Церемониальная барка лорд-мэра

Ее длина составляет 215 миль, а судоходна она на протяжении 191 мили. Это самая длинная река Англии, но не Великобритании: Северну она уступает примерно 5 миль. Так или иначе, из всех рек на свете, имеющих славную историю, эта самая короткая. Протяженность Амазонки и Миссисипи – почти 4000 миль, Янцзы – без малого 3500 миль, причем ни одна из этих рек не привлекала к себе такого внимания во всем мире, как Темза.

По Темзе проходят границы девяти английских графств, что подчеркивает ее разделительное и оборонное значение. Она отграничивает Уилтшир от Глостершира, Оксфордшир от Беркшира; ниже по течению она отделяет Суррей от Мидлсекса (или Большого Лондона, как он неэлегантно называется с некоторых пор) и Кент от Эссекса. Она, кроме того, служит рубежом Букингемшира. Темза обороняла эти некогда племенные земли в далеком прошлом, и она останется их хранительницей в обозримом будущем.

Через Темзу переброшено 134 моста, выше Теддингтона на ней устроено 44 шлюза. Сейчас у нее осталось примерно двадцать крупных притоков, тогда как некоторые (например, Флит) убраны под землю. Площадь ее бассейна, откуда она собирает дождевую и почвенную влагу, – приблизительно 5264 квадратных миль. В лесах и около ручьев поблизости от Темзы много родников. Один такой “вечный источник” чистой воды бьет, к примеру, у холмов Сайноден-хиллз в Оксфордшире.

Средний расход воды в районе Теддингтона (эта точка выбрана потому, что в ней кончается действие приливов) составляет 5205 млн литров в день, или примерно 56,6 кубометров в секунду. Скорость течения колеблется между 0,5 и 2,75 миль в час. Главный напор воды приходится на так называемый тальвег – самую глубокую часть русла; но ее движение нельзя назвать ровным и поступательным, оно скорее спиралевидное и подвержено воздействию всевозможных поверхностных и придонных потоков. Более 95 % энергии реки теряется вследствие турбулентности и трения.

Нечего удивляться, что направление Темза выбирает прихотливо, по-донкихотски. Предположительно ее водам следовало бы двигаться на восток, но она посрамляет все примитивные предсказания. Выше Хенли и близ Теддингтона она течет на северо-запад, выше Абингдона – на запад, от Кукема – на юг, выше Марлоу и Кингстона – на север. Темза хоть и не вьется, как Евфрат, где, по словам Геродота, твое судно трижды за три дня подходит к одному и тому же селению, но все же петляет изрядно. Путешествие вдоль нее оказывается в два-три раза длиннее, чем по дороге. Так что Темза учит тебя не спешить, учит посмотреть на мир с иной точки зрения.

Среднее падение реки по всему ее протяжению составляет 432–533 мм на милю. Подчиняясь силе тяжести, вода неизменно ищет простейший путь к морю. Перепад высоты между истоком и устьем – 183 м, причем на первых 9 милях спуск довольно крутой (91,5 м), на следующих 11 милях – 30,4 м, а дальше уклон реки уменьшается. Но усредненные величины не так уж важны: они маскируют переменчивость и своеобразие Темзы. Средняя ширина реки – 1000 футов (305 м), средняя глубина – 30 футов (9 м); но ширина варьируется от 1–2 футов близ Трусбери до 5,5 миль в районе Ширнесса.

Приливы и отливы – это, по словам Теннисона, “движение во сне, слишком наполненное, чтобы шуметь и пениться”. Прилив сулит порой выгоду, порой опасность; отлив намекает на расставание и приключение. Всякий раз это одно общее перемещение воды, но оно включает в себя тысячи разнообразных потоков и завихрений; возникают разнонаправленные течения, и наивысший уровень реки не всегда соответствует окончанию прилива. Вода порой начинает спадать раньше. Средняя скорость приливных течений – между 1 и 3 узлами (1,15–3,45 миль в час), но иногда она может достигать 7 узлов (8 миль в час). В районе Лондонского моста прилив продолжается почти шесть часов, отлив – шесть с половиной. По сравнению с прежними временами приливы сейчас заметно усилились. Разница между наинизшим и наивысшим уровнями воды за сутки может составлять 7,3 м; у Лондонского моста она колеблется между 4,5 и 6,7 м. В период римской оккупации – 2000 лет назад – она составляла всего 0,9 м.

Причина проста. Юго-восток Англии постепенно погружается в море со скоростью примерно 305 мм за столетие. В 4000 г. до н. э. окрестности Темзы располагались на 14 м выше, чем сейчас; в 3000 г. до н. э. – на 9,4 м выше. В соединении с эффектом таяния полярных льдов это приводит к тому, что уровень прилива в нижнем течении Темзы повышается со скоростью 0,6 м за столетие. Вот почему сооруженный не так давно Барьер (плотина через Темзу) не обеспечивает полной защиты от наводнений и уже слышны предложения о строительстве новой плотины.

Прилив, как известно, обусловлен взаимным расположением Земли, Луны и Солнца. Максимальный уровень прилива достигается через два дня после полнолуния, минимальный (“квадратурный”) – посередине между полнолунием и новолунием. Самые высокие приливы бывают поблизости от равноденствия; это наиболее опасные периоды для тех, кто живет и трудится около реки. Угрозу представляют также высокие приливы поздней осени и ранней весны. Неудивительно, что в древности люди, жившие на берегах Темзы, обожествляли реку и старались ее умилостивить.

Нынешний вид этих берегов разнообразен, хоть и не поражает взгляд яркой живописностью; около воды попеременно теснятся атрибуты старины и современности. Во многом Темза сейчас – одомашненная река, над приручением и усмирением которой трудилось много поколений. В этом смысле она – отчасти искусственное образование, крупные куски ландшафта вокруг которого сознательно спланированы так, чтобы гармонировать с водной гладью. Можно было бы написать историю Темзы как произведения искусства.

Эта работа все еще продолжается. После того, как Темзу сдвинул на юг последний ледниковый период, она уже десять тысяч лет течет по одному и тому же руслу. У Сайноден-хиллз по берегам по-прежнему заметны британские и римские земляные насыпи, что замечательно, если учесть разрушительное действие проточной воды. Уровень реки менялся на протяжении тысячелетий – например, во времена англосаксонского завоевания случился внезапный подъем. Свидетельствами затопления служат обнаруженные остатки ушедших под воду лесов. Вид Темзы тоже, конечно, не остался неизменным, она лишь недавно стала сравнительно глубокой и узкой, и тем не менее сохранность во времени и верность своему характеру – один из важных источников ее силы.

При этом, разумеется, каждому ее участку присуще собственное лицо и атмосфера, своя история. Противоположности рождают энергию, контрасты – красоту. Сам состав воды от истока до устья весьма различен: чистая и пресная в верхнем течении, она становится солоноватой в эстуарии и весьма соленой вблизи моря. Вследствие вихревых потоков вода у северного берега более солона, чем у южного. Облик Темзы в районе Лечлейда и Баттерси, Хенли и Грейвзенда совершенно разный: безмятежность верхнего течения контрастирует с беспокойными завихрениями длинных лондонских участков. После Нового моста река, словно предвидя перемену, становится шире и глубже.

Сельский пейзаж тоже переменчив: плоские открытые участки стремительно чередуются с лесными, и возделанные поля Дорчестера совершенно не похожи на густые леса Кливдена. Ниже Годстоу речные берега становятся местом отдыха: сплошное веселье, жизнерадостность, ялики и плоскодонки, водно-спортивные состязания в Порт-Медоу, пикники у воды близ Бинзи. Но дальше происходит некая перемена колорита: все делается темно-зеленым, река окружена растительностью, как в джунглях, а затем с воды становятся видны здания Оксфорда, и Темза опять преображается. Оксфорд – разделительная точка. Отсюда можно взглянуть вверх, на тихий исток, можно вниз, на грядущую лондонскую огромность.

Перед Лечлейдом река течет через безлюдные пастбища; в Уоппинге и Ротерхайте здания теснятся так, что, кажется, едва не падают в в воду. Темза равно питает сельское и городское начала. Вот почему одни участки реки навевают покой и забвение, другие рождают тревогу и отчаяние. Это река сновидений и вместе с тем река самоубийств. Ее потому называли текучей историей, что она растворяет и несет в себе все эпохи и все поколения. Они движутся, завихряясь, подобно воде.

Река течет и сквозь наш язык, и мы говорим о ее воздействии в любом мыслимом контексте. О ней вспоминают, когда речь заходит о жизни и смерти, времени и судьбе; она служит метафорой непрерывности и растворения, обволакивающей близости и мимолетной эфемерности, искусства и истории, поэзии как таковой. В “Принципах психологии” (1890) Уильям Джеймс впервые употребил термин “поток сознания”: “всякий отчетливый образ, рождаемый разумом, погружен… в свободно обтекающую его струю”. То есть наше сознание подобно реке. Но река с ее глубиной, с ее невидимой подводной жизнью ассоциируется и с миром бессознательного.

Река – символ вечности, говорящий о нескончаемом цикле движения и перемен. Это один из немногих обобщенных символов, которые нам легко понять и оценить, и в непрерывном водном потоке ум и душа способны разглядеть намек на возможность нашего собственного бессмертия.

В поэме Джона Денема “Куперз-хилл” (1642) Темза – метафора человеческой жизни. Робкое начало, уверенное продолжение и неизбежность впадения в великий океан:

В стихах, посвященных Темзе, всегда подчеркивалась ее связь с человеческими нуждами и человеческими реальностями. Чистота ее истока сменяется широким извилистым руслом коммерческой жизни. В младенчестве река невинна, прозрачна и незапятнанна. Приближаясь к большому городу, она делается гнилой и грязной, ее оскверняют жадность и спекуляция. Этот регресс перекликается как с бытием отдельного человека, так и с историей человечества. Но река имеет одно огромное преимущество перед своими метафорическими подобиями. Ее воды возвращаются к истоку и могут очиститься от скверны. Вот почему люди некогда инстинктивно связали с рекой обряд крещения. Темза была символом искупления и обновления, символом надежды и избавления от времени как такового.

Глядя на реку во время отлива, когда “могучее сердце” Лондона “лежит спокойно”, Вордсворт использовал метафору человеческого кровообращения, уподобил речную воду пульсирующей в городских артериях крови, без которой лондонская жизнь остановилась бы. Сэр Уолтер Рэли, созерцая Темзу во время прогулки в Тауэре, где он был заточен, заметил, что “кровь, коя ветвями сосудов по всему телу растекается, подобна водам, несомым ручьями и реками по земле”. Свою “Историю мира” (1610) Рэли написал в тюремной камере, и ощущение Темзы как символа человеческой судьбы переполняло его. Река ассоциировалась с разворачиванием событий во времени, с бременем прошлого, которое она словно бы несет на своих плечах. Рэли чувствует, что груз времени по мере его течения оказывается все более сложным и отягчающим; жизнь людская становится темней и глубже, делается менее чистой и более восприимчивой к приливам и отливам обстоятельств. Однако Рэли в своей “Истории” приметил и отличие: “сей прилив жизни человеческой, после того как сменился неизменным отливом и упадком, никогда более не возвращается”.

Темзу, кроме того, воспринимали как зеркало нашего характера, нашей нравственности. Клонящиеся ивы и тростники давали уроки кротости и терпения; скромной траве, растущей вдоль берегов, воздавали должное за отсутствие всякой напыщенности. И кто из пустившихся по реке в плавание не познал ценность терпения, выносливости, бдительности? Джон Денем выводит разговор на новый уровень:

Приходит на ум, что река воплощает в себе английскую меру, эстетическую гармонию, которой мы желаем и ищем; более того – Денем, кажется, видит в ней символ английского характера как такового. Темза – метафора страны, по которой она течет. Она скромна и умеренна, спокойна и уверена в себе; она сильна, но без буйства. В ней нет ничего ослепительного. Она велика, но не огромна. Она чурается крайностей. Она течет по своему извилистому руслу без искусственных отклонений и вмешательств. Она полезна во всех отношениях. Это практичная река.

Когда Роберт Мензис, дважды избиравшийся премьер-министром Австралии, приехал в Раннимид, он упомянул о “тайных ключах”, питающих “неспешный английский характер”. Это отождествление характера земли и воды с характером населяющих страну людей остается содержательным. Есть глубинная и тесная связь между рекой и теми, кто живет на ее берегах, пусть даже эта связь не всегда осознается.

В некотором смысле поэтому Темза дает образ нации, где мягко соединены земля и вода, согласованы друг с другом несхожие регионы. Она способствует росту и распространению единой культуры. Она творит гармонию из того, что кажется дисгармонией, и одним этим больше сделала для английского начала, чем любая другая национальная принадлежность.

Идеализированные образы английской жизни с крытыми тростником домиками, лужайками посреди деревень, утиными прудами и обнесенными живой изгородью полями происходят от окрестностей Темзы. Река служит источником нескончаемых мечтаний об “английскости”. Стоит только приехать в Кукем, в Пангборн, в Стритли или в один из сотен других мелких населенных пунктов вдоль Темзы, чтобы понять идущую издавна важность реки в формировании национального лица.

Темза была и дорогой, и границей, и маршрутом атаки; она была игровой площадкой и канализационной трубой, источником воды и источником власти. Она была, пользуясь римским понятием, “публичной” рекой, но могла вместе с тем дарить глубокое личное довольство. Ее сила имеет и частный, и исторический аспект. Джон Килл в “Исследовании соображений о теории Земли” (1699) пишет о реках, что “без них не может быть ни больших городов, ни сообщения с отдаленными внутренними областями, ибо помимо рек почти невозможно снабжать великие множества людей всем необходимым для жизни”. Темза сотворила цивилизацию в этих краях. Она сформировала Лондон.

Вот почему о ней писали как о некоем музее английского начала. Она заключает в себе историю нации: Гринвич и Виндзор, Итон и Оксфорд, Тауэр и Кентерберийское аббатство, Сити и королевский двор, Лондонский порт и Раннимид… В этом смысле она – великий объединитель. Она говорит от лица всего сообщества борющихся за свои частные интересы людей, которые жили и живут подле нее. Кроме того, она, особенно в верхнем течении, представляет идеализированный и гармонизированный пейзаж страны. Она вдохновляла английских поэтов. Ее неоднородность и многообразие великолепно отвечают национальному вкусу:

Так Майкл Дрейтон пишет о Темзе в “Полиольбионе” (1612). Следует добавить, что она осталась сравнительно неиспорченной. За последние две тысячи лет с ней не произошло значительных изменений.

На немалом протяжении ее берега пустынны и малолюдны. И сейчас можно пройти вдоль нее по тропке несколько миль и не встретить ни одного человека. Районы истока и устья сходны по безлюдью. Река выражает здесь идею бегства от мира “берегом, под сенью ив”. Поэтому она слывет источником покоя, освобождающего от суеты. Мэтью Арнолд сказал о Темзе близ Стейнза, что “ее очарование – в полном уединении”. Остров Кэнви в ее устье в свое время назвали “самым одиноким местом в графствах, примыкающих к Лондону”.

Она – сама история, историческая река, близ которой произошло большинство важных событий английской жизни за последние две тысячи лет; но это также и река как история.

Чем ближе Темза подходит к Лондону, тем более исторической она становится. Такова ее внутренняя природа. Она отразила карнавальное шествие веков. Ее история – это, конечно, история Англии, или, точнее, история бриттов и римлян, саксов и датчан, норманнов и всех прочих пришлых людей, решивших поселиться на ее берегах. Около нее цвели искусство и цивилизация. Каждое поколение понимало ее по-своему, и поэтому она век за веком накапливала смыслы. Мало-помалу она стала эмблемой национального характера. Судьба Англии неотделима от судьбы этой реки. Легенды утверждают, что она дает острову энергию. Дарит ему плодородие.

Никто не будет отрицать важнейшее значение Темзы для Лондона. Она принесла с собой торговлю, а вместе с ней – красоту, грязь, богатство, нищету и достоинство. Лондон не мог бы существовать без Темзы. Вот почему она всегда занимала центральное место в жизни Англии и вполне может претендовать на то, чтобы называться самой исторически значимой (и уж точно самой богатой событиями) рекой на свете. Проплыв по Темзе или пройдя вдоль нее пешком, можно больше узнать о человеке, чем в любом длительном путешествии через мировые океаны. Однако вода – зеркало. У нее нет своей формы. У нее нет собственного смысла. Так что по сути своей Темза – отражение обстоятельств: геологических или экономических.

Однако есть взаимосвязи, которые говорят о некоей глубинной, завораживающей жизни. Почти повсеместно тут были человеческие поселения того или иного рода. Река была центром человеческого бытия со времен первого появления здесь людей. Поэтому ей мы обязаны идеей человеческой общности. Это одно из самых благотворных ее свойств, столь глубоко ей присущих, что мы его почти не замечаем. Одни и те же способы сельского хозяйства применялись на ее берегах от Бронзового века до середины XIX столетия. Луга косили косами, глинистую землю распахивали плугом; сеяли пшеницу, потом жали ее серпами. В августе срезали тростник, чтобы крыть крыши; для зимнего обогрева собирали торф и хворост. Эти древние и долгоживущие виды деятельности воздействовали на пейзаж Темзы и вместе с тем сами подвергались его воздействию. Нынешние линии земельного раздела и границы полей – прямое наследие наших доисторических предков. Техника каменной кладки без раствора насчитывает примерно шесть тысяч лет. Река дарит людям глубокое ощущение оседлости и принадлежности.

Время дает здесь себя знать весьма любопытным образом. Темза существует не в человеческом времени, а в геологическом. Размытые и нечеткие фигуры на ранних фотографиях – это ее жрецы, уже уплывающие в незримость. В книге “Историческая Темза” (1914) Хилэйр Беллок пишет, что “можно пустить человека XV столетия плыть по реке ниже шлюза св. Иоанна, и до самого Баскотского шлюза ему будет невдомек, что он попал в другую эпоху”. Джон Бечемен всю Темзу выше Оксфорда назвал “средневековой”, и в некотором смысле она остается вечным напоминанием о минувших временах. Есть старинный стишок:

Люди реки пребывают в речном времени, которое находится в глубоком родстве с миром, существовавшим до возникновения самого понятия о времени. Может быть, следовало бы назвать это состояние вневременным. Это некое вечное настоящее – единственная, по словам философов, реально существующая часть времени. Но если задержать этот поток, он перестанет быть собой.

При этом, что интересно, воду использовали для измерения человеческого времени. Водяные часы, или клепсидра, употреблялись уже много тысячелетий назад, и первое такое приспособление было просто-напросто сосудом с продырявленным дном. Между тем Темза может в некотором смысле претендовать на то, чтобы быть “местом, где начинается время”: ведь через Гринвич, находящийся на ее берегу, проходит нулевой меридиан. Большой красный “шар времени”, сооруженный в 1833 году, поднимается на шесте над башней Обсерватории и резко падает ровно в час дня, сигнализируя о точном времени по Гринвичу. Большие лондонские часы тоже находятся у реки. Предшественницей Биг-Бена была “высокая остроконечная башня” во дворе старого дворца в Вестминстере. По словам историка XVI века Джона Стоу, это была “каменная башня с часами, кои громко отбивают всякий час… В тихую погоду бой сих часов слыхать во граде Лондоне”. Огромные часы имеются и на здании концерна “Шелл-Мекс”. Так вечная река входит в мир людей.

Течение Темзы некогда вызвало к жизни и другой временной ритм. Монастырь бригиттинок в аббатстве Сайон и картезианский монастырь Чартерхаус стояли друг напротив друга на разных берегах Темзы, и король Генрих VI повелел, чтобы “немедля по окончании службы в одном монастыре она начиналась в другом и так продолжалось до скончания времен”. Эти беспрерывно возносимые молитвы – духовный образ текущей меж них воды. Темза может служить символом как времени, так и вечности, быть этаким двуликим Янусом, похожим на изваянные головы на мосту Хенли-бридж, глядящие и вверх и вниз по течению. В своей книге “Юная Темза” (1909) Фред Теккер сказал об этом вот как:

Это – неизменный парадокс.

Один отрезок реки, сам по себе малозаметный, может восприниматься как микрокосм национальной жизни. В Брентфорде есть место, где в свое время была переправа. Чуть выше по течению, на северном берегу, находится участок, который несколько столетий называли просто-напросто “Старая Англия”; теперь он обозначается на картах как “Старый Брентфорд”. Совсем близко отсюда в 54 году до н. э. Кассивеллан бился с Цезарем. Здесь же 834 года спустя Оффа Мерсийский держал совет со своими епископами. Здесь же в 1016 году Эдмунд Железный Бок отбросил войско датского короля Кнута на ту сторону Темзы. Здесь же в 1642 году войско Карла I сражалось с армией парламента. Если существуют приречные места, густонаселенные духами прошлого, то вот вам одно из них.

Может быть, именно поэтому движение речной воды часто приводило на ум движение самой истории. Темза вызывает к жизни идеалы прошлого, которые втекают в настоящее и идут к будущему. Когда Тернер, держа на коленях этюдник, плыл по Темзе, река подвигла его на то, чтобы изобразить на ее берегах Дидону и Энея, Помпея и Корнелию и других персонажей мифического и классического прошлого. Не вызвало бы большого удивления даже внезапное появление среди прибрежных тростников верхней Темзы матери Моисея или фараоновой дочери. В здешней воде есть нечто от этой древности.

В иных тернеровских этюдах чувствуется внезапный порыв вдохновения, спонтанная импровизация в миг, когда на бумагу просятся все силы речного мира. На ней порой даже видны дождевые брызги, что подчеркивает погружение художника в природу, в “здесь и сейчас”. Но в некоторых своих оконченных полотнах Тернер дает образы Темзы, которые не назовешь иначе как вневременными. Персонажи пасторальных мифов населяют здесь пейзаж, навеянный классикой. Темза при этом узнаваема: вот окрестности Ричмонда, а вот Виндзор.

Темза содержит в себе все времена. В начале романа Уильяма Морриса “Вести ниоткуда” (1890) рассказчик плывет по Темзе, и река переносит его в далекое будущее. “Какая чистая вода сегодня утром!” – восклицает он. Даже в юмористической книге Джерома К. Джерома “Трое в одной лодке, не считая собаки” (1889) повседневная жизнь конца XIX века на время уходит в сторону, и рассказчик попадает в мир начала XIII столетия. Трудно найти роман или исследовательскую книгу о реке, где не возникла бы греза о прошлом. Темза даже в Лондоне оказывает на человека особое меланхолическое воздействие, уводящее в былые времена: стоя темной ночью на набережной, невольно воссоздаешь нависающие над водой очертания прежнего города. Река – самое старое, что есть в Лондоне, и она не меняется совсем.

25 марта 1952 года Фрэнсис Ноэл-Бакстон, пэр Англии и почитатель реки, решил проверить свою теорию, согласно которой римляне перешли Темзу вброд в районе нынешней Вестминстерской набережной. Надеясь, что под илистым, закручивающимся водоворотами потоком по-прежнему существует некая тропа, он двинулся через реку пешком во время отлива. Глубина, по его оценке, должна была составлять 1,5 м, тогда как его рост равнялся 1,9 м. Но Темза обманула его ожидания. После второй опоры Вестминстерского моста он ушел под воду и оставшийся путь вынужден был проплыть. Река оказалась более глубокой и скрытной, чем он воображал. Так или иначе, лорд Ноэл-Бакстон называл себя “поэтом-археологом” и стремился представить себе реку и ее окрестности, какими они были раньше. Он видел болото, на котором были выстроены здания Вестминстера, перечислял некогда росшие там растения; он рисовал в воображении дворец Кнута и маленький саксонский монастырь, на месте которого потом возникло большое аббатство. Это было своего рода поэтически-археологическое “прочесывание местности”, при котором тому, у кого зрячие глаза, открываются следы прошлого.

Не случайно существует такой вид дивинации, как гидромантия, или “чтение” воды. Мысли человека, стоящего у реки, кажется, должны с неизбежностью обращаться и к будущему, и к прошлому; их может увлекать с собой течение как таковое, но есть у реки, кроме того, некое внутреннее свойство, побуждающее мысли к разнонаправленному движению особого рода. Имеется одно старое, но ходовое выражение, связанное с рекой: suspended in time[5], что подразумевает еле заметное покачивание взад-вперед. Это почти неощутимое колебание между двумя мирами – между ожиданием и воспоминанием. И, разумеется, когда долго смотришь в одну точку – так, что она словно бы отделяется от потока, – иной раз время останавливается. Что это за состояние? Можно ли сказать, что ему присуще некое вневременное качество? Или это всего лишь отсутствие качеств, пробел, которому нельзя дать никаких характеристик? С такой дилеммой сталкиваешься, глядя на картину Тернера “Темза близ Итона”, выставленную в 1808 году, где сумрачные водные массы вбирают в себя закатный свет и оставляют окружающий мир более темным, чем оставляло бы его любое естественное отражение.

Стоит отметить, что, отправляясь в путь по реке, ты в некотором смысле отделяешь себя от обыденного мира, как если бы, перейдя границу между землей и водой, ты пересек и некий иной рубеж. Опять-таки возникает чувство “подвешенности”. Не исключено, что ты перешел в какое-то другое время или, по крайней мере, начал по-новому его ощущать. Для некоторых, конечно, радость от возможности “войти” в реку связана с ощущением избавления от времени как такового. Все сходятся на том, что люди, живущие близ Темзы, склонны к фатализму, к смирению перед своенравной натурой реки, которая в любой момент может вторгнуться в их жизнь. Они тоже накоротке с иным уровнем времени и быстротечности.

Но время изгибается, скручивается. Река вьется и петляет. Спирали внутри потока, то поднимающиеся к поверхности, то опускающиеся к самому дну, – символ временной турбулентности. Река удлиняет время. Идущий приречной тропкой живет в ином времени, нежели тот, кто проезжает в автомобиле или поезде по мосту. Река убеждает нас, что время подразделяется на зоны. Изгибаясь столь прихотливо, то к северу, то к западу, она рискует потерять себя в лабиринте, который сама же создала. У острова Пентон-Хук между Чертси и Стейнзом река делает петлю длиной в полмили, преодолевая при этом по прямой расстояние всего в 18 м. Часы тут бесполезны. Близ Блэкуолла Темза пересекает меридиан трижды, что подчеркивает ее своеволие.

Река течет столетие за столетием, но, разумеется, она не вечна. Ее не станет, когда не станет всего нашего мира. Однако по человеческим меркам это самое близкое, что только может быть, к нескончаемому процессу. В стихотворении Теннисона “Ручей” (1853) поток говорит:

Но это ощущение может породить у человека смутную тревогу. Река текла еще до возникновения людей, которые с самого начала непрестанно с нею сражались: переходили ее вброд, наводили мосты, плавали по ней, укрощали ее, перекрывали ее плотинами, меняли ее русло – и знали при этом, что река перетерпит все. Она будет струиться бесконечно.

Четвертому герцогу Куинсберри, которого прозвали “старым Кью”, надоело смотреть на Темзу из окна своего дома в Ричмонде. “Да что в ней такого, скажите на милость? – брюзжал он. – Течет, течет, течет, вечно одно и то же”. Лонгфелло писал, что на большой реке “медлительные годы плыли мимо и исчезали”. Те, кто хорошо знает Темзу, ходят неторопливо. У нее есть участки, где вода течет как бы неохотно. Индустриальная революция обошла в свое время Темзу стороной, промышленные предприятия возникли на ее берегах только после Первой мировой войны. В верхнем течении Темзы все еще различимы следы архаической сельской жизни. Некоторые деревни – например, Лечлейд и Криклейд, – словно бы законсервировались в своем преклонном возрасте, как будто находясь в скрытом союзе с рекой, которая всегда им служила. Кеннет Грэм, сотворивший мифологию Темзы в книге “Ветер в ивах” (1908), заметил об одной приречной деревне, что в ней царят “святое спокойствие” и “природная дремотность”; тот, кто бродит по берегу, – “бездельник”, чья душа вольно летит “сквозь золотые просторы воображения”. Для многих это – естественное состояние человека, прогуливающегося берегом реки. Высвободившись из мира дней и часов, он парит среди грез. Тот, кто предается мечтаниям у реки, может мечтать как о будущем, так и о прошлом.

Но, когда речь идет о жизни Темзы, определить, где начало и где конец, не так-то просто. Понятие гидрологического цикла, круговорота воды между рекой и морем создает проблему для тех, кто существует в линейном времени. Можно ли сказать, что Темза где-либо кончается? И если да, то где он, этот конец? Теоретически говоря, ее конец – это точка, в которой она начинается вновь. Беспрерывно двигаясь вперед, она в то же время течет назад. Исаак Розенберг написал о Стэнли Спенсере, создавшем много изображений Темзы близ Кукема, что “от его полотен исходит то переживание вечности, то ощущение безначальности и бесконечности, какое рождают в нас все шедевры”. Можно предположить, что этой “безначальностью и бесконечностью” Спенсер обязан проживанию около реки. Он писал сцены библейской древности в антураже XX века. Нескончаемая жизнь Темзы наводит на мысль, что природа всего на свете циклична.

Вот почему будущее реки часто описывали в терминах ее давнего начала. Шелли предсказал однажды, что “вокруг опор моста Ватерлоо образуются камышово-ивовые островки, и на пустую реку будут бросать зазубренную тень обломки арок”. В антиутопии Ричарда Джеффериса “После Лондона” (1885) Темза будущего названа “огромным застойным болотом”. В картинах грядущего, которые мы себе рисуем, часто возникает Темза, вернувшаяся к некоему первобытному состоянию, причем неявно предполагается, что в каком-то смысле она всегда оставалась первобытной. Начало реки содержится в ее конце. Историк Томас Бабингтон Маколей изобразил разрушенный мир будущего, когда “некий приезжий новозеландец… посреди громадного безлюдья, стоя над уцелевшей аркой разбитого Лондонского моста, будет зарисовывать развалины собора св. Павла”. Здесь река становится центром какого-то античного, почти первобытного мира поверженных камней.

Если река бросает вызов понятию времени, то она также, кажется, ставит вопросы о соотношении времени и пространства. Является ли сопутствующее пространство – берег, исток, – принадлежностью реки? Можно ли вообще говорить о ее пространственном контексте? Ведь она – беспрерывный свободный поток. Можно ли, например, создать прозрачную скульптуру реки, какой она является в данную наносекунду? Вряд ли. Тогда каково ее тело? Как определить ее объем?

Уильям Моррис владел двумя домами у Темзы. Один, в Хаммерсмите[6], назывался Келмскотт-холл, и его сад выходил на Темзу. Другой дом располагался в деревне Келмскот близ Лечлейда. Моррис с удовольствием думал о том, что вода, протекающая под его окном в Хаммерсмите, уже побывала около его сельского жилища. Само пространство, таким образом, становится как бы текучим, бесконечно пластичным. Для Морриса два места на земле, отстоящие друг от друга более чем на сто миль, наделены единым очарованием. Тут, может быть, кроется объяснение тому, что писатели и мечтатели, жившие у реки, такие, как Льюис Кэрролл, неизменно отличались гибким отношением к размерам и расстояниям. Они могли сделать их крохотными, могли – непомерно большими.

Но не ошибся ли Моррис, считая, что в Хаммерсмите и Лечлейде течет “одна и та же” вода? Есть основания говорить, что вода в реке вечно обновляется, и это метафизическое утверждение можно подкрепить любопытными физическими фактами. Темза на участке от Лечлейда до Теддингтона (здесь она не подвержена действию приливов) содержит примерно 20450 млн литров воды. Общий объем осадков в этом регионе оценивается цифрой 19 820 млн литров. Итак, это новая вода, вечно циркулирующая, вечно очищающаяся, вечно восполняющаяся. Но на эту “новизну” бросает странный свет другой интересный статистический факт. Одна капля дождевой воды, выпавшей в районе холмов Котсуолдс, будет, прежде чем достигнет моря, выпита восемью людьми. Вода изымается из реки, очищается и затем возвращается обратно. Река не может быть в точности той же, какой была вчера, или в прошлом месяце, или сто миллионов лет назад. Или может? В этом-то и состоит секрет ее вечного обновления.

Подлинную “меру” реки можно увидеть в чувствах, которые она вызывает. Иным из тех, кто смотрит на нее или бродит по берегу, она навевает образы их грядущей судьбы, у других она пробуждает воспоминания. Мало найдется людей, которые, сидя у потока, в той или иной степени не поддаются мечтательности, пусть даже она сводится к банальной мысли о текучести всего и вся. Вот почему в книгах, где говорится о Темзе, звучат постоянные сетования о посягательствах настоящего на славное достояние минувшего. Река сама рождает подобные настроения.

Задал тон этой речной меланхолии Томас Грей в стихотворении “Ода виду издали на колледж в Итоне” (1742). Снова и снова мысль о бесконечном изменении рождает печаль. На многих картинах Тернера, посвященных Темзе, изображены сцены посадки на судно, прощания и отплытия. В романах Диккенса берег Темзы часто служит местом встреч и расставаний. Вода – меланхолическая стихия. Она растворяет в себе все. Есть люди, которые приходят на берег в поисках забвения. Речной вид может избавить тебя от мыслей, притупить наблюдательность. Он может даже стереть воспоминания. Река смывает, вбирает в себя все нежеланное. Она погружает человека в сон, в беспамятство, в задумчивость. В водах Темзы текут воды Леты.

Однако идея круговорота, вечного возрождения может дать повод и для ликования. Даже в наше время река порой рождает чувство счастливого бегства, приключения. За ее поворотом всегда ждет что-то неизведанное. Близ устья Темзы, где она катит свои воды к морю, она кажется наполненной новой жизнью и энергией.

Темза – старое название. Если не считать Кента, это, возможно, самое древнее название в Англии. Считают, что оно идет оттуда же, откуда происходят названия британских рек Теймар, Тим и Тафф, – от кельтского tam, что означает “гладкий” или “широко раскинувшийся”. Isa и esa – варианты кельтского корня, означающего проточную воду. Они прослеживаются в названиях рек Уз (Ouse) и Экс (Exe); слово “Оксфорд” произошло от Ousenford или Osenford[7]. Так что мы можем интерпретировать слово “Темза” как “текучая жидкость” (ooze). Но все это только предположения. Слово может иметь и совсем иное происхождение. В Сербии есть приток Дуная под названием Тамиш. В Италии есть река Тамезе, а главный город племени бруттиев в южной Италии назывался Темеза.

Есть, кроме того, приток Ганга, называющийся на санскрите Тамаса, что означает “темный”. Во второй книге “Рамаяны” имеется глава “Тамаса”. Так что название может быть докельтским. Не исключено, что оно возникло среди первобытных племен эпохи мезолита или неолита, которые, странствуя по свету, имели общий язык. Слог “тем”, возможно, означает тьму как нечто внушающее священный страх. Он может быть чрезвычайно древним, восходящим к первым наименованиям, которые человек давал явлениям окружающего мира. Интересно, что в XIX и начале XX века Темзу часто называли “темной рекой”, невольно откликаясь на ее первое имя.

Ни кельты, ни римляне, ни саксы не переименовывали ее – возможно, потому, что имя реки считалось мистическим. Кельты называли ее Тамеза или Тамезис, римляне в лице завоевателя Юлия Цезаря – Тамезис. Под этим названием река была известна также Тациту и Диону Кассию. Саксонские поселенцы именовали ее Temes или Temese. Сохранение концевого “s”, редкий случай в англосаксонском языке, указывает на высокую вероятность того, что саксы знали это слово до возникновения его кельтских и латинских вариантов. Слух о великой реке Темзе дошел до них через моря. В одной рукописи 699 года она названа Thamise (Тамиза). В хрониках Ненния, датируемых VIII – началом IX века, она идет как Tamisia. Количество латинских и англосаксонских названий реки достигает как минимум двадцати одного, в среднеанглийском языке добавляется еще девять. Но во всех случаях используется корень tame или teme. Это священный элемент, предположительно обозначающий тьму.

Вскоре Темза вошла в хартии англосаксов. В первой же из тех, что дошли до нас, относящейся к VII веку, упоминаются земли, принадлежащие аббату Альдхельму, cujus vocabulum Temis juxta vadum qui appelatur Somerford[8]. Деревушка Сомерфорд-Кейнс все еще существует около Темзы, всего в 2–3 милях от истока; здесь имеется церковь с резьбой викингов, построенная самим Альдхельмом, и остатки саксонских водяных мельниц.

Для крещения реки необходимо некое божество-покровитель. Лудд, таинственный и неуловимый кельтский бог лондонцев, возможно, имеет отношение к Нудду, или Ноденсу, божеству-покровителю реки Северн, однако в этих тонких вопросах никакой определенности быть не может. Более осязаемая и увесистая фигура – Старый Отец Темз, водяное божество неизвестного происхождения, отличающееся разительным сходством с богами Нила и Тибра. Его развевающаяся борода и волосы ассоциируются с водным потоком. Считалось, что Ганг проистекает из спутанных волос Шивы; в записных книжках Леонардо есть изображения волос, переходящих в водяные струи, как если бы завихрения и рябь на воде были эхом человеческого организма. Греко-римская скульптура Тибра с развевающейся бородой и волосами датирована I веком до н. э. и находится в основании лестницы на Капитолийском холме в Риме. Там же, сходный с ним внешностью и позой, полулежит бог Нила.

В мифах Греции и Рима речной бог Ахелой считался также источником всякого познания. В облике быка он сражался с Гераклом, и тот отломал один из его рогов. Ахелой скорбел о потере рога, ставшего “рогом изобилия” и превращенного затем в сосуд, который держит Отец Темз; это можно истолковать как мысль о том, что укрощенная река становится плодоносной. Но образы говорят также и другое. Ахелой – мощный бог, неистовый, если его разозлить. Он стар, но, владея секретом вечной юности, наделен даром омоложения. Отсюда берет начало понятие об “источнике юности”.

Иное его воплощение, Отец Темз, запечатлен в статуе, которая вначале располагалась у истока Темзы, а затем была перенесена в Лечлейд, где находится первый шлюз. Старик окружен бочками и тюками с товаром, которые показывают, что Темза – не только священная, но и коммерческая река. На плече у него лопата – символ ремесла, необходимого для создания шлюзов, которые внесли вклад в укрощение реки. Есть еще одно его скульптурное изображение около лондонского Хем-хауса на берегу Темзы, где он назван просто “речным богом”; скульптура датируется серединой XVIII века, то есть на сто лет старше лечлейдской, и бог здесь, отдавая дань античной древности, держит опрокинутый сосуд. Другие копии были утрачены.

Статуя этого же божества имеется и на площади Тринити-сквер в Лондоне, где она играет роль “гения места” для бывшего Управления Лондонского порта. В одной руке бог держит трезубец, другой показывает на восток – на открытое море. Борода и волосы опять-таки тщательно детализированы. На пьедестале – эмблемы Производства и Экспорта, Коммерции и Навигации. Бронзовая фигура Отца Темза стоит во дворе Сомерсет-хауса, и на той стороне здания, что выходит на Стрэнд, имеется замковый камень с его высеченным изображением. Большие изваянные головы старика можно увидеть у входа в Хаммерсмитскую ратушу со стороны реки, а на мосту Воксхолл установлен барельеф этого божества, борющегося с исчадиями глубин. Его изображение есть на лондонском мосту Кью-бридж, еще одно – на мосту в Хенли, где его волосы и борода окружены камышом и рыбами. Так что он не позабыт. Его воспел великий почитатель Темзы Александр Поуп:

Поэма Джона Денема “Куперз-хилл” в свое время считалась образцом сладкозвучия и чистоты языка, примером гладкого течения слов, напоминающего течение реки, о которой поэт ведет речь. Он тоже отдал дань почтения ее божеству – “Темзу, любимейшему из сынов Океана”. Получается, что Темз произошел из старой и прославленной семьи. У него, однако, есть компаньонка, которая может похвалиться еще более почтенным возрастом и большей славой.

Многие указывали на связь Темзы с египетской богиней Исидой. Английскую реку часто сравнивали с Нилом – видимо, из-за плодоносности и из-за центрального положения в стране. Нилу приносились человеческие жертвоприношения, чтобы умилостивить его богов; следы таких же ритуалов были обнаружены и у берегов Темзы. Некоторые участки Темзы легко рождают ассоциации с Нилом. Чуть выше Криклейда – тростники и зыбучие пески; дремотное, меланхолическое течение воды в районе Челси нередко уподобляли египетской реке. Более существенно, однако, то, что и Нил, и подверженная воздействию приливов Темза ассоциируются со смертью и рождением, с постоянным воскрешением. Обе реки считаются темными.

Один из самых знаменитых монументов на берегу Темзы – это, несомненно, Игла Клеопатры, хотя обелиск имеет к прославленной царице довольно косвенное отношение. Он, однако, имеет отношение к Нилу. Он был высечен при фараоне Тутмосе III и пятнадцать столетий простоял в Гелиополе на восточном берегу Нила. В 1878 году его перевезли на берег Темзы и установили с помощью гидравлических приспособлений. Розовый асуанский гранит обелиска потемнел от лондонских туманов и копоти и стал такого же цвета, как сама английская река. Перед нами – священный символ мутной и таинственной Темзы.

Связь между Темзой и Нилом впервые была проведена в “Полихронионе”, или “Всеобщей истории”, Ранульфа Хигдена, монаха из Честера, жившего в первой половине XIV века. В этой компиляции средневековых текстов Хигден пишет: Tamisia videtur componi a nominibus duorum fluminium, quae sunt Thama et Ysa aut Usa. Перевод: “Тамизия, видимо, составлена из названий двух рек, кои суть Тама и Иза или Уза”. Более чем вероятно, что хигденовская “Иза или Уза” происходит от упомянутого выше кельтского isa или esa. Получается, что в XIV столетии люди, жившие по берегам реки, называли ее кельтским именем. Может быть, она всегда была известна как Иза.

Но затем исторический текст творит свое собственное таинственное чудо. Иза довольно легко превратилась в блистательную Айсис (Isis, т. е. Исиду). Распространителем ошибки стал Джон Лиланд, написавший в своем “Путеводителе” (1546), что “исток Айсис находится в трех милях от Сайренсестера”. Уильям Камден в “Британии” (1586) пишет: Isis vulgo Ouse, то есть “Айсис, известная в народе под названием Уз”. Никаких подтверждающих соображений он не приводит, но отождествление оказалось весьма многозначительным. Камдену последовали Холиншед и Стоу. Авторитет Лиланда был таким, что никто не смел с ним спорить. В частности, в конце XVII века валлийский ученый Эдвард Ллойд назвал Лиланда человеком, “с коим я не дерзаю состязаться”. Поэтому в “Приходских записках” (1695) он называет Дорчестер местом, “близ коего Темза вливается в Айсис, откуда и произошло имя Тамезис, или Темза”. Из-за диковинного смешения имен и понятий реку Тамезис сочли результатом слияния Темзы и Айсис (Исиды).

Чтобы объяснить произошедшее, выдвинули теорию: якобы “Айсис” – это река от истока до Дорчестера, а “Темза” возникает после Дорчестера, где в нее впадает приток Тейм. Взгляда на англосаксонские источники, где вся река неизменно называется Темзой, было бы достаточно, чтобы перечеркнуть это предположение. Однако теория жила из века в век. В парламентских актах с 1750 по 1842 год фигурируют “реки Темза и Айсис”, в акте об охране Темзы (1894) – то же самое. Даже на картах Государственного картографического управления участок от истока Темзы до Дорчестера именуется “Река Темза, или Айсис”. Не так-то просто все с названиями рек.

Пусть это и ошибка, но ошибка плодотворная. Живучесть ложного представления о Тейме и Айсис наводит на мысль о внутреннем резонансе, о некоей сущностной правоте хронистов и картографов вопреки законам этимологии. Ведь Исида, так или иначе, несет в себе заряд общечеловеческой памяти. Она – Богиня-Мать, благодетельница рек. Утроба нового рождения. Богиня плодородия и изобилия, сестра и супруга Осириса, правителя подземного мира. Животворящая Темза течет из непознанных глубин. Она – женская душа мира, anima, способная являться в тысяче разных обличий. На ее дне у Лондонского моста были найдены три скульптурных изображения Хора, сына Исиды. Возникает образ матери, рождающей сына на реке, подверженной колебаниям приливов и отливов. Здесь представлен один из самых мощных мифов о возрождении.

Культ Исиды процветал в эпоху Римской империи, и в храме Исиды в Помпеях на головы верующих в знак благословения брызгали водой. Темзу использовали для ритуального омовения и христианского крещения. Исида была крылатой богиней, “старейшей из старых”, покровительницей сельского хозяйства, врачевания, закона и справедливости. Она “распространяла сладость в собраниях”. Все эти виды деятельности, включая законотворчество и отправление справедливости, много веков, а может быть и много тысячелетий были представлены на берегах Темзы. Можно вспомнить о Раннимиде[10]. Близ Темзы был обнаружен курсус[11] эпохи неолита. Ныне у ее берега заседает парламент.

Неудивительно, что в речной поэзии Исида занимает почетное место. У Спенсера она овеяна древностью как некая первобытная богиня. В сцене брачного пира в “Королеве фей” перед Темзом идут

В “Полиольбионе” Дрейтона нам является более юное воплощение богини:

Ему вторит Уортон:

Поэты прославляют ощущение места и творят в сфере мифа то, что имеет лишь весьма шаткое и сомнительное обоснование в мире фактов. Так уж повелось у людей.

Исида, в свой черед, стала прародительницей всех речных нимф, русалок, фей и богинь, украшающих собой реки и ручьи по всему миру. Вергилий в “Энеиде” упомянул пять десятков таких существ. Название реки Северн произошло от имени британской богини Хабрины, или Сабрины. Клайд находится под покровительством Клото. Река Ди принадлежит Дэве. Любопытно, что Темза не имела своей богини-покровительницы – если не считать, конечно, самой Исиды. Вполне возможно, что именно это отсутствие божества женского пола побудило Лиланда провести связь с египетской богиней. Это был способ утвердить античные верования о мистической силе вод. Вот почему в 1806 году Тернер выставил картину, изображающую идеализированную Темзу (предположительно в районе Уэйбриджа) и озаглавленную “Исида”. Это визионерский образ реки с темнеющей водой под огромными деревьями и чем-то похожим на развалины храма на переднем плане.

Каков же все-таки пол реки, которой, с одной стороны, покровительствует Отец Темз, с другой – Исида? Из всех рек на Британских островах только Деруэнт – определенно “он”. Что касается Темзы, она, кажется, меняет свое естество: в верхнем течении слывет особой женского пола – “далекой, одинокой матерью Темзы”, как сказал Уильям Моррис; но близ Лондона превращается в мужчину. Когда река проявляет свою силу или неистовый нрав, ее тоже представляют себе в мужском обличье. Так гендерные стереотипы проявляются в восприятии природы как таковой. В битве полов притоки Темзы обычно считаются носителями женского начала.

Исида – это влага в ее женской ипостаси, циркулирующая в природе, как околоплодные воды. В представлениях об Исиде вода также отождествляется с питательной жидкостью – с молоком. Вода – женская субстанция, поскольку, соединяясь с глиной, она творит формы. Тут возникает множество ассоциаций и уподоблений, которые противятся рациональному исследованию, ибо восходят к самым ранним периодам человеческого сознания. Так в царство мифов, где текут Стикс и Ахерон, Лета и Флегетон, может войти и Темза – река, которая выносит идущего вдоль нее за пределы обыденности в мир мечтаний и духа.

Бассейн Темзы по большей части опоясан холмами. На западе это Котсуолд-хиллз; у своего северного края эта гряда, описывая дугу, идет к Эдж-хиллу, а затем стена холмов пересекает Центральное плоскогорье и достигает вытянутой полосы Восточноанглийской возвышенности, идущей в восточном направлении. К югу от реки холмы, образуя изогнутый край бассейна, тянутся через Марлборо-Даунз, а затем через Норт-Даунз к побережью Кента. Внутри бассейна высота над уровнем моря редко превышает 60 м, и в целом ландшафт можно назвать мягко-волнистым, если не считать большого мелового кряжа Чилтернз. За тысячелетия Темза сумела преодолеть меловую преграду, но холмы Чилтернз все еще стоят как знак древнего катаклизма.

Геология Темзы чрезвычайно сложна, по крайней мере для тех, кто не занимается этой наукой профессионально, но она представляет интерес для интересующихся давними эпохами жизни земли. Выше так называемой Горингской бреши, где Темза пробила себе путь сквозь меловую гряду, часть которой составляет Чилтернз, преобладают долины с мягкой глинистой почвой и кряжи из песчаника и известняка. Ниже Горинга река течет через “Лондонский бассейн”, состоящий из мела, песка, гравия и глины. На западе известняк Котсуолдс сменяется районом, называемым “Оксфордская глинистая долина”, следом за которым идет мел Чилтернз и Беркшир-Даунз; далее, на юг от Чилтернз, снова глина, а затем – песчаник, песок и гравий.

Всюду, конечно, есть местные вариации и отличия, обусловленные течениями древних океанов и доисторическими катаклизмами. Имеются, например, моренные участки гравия и валунной глины, которые перемещались вследствие движения ледников. Сама река тоже создавала вдоль своего русла разнообразные слои глины и гальки. Уровни глины и камня – это следы процессов, длившихся сотни миллионов лет, символы продолжительности, недоступной уму человека. Это ленты в волосах Геи. Вспомним вопрос, заданный Богом Иову: “Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь”. В конце XVII века епископ Бернет написал книгу, озаглавленную “Священная теория Земли”; подобную книгу и сегодня можно было бы написать о реке.

