Загадочная и мистическая Индия. Изуверская секта, словно возникшая из прошлого. Секрет проклятого сокровища. А чтобы разобраться со всем этим, нужен великий сыщик. Ну, или просто - сыщик и медиум.
Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me
========== Вкус пепла ==========
Миссис Робинсон скучала.
Она скучала почти всегда и практически везде. Индия, издалека таинственная и мистическая, на поверку была скучной до скрежета зубовного. А в мистику миссис Робинсон никогда не верила.
Европейский квартал был невелик, все давно друг с другом знакомы и совершенно неинтересны. Прогулки – небольшое удовольствие, слишком жарко. Смотр губернаторской охраны – это для полкового барабана, вроде её супруга - полковника Робинсона. Вечерний чай в пять часов, разговоры о погоде – всё с неизменностью дурного сна.
Приёмы у губернатора – скука, одни и те же лица, одни и те же темы. Поездки на охоту к кому-то из туземных махараджей – омерзительно! Обволакивающая, душная жара джунглей, укачивающая поступь вонючих слонов, мутная, несущая обугленные трупы Ганга. Миссис Робинсон никогда не была впечатлительной, но на останки кремированных смотреть не могла. А в Индии всегда сжигали покойников.
Здесь у неё было всё: состояние, имя, безопасность. Полковник Робинсон служил в охране генерал-губернатора, а значит, был избавлен от необходимости рисковать жизнью в джунглях. Пятьдесят лет, крепок телом и духом, и совершенно лишён фантазии. Больше всего муж походил на бульдога. Породистого британского бульдога – ленивого, верного, по необходимости свирепого. Впрочем, это было ей безразлично. Он проживёт ещё лет двадцать, если не больше.
У неё был молодой любовник – капитан лучшего в Бенгалии полка лёгкой кавалерии. Он немного развлекал её в постели. В остальное время с ним было скучно. Она не пыталась разыгрывать с ним страсть, чтобы не приходили на ум другие поцелуи. Потому что от этого на губах оставался вкус пепла. Она утратила способность любить, но у неё пока ещё хватало сил ненавидеть.
Она всё ещё была молода и хороша собой, но когда тоска начинала одолевать её, она смотрела в зеркало и видела на своём лице едва уловимые признаки увядания. Когда это происходило, она знала: сегодня ей снова будет сниться метель. Никаких лиц, только метель на белых дорожках большого и запущенного парка. И она будет скрежетать зубами во сне, потому что не может больше заплакать.
Ей будет сниться Россия.
Там, в России, в бесконечном кружении метели остались два главных мужчины её жизни. Один был злым гением, другой – ангелом-хранителем. Злой гений был мягок и обходителен, ангел – груб и беспощаден. Иногда ей казалось, что она ненавидит обоих.
Оба остались лежать в промёрзлой земле небольшого провинциального городка. Городок она ненавидела тоже. Они были мертвы, она жила. Иногда ей казалось, что всё в точности наоборот.
Ей никогда не снилась кровь на снегу – только пепел. Снег падал хлопьями, и всё тонуло в белом кружении. Ничего страшного, только снег и пепел. Но она знала, что после этого ей вновь расхочется жить.
Нине Аркадьевне Нежинской никогда не снились князь или Штольман. Только снег и пепел. Но от этого было не легче.
***
Сегодня у губернатора обещали развлечь общество спиритизмом. Миссис Робинсон это не интересовало. Спиритизм она ненавидела так же сильно, как снег или Затонск. Потому что спиритизм тоже напоминал ей о Штольмане.
Как могло случиться, что Якоб так увлёкся той глупой девчонкой? Она дала ему совсем немного времени, чтобы осознать разлуку и всерьёз затосковать, но за это время в его жизни успела появиться другая. Как ни силилась, Нина Аркадьевна так и не смогла понять, что привлекло его в Мироновой. Она была слишком проста, слишком прямолинейна, слишком безжалостна. Её ложь была не менее опасна, чем игры самой Нежинской, а, возможно, даже более – потому что она сама её не осознавала. Но эту ложь он ей простил.
Он вообще слишком многое прощал своим женщинам. Нина это знала. Ему никогда не нравилось, что она зовёт его Якобом на немецкий манер, он морщился, но терпел. Ей тогда казалось, что в этом есть некое проявление власти - заявить ему: «Ты мой!», оказывать ему знаки внимания на глазах у всего города, зная, что он не сможет унизить её грубостью. А его презрение она всегда может выдать за грубость. Он никогда не извинялся, но она знала, что есть черта, которую Якоб ни за что не перейдёт. Не потому, что обязан ей. Просто потому, что честь не была для него пустым звуком.
А ещё она знала, что дважды спасла ему жизнь.
Та большая игра была, конечно, подготовлена заранее. Князь рассчитывал на то, что, проигравшись в пух, Штольман станет сговорчивее. Пан Гроховский был мастером своего дела, а сыщик слишком азартен, чтобы остановиться вовремя. Но когда план полностью сработал, Нине вдруг стало страшно. Она поняла, что Якоб поступит иначе. Он снова нарушит все планы.
Она нашла его в казённой квартире на Гороховой, дверь была не заперта. Якоб жёг в печке бумаги. На столе стояла порожняя бутылка из-под коньяка, но Штольман всегда пил, не пьянея. Лицо было белым, взгляд пустым. Губы кривила усмешка.
«- Я всё знаю!» - с порога заявила она.
«- Значит, не придётся ничего объяснять», - сказал он, кидая в огонь пачку каких-то писем.
«- Ты хочешь уехать?»
Он не ответил. Врать Штольман никогда не любил, а правда была очевидна. Револьвер не лежал на виду, но это ничего ровным счётом не значило.
«- Я всё устрою!» - быстро сказала она. – «Деньги будут у Гроховского уже завтра».
Он резко вскинул голову и уставился на неё неподвижным взглядом – лицо, как маска. Потом сказал так же глухо, как прежде:
«- А вам это всё зачем?»
И тогда она сказала невероятную вещь. Возможно, это была единственная правда, вырвавшаяся у неё в жизни:
«- Потому что я люблю тебя!»
Губы Штольмана вновь исказила усмешка, но Нежинская не дала ему как-то ответить – слишком неожиданно и странно было всё для неё самой. Она впилась в эти губы, пахнущие коньяком, зарылась пальцами в короткие кудри на затылке. В ту ночь она любила особенно неистово…
Неделю спустя он принёс ей деньги. Она не спрашивала, откуда, просто взяла их. Теперь это не имело значение. Его долг не исчислялся деньгами. И он не считал его оплаченным, пока Гроховский сам не открыл ему истину. Но к тому времени Нина спасла его уже дважды…
Никто не мог понять, зачем он был нужен ей: умный, безжалостный, опасный. Породистая ищейка, неутомимый преследователь, заклятый враг. Нина этого сама не знала. Но она его никогда не боялась. Ей нравилось держать его в плену. Он словно сошёл со страниц романов Дюма. И хоть ей самой в этом романе была отведена незавидная роль, она ни на что не променяла бы это пьянящее напряжение, эту головокружительную страсть. Если это называется любовью, получается, что она была способна любить.
А ещё она знала, что Якоб никогда не любил её. Он любил ту девчонку. А её? Жалел, быть может. Спасал. Он оставался рыцарем без страха и упрёка, хоть сам никогда не признавал этого.
Почему сегодня она снова вспоминает о нём? Два года прошло – целая жизнь! У неё девять жизней, как у кошки. Но миссис Робинсон почему-то знала, что вот эта – уже последняя. Она просто потеряла к ней вкус. Тогда, в январе, надо было просто бежать, и она ни о чём не думала. Полковник Робинсон был в свите английского посланника, и это оказалось удачей – ищейки Варфоломеева шли по пятам.
А потом пришло известие о Штольмане. И стало уже всё равно…
…Анна Миронова под конец совершенно отучила его улыбаться. Даже той невозможной обворожительной улыбкой, так похожей на волчий оскал. Иногда Нине казалось, что она сумела бы простить соперницу, если бы Якоб остался жить. Но Миронова лишила его способности выживать, подчиняясь обстоятельствам. А в последние дни он просто рубил якорные канаты и жёг мосты, словно его больше ничего не держало. Словно он был бессмертен, или ему было наплевать на собственную жизнь.
Жан Лассаль так и не появился в Петербурге. Но Нине и не нужно было видеть его, чтобы понять, что произошло. Кажется, она догадалась об этом ещё тогда, в Затонске. Но зачем так жестоко? Если хоть что-то из статьи Ребушинского было правдой, последние часы Штольмана были мучительны.
Этого она никогда не хотела. Даже зная, что когда-то ему всё равно предстоит умереть.
Она не могла представить красивое, жёсткое лицо обезображенным смертью и огнём. Но на губах всё равно был вкус пепла. Сегодня снова…
***
Она решила покинуть собрание, не дожидаясь появления обещанного медиума, хотя в залах губернаторского дворца уже витали слухи, что медиум прибыл. Миссис Робинсон возблагодарила английские порядки, позволяющие уйти, не прощаясь, когда двери отворились, и в залу вплыла Анна Миронова под руку со своим дядюшкой. Это было уже совершенно невозможно!
Значит, Жан ослушался приказа дважды. Это Миронова должна была умереть, а умер Штольман!
Миссис Робинсон замерла на месте, испепеляя взглядом соперницу.
За эти годы Миронова перестала смотреться девчонкой. Синее платье довольно строгого покроя, свободный узел тяжёлых вьющихся волос на затылке. Плавные движения уверенной в себе женщины. Как она посмела стать такой?
Как она смеет жить?!
- Анна Викторовна?
- Нина Аркадьевна!
Если Миронова и удивилась, то виду не подала. Выглядела она всё так же непринуждённо, и даже величественно. Знаменитый медиум, как же!
Старый авантюрист Пётр Иванович подчёркнуто раскланялся с миссис Робинсон и заметно подтолкнул племянницу под локоток. На лице двусмысленная ухмылка. Гадкий затонский сатир!
Нина поняла, что не уйдёт отсюда. Теперь у неё есть дело. Она должна отомстить. Она не позволит этой девице разгуливать здесь с таким спокойным и счастливым лицом. Словно не было той последней метели в Затонске, которая снится Нежинской вот уже два года. Словно Миронова никогда не чувствовала вкус пепла…
Миссис Робинсон решительно проследовала за медиумами в гостиную, где затевался спиритический сеанс.
К сеансу проявила интерес супруга губернатора. Для англичанки эта пожилая дама была в меру эксцентричной, Миронову она встретила подчёркнуто приветливо.
Нина Аркадьевна присоединилась к кружку беседующих дам. Мужчин, как всегда, больше волновали сигары и бренди. Хотя пара молодых офицеров отиралась подле, изучая загадочную русскую красавицу заинтересованными взглядами.
Разговор крутился вокруг возможности общения с потусторонним миром, и здесь, конечно, правил бал Пётр Миронов. Его племянница снисходительно улыбалась, но не произносила ни слова. Неожиданная скромность для авантюристки, морочащей голову уже всему свету, а не только провинциальному Затонску!
- О, спиритизм имеет вполне заметное прикладное значение! – вмешалась Нина с самой любезной улыбкой. – Не правда ли, Анна Викторовна?
Миронова совершенно невозмутимо кивнула головой, а Пётр Иванович не преминул вставить словечко:
- Вы имеете в виду уголовные расследования, любезная Нина Аркадьевна?
- Ну, конечно, а как же иначе? Анна Викторовна прославилась как медиум и помощник знаменитого детектива. Ведь вы помните это, госпожа Миронова?
А если нет, то Нина заставит её вспомнить! Заставит ощутить привкус пепла на губах.
Юный кавалерист, увлечённо пожирающий глазами красавицу-медиума, недоверчиво воскликнул:
- Неужели это правда? Дама – детектив? Очень интригует.
Нина Аркадьевна видела по лицу, что Миронова намерена решительно оборвать обсуждение этой темы, поэтому не дала ей никакой возможности сделать это.
- О, это и впрямь очень необычная история! Анна Викторовна, несомненно, ещё не забыла детектива Якова Штольмана, с которым имела честь сотрудничать два года назад в России?
- Не забыла, - абсолютно хладнокровно ответила Миронова.
- Это был удивительный человек, настоящий герой. Сыщик от бога, способный раскрыть любое преступление.
Нина Аркадьевна увлечённо превозносила Штольмана, испытывая какое-то мучительное удовольствие от мысли, что сопернице сейчас должно быть так же больно.
- А с вашей помощью он раскрыл, наверное, сотню дел, не правда ли, Анна Викторовна?
- Я их не подсчитывала, - по-прежнему спокойно отвечала Миронова, но миссис Робинсон уже видела, что она начинает закипать.
- Ах, Штольман! Красавец-мужчина, благородный и загадочный! Если бы он был здесь сейчас, он, без сомнения, разрешил бы отвратительную загадку, которая так мучит нас всех.
