла она мягко. Жалостливо. – Женой. Все тебе посвящала. Анжелика матери не видела.

– Ты хочешь быть с ним? Но ты же не любишь его. Я знаю тебя. Ты только позволяешь себя любить. Пусть хоть из жалости. Дай мне шанс исправить. Перед собой. Перед моими детьми.

Неля не ответила. Склонила голову на ладонь. Ободзинский поднялся и у дверей повторил:

– Пожалуйста. Подумай.

Сговорившись с Шахнаровичем, Валера под его фамилией лег в больницу и закодировался. Через месяц пришел со справкой в руке:

– Неля… Мы прожили с тобой пятнадцать лет. У нас двое детей. Я не буду пить. А запью, так сам уйду.

– Я устала..

И он обнял ее за плечи, целуя руки:

– Неля, последний раз. Все будет хорошо. Обещаю. Ты увидишь прежнего Валеру. Рядом с тобой я же другой человек…

– Перестань. – Она вышла из комнаты, а минуту спустя выложила на стол солидную гору писем, которые все это время продолжали идти на адрес певца от поклонников. – Это тебе.

– Читала? – он глянул на распечатанные конверты. Неля виновато улыбнулась, и он с трепетной радостью увидел, что она сама ищет повод поговорить.

– И что там?

– Переживают за тебя. – Неля раскрыла конверт, вытянула первое попавшееся и начала читать. Валера слышал теплые слова. Многие переживали о здоровье, просили не покидать сцену, предлагали помощь.

Скрестив ладони и уткнувшись в них подбородком, он смотрел на нее. Она была близко. И далеко.

Неля все читала, а певец напряженно потирал руки. Как сказать о важном?

– Что нового? – перебил ее, бросив неуместный вопрос. А ведь когда-то говорили легко и взахлеб.

– Дядя Саша… Филипов, помнишь? Ритин отец. Умер, – произнесла она с грустью. Но Валера с жадностью выхватывал любые слова от нее. – Он же от Симы ушел. Женщину встретил. А потом рак. Сима выхаживала его, а он все плакал: «Брось меня, Симочка, как ты можешь». И все повторял, как любит ее.

Неля заплакала. Валера аккуратно сжал ее за руку:

– Он очень любил Симу, – и поднявшись из-за стола, поспешил обнять, – и я. Я тоже. Любил. И люблю. Тебя. Я ведь перед судом тогда заходил сюда. Твоя мама открыла. Говорит, Валерка, что же вы делаете. А я обнял ее. Мама, говорю, вернусь я еще. Неля, прости меня. Не отнимай последнюю надежду. Давай распишемся, прошу! Сейчас. Завтра!

Целуя ее руки, колени, он вымаливал прощение, и Неля сдалась. Встретившись с Рамилем, попросила его понять и больше не приходить. Через неделю Валера с Нелей стали мужем и женой.

Валера радовался наступившему умиротворению. Проводил Лерочку в первый класс, а вечерами после работы накручивал для нее гоголь-моголь.

– Пап, научи меня в шахматы играть. И в нарды! – просила дочь. Потом бежала за соседским мальчишкой, и две пары азартных детских глаз устремлялись на Валеру.

Отец с важной улыбкой открывал шахматную доску, и начиналась партия.

Анжелика поступила в училище.

– Тебя на собрание вызывают, – как-то призналась та. – Не разрешают с Пресняковым дружить. Потому что курит.

– Не слушай никого, дочь. Друзей надо самой выбирать. Папа сходит на собрание.

С детьми Валера наладил, а в глазах жены по-прежнему стояли боль и обида. Он не находил в Неле искры, доверчивости. Зато замечал, что ни чая души в Лерочке, она все чаще ругает Анжелику, словно пытаясь искоренить в ребенке те качества, которые когда-то были в ней самой. За которые Валера полюбил Нелю. И которую бросил.

– Анжелика, – лишний раз старался приласкать дочь, – посиди с папой, девочка моя.

В Ульяновск на гастроли поехали с детьми. Усадив в первый ряд семью, певец присел рядом с Нелей.

– Нелюша… Я посвящаю этот концерт тебе. Здесь все о тебе. И тебе.

Неля легонько улыбнулась и наклонила голову. Валера видел, что ей по-прежнему трудно смотреть ему в глаза.

Он вышел на сцену. Хотелось дотянуться до ее сердца, как, бывало, он делал раньше. Тронуть через песни.

Тихонько начал свое признание. Он смотрел на жену, желал говорил с ее душой. Вернуть то, вчерашнее, легкое. Просить прощения. Очиститься. Как тогда, когда он исповедовался перед ней в театре. Неля стиснула кулаки, поджала губы и старалась изо всех сил не встречаться с этим тяжелым. Мучительным. Валера же напротив обнажал все, о чем она и так знала:

Ободзинский переходил на крик. Неля залилась слезами и закрыла руками лицо. Но Валера хотел отнять ее руки и кричать о самом главном. За все, за все надо платить. И он за все перестрадал. И еще перестрадает:

– И вот оно – возмездие – настает.

«Предатель!» – дождь тебя наотмашь бьет.

На миг почудилось, что Неля услышала, что тронул. Она выплачет боль, все расскажет, и уж тогда ей станет легче.

Но после выступления, хоть она и улыбалась ему, казалась снова далекой, будто незнакомка. Этой Нели Валера не знал. Но не терял надежды. Через Кобзона устроился в Грозненскую филармонию. Готовили новый альбом. Музыканты приезжали к нему домой, репетировали.

А в отсутствие Ободзинских, Рамиль заходил к детям передать гостинцев.

Как-то Неля встретила его во дворе:

– С ума сошел? Не приходи. Не выводи из себя Валеру.

– И правда сошел. Тоскую по вам. Хотел увидеть, что ты счастлива. Что он не сделал тебе больно.

– Рамиль, я тебя прошу!

– Только одно, Неля. Подари мне свои духи. Пустой флакончик. Я буду вдыхать запах и вспоминать тебя.

– Хочешь, чтоб Валера убил тебя? – Она ускорила шаг, желая, как можно скорее скрыться в подъезде. Открыла дверь. Муж сидел в гостиной и напряженно мешал гоголь-моголь.

– Чего случилось? – испугалась жена.

Сердито мотнув головой, он протянул Валерии чашку:

– Анжелику отпустил на ночевку.

– Валер, ей уже пятнадцать. Чего боишься?

– Вот именно, что пятнадцать! Ты разрешаешь ей уходить?

Куранты пробили десять. Валера подхватил малышку на руки, понес укладывать спать. Неля включила ночник на тумбочке и, закутавшись в одеяло, раскрыла книгу.

– Не хочу спать! – осоловело вытаращилась Лера на отца.

– А ты закрой глаза и считай до ста. Сейчас научу. – И он монотонным голосом забасил: – Предста-авь, что твое тело тяжелое. Ноги наливаются свинцом. Ты расслабляешься… – И резко обернулся к жене:

– А может, поехали в Карпаты?

– Ой, там красиво… Слушай, а это не там мы уставшие вечером на такси ехали? Треск такой еще стоял. Водитель с диспетчером разговаривал?

– В Усть-Каменогорске это было! – оживился Валера, наглаживая дочери спину. – Я спать стра-ашно хотел. Радиосвязь трещит и трещит: «Сокол-Сокол, Сокол-Сокол».

– Ага, ты рацию выхватил у таксиста: Сокол-Сокол – я песец. Вижу танки, всем звездец!

– Помнишь? А с рации мне: «Кто говорит?» Ободзинский говорит!

Неля, захлопнув книгу, присела на кровати:

– На следующий день весь город ржал про твой сокол! А Бам? Когда портрет Ленина на тросе к шару прицепили?

– К воздушному? – поднялась на локте Валерия.

– Ну… Там шарик побольше был, – тронул кончик ее носа отец. – Но он лопнул. И «Ленин» прямо на сцену полетел!

– Эдик бедный за голову схватился! Он же только из тюрьмы вроде вышел. Говорит, ну все, теперь меня точно посадят!

Они говорили и говорили. Но все разговоры сводились к прошлому, и Валера ничего не знал, что бы сказать ей о настоящем.

Он сдвинул брови, выглянул в окно. И, озадаченно вздохнув, пошел одеваться.

– Валер, ты куда?

– Схожу Анжелику проведаю.

– Так час ночи!

Он спустился вниз, разыскал дом подружки дочери и, убедившись, что Анжелика в порядке, вернулся домой.

Два года пролетели в заботах о детях и гастролях. Валера меньше думал о подарках, деньгах, но больше о взаимопонимании. Объяснял Валерии, как играть на пианино, как чувствовать музыку. Или хватал ее на руки и, крутя в танце, весело запевал:

– Я люблю буги-вуги!

Анжелике исполнилось 16, певец приходил к ней в училище на собрание. Интересовался ее друзьями, подругами. Когда зимой молодой барабанщик из Валериной группы отдал ей свои сапоги, а сам пошел босиком, Ободзинский шепнул дочери:

– Вот этот любит. Мужа выбирай, чтоб заботился.

Но у самого прежние безоблачность и доверие в отношениях с Нелей не возвращались. Прежде он сотни раз за день говорил ей «люблю», а теперь будто стеснялся. Да и она стала немного зажатой, рассеянной.

Пообещав жене быть с концерта в районе одиннадцати, Валера уехал в Дмитров. Неля собрала ему костюм и сумку с продуктами. После выступления он устало крутил «баранку», вглядываясь в черную, без единого фонаря дорогу. Лес мрачно сдавливал с двух сторон.