“Лондонский бассейн” может служить образцом топографического разнообразия. Меловая основа покрыта здесь гравием и глиной, причем глубина мела варьируется в зависимости от места: в Ламбете это 76 м от поверхности, а немного ниже по реке – в Ротерхайте – всего 14 м. Chilt – это мел по-саксонски, отсюда название Чилтернз. Поверх мела лежат слои крапчатой глины и пропускающего влагу песка, выше идет наносная “лондонская глина”, чей возраст около 60 миллионов лет, и наконец – гравий и кирпичная глина.

Эти древние каменные породы все еще играют важную роль в приречной жизни; такие города, как Гринвич и Гринхайт, Вулидж и Грейвзенд, стоят на меловых обнажениях. Там, где Темза перед впадением притока Чируэлл круто поворачивает на юг, имеется участок древнего гравия. На нем выстроен Оксфорд. Эти камни служат основанием нынешней жизни. Упомянутая кирпичная глина стала материалом для множества лондонских построек. Часто замечали, что в городках и деревнях вдоль Темзы строения соответствуют своему окружению – от золотистого котсуолдского камня фермерского дома до кремнистых стен и известковой штукатурки амбара или голубятни. Всякий раз камень составляет часть “гения места”.

В свое время обсуждалась тайна меловых пещер около реки – больших, сязанных между собой подземных полостей, похожих на сосуды с узкими горлышками. Они представляли собой вертикальные шахты, оканчивающиеся колоколообразными камерами, которые были соединены с другими похожими камерами. Их назначение объясняли по-разному: одни считали их древними обсерваториями, другие – зернохранилищами, третьи – гробницами, четвертые – убежищами от врагов. Скорее всего, однако, саксы добывали в этих шахтах мел. Прямых доказательств этому, впрочем, нет.

Есть также феномен террас, образовавшихся при понижении уровня моря. Когда этот уровень падает, соответственно опускается и уровень реки, и прежняя пойма образует выступ (террасу) над новой поймой. Например, Бойн-хиллская терраса возвышается над нынешним уровнем реки на 30 м, и возникла она примерно 375 000 лет назад. Позднее появилась терраса Таплоу, она на 15 м ниже. Самая недавняя называется просто Пойменная терраса. Есть и другие градации и вариации террас, с другими названиями. Аллювиальная пойма в верхнем течении Темзы – сравнительно новое образование, датируемое всего-навсего вторым тысячелетием до н. э., а что касается террас в черте Лондона, то они, как ни странно, очень заметны, ибо, чтобы облегчить их преодоление, потребовалась человеческая изобретательность. Крутой подъем от набережной Виктории к Стрэнду у станции метро Чаринг-Кросс – свидетельство разлома, произошедшего в былую геологическую эпоху. Расстояние между средней и верхней террасами Темзы можно оценить взглядом, если встать возле Национальной галереи к северу от Трафальгарской площади. Мы топчем ногами предысторию.

Те, кто склонен верить в дух места, должны принимать во внимание эти геологические градации и сдвиги. Нет причин сомневаться, что человеческое сознание меняется в зависимости от того, глина у нас под ногами или мел, пусть даже механизм этих изменений нам непонятен. Можно поразмышлять о том, существует ли различие отзвуков между оолитами Котсуолдс и песчаником Клифтон-Хэмдена. К каким выводам приводит сравнение глины Вулиджа, содержащей окаменелости, с песчаным галечником Блэкхита? Имеет ли значение, что обитатели низовий Темзы ходят по остаткам древних лесов? Оказывает ли огромное болото, находящееся под Долиной Белой Лошади, влияние на людей?

Самые ранние жители долины Темзы верили во внутреннюю силу, присущую камню, и создатели гигантских британских памятников считали необходимым использовать для своего предприятия какой-то определенный вид камня. Разные его типы, взятые из разных мест, неодинаковы по воздействию и по ассоциациям. Люди из древних племен были, возможно, более чутки к природному миру и ощущали то, что в XXI веке обитатели долины Темзы не замечают или отвергают.

Есть, например, основания считать, что люди, жившие севернее Темзы, в свое время отличались от тех, кто жил к югу от реки. Во многом это может быть связано с племенными особенностями, с особенностями графств и общей разъединенностью; но земля как таковая – ее топография и геология, – возможно, тоже сыграла свою роль. В прошлом разница между севером и югом была, конечно, более заметна. В начале XX века один историк региона Темзы много лет исследовал песни и обычаи приречных жителей. В книге “Народные песни верхней Темзы” (1923) Альфред Уильямс пишет, что в Уилтшире и Букингемшире – графствах, прилегающих к Темзе с юга, – люди “несколько более шумны и непосредственны, они здоровей, выносливей, сильней, прямей, решительней и чуть менее музыкальны”; напротив, жители Глостершира и Оксфордшира к северу от Темзы “добрей, покладистей, мягче, но при этом слабей, податливей и менее стойки”. Северяне более утонченны и артистичны, чем южане, но “у них нет того упорства и той внутренней независимости”.

Сходные тенденции подмечали и другие наблюдатели. В XIX веке в северных графствах главным развлечением был танец моррис[13], тогда как в южных – борьба и фехтование. Ни в одном из графств южнее Темзы пристрастия к танцу моррис не отмечено. При этом к северу от реки преобладает мягкий котсуолдский камень; камень юга – кремень и кирпич. Прослеживается некая человеческая преемственность: те же самые различия в темпераменте и характере обнаруживались в древности между англами к северу от Темзы и саксами к югу. Определенная связь, возможно, существует и с особенностями законодательства: различия между датскими и саксонскими установлениями по ту и другую стороны Темзы вели к различиям в поведении.

До сравнительно недавнего времени в определенных районах, несомненно, сохранялся более или менее одинаковый состав населения. В середине XIX века жители окрестностей Чилтерн-хиллз были “менее культурны”, чем их соседи, местность слыла в то время “дикой”, и здесь встречались народные названия вроде “Адской Дыры” или “Виселичного Луга”, каких не увидишь ни на одной географической карте. При этом Джеймс Торн, автор истории Темзы, озаглавленной “Прогулки по речным берегам” (1847), пишет, что “эта грубость не пересекает Темзу” и что “беркширцы цивилизованней”, но при этом наделены “решительностью” – той самой, которую полвека спустя отметил Альфред Уильямс.

Однако наиболее очевидное и характерное различие можно было обнаружить в самом Лондоне, где разделяющее присутствие Темзы породило в свое время две весьма различные зоны человеческой деятельности и два типа личности. В XIX веке это очень ярко показал Чарльз Маккей в книге “Темза и ее притоки” (1840), где он пишет о южнобережных людях, что “прогресс цивилизации не отразился на них никак… за тысячу лет они сумели лишь сменить шалаши на лачуги и на этой точке остановились”. На северном берегу, говорит он, строят железные дороги и вводят иные усовершенствования, но к югу от Темзы все как было, так и остается. Можно, конечно, объяснять это действием случайных топографических обстоятельств и ссылаться на обилие на южном берегу болот и пустошей, которые теперь во многом застроены благодаря неумолимому ходу цивилизации, – но никакой случайности тут точно нет. Причина – в глубинной природе места, формированию которой способствовала река. Интересно, что в IX веке король Альфред заявил, что, когда он сел на трон, к югу от Темзы не было или почти не было ученых людей. Жители разных берегов эстуария Темзы и сейчас очень плохо знают друг друга.

Есть и языковые различия. Южнее Темзы шелковник трехлистный называют водяной лилией, севернее – кувшинкой. Нивяник обыкновенный в Уилтшире известен как собачья или конская маргаритка, а на другом берегу, в Оксфордшире – как лунная маргаритка. Река всегда была рубежом.

Исток реки – зачарованное место, где проходит граница между царствами зримого и незримого. Он нередко считается святилищем, охраняемым духами юной воды. Влагу, проистекающую из темных земных глубин, можно, помимо прочего, рассматривать как образ человеческого бытия, возникающего из неведомого. Мы следим за тем, как поток выходит из тьмы, из глухой впадины, на свет открытого дня. Это метафора рождения и смерти, начала и конца. Вода как таковая символизирует начало всякого живого существа. Путешествие к истоку – это путешествие вспять, за грань человеческой истории. От истока исходят сила и чистота. От него веет молодостью. Так возникает миф об источнике вечной юности. Это – fons et origo[14]. Это – родник жизни, или, пользуясь образом из скандинавской мифологии, колодец Урд.

Сенека в трактате “Натурфилософские вопросы” заявил, что “если уразумеешь подлинное происхождение рек, поймешь, что больше вопросов у тебя нет”. Исток реки всегда считался местом, дарующим силу и удачу. Когда ассирийский царь Салманасар III обнаружил исток Тигра, он “принес жертвы богам… устроил радостный пир”. Цезарь сказал египетскому первосвященнику, что прекратит свои войны, если ему удастся найти исток Нила. Нерон послал экспедицию на поиски этого истока – но безуспешно. Согласно египетской мифологии, Нил был создан в самом начале сотворения мира, и его исток вечно будет оставаться неведомым. Исток Хуанхэ (Желтой реки), много тысячелетий игравшей жизненно важную роль для Китая и ставшей подлинной матерью его культуры, нашли только в 1952 году.

Для многих мыслителей путешествие к началам рек было в подлинном смысле возвращением в Рай. Существовало представление, что воды первобытного Эдема циркулировали под землей и изливались на поверхность для ее орошения из пещер и пропастей. Исток был местом, где можно приобщиться тайн вечной жизни. В проповедях Бернара Клервоского есть молитва о том, чтобы “реки благодати возвращались к истоку своему и текли сызнова”. В этом контексте самое близкое, чему можно уподобить человеческую душу, – первоначальный источник. Чосер, живший в Гринвиче на берегу Темзы, так обращался к другу, обитавшему выше по реке:

Весьма уместно, что с истоком Темзы связана своя тайна. Любитель старины и топограф елизаветинских времен Уильям Гаррисон сетовал на то, что люди так же непомерно озабочены местоположением этого истока, как “в былые времена истоком Нила, который… так и не был найден”. Он имел в виду то, что право называться истоком Темзы оспаривали два места: Севен-Спрингс (“Семь источников”) и Темз-Хед (“Исток Темзы”).

С географической точки зрения пальму первенства следовало бы присудить Севен-Спрингс в приходе Коуберли, или Кабберли, к северу от Сайренсестера: это место примерно на 12 миль дальше от моря, чем Темз-Хед, и на 90 с лишним метров выше. Здесь имеется старинная каменная насыпь с семью маленькими отверстиями, из которых бьют семь источников. Табличка гласит: Hic Tuus O Tamesine Pater Septemgeminus Fons (“Здесь, о Отец Темз, твой семикратный исток”). Однако признать справедливость этого притязания мешает одно важное обстоятельство. Ручей, которому дают начало эти семь источников, всегда назывался Черн, и он впадает в Темзу в районе Криклейда. Нет сомнений, что он течет издревле – его название происходит от кельтского chwern, что значит “быстрый”, – но где же все-таки исток Темзы?

Исторические документы согласно отдают предпочтение Темз-Хеду. В начале XVI века Джон Лиланд утверждал, что “Исида”, как он называл Темзу, берет начало “недалеко от деревни, называемой Кембл, в полумиле от Фоссуэя[16]”; в том же столетии Джон Стоу отметил, что “прекраснейшая и благообразнейшая река начинается в Котсуолде, примерно в миле от Титбери и на таком же расстоянии от тракта, называемого Фосс”; Уильям Камден писал, что “она проистекает близ Тарлтона, около знаменитой дороги Фосс-уэй”. Цитаты можно было бы приводить и дальше, но вывод ясен. Фоссуэй – это нынешняя дорога A 433, и исток Темзы находится совсем близко от нее.

Темза начинается в поле, называемом Трусбери-Мид, подле бывшего римского лагеря, от которого до сей поры осталась насыпь, называемая Трусбери-касл (Замок Трусбери). Без сомнения, лагерь был устроен здесь из-за близости к источнику, и вполне вероятно, что люди селились здесь гораздо раньше, чем пришли римляне. Соседняя деревня называется Юэн – от саксонского слова, означающего ручей или родник. Итак, с очень древних времен это место считалось особым, или святым, из-за протекающей здесь влаги. “Лицо” округи сформировалось на протяжении столетий. Томас Лав Пикок запечатлел ее облик в хвалебной поэме “Гений Темзы” (1810):

Еще в XVIII веке на Трусбери-Мид был колодец, обнесенный круглой стеной высотой 2,4 м. Потом стена была разрушена или развалилась, колодец в конце концов засыпали. Все, что осталось поныне как знак зарождения реки, – это небольшая группа камней под деревом, образующих круглую выемку в земле; чем-то эти оолитовые камни напоминают древнее святилище.

Здесь, у Темз-Хеда, мифы сходятся в одну точку. Дерево, осеняющее исток, – это ясень, который простоял здесь около двухсот лет. На его коре в свое время были вырезаны буквы T. H. – кто-то видит их и сейчас, кто-то не видит. Впрочем, эмблема не столь важна. В любом случае это необыкновенное дерево. В скандинавской мифологии говорится о мировом дереве – гигантском ясене Иггдрасиле, чьи корни уходят в нижние миры. Он связывает между собой три круга существования и считается “тропой духов”. Подле мирового дерева находится источник или водоем, и от него берет начало река. Что может быть многозначительней, чем ясень, оберегающий исток Темзы? Но есть и другие важные ассоциации. В греческой мифологии ясень посвящен Посейдону – богу воды.

У истоков многих рек можно увидеть храмы или камни с резьбой на священные сюжеты. Часто туда по обету приносили деревянные резные изображения. В Темз-Хеде в свое время был установлен камень. Этот древний замшелый камень упоминается в земельной дарственной короля Ательстана, датируемой 931 годом, – он служил тогда знаком границы. Или, возможно, он был надгробным камнем некоего важного лица, похороненного у водного источника. Позднее камень использовался как подставка для посадки на лошадь у места, где всадник и его конь могли отдохнуть и напиться чистой воды. В прошлом столетии его заменили мраморным параллелепипедом, на котором высечено: “Комитет по охране реки Темзы. 1857–1974. Этот камень отмечает исток Темзы”.

Впрочем, не во всякое время года здесь можно было утолить жажду. Лиланд пишет, что “летом в большую засуху тут очень мало или совсем нет воды, однако река питается водою многих родников, стекающей в единое русло”. В 1796 году Джон Бойделл писал в “Истории реки Темзы”: “Не думаю, что вы сможете увидеть тут воду в летнее время”. То же самое отсутствие воды отмечают и два столетия спустя. Это одна из тайн Темзы. Подпитки у истока сейчас нет. Большую часть года здесь сухо. Легкий уклон земли – вот и все, что осталось от новорожденной Темзы, и можно ходить посреди реки, не рискуя намочить ноги.

Под земной поверхностью вода, конечно, есть. Один лозоходец наших дней засек проточную воду на глубине 1,5–1,8 м с шириной русла около 25 см. После обильных дождей поток вырывается на поверхность. Есть снимки, сделанные в 1960 и 2000 годах, где на месте колодца виден пруд. На фотографиях 1960 года мальчишки плавают под ясенем на лодках. Но в целом вода спала, и один историк начала XX века записал во влажный год слова местного жителя, сказавшего, что “во-он на тех холмах родники проснулись, и воды опять стало много, как в старые времена, когда я был пацаном”. Вырубка лесов в регионе привела к уменьшению конденсации, к чему добавилась и деятельность человека. Недалеко от колодца на возвышенном месте в свое время был установлен паровой насос, чтобы качать воду для канала Темза – Северн. В 1878 году была сооружена насосная станция для железнодорожных мастерских в Суиндоне.

Впрочем, еле заметные линии и подземные потоки по-прежнему существуют. Вдоль сухого русла новорожденной реки неровной цепью растет старый колючий кустарник. Под уклон идет тропа, у которой виднеется груда разбросанных камней, очень похожих на развалины моста; дальше, примерно в полумиле, – большой пруд, гораздо более богатый водой, чем собственно исток Темзы. Он называется Лид-Уэлл, что в переводе со староанглийского означает “громкий ручей”. Но “Лид” может значить и другое. Слово может иметь отношение к Лудду – божеству древних лондонцев. Существует мнение, что Лудд – это также и первобытный бог реки. Пусть же Лид-Уэлл станет началом нашего путешествия по берегам Темзы.

Место слияния Чируэлла и Темзы

У Темзы множество притоков, и есть веские причины, чтобы почтить их вниманием. Считалось, что у слияния вод танцуют боги. Место впадения было священным, и охраняли его три сидящие богини – так называемые Матроны. Около таких мест в верхнем течении Темзы отмечены скопления курсусов, датируемых предположительно неолитом. Так что встреча двух рек – повод для религиозного ритуала.

Для этого существует особый бог. Кельтский бог Кондатис, который в некоторых позднеримских памятниках отождествляется с Марсом (несомненно, благодаря своим качествам целителя), получил имя от галльского словосочетания “воды встречаются”. Это бог именно двух потоков, их слияния. Правда, его культ характерен прежде всего для северной Британии, в частности, рек Тайна и Тиза, но есть основания считать, что такое важное божество перемещалось по всему острову.

Главные притоки Темзы следующие: Черн, Тейм, Коулн, Лич, Уиндраш, Эвенлоуд, Чируэлл, Кеннет, Вир, Уэй, Моул, Медуэй, Ли и Родинг. Впадают в нее и более мелкие речки и ручейки: Эмпни-брук, Гатуик-стрим, Рэй, Коул, Блэкуотер, Ок, Ламборн, Панг, Лоддон, Уай, Борн, Хогсмилл и Эмбер. В ту часть Темзы, что испытывает действие приливов, впадают также Брент, Стамфорд-брук, Беверли-брук, Уондл, Челси-крик, Хоул-борн, Флит, Уолбрук, Детфорд-крик, Баркинг-крик, Бим, Рэйнхем-крик, Мар-дайк, Дартфорд-крик, Билл-Мерой-крик, Клифф-крик, Макинг-крик, Шелл-Хейвен-крик, Хоул-Хейвен-крик, Клифф-Флит, Солт-Флит и Янтлет-Флит.

Многие из них убраны под землю; многие позабыты; многие пребывают в заброшенности. Например, некоторые лондонские реки давно уже заключены в подземные трубы и служат водоводами или каналами для стоков. Иные из этих похороненных ручьев, возможно, нашли себе иные русла и стали безымянными “теневыми реками”, бесшумно текущими под землей. Тем не менее эти древние потоки оказывают влияние на мир, находящийся на поверхности. Они порой дают себя знать запахами и сыростью; подземный приток Флит, к примеру, время от времени затопляет подвалы на своем пути. На зарытые реки в свое время возлагали вину за малярию и лихорадку, и в их долинах (ныне распределенных между разными улицами и зданиями города) особенно густо скапливался туман. В более близкие нам времена с протеканием подземных вод связывали повышенную частоту аллергических заболеваний среди жителей.

Кукем, где историческое и доисторическое тесно соседствуют между собой.

История Темзы так же глубока и темна, как история любого моря. Поначалу она была всего лишь ложбинкой на подвижной земной поверхности. Каменная порода речного русла зародилась примерно 170 миллионов лет назад, когда великие океаны Юрского периода носили в себе зачатки известняка и глины, ставших впоследствии подпочвой Темзы; в эту эпоху над будущим руслом Темзы плавали плезиозавры и рыбы с клювами и зубами.

Меловой период, последовавший за Юрским, длился 77 миллионов лет. За это время из океанических окаменелостей сформировались меловые массивы южной Англии. Они легли в основу речного ландшафта. Кроме того, в этот период великий континент Пангея начал разделяться, что привело к возникновению Америки и Европы. Теперешняя южная Англия была огромным заливным лугом. Над Лондоном плавали гиганты глубин – элазмозавры и мозазавры; позднее они были уничтожены глобальным катаклизмом, ознаменовавшим переход от Мезозойской эры к Кайнозойской.

Река впервые появляется в поле зрения примерно 30 миллионов лет назад – в середине Кайнозойской эры, в которой живем и мы. Нынешние Британские острова были соединены с Европейским материком, Темза была в то время притоком гораздо более крупной реки, которая струилась тогда через Европу. Самый длинный ее участок называется сейчас Рейном.

По окаменелостям можно частично воссоздать вид местности около древней Темзы: здесь росли пальмы и лавры, виноград и цитрусовые, а наряду с ними – дубы и буки. На поверхности реки цвели кувшинки, в теплой воде реяли длинные водоросли. Возникла трава – новый тип растения. В некоторых отношениях это был узнаваемый тропический пейзаж. Во влажной атмосфере благоденствовали термиты и пауки, жуки и муравьи; в Темзе водились черепахи и крокодилы, а еще ящерицы, похожие на нынешних игуан. Вместе с тем в реке плавали угри, предки окуней и других костистых рыб.

Темза тогда текла по гораздо более высокому руслу, чем ее нынешнее воплощение. Из Уэльса, от Бристольского залива она тянулась через Англию до долины Эйлсбери, затем – через Сент-Олбанс, Челмсфорд и Ромфорд в большое озеро где-то к югу от Хариджа. В 1890-е годы, когда строили железную дорогу от Ромфорда до Апминстера, было обнаружено старое забытое русло реки, подобное окаменевшему скелету некогда живого существа. Это озеро, находившееся около Хариджа у северного края массива суши, который соединял Британские острова с Европой, в конце концов затопило водораздел между нынешними Северным морем и Английским каналом.

Это была огромная и быстрая река, тропическая река, река джунглей, к которой приходили на водопой предки лошади и бизона, носорога и лемура. Потом климат начал становиться более холодным. Джунгли уступили место лесам умеренной зоны, лугам и прериям. Темза текла сквозь все эти перемены. Они произошли за невообразимо долгие промежутки времени, намного превышавшие длительность существования человека. Древность реки невообразима. Она лишь мимоходом соприкасается с человеческим миром. Ракушки на ее дне, осока и камыши по ее берегам принадлежат доисторическим временам.

На Земле холодало и холодало, и в период первого обледенения в северном полушарии (примерно 2,8 млн лет назад) северная полярная ледяная шапка начала ползти на юг. Планета стояла на пороге возникновения человека. Гоминиды, или “обезьянолюди”, пили из реки и спали под деревьями на ее берегу прежде чем двигаться дальше. Вместе с тем продвижение ледника оказало существенное и бесповоротное воздействие на Темзу. Она стала перемещаться к югу – все ближе и ближе к нынешнему руслу.

Кромка льда в конце концов остановилась чуть севернее Чилтернских и Беркширских холмов, и примерно четверть миллиона лет назад Темза сотворила то, что мы называем долиной этой реки. На ее берегах появились люди. Первые из них пришли посуху из Центральной и Западной Европы. Их считают представителями эпохи палеолита, но эта безличная категория покрывает чрезвычайно длинный период присутствия людей в мировой истории – примерно в три раза дольше, чем все время бытия homo sapiens на нашей планете, и в сто раз дольше, чем Британские острова существуют отдельно от материка. Однако уже тогда Темза была древней рекой.

Люди появились здесь примерно полмиллиона лет назад – между 500 000 и 450 000 годом до н. э., но ни о них, ни об их отношениях с рекой мы практически ничего не знаем. Они – то, что немцы называют geschichtlos, “люди без истории”. Но это не значит, что у них не было традиций, легенд, песен, мастерства и предприимчивости. Трудно поверить, к примеру, что за тысячи лет они не научились делать плоты или примитивные лодки – пусть даже только для того, чтобы добираться до островков посреди реки. То, что таких суденышек не было обнаружено, ничего не значит; нам повезло, что от столь давних времен сохранилось хоть что-то.

Последнее крупное обледенение кончилось примерно двенадцать тысяч лет назад после ледникового периода продолжительностью в тысячу лет. Более мягкий климат привлек новых переселенцев, как и лосей и оленей, на которых они охотились. То было время, когда на Трафальгарской площади валялись гиппопотамы, а по Стрэнду бродили слоны. Это был важный период в истории Темзы, ибо после появления около 10 000 года до н. э. в долине Темзы человека эпохи мезолита люди жили здесь непрерывно.

Вначале – до того, как Северное море соединилось с Английским каналом, – они приходили по суше. Было много групп и племен разнообразного происхождения, но преобладали в районе Темзы светловолосые представители культуры Маглемозе – “болотные люди”, чьи следы были обнаружены в северо-западной Европе. Они жили маленькими поселениями на гравийных берегах реки, кормились главным образом охотой и рыболовством. Они мастерили рыболовные крючки, делали из коры поплавки для сетей. Но главным их отличительным признаком было изготовление микролитов – мелких каменных орудий, используемых как лезвия или как наконечники для копий. Они расчищали большие поляны от берез и сосен, приручали собак для охоты и обороны; кости рыб и бобров, свиней и диких кошек, птиц и барсуков обнаруживаются в большом количестве. Из кости и оленьего рога они делали наконечники копий и лезвия топоров; они были искусны в обращении с древесиной и кожей. Например, они делали жилища, натягивая звериные шкуры на каркас из березовых стволов. В центре хижины располагался очаг. Так были устроены первые дома на берегу Темзы.

Изготовляли они и лодки, пользуясь преимуществами, которые давали каменные орудия. Самые ранние суда, чьи остатки обнаружили археологи, были сделаны в эпоху мезолита и представляли собой цельный древесный ствол, выдолбленный и выжженный внутри. Длина одной лодки, найденной в реке у Шеппертона, составляет 5,4 м, и в ней помещалось три или четыре человека. На древесине и сегодня видны следы тесла. Другие челны, обнаруженные на дне Темзы у Борн-Энда, имеют в длину более 7,5 м, ширина их – 1,05 м. Сиденья были вырублены из цельного куска дерева. Возможно, делались также лодки из ивовых прутьев, на которые натягивали звериные шкуры: такие суда были легче и более маневренны на мелководье. Можно, таким образом, предположить, что Темза стала тогда судоходной рекой. Это было началом великих перемен. Поняв, что ветер может нести тебя дальше и быстрее, чем ты сумел бы продвинуться собственными усилиями, люди стали смотреть дальше границ своих физических возможностей. Началось их медленное восхождение к свободе. Можно, кроме того, быть уверенным, что Темза обладала могучим символическим потенциалом. Она была символом жизни и движения. Не исключено, что в основе всей истории религиозно-праздничных событий, связанных с рекой, от крещений XII века до регат XX столетия, лежат атавистические воспоминания об этих ранних этапах заселения берегов.

Обожествление реки отлилось в более четкие формы в эпоху нового заселения, которое произошло в регионе Темзы примерно в 3500 году до н. э. Это время, охватывающее почти две тысячи лет человеческой истории, называется эпохой неолита. За этот сравнительно короткий промежуток люди смогли оставить в долине Темзы долговечный след. Они пришли в районы, которые и до них были заселены, и, судя по всему, занялись сельским хозяйством на участках, расчищаемых от леса. Это было начало фермерской жизни, которая в относительно неизменном виде продолжалась до середины XIX века. В районе Мейденхеда неолитический рисунок полей фактически просуществовал до 1960-х годов.

Ранняя стадия неолитического заселения долины Темзы отмечена постоянной сменой стереотипов деятельности. Вместо микролитов и заостренных копий археологи находят серпы, полированные каменные топоры и жернова. Впервые появляются гончарные изделия. Из веток тиса делались луки; стрелы были деревянные с наконечниками из кремня. По существу это те же длинные полутораметровые луки, из каких люди Генриха v стреляли под Азенкуром. Их использование на протяжении тысячелетий – очередной пример преемственности и силы привычки как важнейших факторов человеческого существования. Не внезапное появление новых орудий, а медленная эволюция, которая скорее всего даже и не замечалась в процессе перемен.

Только в среднем течении Темзы обнаружено более восьмидесяти неолитических поселений, и можно предполагать, что берега реки во множестве выгодных точек от истока до устья были обитаемы. Люди жили в хижинах, группировавшихся в маленькие и, вероятно, временные деревушки, над которыми поднимались дымки, видимые на мили вокруг. Люди занимались земледелием и, что еще важнее, скотоводством; на лесистых участках разводили свиней, на лугах – коров и овец (оба типа местности были представлены у реки в избытке). От жилищ эпохи неолита до нас, однако, дошло очень мало: только ямы от столбов и канавы. Найдены, разумеется, кремневые орудия, следы пшеницы, ячменя и фасоли.

Не так давно около реки, близ нынешнего Раннимидского моста, на обоих берегах были найдены столбы деревянного строения, которые сочли остатками пристани эпохи неолита, впоследствии замененной конструкцией Бронзового века. Если эта интерпретация правильна, то Темза в те эпохи была важной транспортной и торговой артерией. Существенно также, что русло реки более или менее совпадало с теперешним.

Таинственность, чужеродность первобытной жизни неизъяснима. Мы не знаем, зачем в эпоху неолита сооружались курсусы и огороженные участки (“лагеря с вымостками”), и можем только догадываться о ритуальном значении, которое придавалось их очертаниям. Тот факт, что они расположены около Темзы, создает специфический круг возможных смыслов. Хоть с какой-то определенностью мы можем сказать только, что древние племена верили в действенность особых участков земли, в огораживание значимых мест и в далекий обзор. И это неотвратимо вело их к реке.

Благодаря аэрофотосъемке последних десятилетий мы имеем размытые очертания доисторических, окруженных насыпями и рвами мест около Темзы, потусторонний узор из отрезков, прямоугольников и кругов, еле различимый на сегодняшней местности. Но все это по-прежнему здесь: лица уснувших предков составляют часть нашей земли. Подобно гигантским фигурам в пустыне Наска, эти линии лучше всего видны сейчас с воздуха; но в древние времена они наделяли участки земли священной силой.

Огороженные места в районе Темзы отличаются сходством рисунка. Они состоят из рвов, образующих, грубо говоря, концентрические овалы, с промежутками, или “входами”, между отдельными участками рва и насыпными дорогами, ведущими в обрядовое пространство. Иногда имеется только один овальный ров с насыпью вдоль внутреннего края, но в других случаях обнаружено несколько концентрических замкнутых линий. Скорее всего, земляные работы велись здесь на протяжении столетий. Во рвах найдены кости животных, гончарные изделия и большое количество кремневых орудий. Что еще более важно, здесь обнаружены останки людей. Эти места использовались для захоронения.

Возможно, люди собирались здесь на региональные или племенные сходки, и группа таким образом закрепляла за собой данный участок. Также очень вероятно, что эти места исполняли и другие функции – церемониальные, ритуальные. Они использовались не для постоянного проживания, а для разовых или сезонных акций. Эти участки более открыты и уязвимы, чем укрепления Железного века, и вряд ли служили целям обороны. Их лучше всего было видно при подходе с определенной стороны, и это наводит на мысль, что они играли роль в обожествлении самой земли. Свою роль – роль границы – играла, конечно, и сама река, что нуждалось в периодическом и церемониальном подтверждении. На определенных участках обнаружены следы строений, ямы, образующие определенный рисунок. Возможно, тут располагались временные жилища “элиты” – жрецов или правителей. Но, скорее всего, у этих огороженных участков было не одно предназначение: в течение столетий они, возможно, использовались с разными целями.

Из пяти “лагерей”, расположенных около Темзы, самым важным следует признать Абингдонский. Река является одной из границ, так что участок пребывал в гармонии с ее природной силой. Если он периодически затоплялся, что вероятно, то в глазах приходивших туда людей это должно было добавлять ему святости. Внешний круг в Абингдоне содержит следы человеческой деятельности, тогда как внутреннее пространство, судя по всему, использовалось для специфических ритуалов или церемоний. Средоточием всего было поклонение божеству. Огороженное место, благословляемое близостью реки, возможно, сулило некую особую защиту. Благодаря легендам и изустным преданиям этим людям должна была хорошо быть известна связь между Темзой и их предками. Не исключено, что река играла свою роль в мифах о происхождении человека. И тогда что могло быть естественней, чем создать и огородить святилище в тесной близости с вечно текущей Темзой?

Около Абингдонского “лагеря” обнаружен ряд продолговатых овальных курганов. Эти погребения были засыпаны землей и мелом. На местности они, скорее всего, выделялись белым цветом. Курганы расположены параллельно огороженному участку и параллельно реке. Более поздним поколениям метафора должна была бросаться в глаза – но нашим дальним предкам мы, разумеется, не можем навязывать стереотипы современного воображения. Мы в состоянии сказать только, что тела умерших располагались так, что это может указывать на связь с направлением течения реки.

В непосредственной близости от Темзы здесь насчитывается примерно двадцать пять курганов различных типов. Единственной причиной выбора места представляется соседство реки. Тут, кроме того, обнаружены следы более ранней, мезолитической деятельности, что говорит об использовании одних и тех же приречных участков в течение тысячелетий. Возможно, в курганах хоронили вождей или жрецов, если эти категории людей тогда существовали. Курганы группируются по расположению и по периодам. Один из них был насыпан в пять этапов. От появления здесь огороженного места до возникновения последнего кургана эпоха развития и перемен длилась примерно две тысячи лет. Это – глава в первобытной истории Темзы. Абингдонские и другие захоронения наводят на мысль, что переход умершего в мир иной связывали с проточной водой: ведь река через множество водотоков соединена с подземным миром. В разных мифологических системах мертвые плывут в свое новое царство речным путем. Мы вышли из воды – и в нее возвращаемся.

В длинных курганах обнаружены погребальные камеры, сооруженные с помощью камня и древесины, и во многих случаях там были каменные полы и входы; в Средние века сложилось поверье, что эти камни имеют волшебные свойства. Один из самых впечатляющих курганов, названный саксонскими переселенцами Уэйлендс-Смити (Кузницей Вёлунда), находится в верхнем течении Темзы. Но есть и другие, расположенные ближе к реке: в Дорчестере, в Стэнтон-Харкорте, в Дрейтоне, в Бенсоне. Это были места, посвященные предкам, где люди воздавали дань родственным узам и преемственности. Река, подобно камню, противостояла времени. И все это – отнюдь не только древняя история. Это имеет важнейшее значение для осознания огромной роли реки в человеческой памяти. Если мы не понимаем связанных с ней былых ассоциаций, нам не постичь суть ее бытия в современном мире.

На чуть более поздней стадии неолита – приблизительно между 3600 и 3000 годами до н. э. – подле Темзы были сооружены другие великие памятники. Самые необычайные из них приобрели известность под названием “курсус”. Это – случай человеческого вмешательства в ландшафт: два параллельных рва с насыпями по внутренней стороне. Концы иногда сведены воедино, иногда разомкнуты; длина варьируется от 50 футов (15 м) до 5 миль. Долина Темзы – самый важный из районов, где имеются курсусы. Скопления курсусов обнаружены близ Норт-Стоука, Саут-Стоука и Дрейтона; есть эти памятники и около Стадхэмптона, Соннинга, Стануэлла и Горинга. Все они расположены поблизости от реки, а вот на холмах Котсуолдс нет ни одного. Иначе говоря, они имеют прямое отношение к Темзе.

Имеется, например, очень важный комплекс курсусов около ее истока – близ Лечлейда и Баскот-Уика; есть также ряд курсусов, курганов, длинных курганов и огороженных участков вдоль отрезка реки между Абингдоном и Дорчестером. В обоих этих районах археологи и палеоисторики видят признаки активной ритуальной деятельности на протяжении почти двух тысячелетий. Дрейтонский курсус, протянувшийся вдоль Темзы близко от нее, был сооружен около 3600 года до н. э. и использован для постройки курганов раннего Бронзового века между 2000 и 1800 годом до н. э. Это длительный период человеческой истории, в течение которого Темза была центром системы обрядов или церемоний.

Курсусы устраивались на древних гравийных террасах или на специально расчищенных участках посреди леса. Они могли использоваться для процессий, ритуальных собраний или состязаний. Во рвах по их сторонам обнаружены остатки гончарных изделий и кремневых орудий, кости животных. Но расположение курсусов не менее важно, чем их назначение. Они устремлены туда же, куда и река на тех отрезках, где она течет с севера на юг и с запада на восток. Курсус словно бы имитирует движение воды. Между Дрейтоном и Абингдоном курсус совпадает по направлению с главным руслом реки за исключением участка, где она огибает кряж из песчаника и течет на восток. Ее движению и направлению соответствует длинный курган, который смотрит на восток и соединяется с концом курсуса. Это – некая священная геометрия. Все ее объекты, кажется, соединены в одно целое, так что длинный курган в Дрейтоне устремлен в сторону курсусов, расположенных ниже по реке – в Дорчестере.

Символическая роль курсусов связана, кроме того, с местами впадения притоков. Некоторые из этих древних памятников находятся именно возле притоков – например, около Тейма под Дорчестером, – и словно бы указывают на точку слияния вод. Обнаружены скопления курсусов там, где в Темзу впадают Ок, Лич и Коул. Стоит упомянуть и про ров в Лечлейде у места соединения двух рек. Люди обожествляли впадение одной реки в другую. На таких участках делались сакральные приношения.

Поэтому кажется вероятным, что ритуальное шествие всего племени или нескольких избранных его членов сознательно копировало текущую реку: участники действа отождествляли себя с водой или с потоком жизни. Курсус служил неким символом этого потока. Возможно, люди видели в курсусе иное воплощение реки, символ или даже изображение Темзы в ландшафте. Как ритуализованные рисунки животных должны были обеспечивать изобилие пищи, так, может быть, и курсус рассматривался как способ контролировать реку. Устраивался своего рода спектакль под открытым небом, обрядовая имитация, во время которой, возможно, происходила и инициация. Люди двигались сквозь ландшафт, чтобы прочувствовать его и взять под контроль. Не исключено, что курсус был связан и с понятием о некоем ритуальном очищении, омовении, которое играло столь важную роль в более поздних отношениях человека и реки.

В одной из ям внутри курсуса близ Дрейтон-Саута найдены десять человеческих черепов, в другой – скрюченные останки женщины, ребенка и младенца. Дорчестерский курсус проходит через место погребения. Ритуальные свидетельства уходят очень глубоко. Можно предположить, что прибрежный ландшафт был также погребальным ландшафтом, что река очень тесно ассоциировалась со смертью. Смысл слова tamasa (темная река) тогда проясняется для позднейших поколений.

Итак, живые и мертвые не обязательно или не полностью были разделены. Есть все основания полагать, что древние люди использовали для обитания и прочих целей участки земли в непосредственной близости от курсусов, и следы домашнего быта сохранились у самых речных берегов. Разумеется, вдоль священных путей шли дороги и тропы для людей и скота. Не исключено, что поселения (а позднее и города) вырастали подле кладбищ и что возникновение крупных людских скоплений связано с культом предков. Это может пролить некоторый свет на зарождение первых городов и деревень на берегах Темзы.

Поблизости от курсусов в более позднюю эпоху появились так называемые хенджи. В основе своей это земляные сооружения: округлые рвы с валами по внешнему краю. На первый взгляд они напоминают огороженные погребальные участки, но хенджи всего лишь ограничивают некую зону, обычно расположенную между курсусом и рекой. Позднее там могли возникать деревянные или каменные сооружения (самый знаменитый пример – конечно же, Стонхендж). Широко известный хендж находится близ Стэнтон-Харкорта в долине верхней Темзы (так называемые “дьявольские камни”). То, что хенджи сосуществуют в речном ландшафте с огороженными участками и курсусами, укрепляет нас в мысли: многие тысячелетия берега Темзы оставались священным районом, заряженным особой энергией.

Когда Юлий Цезарь во время своего второго вторжения в 54 году до н. э. впервые подошел к Темзе, силы британских племен были собраны на ее северном берегу. Это первый зафиксированный в исторических анналах случай, когда Темзу использовали для обороны. Цезарь пишет, что “берег был укреплен острыми кольями, вбитыми перед ним; такие колья были вбиты в воде и ею маскировались”[24]. Но римское войско переправилось и одолело противника. Согласно одному из источников, Цезарь, чтобы напугать британцев, пустил через реку слона. Если так, то это было первое появление слона у Темзы после плейстоцена.

Цезарь встретился с опасным противником. К концу Бронзового века земля по берегам Темзы была распределена между племенами, каждое из которых находилось под властью одного вождя или семьи вождей. Отсюда выросли так называемые chiefdoms (догосударственные объединения, возглавляемые вождями) Железного века, продолжавшегося примерно пятьсот лет – с 600 до 100 года до н. э. Люди Железного века плавали по Темзе в судах из кожи, натянутой на каркас из ивовых прутьев. Они были легче, чем долбленые челны, и маневренней на мелководье. Римский автор IV века Авиен утверждает, что британцы выходили на этих судах в море. Если это не преувеличение, можно предположить, что древние мореходы доплывали от устья Темзы до европейского континента.

Картину дополняет тот факт, что у самой Темзы или чуть поодаль теснился целый ряд мелких государств. Можно представить себе группу военных лидеров, властвовавших как над территорией, так и над людьми, которые ее населяли. Британские вожди были, кроме того, подчинены или связаны некими узами с племенными вождями Галлии. Не исключено даже, что некоторые племена целиком прибыли с материка. Севернее Темзы жили катувелланы, их земля простиралась на запад до Чируэлла; их столица Верламион (в латинизированной форме – Веруламий) находилась близ нынешнего Сент-Олбанса. Под водительством Кассивеллана это племя или, возможно, просто вооруженный отряд сверг владыку племени триновантов, которое занимало район к северу от устья Темзы. К западу, по ту сторону речки Чируэлл, с катувелланами соседствовали добунны. Их столица называлась Багендон и располагалась близ Сайренсестера. Южнее Темзы жили атребаты (столица – Каллева около нынешнего Силчестера). Багендон и Каллеву связывала дорога, которая пересекала Темзу в районе Криклейда. По найденным монетам можно заключить, что вожди по обе стороны реки боролись за сравнительно мелкие сферы влияния. Тот явный факт, что Темза по-прежнему служила границей между племенами, отделяя, например, атребатов от катувелланов, мог только увеличивать ее значение для общественных и политических ритуалов.

Место первой битвы Цезаря на Темзе было предметом бесконечных споров. Поначалу считали, что она произошла в Кауэй-Стейкс близ Шеппертона, где в реке стояли деревянные колья. По словам Беды Достопочтенного, писавшего через семь столетий после вторжения Цезаря, толщиной они были с бедро мужчины. Сейчас там кольев нет, но один из них был выставлен в Британском музее со следующим пояснением:

Предположили, что это те самые колья, с помощью которых катувелланы пытались предотвратить переправу Цезаря на другой берег. Есть некоторые аргументы в пользу этого вывода. Чуть южнее реки, у нынешнего Уолтон-апон-Темза, был римский лагерь, и, кроме того, римские объекты обнаружены в соседнем приходе Оутлендс. Но, возможно, происхождение кольев более прозаично. Высказывалась мысль, что они служили опорами моста, построенного в древности одним из вестминстерских аббатов, или же отмечали путь переправы для скота.

Славу (или бесславие) места, где перешло реку войско Цезаря, приписывали и другим точкам на Темзе. В их числе – Чертси, Уоллингфорд и Кингстон. Называли и Брентфорд, где на берегу в память о той переправе воздвигли колонну. Еще один популярный в этом смысле район – Челси. В 1850-е годы, когда здесь строили мост, соединяющий Челси и Баттерси, было найдено много британского и римского оружия, а также человеческие останки. Черепов оказалось так много, что это место стали называть “нашей кельтской Голгофой”.

Но скорее всего переправа произошла в Вестминстере. Первая римская дорога от Кентского берега до Веруламия, ставшая нынешней Уотлинг-стрит, проходила примерно в тридцати милях к северу от Лондона и пересекала Темзу в районе Вестминстера. Тут в то время проходила граница прилива, и река, которая течет здесь с юга на север, заливала всю пойму. Из воды выступало несколько островков. Берега были низкие.

Река была тогда примерно в два раза шире, чем нынешняя Темза в черте Лондона, и на 4,2 м мельче. Саутуоркский берег, к примеру, проходил на 90 м дальше, чем сейчас. Темза текла через болотистую местность, делая широкие изгибы; на южной стороне среди травы и ивняка попадались ручейки и озерца, северный же берег порос кустарником. В реку вливалось множество притоков, которые давно исчезли или убраны под землю. В отлив Темза медленно текла между берегов из голого гравия и песка. Пониже Вестминстера воду усеивали многочисленные островки, в прилив уходившие под воду. Кажется вероятным, что в климатически более благоприятные времена на этих островках стояли типичные британские круглые жилища. Колебания уровня реки в исторический период доступны измерению: в римскую эпоху, к примеру, этот уровень падал и вернулся к прежнему значению лишь века спустя. Немалая часть берега времен римских завоеваний, таким образом, безвозвратно ушла под воду.

Цезарь оставил важные записки, где повествует о своем вторжении. Британцы совершали спорадические набеги на его войско. “Повсюду у них были расставлены сторожевые посты, так что одни регулярно сменяли других и место уставших заступали неутомленные бойцы со свежими силами”. Цезарь пишет, кроме того, что британцы одеваются в шкуры и “красятся вайдой, которая придает их телу голубой цвет, и от этого они в сражениях страшней других на вид”. Вайда (isatis tinctoria) растет на берегах Темзы и ныне.

Почти столетие спустя – в 43 году н. э. – римляне использовали реку при новом вторжении. Как пишет историк Дион Кассий, римляне разбили войско британцев, и произошло это на реке Медуэй, после чего остатки британских сил отступили туда, где Темза “вливается в океан и в пору прилива образует озеро”. Где именно находилось это “озеро”, точно сказать невозможно, поскольку уровень Темзы с тех пор повысился примерно на 4,5 м, но наиболее вероятным местом кажется Лоуэр-Хоуп-пойнт в нынешнем эстуарии. Поле одной из самых важных битв в английской истории скрыто под водой.

Все теперь было готово к появлению императора Клавдия. Он прибыл к легионам, ждавшим его на берегу Темзы, после чего, переправившись через реку, они разбили британцев на ее северном берегу и двинулись к неприятельской столице – Колчестеру. Клавдий находился в Британии всего шестнадцать дней, но овладение Темзой обеспечило ему власть над всем регионом. Это была знаменательная победа, которая подчеркивает центральную роль Темзы в британской истории. Выше по течению потом, кажется, были новые бои, есть сведения о сражениях близ Криклейда и истока Темзы, но данные о них скудны. Так или иначе, в верхнем течении Темзы признаки римского завоевания всегда были менее заметны, чем в нижнем.

Оккупация легионами Клавдия носила более постоянный характер, чем вторжение Цезаря, и на протяжении столетия возникла прослойка римско-британских земледельцев, живших около Темзы и ее притоков. Поселения появлялись вдоль всей реки от истока до моря – от Криклейда до Тилбери; было много вилл и обширных поместий к северу от Темзы близ римских городов Сайренсестера и Дорчестера. Согласно одной оценке, вдоль Темзы существовало примерно шестьсот вилл, которыми владели либо римские ветераны, либо состоятельные романизированные туземцы; независимо от форм собственности и аренды, это был период изобилия для всего приречного региона.

На илистом, затопляемом приливами берегу Темзы близ Ист-Тилбери были обнаружены остатки четырех больших римско-британских строений с плетеными стенами и коническими черепичными крышами; совсем рядом археологи нашли много глиняной посуды, и, поскольку печи для обжига найдено не было, специалисты сделали вывод, что здесь действовал своего рода склад местных изделий. Тропа, спускавшаяся от этих строений к реке, вела, судя по всему, к перевозу. Сравнивая эти простые постройки с виллами вдоль Темзы, которые были оборудованы банями и печами для обогрева помещений снизу, можно представить себе населявшее долину Темзы общество землевладельцев и крепостных. В тех или иных формах такое общество могло просуществовать много столетий.

И, конечно же, предполагается, что римляне основали Лондон. Гораздо более вероятно, однако, что здесь и до них существовало некое британское поселение; одна из версий связывает название “Лондон” с британским Llyn-Din, то есть “холм у озера”. Так или иначе, все сходятся на том, что римляне первыми сполна использовали естественные преимущества района. Прежняя переправа у Вестминстера, медленная и вялая, не годилась, чтобы устроить там порт, и римляне предпочли другой участок реки, хорошо защищенный, который находился в зоне приливов и мог служить гаванью. Римляне смотрели на реку совсем не так, как британцы. Для них это была артерия, проводник военной и коммерческой мощи, элемент линейного имперского сознания. Связь с богами река не утратила (на ее дне потом находили римские культовые предметы), но первобытную святость она потеряла. Нередко, к примеру, римские дороги прокладывались прямо через круглые курганы и хенджи, словно бы намеренно уничтожая их мистическую власть. Первый деревянный мост через Темзу римляне построили примерно в 52 году н. э.; постоянный мост появился к концу I века. В IV веке лондонские стены были продлены, чтобы защищать прибрежную полосу. Натура Темзы изменилась. Ее надлежало укрощать и оборонять.