- Вы имеете в виду историю проклятого рубина? – живо откликнулся всё тот же впечатлительный кавалерист.
Нина Аркадьевна мило улыбнулась ему, благодаря за удачное продолжение разговора.
- Проклятый рубин? – заинтересовался Миронов.
- Дядя! – негромко, но с явственным упреком произнесла Анна по-русски.
- Какая жалость, что Яков Платонович уже никогда не сможет нам помочь!
Искреннее огорчение миссис Робинсон вызвало живой отклик у супруги губернатора. Нина Аркадьевна продолжила, благодаря придворную школу за умение держать лицо. Немыслимое искусство – говорить искренне, делая вид, что играешь роль, - о том, что тебя действительно мучит:
- Господин Штольман был бесстрашным человеком. В своих расследованиях он столкнулся с целым сообществом опаснейших врагов. Их было много, он был один.
- И что же? – ахнула впечатлительная дебютантка, дочь известного банкира.
- Наш бедный герой попал к ним в плен и был зверски замучен. Анна Викторовна, ведь вы знаете подробности, не так ли?
Тогда, два года назад, эта девчонка также металась по городу с потерянным лицом, вопрошая: «Где же Штольман?» Как она смеет быть спокойной теперь? Должно быть, никогда она его не любила!
- Я знаю подробности, - подчёркнуто спокойно проговорила Миронова, но было видно, что её спокойствие висит на волоске.
- О, я знаю, чей дух нам следует вызвать! – встрял неутомимый кавалерист. – Давайте вызовем детектива и попросим раскрыть нам тайну «Сердца Шивы».
Анна Викторовна резко поднялась с места, в лице – сдержанная ярость. Уж её-то Нина Аркадьевна хорошо могла распознать.
- Нет. Это невозможно! – отрезала она.
- Отчего же? Вы не хотите поговорить с Яковом Платоновичем?
Пусть она потеряет самообладание! Пусть расплачется. Пусть признает, что всегда лишь морочила голову легковерным своим пресловутым духовидением!
- А, в самом деле, Аннет! - сатир-дядюшка, кажется, загорелся этой идеей.
- Дядя! – уже совершенно не скрывая раздражения, воскликнула Миронова. – И ты туда же? Это невыносимо!
- А почему нет? Думаешь, он не явится по твоему зову? – физиономия Петра Ивановича так и лучилась от предвкушаемого удовольствия.
- Думаю, что это ему не понравится, - сердито сказала Анна.
- Но ведь это возможно, не так ли? – подогрела всеобщий ажиотаж миссис Робинсон.
- Это возможно, - сквозь зубы произнесла Миронова. – А вы сами-то этого хотите?
Девчонка так и не научилась, как следует, владеть собой. Что ж, пусть она тоже испытает боль. Или позор. Лучше – и то, и другое сразу! Как она посмела быть любимой Штольманом? Как могла им играть, словно со своим ручным волкодавом – дергая то за хвост, то за уши, зная, что её он никогда не укусит!
- Аннет, я сейчас принесу спиритическую доску, - Пётр Иванович подскочил в радостном возбуждении.
- Просим! Просим! – раздавались заинтригованные голоса.
- Извольте!
Выражение на лице медиума было на редкость свирепым.
Миронов явился со всеми странными приспособлениями, при помощи которых морочат голову идиотам, с многозначительным видом велел погасить свет и отдёрнуть портьеры. Гостиная освещалась лишь бледным светом луны, льющимся в окно.
- Дух Якова Штольмана, явись! – громко и отчётливо произнесла Анна. – Дух Якова Штольмана, явись! - голос звенел гневом и яростью.
В тишине, нарушаемой лишь возбуждённым дыханием участников спиритического сеанса, отчётливо простучали по паркету каблуки, а потом рядом с медиумом выросла фигура худощавого мужчины.
- Анна Викторовна, и зачем это было нужно? – в голосе звучали знакомые язвительные интонации. Кажется, он был слегка раздражён.
- Нину Аркадьевну спросите. Она желала вас видеть, - преспокойно ответила духу Миронова.
Миссис Робинсон не могла поверить в реальность происходящего, резко отодвинула стул и опрометью кинулась вон, не в силах дальше пребывать в этом невозможном кошмаре.
========== Проклятый камень ==========
- Дух Якова Штольмана, явись!
Призыв озадачивал до крайности. Может, он о себе чего-то важного не знает? Хотя, нет. Едва ли покойник может испытывать неудобства от гвоздя, неправильно забитого нерадивым сапожником. Этот гвоздь, неожиданно обнаружившийся в ненадёванном прежде башмаке, весь день портил ему настроение.
- Дух Якова Штольмана, явись!
В голосе звенел то ли гнев, то ли смех. То ли всё вместе - в равной пропорции.
Гнев вызвать он едва ли мог. На его собственный взгляд, сегодня Штольман был практически безгрешен. Даже по поводу духов не проехался ни разу. Хотя его совершенно не радовала затея Миронова насчёт спиритического сеанса в доме генерал-губернатора. Примирило его с этой затеей лишь замечание Петра Иваныча, что лучше быть путешествующими медиумами на приёме у губернатора, чем русскими шпионами в калькуттской тюрьме. Член Бенгальского колониального Совета, устроивший им приглашение, был давним парижским знакомцем Миронова, и всерьёз относился к его оккультным занятиям.
Анна на приём не рвалась, но отделаться от дядюшки, если он что-то затеял, было совершенно невозможно. Яков проявил всё своё упрямство, чтобы отвертеться, доказывая, что ему просто необходимо сегодня съездить в порт и узнать о кораблях, отправляющихся в Европу. Кажется, Анна охотнее поехала бы с ним, но тут уж Пётр Иваныч вцепился, как клещ. Видя огорчение жены, Штольман пообещал заехать за ними в четверть десятого, чтобы отвезти в гостиницу. Тащить жену в порт по здешней удушающей жаре на сомнительном местном средстве передвижения, именуемом «тика гари», ему совершенно не хотелось. Анне нездоровилось в последние дни. А в сравнении с тика гари разбитая пролётка Затонской полицейской управы представлялась образцом комфорта.
- Дух Якова Штольмана, явись!
И всё же, что означают эти загадочные призывы? Судя по тону, Анна Викторовна начинала терять терпение.
Штольман сделал знак туземному лакею, поставил на поднос бокал из-под бренди и предпочёл явиться, чтобы выяснить всё на месте.
И немедленно оказался на арене цирка. Цирк Яков Платонович не любил: ни в смысле зрелища, ни в смысле ситуации. Сейчас ему было обеспечено и то, и другое. Миронов ликовал и потирал руки. Яков тоскливо думал, чем бы таким досадить неугомонному родственнику. Воображение служить отказывалось, на ум приходили только какие-то давние гимназические каверзы вроде валерьянки, налитой под дверь. Но поскольку обитали они в одной гостинице, этот вариант мести полностью исключался. Эх, а ведь была у него когда-то возможность подержать Миронова в камере хоть пару дней! Почему не воспользовался?
Какие-то восторженные дамы наперебой говорили ему, как они счастливы познакомиться со знаменитым сыщиком, и совали ручки для поцелуя. От улыбок у него уже мускулы на лице свело. Потом дам оттеснили сурового вида джентльмены, и поцелуи ручек сменились поклонами и рукопожатиями. Мелькнула мысль: не перепутали ли его снова с мистером Сигерсоном, или как там его на самом деле?
Вот почему в России никому не приходит в голову хлопать крыльями и щебетать при виде обычного полицейского чиновника? Прямо обидно как-то!
- Аня, что происходит? – сквозь зубы пробормотал Штольман по-русски.
- Нину Аркадьевну благодарите! - усмехнулась жена. – Это она превознесла вас тут до небес.
Судя по агрессивному тону, Анна Викторовна соперницу не простила, и прощать не собиралась, по крайней мере, в этом столетии. И на него, кажется, злилась - «за все грехи минувших дней».
Откуда здесь Нина? В последний раз он видел её в Затонске, когда заходил в гостинице прощаться. Разговор не получился: не было ни настроения, ни сил. Он просто сказал ей: «Уезжайте!» На тот момент его собственная партия представлялась заведомо проигрышной, и Нежинская вновь попыталась диктовать ему условия. Он просто молча вышел за дверь – и там нарвался на нож Лассаля.
Странно, за все прошедшие годы он о Нине ни разу не вспомнил. Она в Индии? Неисповедимы пути Господни!
Кстати, при виде него Нина Аркадьевна вскочила со своего места и пулей вылетела за дверь. Нехарактерно для неё. Обычно она прилипала к нему, как пластырь, чтобы Анне Викторовне досадить. Держала дистанцию, только если князь Разумовский был рядом.
- А что с Ниной Аркадьевной?
- Кажется, она статью Ребушинского прочла.
- А!
Вот Ребушинскому сильно повезло. Когда вышел тот номер «Затонского телеграфа», они были уже далеко. Иначе пришлось бы вспомнить своё обещание не лезть за оригинальностью в карман. А Штольман из своей практики знал много способов смертоубийства. Надо было только что-то одно выбрать, чтобы не распыляться.
Вообще-то, шедевр затонской печати дал им почитать Пётр Иванович. Для чего он хранил это эпическое творение, до сих пор оставалось загадкой. Лишь бы не выяснилось, что он хотел им при случае племянницу порадовать. Яков Платонович от себя эту мысль усиленно гнал, но с Мироновым никогда нельзя быть до конца уверенным.
Штольман шумные сборища не любил, а уж быть в самом центре – для него хуже кошмара не придумаешь. Соображая, как бы красиво отсюда сбежать, он взял жену за руку. Будь он один, вариант с прыжком в окно головой вперёд мог оказаться подходящим, но с Анной… нет, для Анны нужно было изобретать что-то другое!
И с чего он взял, что англичане – народ сдержанный и чопорный? Эк их разобрало-то, право!
Панические размышления о бегстве были прерваны лакеем-индусом, который передал, что мистера Штольмана желает видеть в своём кабинете генерал-губернатор.
И чего от этого вызова ждать?
Почувствовав напряжение мужа, Анна вцепилась ему в локоть. К губернатору они двинулись вместе. И Пётр Иванович, разумеется. Вот кто ситуацией откровенно наслаждался.
Настроение в кабинете у высшей власти колонии было диаметрально противоположно тому, что творилось в гостиной. Общество составляли, главным образом, военные в высоких чинах и солидного возраста. Русских они встретили доброжелательно, но радости на лицах не было. Сборище скорее напоминало военный совет, чем званый приём. Даже бокалы с бренди отставили в сторону.
- Мистер Штольман, мы наслышаны о вас, как о профессионале своего дела! – начал губернатор.
Яков Платонович сдержанно кивнул в ответ. Начало настораживало. Не службу ли ему тут предложить намерены?
- В настоящий момент мы находимся в затруднительном положении, и нам не помешала бы помощь опытного детектива.
Ну, так и есть!
- Я слушаю вас.
По крайней мере, здесь публика была далека от восторженного беснования – уже легче!
Штольманам представили всех здешних майоров и полковников, а потом самый старый и суровый из них, покосившись на Анну, заметил:
- Обстоятельства дела таковы, что сказанное здесь может быть неподходящим для дамских ушей.
Анна ещё крепче сжала локоть Якова и уставилась на него жарким взглядом. Взгляд телеграфировал: «Ты обещал, что теперь во всём будешь доверять мне!»
И как быть? Выставить её за дверь? Во-первых, он нарушит слово. А во-вторых, когда это помогало? Она просто всё узнает сама, прибегнет к помощи шалопая-дядюшки и верного Карима, который за Анна-апай готов в огонь и в воду. И втроем они перевернут всю Индию вверх дном, а ему потом всё на место надо будет вернуть, чтобы её найти. И дай бог, чтобы не поздно! Нет уж, держать её при себе дешевле станет! И для индийской цивилизации, и для его душевного здоровья.
Яков вздохнул:
- Господа, Анна Викторовна уже несколько лет оказывает мне помощь своим даром. Она слышала и видела много такого, что может считаться неподходящим для дамы. Миссис Штольман – не только моя жена, но и неизменный участник моих расследований.
Сказал бы ему кто-нибудь когда-нибудь, что он будет это произносить – пришиб бы шутника без жалости! Однако, что у них тут за дело такое – не для дамских ушей?
Англичане переглянулись. Особенно не в восторге был, кажется, глава местной полиции. Яков его вполне понимал. Сам-то он что чувствовал бы, приди Трегубову на ум для расследования звать варягов? Однако губернатор решил по-своему:
- Мистер Штольман, что вы слышали о рубине «Сердце Шивы»?
- К сожалению, ничего.