Все вроде бы хорошо. Но они с Нелей избегают важных разговоров, оживляются, лишь когда говорят о прошлом. Он совсем уже не благородный рыцарь. А у его «люблю» душок предательства.

Перед машиной на дорогу выскочил человек. Что есть силы Валера дал по тормозам. Удар. Певец выскочил из машины. На дороге лежал мужчина.

Сжимая кулаки, Ободзинский стоял во мраке леса, в ожидании первой машины, чтоб вызвать скорую. Возвратился домой под утро. Измученный, потрясенный.

– Валер, ты что? Я всю ночь не спала. Что случилось? – Неля с порога сыпала вопросами.

– Я человека сбил, – ссутулившись, прошел на кухню, не глядя на жену. Резкими движениями поставил чайник.

– Убил? – подняла огромные, испуганные глаза, застыв у холодильника в одной рубашке.

– Жив, – сухо ответил ей. Затем достал из заднего кармана штанов пачку сигарет. Схватил со стола коробок. Нервно чиркнул спичкой. Прикурив сигарету, швырнул коробок со злостью на стол. – Слава богу.

– Что будет?

– Ничего. Пьяный он был. Выскочил из лесу. И прямо под колеса.

– Кошма-ар, – жена села на стул, – ты как?

Валера махнул.

– Не так у нас с тобой что-то. Я вижу, чувствую, что тебе нехорошо.

Она уныло оперлась лбом на ладонь:

– Мне тяжело. Все всплывает перед глазами, как ты уходишь. Что было. Страшно. Я стараюсь. Стараюсь. Вспоминаю наше прошлое. И тебя люблю. А как о настоящем подумаю – боль невыносимая. Дай мне время, Валер… Все зависит от нас. Двоих.

Он молча потупил глаза. Скрестил руки на груди. Как прежде уже не будет:

– Это моя вина. И только мне с нею разбираться.

В следующий тур жена не поехала, осталась заниматься с Лерой уроками. Неле позвонили музыканты и сообщили: Ободзинский уволился из Москонцерта и месяц, как в срыве.

– Как он мог опять тебя обмануть? – причитал в трубку Рамиль, узнав о Валере.

– Ну что ты звонишь? Я же просила…

– Нелечка, переживаю за всех вас. Душа болит. Спать перестал. Сейчас в больнице. С сердцем плохо.

Но Неля, узнав страшную весть о муже, ничего не слышала. Осадив Рамиля, повесила трубку. Забрала Леру из школы и первым самолетом рванула в Ульяновск.

Она увидела Валеру в гардеробе концертного зала. С бутылкой в руках, он посылал ко всем чертям музыканта. Тот, не сдержавшись, саданул по запястью. Бутылка с грохотом ударилась о кафельный пол. Валера разъяренным зверем расхаживал кругами по коридору.

– Я не поеду никуда. Езжайте домой, – бросил жене, тяжело дыша.

Ничего не ответив, Неля взяла за руку дочь и развернулась на выход. Легкая сутулость жены, словно она хотела защититься, укутаться от холода в свою коричневую кожаную куртку, вызвала тупую боль и стыд. Валера отвернулся, чтоб не видеть.

Неля вернулась домой солнечным майским днем. А вечером позвонил телефон:

– Нелька, держись, – проговорил голос в трубке. – Рамиль позавчера убежал из больницы. Хотел тебя встретить. Беспокоился, как перенесешь Валеркин срыв. В общем, приехал к тебе и под домом у тебя. На лавочке вчера. Скончался.

Неля повесила трубку. И приняла решение: никогда, никогда в жизни ни ради кого не станет больше таскать сумки, будучи беременной, не станет ждать звонков, отдирать колготки вместе с кожей после мороза. Не станет надеяться ни на кого, а только на саму себя. Найдет в себе стержень и отныне займется собой.

Со смертью Рамиля она словно протрезвела от Валеры. В ней стала умирать жертвенность и безрассудство, она погружалась в какой-то свой мир, где никому нет места.

Через несколько месяцев Валера вернулся. Идя по рыхлому асфальту Переяславской, угрюмо глянул на окна. Темно. Поднявшись к себе, молча прошел в детскую комнату, и, хоть скованные полумраком стены давили, свет зажигать Валера не стал. Откинулся на щетинистый диван, вывалив на ладонь горсть таблеток, запил водой. Демонический лес с картины Имханицкого смотрел враждебно.

На этот раз Неля рукой махнула. Она суетилась по поводу младшей дочери: опять понадобилась операция на глаза. Жена уехала с малышкой в больницу, а Валеру заколотило. Руки не слушались. Ноги не держали. Сквозь туманное месиво Анжелика протягивала ему ложку с вязкой кашей.

– Мама, приезжай, – доносился до него разговор старшей дочери по телефону. – На занятия боюсь уходить. Как его оставить?

И появилась Неля. Потом Шахнарович. Приемное отделение. Палата.

Бессилен. Кончено. Последняя остановка.

Неля отправляла через Анжелику обед в больницу. Валера старался, как мог, быть приветливым с дочерью. Сил едва хватало, чтоб подняться и немного с ней посидеть.

По истечении месяца вернулся домой. Жизнь продолжалась. Снова гастроли, а весной пришла телеграмма: Евгения Викторовна больна. Инсульт.

Ободзинский немедля взял билет на поезд до Одессы. Низкое солнце огненным шаром ворвалось в купе. Певец задвинул штору. Прилег на подушку. Считал минуты, секунды. Наконец подскочил с нижней полки, словно с раскаленного камня, и пошел в вагон-ресторан. В больницу к матери явился выпившим. Просил прощения, презирал себя, вяз в беспамятстве.

14 мая 1986 года в возрасте шестидесяти четырех лет – мамы не стало. Земля разомкнулась под ногами и перемалывала, проглатывала его целиком. Валера беспробудно пил с племянником Сережей на какой-то квартире. Остановиться не мог. Пытался молиться. Очнулся на поминках. Не нашел у себя ни денег, ни пиджака, ни часов.

После поминок пришел к племяннице Танюше.

– Валера… Ты же совсем плохой, – ахнула та, едва увидев его. – Ляг отдохни…

– Я еще лет до ста проживу. А вот мама моя. Умерла. Я не помог ей.

– Ты себе помоги! Не будет тебя, так ничего не будет.

С обреченной усмешкой, певец мотал головой:

– Давай я лучше картошку пожарю.

Разрезая картофель, Валера то шутил, то корил себя за маму. Наконец с горечью произнес:

– Танюша, я прозевал день рождения Анжелики, а скоро у Лерочки… Восемь лет исполняется. Я тебя прошу. Помоги добраться.

Танюша дала денег до Москвы. Валера шел по пыльной, горячей мостовой Кузнецкого. Здесь на «толкучке» собирались «чернокнижники». Книги можно было выменять или купить.

– Старик, мне нужно дочь поздравить. Валерию, – обратился к одному из них. – Я Ободзинский. Певец.

Продавец брезгливо погнал его прочь.

– Ободзинский? Вы? – спросила женщина, стоявшая неподалеку.

Валера воспрял духом:

– Могу паспорт показать. – Он полез в карман, но женщина протянула денег, не спрашивая. С новеньким двухтомником Андерсена певец приехал к дочери. Отворила Неля.

– Я к детям пришел, – виновато потупил голову.

– Лера! К тебе, – крикнула Неля, скрываясь на кухне.

Валерия открыла дверь, луч солнца из комнаты озарил темную гостиную:

– Папа, привет!

– Посмотри, папа тебе подарок купил. – Ободзинский протянул ей две связанные веревочкой книжки.

Девчушка пугливо улыбнулась ему, словно больному ребенку, и резво открыла книгу:

– А как же картинки? – огорченно листала страницы.

– Без картинок лучше. По-взрослому.

– А ты? Ты как?

– Папа в порядке. У папы все хорошо, – натянуто улыбался, поглаживая дочь по русым коротким вихрам, – пойду, пообщаюсь с мамой.

Несмело остановился у кухни. Неля казалась недоступной, но родной. Словно боль еще сильнее привязывала их друг к другу.

– Я тут как-то Фиму Дымова встретил…

Жена села напротив.

– Он спросил про нас с тобой. А я ему, знаешь… Я понял, что разбитую чашу не склеить…

Неля тихо вздохнула, посмотрела на него.

– А еще я понял, что без тебя и того Валеры нет. Может, давно уж нет. И тебя, той, прежней: легкой, солнечной. Тоже нет. – Он взглянул на ее шрамик над бровью.

Сглотнул и, добавив, что едет на Дальний Восток, поспешил уйти.

Он уехал в тур. В залах встречались свободные места. Месяцы лениво отсчитывали ход. От одиночества делалось жутковато. Звонил детям. Разговор не клеился. Слова не соединялись в предложения, и кроме «люблю» не оставалось ничего.

Он собирался домой, всякий раз деньги испарялись. Поездка откладывалась. И все же доехал.

Через полгода сумрачным днем остановился у родного подъезда шестнадцатиэтажного дома. Отряхнул серую куртку. Пригладил длинную седую бороду. На этаже позвонил. Никто не ответил. Прижавшись к стене, он осматривался. Вдыхал родной запах. Спустя время услышал шаги за дверью. Дома.

– Кто там? – спросил радостный голосок дочки. Всколыхнулось что-то теплое, горькое.

– Свои… – прошептал, рассматривая отделочные гвоздики на дерматине двери. Наконец открыли. На пороге стояла младшенькая, за ее спиной – Неля.

Валера робко улыбнулся.

– Вы к кому? – растерялась дочь.

Певец перевел взгляд на жену:

– Не узнаешь ты меня?