Свою первичную коммерческую функцию река выполняла очень хорошо: всего через 18 лет после вторжения Клавдия римский историк Тацит писал о Лондиниуме как о городе, наполненном купцами, известном центре торговли. С этого времени судьба города неразрывно связана с рекой и приливами. Лондон, как все великие древние города, – порождение реки. Там, где раньше были только гравийные берега и болотистые бухты, возник шумный порт. Причалы и склады сооружались и в районе нынешнего Саутуорка; когда уровень реки понизился, римлянам пришлось застраивать берег заново, чтобы сохранить все возможности порта.

Некоторые памятки этой коммерции были найдены в Темзе. В 1962 году у моста Блэкфрайерз обнаружили плоскодонную барку; часть ее груза составляла партия камня, необходимого для строительства римского Лондона. В 1918 году во время береговых земляных работ близ Вестминстерского моста нашли остатки римского грузового судна. Воодушевление было так велико, что для их перевозки в музей Лондона соорудили специальный фургон и организовали процессию.

Из Темзы, кроме того, извлекались свидетельства трудовой жизни древнего города и многочисленные изделия: гвозди, иглы, ножи, заколки для волос, масляные лампы, разнообразная глиняная утварь. Римские времена также положили начало осквернению Темзы. Из римского прибрежного здания, остатки которого были обнаружены на Каннон-стрит, в реку вели деревянные канализационные трубы. В истории Темзы прослеживается постоянная связь между коммерческим прогрессом и прогрессирующим загрязнением воды. Тем не менее Темза по-прежнему, конечно, была важным источником еды. В римском Лондоне производился рыбный соус гарум, на который шли сельдь, килька и песчанка, вылавливаемые из реки.

Когда римские легионы в начале V века покинули Британию, это не вызвало внезапного коллапса цивилизации, развитию которой они способствовали. За 350 лет туземцы и поселенцы стали жителями одной и той же земли. Их семьи выросли на берегах Темзы. И эта земля по-прежнему была плодородна, позволяла вести самодостаточное сельское хозяйство. Знаменательно, что многие прибрежные деревни, существующие в начале XXI века, возникли раньше 500 года. Часто эти деревни возникали у римских дорог и переправ, или же поблизости от богатых римско-британских усадеб. Не было ни кризиса выживания, ни пробела в исторических анналах. Археологи пришли к выводу, что на протяжении v века крупные виллы постепенно приходили в упадок, но жителей региона интересовали не столько сами виллы, сколько прилегающие к ним поля.

Один отрезок вдоль устья Темзы издавна называли “саксонским берегом”. Ранее преобладало мнение, что название возникло из-за укреплений для защиты от саксонских захватчиков, но куда более вероятно, что берег стал “саксонским” просто потому, что там селились саксы. Первые саксы с немецкого побережья Северного моря, видимо, прибывали в регион мирно – как купцы, а затем и как поселенцы. В VI веке, через столетие после ухода римлян, восточные саксы колонизировали территорию к северу от Темзы, приблизительно соответствующую нынешнему Эссексу. “Средние саксы” поселились в Мидлсексе, а к югу от реки западные и южные саксы в конце концов создали единое королевство Уэссекс. До того, как возник Уэссекс, в верхнем течении Темзы существовал нежесткий союз племен и родственных групп, известный под названием Gewisse (Верные). Скорее всего, это были вооруженные отряды (возможно – наемные), устанавливавшие господство над более слабыми британскими поселениями региона.

Река оставалась важным источником власти и могущества. В Олд-Виндзоре в VII столетии был построен дворец, в Кингстоне короновались по меньшей мере семь саксонских королей; местом коронации в свое время считалась церковь св. Марии в этом городе, и в XVII веке любитель старины Джон Обри увидел там изображения королей Ательстана, Эдреда, Эдви, Эдуарда Мученика и Этельреда. Еще один дворец VII века находился недалеко от Темзы в Саттон-Кортни, и нет сомнений, что другие крупные резиденции еще просто не обнаружены. Военная власть нередко шла рука об руку с религиозной: в 635 году первому епископу Уэссекскому была пожалована римская крепость у городка Дорчестер.

Саксонские поселения создавались на всем протяжении Темзы, и они существуют до сих пор. Такие названия, как Соннинг, Рединг, Баркинг и Горинг, имеют англосаксонское происхождение. Название Теддингтон произошло от имени племенного вождя, которого звали Тудда. В таких названиях, как Питершем и Твикнем, присутствует саксонское окончание hamm, что означает огороженное место в излучине реки. Фоббинг, Макинг и Террок на берегу эстуария – тоже саксонские названия, как и Кембл (от саксонского Camele). Такие слова, как weir (запруда) и eyot (речной островок), используемые по сей день, имеют англосаксонское происхождение. Саксы присвоили Темзу настолько основательно, что в ней до сих пор чувствуется саксонское начало. Жилые дома второй половины XVIII века в верхнем течении Темзы отчетливо походят на своих саксонских предшественников.

Река, кроме того, служила границей между Уэссексом и Мерсией – границей, которая оспаривалась и нарушалась много веков. Прибрежный монастырь в Кукеме переходил из рук в руки несколько раз. “Англосаксонская хроника” определяет Уэссекс как королевство к югу от Темзы – suthan Temese. Как утверждает “Хроника”, было достигнуто согласие, “чтобы с этой поры река разделяла их королевства, Мерсийское и Уэссексское, и чтобы родичи их во всех грядущих поколениях это соблюдали”. Но стычки между Уэссексом и Мерсией продолжались, хоть и спорадически, и в 755 году река все еще приносила “невзгоды, а не радость, в отличие от меньших рек”. Позднее большая битва между войсками двух государств произошла в Бенсоне на Темзе, и в результате Уэссексу снова пришлось довольствоваться территорией к югу от реки.

Темза стала, кроме того, важным торговым путем, соединяющим юго-восток страны с центральными и южными районами. Без нее эти области были бы разобщены. Главным местом торговли был, конечно же, Лондон. В VII веке саксы основали Лунденвик, расположенный чуть западнее римского города, и очень быстро здесь возник большой порт, обеспечивавший жизненно важные торговые связи с континентальной Европой. Здесь жили главным образом восточные саксы, поддерживавшие коммерческие отношения с долинами Эльбы и Рейна; в реку заходили корабли с грузом леса и смолы, а обратно они везли зерно и шерсть. Сохранились сведения о денежных сборах с кораблей в X веке: четыре пенса за стоянку у причала в Биллингсгейте. На речном берегу строились и другие причалы и пристани, большей частью под защитой стены, которая была сооружена для обороны Лондона от вторжений с реки.

В 893 году на берег эстуария высадилось огромное датское войско, и началось его грабительское продвижение к Лондону. Датчане прибыли с женами и детьми в намерении остаться надолго. Поистине это было нападение на саму Темзу. Датчане сосредоточили на ней внимание потому, что знали: контроль над рекой обеспечит контроль над всей прилегающей местностью. Кроме того, Темза давала возможность добираться до более отдаленных вражеских территорий. Со своей приречной базы датчане могли совершать набеги и на Мерсию, и на Уэссекс. Но река, с другой стороны, делала их уязвимыми для контратаки, и в 895 году, как сказано в “Хронике”, “жители Лондона забрали датские корабли и сломали то, что не могли унести, а все ценное доставили в порт Лондона”. И в последующие десятилетия многие нападения совершались с использованием реки. В 1010 году Торкель Длинный проплыл вверх по Темзе и предал огню Оксфорд. Четыре года спустя норвежский король Олаф поднялся по реке и приказал обвить канатами опоры лондонского моста, другие концы канатов прикрепить к кораблям и отплыть. Опоры рухнули. Именно этот эпизод лежит в основе детского стишка “Рухнул Лондонский мост”.

Датский король Кнут, или Канут, с 1016 по 1035 год имел над Англией неоспоримую власть именно потому, что установил контроль над Темзой. Но он знал пределы своего могущества. Как утверждает один норманский поэт, местом, где он показал придворным, что прилив ему не подчиняется, и дал им тем самым урок ограниченности всякой земной власти, было не морское побережье Суссекса, а берег Темзы. На эту здравую мысль навела Кнута река в зоне действия приливов – в Вестминстере, где он воздвиг свой дворец. “Есть только один Король, – сказал он якобы. – Тот, Кому подчиняются небо, земля и море…” Так Темза дала великий урок постижения божественного начала.

В эти столетия завоевания и ассимиляции река играла формирующую роль. Как пишет Гильдас, монастырский летописец VI века, Темза всегда была хранительницей границ. Ее берега были пограничной зоной, рубежом между двумя юрисдикциями, и поэтому она стала важным местом встреч и переговоров между противоборствующими сторонами. На ней устраивались и церковные совещания. Одни и те же места, такие, как Кингстон и Дорни, попеременно использовались из года в год, а может быть, и из столетия в столетие. Знаменитая встреча в Раннимиде, когда была подписана Великая хартия вольностей, вполне возможно, была одним из многих совещаний на этом священном – или, по крайней мере, выделенном – месте.

Река как разделяющая линия пребывала под охраной духов. В разные времена ее хранителями считались разнообразные нимфы, боги, богини, феи и демоны. Нарушая водную границу, человек оскорблял эти божества еще сильнее, чем владельца прилегающей земли. И, помимо прочего, Темза стала рекой святых.

Лечлейд. Идя вдоль Темзы, этот шпиль можно увидеть не за одну милю.

В 1770-е годы один житель деревни на берегу Темзы оставил посмертное признание в убийстве, где написал, что “очистительные воды” этой реки близ Баскота “должны смыть с меня преступление”. В одной из ведических Пуран говорится, что все реки святы, что все они словно матери для мира, что все они смывают грехи. Что касается Темзы – ее неизменно считали священной рекой, носительницей спокойствия, превосходящего любое понимание.

С самых ранних эпох человечества люди видели в реках священное начало. Древние персы называли загрязнение рек святотатством. Реку Ганг чтили как богиню. В сосульках гималайской пещеры, где она берет начало, индуисты видели развевающиеся волосы бога Шивы. Абиссинцы поклонялись Нилу. Египтяне отмечали ежегодный подъем уровня Нила жертвами и огненными ритуалами; они связывали реку с богом Хапи. Обитатели Месопотамии почитали Тигр и Евфрат как жилища драконов, отдавая должное тому факту, что воды могут нести не только плодородие, но и разрушение. В культурах Междуречья и Нильской долины жрецы и прорицатели совершали свои обряды на берегах рек. Заповедные тропы у аборигенов Австралии и Океании проходили вдоль рек. Карл Юнг в “Видении Зосима” (1937) заявляет, что вода и дух зачастую равнозначны.

Фессалийцы обожествляли мифическую реку Пеней за ее красоту, скифы поклонялись Дунаю за его величие, этолийцы почитали Ахелой за его древность. Считают, что британские друиды видели божественное начало в реках, текущих с запада на восток, одна из которых – разумеется, Темза. Потому-то Гильдас, английский христианский историк VI века, называл местные реки “мерзостью и погибелью, коей слепцы отдают божественные почести”. Гальфрид Монмутский, хронист более позднего времени, также поместил Темзу в контекст священных событий: к ее берегам приплыл Брут, внук Энея, чтобы основать Новую Трою. В Литл-Уитнеме на берегу Темзы был обнаружен жертвенник, посвященный Юпитеру Наилучшему; в Баблокхайте археологи нашли ритуальную резную фигуру некоей богини. Рядом с развалинами Редингского аббатства протекает Святой ручей.

Духовное воздействие реки было запечатлено многими способами. У поэта XIX века Фрэнсиса Томпсона в стихотворении “Не в чужом краю” Христос идет по водам “не Генисаретского озера, но Темзы!” Нечто подобное изобразил Стэнли Спенсер, художник XX века, увидевший в реке ассоциации со Священным Писанием. К примеру, Христос у него проповедует с лодки, стоящей у речного берега близ Кукема – родного города художника. В поэме “Salve Deux, Rex Judaeorum” поэтесса XVI века Эмилия Лэньер обращается “к милому Кукему, где я впервые обрела благодать”. Она называет Кукем “Раем”. Для многих берега Темзы были одним из благословенных мест земли. В 1966 году польский эмигрант Александр Возняк организовал водное путешествие по Темзе от Криклейда до Лондона в ознаменование тысячелетия христианства у него на родине.

Чтобы запечатлеть таинственную святость реки, Кеннет Грэм, один из великих певцов Темзы, ненадолго отвлекся в книге “Ветер в ивах” от изображаемой в ней детско-звериной береговой жизни. В главе “Свирель у порога зари” Крот и дядюшка Рэт “в некотором торжественном ожидании” подплывают к речному острову. Высадившись, Рэт шепчет: “Вот это место, о котором рассказывала музыка. Здесь, здесь мы его встретим, того, который играл на свирели”[25]. Это древнее языческое речное божество – отчасти Пан, отчасти Шива, отчасти Хапи, бог, которому оба зверя, припав к земле и склонив головы, стали молиться.

Есть такие, кто готов утверждать, что эти боги и богини суть выражения природной божественности воды. Река воплощает идею божественного вмешательства в жизнь природы; это символ способности мира к совершенствованию и надежды на его спасение. Это старейшая из всех природных сил. Святые воды несут как жизнь и плодородие, так и разрушение. В них воплощены тайна природного мира и его благосклонность к человеку. В сорок шестом псалме[26] говорится: “Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего”.

Итак, речное божество принимает текучую форму. Это одновременно и Пан, и Протей. В Баттерси-парке установлены и глядят на реку с высоты четыре позолоченные статуи Будды. В 2004 году на берегу Темзы близ Челсийского моста было обнаружено индуистское молитвенное хранилище со свечами и латунными изображениями. Сикхи и индуисты сейчас ведут кампанию за то, чтобы им разрешили развеивать над Темзой прах своих умерших. В первое утро иудейского Нового года на северном берегу Темзы, на набережной напротив Кастом-хауса, собирались верующие евреи и возносили молитвы в память о своем пленении. Древняя река может стать прибежищем для всех древних религий. В мост Блэкфрайерз намеренно встроены каменные подобия церковных кафедр, напоминающие прохожим о монастырских традициях этого участка реки.

У Темзы некогда обитали рыцари-храмовники (Knights Templar); все физические следы их к нынешнему времени стерлись, но они оставили памятки о себе в таких прибрежных названиях, как Темпл-Лок, Темпл-Хаус, Темпл-Комб и Темпл-Миллз. Старинная переправа в Марлоу, где теперь находится мост, имеет отношение к рыцарям-храмовникам из Бишемского аббатства. В книге Иэна Синклера “Вниз по реке” (1991), полной фантастических образов, навеянных Темзой, он сравнивает сооружения так называемого Барьера (плотины, построенной в районе бывших лондонских доков), с головами храмовников в капюшонах; воображаемые рыцари “предостерегают нас вспышками, сигналами, стрелами, красными крестами”. Не первый раз этот писатель внутренним взором видит древних обитателей речных берегов.

Темзу пересекали паломники, которые шли в поисках спасения или по крайней мере облегчения бремени грехов. Тропа паломников, соединявшая Уолтем-Кросс с Кентербери, тянулась через пустынные болота приречного полуострова Айл-оф-Догс; у реки стояла церквушка для паломников, где они могли помолиться об удачной переправе. Церквушка показана на одной карте начала XVIII века; вокруг – никаких строений, кроме нескольких ветряных мельниц. Еще одна старинная насыпная дорога пролегала около прихода Хайем в районе устья: по ней шли поклониться мощам св. Фомы Беккета паломники Эссекса. Некоторые другие переправы, которыми пользовались средневековые паломники, были обнаружены благодаря найденным на берегу эмблемам.

На участке Темзы, называемом Сент-Клементс-рич, близ Уэст-Террока стоит приречная церковь и ныне называемая Церковью паломников. У нее возникла репутация и иного свойства: в ней снимался один из эпизодов популярного фильма “Четыре свадьбы и похороны”. Церкви на речном берегу действительно всегда были популярными местами свадеб. Весной и летом здесь совершается много свадебных обрядов, причем ясно прослеживается связь с магией плодородия, носительницей которой считается Темза. По обычаю новобрачные должны от церкви перейти реку по мосту, если есть такая возможность, и сфотографироваться на другом берегу. Такое пересечение символической границы между мирами – далеко не единственный ритуал перехода, в котором участвует река.

Креститься в реке – значит заново родиться, перейти в новую жизнь. На горбатом каменном мосту в Радкоте, старейшем мосту через Темзу, сохранились остатки каменной купели. В Криклейде у небольшого дощатого моста есть традиционное место, называемое Хатчетс-форд (брод Хатчетс), или же просто “Дощатый мост”, где в начале XX века еще происходили крещения с полным погружением. Имеется фотография, где женщину, одетую в белое, ведут на середину реки, а с берега на обряд смотрят более сотни человек. Это был один из самых древних ритуалов, связанных с Темзой. Людей крестили в реке и у острова Шеппи близ аббатства VII века, основанного королевой Сексбургой. В более близкие нам столетия деревни в верхнем течении Темзы были известны многочисленными баптистскими общинами, как если бы их веру определяла некая атавистическая память. Баптистская молельня в Коуте близ Шиффорда – возможно, старейший в стране оплот протестантов, поскольку она связана с именем Уиклифа и его “бедных проповедников” XIV века. В Рединге в доме у реки собирались анабаптисты, и туда к ним приходил Джон Беньян. На берегу Темзы стоят как минимум три церкви св. Иоанна Крестителя. И существует картина Стэнли Спенсера “Крещение”, где изображен Христос, принимающий крещение в водах Темзы.

У реки искали убежища отшельники. Средневековый скит, называвшийся “Лебединое гнездо”, находился на берегу Темзы в Уоппинге; с 1371 по 1380 год в нем жил Джон Инграм, позднее – другие анахореты. В келье близ приречной церкви св. Марии в Иффли жила, будучи замурованной, отшельница Аннора. Старожилы помнят отшельника, обитавшего в береговых лесах около Хэмблдина и носившего прозвище Джек-судный-день. Река дарует уединение и тишину, в которой умолкают людские голоса.

Первым и главным святым покровителем Темзы издавна считался св. Биринус. В VII веке он первым начал обращать саксов в христианство, крестя их в реке в таких местах, как Сомерфорд-Кейнс, Таплоу, Юэн, Пул-Кейнс и Кембл. Он крестил в Темзе близ Дорчестера уэссекского короля Синегилса; примерно там же в следующем году он крестил королевского сына. Река стала для него источником благодати. В первой половине VII века он, как утверждают, основал церковь на речном берегу в Херли, где до того было языческое святилище, и церковь Пресвятой Троицы в Кукеме. Кладбище при этой церкви изобразил Стэнли Спенсер на картине, написанной в 1926 году и изображающей воскрешение мертвых в день Страшного Суда. “Крестильный пруд” Бапси-Пул в Таплоу, который также связывают с деятельностью Биринуса, и ныне существует на территории, прилегающей к дворцу Таплоу-корт. Его епископская резиденция находилась около Темзы – в Дорчестере; в тамошнем аббатстве он и похоронен, и его гробница в Средние века стала объектом паломничества. Гробница сохранилась по сей день, и к ней приходят современные речные паломники.

Покровителем Гринвича считается св. Алфегий. Он был архиепископом Кентерберийским в начале XI века. Датские захватчики забрали его из собора в свой гринвичский лагерь и там забили до смерти бычьими костями. Нынешняя церковь св. Алфегия возведена на месте его мученичества Николасом Хоксмуром. Есть все основания полагать, что святому начали поклоняться там сразу после его гибели в 1012 году.

Св. Альбан, которого идолопоклонники решили убить, заставил воды Темзы расступиться, чтобы он мог пройти к месту казни. Это случилось 20 июня 304 г. Как пишет Беда Достопочтенный,

Гильдас в хронике VI века “О разорении Британии” пишет об Альбане, что “горячей молитвой он открыл путь через русло благородной реки Тамесы, подобно такому же сухому пути израильтян, когда ковчег Завета долго стоял на камнях посреди Иордана. В сопровождении тысячи человек он прошел там, не замочив ног, в то время как текущие воды стояли по обе стороны от него, как стены обрыва”[29].

В честь св. Хада, как считают, получил название церковный приход Чадуэлл-сент-Мэри близ устья Темзы, где в VII веке якобы был источник (well), в котором Хад крестил восточных саксов в христианскую веру. Св. Эркенвальд в том же VII веке основал аббатства Баркинг и Чертси, и его тоже вполне можно считать святым покровителем Темзы. Св. Эдмунд, родившийся у реки в Абингдоне, ходил однажды по пойменным лугам около Темзы и удостоился видения. Как пишет Кэкстон в “Золотой легенде” (1483), “вдруг явилось ему прекрасное дитя в белой одежде и сказало: ‘Привет тебе, о юноша, гуляющий один’”. Так что, возможно, он не столько святой реки, сколько святой всех тех, кто бродит в одиночестве близ текучей воды, находя в ней мир, тишину и подспорье для мечтаний.

Были, конечно, и женщины-святые, имевшие прямое отношение к реке. Пожалуй, наиболее известна из них св. Фридесвида. Во второй половине VII века она и две ее сестры бросились к Темзе, спасаясь от домогательств англосаксонского князя Альгара, и близ Оксфорда увидели юношу небесной красоты в ослепительно-белых одеждах. Он посадил их в лодку и через час высадил в Абингдоне в десяти милях ниже по реке. Там Фридесвида совершила чудо и, когда о ее присутствии стало известно, отправилась вверх по реке в деревушку Бинзи, где воздвигла на берегу Темзы церковь из “камней и грубо обтесанных бревен”. Там благодаря молитве она обнаружила источник, который стал для последующих поколений целебным. Ее историю можно назвать историей речной нимфы, бежавшей от сексуального надругательства и освятившей при этом воду Темзы. Однако прежде всего Фридесвида связана с городом Оксфордом, чьей небесной покровительницей она остается по сей день. Монастырь, который она основала, кардинал Вулси позднее преобразовал в Крайстчерч-колледж. Она умерла в Бинзи в 740 году, и ее гробница находится в соборе Крайстчерч. Ее любимым изречением, согласно легенде, было: “Все, что не есть Бог, есть ничто”. Часть кентского берега Темзы, известная под названием Ху, пребывала под особым покровительством св. Вербурги, дочери Вульфгера, короля Мерсии; об этой благочестивой особе мало что известно помимо того, что она не любила гусей.

В Редингском аббатстве в свое время хранилась реликвия – кисть руки, принадлежавшая, как считали, апостолу Иакову. В конце XVIII века среди развалин аббатства были обнаружены кости человеческий руки, и в конце концов они оказались в церкви св. Петра в Марлоу, тоже находящейся у Темзы. Эта река всегда притягивала к себе предметы поклонения. Стоит отметить, между прочим, что скелет св. Иакова, погребенный в соборе Сантьяго-де-Компостела, лишен кисти левой руки. В монастыре в Кавершеме тоже было много реликвий, в том числе наконечник копья, которым пронзили тело Иисуса на кресте.

После этого перечня святых и реликвий вполне естественно будет назвать Темзу рекой церквей. Их история часто начинается с деревянных саксонских построек, однако почти все церкви в долине Темзы приобрели нынешний вид уже к XI веку. Это впечатляющий пример преемственности. Некоторые прибрежные церкви, узкие и продолговатые, стоят на очень старых фундаментах. Присутствие Темзы в них всегда ощущается – хотя бы по той причине, что многие из них расположены так близко к реке, как только это было возможно для строителей. Церкви в Касл-Итоне и Кемпсфорде близ истока Темзы стоят практически в воде. Церковь св. Марии Магдалины в деревне Бовни, чье название означает “место выше острова”, находится так близко к реке, что добраться до нее можно только по пешеходной тропинке; первоначально она якобы была часовней на пристани. Ныне ее взяло под опеку благотворительное Общество друзей заброшенных церквей.

Церковь Всех святых в Бишеме стоит у реки. Церковь Девы Марии в Хенли расположена на высоком берегу около моста. Церковь св. Петра в Кавершеме – тоже на крутом берегу. Церкви в Стритли и Горинге смотрят друг на друга через Темзу.

Существует некая глубинная связь между молитвой и пересечением реки. Церковь Всех святых в Марлоу, возведенная на участке, чья история начинается по меньшей мере с XII века, находится около моста. Поблизости от реки и моста построена и церковь св. Леонарда в Уоллингфорде. Место для церкви св. Марии в Херли было выбрано близ важной переправы, которая упоминалась еще в VII веке. Очень похоже, однако, что переправа там была и в доисторические времена. Церковь св. Андрея в Соннинге стоит у моста. Прибрежная деревня Соннинг с X века была, кроме того, резиденцией епископов Солсберийских, что лишний раз подтверждает связь между Темзой и религиозной властью.

Побывать в этих церквах сейчас – значит проникнуться углубленным духом старины; здесь царит осязаемая тишина, здесь вечное прибежище молитвы. Во многих из них сохранились следы самых разных стилей, от IX до XIX века. Это наслоение периодов – характерная черта церквей, построенных близ Темзы. Здесь само время перемешивается, запутывается. С определенной точки на лугу близ Лечлейда кажется, будто шпиль церкви св. Лаврентия поднимается прямо из воды и выражает ее глубинную суть.

Есть церковь Пресвятой Девы Марии в деревне Уитчерч-он-Темз. Есть церковь Девы Марии в Рединге, основанная св. Биринусом в начале VII века. В Уоргрейве тоже имеется очень древняя церковь Девы Марии. Ей же посвящена старинная церковь в Криклейде; на северной стене церкви была фреска – поясное изображение Богоматери с Младенцем. Церковь св. Лаврентия в Лечлейде первоначально была посвящена Деве Марии. В церкви Пресвятой Девы Марии в Касл-Итоне была ее фреска. Самая прекрасная из норманских церквей страны – церковь Богоматери, стоящая над рекой в Иффли. Ей посвящены приходская церковь в Патни, церковь в Бамптоне. На краю деревни Лонг-Уитнем тоже стоит церковь Девы Марии. Среди складов Ротерхайта на берегу Темзы по-прежнему возвышается церковь Пресвятой Девы Марии.

Церковь на рыночной площади в Уоллингфорде называется Сент-Мэри-де-мор (Св. Мария Большая), в отличие от Сент-Мэри-де-лесс (Св. Марии Меньшей), которую в XIV веке объединили с церковью св. Петра. Древняя церковь Богоматери в Айси (что означает “речной остров”) была возведена на вершине холма, но в прошлом веке ее снесли из-за отсутствия прихожан. На острове Шеппи в устье Темзы некогда был монастырь, посвященный Пресвятой Деве; монастырская церковь Девы Марии по-прежнему стоит на самой высокой точке острова. Церковь Пресвятой Девы Марии в Чолси, то есть на “острове Кеола”, была первоначально построена на сухом месте среди болот. Вероятно, этим участкам суши, дававшим прибежище в окружении воды, приписывалась некая святость. В центре полуострова, называемого Айл-оф-Догс, в свое время стояла маленькая церковь Девы Марии, построенная для молитв за души моряков. Ее давно уже нет. Лондонская церковь Сент-Мэри-эт-хилл (св. Марии-у-холма) была так названа из-за ее положения на крутом берегу в Биллингсгейте. Столичная Сент-Мэри-ле-Стрэнд стоит на возвышении, где ныне встречаются улицы Стрэнд и Флит-стрит. Когда ее возводили, река, не ограниченная набережными, была к ней, конечно, намного ближе, чем теперь.

Джон Стоу пишет, что на заболоченном берегу напротив Гринвича имелись “остатки каменной часовни”, посвященной Деве Марии; часовня, видимо, была связана с монастырем Пресвятой Марии Благодатной, находившимся около Тауэра. Приходские церкви, посвященные Деве, имеются в Кемпсфорде, Хорнз-Кроссе, Грейвзенде, Бенфлите, Коррингеме, Датчете, Хэмблдине и Теддингтоне. Церковь Девы Марии в Санбери построена на месте доисторического поселения. Церковь Пресвятой Девы Марии в Перли стоит близко от того места на реке, откуда в прошлом ходил паром в Мейплдарем. Церковь Девы Марии в Стритли тоже находится у реки, как и церковь Девы Марии в Норт-Стоуке. Паром, который курсировал между Кукемом и Кливденом, назывался “паромом Богоматери”. Университетская церковь на Главной улице в Оксфорде посвящена ей же, как и приходские церкви в Мортлейке, Хэмптоне, Барнсе, Твикнеме, Уолтон-апон-Темзе и Тейме.

Есть расхождения по поводу того, кому посвящена приходская церковь в Лэнгфорде близ Келмскотта – Деве Марии или св. Матфею, но, как пишет Фред Теккер в книге “Юная Темза”, “посвящение Богоматери встречается среди этих церквей очень часто”. Церковь в Абингдонском аббатстве первоначально была тоже посвящена ей, но в XV веке стала церковью Всех Святых. Норт-Стиффорд и Чадуэлл, где имеются церкви Богоматери, – места малоизвестные, но они составляют часть мощного потока веры. Церковь Девы Марии в Баскоте стоит у Темзы, и в ней есть витражи работы Эдварда Берн-Джонса. У южной стены маленькой прибрежной церкви в Инглшеме есть резное изображение Богоматери с Младенцем, датируемое началом XI века и сделанное по византийскому образцу. Церковь Девы Марии в Стейнзе возведена на месте церкви VII века. Церковь в Ламбете посвящена Пречистой Деве. Чуть дальше по берегу, в Баттерси, тоже стоит церковь Девы Марии.

Аббатство в Эйншеме, от которого осталось лишь несколько камней, было названо в честь Девы Марии. Монастырь в Херли был также посвящен ей и назывался Леди-плейс (“Место Богоматери”). Улица Грейсез-элли близ Уэллклоуз-сквер в лондонском Ист-энде – единственное, что напоминает ныне о цистерцианском аббатстве Сент-Мэри-оф-Грейсез (св. Марии Благодатной), стоявшем у реки. Женский монастырь в Годстоу был освящен “в честь Девы Марии и св. Иоанна Крестителя”. Небольшой монастырь в Бишеме был посвящен Богоматери. Бригиттинский монастырь Сайон был посвящен не только св. Бригитте, но и Пресвятой Деве. Итонская школа, находящаяся у Темзы, была основана в XV веке как “колледж Пречистой Девы Марии в Итоне близ Виндзора”. Саутуоркский собор в Лондоне первоначально назывался Сент-Мэри-оувери, то есть “церковь св. Марии-за-рекой”.

На одном из парапетов моста в Радкоте и ныне имеется ниша; скульптура Девы Марии, стоявшая в ней некогда, была уничтожена во время гражданской войны. Один из пролетов средневекового Лондонского моста назывался “перемычкой св. Марии”. От той же эпохи остались упоминания об “образе Богоматери на мосту”, а в церкви св. Магнуса около моста существовал придел Девы Марии, где каждый вечер в ее честь звучала хвалебная песнь “Salve Regina”.

В старинном аббатстве в Баркинге имелась часовня Богоматери, которая была местом паломничества. Тамошняя статуя Девы Марии обладала, как считалось, чудотворными свойствами. Придел Богоматери в Кавершеме – единственное, что сохранилось от посвященного ей большого храма с украшенным драгоценными камнями образом Марии, к которому, считая его чудотворным, тоже стекались паломники со всей страны. Придя к этому святому месту во времена роспуска монастырей, доктор Лондон, агент короны, с явным неудовольствием написал в отчете: “Пока я там пребывал, их заявилась целая дюжина, с восковыми образами”.

Когда в Кингстоне короновали саксонских королей, церемония проводилась в часовне Девы Марии; как пишет Джон Обри в “Древностях графства Суррей” (1718), он увидел в этой часовне пять изображений саксонских монархов. У старинного здания Калем-корт около реки стоит копия скульптуры Элизабет Фринк, известной под названием “Шагающая Мадонна”.

Норманны, как и все прежние завоеватели, понимали благодетельную роль реки. Общество в регионе Темзы, куда они пришли, было в целом достаточно цивилизованным и стабильным, в культурном отношении во многом опережавшим общество норманнов, и они не пытались сколь-нибудь существенно его изменить. Наоборот – можно сказать, регион цивилизовал новых пришельцев. Границы церковных приходов и графств не изменились. Деревни на берегу Темзы остались нетронутыми, хоть и подчинялись теперь новым господам; рисунок расселения, просуществовавший тысячу с лишним лет, а может быть, и гораздо дольше, остался прежним. Многие норманские, а позднее и средневековые, церкви были построены на саксонских фундаментах. Иной раз случались переименования – возникали такие деревни “с французским акцентом”, как Кингстон-Блант и Комптон-Бичем, – но в целом древняя система названий была сохранена.

Кое в чем, однако, норманны изменили облик реки. Они стали строить на берегу дворцы, замки и крепости. Они возвели лондонский Тауэр – мощный символ власти короля над прилегающим городом. Первоначально крепость состояла главным образом из La Blaunche Tour – Белой Башни, построенной из канского камня, который везли морем из Нормандии. Норманны соорудили на берегу Темзы близ нынешнего моста Блэкфрайерз замок Бэйнардс-касл. На высоком меловом холме они выстроили Виндзорский замок – еще один символ своего военного превосходства. В нем король Вильгельм I отпраздновал Рождество 1070 года. Будучи заядлым охотником, он, кроме того, объявил многие районы вдоль Темзы “королевским лесом”.

Нельзя, конечно, сказать, что норманны первыми стали строить у реки королевские дворцы. В VIII веке Оффа возвел дворец около церкви в Бенсоне, и существовал саксонский дворец в Юэлме, описанный Лиландом; был, кроме того, саксонский дворец в Кемпсфорде. Канут вел строительство в Вестминстере, и еще один дворец был в нынешнем Олд-Виндзоре. Можно утверждать, однако, что норманны первыми сполна подчеркнули связь реки с королевской властью. Фактически они сотворили монаршую реку от Тауэра до Виндзора. Хартия Вильгельма I объявляет Виндзор собственностью короля, “ибо место сие королю удобно по причине близости реки, и леса для охоты, и многих прочих благ, и посему подходит для королевского отдыха”.

Этими “благами” отчасти объясняется обилие королевских дворцов на берегу реки. С XI по XVI век ниже Виндзора их было построено еще шесть. Среди них – Хэмптон-корт, Ричмонд, Гринвич и Уайтхолл; был еще королевский дворец в Бермондси, возведенный Эдуардом III в середине XIV века, от которого уцелели лишь немногие камни. И есть, конечно, лондонский Тауэр. В целом можно сказать, что города вдоль реки строились прежде всего как крепости или как оборонительные поселения. Оксфорд – это, по существу, крепость на острове. Виндзорский замок возведен на древней возвышенности, которая могла быть остатками старинных защитных сооружений. Города Криклейд и Лечлейд были защищены не только Темзой, но и реками Черн и Лич. Уоллингфорд – и рекой, и болотом. Вот почему в Уоллингфорде, Оксфорде и Криклейде были устроены монетные дворы. Старое название Уоллингфорда – Галлена (Guallenford) – от британских слов guall hen, что означает “старая крепость”. В точности представить себе войны древних времен невозможно, но плотное заселение берегов Темзы говорит о первостепенной важности реки во время конфликта.

Земляные укрепления в Сайнодене; постоянные гарнизоны вдоль реки, которые держал британский вождь Амброзий; военный лагерь на острове Шеппи; лагерь викингов в Фулеме; битва при Кемпсфорде в начале IX века между правителем области Хвикке Этельмундом и Вокстаном из Уилтшира; осада лондонского Тауэра йоркистами в 1460 году – все это говорит об одном и том же. Конфликт между Стефаном и Матильдой в начале XII века был отчасти соперничеством за обладание замками вдоль Темзы. Река обеспечивает важную связь с Лондоном, с благосостоянием.

Вот почему к реке потянулась и прочая знать, светская и духовная элита страны. Стрэнд, протянувшийся между Сити и Вестминстером, был обстроен дворцами. У Темзы выросли Йорк-хаус, Винчестер-хаус и Дарем-хаус – резиденции соответственно епископов Йоркского, Винчестерского и Даремского. Ламбетский дворец, построенный в 1200 году как резиденция епископа Кентерберийского, находится менее чем в миле вверх по реке на противоположном берегу. В 1657 году, когда тюдоровское великолепие Темзы уже ушло в прошлое, Джеймс Хауэлл все же писал в “Лондинополисе” о “величественных дворцах, кои высятся по обоим берегам один за другим, заставляя многих чужеземных послов признать, что самая славная прогулка на свете (из числа как водных, так и сухопутных) – это подняться в прилив по Темзе от Грейвзенда, проплыть под Мостом и высадиться в Вестминстере”. Несколько ранее Майкл Дрейтон восславил Стрэнд (это слово буквально означает “береговая полоса”) как выражение “богатства и доблести нашей земли”.

Этот рисунок расселения столь привычен, что его принимают как должное. Но почему первые люди страны хотели жить в близком соседстве с Темзой? Потому, что с самых ранних времен берег был источником могущества. Знатные люди селились у реки, повинуясь инстинкту и обычаю. Церковные деятели, кажется, особенно часто считали речной берег подходящим для себя местом. Та же тенденция прослеживается и в более поздние эпохи. Здания парламента, несмотря на риск “речной атаки”, были построены у Темзы. Лондонский Каунти-холл (здание Совета Большого Лондона) стоит на южном берегу Темзы, как и Сити-холл (здание исполнительных органов городской власти). Главные общественные здания города обрели подходящее место на берегу реки.

В XVI веке Темза стала рекой королевской пышности и плавучих процессий, рекой, по которой любили торжественно двигаться на судах такие монархи, как Генрих VIII и, прежде всего, Елизавета I. Это была река парадов – река золоченых барок со знаменами и вымпелами, с навесами, гобеленами и расшитыми золотом драпировками, с флагами, к которым были пришиты крохотные колокольчики, с музыкантами, играющими на корнетах и тромбонах. Это была река удовольствий и зрелищ. Это была сцена, на которую первые люди королевства выходили, чтобы показать себя подданным. Это был театр на воде.

В 1533 году Анну Болейн в шитой золотом одежде торжественно провезли по Темзе на коронацию; процессия барок, как утверждали, растянулась на четыре мили. Согласно запискам современников, “всю дорогу музыканты весьма благозвучно играли на трубах, гобоях и многих иных инструментах”. Сами барки были “превосходно убраны знаменами, флажками и богато украшенными круглыми щитами”. Возглавляла процессию церемониальная барка лорд-мэра, “украшенная флагами и вымпелами, отделанная великолепными гобеленами и увешанная снаружи металлическими гербами, кои укреплены были на золотых и серебряных тканях”. Это был в такой же мере триумф Темзы, в какой триумф королевы-несчастливицы. Темза как нельзя лучше подходила для пышности и демонстративного богатства.

По той же реке три года спустя Анна Болейн отправилась к месту заточения и казни; путь был тот же – от Гринвича до Тауэра, но теперь Темза была мрачной дорогой смерти. По ней же везли в Тауэр сэра Томаса Мора, а позднее – юную принцессу Елизавету. Это была река, по которой тело умершей Елизаветы доставили в Уайтхоллский дворец. В “Annales Britannia” (1615) Уильям Камден писал:

Река, можно сказать, петляла через дела государства, благородные и неблагородные, кровавые и милосердные, и была неотъемлемой частью королевского Лондона. Не случайно высшие лица аристократической и церковной иерархии строили свои великолепные дворцы на ее берегах: они хотели быть поблизости от изначального источника власти. Хотя вера в божественность вод, казалось бы, ушла в прошлое, беспрерывные обращения к образам нимф и речных богов (не в последнюю очередь – во время торжественных речных процессий) наводят на мысль, что некие остаточные верования такого рода сохранялись. Не монарх благословлял реку, а река монарха.

В Темзе видели микрокосм королевства, включающий в себя прошлое и будущее, мир пасторальный и мир городской, в ней видели средоточие как светской, так и религиозной деятельности, место для состязаний и карнавалов. Ее называли “новым Геликоном”, обиталищем Аполлона и муз, под чьим благодетельным покровительством Лондон превзошел славой Рим и Афины. Возбуждение и энергия Лондона были возбуждением и энергией Темзы.

Она, кроме того, была широкой дорогой, по которой двигался лондонский транспорт – не только рыбацкие лодчонки, не только торговые корабли из Испании и Голландии, но и суда, на которых перемещались по своим делам простые горожане: река сплошь и рядом оказывалась самым удобным средством передвижения по Лондону. Кому-то надо было пересечь реку (Лондонский мост порой был тесно забит народом), кому-то – проплыть вдоль северного берега до того или иного причала, откуда можно было продолжать путь уже посуху. Городские улицы были узкими и опасными, и многие предпочитали плыть по воде. Обилие всевозможных лодчонок, барок, лихтеров, паромов, весельных судов с навесами неизменно привлекало внимание заезжих иностранцев. И, разумеется, – сотни платных перевозчиков, беспрерывно вспенивающих воду неутомимыми веслами. Зачастую на реке от тесноты возникали самые настоящие транспортные пробки. Такая Темза – с кипуче-деятельными берегами, с причалами, где яблоку негде упасть, – была широко известна и даже прославлена. Тому, что горожане скапливались на ее берегах, удивляться не приходится: в XVI веке большинство лондонцев по-прежнему прямо или косвенно кормилось за счет реки. С дальнего расстояния Темза, как говорили, выглядела лесом мачт. В каждый момент, согласно подсчетам, на воде находилось около двух тысяч судов, работало три тысячи перевозчиков. На карте середины этого столетия причалы изображены как средоточия энергичной, безостановочной деятельности. Так картограф выразил первостепенное значение реки.

Темза снабжала Лондон товарами из всех известных уголков света – специями, мехами, вином; сюда приплывали венецианские галеры с добром из Константинополя и Дамаска, голландские трехмачтовики с грузом меха и древесины. По реке, кроме того, шли огромные барки с сеном и топливом, без чего город не мог существовать. До нас дошла история об олдермене, которому сказали, что королеве Марии так надоел Лондон, что она вознамерилась перевести парламент и верховный суд в другое место. Он в ответ поинтересовался, не собирается ли она также отвести от Лондона реку Темзу. Услышав, что сделать это она не в силах, он заявил, что “милостью Божьей мы тогда в Лондоне не пропадем, что бы ни приключилось с судом и парламентом”.

Это была река, по которой плыли к открытому морю первые исследователи. В 1553 году Хью Уиллоуби и Ричард Чанселлор отправились из Детфорда с посланием “всем королям, принцам, правителям, судьям и губернаторам на свете”. Они пытались найти северный морской проход в Индию, но из их кораблей уцелел лишь один, причаливший к русскому берегу; это событие положило начало торговле с московскими купцами. Когда корабли проходили мимо Гринвича, “придворные выбежали наружу, начал стекаться и простой народ, люди очень тесно заполонили берег”. Позднее полковник Джон Смит пустился в путь из Блэкуолла и после опасного путешествия основал колонию Джеймстаун в Виргинии. Знаменитый корабль “Мэйфлауэр” отплыл из Ротерхайта. Тогда казалось, что все воды мира можно представлять себе как одну расширенную Темзу. Позднее в результате торговых поездок была образована “Турецкая компания”, и в последний день XVI столетия королева подписала хартию о создании “Английской Ост-Индской компании”. Коммерсанты и авантюристы из “Компании Гудзонова залива”, “Ост-Индской компании” и “Вест-Индской компании” начинали свои путешествия с Темзы.

Вполне естественно поэтому, что Вацлав Холлар, изображая в 1630-е годы реку на своей знаменитой панораме Лондона, представил ее берега и спуски к воде, лодки и барки соединенными в единую огромную сеть человеческой деятельности. Улицы и дома, наоборот, кажутся покинутыми, как будто вся деловая энергия Лондона сосредоточилась в движущейся Темзе. Названия причалов аккуратно выписаны: “Св. Павла… Куинхайт… Три-Крейнз… Стилиард… Коул-харбор… Олд-Суон”, и река как таковая полна судов всевозможных видов. Ниже Лондонского моста стоят на якоре громадные торговые корабли, и Меркурий, бог коммерции, показывает на орнаментальный свиток с надписью “ЛОНДОН”. Холлару затем подражали авторы многих карт и панорам, так что картина Лондона, протянувшегося вдоль реки и от нее, стала важнейшим зрительным образом этого города. Темза показывала судьбу Лондона. Таким он представал людям в воображении.

Остров на Темзе, где якобы была подписана Великая хартия вольностей.

Вода – субстанция совершенно обыденная и вместе с тем абсолютно неуловимая. Вот почему ее часто характеризуют в отрицательных терминах. Она не имеет запаха. Она бесцветна. Она безвкусна. Она редко, если это вообще возможно, наблюдается в чистом виде. Эпитафия на могильном камне Джона Китса – “Здесь лежит тот, чье имя было написано водой” – знак его убежденности в том, что он не оставил на земле следа. Вода – великая тайна. Ее фотографические и живописные изображения никогда по-настоящему не похожи на саму реку. До сравнительно недавнего времени естествоиспытатели и философы считали воду неделимым элементом, и только после 1783 года благодаря исследованиям Кавендиша, Уатта и Лавуазье было признано, что вода – неорганическое соединение водорода и кислорода. Но химия по-прежнему была окутана старинными верованиями: кислород считали “отцом” этого вещества, водород – “матерью”.

Вода между тем – утроба и кормилица всякой жизни. Это, возможно, самое старое, что есть на земле. Вода во всех отношениях пребывает неизменной уже 3500 миллионов лет. Моря сформировались в незапамятные докембрийские времена, и воды сейчас не стало даже одной каплей больше или меньше, чем в ту непостижимую начальную эпоху. Вода Темзы могла в свое время стечь со спины плезиозавра или плескаться в ванне Архимеда. Вот откуда оно идет – очарование реки. В ней заключена глубокая и древняя мощь, движущая сила творения. В шуме ее вод слышна кипучая жизнь. “Весь жидкий мир, – сказал Абрахам Каули, – это одна расширенная Темза”.

Это первоэлемент жизни и в другом смысле. Дитя в утробе матери живет и развивается в объятиях влаги, растет внутри мешковидной оболочки, и, разумеется, человеческое тело как таковое состоит главным образом из воды. Так был устроен неандерталец. Так был устроен кроманьонец. Мы все – части единой структуры. Согласно оценкам биохимиков, концентрация соли в человеческий протоплазме (примерно 0,9 %) в точности равна концентрации соли в древних морях, где зародилась жизнь. Мы рождаемся из первобытных вод.

Тем обстоятельством, что наше тело в весовом отношении на 60 % состоит из воды, возможно, отчасти объясняется то, что реке приписывают человеческие качества – такие, как непредсказуемость, неистовство. И что может быть лучшим символом чистоты, чем прозрачная, незамутненная вода? Не исключено, что здесь же лежит объяснение ассоциации между водой и интимностью. Вода подобна крови, бегущей по нашим жилам. И в этом “созвучии” между сосудами человеческого тела и реками земли – одна из причин странной симпатии, влечения человека к проточной воде. Застойные воды вызывают мысль о смерти, чему свидетельство – стихотворения и рассказы Эдгара По. Глядя на свое отражение в воде, мы смотрим на самих себя в двойном смысле.

Воду, кроме того, называли матерью всех элементов. Исаак Ньютон считал, что “столь разреженное вещество, как вода, непрерывным брожением может быть преобразовано в более плотные субстанции животных, растений, солей, камней и разнообразных почв”. Вот почему миф о чистоте имеет такое важное значение: ведь в мифах о человеческом происхождении материнство и чистота тесно связаны. Вода наделена способностью к самоочищению: река, как живой организм, преобразует отходы, поглощая кислород из воздуха и растений; этот кислород затем “сжигает” органический мусор.

Но вода чиста и в более широком смысле – в духовном. Она – обновительница и защитница мира. Она исцеляет безобразие, дарует здоровье и силу. Она благотворно действует на все наши чувства: освежает кожу, успокаивает взгляд, ласкает слух. К примеру, жизнь и вид речного берега создают ощущение некоей внутренней гармонии, по крайней мере там, где направление потока и состав почвы не изменены человеческой деятельностью. Как белый свет, вода содержит все, воплощая парадокс простоты и гетерогенности. Белый цвет заключает в себе все цвета и потому – ни одного. Вода вмещает все и потому – прозрачна. Это квинтэссенция всего и вместе с тем – ничего. Она легко поддерживает связь со всеми своими проявлениями, без усилий становясь одним из них и находя единый уровень.

И какова же ее суть? Ее сравнивали и со временем, и со смертью, и с сознанием, и в этом смысле она тоже соотносится со всем и ни с чем. Она подобна Протею, она – и лед, и вода, и пар. Твердая, жидкая, газообразная, она вечно ускользает, она неуловима. Глядя на водопад в Озерном крае, Кольридж написал: “…постоянная смена вещества при неизменности формы – ужасный теневой образ Бога и Мироздания”. Но в самой этой переменчивости, в этом постоянном становлении – также и источник энергии, показатель мощи. Вода может вопреки закону гравитации двигаться вверх. Она стачивает и растворяет твердейшие металлы. Она сотворила равнины и долины земли. Она пренебрегает препятствиями. Она способна разрушать горы. Одна дождевая капля, падая, создает давление 0,165 кг на 1 кв. см. Гроза высвобождает такую же энергию, как мощная атомная бомба.