Губернатор сделал знак, по которому Якову Платоновичу придвинули изображение камня миндалевидной формы. Оправы драгоценность не имела, и рисунок едва ли передавал всю красоту камня и прелесть огранки, но зрелище было впечатляющее. Слово взял местный полицейский чин:
- Рубин «Сердце Шивы» - уникальный камень почти в тридцать карат. Вы ведь знаете, что рубины ценятся дороже алмазов?
Ответ не требовался, хотя информация уже настораживала. Камни такого достоинства сами по себе обычно являются проклятием.
- «Сердце Шивы» называют ещё проклятым камнем. Он хранился в каком-то из потаённых индуистских храмов в джунглях, но в 1857 году, во время подавления сипайского восстания майор Фредерикс нашёл эту драгоценность.
Хорошее слово «нашел». Главное, совершенно невинное! Интересно, какой кровью этот камень умылся, когда его «находили»?
Анна Викторовна в свою очередь завладела рисунком и пристально его разглядывала.
- А почему его называют «Сердцем Шивы»? Из-за формы?
Англичане разом переглянулись. Что-то их по-прежнему смущало. Кажется, они сочли Анну суфражисткой. Да пусть считают, как им вздумается. Всё равно не объяснишь, что «Анна Викторовна – она такая»!
Наконец, слово взял симпатичный смуглый мужчина лет тридцати с небольшим, оказавшийся профессором местного университета:
- Это трудно сказать. Слишком мало нам известно о прошлом этого камня. Мы даже не знаем, в каком из храмов хранился этот бирманский рубин, и когда он оказался в Индии. И почему его связали с Шивой, мы тоже не знаем. Обычно с Шивой-разрушителем связывают совсем другие… гм… камни. И органы тоже.
Приветливый взгляд госпожи Штольман побуждал к дальнейшей откровенности. И профессор пустился во все тяжкие.
- Шива-разрушитель – один из главных индуистских богов – считается ещё символом плодородия. Поэтому в храмах чаще всего находятся стилизованные изображения Шивы в виде… продолговатого камня с кольцеобразной нарезкой, называемого «Шива лингамом».
Сзади сдавленно хмыкнул Миронов. Определенно, Индия вообще была страной не для приличных девушек. Познакомившись со здешним искусством и верованиями, Штольманы узнали ещё одно киргиз-кайсацкое слово, которое Карим теперь употреблял наиболее часто: «Пфуй, жексұрын!» Кажется, это обозначало гадость.
Но Анну Викторовну было не смутить очередным жексурын-сказанием. Она не первый день в Индии, ей уже море по колено. Она, не моргнув глазом, продолжила:
- Но «Сердце Шивы» - явно не «Шива лингам», не правда ли?
- Определённо, нет! – с облегчением сказал профессор. И утёр пот со лба.
- А в чём его проклятие? – продолжала любопытствовать Анна.
Сам Штольман о проклятии понял уже всё. Оставались детали: кого, когда и в каком количестве из-за камня убили?
Слово снова взял полицейский чин:
- Майор Фредерикс привёз камень в Англию в 1860 году. И там началась его печальная история. Вначале от опухоли в мозгу скончалась жена майора. Это было в 1865. Два года спустя у майора внезапно остановилось сердце. Поскольку сын Фредерикса погиб в ранней юности, единственным наследником всего состояния стал младший брат майора.
- А что случилось с ним?
- Тяжёлая болезнь почек. Умер в 1874 году.
Штольман пожал плечами:
- Пока не вижу, чем я мог бы вам помочь. Семья не отличалась крепким здоровьем.
- Подождите! – недовольно заметил полицейский. – Это ещё не всё. Дальше камень переходил из рук в руки уже не по прямой линии. Последней жертвой в 1889 году был профессор английской филологии Саймон Бэрбидж, к которому камень перешёл по завещанию.
- И он умер…
- …в пятьдесят лет, не страдая никакими тяжёлыми болезнями, без всяких видимых причин.
- Однако! – заметил Пётр Иванович.
Разумеется, Миронова эта цепь смертей не могла не заинтересовать. Но чем она может быть интересна Штольману? И всё же для чего-то его позвали.
- А кто нынешний наследник?
Англичане вновь переглянулись все разом. Поскольку в кабинете было человек шесть, это заняло какое-то время. Яков Платонович с интересом наблюдал за их эволюциями. Потом слово передали всё же полицейскому. Он довольно нервно промокнул лоб платком – ночь и впрямь была душная.
- Вот здесь и начинается самое сложное. Сын профессора Бэрбиджа тоже был учёным. Подающий надежды милый молодой человек Кристофер Бэрбидж.
Ухо Штольмано уже уловило главное слово.
- Был?
- Он решил прервать эту цепь кармического проклятия и вернуть камень туда, откуда он был взят. Для этого мистер Бэрбидж приехал в Калькутту две недели назад. С отрядом туземных солдат, которых придал ему для сопровождения полковник Робинсон, бедный молодой человек отправился в джунгли на поиски храма, где проклятый камень должен был успокоиться. Но…
В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном цикад за окном.
- Дальше случилось непредвиденное. Отряд пропал. На поиски поехал друг мистера Бэрбиджа, капитан Челси. И он обнаружил вот это…
Штольману протянули пачку фотографий. Яков бросил взгляд на верхний снимок и тут же резко встал, не желая, чтобы изображение увидела жена, любознательно потянувшаяся к нему. Впрочем, если он возьмётся за дело, этого ужаса ей всё равно не избежать.
Для разглядывания фотокарточек в кабинете было всё же темновато. К тому же, ему очень не хватало лупы. Зрение у Якова Платоновича было далеко от идеального, он просто очки не любил. А потому рассматривать устроился под самой лампой. Миронов тут же оказался рядом. И сдавленно присвистнул.
Зрелище было чудовищное. Труп светловолосого человека выглядел каким-то странным образом сложенным и упакованным.
- Как это? – спросил Штольман у коллеги-полицейского.
- Подрезаны сухожилия. Живот вспорот, чтобы трупные газы не вспучили землю на месте захоронения. Закопали неглубоко.
- Это Кристофер Бэрбидж?
- Да. Но рядом с ним были найдены все десять сопровождавших сипаев. И всё это в двух шагах от туземной деревни.
- И никто ничего не слышал?
- Совершенно.
Штольман вгляделся пристальнее:
- Что у него с глазами?
- Проколоты ножом. – кажется, полицейский смущался и что-то не договаривал.
Яков Платонович поощрил его взглядом.
- Это всё слишком похоже на обычную практику т’аги. Они делали так, чтобы жертва, случайно выжив, не узнала убийц.
Интересно, после такого можно выжить?
Когда непонятное слово прозвучало, все присутствующие словно дышать забыли от беспокойства. К сожалению, русским оно ни о чём не говорило.
- Кто такие т’аги? – спросил Штольман как можно спокойнее. И всем своим видом рекомендовал Анне Викторовне оставаться на месте и не пытаться разглядеть ужасные снимки, которые он держал в руках.
- Изуверская секта убийц-душителей. Т’аги терроризировали Индию в 20-30 годах, но к 1848 году с ними было полностью покончено. Так мы считали, - тяжело произнёс губернатор.
Яков Платонович снова обратился к коллеге:
- А есть основания полагать, что погибшие были задушены?
- Да, на шее у каждого была затянута удавка из шёлкового платка, каким обычно душили т’аги.
- И камень, разумеется, похищен?
- Без сомнения. Как и все прочие ценности, имевшиеся у Бэрбиджа.
Штольман ещё раз перебрал снимки, потом выпрямился и остро глянул на губернатора.
- И моя помощь нужна вам для того, чтобы найти камень? Или для того, чтобы обезвредить т’аги?
Губернатор был из тех людей, кто занимает свой пост не напрасно. Он некоторое время изучал русского сыщика, потом сказал с тяжёлым вздохом:
- Я как глава колониальной администрации заинтересован, прежде всего, чтобы в Бенгалии не возродилась секта т’аги.
Яков Платонович коротко кивнул:
- Я вас понял. К сожалению, мне слишком мало известно об Индии, чтобы я мог помочь вам уже сейчас. Мне хотелось бы больше узнать о т’аги. Откуда уверенность, что они были полностью уничтожены?
- О, это была славная многолетняя операция, проведённая майором Слиманом! Она детально описана, с ней можно ознакомиться в архивах полицейского управления.
- Я могу это сделать? – спросил Штольман.
- Когда вам будет угодно!
Яков Платонович сам пока не знал, угодно ли ему это. Его первая реакция была естественным побуждением полицейского при виде чудовищного преступления. Но оторвавшись от страшных фотоснимков, он вспомнил, что не находится на службе, что с ним здесь близкие люди – и нужно ли это им?
- Пока я не могу сказать, буду ли вам полезен в этом деле, господа. Вы разрешите нам посоветоваться прежде, чем ответить, берёмся ли мы за расследование?
- О, конечно! – губернатор отнёсся к его сомнениям с уважением.
А полицейский, кажется, подумал, что русский опасается. Неважно, что он подумал, в конце концов. Важно, что Анна Викторовна уставилась куда-то в пространство, и зрачки были размером во весь глаз.
Штольман поспешно приблизился к ней и встал рядом. Это редко бывало, чтобы видения настигали Анну при большом скоплении народа. Чаще она просила оставить её одну. Яков Платонович украдкой взял жену за руку. Тонкие пальцы, стиснувшие его ладонь, были ледяными, несмотря на душную жару индийской ночи.
Пётр Иванович тоже заметил, что творилось с племянницей. Он обменялся взглядом со Штольманом и принялся задавать англичанам вопросы – большей частью бессмысленные, но прекрасно отвлекающие внимание от медиума.
Наконец, Анна вздрогнула и очнулась. Кажется, сегодня свидание с духами прошло несколько легче, чем обычно. Во всяком случае, она не хваталась за живот, не дышала судорожными всхлипами. Хотя руку мужа всё ещё не выпускала.
- Господа, Анне Викторовне нехорошо! – громко сказал Пётр Иванович. – Вы разрешите нам откланяться?
Колониальные чиновники и офицеры переглянулись. Взгляды говорили о том, что они думают о сумасбродных русских, позволивших даме узнать такие чудовищные подробности.
Штольманы и Миронов вежливо простились и двинулись на выход. Анна всё ещё крепко сжимала руку Якова, сама того не замечая. Кажется, увиденное её потрясло. Окончательно она очнулась лишь на лестнице. Охнула, заглянула мужу в лицо.
- Яков, ты будешь этим заниматься? Ты найдёшь проклятый рубин?
Право, он сам пока не знал ответа на этот вопрос. Всё будет зависеть от её самочувствия. И от того, что она увидела. Но об этом поговорить лучше в гостинице, без свидетелей.
Яков Платонович через силу улыбнулся, отвлекая её, и наконец позволил себе захромать:
- Пока не знаю, Анна Викторовна. Но того сапожника я непременно найду. И руки из плеч выдерну. Или откуда там они у него растут?
========== Затонский цирк ==========
Уставшие рикши не очень бодро домчали их полуночными кварталами европейской Калькутты до гостиницы, где русские квартировали. Впрочем, и спешить ведь было некуда – разве что в постель. Однако вместо постели в номере Штольманов начался «военный совет в Филях». С плавным превращением в цирк. Очень не к месту и не ко времени, но поделать с этим Яков Платонович всё равно ничего не мог. Хотя мог бы и предвидеть, зная нрав Мироновых.
Были, конечно, на свете и другие Мироновы – спокойные и респектабельные, но те остались в Затонске, и, кстати, терпеть его не могли. В отличие от этих – буйных и авантюрных.
Вот кто бы ему сказал, что он будет являть собой образец благоразумия, стоя на пути уже совершенного сумасшествия – посмеялся бы тому шутнику в лицо. Это он-то, прославившийся на весь Петербург своими гусарскими выходками! Неисповедимы пути Господни! Что-то больно часто ему это стало приходить на ум.
Или так: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»
Мудрецам не снилось, что едва войдя в номер, Анна обернётся, пылая энтузиазмом:
- Дядя, ты должен мне помочь!
Штольман только успел поймать её за руку. Кажется, вопрошать духов она намеревалась немедленно.
- Анна Викторовна, куда вы?
Анна изумлённо уставилась на него, словно он не понимал каких-то очевидных вещей.
Яков добавил металла в голос:
- Мне бы хотелось знать, что именно вы собираетесь делать. И где именно?
Анна посмотрела на него немного обиженно, надула губы. И захлопала своими огромными глазищами. Не мог он видеть её обиду, и так слишком часто обижал.
- Ночь на дворе, - заметно сбавив тон, произнёс Штольман. И вздохнул про себя.
Она мгновенно оценила обстановку. Ей всегда удавалось парой слов или жестов превратить матёрого волкодава, уже ощерившего клыки, в ласкового щенка, готового подставить пузо, чтобы его почесали.
Подошла и молча обняла его, на несколько мгновений приникнув щекой к плечу.