На мгновение в глазах Нели проскользнуло недоумение, сменившееся припоминанием, радостью. Потом ужасом. Она тоскливо покачала головой:

– Валера, что ты с собой сделал? Заходи, поешь.

Младшая взяла его за руку, беспомощно спросила:

– Папа? А зачем бороду отрастил?

– Папа в церковном хоре поет. Богу служит.

Дома оказалось тепло. Он ходил по комнатам, разглядывая мебель, предметы, картины. Взяв с полки красную вазу, покрутил в руках. Ее покупали в Риге перед его первой поездкой в Болгарию. Сидя за столиком музыкального кафе, Неля рассматривала Валеру через прозрачное стекло, о чем-то шутя. И весь вечер он таскался со злополучной вазой по набережным Даугавы.

– Нель… Можно я поживу тут два дня?

– Лера… сегодня со мной поспишь. Папа в детской побудет.

Валера благодарно кивнул. Запершись в комнате, высыпал таблетки на комод.

Два дня перетекли в два месяца. Младшая прокрадывалась по ночам в комнату и, воруя бутылки, выливала содержимое в туалет.

Увидев это, Неля не выдержала и заглянула к нему:

– Ты обещал. Когда мы второй раз поженились. Ты давал слово. Здесь дети, Валера…

Отчего-то он испугался ее взгляда. Растерянно озираясь, застигнутый врасплох, несмело поднялся. Натянул свитер.

В гостиной увидел своих девчушек. Валерия съежилась в кресле, закрыв лоб ладонью, Анжела стояла в центре комнаты, потупив голову.

– Анжелика… – беспомощно позвал ее. – Лера… Вы тоже хотите, чтоб папа ушел?

Робкое, неуверенное, дрожащее «нет» младшенькой прозвучало скорее, как «да».

– Валера, приходи, пожалуйста, трезвым. Дети будут тебе рады, – остановила Неля.

Он застыл потерянно у порога, поглядел на детей и увидел в них свое отражение. Мучение и какую-то невыносимую болезненность, вину, которую некогда ощутил сам. Эта вина отталкивала, не давая находиться рядом. Эта вина сплачивала. И утешала. Быть может, потому, что, пока винишь себя, есть надежда, что можешь хоть что-то изменить. Он хотел дарить любовь, а приносит боль. Нет, не потянет их за собой на дно.

– Папа вас очень любит.

Валера вышел на улицу. Сел на лавку. Одиночество.

Ветер раздувал листья. По-прежнему ходили люди. Звучали колокола с Трифоновского храма. Славно поют.

Куда идти? Позвонить Зайцеву? Шахнаровичу? Нет. Не хочется.

Он пошел дворами, рассматривая дома, деревья, лица людей, небо. Свободен… Никуда теперь не надо. Не надо становиться кем-то. Валерием Ободзинским, кормчим, кассой. Одиночество и всеобъемлющая свобода. Никому ничего не должен.

Вся Одесса знала его, когда пацаном был. Всюду угощали. Не пропадал. И снова улица. Предопределено?

Заметив бродяжническую общину, поспешил к ним. Те приветливо обернулись:

– Иди, иди к нам! Выпить налить?

И его принимали, наливали. Заблудшие уличные души оказались доброжелательными. Здесь помогали друг другу, заступались, держались вместе. Незнакомые люди из мира часто приносили одежду, еду, давали денег. И вся планета принадлежала ему теперь просто так.

Но и на улице не все оказалось гладко. За бродяжничество могли посадить, выселить из города, а с поля со сто первого километра возвращались редко.

Бродяги побаивались и буйную молодежь, которая часто норовила ввязаться в драку. Иногда привязывались боксеры, тренировать мастерство.

Месяц спустя Валере на улице надоело. Он поселился у Александра Федорова, директора концертных программ Росконцерта. Затем переехал к поклоннице Светлане.

И все же улица манила. Летом особенно тянуло на простор. Бродяги облюбовывали живописные места, где сплошь высокие кустарники. Мужики приносили бревна, обустраивали жилье. По ночам, бывало, бренчал какой-нибудь молодец на гитаре. И Валера подходил, садился послушать, поговорить.

Воспоминания о детях связывали с другим миром. Дети имелись у многих бродяг. Только от иных родственники отвернулись, как от распущенных тунеядцев. «Тунеядцы» эти, в свою очередь, предпочитали также забыть, не бередить раны. Но Валеру тянуло в семью. Прийти, посмотреть на своих, сказать «люблю».

Стояла осень. В стоптанных кроссовках, растянутых синих трениках и выцветшей тканевой куртке Ободзинский бродил по дворам. Присев на лавочку возле деревянного стола, слушал, как пацаны гоняют на корте мяч. Мамочки с детишками неторопливо собираются домой. Вечерело. На небе выступили первые звезды. Укутавшись в куртку, спасаясь от промозглости, он долго глядел на окошки домов. Теплые, уютные, оранжевые, желтые квадраты.

«Мы с тобой хозяева двора», – говорила Домна, неподалеку шурша метлой. Размеренный звук успокаивал. И ему в самом деле казалось, что они единственные хозяева двора, всего мира.

Жарким днем она волокла его за руку по площади. Валерчик, любопытства ради, трогал каждый дом, трещинку на заборе, осыпавшуюся известку. Хотелось узнать, из чего оно сделано, какое на ощупь. Какая-то женщина, сидящая возле чемоданчика, весело наигрывала на аккордеоне:

– Ах, Одесса, жемчужина у моря…

И, пока Домна оживленно разговаривала с прохожими, Валера забирался на запыленную ступеньку, прилегающую к старинному зданию оперного, садился на корточки и безмятежно глядел по сторонам.

Вспомнилась бутерная колбаса, и до боли в животе захотелось хлеба именно вот с этой масляной колбасой.

– Отчего домой не идешь? Холодает нынче, – спросил какой-то крупный высокий мужик с бородищей, протягивая бутылку.

Ободзинский внимательно оглядел подошедшего:

– Не пью я. Трезвый, – ответил ему и теплом, светлой радостью наполнилось сердце, будто есть он еще у себя самого.

– Я тоже не пью. – Бродяга поправил длинный плащ. – Это вода. Пей, не бойся. Я мир оставил. Богу служу. Раньше пил. Деньги транжирил. Пока не остался без дома. С женами не сложилось.

– Ничего, – махнул Валера, усмехнувшись. – У меня две жены было. И дети есть, – он порылся во внутреннем кармане и достал листок, – от младшей моей. Валерии. Видишь, здоровье, говорит, беречь. Зайку какого нарисовала.

Мужик не слушал, сосредоточенно что-то чертил на песке. Положив руку на колено, широко улыбнулся Валере. Пахло воском.

– Меня Валерием зовут. Ободзинский. Слышал? Певец такой был.

Тут Валера пригляделся. Глаза мужика показались знакомыми. Что-то в них было от Гаджикасимова[9]. Гаджикасимов и есть!

Но Ободзинский ничего не спросил. Даже не удивился их встрече:

– Мать у меня умерла. После матери только дети остались. Анжелика и Валерия. Но я разве дал им что-то? Анжелике десять было, когда я ушел. Многое понимала. Простит она меня?

– Ты уже за все перестрадал, Валерыч. И еще перестрадаешь.

– Я им должен, детям моим. Больше никому не должен. Сигаретка есть?

– Не курю.

– Я вот пока шел к своей вершине, – задумчиво произнес Валерий. – Всех перешагнул. Один раз перешагнул, другой, и понеслось. Жить с собой только не смог. Думаешь, я их перешагнул? Себя. И побежал. В вину, алкоголь. Женщины, наркотики. Я познал в этой жизни все. Как мотылек, на искусственный свет летел, жить спешил. А чем кончилось? Даже мать не похоронил.

Поэт опустил на кулак подбородок:

– Я думаю, каждый, когда придет к этой своей вершине, стремится к гибели. Как молодость, как цветок. Распустился, показался во всей красе – и баста. Все земное стремится к разрушению, упокоению.

– Потому что бежим от себя. А в жизни как, не взял один тюк, получи два, – Валера внезапно умолк, оборвавшись на полуслове, – устал бежать. Уж как бедный купец на перроне, сижу с этими своими тюками. И никуда не хочу.

– Хороший ты мужик, Валерыч. Душевный. Себя, главное, прости. Тюки-то ты понесешь. А дальше? – собеседник многозначительно прищурился.

– А дальше остановиться, старик, надо. Сказать себе: я говно. Взять свой крест и нести. У меня ведь ничего не осталось, чего бы я не предал. Но от предательства особенно худо. Себя теряешь. Но знаешь, на самом дне есть какая-то сила. Она подходит к тебе близко-близко. И если готов ей открыться, берет тебя за руку. Вот тогда всех прощаешь. И я всех простил. Всех люблю. И тебя люблю.

– Верно говоришь. Да если б эти листья, – Гаджикасимов вдруг сорвал пригоршню листвы с акации, – если б эти листья никогда не увяли? Что тогда?

Ободзинский посмотрел на листья, не понимая.

– То-то и оно, – отвечал поэт будто получил одобрительный ответ. – Это уже застывшее мгновение, где нет никакого «дальше». И тут не тюки твои важны. Важно, что на этом «дальше» будет, на разрушении этом. Говно, говоришь? Да это самая плодородная почва для рождения всего нового, – поэт тряханул перед Валериным носом рукой с листьями. Затем швырнул их на землю и начал плясать, втаптывая в грязь, – думаешь, все? Завтра сгниют эти листья. А на этом месте весной прорастут цветы. И вот тебе новая жизнь. В природе… Да что там! Во всей Вселенной все подчинено этому закону.