Подверженная воздействию радиации и гравитации, тепла и движения, вода никогда не может пребывать в полном спокойствии. Леонардо написал в восьми фолиантах “730 заключений о воде”, из которых 64 касались движущейся воды. Среди отмеченных им явлений были polulamenti e surgimenti (пузырение и волнение), sommergere (погружение) и intersegatione d’acque (пересечение вод). Его называли “водным мастером” и использовали в качестве советника по таким вопросам, как борьба с наводнениями, водная энергия и водоплавающие средства. Он понимал силу реки.

Его особенно интересовало возникновение водоворотов, ибо в водовороте лучше, чем в чем бы то ни было, можно увидеть микрокосм воды как таковой. Ведь, в конце концов, река – это часть так называемого “гидрологического цикла”, водного круговорота, водоворота жизни на земле. Этот процесс, вполне осознанный лишь к середине XVII века, гармоничен и прост. Испаряясь с поверхности моря и суши, вода попадает в атмосферу, затем возвращается обратно в виде дождя, снега или града, пополняя реки, которые несут ее обратно в море. Согласно оценкам, за год в атмосферу испаряется 95 000 кубических миль воды, из них 80 000 кубических миль – из океанов, куда возвращается 71 000 кубических миль. Остальное попадает в реки, озера и почву. Часть этого бесконечного цикла составляют, разумеется, растения: одна береза способна испарить за день более 300 л воды. Крупные деревья выделяют ее еще больше. Одна капля воды может несколько дней пробыть в реке, а может – несколько сотен тысяч лет в земле, но в любом случае эта капля не потеряна. В конце концов она вернется.

В трактате XVIII века “Ankographia” (1743) есть рукописная карта графства Кент, на которой дренажная система Темзы изображена в виде человека, стоящего на полусогнутых ногах. Это запоминающийся образ: человеческая фигура словно бы поднялась из ландшафта, как некий дух места. Он держит наклоненное ведро, откуда в море выливается вода.

С гидрологическим циклом связана еще одна тайна. Лучше всего ее выражают слова Екклесиаста (глава 1, стих 7): “Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь”. Здесь возникает некий божественный идеал: сосуд, наполняемый до предела – и все же наполняемый недостаточно. Все стекается к Одному. Дионисий Ареопагит в письме к Титу прославлял “Источник жизни, Который Сам в Себя изливается и Сам в Себе существует, Который есть некая единая, простая, самодвижная, самодействующая, никогда Себя не оставляющая Сила, Который есть знание всякого знания, созерцающее Себя через Себя”. Образ блаженства, или совершенства, легче отыскать, созерцая не прямолинейное, а круговое движение, и на подобные размышления может натолкнуть вид Темзы, вздымающейся и опадающей в своем неустанном движении к великому морю.

Это благодатный цикл, повлиявший на метафоры времени и человеческого бытия. Он не имеет ни начала, ни конца – или, лучше сказать, его начало и конец невозможно определить с какой-либо долей уверенности. Мы не видим ни следа начала, и мы не в состоянии помыслить о конце. Он выражает некую внутреннюю гармонию, которую мы можем распространить на весь космос. Платон считал, что человеческое тело, как природа, подчиняется некоему универсальному закону циркуляции. Жизнь – это беспрерывное становление. Все вышесказанное влияет на наше восприятие Темзы.

Вода – величайшая эгалитаристка. Всем известно, что она стремится к единому уровню, но здесь кроется нечто большее, чем просто метафора. На протяжении всей истории Темзы считалось, что она – общее достояние. В Великой хартии вольностей, подписанной на берегу Темзы, большие реки Англии были дарованы всем мужчинам и женщинам в равной мере. В XIX столетии парламентский комитет заявил, что Темза – “старинный и свободный водный путь” и жители страны имеют право “перемещаться на судах по всем ее участкам без исключения”. Монарх не владеет рекой, вопреки многим тенденциозным утверждениям об обратном, и муниципалитет лондонского Сити не владеет участком Темзы, находящимся в черте города. В сущности река не принадлежит никому.

Вода Темзы была доступна и богатым, и бедным для всевозможных надобностей: для купания и стирки, для стряпни и питья; необходимость в ней была столь универсальной, что воду считали общей. В одной брошюре 1600 года с одобрением излагается мусульманская идея о том, что “никакой платы не следует взыскивать за воду, которую Бог дал в свободное пользование богатым и бедным”. В тот же период на Темзе устраивались празднества, объединявшие всех лондонцев. Темза была источником пищи, питавшей каждого. Помимо прочего, ее берег предоставлял место для жизни людям разного достатка: дворцы и лачуги стояли здесь почти что бок о бок. Вот как сэр Уильям Д’Авенант описывал северный берег Темзы в 1656 году: “Тут лорд, тут красильщик, а в промежутке – места наихудшего сорта”. Тернер в своих ранних изображениях Темзы подчеркивает контраст между барочной архитектурой на ее берегах и соседними гидротехническими сооружениями и угольными баржами. Река активно сопротивлялась любым попыткам установить иерархию и разделить людей на категории: ведь вода – растворяющая и объединяющая стихия. Темза, кроме того, самым разным людям давала на своих берегах работу и возможность получить доход. На пике всеобщего увлечения лодками в конце XIX века у шлюзов и плотин наблюдалось чуть ли не братание лордов и кокни, в результате чего возникало, как писал один обозреватель, “стихийное веселье”, как будто обычные правила на короткое время отменялись. Этим природным эгалитаризмом объясняется особый грубый язык лодочников, традиционно направленный против более состоятельных, чем они, и выше расположенных в общественной иерархии пассажиров.

Отсюда – связь Темзы с различными уравнительными движениями. В конце XIV века одним из важных побудительных факторов к восстанию Джека Стро против поборов Ричарда II и подушного налога послужило недовольство рыбаков Макинга, Вэнтеджа и других деревень в нижнем течении Темзы. Первые волнения начались в Фоббинге, и в исторических документах графства Эссекс читаем, что “сильней всего замешаны [в восстании] были жители земель вдоль берега Темзы”. С рекой были связаны многие акты насилия. Бунтовали жители Баркинга и Дартфорда, поджоги и мятежи произошли в Грейвзенде. Один отряд повстанцев прошел из Блэкхита в Саутуорк и Ламбет, где штурмовал дворец архиепископа. Река словно бы воодушевляла борцов за свободу. Не случайно лодочников, плававших по Темзе на барках, называли, пусть и иронически, “Сыновьями Свободы”.

В XV веке в долине Темзы было много приверженцев секты лоллардов, протестовавшей против иерархических принципов и коррупции в официальной церкви. Секта имела сильные позиции, в частности, в Марлоу и Фарингдоне, в Абингдоне и Баскоте. Лолларды были весьма активны также в окрестностях Оксфорда. Восстание лоллардов 1431 года было по существу подавлено именно в Абингдоне, где они могли рассчитывать на наибольшую поддержку; однако идеи лоллардов продолжали циркулировать в приречных районах. Знаменательно, например, что баптисты наиболее мощно проявили себя в былых средоточиях лоллардской “ереси”. Связь баптистского движения с рекой, в немалой степени проявившая себя в ритуале водного крещения, показывает, как сильно близость Темзы повышает популярность эгалитарных верований.

Левеллеры (уравнители) – республиканцы и демократы XVII века, времен гражданской войны и республики Кромвеля – в 1647 году собрались в церкви св. Марии в Патни на берегу реки на так называемые “дебаты в Патни”, во время которых было выдвинуто “Народное соглашение” – своего рода новый общественный договор. Два года спустя Уолтон-апон-Темз стал ареной эксперимента совместной жизни, который поставили диггеры под руководством Джерарда Уинстэнли. Объявив себя “истинными левеллерами”, они начали сообща обрабатывать землю в Сент-Джордж-хилле. Они исповедовали некую примитивную разновидность коммунизма, выведенную из принципов Великой хартии вольностей. Итак, Темза, можно сказать, течет сквозь все эти уравнительные начинания. В 1990-е годы в Баттерси на ее берегу на короткое время возникла коммуна под названием “Земля и свобода”, основанная на идеях равенства и экологической чистоты. Она, как мы видим, следовала старинному образцу.

У реки человек может почувствовать себя “свободным”. Поистине Темза способствует некоему растворению индивидуальности. Она поощряет различные формы совместного разгула – такие, как, например, “морозные ярмарки” былых времен на льду Темзы в особенно холодные зимы. В эти противоестественные недели на реке собирались все классы и слои лондонского общества:

На реке, даже замерзшей, классовые различия исчезают, и на протяжении веков Темза служила символом свободы. Здесь стираются, смываются все разграничения, установленные на твердой земле. Как пишет Ричард Джефферис в “Современной Темзе” (1885), “на реке люди поступают как им вздумается, и здесь, похоже, нет никакого закона – по крайней мере, нет властей, чтобы добиваться его исполнения”. Лодочники, плававшие на барках, закона над собой и правда не знали и считали себя свободными – этакими речными цыганами. Разнообразные мелкие воришки и контрабандисты, промышлявшие на реке и около нее, искренне полагали, что не делают ничего плохого. Вот почему учреждение речной полиции вызвало такое возмущение. И в наши дни попросить кого-либо на Темзе воздержаться от тех или иных действий считается в определенной мере оскорбительным. Некоторые из крупнейших радикальных событий в английской истории – в частности, мятеж моряков у отмели Нор в 1797 году и забастовка докеров 1889 года – произошли на Темзе. Река – царство вольницы.

Парусники у моста Блэкфрайерз

Здесь плавали гребные “уэрри” и клинкеры, плашкоуты и груженые лесом “онкеры”, плавучие дома и ялики, яхты и моторные лодки, весельные суда с навесами и шлюпы, питерботы и лодки для ловли угрей, плоскодонки и лихтеры, двухвесельные “фанни” и катера, баржи и пароходы, каноэ и “кораклы” из обтянутых кожей прутьев, тузики и угольщики, барки и шхуны, гички и шлюпки, четырехвесельные “ранданы” и одномачтовые “дау”… Их делали из дуба, из красного дерева, из ели; для прочности использовали железные полосы, для крепления такелажа – медь. Они бороздили Темзу с незапамятных времен.

На некоторых индийских реках, спуская на воду новое суденышко, его окропляли кровью принесенной в жертву овцы. В Мадрасе под киль новой лодки помещали тыкву и давили ее при спуске на воду – тыква заменяла человеческую голову. Жители Соломоновых островов клали на нос вновь построенного каноэ голову убитого врага. Вскоре мы увидим связь между Темзой и человеческими головами, так что обычай, похоже, существовал и в британском варианте. Отсюда, кажется, не так уж далеко до известного ритуала с бутылкой шампанского – разбивать, говорят сведущие люди, надо горлышко бутылки, – и в любом случае спуск на воду нового судна и сегодня сопровождается теми или иными церемониями. Судно, которому предстоит плавать по водам, есть объект благословения и почитания.

Уместно процитировать несколько строк из “Речной сказки” Редьярда Киплинга (1911):

По сравнению с колоссальной древностью Темзы мосты и правда молоды. Они возникли только на поздних стадиях существования человека в окрестностях реки.

Через Темзу перекинуто 106 пешеходных мостов, 76 из них – на участках, не подверженных приливам, их высота колеблется в пределах от 2,2 до 9,7 м. В зоне приливов имеется 30 пешеходных мостов, 9 железнодорожных и 19 автомобильных (большинство из них могут использовать и пешеходы).

Старейший из существующих мостов – Нью-бридж (Новый мост), расположенный у места впадения речки Уиндраш. Он был построен приблизительно в 1250 году. Мост в Радкоте старше примерно на четверть столетия, но под этим древним сооружением протекает сейчас не сама река, а ответвление. Самый новый из мостов – Миллениум-бридж (Мост тысячелетия), который идет от собора св. Павла к картинной галерее Тейт-модерн, – был готов к 2000 году, но открылся для публики только в 2002 году.

Темзу пересекают мосты кирпичные и железные, многопролетные и однопролетные, каменные и деревянные, подвесные и консольные. Есть мосты, соединяющие деревни, и мосты, продолжающие древние дороги; мосты у мест слияния рек и мосты у плотин; платные мосты и мосты, служащие железнодорожными узлами.

Мост через Темзу в Итоне датируется Бронзовым веком – 1400–1300 годами до н. э.; его деревянные опоры, отстоявшие друг от друга более чем на 2,5 м, были найдены у обоих берегов заброшенного ныне канала. В ту древнюю эпоху, однако, это была часть русла реки. Позднее – в Железном веке – на том же самом месте возник новый мост. Остатки деревянного строения Бронзового века – то ли моста, то ли пристани – были найдены в районе Воксхолла. Двадцать больших деревянных столбов стояли в два ряда, некоторые – под углом друг к другу. Словом, наводить мосты через Темзу – затея древняя.

До того, как люди этому научились, они использовали для переправы большие камни. Можно представить себе, как они бросали их в Темзу, рискуя прогневить богов, но повинуясь насущной необходимости. Так или иначе, сооружение деревянного моста было чрезвычайно важным событием. Это значило – бросить вызов естественному порядку вещей, попытаться изменить его. Это было некое укрощение реки, и поэтому надо было умилостивить речного бога или богов. Возведение нового моста сопровождалось ритуалами и жертвоприношениями. На мостах устраивались алтари и святилища, сами мосты становились священными. Утверждают, что латинское слово pontifex, означающее “жрец”, происходит от pons – “мост”. Получается, что жрец, священник – это тот, кто отправлял обряды на мостах. Как писал Плутарх в “Сравнительных жизнеописаниях” (ок. 100 года н. э.), “этих жрецов называли просто-напросто ‘мостостроителями’ – по жертвам, которые приносят подле моста, каковой обряд считается весьма священным и древним, а мост римляне зовут ‘понтем’ [pons]. Защитники этого взгляда ссылаются на то, что охрана и починка моста входит в обязанности жрецов наравне с соблюдением иных обычаев, древних и нерушимых”[35]. Есть и другая ассоциация, столь же насыщенная священным ужасом. В тысячах легенд мост ассоциируется с дьяволом. В швейцарской легенде о “мосте дьявола” лукавый соглашается помочь человеку построить мост через реку Ройс близ Андерматта на том условии, что он заберет себе душу первого существа, которое пройдет по мосту. Это оказалась собака.

В XIV веке Екатерина Сиенская использовала метафору, которая к тому времени стала уже обычной: “Господь воздвиг Сына Своего, как мост, когда путь человека к небесам был разрушен своеволием Адамовым, по каковому мосту все верные христиане могут идти… он соединяет землю и небо”. Если священные переправы языческой древности служили для перехода из жизни в темный мир смерти, то теперь по мосту можно перейти из смерти в вечную жизнь. “Пылающее море сей мерзкой жизни” Екатерина уподобила бурным водам под мостом, которые исчезают без следа, в то время как мост стоит твердо. Вода изменчива и исполнена суеты – “быстра вода и не покоряется никому”, – а мост покоится на камнях христианской веры и добродетели. Силой своего гения Екатерина сотворила мощную метафору из древних людских поверий, в которых река считалась обиталищем опасных или непостоянных богов.

Неудивительно, что строительство мостов считалось священным делом. Строителей почитали за то, что они укрощали языческих богов, не вполне покинувших речные воды. Их работа сопровождалась отпущениями грехов и благочестивыми церемониями. В “Путеводителе” Лиланда (1540) читаем:

Изабелла де Феррерс из поместья Лечлейд учредила богадельню для бывших строителей тамошнего моста. Со временем богадельня превратилась в монастырь св. Иоанна Крестителя. Надо сказать, что все монастыри тех мест отвечали за сохранность ближайших к ним мостов. Существовала, конечно, система пошлин на всех крупных мостах, пополнявшая кошельки аббатов и аббатис; ныне о древнем, хоть и непопулярном, обычае напоминают только два платных моста – в Суинфорде и Уитчерче. В начале XIX века на мостах брали пенс или полпенса с пешехода, шиллинг с четырехколесного экипажа и три пенса с “тележки, запряженной собакой”.

Благоговение христиан перед мостами имело еще одну сторону. Набожные и состоятельные люди нередко завещали или жертвовали крупные суммы на их сооружение. Например, в начале XV века мост в Абингдоне был построен во многом за счет пожертвований. Сэр Питер Бессилс предоставил камень из своих карьеров в Сандфорде, Джеффри Барбур дал тысячу марок. Оба, кроме того, завещали земельные участки, доход от которых должен были идти на содержание мостов. Торговцы шерстью из Абингдона и его окрестностей тоже внесли деньги. Последним звеном в этой цепи христианского благочестия стала каменная часовня, возведенная на самом мосту.

Обычай строительства религиозных сооружений на мостах уходит в глубокую древность. Много их было – часовен и церквушек, предназначенных как для того, чтобы утешить усталого путника, так и для того, чтобы восполнить расходы на возведение моста. Кое-где дорога проходила на мосту прямо через часовню, отделяя молящихся от кафедры. Часовня на Лондонском мосту была устроена внутри одной из его опор и спускалась к самой воде. На северном берегу Темзы, там, где в Средние века был построен мост, стоит церковь св. Магнуса-мученика, которая называется также “Св. Магнус-у-моста”. Средняя часть моста в Рединге опиралась на речной островок, и там была построена часовня св. Анны. Трактир “Ангел” у моста в Хенли в свое время назывался “Ангел-на-мосту” в честь стоявшей на мосту часовни. В XVI веке, утверждает Лиланд, у северного конца Кавершемского моста стояла “красивая старинная каменная часовня, подпертая сваями из-за буйства Темзы”. К числу хранившихся там реликвий принадлежали кусок веревки, на которой повесился Иуда, и нож, которым был заколот св. Эдуард. Трудно объяснить, почему именно эта часовня у моста стала хранилищем столь важных реликвий. С ней могла соперничать в этом отношении лишь церковь св. Фомы Беккета на Лондонском мосту. Это лишь несколько разрозненных примеров. Создается впечатление, что не было моста – за исключением самых маленьких и отдаленных – без своей часовни. В более скептические или революционные эпохи эти часовни сносили или разбирали ради строительных материалов. Реформация, без сомнения, сыграла большую роль в их разрушении. Восстанавливать их никто не стал. Представление о связи мостов со священным началом давно уже было утрачено. Река уже не была могучим богом. Мост в Патни, вероятно, уникален тем, что у обоих его концов и сегодня стоят церкви.

На многих мостах, кроме того, над центральной аркой имелось углубление, куда некогда вставлялся каменный крест, достаточно большой, чтобы господствовать над мостом. Граффити и вандализма в те времена можно было не опасаться. Такой крест стоял, в частности, на мосту в Радкоте. Сейчас его уже нет, но углубление сохранилось; даже в начале XX века там еще зачастую крестили младенцев. Лиланд воспроизводит латинские стихи, выбитые на каменном мосту в Годстоу:

(Идущий здесь да почтит молитвою символ спасения.) Отсюда можно заключить, что и на этом мосту стоял крест. И сейчас по окончании строительства нового моста делаются ритуальные приношения – обычно в виде только что отчеканенных монет. В этом сказывается современная эпоха.

В мостах есть что-то утешительное. Они успокаивают. Они приглашают. Это – знаки целенаправленной человеческой деятельности. По ним за столетия были сделаны миллионы шагов, и одно это придает им некие священные качества. Стоя на мосту, люди принимают одну и ту же позу: тело немного наклонено вперед, руки опираются на парапет, взгляд обращен на воду. Пересекая пустоту, мосты побуждают идущего двигаться вперед. Изгибаясь дугой над опасными водами, они дают человеку убежище. Вот почему возникла традиция “мостовых отшельников”, обитавших в нишах или под навесами на мостах и просивших милостыню. На мосту в Абингдоне, к примеру, жил “плотник-отшельник”, поддерживавший сооружение в должном состоянии. Он обитал в “скиту” напротив маленькой часовни на мосту. Отшельники, заботившиеся о Новом Мосте близ Уитни, жили в ближайшем к мосту конце деревушки Стэндлейк; в 1462 году один из них, по имени Томас Бриггз (т. е. “Томас Мостовой”), получил от короля Эдуарда IV право брать с проходящих и проезжающих “кто сколько может” на содержание моста. У моста Фолли-бридж в Оксфорде стояло “приятное на вид маленькое каменное строение”, где отшельники проводили дни в молитвах; их главным занятием было постоянно рыть себе могилы, а потом засыпать в каждодневном ожидании смерти и надежде на милость Господню. В 1423 году еще одному отшельнику, Ричарду Ладлоу, было позволено жить у моста в Мейденхеде и беречь его, ведя тихую и благочестивую жизнь и собирая милостыню. Эти отшельники стали метафорой паломничества и спасения. Мосты дают приют и бродячему люду: бездомные часто ночуют под ними или даже на них. В XIX веке лондонские мосты были местом отдыха для сотен бродяг. В одном отчете за 1846 год сказано, что Кингстонский мост “ночью заселяют бродяги и люди наихудшего сорта”. Возможно, они искали там убежища, как в храме.

Темза всегда находилась в центре законодательной жизни страны, как и в центре системы наказаний. К ней примыкали такие средоточия власти, как Вестминстерское аббатство, Вестминстерский дворец, Виндзор, Тауэр. В самом конце v века св. Августин собирал на берегу Темзы кельтских епископов, чтобы решать с ними вопросы церковной жизни. Возможные места таких совещаний – Криклейд и Даун-Эмпни. Беда Достопочтенный утверждает, что место одной из таких встреч называлось “Августинов Дуб” и находилось “на границе Хвикке с западными саксами”. Дуб срубили в 1865 году и в конце концов положили во дворе при церкви св. Сампсона в Криклейде, где он и сгнил.

В 747 году король Эдберт созвал церковный собор в “Клов-шоу”, чтобы определить, помимо прочего, статус церквей королевства Кент. Кловшоу интерпретировали как Клифф, находящийся близ устья Темзы. Позднее в том же столетии Оффа, владыка Мерсии, собирал осенние “синоды” в своих дворцах и церквах в долине Темзы; в 781 году местом встречи был Брентфорд, в 787 году – Челси (недавно там была обнаружена древняя береговая линия). В 890 году Альфред Великий созвал совет (витенагемот) в Шиффорде на оксфордширском берегу Темзы. Сохранились посвященные этому событию англосаксонские стихи:

Выбор места может объясняться только близостью реки. В окрестностях Шиффорда имеется так называемый “Альфредов камень”. Здесь же – “мост рыцаря”, “поле королевской дороги” и тропа “путь короля”. В 1008 году король Этельред собрал витенагемот в Эйншеме на берегу Темзы. В тамошнем бенедиктинском аббатстве, согласно хроникам, “они толковали и рассуждали о многом касаемо восстановления истинной веры и о том, как улучшить и укрепить государство”. Река была тесно связана с духовной властью.

В 1018 году король Кнут держал совет в Оксфорде. Там было решено, что к югу от Темзы будут исполняться англосаксонские законы и обычаи, к северу – датские. Предполагают, что на Темзе, близ старинного брода Даксфорд, у Кнута был дворец, больше похожий на крепость. В начале XIII века на речном островке Рэвенз-Эйт был заключен мир между Генрихом III и французским королем Людовиком. В 1305 году шотландцы заключили договор с англичанами “в поместье Шин на Темзе”. Близость реки, о которой обычно ничего не говорится в рассказах хронистов, существенна и постоянна. В XV столетии не менее четырех раз английский парламент собирался в Рединге на берегу Темзы.

Но, разумеется, самый известный пример речного законодательства связан с островком на Темзе близ Раннимида, где в 1215 году король Иоанн дал британцам – точнее, британским баронам – вольности. Знаменательно, что в Великой хартии вольностей имеется пункт, предписывающий ликвидировать все плотины на Темзе, так что зарождение английской демократии неразрывно связано с “вольностями” самой реки. Название Раннимид интерпретировалось как “луг совета” или как “рунический луг”. Так или иначе, две договаривающиеся стороны, похоже, встали лагерями на противоположных берегах и сошлись на островке.

Подле Темзы, кроме того, возникали монетные дворы, где чеканились и распределялись деньги королевства. Монетные дворы имелись в Уоллингфорде, Оксфорде и Криклейде, а самый значительный был расположен в Лондоне, чуть восточнее Тауэр-хилла. Нетрудно увидеть, что река имеет важное значение для чеканки денег по крайней мере в производственном плане, хотя, возможно, тут проявляются и другие, более тонкие закономерности.

Говоря о сфере закона и порядка, стоит также отметить, что первой регулярной полицейской службой в стране стала речная полиция на Темзе. Она была создана после многочисленных жалоб на кражи с береговых складов и пристаней. В 1798 году Патрик Кохун, бывший судья из Уоппинга, создал для борьбы с воровством первое подразделение, члены которого были вооружены и подчинялись централизованному командованию (юрисдикция пеших патрулей полицейского суда на Боу-стрит была ограничена). Речную полицию можно, таким образом, считать предвестницей акта 1829 года, которым была создана лондонская полиция. Река помогла организовать поиск преступников и расследование их деяний во всей столице.

Кохун, кроме того, разработал правила дисциплины для новосоздаваемых лондонских доков. Грузчикам и матросам запретили одеваться как попало: “никаких рабочих блуз, рабочих штанов, джемми (так назывался род белья с карманами спереди и сзади), сумок и мешков”. Новая речная полиция завершила создание покрывающей Темзу сети меркантильной эксплуатации, когда на эту полицию возложили обязанность платить жалованье грузчикам и другим работникам доков. В ее составе были охранники и надзиратели, следившие за порядком на причалах. Имелся и свой особый суд, были и тюремные камеры – по адресу Уоппинг-Олд-стэрз, 259. Именно там сейчас находится полицейский участок Уоппинга и главное управление отдела Темзы в составе лондонской полиции.

Преступность на Темзе существовала всегда. В отчете от 13 июля 1752 год “ординарий”, то есть капеллан Ньюгейтской тюрьмы пишет об одном из заключенных, что “он работал на реке, а это весьма подозрительный образ жизни: такие люди, по общему мнению, сторонними способами приобретают больше денег, чем трудом”. По этим словам можно понять, что на Темзе, “по общему мнению”, царило беззаконие. Столетие за столетием речная жизнь была полна ссор и временами весьма опасна: лодочники конфликтовали со шлюзовиками, мельники – с рыбаками. Моряки воевали с таможенниками, лодочники – с моряками, и происходило все это в среде, где сухопутные законы не признавались.

Самым обычным из правонарушений была, разумеется, кража. Согласно оценке все того же Патрика Кохуна, на Темзе добывали средства к существованию нечестными способами почти одиннадцать тысяч человек. В своем “Трактате о коммерции и поддержании порядка на реке Темзе” (1800) он описывает реку как особую территорию сплошного “казнокрадства, обмана, растрат, мародерства и грабежа”. Темза способствовала созданию “преступного типа, проявляющего в своих многоразличных разновидностях необычайную, невиданную развращенность”.

Сотни кораблей, стоявших на якоре в ожидании прилива или подходящей пристани, были приманкой для воров. По всему устью промышляли контрабандисты, сбывавшие шерсть и прочие товары; орудовали вооруженные “речные пираты”, которые по ночам перерезали якорные канаты лихтеров и ждали, когда их течением прибьет к берегу. На лодках плавали ночные грабители, на пристанях присваивали добро “длиннофартучники”. “Легкую кавалерию” составляли вступавшие в сговор помощники капитанов и таможенные инспекторы, “тяжелую” – грузчики и портовые рабочие, стремившиеся получить добавочный доход. Некоторые бросали груз в воду во время прилива, чтобы в отлив его подобрали сообщники.

“Коупменами” назывались скупщики краденого, промышлявшие в бесчисленных прибрежных переулках и закоулках. Там имелось так много погребков, подвальчиков и даже простых ям в земле, что прятать добро было легко. Славилась своими скупщиками, в частности, улица Кинг-Дэвид-лейн в Шадуэлле. Но некоторые из них жили не так близко от реки: известным скупщиком курительного и нюхательного табака был мистер Купер, торговавший табаком в приходе св. Анны в Сохо.

В самом устье реки орудовали “рекеры”, ложными огнями сбивавшие лоцманов с курса и вызывавшие кораблекрушения. Эстуарий с его ручьями и болотами был идеальным местом для того, чтобы прятать и перевозить контрабанду. “Аулерами”, к примеру, назывались те, кто нелегально переправлял через болотистую местность тюки шерсти. Из века в век эстуарий оставался царством лодочников-контрабандистов, вовсю пользовавшихся притоками и прочими водными путями. Прекрасные возможности для их ремесла предоставляли скалистые морские берега близ Рекалвера и Уитстебла. Другие контрабандисты проскальзывали, минуя таможенников, по речкам Суэйл, Медуэй и Янтлет-крик. Местами хранения могли служить пабы и церкви, а порой товары прятали под водой – в болотцах и ручейках. Дефо в “Путешествии по всему острову Великобритания” (1724–1727) пишет о Фавершеме: “Я не знаю ничего, чем прославился бы этот город, помимо пресловутой контрабанды”. В Эссексе, по слухам, джин продавался так дешево и в таком изобилии, что жители мыли им окна. В одном парламентском отчете говорится, что, как только корабль из Ост-Индии встает на якорь в устье Темзы, “к нему слетается рой контрабандистов и начинается настоящая ярмарка”. Помимо товаров, тут нелегально переправляли и людей, и занимались этим прямые наследники тех, кто в первой половине XVI века помогал просачиваться в Англию и обратно священникам-иезуитам, противившимся Реформации.

Количество и разнообразие товаров, проходивших через Лондонский порт, было таково, что процветали все виды воровства. До того, как в начале XIX века были созданы охраняемые доки для стоянки судов, годовая потеря дохода оценивалась примерно в 800 000 фунтов. Подозревали, что треть портовых рабочих замешана в тех или иных правонарушениях. Но, поскольку большая часть денег все же попадала в карманы лондонцев, нарушители полагали, что их поведение укладывается в понятия о честной торговле. Это было привычно, это была традиция. “Речные жаворонки” и “длиннофартучники” считали, что их ремесло имеет такое же право на существование, как труд матроса или лоцмана. Бондари и лихтермены называли кражу табака из больших бочек словечком “сокинг” и рассматривали ее как “добрый старый обычай”. Само собой, многие коммерсанты и клерки, связанные с речными перевозками, входили к преступникам в долю. Корабли и корабельные чины, с которыми можно было “договориться”, назывались “покладистыми”. Можно заключить, что Темза ощутимо способствовала формированию столичной преступности.

Река связана не только с преступлением, но и с наказанием. Не случайно ее называли сердитой и даже свирепой. Будучи огромной массой движущейся воды, Темза сама по себе исполнена разрушительного начала. Разливаясь, она приносит беду. Она может казаться жестокой, неумолимой. Шелли заявил однажды Томасу Лаву Пикоку, что “она несет с собой кровь и кости тысяч героев и злодеев, и вода несомненно имеет привкус тления”. Вся история реки подтверждает эти слова. Как гласит популярная баллада о бегстве в 1688 году жены короля Якова II,

На Темзе много столетий разыгрывался жестокий ритуал “окунания”. Начиная по меньшей мере с раннего Средневековья, это было широко распространенное наказание, хотя в печатных изданиях упоминается не часто. Оно было слишком хорошо всем известно, чтобы подробно о нем писать. Подвергались ему, как правило, “сварливые бабы” за непристойную ругань, за привычку “пилить” мужей и поносить соседей. Жертву привязывали к особому креслу или табуретке и трижды окунали в реку. В Кингстоне для этого была предназначена специальная балка, торчавшая поверх средней арки моста. Впервые она была там укреплена летом 1572 года, когда миссис Даунинг, жену могильщика, трижды окунули “по самую макушку”, после чего приспособление, судя по всему, подолгу не простаивало: в том же году церковные старосты заказали новую табуретку. В последний раз в Кингстоне эту табуретку пустили в ход весной 1745 года. Как писала 27 апреля “Ивнинг пост”, “на прошлой неделе суд приговорил женщину, которая содержит пивную ‘Голова короля’ в Кингстоне, графство Суррей, к погружению в воду за бранчливость, и ее, согласно этому решению, посадили на табуретку и окунули в реку Темзу под Кингстонским мостом на глазах у двух или трех тысяч человек”. Табуретка, таким образом, прослужила 173 года.

Этот исправительный (но зачастую – смертельный) обряд был связан с представлением о речной воде как средстве ритуального очищения. В начале III века Тертуллиан, один из отцов церкви, писал о язычниках: “…они совершают омовение, веря, что делают это для рождения к новой жизни и освобождения от наказания за свое вероломство. Точно так же у древних всякий, кто запятнал себя человекоубийством, искал очистительные воды”. Нет причин сомневаться, что подобные ритуалы практиковались и на британской земле. Эти представления уходят в многовековую древность. С помощью Темзы, кроме того, устанавливали виновность или невиновность человека. Подозреваемого в преступлении по традиции заставляли выпить воды из колодца или реки, и считалось, что виновного вода отравляет, вызывая чаще всего водянку.

Если вода – родина богов, то она же – источник всякой справедливости. В 1646 году Кромвель приказал обезглавить верных королю защитников Уоллингфордского замка. “Пусть река возьмет их себе, – якобы сказал он, – пока они не осквернили землю, как король осквернил Англию”.

Рассказы о деревенской жизни в верховьях Темзы содержат много историй о ведьмах и их делах, и, безусловно, с районом Темзы таких упоминаний связано больше, чем с любой другой частью страны. Сохранилось немало имен и прозвищ: Бет Хайд, Полли Паккер, Минти Фруин, мамаша Даттон, старуха Маргарет, Элизабет Стайл, Урания Босуэлл, мамаша Хибблмир, Джейн “Кирпич”, бабушка Пантин. Однако у легенд об этих женщинах более глубокие корни, чем присутствие тех или иных “колдуний” в окрестностях реки. Ассоциация между Темзой и ведьмовством могла быть своеобразным отражением веры в нимф и русалок, населяющих речные воды, отзвуком поклонения самой праматери-реке. Если с Темзой связаны божества женского пола, то нечего удивляться, что демоны женского пола и женская зловредность составляют часть “пучка ассоциаций”.

Сильные традиции “ведьмовства” существовали в Хенли, Рединге и Уоллингфорде. Грибковый налет на вязах в долине Темзы назывался в XIX веке “ведьминым маслицем”, которое будто бы сбивали колдуньи своими волшебными мутовками. Калитки у тропы вдоль верхней Темзы часто делались из железа – якобы “от ведьм”. В обычае было также носить с собой вербену как средство против “совиной порчи” – болезни, которую, как считалось, вызывали ведьмы. Даже в 1946 году, согласно сообщениям, некоторые пожилые обитатели Криклейда еще носили в качестве защиты от сглаза гусиную ножку в матерчатом мешочке. К концу XII века относятся упоминания о ведьмовстве в Кембле, Апплтоне и Рединге. Длительное существование в неизменном виде подобных обычаев и верований, конечно, можно оспорить, ссылаясь на ненадежность источников и склонность к дурной исторической сенсационности, однако традицию, во всем ее объеме и весомости, сбросить со счета не так-то легко.

Судили ведьм, как правило, опять-таки на речном берегу. Одно из популярных мест находилось поблизости от “целебного ясеня” в лондонском Ричмонд-парке. И, разумеется, практиковался “Божий суд”. Подозреваемую в ведьмовстве бросали в Темзу со связанными руками. Если женщина плывет, значит, река отторгает ее и она виновна. Тонет – значит, невиновна. Но случалось, что казнили без всякой неопределенности. Первое упоминание о Лондонском мосте в официальных документах содержится в издании Codex Diplomaticus Aevi Saxonici и относится к 984 году. Там сказано, что за изготовление деревянного мужского образа была схвачена и приговорена к смерти ведьма. Ее “утопили, бросив в воду с Лондонского моста”. Река обеспечивала, как считалось, достойное наказание за прегрешение против духа. В упомянутом документе говорится об этой казни как о чем-то само собой разумеющемся, так что подобная расправа с “ведьмой” была, возможно, делом обычным. В XII веке двух женщин, связав их вместе по рукам и ногам, бросили в пруд, называемый Байкпул (близ нынешнего Кройдона), который был соединен с Темзой. Есть некое давно установившееся внутреннее сродство между рекой и тем, что мы называем “язычеством”.

Река в некотором смысле становится священной свидетельницей наказания. Вряд ли можно считать случайным, что два важнейших места казней на суше – Тайберн и Смитфилд – соседствовали с притоками Темзы, Тайберном и Флитом соответственно. Но существует и более прямая связь. В Дагнеме у Темзы стояла виселица, и ее использовали еще в 1780 году. Вешали и на Миллуолском берегу – это показано, в частности, на одной из гравюр Хогарта, посвященных судьбе “ленивого ученика”. Еще одна виселица располагалась близ Гринвича – там, где сейчас улица Багсбиз-козуэй; не исключено, что название происходит от слова bug (нечистый дух), и это заставляет думать, что место считалось нехорошим. Казнили на виселице, кроме того, близ Блэкуолл-пойнта и в неизвестном ныне месте у реки, называвшемся “ров висельников”. Знаменитый “ров висельников” имеется и в Манчестере – он соединял некогда реки Эрк и Эруэлл; связь между казнью и проточной водой не ограничивается, таким образом, Темзой. Около пристани Батлерз-уорф у Тауэрского моста в Темзу впадал Некингер – один из убранных ныне под землю притоков. Название означает “шейный платок дьявола”, иначе говоря, петлю. Можно предположить, что и там стояла виселица.

Самым известным местом расправы близ Темзы был, впрочем, “док казней”. Он, разумеется, не являлся доком в обычном смысле – там, можно сказать, становились на вечную стоянку люди. Вначале виселица находилась на том месте берега, где потом возник док св. Екатерины, но в XVI веке ее переместили ниже по течению – в Уоппинг. Еще позднее, когда была построена береговая дамба, виселицу переставили из западной части Уоппинга в восточную. Это привело к путанице по поводу ее местонахождения: по крайней мере два паба претендуют на честь быть расположенными в той самой точке. Приговоренных – по традиции, в основном тех, кому вменялось в вину пиратство, – выводили из тюрьмы (Ньюгейтской или Маршалси), и процессия, которую возглавлял чиновник Адмиралтейства с церемониальным серебряным веслом, направлялась к реке. Там осужденные, по выражению речного люда, “плясали пеньковую джигу”. Их тела затем обмазывали дегтем и подвешивали у воды. А после этого их, сковав железными цепями, прикрепляли к деревянному столбу на уровне нижней отметки отлива, и там они висели, пока прилив не омывал их трижды, как река омывала окунаемых “сварливых баб”. В “доке казней” вешали вплоть до 1834 года.

Существовали, кроме того, плавучие тюрьмы – печальное зрелище на Темзе на протяжении почти ста лет. Это были отслужившие свое корабли, переоборудованные под места заключения. Первая такая тюрьма появилась в 1776 году, последнее из этих судов сгорело летом 1857 года. “Дискавери”, “Ретрибьюшн”, “Белликё” – вот названия кораблей, где держали заключенных, которые в результате американской Войны за независимость, к несчастью, лишились возможности быть отправленными в Новый Свет. Многие тысячи их трудились на принудительных береговых работах в Детфорде, Вулидже, Чатаме и других местах, живя на кораблях, где их держали в оковах. Они населяли нижние палубы, по пятьсот-шестьсот человек на каждой (вновь прибывших определяли на самую нижнюю), и “страдания их, вызываемые беспрерывным звоном цепей, грязью и паразитами” доступны скорей воображению, чем описанию. Один заключенный утверждал, что “из всех ужасающих сцен, что я видывал, эта была самой тягостной… Ни с чем, кроме нисхождения в ад, это сравнить невозможно”. Так река стала преисподней. Причал в Детфорде называли в народе “доком мертвецов”. Когда заключенный умирал, труп относили в болотистую местность и кое-как закапывали. На заболоченных участках Пламстеда и Арсенала и ныне растет крапива с красными цветками; когда-то их называли “цветами заключенных”.

Были и другие тюрьмы около реки. Тюрьма Клинк располагалась в Саутуорке у Темзы; расстояние от речного берега до тюрьмы Флит составляло менее 100 м. Как место заключения использовался и форт Тилбери, а Миллбэнкская тюрьма (сейчас там территория галереи Тейт) была в свое время знаменитым “современным” учреждением, основанным на идеях Бентама. С воздуха и сейчас можно разглядеть восьмиугольный контур тюрьмы, а скульптура Генри Мура “Сцепленные воедино” стоит там, где заключенные садились на корабли, отправлявшиеся в Австралию. Темза становилась одним из последних образов Англии, которые они уносили с собой.

В своем новаторском исследовании “Источники лондонского английского языка” Лора Райт перечисляет категории людей, которым в Средние века Темза давала заработок, – от таможенников Куинхайта и Биллингсгейта до вездесущих и незаменимых лодочников. Были “смотрители”, отвечавшие за состояние набережных и плотин; были гартмены, следившие за рыбными садками; были гэллимены, лихтермены и шаутмены – лодочники, плававшие на соответствующих типах судов; были “острожники”, бившие рыбу острогами. За порядком на реке следили водные инспекторы и помощники смотрителей. Серчеры (надзиратели) патрулировали Темзу в поисках нелегальных рыбных запруд, тайдмены (“приливные люди”) работали на затопляемых приливами участках берега.

Каждый из этих родов занятий просуществовал много веков, как и профессии, связанные с речной торговлей. Складские рабочие и грузчики были всегда, но в XVI веке на Темзе они подразделялись на множество категорий. Работали складские грузчики (элита) и грузчики со значками, грузчики, входившие в различные товарищества и артели. Существовало четыре “братства”, каждое из которых обладало монополией на определенный тип товаров. Вчастности, грузчики со значками пользовались монополией на все, что прибывало из Данцига и из Ирландии. Контроль над определенной сферой бизнеса, разумеется означал, что они получали некие особые привилегии и порой очень щедрую плату. Складским грузчикам за разгрузку ста квартеров (1,27 тонн) солода платили гинею, тогда как другие были рады получить за ту же работу 8 шиллингов 4 пенса. Река всегда была источником разграничений.

Труд, однако, был нелегким. Большую часть грузов носили на спине, так как по причалам и грубо вымощенным прибрежным улицам возить их фургонами или телегами было невозможно; часто товары прибывали в бочках, которые нужно было катить. Если ноша оказывалась велика для одного, ее вешали на палку, которую двое грузчиков клали себе на плечи. Работа шла медленно и обходилась недешево.

Произошло, помимо прочего, любопытное изменение статуса. К концу XVIII века репутация портовых рабочих опустилась очень низко, привлекательность этого занятия сильно упала. Между тем ранее речная работа слыла в целом хорошей, выгодной. Ленгленд в XIV веке писал, что речные грузчики “процветают”. Все грузчики XVII и начала XVIII столетий были полноправными членами городских корпораций и считались в рабочей среде “аристократами”. Но с конца XVIII по начало XIX века все резко изменилось. Одна из причин в том, что рабочая часть реки находилась в Ист-энде, который в те годы приобрел незавидную репутацию.

Можно утверждать, что первое промышленное сообщество в Англии выросло на берегу Темзы. Докеры и грузчики, инженеры и складские рабочие, лодочники и ломовые извозчики, кузнецы и кожевники, клерки и подрядчики – а наряду с ними представители множества вспомогательных профессий: трактирщики и прачки, лавочники и лоточники, бакалейщики и проститутки, торговцы судовыми припасами и устричники – составили многотысячное рабочее население, сконцентрировавшееся в Ист-энде на сравнительно небольшом пространстве. Было подсчитано, что в Шадуэлле примерно 60 % мужского населения составляли моряки и лодочники, еще 10 % занимались строительством и ремонтом судов. У реки наблюдалось большее разнообразие профессий, чем в любой другой части города. В результате, за возможным исключением Севен-Дайелз, Ист-энд был самым густонаселенным районом Лондона. Айл-оф-Догс, к примеру, был в XIX веке усилиями знаменитого строителя Уильяма Кьюбитта тесно уставлен маленькими домиками для рабочих и их семей.

В том столетии работа в лондонских доках считалась самой низкооплачиваемой, неквалифицированной и нерегулярной из всех возможных. Ни то, ни другое, ни третье, строго говоря, не соответствует действительности. Докеры зачастую зарабатывали больше, чем, например, лондонские возчики, и для тех, кто мог делать тяжелую работу, ее было вдоволь. Она считалась, однако, неквалифицированной и грязной, считалась уделом людей низшего пошиба, не способных ни к чему иному. Трудовая Темза – это были пыль и слякоть, грязь и дым. Лица иных грузчиков были синими от индиго или черными от угольной пыли, от их одежды шел въевшийся запах того, что они перетаскивали. На них, кроме того, падала тень дурной в целом репутации лодочников и барочников. Река ассоциировалась с распущенностью и сквернословием, с контрабандой и воровством. Работа на ней или около нее в любом случае пятнала человека.

Это был особый мир со своим языком и своими законами. От матросов-китайцев в опиумных курильнях Лаймхауса до контрабандистов на малярийных отмелях устья речные люди не подчинялись никакой цивилизованной системе ценностей. Чужеродный мир Темзы вливался в их души. Эта чужеродность выражалась в самом сленге лондонских доков, основанном большей частью на произнесении слов задом наперед. Этот сленг повлиял и на рифмованный сленг кокни, так что жизнь Темзы напрямую подействовала на язык лондонцев.

От реки произошли и другие пласты сленга. Тех, кто работал на зерновых складах Миллуолских доков, называли toe-rags (портяночниками). Впоследствии это выражение распространилось как презрительная кличка. Лихтермены Лондонского порта называли лихтерменов, работавших ниже по реке, chalkies (меловыми) или carrot crunchers (грызущими морковь). Портовые грузчики, работавшие в Суррейских доках, назывались stevedores – от испанского estibador (грузчик, упаковщик).

Печатные источники XIX века раскрывают перед нами пестрый трудовой мир доков с толпами поденщиков у ворот, ождающих работы в 7.45 утра. К их числу принадлежали неимущие беженцы, банкроты, отставные солдаты, промотавшиеся джентльмены, уволенные слуги, бывшие заключенные. “Аристократами” доков были четыре-пять сотен постоянных рабочих, получавших регулярное жалованье. Число поденщиков при этом составляло примерно 2500. Генри Мейхью в книге “Труженики и бедняки Лондона” (1849–1850) рассказывает о тех, кто стоял у ворот доков в надежде получить работу: “Одни в сюртуках, наполовину вышедших из моды и порванных на локтях, в просвечивающих через дыры грязных рубашках; другие в засаленных охотничьих костюмах, с красными прыщавыми лицами; третьи в аристократических лохмотьях; четвертые в черном, выцветшем до ржавого оттенка; пятые с модными воровскими завитками волос под щегольской кепчонкой”. Работа, которую они стремились получить, становилась все более неприятной. Например, из-за риска пожара подъемные краны нельзя было приводить в движение силой пара, и ее заменяли ступальные колеса. Шесть-восемь человек входили внутрь деревянного цилиндра и, держась за канаты, вращали его ногами. За час они могли сорок раз поднять груз весом в тонну примерно на 8 м. Эта часть речной жизни была неведома тем, кто знал Темзу с более картинной стороны.

Существовали и другие виды работы. Дреджеры, или “речные искатели”, высматривали в воде предметы, упавшие за борт того или иного из бесчисленного множества плававших по Темзе судов. Пренебрежительное словечко “тош” (ерунда) произошло от деятельности “тошеров” – лодочников, искавших в реке плавающие обломки или то, что было выброшено за борт при опасности кораблекрушения. На затопляемых берегах трудились “жаворонки”, немалую часть которых составляли дети и древние старухи, проводившие дни за сбором в грязной жиже кусочков угля, металла и дерева. Дождавшись, когда отлив обнажит берег, они разбредались во все стороны; Генри Мейхью пишет, что они молча, “с бесстрастно-несчастным видом шлепали по грязи, сгорбясь и пристально глядя себе под ноги”.

Они принадлежали к числу тех беднейших из бедных, кто, обитая в прибрежных дворах и проулках, ходили, “едва прикрыв наготу неописуемой рванью; тела их были перепачканы речной слякотью, лохмотья их затвердели как доска от грязи всевозможных видов”. Вот каковы они были – люди реки.

Река может войти в кровь человека. И сегодня на Темзе живут и работают семьи, чья речная история насчитывает много поколений. Это, например, Хоббсы в Хенли, Терки в Кингстоне, Коббсы в Патни, Фелпсы в Хаммерсмите, Мерфи в Уоппинге, Коу в Баркинге, Краучи в Гринхайте, Лаптоны в Грейвзенде, Фишеры в Лаймхаусе и Солтеры в Оксфорде. Создается впечатление, что на каждом населенном участке берега имеется свое главенствующее семейство речников.

Семья Боссомов, жившая в Медли и Уоллингфорде, была связана с рекой по крайней мере с середины XVIII века, и связь эта длилась до 1960-х годов. Барочник Чарльз Боссом был упомянут в 1754 году, а в 1878 году Уильям Моррис написал, что проплыл от Медли до Келмскотта с помощью “Боссома и другого человека, которые провели нас на буксире до самого моста Нью-бридж”. Сохранился снимок лодочной мастерской Боссома близ Оксфорда, сделанный в 1880 году знаменитым речным фотографом Генри Тонтом; эта мастерская существует и ныне. Компания “Братья Сарджент (Темза)” оказывает такие речные услуги, как лоцманство и гидрографические работы. Связь этой семьи с городом Вулиджем длится три столетия; в частности, Томас Сарджент был в XVIII веке корабельным плотником на Вулиджской верфи. Главный офис компании и сейчас находится в Вулидже. Теддингтонская фирма “Братья Таф”, связанная с Темзой, действует с начала XIX века. Река, кажется, благоприятствует подобным формам преемственности, подобным случаям продолжительного труда и обитания на берегах вечнотекущей Темзы.