«А вот это ошибка, Анна Викторовна! Я же чувствую, как вас трясёт».
Он успел поймать жену за талию прежде, чем она рванулась вон – напряжённая, как лук.
Всё ясно! Бежать, искать, ловить! И находить… преимущественно, неприятности на свою голову.
На его голову, если уж точнее!
- Куда? – невинно спросил Штольман, не выпуская Анну из объятий.
- Ну, Яков Платонович! Мы же берёмся за это дело?
Глазки горят, щёчки пунцовые. От утреннего недомогания – ни следа. Уголовное расследование как процедура для поправки здоровья? Новое слово в медицине. Надо будет Милцу об этом написать.
- А кто так решил?
- А разве нет? – Анна искренне удивилась. – Яков Платонович, но вы же сразу согласились. Вы даже архивные материалы по делу запросить успели. – теперь в голосе жены прорезались явные нотки сарказма.
Надо было признавать своё полное поражение. Или объясняться.
- Анна Викторовна, похоже, вы прослушали, что именно я сказал.
- Вы сказали, что мы посоветуемся. Ну, вот мы и советуемся! – и выражение на лице уже совсем победительное.
Так. Сменим тактику!
Яков сел, не выпуская руку жены, и потянул её к себе. Деваться ей в таком положении было некуда – только к нему на колени. А он немедленно обхватил её обеими руками, заключая в кольцо объятий. Сразу не вырвется, а там…
Так, а теперь объясняем. Тихо-тихо, чтобы иметь основания слегка касаться губами её волос:
- Аня, я согласился бы, будь я по-прежнему один. Но теперь я не один…
Избранная тактика имела свои недостатки. Яков резко и шумно выдохнул.
А тут ещё и Пётр Иванович – стоит у двери и откровенно наслаждается моментом. И, кажется, Карим в дверях нарисовался – полусонный, но довольный зрелищем. Он всегда любил, когда шумно и весело.
Штольман глубоко вздохнул и выпустил жену из объятий.
Анна Викторовна, слава тебе боже, умела быть милосердной. Не стала ни смеяться, ни провоцировать. Отошла подальше и только потом обернулась, подарив ему лучезарную улыбку:
- Но ведь нас теперь много! Чего нам бояться? Карим – прекрасный стрелок, дядя и стреляет, и ножи мечет. Вы, Яков Платонович, вообще умеете всё на свете! И даже меня уже стрелять научили. Сами говорили, что теперь мы всегда вместе!
И мордашка - ярче солнца в вешний день. Замужняя дама, медиум? Полноте! Гимназистка на выпуске. А то и младше. Когда Аню одолевал охотничий азарт, она вновь становилась ребёнком. Очаровательным ребёнком, в которого он влюбился, едва увидев это неуёмное, сияющее, пушистое чудо.
Вот за какие грехи ему это всё?
Штольман почувствовал, что непослушные губы предательски дрогнули, готовые расплыться в улыбке.
- Ну, да. Затонский цирк на гастролях. В программе – вызов духов, метание ножей, хождение на голове. И эскапизм - выпутывание из немыслимых ситуаций, в которые мы сами попадём по собственной глупости. Анна Викторовна, я ничего не забыл?
И лично он, Штольман, в этом цирке – импресарио. И в придачу – главный клоун!
Кажется, он перегнул палку – Анна снова надулась. Не настолько, чтобы рассердиться на него уж совсем всерьёз, но где-то близко к этому.
- Ну, мы же не можем всё это оставить так? Эти т’аги людей убивают, камень надо найти и в храм доставить, чтобы больше никто не погиб. Вы же сами уже приняли решение, только упрямитесь почему-то!
Кажется, Анна Викторовна очень неплохо изучила его. И спорить дальше бесполезно, потому что она сказала истинную правду.
- Аня, даже если я согласился, это не значит, что мы прямо сейчас помчимся куда-то – искать и расследовать. Тебе с утра нездоровилось.
Анна нетерпеливо тряхнула головой. Причёска растрепалась, пушистые локоны манили заправить их за ушко.
- Да всё уже прошло давно!
- Слава богу!
Она снова просияла улыбкой:
- Так мы берёмся?
- С одним условием.
Рядом с её брызжущей энтузиазмом юностью Штольман сам себе иногда казался столетним скрипучим дубом. Тем самым, из Толстого – отрицавшим и жизнь, и весну, и любовь. Хотя в иных обстоятельствах и рядом с иными людьми выглядел вполне себе жизнелюбом и даже повесою. Но до Анны Викторовны ему было во всех отношениях далеко.
- Аня, моё условие: отныне ты вызываешь своих духов только в моём присутствии.
- Ну, Я-аков Платонович!
Почему-то она не любила это делать, когда он был рядом.
- Только не говорите мне, что рядом со мной они к вам не приходят. Я был свидетелем ваших подвигов много раз. И князь с Магистром меня не больно-то смущались.
Зато вдруг засмущалась сама Анна Викторовна. Зарделась, как маков цвет, и даже прикоснулась к щеке тыльной стороной ладони. Как у неё всё это выходило непосредственно и мило – совершенно невинное кокетство, о котором сама она и не догадывалась, похоже.
Пётр Иванович решил напомнить о своём присутствии и вмешаться в спор:
- Яков Платонович, вы должны понимать, что тонкие вибрации астрала…
Под его ироническим взглядом лекция о тонких вибрациях астрала замерла на полуслове. Астрал Штольмана не интересовал, его интересовало, что скажет Анна.
Анна же непонятно потупилась и явно не знала, как подступить к делу. Это интриговало.
- Понимаете, это связано с тем, что я чувствую, когда духи приходят… - с запинкой начала она. – Я не знаю, как это объяснить, чтобы вы поняли. Вы же в них не верите! – и снова взгляд в лицо с надеждой - вдруг он каким-то чудом уверовал.
Убедившись, что его физиономия искренней верой не пылает, кажется, расстроилась. Ну, что поделать? Он даже не представляет, как мог бы выглядеть в религиозном экстазе. Что-то немыслимое, не предусмотренное его внутренним устройством. И наружным тоже.
- И что же вы чувствуете, Анна Викторовна? – осторожно спросил Штольман, боясь спугнуть откровенность, если, не дай бог, в голосе просочится ирония.
- Холодно. Темно. Словно сквозняк, даже свечи гаснут. По спине мурашки, и всё сжимается внутри. Это страшно немного, но я уже привыкла. – она внезапно подняла глаза и огорошила его откровенностью. – А рядом с вами, Яков Платонович, мне всегда тепло!
И снова зарделась.
И он тоже.
Что за проклятье – быть женатыми уже два года, и всё равно краснеть, как два гимназиста, играющих в гляделки! И это в Индии, где что ни изображение – откровенный «жексурын», не говоря об искусстве плотской любви, возведённом здесь в ранг одного из местных культов.
Пётр Иванович многозначительно кашлянул, возвращая их к действительности. Штольман поймал себя на том, что за это время успел расплыться в совершенно кретинической улыбке.
Анна Викторовна уже стояла рядом, держала его за руку и преданно заглядывала в глаза.
Так, теперь он точно знает, что делают сирены. И что одним воском в уши тут не обойдёшься, надо с глазами тоже что-то делать. Но если он закроет глаза, она немедленно сбежит!
Чего, собственно, и добивается – со всем женским коварством.
- Нет, - решительно сказал он. – Духам придётся привыкнуть являться вам в тепле и уюте, или пусть убираются совсем. А теперь спать, Анна Викторовна!
Кажется, он её всё-таки расстроил. Анна отвернулась, больше не споря, ушла в спальню.
Пётр Иванович оценил обстановку, развернулся и подтолкнул непонятливого Карима к выходу. До Штольмана долетел разочарованный шёпот:
- Анна-бахсы сегодня духов не зови?
- Нет, ты же видишь. Цербер не дремлет!
Цербер, значит? Пёс с тремя головами. Три пары глаз – в случае с Анной этого мало. Да он в стоглазого Аргуса готов превратиться, чтобы её уберечь! Потому что инстинкта самосохранения барышня Миронова лишена от рождения напрочь. И даже став госпожой Штольман его не приобрела. А уследить за ней не могли ни папа с мамой, ни всё Затонское управление полиции. Ни даже тётя Липа, хотя у той шансы были наибольшие.
Шутки шутками, а лезть в это дело с душителями и проклятыми камнями с его стороны было верхом безрассудства. Чего только не навидался следователь Штольман за свою карьеру, но увиденное на фото в доме губернатора перед глазами стояло до сих пор. И вот чтобы Аня всё это увидела? Да еще если его не будет рядом, только шалопай-дядюшка или суеверный Карим.
Была и иная причина для беспокойства: гнетущая и восхитительная одновременно. Такая, что больше всего на свете Яков Платонович хотел бы сейчас мчаться на всех парусах в «кремовый город». Где их пока никто не ждёт, но где он обязан построить для неё дом.
Для них…
Аня, кажется, сама ещё не понимала, но он видел в жизни гораздо больше. А ей и посоветоваться здесь не с кем, рядом только трое мужчин – один непутёвее другого. Хорошо, если он ошибается. А если нет?
Нет, Анна Викторовна, обиды обидами, а своевольничать муж вам больше не даст. Не имеет права. И вы не имеете!
А тут ещё и духи эти. Ему категорически не хватало доктора Милца. И неизвестно, найдётся ли когда-то человек, которому он будет доверять так, как Александру Францевичу. Сколько времени потратил зря! А ведь мог давно попросить доктора понаблюдать, разобраться в том, какие физиологические последствия имели Анины контакты с духами.
Только кто он был тогда, чтобы в это вмешиваться? Посторонний человек, предосудительное знакомство, а с некоторых пор и вовсе – персона нон-грата.
Да, но Александр Францевич для Мироновых посторонним и нежелательным лицом не был. Мог бы и приглядеться, и посоветовать. Если бы сам Штольман вовремя сообразил, что все эти духи всерьёз, а не забавные причуды эксцентричной барышни.
И пребывание на Тибете ситуацию не очень прояснило. Существовали там какие-то практики, но Анна, познакомившись с ними, сама углубляться в них не захотела, а значит – так тому и быть.
И вот теперь проблема встала перед ним во всей своей красе. Духи духами, бог с ними! Теперь речь о другом… Интересно, у Ани хоть одна подружка была, с которой бы они просто болтали о своём, о женском? Кажется, Виктор Иванович вырастил любимую дочь, как мальчишку, о котором явно мечтал: фехтование, книги, приключения, вечная борьба за справедливость. И Марья Тимофеевна к этому ничего добавить не смогла. Результат восхитительный, конечно…
Из всех Аниных подруг за всё время в Затонске он видел только страшненькую убийцу Машу. Да вот Элис ещё: бедная, затравленная, психически нездоровая девочка младше себя самой на много лет. Кажется, это Анино свойство – покровительствовать всем, кто слабее. И в итоге – кто её подружки? Дядюшка Пётр Иванович. Коробейников. И самодовольный, слепой индюк–следователь. Теперь вот ещё и Карим. М-да!
Поговорить с ней? Как об этом говорят-то?
Тётя Липа ему нужна – вот кто! При всей кошмарности этой мысли.
Штольман нервно потёр ноющий затылок.
А, может, он ошибается? Прошло же всё, она сама сказала.
Вообразил себе невесть что, размечтался. Что он вообще знает об этом? Кроме нескольких подробностей, рассказанных когда-то его подружкой. Ей было восемнадцать, она была очаровательна. И он – двадцатидвухлетний романтичный обалдуй, не думавший о последствиях. Потом, правда, сразу свататься пошёл. И вот тогда ему доходчиво объяснили, что ни он сам, ни, тем более, его служба, приличной девушке даром не нужны. Ровно пятнадцать минут после отповеди её маменьки он надеялся, что Машино слово всё изменит. Но она сообщила ему, что уже нашла бабку. И что родители ничего не узнают. Простилась и чмокнула в щёку.
И он стал тем, кем стал. Ни кола, ни двора, ни семьи. “Фараон”, картёжник, дуэлянт – никому не нужен, никому не должен. Так и жил до самого приезда в Затонск, где на него налетела на улице очаровательная «барышня на колёсиках»…
Ушла обиженная…
А он стоит истуканом, облокотившись на стол, предаётся фантазиям и думает, с чего это ему так не по себе. Да потому что башмак этот окаянный давно надо было снять, господин бывший надворный советник! И идти туда, где ждёт лучшая женщина во Вселенной!
Лучшая женщина во Вселенной лежала, отвернувшись от него. Когда он положил руку на хрупкое плечо, сдвигая бретельку лёгкой батистовой рубашки, до него донеслось непререкаемое:
- Господин Штольман, я устала и хочу спать!
Он вздохнул и убрал ладонь.
- Спокойной ночи, Анна Викторовна.