– Так что же мне делать? Онегин?

Тот приобнял и тихонько шепнул:

– Молиться иди. Я давно за тебя молюсь.

Проснулся Валера под утро от холода. Гаджикасимова нет. Да и был ли?

Ободзинский поправил куртку и долго, медленно шел куда-то. Подойдя к голубому, с золотым куполом храму, заглянул внутрь и несмело остановился у порога. Подуло теплом. Немноголюдно. Слева бабушка в сером вязаном платке кротко стояла перед иконой. Чуть подальше… мужчина с женщиной и двое детей возле них. Правее мужичок с красноватым лицом и бородкой.

– …Божья Матерь простирает свою милость на всех скорбящих, на всех, кто обращается к ней. В мирской жизни много скорби… И только вера дарует нам радость, – говорил батюшка.

Валерий рассматривал иконы, восковые свечи под ними. Пахло чем-то сладким.

– Живем в суете, в духовном разорении, в служении маммоне. Думаем только о себе. Господь говорит: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

– Приобретет весь мир, а душе своей повредит… – зачем-то повторил Валерий.

Через узкие овальные окна едва проникал отблеск солнца, но горели люстры, светильники, лампады с елеем, свечи разливали туманный прозрачный свет.

– Бывает, человек имеет все блага мирские, а сердце его полно уныния и печали. Оно не утешается настоящим, но хочет приобрести еще больше. Потому что ищет на земле радости, какая обретается на небесах.

Что-то в Валере безудержно расхохоталось на эти слова. Выходит, искал он того, чего и не существует? Нет на земле радости?

Выйдя на улицу, достал из кармана таблетки, повертел в руках и запросто бросил в урну. Труднее стало потом. Когда, лежа в комнате у Светланы, он угнетенно глядел в никуда. Сперва исчез сон. Еда внушала отвращение. Болели челюсти. То знобило, то бросало в жар. Мышцы сводило, а он нарочно не поднимался.

Наконец опять невыносимость. Но и она не сломила. Истязания Валерий сносил недвижимо, с равнодушием уставившись в потолок. Он стал угрюм. Говорил о самых простых вещах, не имея надежд, ничего не ожидая от жизни.

Здоровая внешность утратилась безвозвратно, но Валера не стыдился располневшей фигуры, бесформенной одежды. Да и перед кем? Детей он почти не видел. И как можно было бы устыдиться перед ними, когда они боялись его?

Он лишь корил себя, что наградил их страданием и не дал чего-то, про что и сам не знал. Он судил себя. По-прежнему не понимая, к чему стремиться.

«Это все от самости…» – говорила ему в детстве Мария Николаевна, подводя к иконам.

Но разве самость не есть проявление духа? Просто кому-то по силам идти по головам. А ему оказалось – нет. Он просил прощения у многих. Но не менял взгляда на жизнь. Выходит, что и раскаяния не было. Иначе непременно что-то поменялось бы.

Проходили дни, недели, месяцы. Вновь и вновь, ничего и никого не замечая, он равнодушно смотрел в потолок. Не осталось слез, боли. Прежде хотел быть любимым. Сейчас, свободен и от этого. Не нуждается в утешении гордости, позабыл о любви публики. На улице от него брезгливо отшатываются. Этим он теперь утешается. Уединение приносит покой.

Все ему давалось слишком легко. Стоило захотеть, как любой мчался через города, чтобы привезти кодеин. А Валера бежал, бежал. Стремился познать все блага человеческие. А может, от себя бежал? От пустоты разъедающей, от недостатка внутреннего наполнения? И это наполнение с исступлением искал в вине, в женщинах, славе и деньгах. Но ничем не восхищался. А только вновь ставил недоступные маячки, которые с новым рвением пытался достичь. Лишь утратив все, перестал искать. Чудовищно обманулся. И впрямь, всегда хотел лишь того, чего не имел. Не замечая настоящего, искал в будущем. Но что в настоящем? Ему по-прежнему все дается. А он продолжает брать. Светлана давно не может кормить его.

Ободзинский заставил себя встать. Нет, не в славе и не в деньгах счастье. Человеком быть или нет – выбор каждого.

Валерий устроился на работу. Не певцом, любимцем публики, а сторожем на галстучную фабрику и на склад стройматериалов. Ночевал в бытовке, подметал. Когда замечал на улице бродяг, старался помочь. Деньгами ли, сигаретой, простым словом. Это приносило радость. Не ту буйную, всепоглощающую, разрушающую, но тихую и наполненную. Иногда заходил в храм, останавливался в стороне. Смотрел, слушал. Как-то набрал Шахнаровичу. Поинтересовался про Гаджикасимова, но тот ровным счетом не знал ничего. Говорят, пропал человек, исчез.

В один из дней Валерий позвонил по телефону. Надев куртку, напоминающую балахон, пригладил седину и направился к троллейбусной остановке. Щурясь от чистого сверкающего снега, он созерцал прохожих и светлое, еще заспанное небо. Неспешным шагом ходил взад-вперед, сложив руки за спину, и вопреки словам того батюшки из храма отчего-то все-таки радовался. Значит, есть радость, существует! Радость обретения, радость смирения и покаяния. Надо ценить то, что есть сейчас, не ожидая иллюзорного «завтра».

Вскоре из троллейбуса вышла девочка на вид лет двенадцати в белой безразмерной куртке с Микки Маусом на спине. Без шапки. Густые волосы мгновенно разлетелись от холодного порыва ветра. Кучки больших снежинок тут же облепили ее темные широкие брови, лоб и круглое, еще детское лицо. Она незадачливо провела рукой по лбу, смахивая снег, который тут же вновь повалил ей в лицо.

Хмурясь еще сильнее, опустила голову, втянув ее в плечи, и угловато, слегка сутулясь, обошла желтый киоск. По пути рассматривая витрину с безделушками, то и дело, как футболистка, кроссовками подбрасывала в воздух хрустящие ледяные комочки. Затем подняла глаза и поймала взгляд Ободзинского. Тут выражение ее лица сделалось невероятно серьезным. Опустив одно плечо ниже другого, она наконец подошла к нему. В ее походке, взгляде Валерий увидел себя, того глупого мальчишку, который так хотел казаться крутым пацаном. Ободзинский посмотрел на девчушку с глубокой нежностью, без намека на тяжесть или вину.

– Привет! – Тут же на детском личике появилась улыбка и знакомые складочки у губ, точь-в-точь, как у него…

Не спеша, он сделал шаг навстречу и крепко обнял нескладную фигуру:

– Здравствуй, Валерия… дочь моя.

– Здравствуй, Валерия, дочь моя, – улыбался мне папа одними глазами. От него веяло спокойствием, и он походил на умудренного опытом, святого отца. Уголки его губ чуть подрагивали, и он сдерживал радость в легкой улыбке. Взгляд излучал нежность и любовь.

Когда папа переехал к Светлане Силаевой, мне стукнуло девять. Он регулярно звонил домой, и я, садясь на четырнадцатый троллейбус в сторону Электрозаводской, прижималась к стеклу, разглядывая пасмурный пейзаж из окна.

Я чувствовала себя вымотанной после его последнего ухода. Словно все мы летели с многоэтажного дома и разбились. Не могла спать ночами. То вспоминала его глаза, где столько муки и мерцала безысходность, то рисовала страшные картины о том, где он и что с ним.

Всякий раз таская за собой эту боль за него, спешила к нему, и как только вырисовывалась знакомая фигура на остановке, как только показывалось его родное лицо, внутри меня трепыхалось что-то щемящее, теплое.

К дому шли молча. Потом он ложился. И все. Часами лежал без движений с открытыми глазами. Взгляд равнодушный, потухший. Его ломало после отмены кодеина, и мне казалось, он даже не знает, что я рядом. Не видит, что прихожу. Но Светлана показала мне, как вязать, и я заняла себя. Мне это здорово пришлось по душе. Петелька. Первый рядок, второй. Крючком не пробовала, а спицами постепенно навострилась. Только мертвая тишина и обездвиженность папы вводили в недоумение и страх. Я знала его активным. Эмоциональным, азартным, страдающим, отчаянным, живым.

Теперь стояла зима. Снег хрустел под ногами. Солнце, зависнув над облаком, бросало на дорогу оранжевые и голубоватые тени. Мы шагали с папой на неловком пионерском расстоянии. Я обдумывала расспросить у Светы, как вязать крючком. Папа вел меня мимо какого-то сквера. Потом остановился. Улыбчиво прищурился:

– На горку идешь?

Я ринулась вперед и увидела детей. Они шумели, весело съезжая на санках с небольшого холма. Папа протянул мне картонку, и я мигом полетела по заснеженному спуску.

Неожиданная радость, как счастье. Когда совсем не ждешь и тебе дается.

Так было с комбинезоном. Все годы в детском саду я мечтала о нем. Любовалась на детей в зимних костюмах, потом приходила домой, забиралась под кровать и представляла: какого это? Прийти в детский сад и наравне со всеми стянуть с себя новенький комбинезончик? Со временем эти мысли оставила. И во втором классе на Новый год папа принес… Синий, со светящимися накладками. Комбинезон! Возвращаясь вечерами с продленки в потрясающем прикиде, светилась и я, и фосфорные накладки на карманах.

Сейчас я испытала нечто похожее. Приземляясь на лед, всколыхнулось в памяти, как папа приходил на фигурное катание.

Мама заранее наряжала меня, выбирая лучшую кофточку из скудного гардероба:

– Пусть папа видит, какая ты у нас красивая.