Семейство Фрибоди впервые упоминается в документе середины XIII века. Это были паромщики и барочники. Джон Фрибоди был барочником в Херли в начале XVII столетия. Питер Фрибоди в наши дни занимается в Херли лодочным бизнесом и славится изготовлением судов по старинным образцам. Есть и другие речные семейства – Бушнеллы и Вуттоны, Пэрроты и Куперы, начинавшие свои речные труды в качестве засыпщиков гравия или барочников; их связь с рекой продолжается и ныне, когда они обеспечивают все необходимое для речных увеселительных прогулок. Историю семьи Ливеттов из Грейвзенда и Лондона можно проследить вплоть до начала XVIII века, когда первый Ливетт, французский матрос, поселился в Бермондси. На протяжении последних 150 лет Ливетты занимались буксирным делом, но сейчас у Криса Ливетта процветающий пассажирский бизнес на Темзе; он женился на дочери лодочника и уже обучил своей профессии сына и дочь. Семья Пердью была связана с Шепертоном на Темзе пять столетий, правда, сейчас, кажется, ее уже там нет.

Существует мнение, что местные условия определенным образом повлияли на людей, живущих и работающих, к примеру, в верховьях Темзы или близ ее устья. Те, у кого есть топографическое воображение, склонны видеть в различных человеческих сообществах некие свойства, отражающие поведение реки. Так, жителей верховий считают людьми спокойными и задумчивыми, почти апатичными; обитателей берегов в нижнем течении – напротив, проворными, смекалистыми и шаловливыми. Не исключено, что подобные суждения – плод фантазий. И тем не менее на всяком участке местности, на всяком людском сообществе близ Темзы соседство реки сказалось тем или иным особенным образом. Если семья живет на берегу в течение семи-восьми поколений (а таких семей по-прежнему немало), Темза составляет часть ее душевного достояния.

Население верховий Темзы до недавнего времени было относительно стабильным; заметного притока людей извне после конца XI века здесь не наблюдалось, и при отсутствии больших городов (за исключением Оксфорда) дух предприимчивости и перемен, свойственный средневековому купцу и современному бизнесмену, проявлялся в этих местах слабо. До Первой мировой войны считалось, что четыре пятых здешнего населения живут и умирают в радиусе десяти миль от места своего рождения. Подобное, конечно же, можно сказать и о многих других сельских регионах, но сравнительная изолированность долины Темзы сделала в ней эту тенденцию очень отчетливой.

Среди исследований и исторических книг, посвященных краю, выделяются “Прогулка по верховьям Темзы” (1922) и “Народные песни верхней Темзы” (1923) Альфреда Уильямса. О людях, населяющих здешние берега, Уильямс говорит как о племени, которым руководит некая незримая сила, некий особый дух. В первой из книг Уильямс представляет Темзу своего рода божеством этих мест, у обитателей которых “вся жизнь подчинена реке, влияющей сотней способов, тайно и явно, определяющей все и вся, отдающей непререкаемые повеления”. Он прослеживает историю жителей верхней Темзы от первых поселений до момента написания книги и по ходу дела сообщает в высшей степени локальные и специфические подробности – от необычного тумана, повисающего над берегом, до популярности пирога с угрем в различных деревнях долины Темзы. Он пересказывает истории о призраках, о похороненных у дорог ведьмах, о пироге из мертворожденного поросенка, которым разрешилась длинноухая белая свинья.

Считается, что жители долины Темзы были до недавнего времени большими любителями пения: можно подумать, в прибрежных тростниках все еще проказничал Пан. Чем выше по течению, тем пронзительней раздавались голоса певцов. В “Народных песнях верхней Темзы” Альфред Уильямс приводит, к примеру, песенные здравицы, звучавшие у самого истока реки. Веселые народные игры и пляски этих мест представляют большой антропологический интерес. Здравый смысл заставляет предполагать, что это остатки чрезвычайно древних ритуалов. Об одной из песен Уильямс замечает, что не слышал ее нигде, кроме как у истока Темзы:

Уильямс записал более двухсот песен приречных областей – внушительная цифра для такого небольшого региона. Среди них – “Когда утро на цыпочки встанет”, “У меня было вдоволь тимьяна”, “По склону жизни вниз” и “Хозяин и батрак” (последнюю песню Уильямс называет чрезвычайно популярной “в окрестностях Темз-Хеда и Кембла, Сомерфорд-Кейнса и Оукси”). Иные же из песен звучали в одной-единственной деревне и, видимо, в исполнении одного-единственного певца. Например, “Песня сеятеля, слова миссис Мэкки из Лечлейда”:

Если можно говорить о сквозных темах собранных песен, то темы эти тесно связаны с характером территории: постоянство и бесконечное обновление. Иные из песен темны, другие непристойны. Но от всех отчетливо веет духом места. Что любопытно, в них нет диалектных выражений, и Уильямс высказывает мнение, что диалектные песни были искусственно привнесены в середине XIX века. Песни его сборника находятся в рамках, так сказать, “простого саксонского” варианта английского языка.

Уильямс утверждает, что в свое время в регионе Темзы циркулировали тысячи песен. “Мне нередко приходилось слышать, что такой-то покойный местный житель знал две-три сотни песен”, – пишет он. На состязаниях певцов в сельских трактирах побеждал не тот, кто пел лучше, а тот, кто пел больше. Некто “то и дело обращался к жителям деревни или округи, бросая им вызов и заявляя, что способен и желает петь двенадцать часов кряду, с утра до вечера, ни разу не повторяясь”. Состязания затем длились два дня.

В связи с этим Уильямс упоминает Илайджу Айлза из Инглшема, чьи песни были “полны добродушного юмора”, и Уильяма Уоррена, кровельщика из Саут-Марстона, который пел “в романтическо-историческом ключе”. Существовали “певческие семейства” (например, Пиллингеры из Лечлейда и Уилеры из Баскота), где дар передавался из поколения в поколение. В Лечлейде, кстати, пению обучали в школе. Некоторые деревни особенно славились своими певцами, в том числе Стэндлейк и Касл-Итон. До появления церковных органов в каждой деревушке региона имелся свой оркестрик, состоявший из скрипки, виолончели, пикколо, кларнета, корнета, трубы и загадочного инструмента под названием “лошадиная нога”. В начале XX века самыми знаменитыми продавцами напечатанных баллад в долине Темзы считались муж и жена, у каждого из которых было по одному глазу.

Затем, однако, музыка умолкла. Скорее всего, это произошло бы в любом случае, ибо, как пишет Уильямс, “деревенский житель никогда не поет для чужака”. Подлинный упадок, судя по всему, начался после того, как полиция запретила публичное пение в местных гостиницах и питейных заведениях. Постепенно традиция была утрачена. Песни умерли вместе с последними исполнителями. Нельзя, конечно, утверждать, что регион Темзы был единственным, где подобные традиции поддерживались в течение многих веков. Но, как замечает Уильямс, поучительно иметь в виду, что этот край, считавшийся “одной из скучнейших частей Англии, отрезанный, можно сказать, от сердцевины широкого мира”, смог создать благоприятные условия для рождения мелодий, “оживлявших” сердца и чувства обитателей здешних берегов. Надолго погрузившись в жизнь изолированного в те времена региона, Уильямс сумел сохранить для нас образы культуры, которая стала сейчас чужой и чрезвычайно далекой. Это была культура реки с традициями коллективных переживаний и песенных состязаний, культура, способная дать ключ к гораздо более ранним эпохам жизни близ Темзы.

Между прочим, у “аборигенов” нижнего течения реки, где ощущаются приливы и отливы, и жителей верховий Темзы есть бросающиеся в глаза сходные черты. Например – певческая жилка. Обитатели Уоппинга и Ротерхайта имели обыкновение незадолго до наступления Нового года собираться на пирсах и причалах, составлявших важную часть их речного мира, и распевать песни. Пароходы и буксиры отвечали им с реки гудками. Существует ли некая глубинная связь между рекой и песней? Жители лондонских береговых районов, помимо прочего, разделяли со своими собратьями из верховий склонность к заключению браков внутри узкого сообщества. В начале XX века газета “Морнинг пост” сообщила, что из 160 учеников одной из школ так называемого Болотного острова (Бог-айленда) у места, где в Темзу впадает Боу-крик, 100 носят фамилию Ламмин, а остальные 60 – либо Сканланы, либо Джефферисы.

Люди доков, отрезанные от соседей географически, вырабатывали в себе мощный коллективистский дух. Причем даже внутри самого района лондонских доков были свои разграничения. Разводные мосты и массивные ворота отделяли жителей Айл-оф-Догс от жителей Ротерхайта; между ними вспыхивали жестокие конфликты. Например, в марте 1970 года обитатели Айл-оф-Догс заблокировали мост и объявили себя независимой республикой с населением в двенадцать тысяч человек. Акция протеста продлилась один день. Улица Ротерхайт-стрит, которую в народе называли Центром (Downtown), отличалась от соседних Бермондси и Саутуорка. Но общей у всех этих участков была вовлеченность в речную жизнь. Темза была для жителей местом работы (чаще всего временной) и краткого отдыха, средством передвижения, сточной канавой. Она была средоточием их бытия; прибрежные улицы и переулки безошибочно выводили к причалам и лестницам, спускавшимся к темной речной воде. Дети собирали на берегу кусочки угля и плавник для отопления жилищ. Постороннему наблюдателю могло показаться, что жизнь для большинства береговых людей складывалась из темного дома и темной улицы, – однако там, где таких домов теснится тысяча с лишним, может загореться дух приключений и чудес.

Тем, кого интересуют обычаи Темзы, пришедшие из глубокой старины, полезно было бы изучить жизнь речных цыган. В XIX и начале XX века цыгане славились как искусные рыболовы, хотя совершенно не пользовались при этом удочками, а по-старинному били рыбу острогами или глушили ее тупым приспособлением, похожим на деревянный меч. Из ивняка они мастерили примитивные лодки, похожие на каноэ. Их навыки, таким образом, имели чрезвычайно древнее происхождение.

Прибрежные жилища обычно считались такими же сомнительными, как их обитатели. Маленькие, не отвечающие санитарным требованиям деревенские домики у Темзы не рассматривались как нечто достойное обсуждения; причальные рабочие и барочники Марлоу и Хенли (барочники никогда не жили на своих судах постоянно) населяли сплошные ряды сырых и узких домишек, и респектабельные горожане старались на этих улицах не появляться. А вот береговые районы Лондона постоянно становились предметом мрачных и горьких описаний. Мир Уоппинга и Ротерхайта составляли ветшающие дома, темные и зловонные улицы, на которые лишь изредка бросал бледный свет газовый рожок с разбитым стеклом высоко на сырой стене. Неровно вымощенные булыжником улочки, которые шли от Тули-стрит мимо Хоул-ин-де-Уолл к Детфордским докам или от Тауэр-стрит вдоль Уоппинг-Хай-стрит к Лаймхаусу и Айл-оф-Догс, были застроены тавернами, ломбардами, борделями и приземистыми домами, где сдавалось жилье матросам. Не исключено, что жилища тех, кто бороздит моря, всегда представляют собой нечто временное и второразрядное. Моряк их только терпит, а любит он свой корабль. Ночью эти улицы, носившие такие названия, как Малабар-стрит, Кантон-стрит, Амой-плейс и Пекин-стрит, заливала чернильная тьма, которую лишь иногда немного рассеивал дальний или приглушенный свет. Застройка была такой однородной и вместе с тем хаотичной, что проводились сравнения с коралловыми рифами, растущими в океане. Люди и их жилища во всех отношениях испытывали определяющее влияние реки. Темзу, что любопытно, увидеть можно было редко: она была некоей незримой сумрачной силой, стоявшей за этими убогими улицами.

Книгой, где наиболее явственно и живо показаны приречные кварталы, стали “Лаймхаусские ночи” Томаса Берка, вышедшие в 1917 году и произведшие в то время сенсацию – во многом благодаря концентрированным описаниям нищеты и мерзостей, скопившихся в районе, который никто ранее не отваживался исследовать. Это был мир “ядовитого мрака и безмолвия”, где в воздухе висел едкий запах и где “всякий угол, тускло освещенный унылым огоньком оголенного газового рожка, казалось, таил в себе нечто жуткое, и ощущение опасности преследовало тебя на каждом шагу”. Возможно, автор тут слегка перегибает палку, но подобные пассажи уравновешиваются более спокойными описаниями “магазинчиков на любом углу, торгующих жареной рыбой”, и лавчонок, куда сносили всевозможное тряпье, железный лом и кухонные отбросы.

Вход в Вест-Индский док

Дэниел Дефо в “Путешествии по всему острову Великобритания” (1724) писал, что каждый день на Темзе пребывает примерно две тысячи судов. Но главный интерес для него представляет не это, а совокупный доход, который приносит река. Для него “серебряная Темза” была серебряной в буквальном смысле – была жидкой валютой, текущей сквозь сердце Лондона. Темза всегда была торговой рекой. В ее низовьях от Нора до Лондона и его окрестностей постоянно шла кипучая деятельность. Темза в изобилии видела пот, и труд, и жадность, и бедность, и слезы. Ее доки, пристани и фабрики в свое время входили в состав гигантской имперской машины, однако ее коммерческая история уходит в гораздо более глубокую древность.

В XII веке здешний порт уже воспринимался как старинный. До нас дошли стихи этого столетия, включенные автором Уильямом Фицстивеном в предисловие к его биографии св. Фомы Беккета “Vita Sancti Thomae, Cantuariensis Archiepiscopis et Martyris”. Фицстивен перечисляет богатства, которые купцы доставляют по морю:

Уже тогда на Темзе имелись пристани для выгрузки и погрузки пшеницы, ржи и вина, льна, пеньки и полотна. В XIII веке недалеко от лондонского Тауэра была так называемая Галерная пристань, у которой останавливались галеры, ежегодно приплывавшие в Лондон из Венеции. Их охранял отряд лучников. Самым важным экспортным товаром того времени, который грузили на венецианские галеры в обмен на сахар, пряности и шелка, была непряденая шерсть. В XIV веке, согласно оценкам, за год в заморские страны отправлялось сто тысяч мешков шерсти. Торговый оборот так вырос, что в XIV и XV столетиях в Шадуэлле, Ротерхайте и Детфорде возникли крупные судовые верфи. Они действовали там впоследствии четыре сотни лет. В XVI веке вдобавок открылась огромная верфь в Блэкуолле. Вся эта деятельность, в свою очередь, привела к тому, что к берегам реки стали стекаться разнообразные ремесленники – бондари, изготовители парусов и т. д. Как и для грузчиков и других портовых рабочих, Темза была прямым источником заработка. На Тули-стрит пекли галеты и занимались доставкой припасов на суда, в Уоппинге действовали корабельные снабженцы, в Лаймхаусе вили судовые канаты. С XVI столетия процветали и прочие профессии, связанные с рекой. В тюдоровскую эпоху ружейный порох производили на ротерхайтских водяных мельницах, позднее его изготовляли у реки в Гринвиче и Вулидже. Пушечные ядра и ружейную дробь отливали опять-таки у Темзы.

В XVII веке было объявлено, что “громаднейшие суда, приплывающие по морю, заходят прямо в Лондон и разгружаются в самом сердце града сего”; эти суда “либо привозят нам, либо увозят от нас в чужие края все товары, какие есть на свете”. Торговля неизменно шла очень бойко. В 1606 году король Яков I предоставил городу Лондону право взимать пошлину со всего угля, зерна, соли, яблок, груш, слив и некоторых иных товаров, привозимых по реке. Три года спустя к этому списку были добавлены растительное и сливочное масло, хмель, мыло и сыр. Третий указ, выпущенный еще через семь лет, повелевал, чтобы весь уголь выгружался через официальные пристани. Было “общеизвестно”, что Темза “необходима, удобна и полезна” для жизни города. Неудивительно, что в конце XVII века через лондонские пристани проходило 80 % экспорта и 69 % импорта страны. Иноземный граф Магалотти, написавший в 1669 году “Путешествие по Англии”, насчитал между Лондонским мостом и Грейвзендом 1400 больших кораблей, “помимо коих там плавали меньшие суда и лодчонки, почти без числа, непрестанно сновавшие туда-сюда и покрывавшие собой всю реку”. Ему было сказано, что “более шестисот тысяч человек ночует на воде”; если так, то это было крупнейшее в Европе речное сообщество. Однако не все товары начинали или кончали свой путь в Лондоне. Особые суда с мелкой осадкой поднимались с грузом до Оксфорда и даже выше; “западные барки”, как их называли, курсировали между Лондоном и Оксфордом круглый год.

В “Carriers Cosmographie” (1637) – одной из книг, где “лодочник-поэт” Джон Тейлор описывает свои путешествия, – сказано, что “к Бычьей пристани (близ Куинхайта) дважды или трижды в неделю причаливают, а затем отчаливают огромные суда, кои плавают из Лондона в Кингстон; также туда часто подходит судно из Коулбрука… Редингское судно прибывает в Куинхайт единожды в неделю”. Сохранился список товаров, которые повез вниз по реке в 1793 году один барочник из Лечлейда, в их числе – “железо, медь, олово, латунь, цинк, пушки, сыр, гвозди… и орудийные снаряды”. Русло Темзы между Абингдоном и Криклейдом было прочищено, чтобы лодки и барки могли подниматься выше. Подсчитано, что за год из Оксфорда в Лондон доставлялось около 3000 тонн сыра. А лондонским лошадям, конечно же, требовалось огромное количество сена; в нем поистине заключалась энергия города.

Речная торговля преобразила берега Темзы. Дворец Дарем-хаус был снесен, и на его месте возникли биржа и торговые пассажи. Солсбери-хаус разрушили, чтобы построить доходные дома. Та же судьба постигла Арундел-хаус. Эссекс-хаус, которым владел Роберт Девере, второй граф Эссекс, в 1674 году перешел в руки спекулянта недвижимостью Николаса Барбона; большую часть дворца Барбон снес, а из камня построил опять-таки доходные дома. Барбон сполна использовал к своей выгоде стремление стандартизировать застройку после Великого пожара. Прямым результатом его деятельности стало превращение участка между Стрэндом и Темзой в сеть узких улочек с жилыми домами, которые изредка перемежались харчевнями или тавернами. Полоса вдоль самой воды была заново застроена в соответствии с принципом коммерческой выгоды: где прежде к реке спускались сады аристократов, возникли пристани и причалы для нужд пивоваров и торговцев древесиной. Это был знак серьезных перемен в жизни реки.

В “Письмах” заграничного путешественника И. Г. Майстера (1791) говорится, что Лондонский порт стал “предметом изумления и восхищения для всех”. Он также советовал приезжим “взять лодку и поплавать по Темзе, дабы увидеть на лоне сей благородной реки тысячи и тысячи судов… вы непременно должны будете признать, что никогда раньше увиденное вами не давало вам столь ясного понятия о приятных и благотворных последствиях деятельности людской”.

Если XVIII век был эпохой бурно растущей и щедро финансируемой торговли, то ни в коем случае нельзя считать случайным, что именно тогда появились первые лондонские газеты. “Дейли курант” начала выходить в 1702 году, и с самого начала ее задачей было сообщать городским коммерсантам новости о заморской торговле и о событиях, которые могли на нее повлиять. Сама знаменитая Флит-стрит удобно располагалась поблизости от Темзы. Газета “Ллойдз лист”, основанная в 1734 году, была в первую очередь посвящена новостям о движении кораблей в Лондон и другие места. Возникшая в 1785 году газета “Дейли юниверсал реджистер” (позднее превратившаяся в “Таймс”) печатала главным образом заморские новости. Даже на венецианском Риальто так не кипела жизнь и люди не были так хорошо информированы, как на берегу Темзы.

В своем “Путешествии” Дефо делает упор на обилии леса, солода и муки, поставляемых по реке в Лондон. Вода Темзы была для него живой кровью страны, а лондонские пристани и верфи казались ему чем-то “почти бесконечным, и составных частей, которые мне надлежит в настоящем описании отделить друг от друга, так много, что не знаешь, с чего начать”. Ниже по реке он насчитал три мокрых дока, двадцать два сухих дока и более тридцати верфей. На реке к тому времени стало так тесно от кораблей, что можно было перейти с одного берега на другой по их палубам. Дефо и сам был приречным коммерсантом: он владел черепичной мануфактурой на берегу Темзы близ Грейза. В XVIII веке река была вдохновительницей не для поэзии нимф, а для поэзии торговли. Не случайно Джеймс Томсон, автор “Времен года” (1726–1730), восхвалял Темзу за то, что она

Река создавала и иные отрасли ремесла. На ее берегах выросли мельницы и фабрики, в частности, печально знаменитые “вонючие производства”, расположившиеся в стороне от густонаселенных районов, но поблизости от Темзы как источника водной энергии и резервуара для отходов. В Ламбете и Фулеме действовали гончарные мастерские, в Челси, Боу и Лаймхаусе – фарфоровые заводы; в Воксхолле и Саутуорке работали стеклодувы; в Шадуэлле и Детфорде изготовляли краску и чернила, там же занимались крашением тканей; в Ратклиффе и Уайтчепеле варили сахар. Бермондси знали как место, где дубили кожу и делали уксус; оба эти дурно пахнущие производства создавали району “вонючую” славу даже в первые десятилетия XX века. И, разумеется, невозможно забыть про пивоварни и винокурни, занимавшиеся одним из старейших береговых ремесел. В Пимлико и Саутуорке делали как пиво, так и джин; пиво варили также в Ротерхайте, Ламбете, Лаймхаусе, Майл-Энде и дальше вверх по течению – в Уондсворте, Чизике и Мортлейке. В Саутуорке построили Биржу хмеля (здание существует и по сей день).

Суда, привозившие хмель, соседствовали у причалов с барками, пять столетий доставлявшими в столицу каменный уголь с северо-востока Англии. Эти барки были размером с большие корабли, многие водоизмещением в 200 тонн и больше. Как писал тот же Томсон, “громадный надвигался борт, от угля черный”. Уголь, между прочим, был самым важным из товаров, доставляемых по Темзе. В произвольно выбранный момент на реке находилось до семисот судов-“угольщиков”, обеспечивавших топливом миллион домов. Налог на ввоз угля дал средства на постройку в Лондоне новых церквей после Великого пожара, так что речная торговля в прямом смысле подействовала на облик города, и облако угольной пыли, постоянно висевшее над портом, было зримым свидетельством зависимого положения столицы.

Одним из чудес Темзы была система доков.

Первый специально сооруженный док для грузовых судов в Лондоне – Брауншвейгский – был открыт в 1789 году. Рядом построили громадную (высота – 36,5 м) башню с краном для подъема мачт, которая много лет господствовала над округой как символ морской торговли и мощи. Это был некий “майский шест”, воздвигнутый в честь богов коммерции, которые считали теперь Темзу своим достоянием. Первый док, разумеется, имел речное происхождение: он вел родословную от древних мест стоянки судов у Биллингсгейта и Куинхайта. Порт в Лондоне существовал и в римскую, и в саксонскую эпоху. Склады римской поры были массивными сооружениями с каменными стенами и деревянными полами, они нередко делились на отсеки для удобства хранения товаров. Участок суши, примыкавший к доку, много веков назывался Romeland, что звучит как “Римская земля”, хотя происхождение слова неясно.

Средневековый лондонский порт состоял из глубоководных Биллингсгейтской и Куинхайтской гаваней, к которым позднее добавился Даугейт чуть выше по течению. В 1170 году у немецких купцов уже была близ Даугейта своя база – Стильярд, получившая название от слова, которое обозначало безмен для взвешивания товаров. В XII или XIII веке для стоянки судов, судя по всему, начали использовать и реку Флит (которая по-другому называлась Брайдуэлл). Однако большинство кораблей, приплывавших в Лондон, становились на якорь поодаль от берега, и товары с них выгружались сначала на барки.

Природу лондонского порта изменило одно существенное обстоятельство. Фицстивен пишет, что к концу XII века стена, которая шла вдоль берега и отделяла город от Темзы, стала рушиться. Это мгновенно открыло доступ к берегу, здесь стали возникать новые склады и лавки, из которых образовался процветающий рынок. Он рос и рос, подверженный неясным и неконтролируемым закономерностям, пять последующих веков. Мало-помалу торговля распространялась вниз по реке, все дальше от двадцати так называемых “официальных пристаней”, построенных в правление Елизаветы I на северном берегу реки между Лондонским мостом и Тауэром. Пристанями (quays) назывались места, где можно было легально разгружать и загружать корабли. Причалы (wharves) вначале предназначались только для барок, но позднее их стали использовать и морские торговые суда. Новыми местами стоянки судов – так называемыми неофициальными причалами (sufferance wharves) – стали Ратклифф и Поплар, и Ост-Индская компания начала использовать Блэкуолл. “Неофициальные причалы” в Бермондси были сооружены на месте средневековых амбаров; так что налицо преемственность. Еще один указ Елизаветы запрещал строительство на берегах Темзы частных домов: они могли бы помешать коммерции. Все это говорит о первостепенном значении торговли в истории реки.

Доки – это, по существу, небольшие открытые гавани, искусственно врезанные в берег и способные принимать суда всех типов. Первое упоминание, по крайней мере в знакомой нам форме, о доке на Темзе, относится к правлению Карла II. 15 января 1661 года Пипс записал в дневнике, что плавал на лодке в Блэкуолл, где осматривал новый док и мокрый док, в котором “скоро должен быть спущен на воду превосходный новый торговый корабль”. Пять лет спустя Великий пожар, казалось, поставил на грань гибели все, чего достиг лондонский порт. Пожар, по существу, начался на территории порта, на улице Пудинг-лейн, и содержимое складов, где, помимо прочего, хранились такие легковоспламеняющиеся материалы, как бренди и сера, деготь и смола, немало способствовало распространению огня. Как и позднее, во время бомбардировок Второй мировой, морская торговля Лондона содействовала разрушению столицы. Но коммерцию на Темзе, просуществовавшую не одну тысячу лет, не так-то легко было убить. После Пожара она только выросла и продолжала неуклонно расти. В 1696 году парламент принял билль о строительстве в Ротерхайте того, что впоследствии получило название Большого мокрого дока Хауленда. Он располагался на площади 10 акров (4 га) и содержал более 292 700 тонн воды. Док мог свободно вместить сто двадцать крупнейших на те времена торговых кораблей и способствовал консолидации возможностей района, расположенного ниже порта по течению. Позднее его переименовали в Коммерческий док.

Затем, в самом начале XIX века, был принят “акт о компании Вест-Индского дока”, и весь ландшафт лондонской Темзы преобразился. Первой из проблем была скученность. Подсчитали, что в 1800 году на водном участке, где нормально могли расположиться только 545 судов, их теснилось 1775, и вдобавок поблизости стояло примерно 3500 барок. Результатом, конечно, были длительные простои. Корабль мог ждать места для разгрузки неделю, а то и две. Существовала, кроме того, проблема безопасности. При таком количестве ценных товаров, подолгу находящихся на судах, эти товары становились очевидной приманкой и легкой добычей для армии “речных пиратов”, “налетчиков” и прочих. Проблемой было и плохое хранение. Сахарные склады вмещали примерно 32 000 хогсхедов[43] при годовом импорте в 120 000 хогсхедов; при благоприятных обстоятельствах этого хватало бы, но беда в том, что весь сахар прибывал в течение трех месяцев.

Коммерсанты и судовладельцы были едины в своих претензиях и в своем желании обеспечить кораблям удобную и охраняемую стоянку в лондонских водах. Парламентскому комитету было предложено восемь различных планов, предполагавших углубление реки и создание сети каналов. Звучали, конечно, возражения тех, кому существующее положение было выгодно. Протестовали грузчики и возчики, работавшие на берегу; протестовали лихтермены, переправлявшие на берег грузы с далеко стоящих судов; протестовали владельцы различных пристаней и причалов, которым грозило резкое уменьшение доходов; протестовали даже городские власти столицы, заявившие, что вырезать кусок лондонской территории для сооружения доков – значит нарушить древние права и привилегии города.

Возражения тем или иным образом были учтены, и 23 мая 1800 года билль о сооружении доков в Уоппинге и на Айл-оф-Догс обрел силу закона. Эта дата знаменует рождение новой реки в ее нижнем течении. Изменилась и натура самого города: ко второму десятилетию XIX века Лондон стал единственной в своем роде совмещенной политически-финансово-морской столицей. Ни Санкт-Петербург, ни Лиссабон, ни Амстердам не могли с ним сравниться в этом отношении.

Прямым следствием нового предприятия стало то, что отрезок Темзы между Вестминстерским мостом и Гринвичем стал называться “лондонской рекой”. Возникли также понятия “верхний пул” (участок реки от Лондонского моста до Тауэрского) и “нижний пул” – от Тауэрского моста до Бермондси. Вместе они составили так называемый “лондонский пул” (London Pool). К Вест-Индскому доку, сооруженному в северной части полуострова Айл-оф-Догс, вскоре добавились Лондонский док в Уоппинге, Ост-Индский док в Блэкуолле и Суррейский док в Ротерхайте. Тем самым возникла крупнейшая в мире система мокрых доков. В 1820 году в Лаймхаусе был построен Риджентс-кэнал-док, который позволил доставлять товары на судах в глубь городской территории по имеющейся сети каналов. Затем – в 1828 году – был введен в действие док св. Екатерины (Сент-Кэтрин). В определенных отношениях его строительство было отнюдь не бесспорным начинанием, ибо сопровождалось сносом старинной больницы св. Екатерины с церковью Сент-Кэтрин-бай-де-Тауэр. Были, кроме того, стерты с лица земли многие старые улицы, в том числе такие нездоровые во всех смыслах прибрежные уголки с красноречивыми названиями, как Темный въезд, Кошачья дыра, Черпачный переулок, Грачовник и переулок Позорного столба.

Сооружение новых доков принесло мгновенные и глубокие перемены. Корабли теперь разгружались не месяц, как бывало раньше, а три-четыре дня. Первостепенной заботой стала безопасность, и в Грейвзенде на всех кораблях перед тем, как подниматься в верх по реке, задраивались люки. Предотвращая случайное или систематическое воровство, к новым пристаням не пускали ни грузчиков, ни повозки. Даже просыпавшийся сахар, найденный в трюме, собирали и продавали к выгоде коммерсанта. Высота стен, окружавших новые доки, составляла 6 м. Как мы уже видели, для охраны речного товарооборота было создано первое регулярное полицейское подразделение в стране.

Когда для того, чтобы связать построенные доки с центром Лондона, была проложена новая магистраль, ее весьма удачно назвали Коммершл-роуд (Торговой дорогой), и на камне, заложенном в фундамент Вест-Индского дока, было начертано: “С Божьей помощью да принесет сие предприятие устойчивость, приращение и благолепие британской коммерции”. Сооружение доков оплачивалось именно ею, британской коммерцией, и стало крупнейшим в истории страны предприятием, финансируемым из частных источников. Нелишне будет отметить, что оспорить первенство того проекта может, пожалуй, гигантское современное строительство комплекса “Доклендс” на том же самом месте. Река, как давно уже понял Дефо, привлекает к себе деньги. В ней по-прежнему течет не вода, а жидкое серебро.

Доки создавались с тем расчетом, чтобы рождать ощущение необъятности. Первые кирпичные склады, построенные тогда на берегах Темзы, были обширны, как дворцы, и неприступны, как замки. Их главный архитектор Дэниел Эшер Александер, пожалуй, более всего известен как автор проектов английских тюрем, в частности, Мейдстоунской и Дартмурской. В доках необходимо было обеспечить максимум порядка и защиты; вместе с тем река рождает определенные образы и ассоциации, и сэр Джон Саммерсон в “Георгианском Лондоне” (1946) сравнивает постройки Александера с фантастическими гравюрами Пиранези: “В то время как Кольридж переворачивал листы ‘Opere Varie’[44], а молодой Де Куинси доводил себя до пиранезийского исступления, Александер превращал свои впечатления от Carceri[45] в тюрьмы и склады”.

О табачном складе в Уоппинге восторженно писали: “Здесь единою крышей покрыто больше земли, чем в любом другом строении, общественном или коммерческом, за исключением разве что египетских пирамид”. Стены, окружавшие лондонские доки, были длинней и выше, чем стены, которыми был некогда обнесен Лондон. Возникли целые искусственные озера площадью примерно в 300 акров. Болотистые земли Айл-оф-Догс были осушены.

Многочисленные рисунки и гравюры, литографии и акварели красноречиво говорят о гордости, об успехах на протяжении двух столетий. На гравюре “Открытие дока св. Екатерины 28 октября 1828 года” – величественная панорама больших кораблей, флагов, толп; многие мужчины размахивают цилиндрами, группы людей теснятся на балконах высоких складов подле водоема. Глядя на гравюру “Большой мокрый док Хауленда в Ротерхайте” (1700), зритель как бы летит высоко над обширным искусственным озером, окруженным полями и болотами; по краям дока – аккуратные ряды деревьев, посаженных не для красоты, а для защиты от ветра. “Брауншвейгский док в Блэкуолле” (1803) – большая речная панорама работы Уильяма Дэниелла, дающая хорошее представление о масштабе предприятия: три десятка больших кораблей стоят ровными рядами, а река, петляя, уходит вдаль – к морю.

Дэниелл создал немало акватинт, изображающих новые доки, и все они выполнены с таким размахом, что его можно, пожалуй, назвать художником этой коммерческой революции. Его “Новые доки и склады незадолго до завершения, в 1802 году, на Айл-оф-Догс близ Лаймхауса” – это целая Венеция в миниатюре. “Вид Лондонского дока в 1808 году” представляет нам громадный “город в городе”; при этом на реке как таковой кораблей не меньше, чем в доке. Он был великолепным рисовальщиком, уделявшим, наряду с перспективой, много внимания деталям, что не мешает нам ощущать грандиозность целого. Те, кто хотел подчеркнуть не столько материальное, сколько духовное величие нового порта, часто приводили цитату из Иезекииля: “И скажи… поселившемуся на выступах в море, торгующему с народами на многих островах… Пределы твои – в сердце морей; строители твои усовершили красоту твою”. Многое из того, что связано с рекой, может вызвать религиозный отклик.

В свой черед возникли док Богоматери и Российский док, Альбион-док и Лавандовый пруд, Гренландский док и Желудевый пруд, Канадский док и Квебекский пруд. Возможно, самое замечательное во всем этом то, что с реки они были почти невидимы – скрыты за высокими складами и фабриками, отделены каналами, так что казалось, будто корабли проглотил сам город. Как бы то ни было, доков, сооруженных в первые десятилетия XIX века, оказалось недостаточно. Использование пароходов на морях потребовало строительства более обширных и глубоких доков. Водоизмещение крупнейших парусных судов составляло 1500 тонн, между тем пароход “Грейт вестерн”, совершивший в 1838 году первое плавание через Атлантику, уже имел водоизмещение 2300 тонн. К 1855 году на заболоченном берегу между участками реки Блэкуолл-рич и Гэлионз-рич был построен громадный новый комплекс – док Виктории. Тринадцать лет спустя появился Миллуолский док. В 1886 году открылись новые доки в Тилбери. Старые доки перестраивались или расширялись для приема более крупных судов, и в 1904 году возник новый Гренландский док, составлявший часть Суррейских доков. Примерно через двадцать пять лет после сооружения дока Виктории к нему добавился Королевский док Альберта. В длину составлявший 13/4 мили и занимавший площадь в 87 акров (35 га), он мог принимать суда водоизмещением в 12 000 тонн. Все это были обширнейшие участки спокойной воды, озерные города, где во множестве стояли корабли из всех уголков света, вплывавшие и выплывавшие с каждым приливом; это был целый мир мачт и труб, парусов и снастей. Это была и сокровищница, и убежище, и крепость, и промышленное предприятие.

В XIX веке сюда привозили столько рому, что можно было напоить допьяна весь город, и одна цистерна на Ромовой пристани Вест-Индского дока имела емкость 7800 галлонов (35 450 л). Сахару здесь было столько, что можно было насластить всю Темзу, индиго хватило бы, чтобы окрасить ее в синий цвет. Опечатанные до уплаты пошлины, тут хранились колоссальные количества перца (на 10 миллионов фунтов стерлингов), табака (на 23 миллиона), чая (на 51 миллион). А еще – каучук, кофе, корица, финики, мясные консервы… Один-единственный склад-холодильник в Королевском доке Альберта вмещал 250 000 бараньих туш, Суррейские доки могли принять миллион тонн древесины. Винные склады Вест-Индского дока могли содержать более 4,5 миллионов литров вина.

После сооружения доков лондонская торговля выросла в объеме и стала более экзотической. Из колоний привозили “скривелло” (бивни молодых слонов) и “спады” (перья молодых страусов). На лондонский рынок слоновой кости поставляли громадные бивни мамонтов, обнаруженных на мерзлых просторах Сибири. Из китовых туш добывали амбру, в обезьянью кожу, чтобы ее размягчить, втирали сок алоэ.

В ходе всей этой торговли, немалая часть которой была весьма специфична, в тени колоссальных доков по-прежнему вовсю функционировали старые причалы и пристани. Хотя владельцы доков стремились к монополии, свободное предпринимательство на Темзе было более мощной силой. Во все времена Темза была рекой-уравнительницей. Лихтермены получили разрешение работать в новых доках, но, когда монополия доков на хранение товаров окончилась, старые причалы удвоили свой товарооборот. Между Брентфордом и Грейвзендом на реке было тысяча семьсот причалов. На коротком отрезке между Лондонским мостом и Тауэром уместилось тридцать четыре причала – от Фреш-уорф до Брюэрз-Ки на северном берегу и от Топпингс-уорф до Хартлиз-уорф на южном.

Их названия, а кое-где и остатки их самих, и ныне существуют на обоих берегах реки, где выросли большие многоквартирные здания. Например, конфигурация причалов Оливерз-уорф и Ориент-уорф в Уоппинге призрачно присутствует среди старых и новых зданий на этом месте. Причалы Сент-Джонз-уорф, Сан-уорф и Суон-уорф остаются почти в неизменном виде. Некоторые из старинных спусков к реке – в частности, Уоппинг-Олд-стэрз у здания речной полиции, – сохранились до сей поры.

Система лондонских доков стала зоной деятельности не только моряков и коммерсантов, но и поэтов, художников и писателей. Джозеф Конрад, хорошо узнавший доки за годы морской службы, в 1904 году написал эссе “Лондонская река: великая артерия Англии”. В нем он сравнил громадное скопление причалов с “джунглями – столь хаотично, многообразно и плотно застроен зданиями этот берег… Лондон, старейший и крупнейший из речных портов, не располагает и сотней ярдов свободной набережной. Темны и неприступны ночью, как стена леса, лондонские берега”. Он описывает “темные стены, словно бы выросшие из берегового ила, на котором лежат барки”. Порт был для него чем-то, что “выросло, а не сделано”, явлением органической жизни, подчиняющейся своим собственным законам роста и изменения. В этом отношении река, словно зеркало, отражала характер города, сквозь который протекала.

Для Конрада каждый док имел свой нрав, жил своей жизнью. Док св. Екатерины рождал ощущение уюта и уединенности, в то время как громадные Лондонские доки казались ему “почтенными и благожелательными”, создающими “атмосферу старины”. Он пишет, что эти сооружения “столь же романтичны, как и река, которой они служат”, – главным образом потому, что Темза словно бы делится с ними своей древностью. Они стали местами, единственными в своем роде, местами, волнующими воображение, ибо “здесь начало длинной цепи дерзких предприятий, отсюда путешественники пускались по водам реки в мировые просторы”. Так священная река бросала благодатный отсвет даже на тот “обширный налет безобразия”, что создавали доки. Даже Тилберийский док, который был тогда самым современным из всех, стал для Конрада источником смутного очарования благодаря своему “уединенному положению на Эссекских болотах”. Темза была “исторической рекой”, наделявшей романтическим очарованием жизнь и деятельность на ее берегах. “Доки описанию не поддаются, – писал в 1872 году Верлен. – Они невероятны! Тир, совмещенный с Карфагеном!” Герою романа Ж.-К. Гюисманса “Наоборот” (1884) грезятся “нескончаемые доки с их кранами, лебедками, ящиками, множеством копошащихся людей… Все это шевелилось на берегах, у гигантских пакгаузов омывалось темными смердящими водами фантасмагорической Темзы, среди леса мачт…”[46] Когда Бодлер увидел графические работы Уистлера, изображавшие причалы и доки между Тауэрским мостом и Уоппингом, он заметил, что в них выражена “глубокая и сложная поэзия огромной столицы”. Но это также и поэзия реки.

Подобно Дефо, использовавшему поэзию торговли для создания образов Темзы XVIII века, писатели XIX столетия состязались друг с другом в описании доков с их необъятностью. Каким-то образом речной бизнес оказался соединен с мифом и тайной Темзы, грубость и грязь коммерции облеклись в одежды зрелищности и величия. Священные свойства реки, текущей сквозь человеческую историю, повлияли на восприятие торговой деятельности на Темзе, и литературным картинам этой деятельности присущ налет неопределенной, но явственно ощутимой религиозности.

На первой из гравюр Гюстава Доре, составивших альбом “Лондон. Паломничество” (1872), изображен старый Отец Темз в виде дикого, сумрачного древнего бога с длинными, струящимися по спине волосами. Он повелевает темным миром труда и жертвоприношения, где рабочие доков отправляют какой-то особый культ. Их мелкие, почти одинаковые фигуры бесконечными массами движутся по дворам и мимо складов, которые возвышаются над ними, как башни. Фигуры роятся; смутно очерченные, они, кажется, перемещаются в некоем ритме. Светотень выхватывает их из мрака яркими лихорадочными пятнами, плотная сеть парусов, мачт и труб господствует на переднем плане. Сама же вода, когда ее видно, черна – черна под цвет угольной пыли, кож, табака. На гравюре “Доки. Ночная сцена” показан мир бешеной портовой суеты на фоне неподвижных мачт, образующих вдалеке густой таинственный лес из сновидения.

Так маячил, так поднимался вдоль берегов сам Лондон с его ореолом вечного дыма, с его пылью, с его шумами и запахами. В конце XIX столетия в Детфорде на берегу Темзы была построена первая в мире высоковольтная электростанция. Следом появились электростанции в Баттерси, в Фулеме и на Банксайде. Были и другие знаки грядущих перемен. В 1880 году в устье Темзы была выгружена первая партия американской нефти. Нефть привезли на парусном судне, однако ее прибытие стало предвестьем возникновения в низовьях Темзы огромных нефтеперерабатывающих предприятий.

В начале XX века казалось, что речная коммерция будет существовать вечно, что она исчезнет не раньше, чем исчезнут океаны и приливы. В 1909 году для руководства огромным развивающимся хозяйством было создано Управление Лондонского порта, и его первый план работ включал в себя создание новых сооружений и водоемов в Вест-Индском доке, Миллуолском доке и доке Альберта. Всеобъемлющий проект расширения и усовершенствования был одобрен, и с 1913 года через порт за год проходило более 20 млн тонн грузов. В 1921 году в Силвертауне открыли док короля Георга V, в очередной раз увеличив комплекс взаимосвязанных искусственных водоемов, чья общая площадь составляла 234 акра (94,6 га). Водная часть Королевского дока Альберта составляла в длину целую милю – это было приличных размеров озеро. Доки в Тилбери занимали 106 акров (43 га) водной поверхности, общая длина их набережных составляла 4 мили. В 1930 году в Лондонском порту и доках работало сто тысяч человек, большая часть которых жила в непосредственной близости от Темзы, и в год эта речная империя площадью в 700 акров (283 га) пропускала через себя 35,5 млн тонн грузов.

В начале XX века быстрота, с которой развивалась речная индустрия, была головокружительной и вызывала даже тревогу. В Брентфорде Темза стала сплошь промышленной, заводы и фабрики работали в Ламбете, Найн-Элмсе, Баттерси, Уондсворте и Фулеме. В Айлворте действовали мыловаренные и резиновые предприятия, в Теддингтоне производили подъемные ставни, в Хеме – автомобили. Лесопилки Пимлико стали одним из центров деревообрабатывающей промышленности. В стотысячную трудовую армию входили докеры и грузчики, лихтермены и матросы – все они были обязаны своими заработками реке с ее приливами и отливами.

Первый пароход появился на Темзе в 1801 году, и использовали его главным образом для буксировки парусников. О первом рейсе пакетбота, то есть небольшого почтово-пассажирского парового судна, в лондонских газетах было объявлено перед 23 января 1815 года: “К сведению публики. Новый лондонский паровой пакетбот ‘Марджери’ под командованием капитана Кортиса отправится ровно в 10 утра в понедельник 23 числа сего месяца от пристани Уоппинг-Олд-стэрз у Лондонского моста”. Местом назначения был Грейвзенд, откуда пароход должен был отправиться обратно в тот же час на следующее утро. Корпорация лодочников, объяснимым образом озабоченная благосостоянием своих членов, возбудила против капитана Кортиса судебный иск. Но воспрепятствовать переменам не могла никакая сила на земле. К 1830 году по Темзе уже плавало как минимум пятьдесят семь пакетботов. Их рейсы привели к появлению многочисленных однодневных экскурсантов. Пароходик, плавание на котором стоило один пенс, прозвали “речным омнибусом”.

Одной из популярных целей речных прогулок был Саутенд, окрещенный “Лондоном на море”. Вверх по реке – до Ричмонда, Кью или Хэмптон-корта – отправлялись “музыкальные” пароходики с оркестрами, чьи развеселые пассажиры из простонародья, которых пренебрежительно называли “парнями и девками”, вызывали особый гнев рыболовов-любителей и художников-пейзажистов, считавших верховья Темзы своей вотчиной. Для новых судов были построены пристани. К 1830–1840 годам возникли все признаки бума. Между Лондоном и Грейвзендом курсировало семнадцать пароходов, за плавание с пассажира брали шиллинг. До Гринвича можно было прокатиться за 5 пенсов, от Лондонского моста до Вестминстера – за пенс. В 1846 году появились “полупенсовые пароходики”, плававшие от Хангерфордского пирса мимо Чаринг-Кросса до Сити. Но пассажир нового типа мог отправиться и подальше: паровые суда ходили до Плимута, Саутгемптона и Лэндз-Энда, возникли дуврский пароход, булонский пароход, рейнский пароход и пароход до Остенде. Пассажиропоток был очень большим. Одна пароходная компания гордо заявила, что за год перевозит по Темзе четверть миллиона пассажиров.

Маргейтский и грейвзендский пароходы отправлялись от причала св. Екатерины и от Лондонского моста; было много жалоб на то, что суда соперничающих компаний устраивают на реке гонки, поднимая волны, которые подмывают берега и переворачивают лодки. Темза стала более жесткой рекой. Между лодочниками и командами пароходов велись неприкрытые войны, звучали взаимные обвинения: кто-то кого-то якобы протаранил, кто-то кому-то перегородил дорогу. Происходили, кроме того, взрывы котлов, пожары и другие несчастные случаи, но пароходный прогресс был неостановим.

В одном из своих ранних “Очерков Боза”, который называется “Темза” (1835), молодой Чарльз Диккенс изображает суматоху и путаницу при посадке на грейвзендский и маргейтский пароходы: одни садятся не на то судно, другие не могут найти удобных мест, третьи теряют багаж. “Пассажиры с сезонными билетами сходят вниз завтракать; пассажиры, успевшие запастись утренней газетой, погружаются в чтение, а те, кому впервые пришлось очутиться на Темзе, начинают подумывать, что и пароходы и сама река гораздо привлекательнее, когда смотришь и на то и на другое издали”[47]. За Блэкуоллом пассажиры достают из плетеных корзин пухлые сандвичи и фляги со спиртным. Кто-то играет на на небольшой арфе танцевальную музыку. Диккенс даже приводит неспешный разговор двух джентльменов на горячую тему – о паре:

За паром было будущее. Пар был воплощением прогресса. В битве за Темзу он одержал победу.

Но появилась и другая разновидность парового двигателя, из-за которой все планы пароходного сообщения пришли в расстройство. В 1834 году началось осуществление амбициозного проекта Большой западной железной дороги, которая должна была соединить Лондон с Редингом и Бристолем. Комиссия по навигации на Темзе, испугавшись за будущее речного транспорта, выпустила обращение: “Призываем всех живущих на берегах этой реки, чем бы она ни привлекала их – красотой, целебными свойствами или материальной пользой, – помочь предотвратить одобрение парламентом бессмысленного плана, каковым является план постройки Большой западной железной дороги”. Но все силы XIX века, охваченного возбуждением, поглощенного идеями энергии и скорости, настойчиво требующего прогресса и новизны, действовали в ином направлении. В 1840 году была построена железнодорожная линия между Лондоном и Редингом, четыре года спустя началось движение по оксфордской ветке, чуть позднее поезда стали ходить в Виндзор и Хенли-он-Темз.