До хруста сжав зубы, сделал над собой усилие и закрыл глаза. Сейчас ему особенно остро хотелось обнять её, прижать к себе, завладеть и не отпускать как можно дольше. Доказать, что она принадлежит ему, что должна его слушаться во всём и всегда!
Яков дышал тяжело, стараясь совладать с собой. Он всю жизнь носил ледяную маску, чтобы прикрыть свой вулканический темперамент. Но были вещи, которые он никогда себе не позволил бы, просто потому, что они внушали ему отвращение. Заявлять сейчас свои права в его представлении граничило с насилием. Он был любим многими женщинами, но ни с одной из них не позволил себе грубости. Даже с Ниной, хотя той нравились жестокие игры. Но он так и не смог предложить ей ничего жёстче равнодушного хладнокровия, хотя она без конца провоцировала его, считая, что когда-то «фараон» не выдержит и покажет себя во всей красе.
Зачем сейчас он вспомнил о Нине? Было и прошло.
Анна, кажется, уснула – дышала глубоко и ровно. Он вновь открыл глаза, убедившись, что справился с собой. Не помешал бы ледяной душ, но ему не хотелось тревожить жену лишними движениями и звуками. К тому же, в этой стране нет ничего ледяного. Кроме вершин Гималаев, а они далеко.
Аня повернулась во сне, и непослушная бретелька всё же сползла с плеча. Каштановые пряди струились по подушке, манили зарыться в тёплый вьющийся шёлк лицом. Он мог смотреть на неё бесконечно. Полтора года только смотрел…
Рассвет добавил красок и деталей. Сквозь москитную сетку на окне просочилась прохладная струя воздуха, задув уже ненужный ночник. Яков осторожно, чтобы не разбудить, приподнял край простыни и набросил на обнажённое плечо жены. Она глубоко вздохнула, не просыпаясь, улыбнулась и пробормотала:
- Яшенька…
А потом потянулась к нему, уткнулась в грудь и задышала уже совсем умиротворённо.
Вот так. Днем он Яков, чаще даже Яков Платоныч. В минуты крайнего раздражения – господин Штольман. И лишь сейчас вдруг, совершенно неожиданно – Яшенька! Ни разу за два года он этого не слышал. А услышал – и сердце зашлось. Привыкнет ли он когда-нибудь, или так и будет замирать от восторга при каждом проблеске нежности, словно так и не поверил до сих пор, что может быть любим и счастлив?
Крепко прижал жену к себе, судорожно выдохнул, пережидая приступ сладкой боли. Анна вздрогнула и открыла глаза, чуть отстраняясь от него.
- Доброе утро, Анна Викторовна!
Она сонно улыбнулась ему, словно и не было никакой вечерней размолвки и этого гневного «господин Штольман».
Что ж, кажется, у него есть шанс просто и доходчиво объяснить ей, как он понимает «всегда вместе». Прежде чем она очертя голову ринется в очередную авантюру.
========== Сати ==========
- Вам плохо, миссис Штольман?
Анна Викторовна вспомнила безжизненное лицо женщины в сверкающем переливами золота красном праздничном сари. Завершение свадьбы, бесконечный круг сансары…
Она сморгнула слёзы и через силу улыбнулась:
- Кажется, я её понимаю…
***
В последнее время она слишком часто саму себя не понимала. Неужели это усталость? Иногда ей казалось, что эта дорога будет длиною в жизнь. И что у неё просто не хватит сил.
Потом Анна спохватывалась. Вполне могло статься так, что она провела бы всю жизнь в Затонске, её сосватали бы за какого-нибудь Сашеньку, Лёнечку, Ванечку из маминой коллекции, где они насчитывались десятками. Никакой дороги, никакой усталости. Никакого счастья.
Никакого Штольмана.
Это было бы ужасно!
Не было причины так раздражаться. И, кстати, Яков Платонович был прав: любоваться глубокой ночью на то, что ей привиделось в доме у губернатора, явно не стоило. И вообще, перенести это рядом с Яковом гораздо легче. Но почему-то ей показалось важнее настоять на своём. И чего она добилась? Он разозлился – и только!
Яков тоже умел обижаться. Приспосабливаться к его резкому, взрывному характеру она начала задолго до того, как стала его женой. Почему же её так понесло по кочкам, что она не смогла вовремя остановиться?
Он холодно пожелал ей спокойной ночи и больше не пытался прикоснуться. Анна вдруг поняла, что больше всего на свете ей хочется, чтобы он обнял её. Но теперь это было невозможно, и она замерла, уткнувшись в подушку, чтобы он не услышал, как она глотает слёзы.
Ну почему всё так?
Совсем под утро, когда стало свежо, заботливая рука осторожно набросила на неё покрывало. Анна поняла, что больше не может сдерживаться, и прижалась к мужу. Он её не оттолкнул. Тогда она сама отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. Гнева там не было. Облегчённо вздохнув, она снова уткнулась ему в плечо, вдыхая родной запах. Яков осторожно начал ласкать её. Ласки хотелось, страсти – нет. Эта ночь почти без сна её утомила. Поняв это, Яков Платонович просто обнял её, прижав к себе, и она уснула, наконец, спокойным сном без сновидений.
Проснулась Анна поздно. Муж уже встал, в спальне его не было. Окно было задёрнуто, чтобы яркий свет не тревожил спящую. На столе записка: «Аня, я уехал в полицейское управление изучать архивы. Ничего не предпринимай без меня».
Предпринимать ничего не хотелось. Даже после отдыха чувство некоторой разбитости оставалось. Анна благодарна была, что муж не стал подымать её с постели, что ей не пришлось влезать в корсет и тащиться куда-то по жаре. Куда приятнее было сидеть в номере в одном пеньюаре. Она ощущала лёгкую дурноту, это иногда случалась с ней до завтрака.
Завтрак не замедлил появиться. Услышав движение в номере, чуткий Карим возник на пороге, неся огромное блюдо с фруктами. Одет был киргиз, вопреки обыкновению, не в свой камзол, а почему-то в белую индийскую рубаху со штанами. И разило от него чем-то неимоверно отвратным: вроде тухлого лука с сыром. И ещё что-то химическое. Анна почувствовала, что приступ дурноты усилился.
- Карим, что это? – пробормотала она, зажимая нос и рот ладонью.
Парень выглядел смущённым:
- Пфуй, дурной фрукт, сапсем дурной! Ты ешь, Анна-апай, не бойся. Он вкусный, только сильно вонючий.
Анна расхохоталась. Кажется, верный оруженосец хотел угостить её дурианом, но что-то пошло не так.
- Я поем, Карим, спасибо. Только ты помойся, пожалуйста!
Киргиз кивнул и исчез.
Дуриан оказался приятным на вкус. Если есть его, заткнув нос. Попробовав, Анна отдала предпочтение другим фруктам – более привычным.
Настроение улучшалось. Самочувствие – тоже.
Штольман появился как раз перед обедом. Выглядел он мрачным. Впрочем, за работой Яков Платонович редко выглядел весёлым. Но если он трёт затылок, то дело плохо. А уж если начал грызть кулаки, значит, и вовсе хуже некуда.
- Быстро в этой стране дела делаются! – раздражённо сказал он в ответ на вопрошающие взгляды.
Вся четвёрка собралась за ресторанным столиком, только вместо десерта Штольман почему-то закусил кулак. Анна осторожно погладила его рукав. Когда Яков Платонович в таком состоянии, реакция может быть непредсказуемой.
К счастью, злился Штольман не на своё семейство.
- В наших услугах больше не нуждаются! - коротко бросил он.
Дядюшка преувеличенно бодро, хотя и несколько неуверенно откликнулся:
- И слава богу? Кажется, вы и не хотели влезать в это дело, Яков Платоныч?
- Не хотел, - подтвердил Штольман. – но еще мне не хотелось бы иметь на совести смерть невинных людей. Из-за того, что мне было лень или недосуг.
- Яков, что случилось? Ты не смог ознакомиться с делом?
- Смог, - сыщик раздражённо покачал головой, дёргая ворот и ослабляя галстук. – Но решение уже приняли на самом верху. В это несчастное княжество, где погиб наследник, отправляется карательная экспедиция. Боюсь представить методы, какими англичане будут там устанавливать закон и порядок. Они этим на весь свет уже прославились.
- А что не так? – спросил дядюшка.
Яков снова нервно потёр затылок:
- Пока сам не могу понять. Т’аги – это всё же не босяки с Лиговки, о которых я знал всё. Возможно, я ошибаюсь. Но сомнение не оставляет.
Анна снова накрыла его ладонь своей:
- Может, я сумею развеять сомнения?
Сыщик посмотрел на неё тоскливым взглядом:
- Может, и сумеете, Анна Викторовна.
Не любил он прибегать к её дару. Особенно в последнее время.
На совет снова собрались в их номере. Яков Платонович коротко, без деталей обрисовал суть своего беспокойства:
- Мне не дают покоя эти платки на шее у убитых.
Дядя осторожно заметил:
- Но, кажется, душили-то действительно платками.
Сыщик кивнул:
- Это так. Майор Слиман в своих отчётах описал десятки убийств, совершённых т’агами. Детали совпадают. И способ захоронения жертв тот же. Но вот платки. Ни в одном отчёте я не видел, чтобы орудие убийства было найдено на шее жертвы.
- И это значит…
- Это слишком нарочито выглядит. Словно собственноручная подпись убийцы. Чтобы уж никто не усомнился. Просто на весь свет прокричали: «Здесь были т’аги!»
- Думаете, имитация?
- Закрадывается такое подозрение.
Анна вмешалась:
- Так давайте я посмотрю. Спрошу дух Бэрбиджа. Пусть он покажет, как его убили.
Штольмана аж перекосило:
- Аня, ты даже не представляешь, насколько зверски его убили. А потом ещё над телом надругались, искалечив его посмертно, чтобы легче было спрятать. Не хочу, чтобы ты это видела.
Она решительно возразила:
- А я не хочу, чтобы вы мучились совестью и сомнениями из-за того, что у вас было недостаточно фактов. Яков Платонович, сколько можно обсуждать уже давно принятое решение? Мы вместе! Всегда и во всём. В работе тоже.
В конце концов, он согласился. И Анна убедилась, что его опасения были вполне обоснованы. Видение оказалось ужасно.
Кристофер Бэрбидж, к счастью, не стал являться к ней в своём посмертном облике. Как явствовало из разговора, который вели Яков и местный полицмейстер, разглядывая фотографии, убитому вспороли живот и выкололи глаза. Этого она не видела. Светловолосый, долговязый молодой человек явился перед ней словно бы в ночном тумане – неясным силуэтом.
- Покажите мне!
Видение исчезло, зато Анна провалилась вглубь его предсмертной памяти. Как это бывало обычно, её тело ощутило на себе всё происходящее. Перед глазами мелькнули руки в перчатках, потом горло захлестнула скользкая ткань. Несчастный забился, пытаясь высвободиться, но не мог этого сделать, так как руки его были связаны.
В тот миг, когда ощущения стали уже непереносимы, Анну вырвали из видений крепкие и горячие мужские объятия. Холод смерти мгновенно рассеялся, и она обнаружила себя на руках у Штольмана.
- Это было в последний раз! – сквозь зубы процедил он, едва сдерживая ярость.
Кажется, до Якова только сейчас дошло, что во время этих видений она на себе переживает всё, что стряслось с несчастной жертвой.
- Вы были правы, Яков Платонович, - сказала она, переводя дух. – Это имитация. Кто-то хотел, чтобы подозрение пало на индусов. А душил человек в перчатках. И, кажется, это был военный.
Перед глазами снова встал край обшлага офицерского мундира. К сожалению, ничего больше, никаких знаков различия.
- Та-ак, - медленно процедил Штольман. – Значит, дело обстоит ещё хуже.
Дядюшка не имел такого опыта участия в расследовании, чтобы не задавать лишних вопросов.
- Осмеливаюсь спросить: почему?
Вопреки ожиданиям, сыщик пояснил довольно терпеливо:
- Если за преступлением стоят англичане, то они заинтересованы в том, чтобы спрятать все концы.
- А отвечать за всё заставят индусов? – догадался дядя.
- Совершенно верно. Тем более что край там не слишком благонадёжный. Княжество Бхаратпур не всегда проявляло покорность колониальным властям. Нынешний раджа Джашванг Сингх делает всё, что от него потребуют. А вот его двоюродный брат Калидас к англичанам открыто враждебен. Кажется, там мрачная семейная история. Лет тридцать назад английский офицер соблазнил и увёз любимую сестру Калидаса. По индийским законам, став женой чужестранца, девушка теряет связь со своей варной. И всё было бы ничего, если бы офицер на ней женился. Но доблестный герой передумал. Женщина оказалась на положении наложницы, забеременела и родила. Сама она умерла родами, а счастливый отец не пожелал узаконить рождённого ею сына. Калидас любил сестру, он воспринял случившееся как величайший позор для семьи. С тех пор англичанам нет хода в его владения, а именно там, как я понимаю, располагается храм, куда Бэрбидж намеревался отвезти своё сокровище. На границе владений Калидаса его и убили.