А мне до разодранных коленок, до щемящей боли под ложечкой, хотелось показать ему, как здорово и чудесно я катаюсь. Я разгонялась и, конечно, падала. Пугаясь этого, подскакивала, будто ничего не случилось, краем глаза косилась в его сторону, надеясь, что в этот самый момент он отвернулся. Коленки горели, я изображала на лице безмятежность, словно всем только причудилось мое «носом об лед», а внутри ругала себя, что при папе так неуклюже распласталась.

Съехав с горки на картонке, я подняла глаза на отца. Он неспешно похаживал наверху горы мимо деревьев и глядел, как я, сидя на попе, летаю по заснеженному спуску. Вот тут я и увидела: он улыбается. Эта улыбка исходила откуда-то изнутри. Он улыбался природе, снегу, детям, миру. И мне.

Я почувствовала благодарность маме: она не отняла у меня отца. Поддерживала наши встречи. А даже если ругалась на него, то делала это так, что я убеждалась: мой папа для нее – космический герой, не иначе!

Порой глаза ее увлажнялись от умиления, она замирала и тихонько тянула за руку Анжелу или своих подруг, показывая на меня:

– Ты посмотри, а? Вылитый Ободзинский стоит…

Мама никогда не позволяла говорить о нем плохо. Как-то я обиженно высказалась, что папа нас бросил, а потому не стану поздравлять его с днем рождения. Она резко оборвала:

– Не смей так говорить! Немедленно позвони и поздравь! – потом смягчилась и уже ласково добавила: – Ему будет приятно.

Мне уже тринадцать. 1991 год в Москве ознаменовался бесконечными митингами. Очередями за хлебом. Драками у винно-водочных. На улицах появились шашлычники, кооперативные ларьки. А я носилась с такими же подростками по Краснопресненской набережной: толпа. Перестрелка. Путч. Ощущение беззакония, безнаказанности, дикой свободы. В довершение – приезд в Москву рок-группы «Металлика».

В тот год папа перебрался жить к Анне Есениной. Она позвонила и пригласила меня познакомиться, рассказав, что она давняя поклонница папы. Я удивилась. Обычно папа звонил сам. Со Светланой мы почти не общались. Та лишь подсказывала, как вязать, и уходила.

Встретились с Аней у метро Комсомольская. Я вышла на остановку, погруженная в свои думы. И тут она. В шляпке. Ярко-красные губы. Ажурные колготки. Модные голубые тени.

– Здрасьте! – Ее звонкий приветливый голос заставил меня встрепенуться и выйти из своих мыслей. Всю дорогу она что-то рассказывала. Экстравагантная, живая. Аня будто вдыхала свежий воздух в мой замкнутый мирок, и мне так хотелось верить, что она сейчас взмахнет, как волшебница палочкой, и папа поправится.

Как только мы приехали на Сиреневый бульвар, папа пристроил меня мыть полы на кухне. Мне это понравилось: хороший знак. Его бездонная вина всегда отзывалась болью во мне. А тут ему хотелось воспитывать. Я – с удовольствием воспитывалась.

После ужина он ушел спать. Тут-то я и растерялась. Идти за ним в другую комнату казалось неловким. Аня села напротив, достала длинный черный мундштук, ловко вставила сигарету и с удовольствием затянулась:

– Не переживай, Лерк. Он всегда так. Папана, что ль, своего не знаешь?

Я улыбнулась. Она покорила меня в первый же вечер легкостью, оптимизмом: Аня верила, что папу можно вернуть на сцену. Я же связала, что счастье для него в сцене и заключается. Только сам папа на этот счет имел свои настроения. Если Аня говорила с ним мягко, не реагировал, отмалчивался, если же начинала давить, взрывался:

– Я там уже был. Тебе надо, сама и пой!

Тогда Аня сделала ход конем: она обратилась к Леониду Петровичу Дербеневу.

Едва услышав о папе, поэт загорелся:

– Надо Валерке помочь. Надо помочь, – кругами расхаживая по кухне, он делился с женой. – Ты ж помнишь, как он уходил от нас? Душа неспокойна за него. Если б не он, то и «Золота Маккены» бы не было!

– Где ж такие деньги, Лень?

Леонид Петрович имел идею. Он связался со своим другом Геннадием Константиновичем Снустиковым, руководителем благотворительного центра «Аленький Цветочек», который помогал Распутиной, Киркорову, Долиной.

Вскоре у Дербенева на Алексеевской собрался консилиум: Геннадий, Аня и композитор Игорь Матета.

– Что у него с голосом? – беспокоился Леонид Петрович.

– Голос прекрасный, – махнула Аня. – Петь он не очень хочет.

Тем не менее, Геннадий Константинович взял на себя финансирование проекта: запись песен, оплату авторских, костюмы, здоровье.

Узнав, что Дербенев хочет помочь, папа решился. Его встреча с поэтом произошла пятнадцать лет спустя:

– Идиот я, Лень. Ты меня прости.

– И ты прости. Я рубил сгоряча. Но говорил же тебе, Валерка. Не связывайся ты с этими из худсовета.

Но теперь время изменилось. На фоне зловеще пустых прилавков магазинов по улицам разгуливали новые русские в малиновых пиджаках, с золотыми часами и первыми мобильными телефонами. Появились концертные кооперативы. Музыканты и артисты отныне творили свободно.

Леонид Петрович предложил сделать песню «Ах, Москва», но папа пошел в отказ:

– Никаких социальных песен. Я пою только про любовь.

И Аня дала папе книгу об Александре Вертинском. Папа погрузился в чтение. И проникся.

Геннадий Константинович, порешив, что там, где соберутся два талантливых человека, может родиться что-то прекрасное и великое, приехал к композитору и аранжировщику Дмитрию Львовичу Галицкому:

– Дима, вот тебе три песни. Нужна бомба.

Дмитрий Львович сделал «Дни бегут», «Снился мне сад». «Аравийская песня» ввела в недоумение:

– Это танго. Что я вообще должен с этим сделать? – спрашивал он у Ани.

– Ну подумай, «сердце нас куда-то зовет», лебединая песня. Все мы умрем…

Галицкий махнул рукой, уехал к жене в Калугу. Ничего не приходило в голову. В раздумьях пошел по улицам. Белая поземка вилась под ногами. Увидев Смоленский монастырь, представил тройку с бубенчиками. И вдруг отчетливо услышал мотив: да! Песня для Ободзинского готова!

Вопрос чуда повис в воздухе: запоет или нет? Сможет ли? А голос?

Анна с Дмитрием поехали на студию, но папа умудрился сбежать от них по дороге: пересел на другой поезд в метро и уехал.

В студии прождали его два часа. Вдруг вернется? И он вернулся. Встал у микрофона, отслушал песню:

– Дима, ля диез уберите. Мне это высоко.

– Сейчас сделаем, Валерий Владимирович. – Галицкий громко обратился к Андрею Субботину. – Андрюша, сделайте на полтона ниже.

Папа отслушал еще раз, дал добро.

– Андрей, – шепнул Галицкий Субботину. – Возвращай все, как было!

Началась запись. На злосчастной ля-диез, папа раскраснелся. Но не ударит же в грязь лицом. Гордость не позволила. Он взял ноту, все замерли. До мурашек.

Голос Валерия Ободзинского звучал божественно. Казалось, тембр его еще больше насытился, приобрел глубины и обертонности.

Выйдя из комнаты записи, папа довольно поглядел на Галицкого, усмехнулся:

– Ну и хитре-ец же ты, Дима!..

Репетировать папа закрывался в комнате. Как-то Аня позвала меня подглядеть за ним в щелку, и я увидела следующее: музыка играла сама по себе, папа спокойно лежал на подушке. Но разве это мешало делу? Он приезжал на студию и пел так, будто репетировал неделями.

Раз в месяц ездил на Большую Переяславскую за пенсией. В 1991 году родители официально развелись. Мама вышла замуж за Анджея, милого, доброго, обаятельного поляка. Анджей походил на большого ребенка. Крупный, круглый шарик. Улыбчивый, эмоциональный, непосредственный. Он обожал папу. Боготворил, как артиста. И не скрывал это, радуясь ему, как дите:

– Валэрочка! Дорогой! Дай я тебя поцевую, пойдем покурим, попьем чайку, – он делал ударение на «а», и его чаек чудесным образом превращался в крылатую.

Я замечала, что папа к нему отзывается, не видя в нем соперника. Только как-то сказал ему иронично:

– Жалко, что хороший мужик ты, Анджей.

Затем прошел к маме на кухню, и вручив мне кассету со своими новыми песнями, велел нести магнитофон. Я поставила запись.

Мама слушала молча, а потом сказала:

– Валер, голос тот же, да… Но раньше ты бы иначе исполнил.

Папа не ответил. Из колонок магнитолы Panasonic зашумела поземка, едва слышно, из далекого далека зазвучали соборные колокола:

Мама задумчиво склонила голову:

– Как это сильно…

Новые записи папа включал с удовольствием, гордился своей работой. Хотел, чтобы слушали внимательно, не отвлекаясь. Как-то поставил мне «До свиданья, друг мой». Песня проняла до слез, и чтобы не расплакаться, я заелозила на стуле. А папа, решив, что мне не интересно, тотчас выключил запись:

– Не хочешь слушать – не надо! – сказал с обидой в голосе.

Я растерялась. Даже не сообразила объяснить ему, как тронула меня его песня.

Между собой родители общались странно. Садились в кухне. Начинались короткие вопросы. Паузы. Молчаливые переглядывания. Чувствовалась связь между ними и что они о многом умалчивают. Я всегда ощущала себя ребенком родителей, которые любят друг друга. И за это им благодарна.