“Железный конь” вступил в Долину Белой Лошади. На нем восседал Изамбард Кингдом Брюнель, который первым в 1833 году выдвинул идею железной дороги и разработал затем план строительной кампании, начавшейся с полного изучения долины Темзы как таковой. В двадцатисемилетнем возрасте он предпринял всестороннее исследование местности. В его дневнике за сентябрь 1833 года читаем: “Начал в 6 утра… исследовал почву в окрестностях Уонтеджа… позавтракал в Стритли… вернулся в Рединг”. Он прочертил мысленно каждый участок дороги, которую ему предстояло построить, и работал по двадцать часов в день, доводя проект до совершенства.

Ему уже приходилось иметь дело с Темзой: в свое время он довершил труд отца, строившего туннель под ней. Он знал нрав этой реки, которая ломала его конструкции и губила его рабочих. Не испытывал ли он подспудное желание укротить Темзу, умерить ее силу и власть, сплетя вокруг нее современную сеть железнодорожных линий и станций? Внимание, которое он уделил плану, было огромным, почти всеобъемлющим. Он выступал в парламентских комитетах, помогая разработать необходимые законы; он даже занимался сбором средств, ведя переговоры с различными заинтересованными сторонами. Он спроектировал дорогу в мельчайших подробностях, уделяя внимание туннелям и выемкам, вокзалам и виадукам, депо и мостам.

За постройкой Большой западной железной дороги последовали другие подобные проекты, оказавшие прямое воздействие на Темзу. В 1838 году открылась Лондонско-Гринвичская железная дорога, годом позже – Лондонско-Саутгемптонская. В 1841 году Лондонско-Блэкуоллская железнодорожная компания проложила рельсовый путь по северному берегу от лондонского района Майнориз до Фенчерч-стрит. В 1848 году у моста в Ричмонде возник первый железнодорожный переезд, годом позже еще один мост был построен в Барнсе. Первый городской переезд начал функционировать в 1860 году в Пимлико. Преобразования были огромны, последствия для грузовых и пассажирских перевозок по Темзе – колоссальны. Долина Темзы изменилась до неузнаваемости. Население таких прибрежных городов, как Рединг и Абингдон, резко выросло; теперь это были не столько города на Темзе, сколько железнодорожные узлы.

Но произошла и другая перемена, равносильная социальной революции, и лучше всего о ней говорит картина Тернера “Дождь, пар и скорость. Большая западная железная дорога”. Картина, конечно же, являет нам образ мощи: состав, движимый паровозом, мчится через Темзу по новому Мейденхедскому мосту. Сам этот железнодорожный мост, спроектированный Брюнелем, был чудом инженерной мысли. Два его пролета были самыми длинными из всех кирпичных арочных конструкций в Европе. Многие считали, что мост не удастся построить, а если даже и удастся, он скоро развалится. Центральная опора двух длинных арок покоилась на островке посреди Темзы. Первоначальный подрядчик, убоявшись трудностей предприятия, решил выйти из игры; были опасения, что после разборки деревянных лесов кирпичные пролеты рухнут. Но Брюнель был непоколебимо верен своему плану. За прошедшие 170 лет этим маленьким красным кирпичикам приходилось выдерживать, вероятно, почти предельную нагрузку. Однако мост стоит до сих пор.

Во многом полотно Тернера, где мост Брюнеля находится в центре могучего выброса энергии, – это гимн скорости. Яркость этой картины, ее цветовое и световое великолепие говорят о глубокой завороженности Тернера возможностями этого сравнительно нового источника силы. Художник Тернер, можно сказать, воздает здесь хвалу провидцу Брюнелю. Ничто, впрочем, не дается даром. Взгляд зрителя обращен на восток, в сторону Лондона, который ассоциировался с набегавшими с востока облаками грязной и болезнетворной хмари. В середине XIX века все, что приходило с той стороны, считали подозрительным. В левой части холста, в стороне от извержения цвета и света, кто-то плывет по реке на маленькой лодчонке, в поле на берегу трудится пахарь. Это – образы древней, традиционной жизни, питаемой рекой, жизни, с которой железная дорога грозила покончить. Заяц, убегающий на картине Тернера из-под колес локомотива, символизирует отступление природного мира под натиском механизмов.

Но был и другой пример предприимчивости XIX столетия, другое достижение, имевшее, возможно, еще более важные последствия для Темзы. Главной фигурой, стоявшей за так называемым “благоустройством”, был инженер-строитель Джозеф Базалджетт, чья необычная и смелая идея, проведенная в жизнь в 1860-е годы, состояла в том, чтобы построить по берегам реки гранитные набережные и поставить ее тем самым под контроль. И раньше, конечно, предпринимались попытки контролировать ее течение и защищать берега от разрушительного действия приливов и паводков. Считают, в частности, что валы вокруг Грейвзенда – дело рук саксов, что они же сделали береговую насыпь в Ромни-Марше.

В XII веке был укреплен берег в Вулидже. В XIII веке земляные работы для защиты от воды велись в Пламстеде; дамбы строились, кроме того, в Рейнем-Марше, Вест-Хеме и Лаймхаусе. В XIV столетии подобные работы шли в Блэкуолле, Стратфорде и Дагнеме. В XVI веке от “водяной напасти” пришлось спасать Уоппинг, хотя в 1324 году там уже была сделана насыпь. В том же столетии мел с утесов Перфлита употребили для строительства дамбы в Уэст-Терроке. В XVII веке для укрепления берега на острове Кэнви использовали приезжих голландцев, которые считались мастерами таких работ.

В Уэст-Терроке у Темзы была возведена часовня. Люди часто заботились подобным образом о божественном покровительстве на местах береговых работ. Помолившись в такой часовне, прихожане принимались за труды, необходимые для обороны от вторжений моря. В старину это занятие считалось священным. Отвоевывать у приливов землю, чтобы там, где гуляли волны, колосились поля, – это, если хотите, некий акт творения, создание суши из вод морских.

Темза текла вперед, ограниченная и направляемая; по мере того как усилиями людей ее русло сужалось, она становилась глубже и быстрей. В XVIII веке повысился спрос на участки у реки для жилых домов, и это, разумеется, создавало необходимость новых береговых работ. В 1757 году был укреплен берег у садов лондонского Темпла, в 1772 году первой жилой “террасой” (т. е. сплошным рядом зданий) над рекой стала терраса Аделфи. Четыре года спустя возник высокий променад у Сомерсет-хауса.

Но веком подлинных перемен в этом отношении стал благодаря энергии Базалджетта век XIX. В 1863 году был принят парламентский акт, который дал Базалджетту возможность не только одеть берега Темзы в гранит, но и создать громадную и сложную систему канализации, выводящую отбросы и фекалии за пределы Лондона. Поверх этих труб выросли величавые каменные набережные, образовавшие новый береговой пейзаж. Первой была сооружена набережная Виктории между Вестминстером и Темплом. В ходе этих работ у воды было отвоевано 16 га затопляемой приливами береговой полосы. Тем самым Базалджетт внес лепту в многовековой процесс: от кельтской эпохи до нынешнего дня ширина реки в районе Вестминстера уменьшилась с 690 до 230 м.

К набережной Виктории вскоре добавились набережная Альберта и набережная Челси. Это был один из крупнейших проектов XIX века в области гражданского строительства, включавший в себя создание подземной железной дороги. Памятник Базалджетту стоит ныне на набережной Виктории; латинская надпись, гласящая: Flumini Vincula Posuit (“Он наложил на реку оковы”), ассоциируется с похвальбой фараонов и других древних приречных правителей. Кто-то может увидеть здесь высокомерие, но, даже если так, никакого божественного наказания пока что не последовало. И неудивительно: потребовалось бы наводнение, сравнимое во Всемирным потопом, а такое в наши дни считается невозможным.

Иные могут рассматривать эти гранитные стены как рубеж или барьер для лондонской Темзы, окончательно лишивший ее человеческого измерения. Для других это необходимая мера предосторожности против своеволия реки, мера, благодаря которой удалось отвоевать ценнейшую землю ради пользы транспорта и пешеходов. На новых набережных, кроме того, для отдыха горожан были разбиты сады, отчего вид берегов очень сильно улучшился. К тому же в толще насыпей прошли канализационные трубы, выводящие из столицы отходы. Труд Базалджетта и в этом смысле оказался благодетельным. Современники считали его творение одним из новых чудес света, подлинным даром цивилизации, который покончил с унылыми илистыми берегами, уничтожил теснившиеся у Темзы дряхлые домишки и причалы, а заодно и прогнал от нее весьма неприятное местное население, брезгливо прозванное “речными жителями”.

В начале XX века, конечно же, казалось, что великие береговые усовершенствования предыдущего столетия достигли желанной цели. Доки работали интенсивно как никогда, и само положение Лондона в сердце мировой империи означало, что Темза – это река империи, великий рынок, которому отдают должное коммерсанты всего мира. Книги, написанные в первые десятилетия века, – трехтомный “Чудесный Лондон” сэра Джона Адкока (1920-е гг.), “Темза” Ф. В. Морли (1926), “Лондонская река” Г.М. Томлинсона (1925) и множество других, – были, по существу, хвалебной песнью Темзе как величайшей из рек Земли. Там много фотографий: повседневная жизнь доков, стоящие в них громадные суда… Снимки с воздуха, показывающие огромные просторы порта, сопровождены панегириками создавшим все это могучим торгово-промышленным силам. Томлинсон в конце своей книги описывает движение к устью Темзы огромного судна, чьи мачты, “возвышаясь над зданиями и выступая на фоне неба, рождают такое же ощущение чего-то благородного и величественного, как если бы вдруг зазвучала мощная музыка. Это наш с вами корабль. Посланец нашего прихода”.

Одно из лучших описаний Темзы начала XX века содержится в романе Г. Уэллса “Тоно Бенге” (1909), где описано путешествие по реке от Хаммерсмитского моста до моста Блэкфрайерз и Сити. Район Баттерси и Фулема видится с реки рассказчику как чередование “слякотных предместий и слякотных лугов”, как нечто и не городское, и не загородное; вместе с тем о приближении к средоточию промышленной жизни говорят встречные угольные баржи. После Патни возникают “признаки современности” – “скопления грязных убогих домишек по обе стороны, затем тусклый промышленный пейзаж южного берега”. В те годы местом особенно плотного скопления прибрежных мастерских и фабрик считался Ламбет.

Поднимают рассказчику Уэллса настроение Ламбетский дворец и здания парламента. Дальше начинается то, что он называет “собственно Лондоном”, где вокзал Чаринг-Кросс являет собой “сердце мира”. Вдоль реки теперь стоят “новые гостиницы”, а на южном берегу взору открываются “огромные склады, фабрики, трубы, башни для отливки картечи и реклама”. Такова она, хлопотливая имперская река XX века – не сказать, что дышит чистотой и здоровьем, не сказать, что на ней очень приятно находиться, но эта река глубоко вовлечена во все жизненно важные дела эпохи.

Рассказчик плывет дальше – мимо Сомерсет-хауса и Темпла, и тут ему дает о себе знать почтенный возраст города, задумчиво нависшего над Темзой. Он ощущает, кроме того, присутствие “исконной Англии”. С точки зрения культуролога здесь, пожалуй, небезынтересно то, что в первые годы XX столетия река и ее берега местами еще рождали ощущение старины. Атмосфера лондонской Темзы, несмотря на новые набережные, содержала некие живые напоминания о городе XVIII и XIX веков. О реке первых лет XXI века такого уже не скажешь. Слишком многое изменилось. Город и его река теперь вновь выглядят современными. Их больше не покрывает патина былых времен. Между тем фотографии прибрежных районов, сделанные в 1909 или 1910 году, с легкостью могут перенести тебя в Лондон Диккенса или даже в Лондон Джонсона и Филдинга. Те же переулочки, те же причалы и питейные заведения, те же плохо одетые и плохо питающиеся люди.

Продолжая движение, рассказчик Уэллса видит у моста Блэкфрайерз первых чаек. Над “грубым гомоном складов” вырастает величественный собор св. Павла, доминирующий на тогдашнем небосклоне, строго высящийся над мельтешением пароходов и барж. Этот образ столетней давности, образ глядящего на реку собора св. Павла ныне кажется таким же вневременным, как образ Темзы XVI века с теснящимися на ней лодками и галеонами.

Далее рассказчик внимает “последней грандиозной части лондонской симфонии”: перед ним открывается мир “колоссальных кранов”, “гигантских складов”, “огромных кораблей”. Здесь – “мировой порт”. Такое ощущение возникало на протяжении многих десятилетий. Перед самой Второй мировой войной годичный грузооборот Лондонского порта составлял более 50 млн тонн, что намного превышало грузооборот любого другого порта в мире. Но даже тогда звучали не одни восторги. В книге Дж. Г. О. Бенджа “Темза без приливов в Лондоне будущего” (1944) говорится о “плачевном состоянии берегов Темзы”, о “неприглядной заброшенности” участка от Вестминстерского моста до Гринвича. Автор пишет и о соборе св. Павла, но совсем не так, как Г. Уэллс: собор, по его словам, “до высоты плеча облицован невзрачным кирпичом, грязным и почернелым, он возвышается среди узких и темных улиц, даже не пытаясь выглядеть обновленным, произвести приятное впечатление”; на него к тому же бросают тень “унылые, несообразно жалкие фасады окружающих зданий”. Получается, что Темза 1930-х годов содержала в себе семена гниения и даже распада. В названии одной из глав книги перечислены “проблемы”: “население, еда, топливо, канализация, товарное и пассажирское сообщение, наводнения, защита от огня, береговая недвижимость, благосостояние и комфорт”. Список выглядит всеобъемлющим. Тон автора пессимистичен.

Вторая мировая война высветила роль и природу Темзы в огненных, зловещих красках. Опять, как в древние времена, водная магистраль сосредоточила на себе внимание неприятеля, стремящегося добраться до сердца Лондона. Она стала пылающей и кровавой рекой, адской рекой, более темной и опасной, чем Стикс и Ахерон. На протяжении всей своей истории она была весьма заманчивой мишенью; в конце 1930-х и в начале 1940-х на ее берегах располагались автомобильные и нефтеперерабатывающие предприятия, фабрики, электростанции. Она заключала в себе мир Сити и мир Вестминстера: финансы и власть соединились в одной великой излучине этой реки. С начала войны на Темзе и ее берегах действовал строгий режим светомаскировки, однако немецкие бомбардировщики бросали в ее воды магнитные мины.

7 сентября 1940 года зажигательные бомбы были сброшены на портовые сооружения. Все доки и склады, кроме тилберийских, оказались в огне. Горели корабли и баржи, прилив заставлял их опасно дрейфовать к пристаням и пирсам. Чтобы бороться с этим адом, возможностей лондонских противопожарных служб не хватало, и пожары были такие, что огонь ясно видели с расстояния 12 миль. Он, кроме того, послужил маяком для новых эскадрилий бомбардировщиков, прилетевших на следующий день.

В 8.30 вечера 8 сентября над пылающей рекой появились немецкие самолеты. Темза уже казалась не Темзой, а потоком взявшейся невесть откуда лавы. Бомбили все доки и склады, которые не были уничтожены накануне, и огонь вновь рвался на саму реку. Воду покрывала пленка горящей нефти, отовсюду на берегу валил едкий дым. Горел разлившийся по воде ром, склады шерсти превратились в гигантские печи, вспыхивал парафин. “Лондонский пул” стал огненным озером, и в таких районах, как Ламбет и Ротерхайт, было светло, как днем.

В ту же ночь и в последующие ночи бомбардировкам подверглись и жилые кварталы поблизости от доков. Истэнд пострадал очень сильно. Дома рушились в тучах дыма и пыли. Атаки на Темзу и жителей ее берегов продолжались пятьдесят семь ночей кряду. 8 декабря, к примеру, было прямое попадание в здание Управления Лондонского порта; вспыхнули все нефтяные танкеры, стоявшие у Перфлита, дотла сгорела пристань в Тилбери. Бомба попала в поезд, ехавший по Чаринг-Кросскому мосту, потоплены были многие суда, стоявшие в Темзе на якоре. По окончании налетов, которых в общей сложности было тысяча четыреста, подсчитали, что на Темзу и портовый район упало примерно пятнадцать тысяч мощных бомб, 350 парашютных мин, 550 самолетов-снарядов и 240 ракет. Уничтожить Темзу – это, по сути дела, уничтожить Англию; но реке, как и стране, удалось выжить.

Лейлхемский паром

Темза творит свою собственную погоду, которая, конечно же, отличается сыростью, а то и промозглостью. Воздух зачастую становится дополнительным измерением реки, что особенно остро чувствуется в верхнем течении Темзы и на примыкающих к ней лондонских улицах. В XIX веке часто говорили о “речной сырости”. От нее лишь один шаг до обильных туманов, которые были постоянным атрибутом речного ландшафта. Мягкий, обволакивающий туман кажется неповторимой составной частью климата Темзы.

В ее верховьях по характеру утреннего тумана предсказывали погоду на день: если он окутывает вершины холмов – жди дождя, если остается у их подножья – будет сухо. В Долине Белой Лошади туман называли дымом от “курева Белой Кобылы”. С туманами в этой долине связывали обилие гроз в летние месяцы. Знаменитые “конденсирующие водоемы” в известковых холмах южной Англии, пополняемые по ночам за счет летних туманов, якобы никогда не пересыхали. Один натуралист в 1902 году писал, что на высоких холмах летние туманы – обычное явление; по его словам, они “до того сыры, что в четыре утра одежда у тебя становится хоть выжимай и со всех деревьев капает”. Словно бы река на короткое время совершала набег на сушу. В летнюю жару ветер разносил по полям и лугам увлажнявшие их речные испарения. Делалось знойно, душно. Поздней осенью и зимой туманы, распространяемые Темзой, считались источниками опасной простуды и лихорадки. В ноябре-декабре эти туманы становились пронизывающе холодными, подлинно убийственными для легкомысленных путешественников.

О здешних туманах и хмарях писали еще в древности. Тацит упоминает о них, рассказывая о вторжении Цезаря, и во все последующие века о них говорилось как о чем-то обычном, как о естественном порождении реки. Многие застроенные прибрежные районы – например, Вестминстер и Ламбет – стоят на заболоченной почве, и в них дыхание тумана и сырости более ощутимо, чем на лондонских холмах. Туманы Вестминстера были в свое время знамениты. В некоторые зимы прибрежные лондонские деревья конденсировали столько воды, что около них возникали озерца. Особенно плотные туманы наблюдались в районе устья. В 1807 году в Эссексе один путешественник жаловался на тамошнюю “густую и вонючую хмарь”. Но это была природная хмарь, создаваемая болотами, а не та, которую творит индустрия.

Однако в XIX и XX столетиях речной туман превратился в мглистый, сернистый смог. В конце XIX века Лондонский порт очень часто был окутан этим смогом полностью. Он поглощал доки и причалы, скрывал от глаз суда на великом речном пути. Он приглушал и звуки: пароходные гудки, удары колокола, голоса терялись в его необъятности. Было много случаев, когда пешеходы – и даже лошади с экипажами – падали в реку по той простой причине, что не видели ее среди серых или серо-зеленых завихрений тумана. Этот туман описывает Диккенс в начале “Холодного дома”:

Можно представить себе саму Темзу как туман. Она не течет, а наплывает клубами. Она медлит в Лондонской долине, как густая хмарь застаивается в низинах. Она состоит из хмари, и все суда на ней тоже. Поистине Темза XIX столетия – река-фантом. И этот фантом просуществовал дольше, чем можно было бы ожидать. Даже в 1960-е годы плотный туман окутывал Темзу в среднем 237 часов в год.

В 1790 году, когда сооружали Ост-Индский док, в относительно сохранном виде были найдены ушедшие под землю остатки громадного леса. Деревья лежали не как попало, а упорядоченным образом, и все вершины их, что любопытно, были обращены к югу, словно их повалила некая мощная природная конвульсия, накатившая с севера. Другие подземные леса, датируемые концом последнего ледникового периода, обнаружены в Грейзе, Уэст-Терроке и Ширнессе. В сентябре 1665 года Пипс писал в дневнике, что в Блэкуолле, “когда копали последний док, нашли засыпанными в двенадцати футах под землей отличнейшие ореховые деревья с ветвями и даже с орехами”. Из-за остатков доисторических лесов участок реки близ Стоуннесского маяка называется “Корни”. В Саутуорке выкопали тис и ольху, которые зеленели примерно пять тысяч лет назад. Землекопам Ширнесса приходилось “прожигать” себе путь сквозь стволы и заросли, непосредственно соприкасаясь с глубокой стариной.

Темза – река деревьев. Они составляют часть каждой ее панорамы, неотъемлемую принадлежность речного пейзажа. Они говорят как о древности Темзы, так и о ее святости. Около нее близ Раннимида в Беркшире стоит так называемый Анкервикский тис, которому, по оценкам специалистов, более двух тысяч лет; в 1826 году, когда художник Джордж Стратт измерил его для своего альбома Sylva Britannica, он составлял в диаметре более 27 футов (8 м), а ныне его диаметр равняется 31 футу (9,4 м). Тис около церкви в Иффли старше, как считают, чем само это норманское здание; он якобы был посажен примерно в 700 году, когда на том же месте у реки, возможно, стояла саксонская церковь. Древний тис высится также у северной стены церкви Пресвятой Троицы в Кукеме. На вершине погребальной насыпи в Таплоу на берегу Темзы был тис диаметром в 29 футов (8,8 м). Не исключено, что его посадили саксонские воины, оплакивавшие смерть своего властителя, который был там похоронен. Некоторым из дубов Виндзора перевалило, как считают, за тысячу лет.

По меркам Темзы это, конечно же, не древность, но всякий, кто бродил среди старых деревьев, почувствовал исходящую от них силу. Вот почему деревья и река неразделимы. Леса Кливдена, поднимающиеся над рекой уступ за уступом, – потомки первобытных лесов, занимавших некогда большую часть речного берега. Биологический анализ доказал существование в долине Темзы в доисторические времена дуба и ольхи, боярышника и ясеня, тиса и ивы, а также многих других пород деревьев. Остатки ольхи и тиса, которым около пяти тысяч лет, найдены в Саутуорке.

В садах вдоль Темзы, которым перепадает от плодородия местности, растут плакучая ива и плакучий бук, конский каштан и акация. В окрестных лесах и рощах мы находим дуб и платан, пирамидальный тополь и вяз. Меловые холмы и скалы поросли буком. На речных берегах – купы ив с подстриженными верхушками, легко одетых серебристой листвой. Здесь хорошо чувствуют себя сосна и кедр, ясень и ольха. Вязы, кажется, готовы отпустить в небо всю роскошь своей листвы. В мае повсюду цветет боярышник. На зеленых речных островках растут ива и боярышник, вяз и платан.

Одной из самых распространенных пород деревьев вдоль Темзы стал тополь. Порой он придает местности геометрически правильный вид – например, близ Брея, где тополя одинаковой высоты стоят в ряд на равном расстоянии друг от друга. Это дерево появилось в Англии сравнительно недавно – в середине XVIII века, – и первыми, как считается, стали пирамидальные тополя, посаженные ниже Хенли. Дубы на некоторых участках берега растут в таком изобилии, что в XIX веке их стали называть “беркширскими сорняками”.

Но деревом, теснее всего связанным с Темзой, следует, по всей видимости, считать иву. Это древняя порода, одна из самых старых, и она встречается вместе с папоротниками среди окаменелостей. Ползучая ива (salix reptans) в изобилии росла в долине Темзы в межледниковые периоды; травянистая ива (salix herbacea) и сетчатая ива (salix reticulata) встречались в этом регионе в эпоху плейстоцена. Плакучая, или вавилонская, ива (salix babylonica) появилась здесь гораздо позже. Она была привезена не из Вавилона, а из Китая и впервые высажена в Твикнеме у Темзы в 1730 году. История о том, что первым посадил плакучую иву на берегу Темзы поэт Александр Поуп, воткнув в землю веточку, выдернутую из испанской корзины, является апокрифом. Она, однако, подчеркивает связь Поупа с рекой. Один из самых знаменитых узоров для обоев, разработанных Уильямом Моррисом, – “Ивовая ветвь” – был навеян ему прибрежными деревьями у его дома в Келмскоте.

Белая ива (ветла) льнет к речному берегу, как и плакучая ива и ракита, нависающие над водой наподобие Нарцисса, который любуется своим отражением. Плакучая ива в особенности хорошо соответствует образу реки с ее текучестью. В Книге Иова эти деревья названы “ивами при ручьях”, в Книге Исаии – “ивами при потоках вод”. У них особая связь с водой. Крупная ива берет из реки примерно 6800 л воды в день и способна испарять более 22 800 л в день. Шекспировская Офелия, прежде чем утонуть, стояла под ивой и “старалась по ветвям развесить свои венки”[50]; здесь это дерево ассоциируется с печалью и со смертью от воды. Ивовые ветви клонятся вниз словно от печали и жалости. Ива – дерево слез, дерево воды; однако, подобно воде, оно живуче.

Разновидность ивы, называемую salix viminalis (ива корзиночная), выращивали на островах посреди Темзы на особых грядках ради прутьев, которые срезались в марте и шли на ловушки для угрей и прочих рыб, на изгороди, на корзины и всевозможные иные емкости; их даже использовали для укрепления речного берега. Срезанные прутья клали в канавы с водой; весной по ним начинал идти сок, на них набухали почки и распускались листья, а в мае они пускали новые корешки. В этот момент с них счищали кору, отбирали самые гибкие и отбраковывали негодные. В Железном веке приозерные жители плели ивовые корзины еще до появления римлян, и нет причин сомневаться, что древние обитатели речных берегов владели такими же навыками. В XVIII и начале XIX века это было одно из самых распространенных ремесел на Темзе, однако к нынешнему времени оно пришло в упадок.

Впрочем, увидеть некую общую гармонию, присущую реке и деревьям, можно и сейчас: они изгибаются, они подвижны, они поддаются напору ветра. Темная зелень тиса и светлая – бука – отражаются в текучей воде. Для деревьев река – источник влаги и, следовательно, жизни, а взамен они дают ей тень и прохладу. Невозможно представить себе Темзу без деревьев. На всех речных пейзажах Тернера, кроме тех, что написаны близ устья, имеются деревья. Они часто представляют собой фокус и жизненный центр его речных композиций, где яркие лиственные массы отражаются в воде, где коричневые ветви погружены в зелень разных оттенков, от светлого у ясеня до насыщенного у дуба. Листья тополя и ивы ярко-зелены с верхней стороны и бледны с изнанки, что делает акварели Тернера мерцающими, переливчатыми. На картинах, выполненных маслом, тоже иной раз пятнышками играет свет, цвета сменяют друг друга, создавая у зрителя радостное, приподнятое чувство. На рисунках Тернера его вибрирующий карандаш или перо передают текучесть, подвижность древесных крон. Стволы, ветви, листва образуют изысканные плавные линии, рождая впечатление общности деревьев и реки. По словам Рескина, Тернер понимал язык Темзы и окружающего ее ландшафта. Деревья становятся у него хранителями Темзы, часовыми, стоящими на страже ее берегов.

Их тень дает особое ощущение прохлады и уединения, словно они обеспечивают не только охрану, но и убежище. Они усиливают чувство покоя и самопоглощенности, которое рождает река. Шелли, другой поэт реки, воспел великую тишину и отрешенность, царящие под ветвями прибрежных деревьев. В поэме “Восстание Ислама” (1818), написанной в Марлоу на Темзе, он говорит о блаженных местах, “где деревья, смыкая ветви, образуют беседку”[51]. Роберт Бриджез в стихотворении, начинающемся со слов “Есть подле Темзы холм один” (1890), тоже описывает приречный ландшафт:

Здесь главенствует образ тенистого убежища, где лес и вода пребывают в гармонии, творя область мира и тишины. Сюда можно удалиться, если хочешь побыть в одиночестве, спастись от суеты. Деревья и вода в какой-то мере воскрешают для иных некие давние позабытые времена до вторжения цивилизации, некую лесную первозданность, обрести которую сполна невозможно.

Для древних обитателей берегов Темзы дерево обладало такой же святостью, как и вода. В одном раннехристианском тексте говорится: “Никто не должен ходить ни к деревьям, ни к источникам… никуда, кроме церкви Божьей, чтобы приносить обеты или снимать их с себя”. У знаменитого ясеня в Ричмонд-парке близ Темзы судили ведьм, но, кроме того, он славился целебными свойствами. Вплоть как минимум до середины XIX века матери с больными детьми приходили к дереву до рассвета и дожидались под ним восхода солнца.

Около Темзы были и священные леса. Одна такая роща, упоминаемая в англосаксонских хартиях, находилась поблизости от церкви в Кембле. В роще, как считалось, совершались человеческие жертвоприношения. На пересечении дорог в той местности поставили крест – возможно, чтобы положить предел воздействию былых ритуалов. В числе прибрежных лесов – Хокетт, Фултнесс-вуд и Инкидаун-вуд. Лес Куорри-вуд, выходящий к реке в районе Кукем-Дина, послужил прообразом Дремучего Леса в книге Кеннета Грэма “Ветер в ивах”. Само название этой книги говорит о том, что она родилась из музыки старых деревьев. Дремучий Лес в ней вырос на месте огромного города, построенного, чтобы стоять вечно; но город исчез, медленно разрушился под воздействием ветра и дождя, затерялся среди деревьев, ежевики и папоротников. Как и река, лес стирает следы человеческого времени.

В Дорчестере на берегу Темзы есть купа деревьев, называемая Уитнем-Клампс, а посреди нее стоит мертвый ствол “стихотворного” бука. На его коре в 1844 году было вырезано стихотворение, которое стало за прошедшие годы трудночитаемым. В нем говорится о древности здешнего ландшафта и о преходящем характере творений рук людских:

Может быть, это не великие стихи, но они вошли в литературу, как и в прибрежный пейзаж. Их слова подобны отметинам, которые древние шаманы делали на коре деревьев в знак их святости.

Некоторые деревья оставались ориентирами для многих поколений береговых жителей. Их порода и местоположение сохранены в таких наименованиях, как Найн-Элмс (Девять вязов), Пэа-Три-уорф (Причал грушевого дерева), Краб-Три-док (Док дикой яблони), Орчард-стэрз (Садовый спуск). Уиллоу-уорф (Ивовый причал), Черри-Гарден-пиэ (Пирс вишневого сада). Названия ряда приречных деревень тоже происходят от деревьев. Например, Бамптон – от саксонского beam-tun (древесное поселение). Что любопытно, в начале XX века этот городок по-прежнему называли “древесным”. Так старинные ассоциации проходят сквозь перемены в языке. У Темзы близ Теддингтона рос старый вяз; его называли “Одиноким деревом”, и он стоял на высоком берегу, где река делает изгиб в сторону города. На холме на южном берегу Темзы в районе Лечлейда в свое время была величественная купа деревьев, именовавшаяся Фарингдон-Фолли; там, как говорят, умер король Альфред.

Все это – памятные места, ориентиры, которые должны, как считается, быть вечными, существовать так же долго, как сама река. Но в определенной мере это иллюзия. Жалобы на уничтожение деревьев проходят через всю литературу, посвященную Темзе. Их безрассудная вырубка словно бы наносит оскорбление природе в целом. Вот как пишет об этом Джерард Мэнли Хопкинс в одном из самых известных своих стихотворений “Тополя Бинзи”:

Речь идет о вырубленных в 1879 году деревьях, стоявших на берегу Темзы чуть выше Оксфорда, деревьях, в очередной раз воспетых поэтом за уединение и тень.

Лебеди живут и во многих иных местах, их можно найти в таких далеких друг от друга странах, как Новая Зеландия и Казахстан, но Темзу, наверно, следует считать их территорией в полном смысле слова. Здесь их воспевали и прославляли столетие за столетием. Про лебедя-шипуна (cygnus olor) писали Мильтон и Вордсворт, Браунинг и Китс. Это – лебедь, плывущий в удвоенном виде, как птица и как отражение; лебедь, творящий зрительную поэзию реки, лебедь, чья изогнутая шея выражает силу и верховенство; лебедь, скользящий по водам Темзы в ореоле величия. Самая знаменитая хвалебная песнь лебедю – это, пожалуй, “Проталамион” Эдмунда Спенсера (1596) с рефреном: “Сладостная Темза! Теки спокойно, пока я не окончу свою песнь”. В этой поэме птицы плывут к реке по одному из ее красивых (в то время) притоков:

Здесь лебедь – символ невинности и незапятнанности, что вполне соответствует древнему представлению о реке как об очищающей, крестильной стихии. О том, что образы Спенсера нельзя считать поэтическим преувеличением, свидетельствует более ранний (датированный 1496) отчет секретаря венецианского посла в Лондоне: “Поистине прекрасны для взора были на реке Темзе ручные лебеди, числом в тысячу или две, коих Вы, Ваше превосходительство, как и я, видели”.

Лебедей нельзя, строго говоря, назвать “ручными”, хотя определение “дикие” к ним тоже не подходит. Порой они проявляют свирепость, особенно при защите потомства или территории, но поверье, будто лебедь может сломать крылом человеку руку, разумеется, ложно. Чтобы отпугнуть эту птицу, достаточно всего-навсего побрызгать на нее водой, как будто это не ее родная стихия.

То, что лебеди законодательным актом были провозглашены королевскими птицами, возможно, объясняется их величественной наружностью. В 1295 году монарх ввел должность хранителя королевских лебедей, чьей обязанностью было защищать и разводить этих птиц на Темзе. Он должен был вести их поголовный учет; так возник ежегодный праздник “подъема лебедей” (для того, чтобы их метить) на третьей неделе июля. Это один из древнейших ритуалов на Темзе, соблюдаемый до сих пор. В большинстве своем королевские птицы, конечно, остаются непомеченными, но те, что помечаются, считаются собственностью корпораций красильщиков и виноторговцев. Привилегию дал этим гильдиям один щедрый монарх. Знак корпорации виноторговцев – две метки (nicks) на верхней и нижней сторонах клюва. Отсюда название некогда популярной таверны: “Лебедь с двумя шеями” (шеи – necks).

Во времена Елизаветы I, как утверждает Уильям Гаррисон в “Историческом описании острова Британия” (1587), “на этой реке ежедневно можно было увидеть бесчисленное множество лебедей”. В тот период не менее чем у пятисот частных лиц и корпораций имелись в собственности лебеди, в большинстве случаев – для кулинарных целей. Как пишет Чосер о монахе в “Общем прологе” к “Кентерберийским рассказам”, “он лебедя любил с подливкой кислой”[55]. Сейчас их едят редко: эту птицу как лакомое блюдо на английских столах заменила индейка, поэтому лебедем не питаются – ему умиляются. В саду при доме приходского священника в Рименхеме близ Хенли – простая могилка с надписью:

Группа лебедей называлась “лебединая дичь” (a game of swans), или, по-латыни, deductus cygnorum. С тех самых пор, как они впервые появились на реке, их окружали разнообразные правила и предписания. Согласно одной из версий, их привез с Кипра Ричард I, в очередной раз возвращаясь со Святой Земли. В те далекие дни иметь своего лебедя разрешалось только тем, кто владел имуществом стоимостью минимум в 5 марок. За кражу лебедя полагалось странное наказание. Злополучную птицу подвешивали в доме за клюв, “и тот, кто украл, должен в возмещение дать хозяину столько пшеницы, чтобы ею можно было засыпать всего лебедя”.

Они гнездятся на островках посреди Темзы, но, что любопытно, они не всегда ищут одиночества. Лебеди, кажется, отдают себе отчет в своем привилегированном положении на реке. Не раз было замечено, что перед наводнением эти птицы перемещают гнезда выше. У них сильно развит территориальный инстинкт, и они защищают свои владения с необычайной яростью. В старину считалось, что лебедь живет триста лет, но в наш сухой эмпирический век специалисты уменьшили этот срок до тридцати.

Есть одна любопытная история о лебедях, которая представляется скорее легендой, нежели чем-то достоверным. Итальянец Улисс Альдровандус, живший в XVI веке, писал, что “пение лебедей можно слышать в Англии очень часто… всякий раз, когда корабельный флот возвращается из путешествия в далекие страны, лебеди выплывают навстречу и приветствуют его громким радостным пением”. Звучит красиво, но не согласуется с тем, что известно о повадках лебедя-шипуна. Есть, однако, еще свидетельство Джона Дикенсона в “Арисбасе”, где он описывает “премилую ТАМЕЗИС” как “счастливое обиталище множества лебедей, музыкальных птиц АПОЛЛОНА, кои поют переливчато, щебечут щедро, услаждают уши усердно…” Может быть, речь идет о лебедях-кликунах или, скорее, о тундровых лебедях? Так или иначе, шелест крыльев лебедей-шипунов, когда они летят стаей и машут ими согласно, – звук чрезвычайно завораживающий.

Образ лебедя в литературе, кроме того, соотносится с образом обнаженной женщины, а обнаженная купальщица – это, в свой черед, одно из фундаментальных олицетворений реки, основанное на почитании водной богини. У алхимиков лебедь символизирует ртуть. Эта птица, таким образом, ассоциируется с подвижными, текучими элементами и веществами, подобными речной воде.

Лебедь ассоциируется, кроме того, со светом и его свойствами. Он усиливает исходящее от реки особое свечение. Как писал Рескин, “если читатель желает получить полное представление о волшебстве светоносной поверхности, пусть он внимательно вглядится в лебедя, взмахнувшего крыльями в ярком луче солнца за пять минут до заката”. Словами “волшебство светоносной поверхности” (loveliness of luminous surface) Рескин передает нечто от переливчатого мгновенного очарования самой реки, так что поистине лебедь причастен к ее бытию.

Окунь и пескарь

После разрушения арок старого Лондонского моста в реке нашли каменную голову Бахуса, что в очередной раз подтвердило связь Темзы с ритуалами веселья и гостеприимства. До совсем недавнего времени речные прогулочные суда не обязаны были подчиняться тем же правилам продажи спиртного, что и заведения на суше. Неудивительно, что пьянство было и остается обычным явлением на реке.

Если Гринвич славился изготовителями джина, то Темза была знаменита своими пивоварами. В начале XVIII века в Рединге была 21 пивоварня и 104 пивных. Лондонская пивоварня “Якорь” близ Хорслидаун-стэрз чуть восточнее Тауэрского моста была славна своей производительностью: двести тысяч бочек портера в год. Пивоварни в Мортлейке и Хенли пользовались не меньшей известностью. В Чизике до сих пор есть пивоварня Фуллера, возникшая в XVIII столетии.

В верховьях Темзы издавна потребляли напиток, который состоял из равных долей рома и молока и считался “укрепляющим средством”. Но варили там и пиво, причем на воде самой Темзы. Качество ее считалось некогда хорошим, и в одной брошюре за 1657 год говорится, что “во многих заморских странах пиво на воде Темзы идет по цене вина”. Джордж Оруэлл в романе “За глотком свежего воздуха” (1939) пишет, однако, что оно “водянисто и отдает мелом”.

Но, пожалуй, наиболее значимый элемент взаимосвязи между рекой и питьем – всем знакомый береговой паб. Эти заведения существуют со стародавних времен. Трактиры у реки – точнее, у мостов через реку, – возникли тогда же, когда у ее берегов стали появляться первые путники. Алкогольные напитки, несомненно, употреблялись во время ритуалов у Темзы еще в глубокой древности, и первые паломники, которые шли к приречным святилищам Бригитты и Фридесвиды, подкрепляли ими силы на близлежащих постоялых дворах. А что касается таверны “Шашечная доска” в Стандлейке, в святости тамошней обстановки трудно сомневаться. В свое время приходский священник периодически произносил там проповедь, стоя у пивной бочки и напоминая собравшимся, что заведение некогда было домом молитвы и бочка расположена точно на месте алтаря.

Таверна “Медведь” в Саутуорке находилась у самого Лондонского моста и в стихах конца XVII века уже была названа старинной. Да и весь Саутуорк, выросший “в тени” Темзы, пользовался специфической славой из-за размера и количества своих питейных заведений. В частности, совсем рядом с “Медведем” располагался “Дельфин”, и в начале XVII столетия Томас Деккер назвал улицу, идущую от моста, “сплошной пивной без единой другой лавчонки”.

У моста св. Иоанна в Лечлейде принимает посетителей “Форель”, на месте которой в прошлом был трактир “под знаком головы св. Иоанна Крестителя”; еще раньше там находилась богадельня при монастыре св. Иоанна. “Красный лев” в Касл-Итоне открылся на месте старинного замка, и в сельские праздники между трактиром и прибрежными лугами возводили временный мост. Это один из немногих случаев, когда питейное заведение появилось раньше моста. “Красный лев” существует и сейчас. Существует и паб “Три галки” в Грейвзенде, где некогда был постоялый двор для паломников, переправлявшихся через реку по пути из Эссекса в Кентербери. В прошлом заведение называлось “Три корнуоллские клушицы” (эти пернатые фигурируют на гербе Кентербери). Этот паб слывет самым старым в графстве Кент, и в более близкие к нам времена его использовали уже не столь возвышенным образом: там хранили добро контрабандисты, беспрерывно орудовавшие на обоих берегах реки. Питейное заведение у самого старого моста через Темзу – Радкотского – возникло тогда же, когда и мост. Сейчас оно называется “Лебедь” – это один из бесчисленных “Лебедей” около Темзы. В Уоллингфорде есть “Ягненок”, в Стритли – “Колотушка и клин”, в Соннинге – “Белый олень”, в Годстоу – “Форель”, в Узли – “Колокола”, в Кукеме – “Паром”. Все эти заведения действуют с давних времен. Существенно, что возникали они у мостов и переправ. Пабы и трактиры открывались, кроме того, и у плотин. Например, у Итонской плотины – “Якорь”. Ни того ни другого сейчас нет: плотину разобрали в 1936 году, “Якорь” сгорел. Их судьбы, как видим, связаны между собой. На месте плотины сейчас маленький пешеходный мост, а от “Якоря” остался фундамент.

Мостов, рядом с которыми нет паба, поистине очень мало, а в отдельных счастливых случаях паб имеется с каждой стороны моста. Так, у Нового моста на северном берегу стоит “Ожившая роза”, на южном – “Боярышник”. Когда в Беркшире и Оксфордшире время закрытия питейных заведений не совпадало, местные жители просто переходили мост и продолжали бражничать в свое удовольствие.

В 1555 году один торговец из Абингдона организовал лодочные путешествия в Оксфорд для тех, кто хотел воочию увидеть сожжение епископов Латимера и Ридли. Это один из первых документально зафиксированных случаев “увеселительной поездки” по реке. В XVII столетии женщины и девушки в понедельник после Троицына дня отправлялись в лодках вниз по Темзе до Ротерхайта; они брали с собой пушку для салюта и трубы, чтобы отдать должное услугам, которые оказывали всему сообществу речные лоцманы. Река давала свободу от сухого и скучного берегового мира и всегда ассоциировалась с развлечениями и празднествами.

Особую роль в превращении Темзы в реку досуга и спорта сыграл XIX век, когда население Лондона стремительно росло. В начале этого столетия верховья реки были почти пустынны и там мало что плавало кроме грузовых барок, но спустя всего несколько десятилетий жизнь Темзы изменилась кардинально. Акт 1855 года об охране Темзы констатировал новую ситуацию: река, говорится в нем, “в значительной степени стала местом публичного отдыха и прогулок, и целесообразно поэтому принять меры к сохранению ее как места упорядоченного общественного отдыха”. Если река “общедоступна”, то вкусить от ее умиротворяющей тишины имеет право каждый.

Перемену можно датировать довольно точно. Она произошла в 1878–1879 годах. В середине 1880-х на Темзу в выходные дни уже устремлялись тысячи и тысячи отдыхающих, благо железнодорожная поездка до Хенли, Ричмонда или Теддингтона стоила дешево. То была эпоха лодочника-любителя, эпоха рыболова-любителя, бравшего напрокат ялик и отправлявшегося на заветное местечко. 1880-е и 1890-е годы – два самых бойких десятилетия за долгую историю Темзы.

В рядовой день лета 1888 года в среднем 6768 человек покупали железнодорожные билеты до Хенли и обратно за 3 шиллинга 6 пенсов. Один тогдашний наблюдатель жизни на Темзе заметил, что река не имеет ни минуты покоя из-за “суеты, бурления и прибоя, производимых сотнями паровых катеров и бессчетным количеством всевозможных иных судов” от легкой шлюпки или каноэ до вездесущего “жилого судна” (прогулочной яхты с каютами для ночлега). Казалось – все без исключения устремились на реку в некоем беспрецедентном атавистическом порыве. Во многом, вероятно, это связано с трансформацией Лондона в первый в мире мегаполис, следствием которой стала потребность горожан в периодическом бегстве “на природу”. Выражение “вверх по реке” стало постоянно звучать в эстрадных песенках и скетчах.

То было время регат и празднеств на открытом воздухе, пикников на берегу и речных карнавалов. Устраивались фейерверки, концерты, всевозможные процессии. На фотографиях Темзы в районе Хенли, сделанных в 1890-е годы, река так плотно забита небольшими судами, что широкая водная магистраль сильно напоминает Пиккадилли в час пик. В одной лодке две дамы с парасольками, на веслах джентльмен в морской рубашке; в другой – мужчина с трубкой и его собака; в третьей – гребец-спортсмен в соответствующем костюме. Река служила местом увеселений даже в засуху: в 1885 году, когда весна и лето выдались особенно сухими, в русле Темзы близ Твикнема даже играли в крикет!

Возникла речная мода, которым строго следовали все, для кого такие вещи имели значение. Джентльменам не зазорно было появляться на реке только в белых брюках, белой фланелевой рубашке, соломенной шляпе и фланелевом пиджаке в полоску. Даме викторианской эпохи необходимо было платье или юбка из сержа; самыми подходящими цветами считались темно-синий и черный. Дополняли туалет длинные замшевые перчатки и замысловатая шляпка. Желательны, кроме того, были шерстяное нижнее белье, панталоны, корсет, сорочка и турнюр из китового уса. Интересно, однако, что драгоценности надевать было не принято. Брильянты на воде считались верхом безвкусицы – видимо, потому, что искусственность сверкающих камней не вязалась с предполагаемой естественностью солнечного дня на реке. В силу тех же представлений важной частью убранства на викторианской прогулочной яхте было изобилие цветов; периодическое издание “Темза – модная река” за 25 июня 1892 года рекомендует как альтернативу “дорогой мебели и безделушкам” три ряда растений вокруг палубы плюс цветы в висячих корзинках, заоконных ящиках и больших горшках. Дары цивилизации должны были уступить место растительному естеству. Поэтому иные прогулочные яхты напоминали плавучие сады, чего и добивались их оформители.

В этой атмосфере “естественности”, сколь бы надуманной и теоретической она ни была, рядовые энтузиасты реки питали единодушное отвращение к паровым судам. Сын Диккенса назвал их “проклятием реки”, а Джером К. Джером в романе “Трое в одной лодке” пишет: “Я ненавижу паровые катера; думаю, что это чувство знакомо всем любителям гребли. Стоит мне увидеть такой катер, как мною овладевает желание заманить его в какой-нибудь укромный, тихий, безлюдный уголок и там придушить”. Новые суда называли “речной нечистью” и “курящими дьяволами”. На них в сравнительно девственный мир Темзы вторгались орды немытых кокни. Люди сетовали на шум, который производили не только двигатели, но и палубные оркестры и разнузданные отдыхающие. Рыболовам и всем прочим, кто расположился на берегу, досаждали поднимаемые пароходиками волны. Но главное состояло в том, что в первозданный речной ландшафт бесцеремонно вламывался XIX век с его техникой. Паровой катер был, можно сказать, посланцем столицы в местность, до которой она сама еще не успела дотянуться. Катер приносил с собой пресловутый лондонский дым и был поэтому нежелателен.

Увеселительные сады – такие, как Воксхолл, Рейнла и Креморн, – возникли около Темзы в XVII и XVIII веках. Своим очарованием и популярностью они во многом были обязаны прибрежному расположению. В очередной раз Темза сотворила атмосферу и обстановку, поощряющие вольное поведение горожан. Первой ласточкой стал сад Кьюперз-гарденз на берегу Темзы в районе, который тогда назывался Ламбет-Марш (ныне это южные подступы к мосту Ватерлоо). Он открылся в 1630 году и предоставлял посетителям площадки для игры в шары, извилистые садовые тропки, таверну и “комнату для ужина”. В 1708 году автор “Нового обзора Лондона” Эдвард Хаттон описал этот сад как место, где “многие жители западной части города любят развлечься в летнее время”. В 1730-е годы здесь открылся музыкальный павильон и при большом стечении народа давались концерты. Устраивались и фейерверки. Вот они, составные части прибрежного отдыха: еда и питье, музыка и пиротехника. Но вдобавок Кьюперз-гарденз стал таким средоточием жульничества и карманного воровства, что в 1753 году сад лишился лицензии на продажу спиртных напитков и семь лет спустя был закрыт.