- М-да, а теперь англичане пройдутся там огнём и мечом, и настоящий убийца и вор останется безнаказанным, - подытожил дядюшка.
Яков нервно сжал рукой нижнюю челюсть. Анне уже приходилось видеть пару раз эту картину – высшая степень раздражения, на грани взрыва.
- А что случилось с тем ребёнком? – осторожно спросила она, пытаясь сменить тему.
Взрыв удалось предотвратить. Муж поднял на неё глаза и медленно произнёс:
- Кажется, его отдали на воспитание посторонним людям. Отец выделил ему содержание.
- И всё равно скверная история, - подытожил дядя.
- Более чем, - согласился Яков Платоныч.
- Но вы всё равно не хотите от неё устраниться.
По лёгкому смущению мужа Анна вдруг поняла, что есть во всём этом какой-то личный аспект. Не только чудовищное убийство и неправедная месть.
- Что? – спросила она, заглядывая Якову в лицо.
Муж явно боролся с собой, решая, сказать или нет. Потом поднял на неё глаза.
- Карательную экспедицию возглавляет полковник Робинсон. Муж Нины Аркадьевны.
Анна вздрогнула. Вопреки здравому смыслу, упоминание о давней сопернице будило в ней чувство, похожее на ярость.
- Вы говорили с ней?
- Сегодня имел такое счастье.
По резкому тону она поняла, что разговор этот Якову никакого удовольствия не доставил. Ревновать нет причин. И не было никогда. Она давно уже могла убедиться, что владеет сердцем и мыслями мужа целиком. Вспоминать прошлое бессмысленно. А оно почему-то вспоминается.
- И что Нина Аркадьевна?
- Убеждала меня не лезть в это дело. – Яков усмехнулся. – А опыт учит меня поступать прямо противоположно тому, что советует госпожа Нежинская.
Анна с облегчением выдохнула и стиснула широкую ладонь мужа.
- И что нам делать?
- Пока не знаю, - задумчиво сказал Штольман.
Внезапно дядя спохватился:
- Аннет, а что ты видела вчера у губернатора?
Яков тоже очнулся от своих раздумий и вопросительно уставился на неё.
- Я не уверена, имеет ли это какое-то отношение к делу.
- И всё же? – настаивал дядюшка.
- Я видела изваяние Кали. Помните, эта чудовищная богиня смерти – восьмирукая, синекожая, с высунутым языком, в ожерелье из черепов.
- Изваяние Кали? И только?
- Да. В тот момент я подумала, что всё это может быть связано с душителями, ведь они ей поклонялись. Но если здесь замешаны англичане, то я уже не знаю, что думать.
- Твои видения никогда не обманывают, - серьёзно заметил дядя Пётр. А он нечасто бывал серьёзен.
Яков, против обыкновения, не отмахнулся. Он смотрел в лицо жены долгим, задумчивым взглядом. Потом всё же произнёс:
- Калидас означает «слуга Кали».
***
Штольман всё же предпринял попытку убедить губернатора не спешить с карательными мерами. Разговор был долгий и практически безрезультатный. Яков Платонович в качестве последнего средства предложил лично отправиться на место преступления и доказать, что это убийство совершено вовсе не душителями. А скоропалительные расправы только вызовут гнев местного населения. Губернатор заявил, что экспедиция всё же отправится. Если русский сыщик желает, он может поехать тоже, но решение будет приниматься полковником Робинсоном на месте.
И конечно, Штольман принял решение ехать в Брахаратпур. Чего он не ожидал, так это того, что Анна категорически откажется оставаться в Калькутте без него. Она сама не знала, почему для неё это было так важно. В составе военной экспедиции опасность Якову едва ли грозила, но она не могла отделаться от чувства постоянной тревоги, словно что-то неминуемо должно было разлучить их. В этой стране, где правили чудовищные боги и совершались чудовищные ритуалы, она не могла оставить мужа одного.
Они даже поспорили об этом на повышенных тонах. Услышав, как Штольман орёт – в своей неповторимой манере, шёпотом – дядюшка и Карим ретировались в свой номер, чтобы не оказаться на линии огня. Но Анна оборону держала стойко. Ни этот язвительный шёпот, ни гневные взгляды любимых глаз её не напугали. Она добилась своего.
Ну, и очередного охлаждения, само собой. Всю дорогу Штольман демонстративно держался в стороне, предоставляя ей делать всё, что вздумается. Рядом были дядя и Карим, вокруг – отряд из двухсот сипаев. Опасности никакой. И всё же она временами ощущала на себе ледяной взгляд голубых глаз. Но упорно не оборачивалась в ту сторону.
Компанию ей составлял профессор Стивенс – тот самый милый молодой учёный, который рассказывал им историю «Сердца Шивы» на приёме у губернатора. Он был красив какой-то необычной для англичанина тонкой и смуглой красотой, у него были безупречные манеры и огромный запас историй об этом удивительном крае. Слушать его можно было бесконечно. Особенно потому, что его внимание к Анне крайне раздражало одного несговорчивого русского господина. Потому Анна была с профессором особенно любезна.
- Кажется, вы очень любите Индию? – спросила она.
Профессор улыбнулся грустно и мечтательно:
- Эту страну нельзя понять, осуждая её обычаи. Индийская цивилизация – одна из древнейших на Земле. А к индусам относятся, как к неотёсанным дикарям.
- Но все эти ужасные боги и обычаи…
- Миссис Штольман, когда вы узнаете Индию поближе, вы убедитесь, что на деле всё совсем иначе.
Ближе к вечеру Анна Викторовна имела случай убедиться в том, насколько он был прав.
Ехали верхом на лошадях. Можно было прибегнуть к самому популярному в этих местах средству передвижения – нанять слонов. Но за месяцы путешествия по Индостану Анна обнаружила, что на слоне её укачивает. Совершенно незачем было вызывать гневные взгляды и язвительные реплики еще и тем, что мерная поступь слонов вызывает у неё недомогание. Не дождётесь, Яков Платонович!
Дорога, прорубленная в джунглях, была довольно широкой. Кажется, они приближались к какой-то деревне. Неожиданно путь преградила странная процессия. Десятки людей, одетых в белое, с цветочными гирляндами на шее, под звуки унылых песнопений и каких-то колокольчиков или цимбал двигались им навстречу. Вопреки обыкновению, англичане не стали разгонять процессию, а просто остановились и отошли в сторону, позволяя колонне индусов двигаться дальше.
Процессия Анну заинтересовала. Среди белых фигур в чалмах выделялась ярким мазком очень красивая молодая женщина в ярко-красном сари, обильно расшитом золотом. Кажется, таков был индийский наряд невесты.
Вот только лицо невесты выглядело на удивление безрадостным. Неужели её выдают замуж насильно?
Анна спросила об этом профессора Стивенса. Молодой учёный ответил печально и серьёзно:
- Перед нами завершение индийского бракосочетания, миссис Штольман. Муж этой женщины умер, и она едет совершать сати.
- Сати? Что это означает?
- Во время обряда похорон вдова взойдёт на костёр вместе с телом мужа.
Анна замерла в ужасе:
- Но… это же… Зверство какое!
- Миссис Штольман, не торопитесь осуждать. Я уже говорил вам, что в этой стране всё не то, чем кажется на первый взгляд. Вы ничего не знаете о Сати Дакшаяни?
Разумеется, она ничего не знала. Профессор настоял, чтобы они отъехали в тень деревьев подальше от погребальной процессии, и начал свой рассказ:
- Юная красавица Сати была дочерью Дакши. Любой из богов был бы рад взять её в жёны. Когда Сати достигла совершеннолетия, отец разослал приглашения всем богам на её сваямвару.
- Сваямвару?
- Это обычай, при котором невеста сама выбирает себе жениха. Дакша пригласил всех. Кроме бога Шивы.
- А почему?
- Шива был не тем женихом, которого отец желал для красавицы-дочери. Грязный бродяга, проводящий время в сомнительном окружении и предосудительных занятиях. Его всё время видели в местах кремации и на кладбищах.
Что-то вдруг больно кольнуло внутри.
- Или в мертвецкой доктора Милца, - пробормотала Анна.
- Что вы сказали?
- Не обращайте внимания, это я о своём. Так что красавица Сати?
- А Сати любила только Шиву. И никто другой ей не был нужен. Увидев, что его нет среди гостей, она взмолилась ему, прося появиться, и бросила вверх свадебную гирлянду.
- И что? - с нетерпением спросила Анна.
- Шива явился. Он поймал гирлянду, и Дакша вынужден был отдать дочь ему. Но это лишь положило начало вражде. Однажды, совершая жертвоприношение, Дакша снова пригласил всех богов, кроме Шивы. Сати явилась сама и спросила, за что подвергли бесчестию её мужа. На это Дакша ответил, что Шива не достоин быть среди богов. Тогда защищая честь своего мужа, Сати сама кинулась в костёр, принося себя в жертву.
Анна замерла от ужаса:
- Ох! И она умерла? А Шива?
- Шива в ярости явился в дом Дакши, убив всех присутствующих. Потом выхватил из огня обугленное тело любимой и, держа её на руках, стал в безумии танцевать танец смерти. И земля содрогнулась от этого танца.
Анна содрогнулась тоже.
- Увидев, что горе Шивы угрожает миру, Вишну рассек тело Сати на части, и оно упало на землю. Перестав ощущать тяжесть тела в своих руках, Шива остановился.
- А дальше? Что стало с ним дальше? - судьба Шивы вызывала беспокойство.
- В своём горе Шива стал отшельником и удалился на гору Кайлас, не желая больше видеть никого. Но бесконечен круговорот сансары. Сати воплотилась вновь – в теле прекрасной Парвати. Парвати всегда любила Шиву и знала, что суждена ему, но чтобы преодолеть его отчаянье и вырвать из аскезы, ей пришлось пройти настоящее подвижничество, следуя за любимым. Её самоотверженность тронула Шиву, он обратил к ней свой лик и ответил на её любовь. Они зажили вместе на горе Кайлас, проводя время в философских рассуждениях и предаваясь любви.
Анна почувствовала, что против воли краснеет.
- Что с вами, миссис Штольман? Вам нехорошо?
Она с усилием улыбнулась:
- Вы были правы, профессор. Эта страна мне куда ближе, чем кажется. Я просто узнала в вашем рассказе свою историю.
- Ваши родители были против вашего выбора?
- Совершенно. Образ жизни и занятия Якова Платоновича всегда казались им предосудительными.
Молодой учёный с удивлением взглянул на неё:
- И вы пошли путём духовного подвижничества, чтобы быть с ним рядом?
- Ну, можно и так сказать, наверное.
- О, да! – сказал он восхищённо, поднимая красивые дугообразные брови. – Я вижу в вас черты прекрасной и нежной Парвати – богини любви и созидания.
Многие восхищались талантами Анны, её удивительным даром. Но редко кто с такой непосредственностью отмечал её красоту. Это было лестно!
- А что было дальше с Шивой и Парвати?
Стивенс улыбнулся какой-то горькой и таинственной улыбкой:
- Боюсь, что вы ещё не созрели до этого знания. Оно придёт к вам в свой черед, а пока… Наслаждайтесь счастьем в зените красоты и молодости.
Почему-то это прозвучало зловеще. И Анна поняла, что не хочет слышать продолжения. На глаза против воли навернулись слёзы.
- Вам плохо, миссис Штольман?
- Нет. Просто я подумала, что понимаю бедняжку Сати.
Внезапно она вновь ощутила на себе обжигающий взгляд. Ох, только не это!
- Кажется, мне пора!
- Что такое? – встревожился профессор.
- Ничего особенного. Просто Шива гневается.
Она повернула коня и поехала назад, готовая принять на свою голову все громы и молнии, какие на неё соизволят обрушить. Хорошо всё же, что по темпераменту он не так необуздан, как индийский бог. И не танцует.
И у него не четыре руки.
И кожа не синяя.
Против воли она прыснула. И тут же услышала язвительный голос:
- Вас что-то развеселило, Анна Викторовна?
- Да, Яков Платонович. Вы!
Сейчас его раздражение и ревность почему-то совсем не пугали.
Чеканное лицо. Горящие глаза. Желваки на щеках катает.
Господи, как же он красив!
И как она его любит!
========== Вместе ==========
Из сна их вырвали какие-то пугающие звуки: протяжный вой на высоких нотах, порой становившийся невыносимо пронзительным. Штольман спросонок схватился за револьвер, лежавший под подушкой, и слетел с походной кровати, путаясь в москитной сетке.
- Что? – спросила перепуганная Анна, хватая его за руку.
Он сделал ей знак оставаться на месте, а сам осторожно выглянул из палатки.