Мама с Анджеем часто ездили в Польшу, занимались бизнесом. Мы с Анжелой и с Аней заказывали себе вещичек, папа давал указания привезти кровяную колбасу и зельц. Для Ани мама подыскивала разные модные костюмчики, всегда находя что-то оригинальное. Когда папа получал колбасу, мы рядком выстраивались в спальне и устраивали примерки.

Я искренне радовалась, что папа живет у Ани. Улегалось пережитое. С каждым днем все больше привязываясь к Ане, я чувствовала, что все мы одна большая семья. Праздники часто проводили вместе. На Преображенке или на Большой Переяславской. Самое приятное для меня время, когда собирались за большим столом. Я могла и не сидеть с ними. Но в самом воздухе чувствовалась сплоченность.

Правда, случались и ссоры. Как-то папа решил спуститься на этаж ниже к своему знакомому соседу, поставить ему запись с «Аравийской». Расположился в кресле, все умолкли. Заиграла мелодия. В этот момент на пороге появилась Аня. Ни слова не говоря, она прошла к магнитофону, выключила музыку и, забрав кассету, вышла из квартиры. Папа разъярился. Нагнал ее у нас дома:

– Как ты смеешь так меня унижать при людях!

И опять, как тогда с Рамилем, теперь уже я влетела между папой и Аней:

– Не трогай ее! Женщин нельзя обижать, не позволю!

Кричали втроем. Аня с дивана, я – сидящая прямо на ней, и папа, который кругами ходил и не мог успокоиться.

В 1993 году мне уже пятнадцать. У Леонида Петровича Дербенева обнаружили рак. Папа сорвался. Аня сразу же позвонила маме:

– Артист пошел в загул! Так что ждите. Если придет, отсылай ко мне и не пускай.

Мама недоумевала:

– Как не пустить? Это ж его дом…

И папа конечно же пришел. Не один, а с каким-то полковником. Анджей открыл им и на радостях помчался накрывать на стол. Прежде, чем уговорить бутылочку-другую на троих, принялись жарить мясо.

– Валэрычка, это мой любимый певец, кумир. Он единственный! – жестикулировал Анджей, нахваливая таланты папы перед полковником, потом, подтанцовывая, запел:

– Эти гваза напротив!

Пока готовили, развели страшный кавардак. Стол извозили в муке, просыпали макароны. Брызгами масла заляпали плиту. Тут и там разбросали тарелки. Колбасы, сыры, огурцы выложили по блюдцам, и, ничего не убрав, перекочевали в большую комнату за бар.

Галдели, балдели. Анджей сел за пианино, и они хором затянули:

И тут в коридоре появилась мама. Вернувшаяся с работы, она увидела всю эту «картину маслом» и обомлела.

– Это кто? – с интересом дернул полковник папу за руку.

– Это жена моя, – на голубом глазу ответил отец.

– А он тогда кто? – совсем уж растерялся тот и недоуменно глянул на Анджея.

– Хех, дак это и его жена тоже! – хихикая, папа махнул рукой, мол, нормально все, ты не обращай внимания.

Но мама обрушилась по-родительски сурово:

– Что это еще такое вы тут устроили?

– Нэвэчка, мы присели… – оправдываясь, Анджей поспешил скрыться с глаз долой.

– Валера… – Она серьезно и с мольбой смотрела на отца.

Папа ретировался вслед за Анджеем на балкон. Закурили. Бутылку убрали. Питие пришлось свернуть. А потом папа уехал в Одессу. Аня разыскала его, привезла назад.

Но он не всегда стремился к Ане домой. К таблеткам отец не вернулся, а запои все же случались:

– Я дитя улицы, – заявлял, играючи, и уходил.

Шел к бродягам к «Лукоморью», так они прозвали свое козырное местечко встреч.

Аня относилась к срывам папы легче, чем мама. Иронически. В ней не было тяжести. И это помогало мне, сглаживало тревогу. Но некоторые поступки я не могла себе объяснить: она записывала пьяного отца на диктофон и фотографировала.

– Пошли папана твоего покажу. Как лежит там гордо, – звала она, а я всячески отнекивалась. Слишком тяжело это видеть, когда не можешь помочь. Больно.

Она протягивала альбом. Листая страницы, с озорством показывала на фотографии и улыбалась:

– Гляди, какой туз лежит! А какой пупок? Красавчик!

У меня горели уши. Хотелось чем-то прикрыть папу, спрятать, уничтожить эти снимки. В свои пятнадцать сказать, что мне стыдно, я побоялась.

Но папа возвращался. Становился мудрым, степенным, размеренным. Начиналась работа.

Композитор Игорь Матета свел его со своим портным из театра «Сац». У папы появился черный смокинг.

Девяностые… Словно само время было для Валерия Ободзинского: на Большой Переяславской оборвали телефоны. Звонили, что-то предлагали, просили его поучаствовать. Все его разрывали. Когда предложили купить для папы квартиру, Аня жестко встала на позицию: квартиру артисту нельзя.

– Всех отправляйте ко мне и ни с кем не разговаривайте, – говорила она, желая все дела вести самостоятельно.

Я беспрекословно отправляла и не разговаривала. Я хотела, чтобы папа поправился. Стал таким же улыбчивым, живым, каким я увидела его, когда родители поженились во второй раз.

Но того эффекта, который ждала, не выходило. Папа не становился молодым, деятельным, стремящимся к сцене. Он словно жил в каком-то другом мире. Не в нашем суетном, но тихом, уединенном, где, казалось, даже времени не существовало. Он говорил о доме, о природе. Тянулся к простым вещам: гулять с собакой, медленно похаживая по двору, смотреть на дождинки, подставляя ладони, ездить с Димой Галицким и его женой Ирочкой на «оке» по городу.

А еще он заходил в храм. Садился на лавочку и подолгу сидел в задумчивости. И у меня мелькнуло: быть может, все эти записи и концерты он делает только для того, чтобы нам было приятно?..

– Валера – для меня штучный товар, – говорила Аня, вспоминая, как работала с Борисом Рубашкиным, выделяя папу.

Папа отмахивался: Кормчим он уже был. А потому, когда Леня Зайцев предложил ему четыре тысячи долларов за песню в ночном клубе, отказался не раздумывая:

– Я эстрадный певец. А не карманный.

В 1994 году Игорь Матета познакомил папу с бизнесменом Федором Поляниным. Тот хоть и не являлся администратором, организовал выступление в «России».

Папа участвовал в концертах. По поводу дальнейшей карьеры настроения у него случались разные. То и впрямь начинал строить планы о новых песнях, о театре, то задумывал записаться с Анжелой дуэтом, но зачастую вовсе ничего не хотел.

– Валера, мы договорились. У нас гастроли скоро! – толковала ему Аня, а он падал на стул, хватаясь за сердце, и закатывал глаза:

– Я умираю, деточка.

Как только я окончила школу, осталась у Ани насовсем. Мое беспокойство она опередила, сказав, что на всех хватит места. Мы вместе спали на огромной кровати. Правда, ложились с ней под утро, когда папа уже вставал.

– Анюта, зачем этот сундук полкомнаты занимает?! Не сесть на него, ни положить ничего, – как-то указал папа на старинный сундук, который стоял у Ани вдоль стены, и по-хозяйски важно добавил: – Давай его отдадим, я новую мебель куплю! Теперь же все можно достать. И уютнее, и удобнее сделаю. Сейчас в моде хай-тек.

– С ума сошел?! Выкинуть антиквариат ради твоего хай-тека?

Увлекаясь реставрацией, Аня сама трепетно и кропотливо восстановила буфет, шкаф из комнаты.

Сундук, конечно, трогать не стали. Покричали и сошлись на покупке новой плиты.

Но, отступившись, папа начал фантазировать о своем большом доме, где обставит все так, как ему захочется.

У Ани многое для меня казалось экзотикой. Она была легкая, увлекающаяся, обожала голливудские фильмы. Каждый вечер приходил Игорь Галочкин. Впоследствии он стал ее мужем. Заходил и Юра, которого она называла просто: лысый.

Мы с папой тоже получили клички. Я стала Шариковым потому, как в школе училась через раз, не знала, где находится Большой театр и не очень-то хотела узнать, а папа… Розового поросенка на комоде Аня называла Валерием Владимировичем. Когда она показывала этого поросенка гостям, отмечая сходство с отцом, я хотела разорвать их обоих: и Аню, и поросенка. Но она приютила отца. Позволяла мне быть рядом. И, давя стыд за себя, за папу, я выдавливала улыбку.

Мы болтали с Аней ночами напролет. Иногда выходили на улицу, бродили вдоль дворов.

– Мне ж ничего не надо! – объясняла она. – Хочется просто по-человечески помочь Валере. Я, как собака Дружок. Ну что он на складе будет сидеть, если может петь? Да и у Светы ему не житье.

И я смотрела на нее с восхищением. Хотелось научиться также безвозмездно что-то делать для людей, научиться такой же искренности. Она смогла принять чужих ей людей, позволила жить в своем доме, дарила надежду. Нашла для папы Дербенева, договаривалась о дисках, о концертах и как администратор всегда умела организовать комфортные условия, отдельную гримерку, хороший номер в гостинице. Не зная, чем отблагодарить ее, я приносила семейные фотографии для альбома и свое внимание.

И я даже не задавалась вопросами: если Аня друг, то отчего не разрешила, чтобы папе купили квартиру? Отчего, когда умер мой дедушка, папин папа, она запретила сообщить об этом отцу?

– Вы хотите, чтобы Валера сорвался? Не смейте ему говорить!