Сад Нью-Спринг-гарден располагался близ Баттерси, и до 1750 года, когда ввели в действие Вестминстерский мост, до него с более благопристойного северного берега реки можно было добраться только на лодке. Он был открыт незадолго до Реставрации 1660 года в надежде на не столь пуританские времена и в 1785 году переменил название на Воксхолл-гарденз. В XVII веке сад славился укромными уголками, оркестриками, певцами-комиками, цветными фонариками на ветках деревьев, жадными официантами и дорогостоящими напитками. Посетив его в 1667 году, Пипс написал в дневнике, что “пение соловья и прочих пташек, да вдобавок еще скрипки тут, арфа там, да где-то еврей трубач, да повсюду смех, да изысканная публика гуляет – все это весьма приятственно”. Куда меньший восторг, однако, вызвала у него разнузданность молодых людей, стекавшихся в сад в поисках женского общества. Как сказано в одной балладе,

В другой песенке того времени об отдыхающих лондонцах говорится более уважительно:

В XVIII веке в саду возникли “комнаты для ужина” и искусственные развалины, в нем давались водные представления и играли оркестры из полусотни музыкантов. “Музыку для королевского фейерверка” Генделя слушали здесь двенадцать тысяч человек. Позднее у входа в сад поставили статую композитора. Была построена ротонда диаметром в 21 м с картинным залом. Высказывалась мысль, что купола Воксхолла оказали значительное влияние на постройки Фестивального сада (Фестивал-гарденз), в который был в 1951 году преобразован парк Баттерси; если так, то налицо регенерация прибрежной архитектуры около Темзы.

1784 годом датирована акватинта Роулендсона с изображением Воксхолл-гарденз; в мужской фигуре за столом в открытом отсеке недалеко от оркестра безошибочно угадывается Сэмюэл Джонсон. Когда Голдсмит увидел в тамошнем многоцветье единство сельской красоты и аристократической пышности, он, возможно, имел в виду воздействие самой реки, которая содержит в себе оба начала. Воксхолл, впрочем, посещали не только ради высокой культуры: там показывали удаль канатоходцы, полыхали фейерверки, взмывали в небо невиданные диковины – воздушные шары. Огонь и воздух справляли таким образом свой совместный праздник у воды. Что до еды, однако, то здешние порции считались смехотворно маленькими, и опытный официант, как утверждали злые языки, мог нарезать один окорок ломтиками так, что ими можно было покрыть все 11 акров (4,4 га) территории.

Два других популярных увеселительных сада – Креморн-гарденз и Рейнла-гарденз – располагались к северу от Темзы, в районе Челси. Сад Рейнла находился в восточной части нынешней территории Челси-Хоспитал-гарденз. Он стал коммерческим увеселительным заведением в 1742 году и просуществовал шестьдесят один год на обычной для берегового сада “диете”: воздушные шары, фейерверки, еда, питье. В нем была построена ротонда, превосходившая размерами римский Пантеон, с громадным камином в центре (ее интерьер изобразил Каналетто); сюда устремлялись все, кому нравилось “есть, пить, глазеть и толпиться”. Был там и китайский павильон, имелось и возвышение для оркестра, где играл юный Моцарт. Сад Рейнла перещеголял Воксхолл-гарденз, и в романе Смоллетта “Путешествие Хамфри Клинкера” (1771) Лидия Мелфорд уподобляет его “зачарованному дворцу волшебника, разукрашенному чудными картинами, резьбой и позолотой, освещенному тысячью золотых фонарей, с которыми не может состязаться само полуденное солнце”[58]. Тамошняя ротонда была одной из многих подобных увеселительных строений на Темзе. Былое очарование даже и сейчас не вполне покинуло это место: здесь проводится ежегодная Челсийская цветочная выставка.

Сад Креморн-гарденз находился чуть выше по течению, на участке южного берега, большую часть которого ныне занимает электростанция Лотс-Роуд. Он открылся в 1840-е годы, почти через полстолетия после закрытия Рейнла. Там имелись театр, банкетный зал, танцевальный помост, зал для игры в шары и разнообразные беседки и гроты, без которых не обходился ни один прибрежный увеселительный сад. В 1848 году здесь состоялся первый полет “парового аэроплана”, который пролетел примерно 40 метров, после чего врезался в парусиновый барьер. Устраивались фейерверки и полеты воздушных шаров, но были и более сомнительные развлечения. В “Семи проклятиях Лондона” (1869) Джеймс Гринвуд описывает Креморн-гарденз в “разгар сезона”:

Местный баптистский пастор назвал этот сад “питомником всевозможных пороков”. Владелец подал на пастора иск о клевете, но ему присудили сущие гроши. В 1877 году в приступе средневикторианской чопорности сад закрыли. Ныне от него остался только клочок земли, сохранивший, однако, былое название.

Были и более мелкие увеселительные сады – например, Черри-гарденз (Вишневый сад) в Ротерхайте в XVII веке; на смену ему пришел “чайный сад”, просуществовавший до конца XIX столетия. Вишни, однако, растут на этом месте и сегодня.

Темзу называли и серой, и грязной, и чумазой, и закопченной, и дымной. Причем все эти эпитеты – не из XIX века. Она всегда была такой. В период римского вторжения и оккупации ее впервые превратили в канал для слива городских нечистот – об этом свидетельствуют деревянные трубы под большим скоплением римских зданий, обнаруженным археологами на Каннон-стрит. В 1357 году Эдуард III возмутился тем, что “испражнения и прочие нечистоты скопились в различных местах на берегах реки… и оттуда поднимаются испарения и отвратительные запахи”. На Лондонском мосту была общественная уборная, откуда моча и кал попадали прямо в реку, и уборные имелись на всех впадавших в Темзу притоках. “Черные монахи” и “белые монахи” жаловались, что их отравляют испарения реки, протекающей под их стенами; “зловонные пары”, по их словам, “причинили гибель многим из братии”. Даже заключенные тюрьмы Флит подали жалобу на то, что текущие рядом воды медленно убивают их. Один монах написал о своем путешествии по Темзе от Лондона до Чертси в мае 1471 года, что “запах стоял ужасающий, но не захоронения были тому причиною”.

В 1481 году о лондонских причалах писали, что “при каждом отливе там остаются потроха животных и прочая грязь и падаль в великом объеме и количестве”. Слова, которыми обозначались все эти речные нечистоты, зависели от их природы: мертвечина, отбросы, дерьмо, потроха, мусор, испражнения, хлам. Результаты порой были локальными и четко очерченными; например, в одной жалобе 1422 года читаем: “…оные нечистоты стекают по Тринити-лейн и Кордуэйнер-стрит у Гарликхита в переулок промеж лавок Джона Хазерли и Рика Уитмена, из коего дерьма немалая часть попадает в Темзу”. Нам легко представить себе вонючий ручей из кала и мочи, струящийся прямо в Темзу между лавками мистера Хазерли и мистера Уитмена. Переулки под названием Дангхилл-лейн (dunghill – куча дерьма) имелись в разных лондонских районах – в Паддл-Доке, Уайтфрайарс и Куинхайте, а около пристани Три-Крейнз-уорф был спуск к воде, называемый Дангхилл-стэрз. Там в Темзу сбрасывались большие количества фекалий. В XV веке, помимо прочего, в конце Фрайар-лейн был сооружен “дом облегчения”, или “длинный дом” с двумя рядами по шестьдесят четыре сиденья (один для мужчин, другой для женщин). Нечистоты смывались оттуда в Темзу приливами.

В 1535 году парламент запретил сброс в реку экскрементов и прочего мусора, отметив, что “доныне всяческие злонамеренные люди сохраняют привычку отправлять туда испражнения и сор”. Это был тот самый век, когда Спенсер в “Проталамионе” воспел “сладостную Темзу”, продемонстрировав, что речной миф по-прежнему сильней любой обыденности. В XVII столетии Джон Тейлор составил стихотворный перечень нечистот, которые можно обнаружить в реке: “дохлые свиньи, собаки, кошки и освежеванные лошади… конский навоз, потроха, отбросы”. Лондонская улица Пудинг-лейн названа не в честь лакомого блюда, а в честь фекальных “пудингов”, которые грузились здесь на особые суда, курсировавшие по Темзе. В том же столетии итальянский путешественник Орацио Бусино писал, что вода Темзы “густа, мутна и грязна настолько, что ее запах сообщается выстиранному в ней белью”.

Темза, таким образом, была способна имитировать или воплощать в себе различные стороны городского бытия, включая все самое темное и грязное, что имелось в жизни Лондона XVIII века. Близ Уоппинга, к примеру, река была нечиста и зловонна, опасна для беспечных горожан; проплывая там, пассажир корабля, как иронически пишет Генри Филдинг в “Дневнике путешествия в Лиссабон” (1755), вдыхал “упоительный воздух” и наслаждался “сладкозвучными голосами матросов, гребцов, торговок рыбой и торговок устрицами, как и всех горластых обитателей обоих берегов”[60]. Это была зона беззакония, не входящая в юрисдикцию Сити; именно там находился “док казней”, где расставались с жизнью осужденные за преступления на морях. Там было вдоволь борделей, таверн низкого пошиба, грязных доходных домов, вонючих переулков, бродяг, безработных, обнищавших матросов. Для них река была скорее проклятием, чем благословением.

Неприятные свойства Темзы XVIII века отражены и в других источниках. Путешественник Томас Пеннант оставил дневниковые записи о плавании от лондонской пристани Темпл-стэрз до Грейвзенда весной 1787 года. Он отмечает, что у Гренландского дока на южном берегу реки около Айл-оф-Догс “на должном отдалении от столицы идет кипячение ворвани”. В Вулидже он увидел “множество заключенных в цепях на земляных работах; одну тележку везут восемь человек”.

В 1771 году в “Путешествии Хамфри Клинкера” Тобайас Смоллетт жаловался:

Еженедельно в лондонских церковных приходах публиковались “смертные списки”, где фиксировались причины всех смертей. Прежде всего эти списки должны были предостерегать от чумы, но нередко причиной смерти становилась вода Темзы. На окраине Лаймхауса у самой реки была сточная канава, называвшаяся в XVIII веке (и, без сомнения, не одно столетие до этого) “черной канавой”.

К середине XIX века положение еще намного ухудшилось. Все лондонские нечистоты сливались в Темзу, вызывая эпидемии среди горожан. Вдоль берегов возникли многочисленные небольшие газовые предприятия, которым для работы необходима была вода, и их отходы тоже оказывались в Темзе. В реку попадали гашеная известь, аммиак, цианид и карболовая кислота, что не способствовало процветанию какой бы то ни было речной жизни.

Все экскременты и вся грязь самого большого города в мире попадали в Темзу. Выделения трех миллионов человек пузырились в потоке, и река была всего-навсего огромной сточной канавой. Шторы на окнах парламента пропитывались хлоркой, но это не очень-то помогало. Как сказано в одном тогдашнем сообщении, однажды канцлер казначейства спешно покинул зал заседаний: “С кипою бумаг в одной руке и платком, плотно прижатым к носу, в другой, согнувшись в поясе, в смятении он устремился прочь от болезнетворного запаха”. По словам того канцлера, которого звали Бенджамин Дизраэли, река превратилась в “адский зловонный омут, от которого несет невыразимым, смертельным ужасом”. Когда королева Виктория и принц-консорт Альберт решили отправиться в увеселительную поездку по реке, вонь заставила их сойти на берег через считанные минуты. Прибрежные отмели были покрыты слежавшимися фекалиями. Даже у Теддингтонского шлюза, то есть намного выше Лондона по течению, толщина отложений составляла 15 см, и они были “черные, как чернила”.

Сама речная вода стала вязкой и темной, насыщенной всем тем, что кучами вываливалось в глубины Темзы. Ее характерный запах, описанный во многих рассказах о “великой вони” 1858 года, создавался сероводородом, который возникал из-за недостатка в воде кислорода; это, в свою очередь, делало воду черной от сульфида железа. Такова была вода, которой лондонцы заваривали чай. Изданное в то время “Руководство для гребца” назвало Темзу “склизким смешением животного, растительного и минерального царств”. Речной пейзаж XIX века описан в “Руководстве” вот как: “Слабые лучи закрытого облаками солнца с трудом пробиваются сквозь хмарь и тускло играют на мутной воде”. Люди средневикторианской эпохи воспринимали все это как роковое предвестье “ужасов нового, потеплевшего мира”. Неестественно высокая температура речной воды из-за глубинных химических реакций сулила всяческие бедствия.

В 1858 году журнал “Панч” назвал Темзу “одной громадной канавой”, куда город отправляет свои отходы. К их числу в том столетии относилось много чего: известь из Воксхолла, костные остатки из Ламбета и скотобоен Уайтчепела… Постоянно существовала опасность заиливания, при котором отложения запрудили бы реку. Говорили также о “задержке” отбросов. Скажем, если кинуть у Лондонского моста в воду доску или бочку из-под нефтепродуктов, она будет плыть 40 миль до открытого моря от трех до одиннадцати недель. Точно так же обстояло тогда дело с отбросами, попадавшими в Темзу.

Черноту речной воды считали в те времена признаком неестественности и бесплодия. Генри Джеймс в путевых заметках об Англии (1905) пишет: “…преобладающий цвет – влажная, грязная чернота. Река почти черна, как и барки на ней; над почернелыми крышами смутно виднеется, возвышаясь над дальними доками и водными резервуарами, дикая чащоба мачт”. Черная вода представляется чем-то противоположным воде подлинной. Она нагоняет тоску. Она густа. Она лишена свежести. Она не знает покоя. Она заключает в себе образ Лондона, словно Лондон утонул в ее глубинах и глядит вверх из воды незрячими глазами. Она кисла металлической, промышленной кислотой. Она не утоляет жажды. Она пахнет сыростью и чем-то давно позабытым.

В XIX веке было четыре больших эпидемии холеры – в 1832, 1849, 1854 и 1865 годах, – когда многие тысячи людей погибли из-за зараженной воды лондонских водокачек. В 1849 году, например, жертвами инфекции стали четырнадцать тысяч лондонцев. Доктор Джон Сноу первым продемонстрировал, что источник холеры – зараженная микроорганизмами питьевая вода. Он доказал это во время эпидемии 1854 года, обратив внимание на то, что большинство смертельных случаев произошло в радиусе 250 ярдов от водокачки на углу Брод-стрит в Сохо. Водокачка была непосредственно связана с Темзой. Считают, что причина смерти принца Альберта в 1861 году – брюшной тиф, вызванный зараженной водой под стенами Виндзорского замка. В “Приключении с умирающим детективом”, которое якобы произошло в 1890 году, Шерлока Холмса сочли заразившимся смертельной болезнью только лишь потому, что он работал в ротерхайтском переулке около реки. Его глаза лихорадочно блестели, губы обметало.

Впоследствии на воду Темзы оказали влияние сбросы электростанций, построенных на берегу. Вода из-за искусственного повышения ее температуры теряла кислород. К середине XX столетия положение не улучшилось. Большинство людей предпочитали пешеходный туннель Вулиджскому парому с его вонью взбаламученной воды. В конце 1950-х поверхность Темзы пузырилась вследствие выделения метана на глубине, и в винтах речных судов из-за растворенных в воде веществ образовывались дыры. Позолоченные пуговицы офицеров за два-три часа на реке становились черными.

И сейчас, в XXI веке, Темза все еще не может полностью освободиться от наследия недавнего прошлого. Даже после дождя умеренной силы в нее попадают неочищенные сточные воды, и в дождливую погоду многие тысячи тонн канализационных стоков и ливневых вод направляются в реку от насосных станций в Челси, Хаммерсмите и Лотс-Роуд. Только за один летний день 2004 года необычайной силы гроза привела к тому, что в реку вылился миллион тонн канализационных вод, из-за чего погибло более десяти тысяч рыб. Любителям гребли было рекомендовано воздержаться от плавания на четыре дня, а впоследствии перед выходом на реку надежно прикрывать все порезы и царапины. В августе того же года в верховьях Темзы в нее попало 5 млн тонн стоков. С начала 2001 по конец 2004 года в реку в общей сложности было слито примерно 240 млн кубометров неочищенных сточных вод. В результате зазвучали призывы к сооружению в Лондоне нового перехватывающего коллектора. Река никогда не будет совершенно чистой.

С незапамятных времен река была для людей важнейшим средством пропитания. В Средние века в Темзе водилось огромное количество рыбы: “усач, камбала, плотва, елец, щука, линь, и прочая, и прочая”. В громадных количествах собирали моллюсков, “иначе называемых креветками”. Распространенной пищей, судя по всему, были угри, и существовали особые названия для шести их разновидностей. Но ловили и пескаря, и кефаль, и лосося, и корюшку, и треску, и окуня, и морскую камбалу, и морской язык, и хека. Все эти породы встречаются в Темзе и сейчас. Однако другие средневековые рыбные разновидности (в том числе минога, осетр, палтус и скумбрия) стали ныне крайне редки.

В XIII и XIV веках на острове Кэнви был участок, где шла разделка рыбы. В XVI столетии Уильям Гаррисон вопрошал:

Он осуждает, однако, “ненасытную алчность рыболовов” и восклицает: “О если бы сия река хоть на один год могла быть избавлена от сетей и тому подобного! Но, увы, тогда многие бедные люди разорились бы вконец”.

В XVIII веке Уильям Мейтленд с восторгом распространялся о рыбных богатствах Темзы:

Один речной инспектор признал в 1746 году, что “хотя в некоторых наших северных графствах попадается столь же жирный и крупный лосось, как в реке Темзе, такого изысканного вкуса нет больше нигде”.

Многие средневековые рыбаки жили и трудились на берегу Темзы близ Чаринг-Кросса, но по мере того, как эта часть Лондона становилась все более зажиточной и нетерпимой к простонародью, они перебирались на ту сторону реки – в Ламбет, который в XVIII веке слыл грязной рыбацкой деревушкой (и подтверждал это запахом). Кроме того, рыбаки к тому времени заселили большую часть речных берегов в непосредственной близости от лондонских рынков; есть данные, что в 1798 году между Детфордом и Лондонским мостом рыбной ловлей зарабатывало на жизнь около четырехсот семей.

Главным рыбным рынком был, разумеется, Биллингсгейтский – самый старый из лондонских рынков. Первые сведения о пошлинах, взимавшихся там с кораблей, относятся к 1016 году: с малого судна полпенса, с парусника пенс. Однако рынок возник на том месте гораздо раньше. Очень вероятно, что угорь и сельдь сгружались там на берег в самые ранние периоды существования людей на Темзе; одно из характерных свойств реки, даже внутри городских границ, – преемственность, неизменность свойств некоторых участков. Название “Биллингсгейт”, возможно, произошло от имени кельтского бога Беленуса, и это, в свою очередь, позволяет предположить, что торговля рыбой и прочими товарами шла здесь еще с Железного века. “Гейт” (“ворота”) указывает на одни из двух ворот в защитной стене римлян (другие – Даугейт). В конце XVII века Биллингсгейт стал “свободным” рынком без пошлин. Его многовековое процветание в немалой мере объясняется выгодным размещением чуть ниже Лондонского моста, и рынок окончательно убрали со старинного места только в 1982 году. Его центральное положение в течение более чем тысячелетия указывает на важность рыбы, выловленной в Темзе, для лондонского рациона и лондонской экономики. Много сотен лет там был открытый берег, уставленный большими и малыми крытыми торговыми помещениями; здесь же – ряд деревянных строений с базарной площадью у западного края. Лишь в середине XIX века тут соорудили удобную пристань для рыбаков и торговцев, а раньше им приходилось кое-как пробираться от судов к берегу по мосткам.

В XIX столетии за день на рынке в среднем продавалось около 500 тонн рыбы. Торговля здесь разрешалась даже в воскресенье – но рано утром, до начала церковных служб. От тех лет сохранилось много описаний шума и суеты, царивших на рынке сразу после его открытия в пять утра. Носильщики, торговцы, перекупщики, рыбаки со всеми своими емкостями на колесах и без толпились на этом маленьком пятачке близ Темз-стрит и Фиш-стрит-хилла, криками стараясь привлечь к себе внимание. Генри Мейхью записал некоторые их возгласы (они могли раздаваться в любое время на протяжении тысячи лет): “Все-ем трескам треска! Лучше не сыщете! – У-у-у, селедочка – объедение! – Не пропустите! Не пропустите! Хек-хек-хек-хек! – Во-от живой палтус-палтусенок! – Морской язы-ы-ык! – Ого, какие у меня омары! Свеженькие, дешевенькие! – Кому камбалу, кому-кому-кому-у?” Но самым знаменитым стал возглас, который превратился у лондонцев в ходячее выражение: “Живенькие-живенькие-живенькие-о!” Таковы были голоса торговой Темзы.

Знаменитые биллингсгейтские сварливые торговки рыбой были плотью от плоти этого места. Они ставили корзины с товаром себе на голову, носили плотные шерстяные платья и стеганые нижние юбки, курили глиняные трубки и нюхали табак. Грузчики рыбного рынка надевали на голову кожаные шлемы. А вот рыботорговцы-перекупщики даже в самую скверную погоду ходили в соломенных шляпах.

Родник св. Анны

Темза всегда ассоциировалась с лечением. Это река, дарующая покой, восстанавливающая силы человека. Поскольку она издревле связана с крещением и другими очистительными обрядами, ее благотворное действие легко переносится в сферу физического здоровья. Что может быть целебнее чистой воды? Вода – питательная, материнская стихия, млеко природы. Поскольку вода – хранитель и восстановитель здоровья, сам вид Темзы благотворен. Здесь, как считается, можно вылечить больные глаза. С тех пор как св. Августин совершал чудеса в Криклейде близ Темзы, возвращая слепым зрение, родники, бьющие около этой реки, слывут целебными для страдающих глазными болезнями. Глаукому называли в народе “глазной водой”. На берегах Темзы имеется как минимум двадцать шесть целебных источников, и, разумеется, есть многие другие, о которых люди позабыли в наши скептические времена.

Родник – возможно, самое чистое и светлое из природных явлений. Он вечно свеж и вечно обновляется, его вода бьет из подземных глубин во славу жизни самой. Осквернитель источника во всех цивилизациях считался проклятым человеком. Божества древности тяготели к источникам, и каждый из них пользовался покровительством какого-нибудь бога или богини. Родники, которые некогда были посвящены богине Тан, люди впоследствии связали с именами христианских святых – св. Анны, св. Екатерины, – но древняя тайна не умирает. Раннехристианский епископ Мартин из Браги высказался на эту тему жестко: “…класть хлеб в родник – что это, как не поклонение дьяволу?”

Около Темзы, в лесу у подножия Сайноден-хилла, есть непересыхающий источник. Рядом с ним в надежде на исцеление больных домашних животных люди поставили часовню в честь одного из первых христианских святых, связанных с Темзой, – св. Биринуса. Источник в Криклейде бил среди лугов к северу от реки, и в былые столетия жители Глостершира и Уилтшира приходили к нему за водой с бутылками. Считалось, что она “помогает от глазных недугов”. К 1910 году, однако, источником перестали пользоваться в лечебных целях, и ныне он забетонирован. Родник Ассенден, чья насыщенная углекислотой вода втекала в Темзу близ Хенли, славился медицинскими свойствами, но теперь он либо заглох, либо позабыт. Целый ряд источников и колодцев (читая старые тексты, порой трудно отграничить одно от другого) имелся близ Пангборна; источник, посвященный еще одной речной святой – Фридесвиде, – находился в районе Фрилшема. С этим местом было связано любопытное поверье. Влюбленные пары приходили к старому источнику и пили там воду. Если у молодого человека были бесчестные намерения, появлялась жаба и плевала на него.

Вдоль берегов Темзы, конечно же, было выкопано немало колодцев, и в названиях многих прибрежных деревень присутствует слово well (колодец, родник): Брайтуэлл-кам-Сотуэлл (т. е. “светлый колодец и сладкий колодец”), Юэлм, Монджуэлл и так далее. Колодец – одно из древнейших человеческих изобретений, в долине Инда есть колодцы, выкопанные за 3000 лет до нашей эры. В пиктографической письменности Шумерского царства, располагавшегося меж двух великих рек, круговой знак, как считают, обозначал колодец. Колодцы и питьевые источники Лондона обязаны своим происхождением мелким ручейкам. втекавшим в Темзу: Клементс-уэлл, Кларкенуэлл, Багниг-уэллс, Сент-Панкрас-уэллс, Садлерз-уэллс, Скиннерз-уэллс, Фагсуэлл, Сент-Агнес-ле-Клэр и Блест-Мэризуэлл (колодец Девы марии, переименованный в эпоху Реформации в колодец Черной Марии или яму Черной Марии).

Есть некоторое сомнение по поводу Чадуэлла, Шадуэлла и Чадуэлл-сент-Мэри (последнее название относится к деревушке в нижнем течении Темзы); можно было бы предположить, что все эти места названы в честь св. Хада, епископа VII века, но он местный святой Стаффордшира, а не региона Темзы. В честь “чужих” святых названия давали редко, поэтому более вероятно, что “Чадуэлл” означает попросту “холодный источник”. Кстати, в лондонском районе Шадуэлл близ Уоппинга в XVIII веке имелся минеральный источник, называвшийся Шадуэлл-спа; утверждали, что тамошняя вода содержит серу, купорос, сталь и сурьму и хорошо помогает от кожных болезней. К источнику вела улочка Уэлл-элли напротив Нью-стэрз в Уоппинге; в дальнем конце улочки находилось поле Сан-Таверн-филдс. Там и был минеральный источник.

Есть в Лондоне и другие святые источники и колодцы. Челсийская и Ламбетская водопроводные станции не случайно были построены на месте Сидинг-уэллс (Бурлящего источника). Сент-Брайдз-уэлл (источник св. Бригитты), разумеется, дал название лондонскому дворцу Брайдуэлл. Эти в прошлом священные места имеют прямое отношение к реке, протекавшей через город. Минеральный источник был в свое время и на Тауэр-хилле; еще один источник, а затем и ряд колодцев, располагались на северной стороне нынешней Куин-Виктория-стрит в нескольких шагах от реки у моста Блэкфрайерз. Там обнаружены древнеримские ритуальные приношения, как и в колодцах Саутуорка на южном берегу Темзы. Около одного мраморного фонтана в Риме была высечена на камне знаменитая фраза, которая столь же уместна была бы и в Лондоне: Nymphis Loci Bibe Lava Tace (Места нимф. Пей, умывайся и молчи).

Один из самых знаменитых колодцев находился в Бинзи близ Оксфорда около Темзы. Он тоже был связан с речной богиней (или христианской святой) – с Фридесвидой, “чьими молитвами он чудесно возник”. В 730 году Фридесвида построила рядом с колодцем церковь. Его называли колодцем св. Маргариты, он был обложен камнем, и к изображению св. Маргариты или Фридесвиды, которое там имелось, люди приносили цветы. Считали, что тамошняя вода творит чудеса; Юркива и Рильда, две слепые сестры из Эйншема, благодаря ей якобы прозрели. Эта вода пользовалась такой славой, что ее продавали по гинее за кварту (1,1 литра); соседняя деревня Секуорт превратилась в довольно большой город с двадцатью четырьмя гостиницами для клириков и паломников и одиннадцатью церквами. В церкви Фридесвиды на стенах висели костыли и повязки исцеленных.

Но к середине XIX века колодец иссяк. Секуорт в XX веке тоже практически исчез с лица земли, от него осталось только несколько домов, прочее же уступило место пастбищу. Во второй половине XIX столетия колодец восстановили, и он в замаскированном виде вошел в английскую литературу. Льюис Кэрролл, который знал Бинзи очень хорошо, вложил рассказ о целебном колодце в уста мыши из “Алисы в Стране чудес”. Так святой колодец Фридесвиды диковинным окольным способом вторично обрел легендарный статус.

Еще один целебный источник был в Горинге около Темзы. Его называли Spring-well (Источник-колодец), и в XVII веке считалось, что его вода помогает от кожных болезней, язв и (опять-таки) болезней глаз. В начале XVII столетия эту воду разливали по бутылкам и рекламировали как “воду горингского источника” и как “действенное средство” против различных недугов. Но позднее вода утратила славную репутацию, а, следовательно, и эффективность. Другой знаменитый прибрежный источник находился близ Моулсфорда, около трактира “Кожаная бутыль”. Возможно, само это название произошло от сосудов, куда наливали воду. Целебным “родником св. Анны”, рядом с которым стояла древняя церковь, прославились окрестности Чертси. Имеется гравюра XIX века, изображающая этот почти невидимый родник и старинные камни у его мелкого русла. Лечебными свойствами, как полагали, обладали и Ламбетские источники. В Камноре около Темзы под сенью деревьев и ныне существует старый “лечебный колодец”. У деревушки Шорн незалеко от Грейвзенда имелся железистый источник, чья вода слыла чрезвычайно полезной для больных цингой. В Уэст-Тилбери на том же участке речного берега был источник “желтой воды”, которую использовали при диабете и внутренних кровотечениях. В XVIII веке ее продавали в бутылках с надписью “Тилберийская вода”. В Рединге “между полем, называемым Горою, и улочкой, называемой Священнической” был святой источник, рядом с которым рос могучий дуб, тоже окруженный великим почтением. Ниже по реке располагался лечебный курорт, называвшийся Ричмондуэллс.

В деревне Истлич-Тервилл находился минеральный источник, чья вода оказывала сильное слабительное действие. “Святой колодец” в Бамптоне слыл целебным для страдающих глазными болезнями. Колодец в северо-западном углу кладбища св. Марии Магдалины в Норт-Окендоне связан с миссионерской деятельностью св. Седда, крестившего восточных саксов; согласно распространенному поверью, этот источник берет начало в Кенте, затем его вода течет под руслом Темзы и выходит наружу в Эссексе. В старые времена к названию этой деревни добавлялось слово Septfontaynes (семь источников), но следы их давно уже потеряны. Можно, однако, вспомнить в связи с этим о “Семи источниках” (Севен-Спрингс), где, по одной из версий, берет начало Темза.

Вода самой Темзы в свое время слыла почти чудесной по своим свойствам, в частности, обладающей способностью к самоочищению. Речную воду в районе Хэмптон-корта считали, кроме того, целебной: в 1794 году ее назвали “действенным средством против почечных камней”, она якобы была “весьма хороша для питья и стирки, но непригодна для стряпни”, ибо окрашивала зелень в черный цвет. Окрестности Хэмптон-корта вообще много столетий пользовались завидной репутацией; всем было известно, что их не затронули эпидемии “потницы”, чумы, оспы и скарлатины, бушевавшие совсем рядом. Эту невосприимчивость к болезням объясняли защитным действием реки.

Вода Темзы в районе Марлоу, как считалось, облегчала проявления подагры. Участок реки близ Стритли тоже славился целебными свойствами. Трудно найти отрезок Темзы в ее верхнем и среднем течении, который не обладал бы реальными или воображаемыми особенностями такого рода. Когда в 1568 году в Оксфорде иезуита Джорджа Нейпира повесили, выпотрошили и четвертовали, куски его тела бросили в Темзу, но река вновь соединила их и в Сандфорд приплыл целый труп. Это не более чем легенда, речное поверье, но оно основано на древнем убеждении, будто от погружения в реку разрубленное тело может срастись.

На берегах Темзы стояло и стоит много больниц, что косвенно подтверждает ее целебные свойства. Старая больница, основанная при Генрихе V, была в Абингдоне. Она возникла на месте древнего монастыря Святого креста, что указывает на связь между набожностью, почитанием воды и лечением. Больница, посвященная Иоанну Крестителю, действовала в Криклейде со времен Генриха III; до сих пор часть нынешнего прихода св. Сампсона называется в ее честь Спитл (от слова hospital). Было много других древних медицинских учреждений около Темзы, но, пожалуй, поучительней будет бросить взгляд на их нынешние воплощения. Двигаясь вниз по лондонскому отрезку Темзы XXI века, мы обнаружим Чейновскую больницу в Челси (которую в свое время называли “Маленькой больницей у реки”), Листеровскую больницу у Челсийского моста, больницу св. Фомы, медицинскую школу Королевского колледжа и больницу Лондонского моста. Связь с рекой прослеживается.

Подле Темзы, помимо прочего, возник ряд больниц и приютов для душевнобольных. В Суонскомской церкви около реки был алтарь, который славился на всю округу исцелением сумасшествия; в прошедшие века к нему приводили многих страждущих. Церковь в Соннинге на берегу Темзы имела до Реформации сходную славу; как писал Лиланд, “в восточной части церкви св. Сарика есть старинный придел, куда в последнее время многие паломники приходили ради излечения от душевной болезни”. Во времена неолита здесь было ритуальное огороженное место, и угадывается отдаленная, но отчетливая связь эпох; церковь стоит до сих пор. Чизик-хаус на берегу Темзы был в свое время частным приютом для умалишенных. В двух шагах от деревни Моулсфорд, опять-таки около Темзы, до недавнего времени находилась Беркширская психиатрическая больница. Подобная больница у реки имелась и в Литтлморе, где некогда приходским священником был Джон Генри Ньюмен. Береговая тропа вдоль Темзы сейчас проходит через парк Хиггинсона мимо дома, где в прошлом жил доктор Уильям Батти, специализировавшийся на лечении душевных болезней. Некоторые притоки Темзы оказывают сходное действие. В Эпсоме у реки Хогсмилл, которая впадает в Темзу близ Кингстона, в свое время был комплекс из пяти психиатрических лечебниц; в Юэлле у ее истока располагалась Юэллская психиатрическая больница. С 1903 года здесь было специализированное учреждение для эпилептиков, с 1930 по 1962 год – больница.

Цвета Темзы – каковы они? Зеленые берега верховий переменчивы, лишены монотонности, и в самой реке всегда есть игра оттенков и полутонов, нежные, подобные движению спокойных вод, переходы от яркой, насыщенной зелени к бледной, дымчатой. Краски расходятся рябью и распускаются, как цветок, то размежевываются, то сливаются воедино. К примеру, зелень берегового склона служит фоном для золотистого мха и желтых звезд ястребинки, для герани и земляники, для зеленовато-желтой льнянки и лилового шлемника. В приречных цветах преобладают желтизна и синева, о чем свидетельствуют обильно растущие вдоль Темзы мелколепестник и ежевика.

Весной и осенью берег окроплен желтизной, которая кое-где перемежается нежно-белым; а деревья весной, кажется, еле выдерживают тяжесть цветов. Поля около Темзы – белые с желтым, и тому, кто плывет по реке, открывается один цветущий склон за другим. В летние месяцы преобладает розовато-фиолетовый цвет иван-чая и вербейника. Благодаря смене красок настроение реки может неосознаваемо меняться от радостного к задумчивому и обратно, тем не менее в целом здесь господствует природная гармония. В природе не бывает цветового диссонанса. Темно-синие цветки ежевики и желтые диски мелколепестника образуют ласкающее глаз сочетание, более приятное, чем синева и золото у любого живописца.

Есть у Темзы и другие цвета. В районе устья на рассвете и закате возникает серебристое сияние – эманация света, пробивающегося сквозь облака и падающего на равнинную местность. И есть цветовое разнообразие самой воды – от предельно насыщенной зелени до бледнейшего серебра. В холодные месяцы вода порой бывает удивительно прозрачна и в глубоких местах приобретает голубовато-зеленый родниковый оттенок. Но может она быть и мутной, илисто-коричневой. В тени моста она иногда становится синей. Издали река способна показаться белой вьющейся лентой. Ее цвет кое-где воспринимается в сопоставлении: вода иных притоков гораздо темней, чем сама Темза.

Есть и местные вариации. Близ Оксфорда вода темно-зеленая с небольшой примесью коричневого; ниже по течению, в Рэдли, она делается темно-синей. Ниже Патни вода, зачерпнутая из реки, выглядит мутноватой. На лондонских участках Темза может показаться черной, порой – темно-медного цвета. Но бывает она и пепельно-серой. И, разумеется, поверхность реки служит зеркалом для красок окружающего мира. Она отражает жизнь над ней: тут голубой парус, там рыжая от ржавчины баржа. Когда над ней проходят грозовые тучи, она приобретает темно-серый или угольный цвет. Краски постоянно меняются под воздействием ветра и неба, солнечных лучей и проносящихся облаков. Летом вода может стать шелковисто-зеленой, весной – голубой. Но порой при ярком небе река словно бы пребывает в тени.

Любая река способна сделаться черной. Но Темза бывает не столько черной, сколько темной. Ее издавна называли “темной Темзой”, но темнота – это не цвет и даже не отсутствие цвета. Возможно, река не имеет цвета. Иначе говоря – если она причастна ко всем цветам, ее, возможно, следует назвать бесцветной. В верховьях Темзы вода иногда бывает поразительно прозрачна – “сладка, как молоко, и, как стекло, чиста”, по словам “лодочника-поэта” Джона Тейлора, написавшего их в 1640 году. Устоявшаяся вода обычно сверху прозрачна, посередке ее цвет коричневато-песочный, у дна – болотный. А как определить цвет воды, если волна, идущая от носа твоего судна, рядом с ним кажется янтарной, а ближе к берегу становится темно-зеленой? Как назвать цвета, находящиеся между этими двумя? Это и не янтарный, и не зеленый, и не черный, и не серый, и даже не опаловый. Это цвет, не имеющий названия. Кто-то назвал его цветом всеобволакивающей, всеобъемлющей смерти. Возможно, это цвет (или нецвет) забвения. Как белый свет является смесью, эманацией всех цветов, так и водная прозрачность – это квинтэссенция всего. Это присутствие природного мира в полном объеме. Нечто уникальное, но при этом не имеющее лица. Становящееся тем, что попадает в его объятия.

Речной свет есть нечто, чего никогда не увидишь ни на море, ни на суше. Он способен преображать пейзаж. В сумерки река излучает нежно-серый, озерный свет, порой слегка подкрашенный шафранными лучами садящегося солнца. Глубокая вода светится иначе, чем мелкая. Иногда река может показаться протяженным сияющим листом, а порой, напротив, у нее угрюмый, смутный вид. Временами в эстуарии Темзы вода словно подернута яркой фосфоресцирующей пленкой, и при каждом дуновении ее блеск дробится на тысячу осколков.

О речных художниках речь пойдет в следующей главе, но здесь стоит отметить, что их всегда интересовали эти динамические качества излучаемого Темзой света. Картина Стэнли Спенсера “Воскресение на кладбище в Кукеме” (то есть на берегу Темзы) – это настоящий гимн свету; по словам Спенсера, изображенный им свет на стене церкви подобен свету, который он видел, плавая под водой. На других его полотнах – “Подъем лебедей” и “Христос проповедует на Кукемской регате” – свет Темзы приобретает мистические свойства. Это священное присутствие речной субстанции. Спенсер однажды пояснил, что для отдыхающих на катере, который плывет по Темзе на его картине “Воскресение на кладбище в Кукеме”, “небесная кульминация – в освещенных солнцем заболоченных лугах за излучиной реки”.

Тернер в “Закате на реке” и на других картинах, изображающих Темзу, передает ошеломляющее ощущение от света, который медлит в вечернем небе. Этот свет – продолжение реки. Или, скорее, наоборот: Темза – продолжение этого лучезарного света, наполняющего сотворенный Богом мир. У Тернера не бывает реки без неба: два источника сияния радужно, переливчато отражаются друг в друге на тысячу ладов. Для него река была переживанием света, световым экспериментом. Вот почему его всегда неудержимо влекло к ней. Вот почему она – центр его живописи. Важной частью его задачи было выявить свет, идущий из сердца реки, и восславить его.

Но как художнику писать воду? На эту тему Тернер упорно, глубоко размышлял. Вода – это подвижный свет, не больше и не меньше, и ее нельзя зафиксировать, остановить на холсте. На что похожа вода? На движение. Пока ее изображаешь, она становится другой. Эту проблему Тернер разрешил, пропуская мир через призму, превращая его в радужный туман, чьи клубы постоянно меняют цвет и оттенок. Когда свет на его полотнах приобретает трансцендентные качества, река является во всей своей природной силе. Свет Темзы, по неявной аналогии с ее водами, может восприниматься как “чистый”. Стоя на Вестминстерском мосту, Дороти Вордсворт, как она писала в дневнике в июле 1802 года, пришла в некий транс от того, что “солнце сияло ослепительным, чистым светом”. Свет сделался таким благодаря реке.

Придя в Лондон и смешавшись с его началом, Темза становится самым интересным источником света в городе. Ночью, отражая бесчисленные городские огни, река оживает. У речной воды есть этот особый блеск – подвижный, ртутный разбег попавшего в нее света. “Серебро” Темзы может превратиться в ртуть, разбрызганную по ее подвижной серебристой поверхности и словно бы уходящую в глубину плавными потоками отраженного блеска. Впечатление такое же, как от ночного неба с его созвездиями. Иным этот свет представляется стылым и далеким, впитавшим в себя холод водных пучин. Этот свет отличается по глубине и фактуре от мягкого света верховий. Блеск предостерегает: не подходите слишком близко!

Однако ночная река может стать и омутом спящей черноты. Потеряв серебристое свечение, она делается чернильно-темной и вязкой. Она безмолвна. Она тиха, как река мертвых. В середине русла она отливает зеленью, но периферия либо черна, либо фиолетова. Тени береговых зданий накладывают на реку темноту особого оттенка, и остаточный цвет, вытесненный из города, теряется над ней в мрачных небесах. Так, во всяком случае, Темза выглядела на протяжении многих столетий. Ныне, в начале XXI века, она на участках в черте Лондона никогда не бывает абсолютно темна. Уличные фонари и огни бесчисленных зданий заставляют ее блестеть всю ночь. Ближе к устью яркие огни обогатительных и нефтеочистных предприятий торжественно освещают ее путь к морю, подобно гигантским факелам. Только в верхнем течении и на отдельных участках, где она течет среди болот, она, как встарь, наполняется густой чернотой и безмолвием.

Вилла Александра Поупа в Твикнеме

С древних времен художники шли к реке. Имеется гравюра XV века, показывающая Темзу близ Тауэра с Лондонским мостом на заднем плане; это вообще одно из самых ранних графических изображений Лондона, и многие из тех, кто рисовал приречный город впоследствии, взяли за основу этот образ неспокойной воды, по которой плывут суда всех размеров. Не может быть Лондона без Темзы, и если художник желал запечатлеть столицу, он делал реку главным элементом своего произведения. В 1558 году Антони ван ден Вингерде создал панораму Лондона, обозреваемого с южного берега; на ней представлен город от реки Флит до Лондонского моста, но, пожалуй, еще более важно, что северный и южный берега Темзы соединены на панораме различными линиями гармонии. Город словно бы течет вместе с Темзой. Мы видим лодочников и рыбаков, видим путешественников, ожидающих судна у Старгейтского перевоза. “Карта Брауна и Хогенберга”, выполненная в 1560-е годы, показывает “репрезентативную” группу лондонцев эпохи Тюдоров, глядящих на Темзу сверху вниз; лодки движутся по реке естественным строем, в то время как линии улиц опять-таки воспроизводят течение реки. Это был наилучший способ передать речную натуру города.

Имеется гравюра на дереве Абрахама Зауэра, датированная 1608 годом, где тоже доминирует река: трехмачтовый галеон движется вверх по течению к Лондонскому мосту, сопровождаемый множеством более мелких судов. В 1616 году Николас Висхер изобразил вид Лондона из Саутуорка. Вновь Темза взята художником за основу композиции. По существу нет ни одного вида Лондона, ни одной его панорамы, где пальма первенства не принадлежала бы Темзе. Самая знаменитая из этих панорам, созданная в середине XVII века Вацлавом Холларом, представляет реку центром деятельности и энергии. Темза здесь – грандиозная лента света, придающая гравюре композиционное единство, наделяющая изображенный на ней город энергией и монументальностью.

В XVIII столетии река вдохновляла столь различных художников, как Ричард Уилсон и Уильям Марлоу. Уилсон изобразил Темзу близ Ричмонда и Твикнема, где собирались поэты, но, помимо этого, он создал вид Вестминстерского моста в ходе строительства. На его полотнах возникает идеализированная река, соответствующая по духу пасторальной поэзии того времени. Его можно назвать главным художником “Лондонской школы”, которую следовало бы переименовать в “Школу Темзы”. Кроме него, в нее входили такие живописцы, как Сэмюэл Скотт и упомянутый Марлоу. Знаменитая картина Скотта “Устье Флита” привносит все принципы гармонии и элегантности туда, где в действительности царили грязь и суета. Лодки и барки, чьи паруса отражаются в тронутой рябью воде, образуют стройную композицию; торговля присутствует лишь намеком – в тюках шерсти, которые везут на барке вниз по реке, – а в целом на полотне господствует атмосфера умиротворенной радости. Это река сэра Ричарда Стила, восторженно писавшего в 1712 году в журнале “Спектейтор” о достоинствах торговой Темзы, у которой “оба берега густо заселены и облагорожены полями и садами не хуже, чем где бы то ни было на свете; но и сама Темза, неся по своим волнам произведенное на том и другом берегу, вносит в красоту пейзажа изрядную лепту”.

На Марлоу и Скотта ощутимо повлиял венецианский мастер Каналетто, который наделил Темзу светом и жизнью своего родного города. Живя в Лондоне, он немалую часть времени провел в доме герцога Ричмондского на Уайтхолле, и с этой точки он написал много видов реки. Он преобразил Темзу в светозарный символ элегантности и достоинства, в цивилизующую силу, сравнимую с Тибром и Сеной. Две картины, написанные в 1740-е годы, – “Вид Темзы с террасы Сомерсет-хауса, Вестминстер на отдалении” и “Вид Темзы с террасы Сомерсет-хауса, Сити на отдалении” – стали эмблемами покоя и ясности, величия и достоинства. Его взгляд был по преимуществу эстетическим, отметавшим не столь изящные торгово-промышленные элементы, и этот взгляд превосходно соответствовал таким явлениям пасторальной словесности, как “Виндзорский лес” Поупа (1713):

Каналетто отчетливей, чем какой бы то ни было другой художник, впечатал Темзу в воображение людей XVIII века. И его влияние чувствуется и ныне. Современный архитектор Тео Кросби пожелал воссоздать лондонские берега в соответствии с тем, что он назвал “осью Каналетто”, идущей от террасы Сомерсет-хауса. Каналетто утвердил представление о Темзе как о реке цивилизованной, как о реке изящной, гармоничной и не лишенной величия. То была река, прирученная эстетикой.

Этот взгляд проявился в многочисленных изображениях “живописной Темзы”, распространявшихся публикаторами альбомов и подписных изданий с такими названиями, как “Путешествия по Темзе” и “Виды Темзы”. Во второй половине XVIII века вышло три весьма популярных собрания речных эстампов: “Коллекция пейзажей” Бойделла (1770), “Живописные виды реки Темзы” Айрленда (1792) и “История Темзы” Бойделла (1794–1796). Большей частью там были представлены виды реки к западу от Лондонского моста – на отрезке, в определенной мере преобразованном Реном и выигравшем от обновления, которое претерпел в XVIII веке Лондон как таковой.

“Живописные виды” Сэмюэла Айрленда, где очаровательные графические изображения сопровождены благостным текстом, не имеющим особого литературного или исторического значения, вполне репрезентативны. Помимо этого, они способствовали появлению нового поколения английских путешественников, обративших взоры к Темзе в эпоху, когда “большой тур” по Европе стал невозможен. В 1790-е и с 1805 по 1815 год Европа была для английских путешественников почти недосягаема, и в эти годы на первый план выступили радости родных ландшафтов. Обозреть Темзу значило приобщиться к одной из сторон бурно развивающегося национального самосознания. Мода конца XVIII и начала XIX столетий на изображения Темзы была важнейшей составляющей сравнительно новой художественной тенденции – писать английскую природу. Темзу поэтому можно даже назвать предвестницей “натурализма” в английском искусстве.

Кого-кого, а Уильяма Хогарта трудно заподозрить в придании Темзе фальшивого очарования. Он чаще ассоциируется не с речным, а с городским миром, однако он жил в Чизике на берегу Темзы и был похоронен на тамошнем кладбище. Он изображал реку кокни, реку грубых выходок и жестоких наказаний. На одной его гравюре из цикла “Трудолюбие и лень” (1747) лодочник на Темзе показывает ленивому ученику Тому Айдлу на уоппингский “док казней”, где висит в ожидании прилива труп скованного цепями пирата. В ответ Том глумливо показывает на то место на берегу, что называлось “мысом рогоносцев” (а ранее – “гаванью рогоносцев”).

Весьма типично для Хогарта с его любовью к шумной и разнузданной Темзе XVIII столетия, что однажды с четырьмя приятелями он отправился на лодочную прогулку от Биллингсгейта до Грейвзенда, которая выглядит как продолжительная попойка на речном воздухе. Плывя к устью на весельном катере с навесом, они пили, орали, обменивались шутками с лодочниками и распевали во всю глотку непристойные песни. Характернейшая для Темзы сцена! Томас Роулендсон представлял ту же традицию; прежде всего приходят на ум его изображения лодочников Темзы, подтверждающие общее мнение о них как о людях грубых и несдержанных.

Имя Констебла с Темзой обычно не связывают, но по крайней мере одно ее живописное изображение у него есть: вид реки в день открытия моста Ватерлоо (1817). Главным же художником реки остается Дж. М. У. Тернер, посвятивший немалую часть своего обширного наследия изображению Темзы во всей ее многоликости – от умиротворенного покоя верховий до опасных вод эстуария. Трудно назвать участок реки, которого он не писал: у него есть и оксфордский мост Фоллибридж, и “лондонский пул”, и Ньюнем-Кортни, и Ламбет, и Абингдон, и Стейнз, и Виндзор, и Уоллингфорд. Мир реки целиком вошел в его поле зрения. Он работал на лодках и, живя в Ферри-хаусе в Айлворте, построил для этого свой собственный ялик. По выражению Джона Рескина, он понимал язык Темзы. Это был язык всей его художнической судьбы.