Перед палаткой стоял такой же полуодетый и взъерошенный Карим, сжимая в руках винтовку и вглядываясь в переплетение ветвей над головой
- Пфуй, шайтан! – сказал он, увидев сыщика. – Дурной албасты воет.
Суеверного страха в голосе, однако, не было.
Яков Платонович вгляделся в кроны деревьев, куда указывал киргиз, и увидел крупную рыжую обезьяну, которая, задрав морду с серьёзным и задумчивым видом, выводила нестерпимо высокие рулады. Из чащи джунглей ей вторили десятки таких же пронзительных голосов.
- Тоскливо-то как! – заметил Штольман. – Чего ему неймётся с утра пораньше?
- Он завидует, Якоп-мырза, - киргиз лукаво сощурил свои и без того узкие глаза. – У него нет молодой жена.
- У тебя тоже нет молодой жена, но если ты когда-нибудь так взвоешь… - Яков многозначительно взвесил в руке свой «бульдог».
Киргиз жизнерадостно хрюкнул.
За время путешествия в компании Штольманов Карим перестал выглядеть диким пастухом и всё чаще проявлял природную смекалку, любознательность и чувство юмора. Он даже временами начинал чем-то неуловимо напоминать Коробейникова, хотя в отличие от оного был долговязым, худым, и усы пока еще не сбрил. У Антона Андреича тоже первое восхищенное обожание начальника быстро сменилось вполне здоровым ехидством. Как-то Яков Платонович на «хороших мальчиков» разлагающе действует.
Вспомнив Коробейникова, Штольман в который раз удивился очевидному. Оказывается, он по своему помощнику тоскует. И когда только успел привязаться? Ни один из петербургских знакомых у него подобных чувств не вызывал. Да и его там легко забыли.
Карим тоже держал себя вовсе не слугой, впрочем, его никто и не нанимал. Кажется, парень добровольно возложил на себя обязанности телохранителя. Это что! Коробейников вообще в няньки к нему норовил записаться.
Сзади подскочил Пётр Иванович, тоже в одном белье и с оружием. Разглядев причину переполоха, саркастически заметил:
- А хорошо всё же, что в Затонске эти зверушки не живут. Не хотел бы я просыпаться в объятиях барышни под эти вот звуки.
И ехидно на Штольмана посмотрел. Кажется, дядюшке ещё не надоело развлекаться, наблюдая за отношениями любимой племянницы и её мужа.
- Яков Платоныч, а в исподнем вы вполне похожи на индусского брамина. - доброжелательно сообщил он. - Чалмы вам только не хватает,
Штольман мысленно добавил эту колкость к продолжающему расти дядюшкиному счёту и положил себе обстоятельно подумать над местью на досуге. Судя по накопившимся за Петром Иванычем грехам, месть должна быть изощренная.
Потом вернулся в палатку.
Кажется, их негромкий разговор успокоил Анну. Она тоже поднялась с постели и уже расчёсывала свои роскошные каштановые волосы, сидя на походном табурете. Штольман встал позади и коснулся губами вьющихся прядей на макушке.
- Яков, ты мне мешаешь, - недовольно сказала жена.
Он отстранился, продолжая любоваться на расстоянии. Анна еще несколько раз провела гребнем по волосам, но движения делались всё менее плавными. Потом она вдруг хихикнула:
- Дядя не может забыть, как однажды кошки устроили концерт под его окнами. У него тогда голова болела после трёхдневного… нездоровья.
- В таком случае, валерьянка, пожалуй, подойдёт, - задумчиво протянул Яков Платонович.
- Вы это о чём?
- Пустяки. Просто мысли вслух.
Анна вдруг резко развернулась, отбрасывая гребешок.
- Яков, обними меня!
Он исполнил её просьбу немедленно и с огромным удовольствием. В последнее время Аня часто просыпалась в дурном настроении, так что надо было ловить момент. Бережно провёл ладонями, лаская сквозь тонкий батист ночной сорочки плавные изгибы любимого тела.
- Нет, просто обними, - потребовала она. В голосе почему-то звучали тревожные нотки.
- Что с тобой? – спросил он осторожно.
- Сама не знаю, - напряжённо сказала Аня, разворачиваясь к нему и обвивая тонкими руками. – Ты меня только не отпускай.
- Не буду, - пообещал он.
В самом деле, торопиться некуда. Было ещё очень рано. Обезьяний концерт, наделавший переполоху в стане русских, нисколько не обеспокоил англичан и сипаев. Там ещё спали и зорю не трубили.
Анна неровно дышала, уткнувшись ему в шею. Яков Платонович возвёл очи горе и взмолился о том, чтобы ему хватило терпения. За два года жена вполне могла бы изучить, как всё это на него действует, но временами словно забывала об этом, опять превращаясь из счастливой замужней женщины в девочку. И ему приходилось к этому приноравливаться.
Анины страхи вполне могли быть следствием её положения. В чём Штольман в последние дни был уже практически уверен. Но могло статься и так, что она со своей невероятной чувствительностью подсознательно ощущала грозящую им опасность. В том и в другом случае он обязан быть к ней очень внимательным. Что полностью соответствовало его желаниям, честно говоря. Хорошо, что он больше не на службе. Но кой чёрт его занёс на эту галеру?
Нет, ничему дурному стрястись с Анной он не позволит! Даже в этих обстоятельствах.
Да что же это такое, в конце концов! Почему ей вечно приходится с бою вырывать то, что её по праву? Ну, держитесь, Яков Платонович! Вам это так не сойдёт!
Заспорили не на жизнь, а на смерть, когда отряд добрался до границы владений Калидаса, и Штольман вознамерился посетить место преступления. Без неё. Мотивируя, разумеется, ее безопасностью.
- Яков Платонович, я про мою безопасность наслушалась ещё в Затонске! И больше слышать не желаю!
- Анна Викторовна, опасности не перестанут существовать оттого, что вы их не признаёте, - холодно заметил он, повергая её уже в совершенную ярость.
Когда он волновался, до него ещё можно было достучаться. Но в этом состоянии ледяной глыбы доводы на него не действовали. Господин надворный советник уже всё решил, и решения своего не пересмотрит.
Кстати, на её стороне были вполне разумные люди. Доктор Стивенс, например, сразу сказал, что присутствие женщины даст князю понять, что сыщик пришёл с мирными намерениями. Штольман его таким взглядом смерил, что бедный учёный явно пожелал превратиться в червячка и заползти куда-нибудь под камушек.
Обстановка вообще была накалённой до предела. Около полудня дорогу в джунглях вдруг перегородила индийская стража в тюрбанах и коротких штанах, более напоминающих набедренные повязки, но с современными винтовками в руках. Полковник Робинсон отдал приказ сипаям рассыпаться и взять стражу на прицел. И, разумеется, Штольман просто обязан был втиснуться между противоборствующими сторонами, чтобы не допустить беззакония и кровопролития.
Кажется, он и в Затонске регулярно лез под пули, но там стволов было всё же поменьше. И Анна этого сама не видела, ей просто рассказывали: Антон Андреич, Ульяшин, Трегубов. Да Ребушинский в «Затонском телеграфе» воспевал. Но дома она почему-то так за него не боялась.
Полковник к доводам Штольмана прислушался и приказал солдатам отойти с дистанции выстрела. Оставалось убедить княжескую стражу. А она выглядела совершенно неприступной.
Гнетущая тревога, комариным писком звучавшая в ушах с самого утра, в этот миг загрохотала набатом. Он не должен уходить один! Иначе она никогда больше его не увидит.
Анна поймала мужа за руку и потащила по тропинке вглубь чащи, где никто не мог их перепалку видеть и слышать. Под сплетёнными кронами было почти темно, корни под ногами мешали идти. Когда впереди показалось обширное болото, Анна остановилась, тяжело дыша.
У неё ещё оставался последний довод. И на него было больше всего надежды. Только для этого надо было сменить тон, а это сделать пока не удавалось.
- Яков Платонович, вы обещали, что мы всегда будем вместе, и что вы всегда будете доверять мне!
- Я доверяю вам, Анна Викторовна. Но это не вопрос доверия. Вам туда нельзя.
Они спорили яростным шёпотом, крепко держа друг друга за руки.
Нет, так им никогда не удастся прийти к соглашению!
- Я не могу оставаться без вас. Я боюсь! – выпалила Анна, рассчитывая его разжалобить.
Напрасно. Штольман внезапно отступил на шаг, скрестив руки на груди:
- Вам пора этому научиться, Анна Викторовна. Всё равно настанет день, когда я вынужден буду вас покинуть.
- Что? – ей показалось, что она ослышалась. – Что вы сказали?
Кажется, собственные слова и реакция на них жены напугали Штольмана. Он снова подступил к ней и попытался взять за руку. Анна руку отдёрнула.
- Аня, ведь я намного старше, - совсем тихо сказал он. – Когда меня не станет, у тебя впереди ещё будет долгая жизнь, которую всё равно придётся прожить. Просто прими это и перестань бояться.
Ей стало вдруг так нестерпимо больно, что дыхание стиснуло в груди. Анна рванулась к мужу и крепко обняла его за шею.
- Не говори так! – шептала она сквозь внезапно хлынувшие слёзы. – Никогда не говори так!
- Не буду. Прости!
Тёплые губы невесомо касаются виска. Сильные руки обнимают её крепко-крепко. Неужели всё это когда-то может исчезнуть?
Нет! Этого просто не может быть!
- Я боюсь за тебя! - всхлипнула она.
- Я тоже за тебя боюсь, - сказал Яков, прижимая её к себе.
- Просто позволь мне быть рядом. Я почему-то знаю, что если я рядом, непоправимое не случится.
- Снова духи?
- Да. Нет. Я не знаю. Просто откуда-то знаю – и всё!
Яков чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.
- А если я тебя не возьму, ты подобьёшь на авантюру дядюшку и Карима, и кинешься за мной?
Анна коротко всхлипнула, подтверждая сказанное.
- Потому что людям надо помогать?
Она утвердительно шмыгнула носом, всё ещё отходя от страха, вызванного его словами.
- Ну, что мне с вами делать, Анна Викторовна? И за город кататься я вас вроде уже возил.
- Что? – она уставилась на него мокрыми, не понимающими глазами.
Яков улыбался, ямочки проступили на впалых щеках. Как она любит его улыбку!
- Это я о своём, Коробейникова вспомнил. Пойдемте-ка отсюда!
Анна всхлипнула, так и не поняв, почему он начал шутить. Согласился с ней? Или?..
На её вопрошающий взгляд муж ответил, крепко обняв её за талию:
- Там у берега два крокодила. И они смотрят на нас влюблёнными глазами. К чему бы это?
- Ох!
Она чуть не упала, разглядев сквозь мутную воду похожие на брёвна тела двухсаженных бестий, глядевших на них не мигая. Один к тому же раззявил пасть, демонстрируя коллекцию страшенных зубов.
- В этой стране, и впрямь, лучше никуда не соваться в одиночку, - пробормотал Штольман. – Такие милые создания, прямо из детской сказки. Как вы думаете, кто-нибудь про них сказку напишет?
- Ну, что за ерунду вы говорите, Яков Платонович? – улыбнулась Анна сквозь слёзы. – Сказки про крокодилов - придумаете тоже! Зубы мне заговариваете?
- Заговариваю, - вздохнул он, беря её под руку.
Крокодилы провожали их разочарованными взглядами.
И всё же, когда они под руку вышли из-под защиты деревьев и двинулись в сторону индийской стражи, прямо под нацеленные ружья, Анне было страшно до холодных мурашек. Но Штольман сохранял абсолютное спокойствие. Она вцепилась в мускулистую руку мужа и выдохнула, пытаясь расслабиться. Когда они подошли к охранникам князя вплотную, на лице у Анны уже поселилась вполне доброжелательная улыбка.
- Передайте радже Калидасу, что его хотят видеть русские детективы, которые обещают разобраться в убийстве и не допустить расправы над невинными людьми, - ровно сказал Яков Платонович. Уверенная манера полицейского не изменила ему, убеждая в том, что говорящий и впрямь олицетворяет собой закон и справедливость.
Кажется, стражу озадачило появление мужчины и женщины, без страха стоявших рука об руку в окружении вооружённых людей. Потом один из охранников, одетый более пёстро и вооружённый обильнее прочих, что-то сказал на хинди. Стражники подступили ближе и обыскали Штольмана, отобрав пистолет. Яков поднял руки, демонстрируя полное повиновение.
Анну трогать не стали. Потом обоим завязали глаза. Анна протянула руку, поймав крепкую ладонь мужа, и сжала её. Она не позволит их разлучить.
Вели их довольно долго. Невозможно было быстро идти с повязками на глазах. К тому же, скоро их провожатые свернули с торной дороги и погнали их по какой-то тропе, где под ноги то и дело попадались корни деревьев. Пряный запах джунглей делался всё сильнее, потом повеяло болотом. Анна вздрогнула, вспомнив крокодилов. Но, кажется, болото тоже осталось позади, а их всё вели куда-то.