И никто не сказал. В итоге папа не присутствовал на похоронах своего отца, и дом его детства, где он жил с родителями еще ребенком, перешел к другим людям.

Моя благодарность Ане всегда перевешивала двоякость, недопонимание. И еще было здорово, что у нее можно не спать до утра, курить, крепко выражаться. Я радовалась неожиданно свалившейся на меня свободе.

Про сигареты папа не сказал ни слова. А когда услышал, что матерюсь, вскинулся:

– Чтоб я больше не слышал этого!

Как только ушел в комнату, Аня махнула рукой:

– Не обращай внимания. Делает вид, что воспитывает. На самом деле ему наплевать на всех. Артист!

Я прошла за папой, легла рядом с ним, положила голову ему на грудь. Он такой большой, теплый, гладил меня по волосам, и я подумала, что ведь когда-нибудь его не будет рядом. Захотелось навсегда запомнить эти объятия.

Папа вставал вместе с «жаворонками». Шел умываться. Так как Аня не разрешала по утрам включать телевизор, папа включал его едва слышно, но порой она ловила его с поличным и иронично усмехалась:

– Вот почему все алкоголики любят политику? – Аня выдыхала дым сигарет и подмигивала мне, словно приглашая в сообщники.

– Анюта, я продуктов купил. Приготовь что-нибудь, – делал папа вид, что не услышал про алкоголиков, и спешил в комнату. Там на тумбочке у него стоял свой собственный маленький телевизор «Сапфир». Папа крутил антенну, настраивал программы и на нем мог смотреть все, что хотел.

Порой в походке, во взглядах отца я улавливала неуверенность, некое стеснение нарушить то, что было создано в доме до него. Но, будто желая почувствовать себя хозяином, во время прихода гостей папа с достоинством произносил:

– Я принимаю вас в своем доме и хочу, чтоб моим гостям здесь было удобно. Анюта поухаживай за гостями.

И Аня суетилась, бегала.

Иногда обед папа готовил сам. Готовка – его стезя. Он вытворял на кухне что-то несусветное. В овальный оранжевый казан закидывалось все, что попадалось ему в холодильнике. Получалось вкусно.

Позавтракав, брал на прогулку собачку Фиму. Бродил по двору медленной походкой, а вернувшись из магазина, садился чаевничать. В это время поднималась и я.

Когда Аня спала, папа располагался в ее кресле.

– Кем бы ты хотела стать, Валерия? – спрашивал он, поудобнее откинувшись на спинку.

– Актрисой, – отвечала ему серьезно.

– О! Этому надо жизнь посвятить, всю себя отдать… Или славы хочешь? К славе надо готовой быть. Понимаешь… – И он пускался в разговоры о профессии, о взаимоотношениях, о вреде тщеславия и о том, как важно искренне любить то, чем ты занимаешься.

Я тогда училась на подготовительных курсах МХАТа, и он иногда шел проводить меня до остановки. По-джентельменски подставлял руку, мы выдвигались. Гулять с ним стало чрезвычайно приятно. Наша дистанция сократилась. Он уже не приносил боль и вину, но дарил защиту, покой. Умиротворение.

Ему нравилось совершать покупки. На рынок ездил исключительно на такси, а потом, довольный и гордый собой, рассказывал, как сэкономил.

Мы с Аней смеялись.

– Как же сэкономил? Ты же все на такси потратил.

– Ладно, – заканчивал разговор, – вы просто не понимаете.

Сохраняя лицо, разворачивался и уходил. Если папа не знал, что сказать, и понимал, что чуточку облажался, его глаза улыбались. И он говорил: «Вы просто не понимаете». Потом давился от смеха, а все равно держал лицо и бегом на кровать. Делал вид, что кашляет, а сам хохотал.

В один из дней с рынка приехал чрезвычайно радостный:

– Олега Леонидовича встретил. Постояли, поговорили. Он меня сразу узнал. Брат его, Игорь, в пригороде, в своем доме живет.

И, лежа на кровати, папа снова мечтал:

– Вот, разбогатею, куплю большой дом. Все жить там будем. Анжела с Лерой, Неля с Анджеем. И тебя позову, деточка, – обещал он Ане.

И снова ехал на Большую Переяславскую за пенсией. Поднимался домой, Анджей голосил:

– Нэва, ич скорее, Валэра пришел!

– Куплю дом, все туда переедем, – поделился папа мыслями. Анджей вдохновился:

– Я рыбак. Рыбачить буду!

Глядя на них, завелась и я:

– Пап, пап, значит, мы с Аней фильмы смотреть. Анджей рыбачить. Дом у реки построим. Анжела с тобой петь, мама готовить. А Аня… ой, какие она супы делает! Это невообразимое что-то!

Меня несло, папа слушал, затем расплылся в улыбке, приобнял:

– Валерия… Не испанируй.

– Чего-о? – вылупилась я.

Они с мамой переглянулись, и мама, ностальгически закивав, разъяснила:

– У нас в Донецке поклонник папин был. Испанец. Страшный болтун. Он так убалтывал всех. Гольдберг как-то сказал ему: «Ну ты и испа-анец!» Мы всех болтунов в честь него потом «испанцами» окрестили.

После обеда Анджей одевался папу провожать. Они спускались вниз и пытались завести умирающий автомобиль с музыкальным названием «Полонез». Анджей ругался, нервничал, папа потешался. Делать нечего, приходилось Анджею садиться за руль, а папе вставать к багажнику и толкать. Через какое-то время машина издавала долгожданные, слабые хрипы, папа запрыгивал, и они потихоньку выдвигались на Преображенку.

Узнав, что папа принял христианство, я призадумалась. С детства, как и мама, я принадлежала к исламской вере. Когда сказала папе про желание креститься, он одобрительно закивал:

– Это хорошее дело. Папа даст денег, купи цепочку и крест.

А потом он приехал к Анжеле и подарил ей две библии: маленькую и большую:

– В этом что-то есть, деточка. Почитай. Я освятил их.

Анжела по каждому вопросу бегала к папе советоваться. Когда забеременела, то первый, кому она об этом сказала, был отец. Она в растерянности сидела в комнате на Преображенке, расспрашивая его мнение.

– Будем рожать! – безапелляционно сказал папа.

На годовщину Сашеньки приехал пораньше. Взял денег и решил, что непременно подарит их первой внучке.

– Валера! – вопрошала Аня. – Последние деньги отдашь, а потом лапу сосать будем?

Но разве отца переспоришь? Забрал деньги и не желал ничего слышать.

Аня обиделась, не поехала. Папа же, держа на руках малышку, гулил, щекотал животик, целовал пухлые щечки.

– Вот, вся семья в сборе, – довольно огласил Анджей, – я че пердолю. Стебаюсь, да Валэра?

Папа кивнул, а Анджей схватил фотоаппарат и закричал:

– Нэвочка, ич, давай вставай с Валэрой. Фотография, – Анджей прыгал вокруг них с фотоаппаратом, а потом вспомнил про главную виновницу торжества. В итоге все столпились у дверей на фотосессию. Папа достал двести долларов и коробку, из которой аккуратно вытянул большую икону:

– Это Сашеньке, – он продолжительно смотрел на Анжелу.

Через два месяца юбилей был уже у папы. Ему исполнилось 55. Мама купила ему белый свитер. И, подозвав меня в коридоре, тихонько всучила пакет:

– Поздравь папу. Подойди, поцелуй. Скажи что-нибудь. Как умеешь.

Мечту о большом доме папа все же не воплотил. Но он снял квартиру. Анджей перевез ему тот самый телевизор «Сапфир» и все необходимое.

Мы остались с Аней вдвоем.

– Папан твой все к самостоятельности стремится, – сказала она с иронией. Мне хотелось поддержать ее. Да и я была уверена, что отъезд папы временный.

Папа с Аней продолжали выезжать на гастроли. В Вологде в большом зале ДК ВПЗ папа пел во втором отделении после Гелены Великановой. Гелена Марцелиевна не могла сдержать радости:

– Это настоящий праздник, увидеть тебя, Валерочка. Почти пятнадцать лет прошло! – повторяла она.

Но вскоре папа снова запил. Приехал на Преображенскую к «лукоморью», поднялся к нам.

– Валера, концерт на носу. Завязывай, – взывала Аня к здравомыслию.

Утром я поехала на вокзал. Тамара Миансарова мне передала для папы билеты на поезд. Все мы волновались, чтоб он успел прийти в себя. Но раз начал появляться, считали, что все к тому идет.

В следующий раз он зашел затемно, после одиннадцати. Сел и взялся за телефон:

– Анжелика, девочка, дите ты мое родное. Прости меня. Ни о чем в жизни не жалею. А о тебе, о детях своих жалею.

Аня не выдержала:

– Твоя Анжелика плевать на тебя хотела! На фиг ты своим детям не сдался!

Я схватилась за голову. Чувства разрывали, и я не могла в них разобраться. Растерянность, недоумение, отчаяние. Обида, злость и боль, что Аня не видит меня. И было жаль, что я являюсь причиной ссор между ней и папой, и я не знала, как доказать ему, что он мне нужен. И страшно, что папа поверит ей и ему станет так же тяжело, как мне, когда я слышала такое же от нее в свой адрес о папе.

Больше часа он говорил по телефону и плакал. Аня кричала. Я чувствовала себя лишней.

А потом ему стало плохо. Аня вызвала доктора. В больницу отец отказался:

– Умирать дома буду.