Тернер прожил около Темзы всю жизнь. Он родился в 1775 году на улице Мейден-лейн близ Стрэнда, откуда до берега было рукой подать. В “Современных художниках” (1843–1860) Рескин описывает его юность: “…почерневшие барки, заплатанные паруса и всевозможные виды тумана… Леса мачт, корабли с освещенными солнцем парусами, краснолицые, курящие трубки матросы у бортов”. С раннего возраста Тернер понимал жизнь людей, работавших на реке и около нее. Вот почему, изображая тружеников Темзы и крестьян на ее берегах, он достигал глубокой гармонии между человеческими фигурами и речным пейзажем. Уже в ранних этюдах он выявляет контрасты реки и ее эгалитаристский нрав, сводя воедино особняки и гидротехнические сооружения, яхты и угольные баржи, “серебро” Темзы и ее копоть.

Он и умер на берегу реки, в Челси, а на протяжении жизни перемещался между Брентфордом и Айлвортом, Твикнемом и Чизиком. Торнбери, его первый биограф, писал, что “около Темзы Тернер впервые обратился к искусству, и около нее он скончался”. И действительно самой ранней его выставленной работой, которая была показана в 1790 году в Королевской академии, стал вид прибрежного Ламбетского дворца. В последние дни жизни он любил на рассвете и в сумерки сидеть на плоской крыше своего дома в Челси и смотреть на Темзу. Вид на восток он называл “голландским”, на запад – “английским”.

Он любил реку и, что еще более важно, нуждался в ней. Она была для него зрительной средой и источником вдохновения. Тернера завораживала движущаяся вода и отражения в ней; он навеки запечатлел на своих холстах бесконечное световое разнообразие реки на всем ее протяжении. Светоносность его работ отмечали многократно, и похоже на то, что ранние впечатления от реки помогли формированию его взрослой восприимчивости. Больше всего интересовал его закат солнца – золотой час перед наступлением сумерек.

Его акварельные изображения Темзы выглядят так, будто свет реки напитал их, будто вода омыла бумагу и оставила на ней свое сияние. Ему удалось выразить и текучесть, мимолетность речного мгновения: вот облако набежало на солнце, вот зашелестело под ветром дерево. В потоке природного мира – в мазках тернеровской кисти – воспроизводится течение реки. Так Темза становится объединяющей силой, которая связывает художника с ландшафтом. В некоторых его эскизах нет ничего, кроме реки, сияющей с бумажного листа во всей своей безмятежности и чистоте. Тернер, как было однажды сказано, пережил “второе крещение” в водах Темзы, крещение художника, и своими эскизами он действительно дает почувствовать старинную связь между рекой и духовной благодатью.

Его картины маслом более торжественны, более величественны; к примеру, “Англия: Ричмонд-хилл в день рождения принца-регента” представляет реку как символ национальной гармонии, мира и изобилия. Благодаря общению с Темзой он приобрел чувство истории; у него была натура антиквара, неравнодушного к развалинам и древним камням, и само присутствие реки рождало у него образы прошедших эпох. Темза говорила ему о старине; вот почему он изображал Дидону и Энея на ее берегах. Иногда он даже называет Темзу Исидой в знак почтения к богине древности. Но он мог устремить взгляд и в более далекое прошлое. В некоторых его эскизах река словно бы возвращается к доисторическим временам с их болотами и могучими деревьями.

Итак, у него было глубокое, инстинктивное ощущение реки. Помещая подле Темзы нимф, он интуитивно выявлял один из ее архетипов: с водой всегда были связаны подобные божества или духи-хранители, почитавшиеся греками, римлянами и другими народами. Его карандашом и кистью водили как природные, так и мифологические силы Темзы; он был способен заглядывать в самую суть явлений. У реки его посещали мечты и видения.

Уильям Этти большую часть своей жизни, которая пришлась на первую половину XIX века, прожил в доме с видом на Темзу на углу Букингем-стрит, и одна из самых известных его картин – вид на Темзу из Челси. Будучи в Италии, он признавался, что с трудом выносит разлуку со “старым отцом Темзом”. Он испытывал обычную для береговых жителей тягу к своей реке. “Мне нравится смотреть на ее приливы и отливы, – сказал он однажды. – Тут есть сходство с жизнью, не лишенное поучительности”. Не лучше ли сказать, что это – сама жизнь? Темзу писали и многие другие художники XIX века: Коллинз, Колкотт, Стэнфилд и целый отряд маринистов, избравших в качестве “натуры” скопления больших и малых судов у Лондонского моста и в его окрестностях.

Были среди художников и такие, которые, может быть, и не писали Темзу, но стремились жить на ее берегу. Зоффани обитал близ Кью и, как считается, использовал рыбаков Темзы в качестве моделей для апостолов на своей “Тайной Вечере”. Кнеллер в старости поселился в Твикнеме, Холман Хант провел последние годы жизни в прибрежной деревушке Соннинг. Решение провести преклонные годы и окончить существование у вечно текущей реки представляется в высшей степени уместным. Томас Гейнсборо никогда не жил около Темзы, но завещал похоронить его в прибрежном городке Кью.

Все прерафаэлиты – в том числе Данте Габриэль Россетти, Джон Милле, Эдвард Берн-Джонс – какую-то часть своей творческой жизни провели у Темзы. Но из этого поколения только Джеймса Макнила Уистлера можно считать подлинным речным художником. В своих “Ноктюрнах” он набросил на лондонские воды тревожный сумеречный покров. Его Темза – река тайны, та самая река, что колдовски завораживала романистов XIX и начала XX века. Это река как сновидение, за которой встает весь смутно-мерцающий город. Напротив, в офортах, изображающих суетливые берега Темзы, он смотрит на них с чрезвычайно низкой точки: либо стоит у самой воды, либо сидит в лодке, окруженный трудовой, торговой Темзой с ее грязью, с ее резкими запахами. Здесь река – это береговой ил, доски, тюки и то, что Шарль Бодлер назвал “чудесной мешаниной снастей, рей и канатов”. Уистлер действительно был вдохновлен бодлеровским призывом создать “новое искусство реки”, составляющее часть городского искусства. Бодлер имел в виду Сену, но для Уистлера образцом городской реки была Темза.

Он много лет, меняя адреса, прожил около нее в Челси; по приезде в Англию он обитал среди матросов и докеров Ротерхайта и Уоппинга. Он рисовал местных портовых грузчиков и проституток – сотворил, можно сказать, целый речной мир, совершенно отдельный от городского мира XIX века. Река изменила его стиль, заставив перейти от реализма серии офортов “Темза” (1860-е) к эстетизму “Ноктюрнов” (1870-е). Писали, что, работая над последними, он выбирал посреди реки точку, которую считал подходящей, затем созерцал из лодки водный пейзаж, запоминал его, после чего возвращался в мастерскую и приступал к делу. Показательно, что его похоронили на том же прибрежном кладбище в Чизике, что и Уильяма Хогарта.

Литература реки необъятна. Часть этой литературы ветрена и прихотлива, часть мудра и глубокомысленна. Темзой навеяны многие книги, явно или неявно предназначенные детям. Так река в очередной раз проявляет свою связь с невинностью. Река побуждает писать книги-сновидения. Она также поощряет к сочинению историй об отплытии и расставании. И, конечно же, она неравнодушна к темам времени и судьбы. У речных прозаиков заметна склонность временами в ходе повествования переходить на стихи – как будто прозаический отклик для реки как таковой избыточен. Описания речных путешествий более насыщены событиями и истолкованиями, нежели требует спокойное физическое переживание Темзы. В определенном смысле она стала словесной рекой, без конца создаваемой и пересоздаваемой писателями, которые по ней плавали.

Авторы начала XX века часто использовали реку как повод для разговора о разрушительном действии времени, об упадке былых ценностей – а между тем сам тот “современный” мир, от которого они с отвращением отшатывались, впоследствии стал благословенным прошлым, об утрате которого мы сожалеем. Так, во втором томе своих “Деревень долины Темзы” (1910) Чарльз Харпер с раздражением пишет о звуках современности, нарушающих покой мидлсекского берега, – о “руладах шарманки, криках разносчиков, скрежете трамвайных колес на поворотах”. Кто из нас в XXI веке не был бы рад все это услышать? Вздохи листвы под порывами ветра, прибрежный плеск волн – эти звуки одинаковы столетие за столетием. Но шумы, свойственные прошедшей эпохе, могут, по контрасту, глубоко волновать нас. Темза порой диковинно обращается со временем.

17 июля 1717 года с великой торжественностью Георг I и его свита отправились на королевской барке из Ламбета в Челси. Их сопровождала еще одна барка, на которой оркестр играл пьесу, сочиненную Генделем по особому заказу. Пьеса называлась “Музыка на воде” и, несомненно, стала самым знаменитым нотным произведением, связанным с Темзой. В каком-то смысле это музыка самой реки. Как писала 19 июля газета “Дейли курант”, музыка так понравилась королю, что он три раза приказывал ее играть по пути туда и обратно. В одиннадцать Его величество изволили сойти на берег в Челси, где был устроен ужин и дан еще один прекрасный музыкальный концерт, длившийся до двух; после чего Его величество вновь взошли на барку и вернулись тем же путем, причем музыка звучала до самого его прибытия.

Злые языки позднее утверждали, что подлинной целью музыки было заглушить брань гребцов, чьи эгалитаристские чувства освящала речная традиция. Но нет – “Музыка на воде” звучала по иной причине. Это была попытка соединить Георга I Ганноверского с одним из источников английской идентичности и английского могущества. Сочетание Темзы с музыкой оказалось столь мощным, что эту вещь Генделя использовал Хамфри Дженнингс как вступление к своему военному фильму 1941 года “Слова для битвы”. Миф Темзы глубоко укоренен в душе нации.

Медменемское аббатство, где собирались члены Клуба адского пламени.

Льюис Кэрролл завершил “Алису в зазеркалье” (1871) – книгу, отчасти навеянную его лодочными прогулками по Темзе близ Оксфорда, – стихотворными строками:

Темза рождает грезы – своего рода отражения реальности. В начале XIX века Теодор Хук сочинил в Темз-Диттоне стихотворение, темой которого стал его “безмятежный сон наяву” на берегу реки. Гастон Башляр в книге “Вода и грезы” (1993) пишет: “Когда я сижу у реки, я непременно погружаюсь в глубокое забытье, гляжу вспять на свое былое счастье”.

Есть, кроме того, стихи неизвестного автора о воде, “текущей под задумчивыми ивами”:

В “Земном рае” (1868–1870) Уильям Моррис пересказал сон, который приснился ему у реки в Келмскоте:

Итак, река не только творит сновидения – она возникает внутри них. Эта связь идет из глубокой древности. В искусстве австралийских аборигенов (круговые узоры вальбири) концентрические круги обозначают воду или родник, откуда появляются грезы и куда они возвращаются. Вода и сновидения – единая стихия. Вот почему Джером К. Джером в романе “Трое в одной лодке” пишет о Соннинге, что “в этих местах хорошо мечтать об ушедших днях, об исчезнувших лицах и образах, о вещах, которые могли бы случиться и не случились…” У реки Тернер грезил об античном и мифологическом прошлом, и некоторые его наброски – это своего рода сновидения художника с исчезающими, смутными очертаниями предметов, которые и существуют, и не существуют. В Ричмонде навеки прощаются Дидона и Эней; в Айлворте Порция горюет о расставании с Брутом. По Темзе плывут триремы, на ее берегах стоят замысловатые дворцы. Это – грезы о величии.

Но кто может разграничить склонность к грезам и ясновидение? Вордсворт, очень хорошо понимавший мощь реки, писал в 1790 году близ Ричмонда:

Река, текущая к океану, создала множество визионерских представлений; игра света на воде, мосты через реку (“мосты довольства”) – все это подхлестывает воображение. Река затуманивает сознательное мышление и смывает воспоминания; плеск и движение воды, как некий мягкий наркотик, унимают нашу потребность наблюдать за реальностью. Тут могут возникнуть видения. Вот почему водный поток ассоциируется с возникшим в XX веке понятием подсознательного. Грезит не что иное, как сама вода.

Темза создала свои местные мифы. Говорили, например, о городах, существующих на дне реки: древний Тилбери, как считалось, лежал на дне эстуария. Район ниже Дагнема был, по тамошнему поверью, местом, где произошел библейский Потоп. Ходили рассказы о чудесным образом сотворенных каменных деревьях на берегу. В Годстоу одна монахиня, показывая на дерево, говорила, что оно обратится в камень, когда она окажется на небесах среди святых. Паломники почитали это дерево вплоть до начала XVI века. Ныне мы, разумеется, понимаем, что каменные деревья около Темзы или в ней самой действительно существуют; но мы объясняем их окаменение другими причинами. В Фэрфорде близ Инглшема случилось внезапное нашествие лягушек и жаб, которые двинулись к дому местного судьи; там, согласно брошюре 1660 года, “они отчетливо разделились на два отряда и строем направились к жилищу упомянутого судьи; иные полезли на стены и через окна проникали в покои”. Когда судья перестал преследовать городских нонконформистов (протестантов, не принадлежавших к англиканской церкви), существа “странно и неожиданно исчезли”. Ходили слухи о черной магии в Кукеме и в Бернем-Бичез – и, конечно, о “Клубе адского пламени” в Медменемском аббатстве.

Подле Темзы в Калеме были глубокие ямы, одну из которых называли “ямой Гледди”, или “ямой Глэди”. Окрестные жители верили, что рыбак по фамилии Гледди упал в эту яму и утонул; говорили, что пузыри, поднимавшиеся на поверхность, лопаясь, изрыгали громкие ругательства. Один островок близ Бинзи был известен как “Западня Черного Джона”: оттуда будто бы выскакивал гоблин, который топил детей, держа их головы под водой. Подобные легенды ясно указывают на боязнь утонуть, но кроме того, возможно, и на ужас перед неким подземным миром расселин и пещер, существовавшим якобы под речным дном. Потусторонний мир, в который верили древние, жил в местных историях, не изгладившихся до конца в памяти людей и поныне.

На южном берегу Темзы, между Вестминстером и Хангерфордом, было место, которое в XVII веке называлось “землей коробейника”. Владевший участком коробейник завещал его церкви св. Марии в Ламбете. Эта церковь, как говорили, однажды предоставила ему убежище, и он оставил ей землю с условием, что он и его собака будут увековечены в витраже. В церкви действительно имеется витраж с коробейником и собакой. Табличка гласит: “На этом витраже по традиции изображен жертвователь, который около 1500 года оставил церкви участок земли, известный под названием ‘земля коробейника’, с условием, что в церкви поместят и по мере необходимости будут обновлять его изображение. Витраж починен в 1608 году; восстановлен в 1703 году; перемещен в этот придел в 1884 году; разрушен в 1941 году; восстановлен в 1956 году”. В истинности этой истории нет причин сомневаться. Во время земляных работ, когда участок готовили к строительству административного здания графства, был найден межевой камень с надписью: “Граница земли коробейника. 1777 год”. Административное здание и теперь стоит на древней земле коробейника.

Неудивительно, что река, которая в далекие времена была обиталищем потусторонних сил, позднее станет ассоциироваться с более “привычными” формами сверхъестественного; таинственное присутствие длительно, пусть даже оно проявляется предсказуемым или смехотворным образом. О призраках Темзы написана не одна книга. Есть сообщения о встречах с ними в Виндзоре и Слау, Мейденхеде и Оксфорде. Писали о привидениях в Хенли. Была “серая дама из Леди-Плейс” в Херли; в Бишемском аббатстве видели призрак леди Хоби. “Женщина в белом” будто бы возникала в номере гостиницы “Джордж” в Дорчестере; некая “маленькая леди” порхает вокруг бара “Петушиная арена” в Итоне, существующего с XV века. В Кемпсфорде призрак выглядывает из окна разрушенного аббатства. В Дорни в особняке Дорни-корт маленькая серая дама сидит в спальне и плачет. Предсказуемым, вероятно, следует считать то, что на территории старинного Дорчестерского аббатства видели монахов. Имеется много таких историй, постоянно возобновляемых в устном предании.

Каждая история какого-нибудь места в долине Темзы, какого-нибудь прибрежного городка или деревушки содержит эпизоды с гостями из мира духов. Много таких гостей, кажется, было в Кукеме (семь по последнему счету), в том числе юноша в старинной кожаной безрукавке в Кукем-Дине и девочка в Стрэнд-Уотер. Две прибрежные улицы даже были названы в честь потусторонних пешеходов: Монашеская в Медменеме и Белой дамы в Кукеме. Говорят, помимо прочего, что на этой улице Белой дамы темной ночью иногда можно увидеть призрачную карету с безголовыми лошадьми. Вблизи Кукема вдобавок людям являлся Херн-охотник – кельтский персонаж, получеловек-полуолень, который волновал народное воображение много столетий. В облике белого оленя его якобы видели на улице Белой дамы. Согласно легенде, эта самая дама с развевающимися волосами участвовала в буйной охоте Херна, сам же Херн будто бы управлял повозкой. Получается, что все составные части древнего мифа – белая дама, рогатый бог, повозка-карета – возникают как “призраки” в позднем варианте той же истории. Это никакие не призраки, а образы утраченной веры. Так действует людское воображение.

Стоит, пожалуй, отметить, что в состав многих из этих видений входил, по описаниям, белый или белесый туман. Например, были независимые сообщения о “серебристой фигуре” и “белой, колеблющейся, как туман, фигуре” в Лоуэр-Базилдоне около Темзы. В Бишеме якобы некий призрак “протягивался через реку в виде разреженного белого тумана, войти в который означало верную смерть”. В Соннинге через улицу Соннинг-лейн иногда плыла “серая дама”. Еще одна “серая дама” проходит через территорию Дейнсфилд-хауса на высоком речном берегу близ Херли. В Стритли видели “белую даму” в ночной рубашке, в Марлоу – “даму в накидке… вся одежда у нее серая”. В Абингдоне, по старинному свидетельству,

“Белую даму без головы” часто видели в Кливдене в одной аллее вязов. Можно предположить, что над поверхностью воды порой возникают сгустки тумана или пара, который, завихряясь, иногда принимает вид человеческой фигуры. Нередко людям слышится, будто “оно” всхлипывает или вздыхает, а в Кавершеме им чудятся всплески невидимых весел. Вероятно, все это – естественные речные звуки. Истории о призраках по крайней мере подчеркивают ту силу, которой Темза, как по-прежнему считают, обладает. Реку не отпускает ее прошлое.

Развалины аббатства Чертси. “Кости… были густо разбросаны по всему саду”.

Темза – это большая гробница. В ней лежали, пока вода не растворила их, тела умерших. В ней по-прежнему лежит оружие, остатки жилищ, украшения. Вода вечна; она способствует гниению и распаду; все возвращается в ее глубины. В Темзе находили украшения и ювелирные изделия, бритвы и щипчики, серпы и стамески, рапиры и топоры, ножницы для стрижки овец и крюки для мяса. Двое рабочих на землечерпалке в Барн-Элмс близ Хаммерсмитского моста обнаружили троянскую чашу (кантарос), изготовленную между 1000 и 700 годом до н. э. Греческий ритон (сосуд для вина в виде рога) II века до н. э. был найден в Биллингсгейте; гидрию (сосуд для воды) VI века до н. э. извлекли из речки Баркинг-крик. Обнаружены предметы с Кипра и из Микен. Было бы ошибкой считать племена, жившие здесь до вторжения римлян, “нецивилизованными” в каком-либо отношении; их культура несомненно была такой же богатой и сложной, как любая другая из тех, что цвели подле Темзы.

Были и иные важные археологические находки, имеющие прямое отношение к Темзе. Налицо непреложный факт: более половины наконечников копий Бронзового века, обнаруженных в регионе Темзы, лежали в самой реке. Точки, где находили изделия из металла – лезвия топоров с отверстиями для топорищ, пальстабы, мечи, наконечники копий, – большей частью расположены в Темзе или около нее. Точно такая же картина – с топорами эпохи неолита, которые археологи извлекали из Темзы (особенно часто на отрезке между Редингом и Стейнзом). Все это показывает, что река в разные периоды была в фокусе ритуальной деятельности.

Трудно предположить, что оружие теряли в реке случайно: его там слишком много, и налицо многозначительные скопления предметов. Напрашивается мысль, что это религиозные приношения, с помощью которых пытались умилостивить речных богов – например, предотвратить наводнения. В те времена климат был более влажным, чем теперь, и есть данные о периодических повышениях уровня воды в реке. Потому-то и было высказано предположение, что на смену почитанию богов земли и неба тогда пришло поклонение водным божествам. Не исключено также, что оружие и другие предметы бросали в Темзу, чтобы упрочить ее роль как оборонительного рубежа. Было подмечено, что в тот период, когда население быстро росло и уплотнялось, более существенную роль стали играть вопросы границ и территорий. Река была важнейшей естественной границей в регионе, и вполне вероятно, что ее оборонительное значение подкреплялось приношениями богам.

Прослеживается любопытная связь между Темзой и отрубленными головами. Самый очевидный ее символ – конечно, головы казненных, выставленные на Лондонском мосту, но это зрелище – сравнительно позднее проявление древнего феномена. Головы бросали в реку с незапамятных времен. Согласно недавним подсчетам, в русле Темзы в общей сложности было обнаружено почти триста человеческих черепов, датируемых разными периодами от неолита до Железного века, причем головы попадали в реку в “оголенном” виде – то есть либо с них сдиралась плоть, либо, скорее, они долгое время гнили на суше, пока плоть не отделялась от костей сама. Только у четырнадцати черепов имеется нижняя челюсть. Но это – лишь документированные находки, относящиеся к обычаю, который, видимо, носил массовый характер. Археологи находили подле реки ямы с черепами эпохи неолита; в одной такой яме близ Саттон-Кортни было десять человеческих черепов. У некоторых из них до захоронения была отделена нижняя челюсть. Следы на черепе, обнаруженном в Стейнзе, показывают, что голова была отрублена. Недавние раскопки принесли ряд человеческих черепов Бронзового и Железного века, которые нарочно были помещены на берегу реки. Делалось ли это с целью наказания или в знак благоговения – остается неясным.

Большое количество черепов римлян и британцев кельтского, или раннебританского, периода обнаружено в реке под Челсийским мостом. Можно предположить, что это просто-напросто последствия одной из кровавых битв, но как объяснить, что найдены только черепа? Представляется более вероятным, что головы отделили от тел до того, как они попали в Темзу. Участок реки около Баттерсийского моста в свое время назвали “кельтской Голгофой” – опять-таки из-за черепов. Еще в 1857 году была опубликована статья “Об обнаружении кельтских черепов в окрестностях Лондона”. В лондонском районе Стрэнд-он-де-Грин в конце 1920-х нашли более сотни человеческих черепов. Подобные находки имели место и в Кью, и в Хаммерсмите. Обилие черепов идет от конца доисторического периода, и напрашивается мысль, что с какого-то момента Темза в некотором смысле была настоящей бойней. Большей частью эти находки были сделаны между Лондоном и Оксфордом, причем особенно много их на участке реки от Ричмонда до Мортлейка. Возможно, это отражает разницу в плотности населения на берегах Темзы, возможно – просто-напросто разницу в интенсивности работ по углублению дна.

В реке обнаружены и искусственные головы, самая известная из которых – голова императора Адриана, брошенная в Темзу около Лондонского моста. На том же участке Темзы найдена мраморная женская голова, а недалеко от берега у Фиш-стрит-хилла – бронзовая головка девочки. И, кроме того, в водах Темзы немало скульптурных человеческих изображений, намеренно лишенных голов. В частности – маленькие фигурки из бронзы. Не было ли это особой формой связи с потусторонним миром духов или с речными божествами?

Идея значимости и святости человеческой головы несомненно входила в состав древних британских верований. Душа, по убеждению британцев, обитала не в сердце, а в голове человека, и вполне возможно, что, отдавая реке голову умершего, люди отправляли в мир иной, символом которого была река, также и душу. Тацит пишет, что саксы задолго до того, как они колонизовали Британию, имели обыкновение топить врагов в реках, принося их в жертву богине Нертус. Кельты в ритуальных целях отсекали головы врагов и соплеменников, после чего, как саксы, бросали эти головы в реку. Эта практика продолжалась и в христианские времена. Найдено много фигур христианских святых с отломанными головами; в XIX и XX веках, как мы увидим, из Темзы не раз извлекали отрубленные головы и безголовые трупы.

С этим явлением связана одна история, которая содержится в старинной кельтской балладе. Ее герой Риах построил “дом” или храм над колодцем, куда он бросил отрубленные головы воинов, убитых в сражении. Но сила, исходившая от этих голов, возбудила воду до такой степени, что она стала опасной, и Риаху пришлось воздвигнуть над колодцем более прочное строение, чтобы держать ее в узде. Не помогло. Вода хлынула на него, и он утонул. В этой легенде проведена недвусмысленная связь между отрубленными головами воинов и священными свойствами воды. Вода в некотором смысле отзывается на “ману” (магическую силу) этих голов. Нет ли здесь некоего намека на объяснение ритуала, из-за которого человеческие черепа оказывались в Темзе? Камден считал, что название Мейденхед связано с религиозным почитанием головы некоей британской девственницы (maiden – девица, head – голова), которая якобы принадлежала к числу одиннадцати тысяч девственниц, принявших мученическую смерть вместе со св. Урсулой на берегах Рейна.

Есть и другие мифы, знаменующие еще более тесную связь между головами и Темзой. Кельтский бог Беленус был наделен властью забирать в потусторонний мир головы принесенных в жертву. Как уже было отмечено, рынок Биллингсгейт на берегу Темзы, возможно, назван в честь Беленуса. Эта этимология хоть и не бесспорна, но наводит на размышления: что если Беленуса в древности действительно считали одним из богов реки? Другая речная легенда не менее интересна. Британский великан Бран, смертельно раненный в бою с ирландцами, приказал, чтобы его голову поместили у Темзы на нынешнем Тауэр-хилле как оплот против вражеских нападений. Пока лодочники везли эту голову вниз по Темзе, она изрекала пророчества о судьбе острова. Древние поэты утверждали, что король Артур велел убрать голову, поскольку считал, что стране не нужно иного защитника кроме него самого. Вот почему Лондон – и Англия вместе с ним – подверглись вторжению римлян. Помимо прочего, bran на современном валлийском и старинном бретонском языках означает “ворон”. Поэтому Карл II, поселив воронов в Тауэре, всего-навсего возродил старинную традицию.

Гипотезу о ритуальных убийствах подтвердила еще одна, сравнительно недавняя, находка. В конце XX века в Уолбруке, притоке Темзы, впадавшем в нее в районе лондонской Каннон-стрит, было найдено сорок восемь человеческих черепов. Еще десять извлечено из другого ее лондонского притока – реки Ли. Несомненно, многие черепа еще ждут обнаружения. Уолбрукские головы, как считалось, принадлежали либо жертвам нападения на Лондон Боудикки в 60 году н. э., либо погибшим в каком-то другом столкновении между римлянами и британцами. Но остается вопрос: почему только черепа? Эти люди были взрослыми молодыми мужчинами, и, что важно, их черепа, прежде чем попали в проточную воду, лишились плоти. Нижние челюсти у них отсутствовали.

Головы, демонстрировавшиеся на Лондонском мосту, таким образом, составляют часть давней традиции. Их выставляли там на протяжении многих веков. Иногда их вымазывали в дегте, иногда нет; насаженные на пики или шесты, они гнили под солнцем и дождем. В начале XIV века, когда появились первые письменные сообщения о головах, их помещали на башне или воротах у северного, ближайшего к городу, конца моста. Из казненных, чье имя нам известно, первым был сэр Уильям Уоллес. Позднее (точного момента мы не знаем) головы начали водружать над большими каменными воротами со стороны Саутуорка на южном берегу. Их стали называть “воротами изменников”. В 1598 году один немецкий путешественник насчитал около 30 голов, и на панораме 1597 года они напоминают гроздь винограда. Головы вообще-то были не единственными частями тел, которые выставлялись на мосту: помимо них – еще ноги и “четверти” казненных за измену, так что ворота напоминали мясницкую. Однако те, кто занимался этим мрачным делом, участвовали в ритуале более древнем, чем они могли себе представить: они не столько “наказывали” умерших, сколько предлагали их души в дар “иному миру”, которым является Темза.

Весной 2004 года в Лондоне на южном берегу Темзы прошла выставка, которая привлекла к себе большое внимание. Называлась она “Пропавшие”, и на ней были показаны фотографии примерно восьмидесяти человек, которые просто-напросто исчезли. Более подходящего места для такой выставки и придумать было нельзя. Темза – река исчезнувших. Из первых восьмидесяти неопознанных трупов, значащихся в списках Национального бюро по исчезнувшим людям, четырнадцать были найдены в Темзе или около нее: “…обнаружен в Темзе близ Эрита… в Темзе около колеса обозрения ‘Лондонский глаз’… в Темзе в районе Ротерхайта… в Темзе у Хаммерсмитского моста”. И так далее. В контексте истории реки это не составляет ничего необычного.

Есть некая сила – возможно, та самая, что названа у Диккенса “влечением к ужасному”, – которая и ныне гонит многих людей к реке. Во все времена бродяги и нищие спали или жили под мостами или даже на мостах. Беднейшие из бедных обоего пола, как известно, пользовались скамейками на набережной Виктории от Вестминстерского моста до моста Блэкфрайерз почти с момента ее сооружения. Их устойчивая завороженность рекой наводит на размышления. Не ассоциируется ли у них течение реки со временем, которое, к счастью, проходит? Или все дело – в возможности погрузиться? А может быть, тут более прозаическое желание: находиться подле других, испытывающих такие же тяготы? Возможно, Темза потому зовет потерянных и обиженных, что она всегда была накоротке с потом, трудом, бедностью и слезами. Бродяг и отверженных всякий раз толкает к ней одна и та же надежда, одно и то же одиночество. Река – огромный водоворот страдания.

Ее темноту понимали как связь с дьяволом. В XVI–XVII веках в речных парадах участвовали люди, наряженные демонами; они изрыгали над водами Темзы красно-голубое пламя. “Ужасный, чудовищный вид имели они, – пишет Стоу, – и шум производили отвратительный”. На болотистой земле близ Баркинга, около участка Темзы, называемого Гэлионз-рич, стояло, глядя на реку, здание, называвшееся в конце XVIII века “домом дьявола”; оно долго пребывало в полуразрушенном состоянии и использовалось как укрытие для скота. Чуть выше Радкота один отрезок реки по неизвестным причинам назывался “адским поворотом”.

Темза – это во многом река мертвых. Она способна калечить и убивать. Между фигурой лодочника или паромщика на Темзе и фигурой Харона есть, чувствуется, некая связь. В Уоппинге был спуск к реке, получивший название “Лестница мертвеца”; туда из-за каких-то особенностей прилива и течения раз за разом прибивало тела утопленников. Между Айл-оф-Догс и Детфордом есть излучина реки, где труп, двигавшийся к морю, мог задержаться. Тамошний док некогда называли “доком мертвецов” из-за количества тел, найденных при его сооружении. Если разлагающийся труп, миновав эти западни, проплывал мимо берега, именовавшегося Лоуэр-Хоуп (“Нижняя надежда”), то надежды действительно не оставалось. Тело исчезало навсегда. Был, кроме того, “остров мертвецов” близ болота Тейлнесс-Марш в эстуарии, получивший название из-за того, что там хоронили умерших от холеры; трупы поступали с плавучих тюрем, стоявших на якоре поблизости во время наполеоновских войн. Находили там и утопленников не столь давних времен; у одного, согласно показаниям местного лодочника, “из глаз, изо рта, из носа торчали креветки…”

Темза всегда была ненадежной рекой со скрытыми опасными течениями под спокойной поверхностью. Удивительно быстро человека может засосать, затянуть вниз точно невидимыми руками. В районах, примыкающих к старым докам, вода порой возникала перед неосторожным пешеходом внезапно, без причалов и ступенек, и он в испуге отшатывался.

Река во все времена привлекала самоубийц, но некоторые ее участки были особенно популярны. В конце XVIII века француз Пьер-Жан Гроле писал, что берега Темзы для того застроили пристанями и мануфактурами, чтобы отгородить реку от людей, имеющих “природную склонность англичан, и особенно лондонцев, к самоубийству”. А вот недавний пример: молодая женщина специально приехала в Лондон из Парижа, чтобы утопиться в Темзе.

Вода – поистине меланхолическая стихия, рождающая мысли о том, что все преходяще. В ней все растворяется, с ней все уплывает. Она – материал, из которого отчаяние может выстроить себе дом. Проточная вода – постоянный источник покоя и забвения, но что если покой и забвение пожелают сделаться вечными? Что если мечта об уходе, об изоляции сосредоточится на воде как таковой – темной, закручивающейся? Это путь к самоубийству.

Из Средневековья до нас дошло несколько сообщений о самоубийствах в реке. Поскольку такой поступок считался смертным грехом, карающимся адскими муками, самоубийц тогда рассматривали как умалишенных. Например, некая Алиса де Уэйнвик “утопилась в Даугейтской гавани, будучи не в своем уме”. О других утопившихся сказано, что они были “в состоянии помешательства”. Разумеется, для немалого числа средневековых горожан река стала местом последнего упокоения по другим причинам: многих попросту убили и бросили в Темзу. Есть сообщения и о свалившихся в реку пьянчугах.

Многие утопившиеся в Темзе остались безымянными и неоплаканными – для того, может быть, они и выбрали такой способ самоубийства, – но ряд индивидуальных случаев все же сохранен в документах. 24 февраля 1666 года Пипс написал в дневнике, что нанятый им лодочник, когда они проплывали под мостом, рассказал ему про утопившуюся в Темзе хозяйку расположенной у моста таверны “Медведь”: “…она, кажется, давно пребывала в унынии и не раз пыталась покончить с собой”. В 1680-е годы сын сэра Уильяма Темпла, тогдашнего военного министра, нанял лодочника, чтобы “промахнуть под мостом” – то есть проплыть под Лондонским мостом в тот промежуток времени, когда отлив превращает течение в бурный поток. Как только лодка вошла в узкий пролет, Темпл бросился в воду и мгновенно утонул. Позднее выяснилось, что его карманы были полны камней, но это, пожалуй, было излишне. Водная масса весом в сотни тонн отправила его на дно, и поток затем крутил его тело, поднимал и снова швырял вниз. Если бы даже он пережил падение, он, несомненно, увяз бы в донном иле, засасывающем тела, как трясина. Если бы и это его не убило – он умер бы через шесть-семь минут от переохлаждения. В анналах лондонских преступлений сохранился не один случай, когда преступник спасался от преследователей, переплывая реку. Для них она оказывалась устрашающим препятствием.

Вода как таковая черна; даже современный ныряльщик может потерять ориентацию из-за практически нулевой видимости. Место, где выпрыгнул из лодки Темпл, называлось “мальштрем”; особенно славились окрестности среднего пролета – там, как пишет Джордж Борроу в романе “Лавенгро” (1851), была “жуткая пучина, которая завораживала меня сверхизобилием ужаса. Не прыгнуть ли? Я слыхал о подобных случаях…” Темная, бурная стремнина способна произвести роковое впечатление на неподготовленного, и он может покончить с собой, повинуясь инстинкту, а не осознанному решению. Будь лондонская вода чиста и приятна, прыгнуть в нее было бы намного труднее.

Многократно утверждали, кроме того, что потенциальных самоубийц манит глубокая и тихая вода. В старые времена застойные воды считались обиталищем злых духов, и, возможно, в немалом числе они таятся в Темзе на спокойных ее участках, норовя завлечь человека в свое логово. Речные самоубийцы обычно не хотят, чтобы их увидели, чтобы их нашли. Они желают исчезнуть – и только. Исчезнуть без следа и по возможности без боли. Можно вообразить себе дискомфорт, причиняемый водой, – но не боль. Иные утверждают, что это мирная смерть, – но как они могут знать? Говорили, что женщины всплывают лицом вверх, мужчины – лицом вниз, но это, без сомнения, только миф, бытовавший среди речного люда.

В 1756 году Стивен Дак, сельский поэт, подвергавшийся насмешкам, бросился в Темзу позади Черного трактира в Рединге; свою роль здесь, возможно, сыграла его фамилия[95]. Другой поэт XVIII века – Уильям Купер – избрал было такой же путь в небытие. Впоследствии он писал:

Слово “бездна” хорошо подходит для характеристики этого участка лондонской Темзы.

Но самым урожайным на самоубийства оказался век XIX. Молодой лакей из Херли, удрученный гибелью брата, утонувшего в реке, бросился в нее же, надев купальный костюм, чтобы его одежда осталась родственникам. Он пожелал воссоединиться с братом через сходную смерть, как если бы вода была пристанищем потерянных душ. Другой молодой самоубийца из Херли повесил себе на шею, прежде чем прыгнуть в реку, 25-килограммовый груз. Бывают времена, когда простейший предмет могут принять за символ смерти. Когда жители Брея увидели плывущую по реке шляпу ушедшего на покой торговца канцелярскими товарами, они сразу подумали худшее; позднее выяснилось, что его тело “уютно устроилось” в питейном заведении. Там же, в Брее, к запруде прибило картуз помощника пекаря; его труп обнаружили только три недели спустя.

В газетах XIX столетия содержится много подобных историй. Один работник пивоварни в Марлоу, задолжав владельцу тринадцать фунтов, вошел в зимнюю реку и стоял в ней, пока не погиб от переохлаждения. Другой работник, у которого умер ребенок, бросился в реку, каким-то образом связав себе перед этим руки и ноги. В Виндзоре почти одновременно в Темзе утопились бывший управляющий театром и дворецкий. Заведующий лондонской прачечной, прежде чем прыгнуть в реку близ Виндзора (его тело позднее нашли у островка, называемого Обезьяньим), сказал дочери: “Загляни мне в глаза – и увидишь там смерть”. Тут возникает некая ассоциация с отражениями в реке: иной раз можно поглядеть в воду и узреть в ней смерть.

Виндзор вообще был популярным местом у желающих свести счеты с жизнью. Одна молодая особа бежала там к Темзе с криками: “Уильям!” и “Помоги мне, Боже!” Зафиксированы и слова других самоубийц: “Оставьте меня. Я хочу умереть. Я сошел с ума!”, “Дайте мне умереть! Дайте мне умереть! Я никому не нужен. Уйду и не буду мешать”, “Посмотрите на меня. Больше вы этого лица не увидите!” Многие самоубийцы-неудачники были недовольны своим спасением и стремились опять оказаться в воде. На тех, кто желает смерти, она оказывает сильнейшее завораживающее действие. Есть и такие, что прыгают в воду снова и снова, чтобы снова и снова быть выловленными. Лодочники сложили песни об утопленниках, где чаще всего говорится о судьбе несчастливых влюбленных или жертв любовной измены. В этих песнях, как правило, есть отчетливый местный колорит.

Знаменательная смерть Офелии высветила поэтическую природу самоубийства в воде, и многие из тех, кто искал гибели в Темзе, кажется, следовали ее примеру. Присоединение к великому множеству покончивших с собой в реке может сулить некий покой, и ассоциация, вероятно, умеряет ужас индивидуального ухода в небытие, освящает этот уход. Даже Джером К. Джером в юмористическом романе о поездке по реке “Трое в одной лодке” не удержался и рассказал историю, как тогда говорили, “согрешившей” или “падшей” женщины – историю, которая завершилась ее гибелью в Темзе:

У Джерома такая судьба выглядит желанной: перспектива смерти в водах Темзы словно бы сулит покой и утешение. Что ж, возможно, это действительно так. Мы подозреваем, что много тысяч лет люди использовали эту реку как путь для умерших к их месту назначения. Кто знает – может быть, современные самоубийцы просто идут путем предков?

Темза и Медуэй

Это таинственное, двойственное место. Где кончается река и начинается море? Эстуарий – промежуточная область, где соленая и пресная вода смешиваются то в равной, то в неравной пропорции. Это район малоизвестный и редко посещаемый. Река здесь меняет свою природу, приближаясь к морю, которое всегда враждебно человеку. Часть эстуария, куда выбрасывают лондонские отходы, и поныне называют Черной Глубиной. Вода здесь коварна и опасна, волны достигают двухметровой высоты. Река становится глубже, темней. По словам Джозефа Конрада, “устья рек, впадающих в море, многое говорят смелому воображению”[98].

Эстуарий занимает примерно 250 квадратных миль и имеет протяженность 30 миль – от Грейвзенда до Нора, где Темза впадает в Северное море. В этой переходной точке ее ширина составляет 10 миль. Она подходит к морю тремя главными рукавами, один из которых – Черная Глубина, и двумя десятками малых протоков. Плавучие маяки, качающиеся на волнах, называются “Мышь”, “Язык” и “Корсетник”. Так проявляется поэзия реки. Мелям и банкам дают такие названия, как “Галька”, “Дрожащий песок”, “Заколдованное место”, “Печка”. “Опущенный песок” находится между Черной Глубиной и Курганной Глубиной. Но названия во многом обманчивы. “Песок” – это частью глина, частью черный вязкий ил.

Эстуарные болота около Темзы – пограничный район, это и не вода, и не суша. Они соединяют в себе две реальности и в этом смысле благословенны. Вот почему эстуарий Темзы всегда считали зачарованным, таинственным местом. Во время отлива мели и банки превращаются в острова, сулящие фальшивые гавани. Англосаксонская поэзия изображает эти места как некий кошмарный ландшафт. Низкие берега, пересеченные тропами, образуют скучный, плоский, однообразный пейзаж. Небо здесь обширней и словно бы ниже. Омытые приливами илистые низменные участки отражают меняющийся свет. Много столетий эта земля была по большей части необитаема и непригодна для обитания. И поэтому она до сих пор оказывает первобытное и угрожающее воздействие, причем близость к огромному городу усиливает впечатление угрюмого безлюдья.

На закате здесь возникает чувство тоскливой чужеродности. Чарльз Диккенс ощущал ее очень отчетливо, и в “Больших надеждах” мы читаем, что “плоская темная даль за оградой, вся изрезанная дамбами, плотинами и шлюзами, среди которых кое-где пасется скот, – это болота; что замыкающая их свинцовая полоска – река; далекое логово, где родится свирепый ветер, – море”[99]. Здесь прятался Мэгвич, здесь он тайком пробирался по лабиринту из досок, положенных на илистые берега и зыбучие пески. Все это – земля, отвоеванная у моря и потому имеющая двойственный статус. Некоторые ее части, как выше, так и ниже по течению, нередко называли дикими и негостеприимными. На чужаков здесь смотрели косо. Даже в начале XXI века, идя в одиночестве по берегу устья, человек может испытать великий страх – страх одиночества, покинутости, страх перед чужеродным началом, которое несет в себе река. Может быть, это страх перед первобытной Темзой.

До самого горизонта здесь тянутся плоские, заболоченные низины – одни просоленные, другие относительно пресные, используемые для выпаса скота. Кое-где, впрочем, сейчас начали выращивать злаки. Деревьев тут нет: болотистая почва не позволяет пустить корни глубоко. Более пустынный пейзаж и вообразить трудно. Однако постоянно меняющийся свет делает его по-своему красивым. Здесь растут кермек, девясил и волнистые травы солончаковых болот; ручейки и озерца окаймлены солончаковой астрой. Птиц тут бесчисленное множество: утки и цапли, гуси и кроншнепы, кулики, ржанки и травники, которым по нраву уединенная болотистая местность.

Деревушки среди болот всегда были меньше и располагались более изолированно, чем на твердой суше. По поводу Хандред-оф-Ху – территории между Темзой и рекой Медуэй – было сказано, что “это место Господь сделал в последнюю очередь и так торопился, что не доделал”. Один здешний священник написал, что “тут, как считалось, глухой угол, дикое место, где человек по доброй воле жить не будет”. Да, место и правда дикое – точнее, с некими чертами дикости. Не природа создает эту дикость, а безлюдье. Это не людское место. В Хандред-оф-Ху можно идти вдоль дамбы, между рекой и травой, милю за милей и не встретить ни единой души. В прошлом это был край контрабандистов. Деревушка Оллхэллоуз, как писал в XVIII веке любитель старины Эдвард Хейстед, пребывала в “чрезвычайно заброшенном и печальном положении”. В XIX столетии на острова Грейн и Шеппи мало кто заглядывал. Жители первого из них – Паннелы, Уилсоны и Фраи – считали себя некоей особой расой. За весь XIX век население Сент-Мэриз-Ху увеличилось только на четыре человека. Полуостров Ист-Тилбери и отдаленный остров Кэнви были в свое время совершенно отчуждены от общего хода жизни. Обитателей низовий Темзы называли “скелетами”, “мертвяками”. Городки, которые здесь имелись, – такие, как Грейвзенд, Гринхайт, Грейз, Эрит, – могли существовать потому, что были построены на немногих участках твердой суши. Под Гринхайтом – мел, под Эритом – гравий.

Здесь встречаются названия, которые кажутся некоей формой атавистический памяти, голосом древнего, позабытого прошлого. Названия таких деревень, как Фоббинг и Коррингем, Макинг и Террок, существуют уже тысячу лет. Водный участок от входа в Медуэйский канал до Шорна именовался Отхожим местом, от Шорна до Хайема – Ямой. От Грейвзенда до Тилбери река называлась Блокгаузом (поскольку в Тилбери был форт) или, неизвестно почему, Джеркгаузом (Jerkhouse). Смысл некоторых других названий, однако, вполне понятен. Широкий участок реки от Грейвзенда и Тилбери в сторону моря называется Надеждой (the Hope). Ископаемый лес близ Уэст-Террока, сохранившийся с древних времен, именуется “Корни”. В регионе, где столетие за столетием мало что менялось, долго держатся старые названия. Хейвенгор происходит от англосаксонского gore, означавшего треугольный участок земли. Мэплин – от mapples, что означает ветки, из которых делали метлы. Холи-хейвен (Святая гавань) превратилась за столетие в Хоул-хейвен (Яму-гавань).

Здесь во все времена много болели. Согласно оценкам, в XVII и XVIII веках почти половина населения страдала от малярии, которую называли попросту “лихоманкой”. Уильям Ламбард в “Прогулке по Кенту” (1576) заметил: “‘Ху’ происходит от староанглийского ‘Хо’, означающего печаль или болезнь. Вполне подходящее название для этого нездорового округа”. В своем “Путешествии по всему острову Великобритания” (1724–1726) Дефо пишет, что среди болот иные мужчины имеют на протяжении жизни “пять-шесть, а то и четырнадцать-пятнадцать жен” не столько из-за похотливости, сколько из-за высокой смертности. Мужчины, выросшие на болотах, “привычны к месту”, а вот женщины, которых они берут в жены в краях, “лежащих выше”, куда более уязвимы. “Перемещаясь из родного им воздуха в болота с их туманами и сыростью, они тут же делаются бледными, заболевают лихорадкой и редко выдерживают долее полугода”. Два ряда могильных плит в сумрачном начале “Больших надежд” Диккенса – без сомнения, следствие детской малярии. Лица у обитателей этих заразных мест, как писали в XVIII веке, были “тускло-желтые”, и нередко можно было увидеть, как “бедняк, его жена и пятеро-шестеро детишек жмутся в хижине к очагу и все до единого трясутся в лихорадке”. Детям давали опиум, способный, как считалось, уберечь их от заразы, и они становились “одуревшими” и “сморщенными, как обезьянки”; взрослые же предавались безудержному пьянству.

Многие приплывали в эстуарий поохотиться, но зачастую “возвращались, нагруженные эссекской лихорадкой, которая перевешивала всех подстреленных птиц”. В XIX веке местные жители нередко спрашивали друг друга: “Ну как, была у тебя уже лихорадка этой весной?” Парламентский комитет, созданный в 1864 году, выяснил, что разносчик инфекции – вездесущий малярийный комар, который плодится в застойных водах болот. Возбудитель болезни получил название Plasmodium vivax. Легче ли это для понимания, чем былые разговоры о “миазматических болотных испарениях”?

Кроме того, вследствие некоей мрачной ассоциации низовья Темзы некогда были избраны как место стоянки “чумных” и карантинных судов. В XVII веке страдающих чумой и желтой лихорадкой помещали на корабли, которые стояли на якоре у “острова мертвецов”, расположенного чуть севернее Четни на болотах северного Кента. Название острова, разумеется, связано с тем, что там хоронили умерших. В книге “Преображенная Темза” (1976) Джеффри Гаррисон и Питер Грант пишут: “И сегодня, если перейти через ручей Шепердс-крик на остров Мертвецов, можно без труда найти человеческие кости, удивительно большая часть из которых несет на себе признаки остеомиелита – хронической костной инфекции”. На здешнем берегу – у Четни-хилла – собирались разместить чумную больницу, но работы прекратили, когда выяснилось, что почва ненадежна. Здесь поистине был один из “мрачных уголков земли”. Но где болезни – там и лекарства. В XVIII и XIX веках врачи собирали здесь пиявок, которые водились в болотах в изобилии.