– Какой умирать, тебе на концерт! – Аня пыталась вернуть его в реальность, но отца трясло. Мы его обтирали. Перестилали постель. Я держала его, Аня обтирала. Потом наоборот. В ту последнюю ночь я уже привыкла к этим перекладываниям и разным манипуляциям. Но устали, нанервничались. К шести утра вовсе умотались.

– Давай приляжем, – предложила Аня. Я поглядела на нее с благодарностью, потому что на ногах уже не держалась. А через три часа проснулась от того, что она трясла меня за руку:

– Лера, вставай… Посмотри, он, по-моему, умер.

Я побежала к нему:

– Давай, Ань. Берем, потащили.

– Так ведь он же умер, – неуверенно, словно спрашивая, сказала она.

Аня ушла за справкой о смерти в поликлинику, а я осталась с папой. Положила голову ему на грудь. И то слушала сердце, то пульс. Сейчас, пока Аня ходит, я разбужу его. И вот она придет, а мы с ним на кухне сидим, вот она обалдеет!

– Пап, вставай… Па…

Меня оглушил какой-то жуткий грохот. Я вскрикнула. И выдохнула: всего лишь радио с кухни. Кнопка западает.

– Эти глаза напротив, – донеслось во всю мощь. Я закрыла глаза и разрыдалась. Если б не эта песня, наверное, так и сидела бы возле него до вечера. Но тут поняла: папа уже не проснется. Он умер. 26 апреля 1997 года.

– А как хоронить? На что? – спросила я, когда Аня вернулась.

– У него две тысячи долларов есть. И он всегда говорил, если что случиться, чтоб Лолите звонила.

Лолита организовала отпевание в храме Успения Пресвятой Богородицы в Путинках, панихиду в ЦДРИ. Павел Яковлевич Слободкин, ее муж, сделал место на Кунцевском кладбище. Андрей Тепляков, преданный поклонник папы, оплатил ритуальные услуги.

Все стояли у гроба. Я вспомнила про Лолиту. Я никогда не видела ее. Должно быть, она необычайная, прекрасная женщина, раз папа ее полюбил. И, подняв глаза, сразу узнала среди всех. Лицо закрыто вуалью. Гордая стать. В руках огромный букет белых роз.

– Каждый священник мечтает умереть под пасху, – произнес монах и запел, – упокой господи душу раба твоего Валерия…

А мне вспомнились наши последние разговоры с папой о радости.

«Нужно научиться смотреть сердцем», – объяснял он. – На простые вещи, которые вокруг нас».

И я обнимала взглядом маму, Анжелу. А священник говорил, что люди, умирая в этот день, попадают в рай. А ведь когда-то папа рассказывал, что пел в церковном хоре. Быть может, и хор – был для чего-то…

На панихиду в ЦДРИ пришла уйма людей. Это не походило на тихие похороны в кругу семьи. Напротив. Шик, блеск. Гул. Какие-то чужие люди повсюду. Я смотрела на папу, не решаясь подойти к нему при всех. Иногда выбегала из зала, чтобы уединиться и поплакать.

Все говорили:

– Великий артист…

– Его голос…

– Мы сделаем альбом памяти.

Я мало запомнила из этого дня. Помню только, фотография рухнула с постамента, стекло разбилось. И стало тише.

На девять дней небо озарило радугой. На сороковой после дождя – я впервые в жизни увидела два радужных полукруга друг под дружкой.

Накануне годовщины смерти папы я стояла на могиле. Купила астры. Астра, как звезда. Как грусть по утраченному раю. Как надежда. Я погладила холодную мраморную плиту.

Слева заметила женский силуэт. Лолита. Она подошла и остановилась рядом. Молчали. Глядели вниз. Накрапывал мелкий дождь.

Коротко вздохнув, она обратилась ко мне. Впервые:

– Простите меня. Молодые мы были, глупые. – легонько кивнула на плиту. – Отец переживал о вас. Винил себя. Он был глубоко привязан к семье.

– Спасибо, – от растерянности больше не нашлась, что сказать. Я знала о его переживаниях. И так захотелось, чтоб он сел сейчас рядом и я бы сказала ему, что как бы ни складывались обстоятельства, я всегда его помню и люблю. Он и мама подарили нам с Анжелой самое ценное, что есть на свете – жизнь!

Не проходит дня, чтобы поклонники с любовью и трепетом не вспомнили о любимом артисте. Продолжают писать письма в соцсети, на канал ютуб:

«Валерочка. Лучший. Несравненный. Божественный. Его песни помогают переносить тяготы жизни. Счастье, что жили в одну эпоху с этим талантливейшим человеком. Невозможно наслушаться…»

Бесконечные письма почитателей творчества отца поддерживали меня на протяжении шести лет, пока я работала над рукописью и я продолжала ощущать постоянное присутствие папы рядом.

Лето этого пандемического года я провела на даче за городом. Последние главы писались в заточении, выходили слезами. Я с трудом продвигалась к завершению романа, страшась следовать за отцом. Словно на глазах у меня он совершал эквилибрические трюки, и я, желая предотвратить катастрофу, не решалась открыть рукопись и продолжить. Я видела, как мой отец добился богатства, славы, признания, а жизнь его не наполнилась.

Пикируя между внутренними ценностями и разрушающими страстями, он направил свой «самолет» в землю. Не ради погибели. Ради отказа от земных наслаждений, в которых не нашел ничего, кроме пустоты.

«– Где пошло что-то не так? Где он совершил ту роковую ошибку, пустившую жизнь по наклонной?» – тревожащие вопросы привели меня к началу. Детство, юность – вот время, когда в нас закладываются ценности, приоритеты, цели, желания. Я схватилась за голову: неужто все мы настолько безвольны и не руководим своими жизнями? Неужто управляемы детскими травмами и не имеем шансов на выбор?

Но это столь пугающее меня дно, куда отец стремительно рванул, вдруг открылось мне по-иному: оно очищало душу.

Я поняла, что, глядя на отца, сама получила примеры, которые дали возможность сделать свой выбор в жизни. Потрясенная, я поставила точку в последней, сороковой главе романа «Цунами Советской эстрады».

Отметить событие у меня собрались мама, моя дочь Настя, сестра и племянница, дочка Анжелы – Саша. Пока девчата накрывали на стол, я поспешила за сыном, забрать его с дополнительных занятий по тромбону.

Лил дождь. Сын поднял глаза:

– Я иногда думаю, – говорит, утирая лицо, – что наша планета это такая большая круглая коробка, а мы в ней игрушки в руках у великанов. Наступает ночь, великаны ложатся спать, накрывают коробку – и становится темно.

– А после смерти к великанам, что ли, попадаем? Не страшно?

– Умирать-то? Наоборот интересно. Там же дедушка!

Я обняла Елисея, поглаживая по мокрым волосам. Душа моя пела, что сын, не зная моего отца, любил его и помнил.

Дома уже накрыли на стол. Мама суетилась с тортом. Саша и Настя секретничали у окна, таская печеньки. Сестра разливала чай с чабрецом. Я остановилась у двери:

– Это дедушка собрал нас сегодня…

– Ты все-таки дописала свой роман! – гордо произнесла дочь.

Мама улыбнулась:

– Чтоб Лера и не дописала? Это же… как Валера говорил – Ободзинщина. Валера только раз концерт отменил. Хурмы наелись, а наутро горло отказало. Отец ваш трудяга был.

Лерк, – обратилась Саша, когда все расселись вкруг стола, уминая «Наполеон», приготовленный сестрой. – А скажи, есть что-то важное, чего ты поняла после книги?

Усмехнувшись, я опёрлась на край дивана.

– О-о, этого слишком много… – уставилась в пол, раздумывая. Хотелось выделить что-то одно. Но что сказать? Что важно? – Я поняла, что дедушка вас очень любил.

– Ну, Ле-ера! Он же нас не знал! – рассмеялась Саша.

– Все равно. Можно любить и не зная. Правда, сынок?

Елисей поглазел на нас с хитрецой и скрылся за дверью.

– А еще… – снова заговорила я, проводив сына глазами, – никогда не надо ни о чем жалеть. Если б не наши мечты, не наше следование им, какими бы сумасбродными, эгоистичными при этом ни казались наши действия, то не было бы и нас. И не было бы Валерия Ободзинского…

Внезапный стук заставил меня обернуться. За спиной посреди комнаты стоял Елисей и гордо сжимал в руках позолоченный инструмент. Набрав побольше воздуха в легкие, сын прикоснулся губами к мундштуку. И, полнозвучно заиграв, тромбон наполнил комнату чарующим звучанием вальса:

О, цыган вида печального и страстного! Заставляющий свою скрипку плакать в руках… (итал.). (Прим. ред.)

Далеко не у всех нас есть дом (итал.) (Прим. ред.)

Как прежде и сильнее, чем тогда я тебя буду любить. На всю жизнь свою жизнь тебе отдам (итал.) (Прим. ред.)

Песня Nat King Cole Route 66 (англ.). Если когда-нибудь задумаешь автопробег на Запад, езжай моим путем, по магистрали, это лучше всего (пер. с англ. И. Тимофеева) (Прим. ред.)

Люби меня нежно, люби меня сладко. Никогда не отпускай меня (англ.). Песня Элвиса Пресли. (Прим. ред.)

Мир вам, сынок.

Олег Осипов и Игорь Лундстрем цитируют отрывок из «Бледного пламени» Набокова:

(Прим. авт.)

В 1985 году принял православие, крещен с именем Олег. Весной 1989 года Олег Гаджикасимов пришел паломником в монастырь Оптина пустынь. 3 декабря 1989 года был принят в число братии Оптиной пустыни. Назначен комендантом монастыря. (Годы жизни: 4 июня 1937 – 30 июня 2002)