Потом под ногами внезапно зашаркали тёсаные каменные плиты. Кажется, они пришли. Вот только Калидас не торопился принимать русских сыщиков. Их втолкнули в какое-то промозглое помещение, стукнула дверь, и наступила тишина.
Анна стянула с глаз повязку, что, впрочем, положения не изменило. Вокруг царила кромешная тьма. В тишине слышно было дыхание Якова, да где-то в отдалении словно капли шлёпали о камень.
Яков привлёк Анну к себе и почувствовал, что она дрожит. После жаркого индийского полудня в этом каменном склепе и впрямь было холодно. Муж стянул с плеч свой лёгкий пиджак и укутал её, прижимая к себе.
- Нас убьют? – спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
- Конечно, нет! – уверенно сказал Штольман. В голосе слышалась улыбка.
- Почему ты так уверен? – слегка ощетинилась Анна, понимая, что он пытается её успокоить. Получалось, что Яков всё же был прав, уговаривая её не идти – и это немного злило.
- Потому что… Дмитрий Яковлевич. И Вера Яковлевна. Ты же их видела? Значит, ничего с нами здесь не случится.
Яков вытянул левую руку, нащупывая стену, потянул жену за собой, садясь на каменный пол и устраивая её у себя на коленях.
- Ты ведь не веришь в тонкие материи, - вздохнула Анна.
- В тонкие материи не верю. Я в ВАС верю, Анна Викторовна! - произнёс он с нажимом.
Анна виновато засопела, потом молча уткнулась в него, касаясь губами уха, целуя завитки волос на виске. Получается, что он прав. Всегда и во всём. А она – снова дура! Но он, как обычно, её в этом не упрекает.
- Расскажи мне о наших детях, - внезапно попросил Яков.
Это была неожиданная просьба, учитывая обстоятельства. Но падать духом Яков Платонович явно в мыслях не имел. Словно ничего особенного и не происходило. Он хотел послушать об их ещё не рождённых детях. Что такого?
- Кажется, в моём видении Мите было лет десять. А Верочке – лет семь, наверное.
- Какие они?
- Митя темноволосый, кудрявый, большеглазый. Кого-то он мне напоминает, Яков Платонович. Вот только худенький очень! – она внезапно встревожилась. - Наверное, плохо ест. Надо обратить на это внимание!
Яков тихо рассмеялся. Она сообразила, как смешно звучит её тревога сейчас, и засмеялась тоже.
- Ничего, я в детстве тоже был таким, - успокоил её муж.
Анна провела ладонью по крепкому, надёжному плечу. Действительно, не беда. Сын тоже вырастет таким же сильным и красивым.
- А Верочка – голубоглазая красавица с каштановыми кудрями? – спросил муж.
- Откуда ты знаешь?
- А какой ей ещё быть? И очень самостоятельная, правда? – в голосе слышалась улыбка. – Всегда завидовал Виктору Ивановичу. Хотелось узнать, каково это – иметь такую восхитительную дочь.
- Ну, нет! – рассердилась Анна. – Разбаловать её я тебе не позволю!
- Ну, здравствуйте, Марья Тимофеевна! – Яков снова смеялся, прижимая её к себе ещё крепче.
Страх испарился куда-то. И впрямь, что с ними может случиться?
Внезапно снаружи послышались шаги, дверь заскрипела, и по глазам ударил свет факелов, нестерпимый после кромешной темноты. Пятеро вооруженных стражников не грубо, но решительно оторвали их друг от друга. Якову скрутили руки за спиной. Анна рванулась к мужу, но он остановил её спокойной улыбкой.
- Тише! Всё хорошо! Дмитрий Яковлевич и Вера Яковлевна.
Имена звучали, как заклинание.
Тёмными и узкими коридорами их вывели куда-то наверх, и они оказались в богато убранной зале княжеского дворца, переливавшегося непривычной восточной роскошью. Зал тоже тонул в полумраке, озарённый красноватым светом факелов и масляных светильников.
На троне, украшенном изваяниями двух гепардов, восседал коренастый мужчина лет пятидесяти, или даже больше. Тюрбан на его голове искрился драгоценными камнями. Длинные, сросшиеся с бакенбардами усы были чёрными, как смоль. Вид этот предводитель разбойников имел самый грозный и неприветливый.
- Калидас? – Штольман шагнул вперёд.
Раджа качнул тюрбаном и произнёс на неплохом английском:
- Ты хотел со мной говорить? Я тебя слушаю.
- Я знаю, что вас обвиняют в убийстве англичанина и в краже камня. Также я знаю, что ваши люди этого не делали.
- Ты не сообщил мне ничего нового, - угрожающе заметил князь. – Я и сам знаю, что не убивал и не крал.
- В моих силах это доказать, - убедительно сказал сыщик. – Тогда не прольётся невинная кровь. Но вы должны умерить свою воинственность и не провоцировать англичан. Дайте мне время разобраться. Вы должны понимать, что в результате бунта пострадают ваши подданные.
Князь внезапно подался вперёд на своём троне, заглядывая в лицо русскому сыщику:
- А почему я должен тебе верить? Ты такой же проклятый европеец, как они: лживый, холодный и подлый! Все вы одинаковы!
Анна не выдержала такого голословного обвинения и рванулась вперёд:
- Это неправда! Не все люди одинаковы! Мы просто хотим вам помочь.
- Анна Викторовна! – предостерегающе зашипел муж по-русски.
Но внимание раджи теперь полностью принадлежало Анне. Он разглядывал её с интересом исследователя, словно пытался увидеть всё, что у неё внутри. Анна залилась краской и отступила за спину мужа.
- А ты и впрямь необычная женщина, - удовлетворённо сказал Калидас. – Хорошо, ты меня убедила. Я дам вам время, о котором вы просите.
Анна с триумфальной улыбкой взглянула на мужа. Прав был Стивенс, когда уверял, что её вмешательство будет благотворным. Штольман, впрочем, оставался серьёзным и не торопился демонстрировать энтузиазм.
- О тебе говорят, что ты можешь найти, что угодно. Это правда? – обратился раджа к нему.
Яков недовольно дёрнул головой, сомневаясь, что слава затонского сыщика докатилась аж до подножий Западных Гат.
- Я сделаю всё возможное, - веско ответил он.
- Сделаешь, - кивнул раджа. – Ты найдёшь убийц и вернёшь мне «Сердце Шивы». А чтобы ты не обманул меня, твоё сердце побудет пока у меня.
- Нет! – резко сказал Штольман, выдвигаясь и закрывая собой Анну.
Раджа снова подался вперёд, глядя на сыщика с угрожающей усмешкой:
- Тогда зачем ты мне нужен? Я прикажу убить тебя прямо сейчас!
- Нет! – теперь уже вперёд рванулась Анна, хватая мужа за локоть. – Да! – решительно выпалила она в лицо Калидасу. – Я остаюсь!
Князь удовлетворённо откинулся на своём троне, глядя на Анну покровительственно:
- Кажется, ты и впрямь можешь быть аватаром. Хорошо! Пусть будет так, - он снова обратился к Штольману. – Если ты не обманешь меня и выполнишь обещанное, ей ничего не будет грозить.
- И я должен вам верить? – резко спросил сыщик.
- Ты можешь верить или не верить, я сделаю так, как сказал. Ей ничего не угрожает. А ты привезёшь мне камень.
Анна видела, что муж сильно взволнован. Лицо словно закаменело, только изредка подрагивало левое веко.
- Яков, пожалуйста! – еле слышно попросила она. – Помни: Митя и Верочка!
- Хорошо, - после раздумья сказал Штольман. – Я привезу тебе камень. Но берегись нарушить своё обещание!
- Ты смелый человек, - рассмеялся Калидас. – Угрожаешь мне?
- Не надо! Пожалуйста! – прошептала Анна по-русски.
Штольман длинно выдохнул и опустил голову, подчиняясь. Калидас сделал знак охранникам, которые завязали сыщику глаза и под локти потащили его к выходу.
- Подождите!
Анна сама не заметила, как оказалась подле. Не могла она позволить, чтобы их разлучили, не дав попрощаться. Обвила руками шею мужа, сдернула с глаз повязку, принялась покрывать поцелуями любимое лицо.
- Я вернусь, - пообещал он ей.
- Я знаю.
Потом она сама аккуратно поправила повязку, погладила взъерошенные кудри.
- Я люблю тебя! Жди!
- Я люблю тебя! Возвращайся скорее!
А потом его увели. Анна развернулась к радже, сделала несколько шагов по направлению к трону с непримиримым выражением на лице. Он думает, что русская женщина будет стенать и жаловаться? Он просто не знает Анну Викторовну Штольман!
Она стиснула пальцами свои локти, и вдруг поняла, что на плечах так и остался пиджак Якова Платоновича. Вдохнула родной запах и решительно вздёрнула подбородок навстречу покровительственной улыбке Калидаса.
========== Танец Шивы ==========
Обратно его доставили без особых церемоний, перекинув кулём через седло. Лука больно давила живот, но Яков практически не замечал этого, поглощённый другими ощущениями, на которых он сосредоточился целиком. В самом начале пути подковы клацали по камням, хотя дорога была ровная. Потом лошадь будто бы взбиралась на какую-то гряду, ощущение натужного подъема было отчетливое. Совсем не пахло болотом, как было, когда их вели к Калидасу. Зато через некоторое время он уловил свежую струю воздуха и различил плеск воды на камнях. Потом надолго воцарилась пропитанная запахом прели влажная духота джунглей.
Собранные вместе эти приметы говорили о том, что обратно его везут другой дорогой. Раджа делал всё, чтобы сам он ни при каких обстоятельствах не смог добраться до его убежища. И это убеждало в том, что убежище тайное. Не официальный дворец, который англичанам, конечно же, известен. Иначе к чему такие хлопоты?
Еще одна уверенность, которую он успел обрести, пока его везли, заключалась в том, что у раджи их кто-то опередил. Калидас откуда-то знал о сыскных талантах Штольмана, кем-то старательно преувеличенных. А ещё он сразу заинтересовался Анной. И назвал её аватаром. Это Штольману сильно не нравилось. В дороге, держась в отдалении от жены, он, тем не менее, слышал рассказ профессора об ипостасях Шивиной супруги. И, кстати, знал, чем история заканчивалась. Эту часть Стивенс ему поведал уже без Анны, припёртый к стенке суровым допросом в ту же ночь. И вынужден был дать слово, что Анна Викторовна об этом продолжении ничего не узнает.
И вот теперь Калидас, впервые в жизни видевший Анну, сразу дал понять, что знает об этом курьёзном сходстве судеб, которое, кажется, произвело на неё глубокое впечатление. Притом, что телеграфа у Калидаса не было.
Много ли народу слышало тот разговор? Человек десять, наверное. А те, кто слышал, могли с кем-то поделиться. В общем, под подозрением можно было смело держать все две сотни сипаев. И профессора Стивенса тоже.
С одной стороны, было что-то успокоительное в уважении, продемонстрированном Калидасом. Индусы, верившие в бесконечный круг сансары, с готовностью находили в любом червяке воплощение божества. Если они сочли Анну аватаром Парвати, то это обеспечивало ей не только уважение, но и безопасность, пока его нет рядом с ней. Это Якова Платоновича устраивало.
Не устраивало его продолжение сказки. Потому что жена Шивы пережила три воплощения. И Анна в своих видениях уже видела третье.
В мистику он по-прежнему, не верил, так что перерождения любимой не опасался. Но тревожило то, что её это неминуемо должно напугать… уже напугало однажды.
А его не будет рядом.
Плохо.
Он на некоторое время отвлёкся от дороги, пытаясь это обдумать, и теперь корил себя за то, что не совсем отчётливо представлял последние несколько минут пути. Кажется, они продолжали ехать по джунглям. И все? Или было что-то еще?
Потом джунгли внезапно кончились, а его довольно грубо швырнули, заставив больно удариться коленями. Копыта простучали снова, и Штольман понял, что остался один.
Некоторое время он продолжал стоять на коленях, пытаясь восстановить в памяти телесные ощущения движения и определиться с направлением, откуда его привезли. Потом достал из сапога нож и избавился от верёвок и повязки на глазах.
Ледяной ком где-то в солнечном сплетении был, скорее, душевного свойства и представлял собой парализующее отчаянье. Очень хотелось размозжить себе кулаки о ствол ближайшего дерева, чтобы телесной болью заглушить эту боль. Разумеется, он не позволил себе этого сделать. Он найдет, обо что их ещё размозжить.
Точнее, об кого.
Он давно уже знал одно действенное средство от отчаянья – работу. Ему предстояло много работы. И начинать следовало прямо сейчас.
Если судить по ощущениям, в заточении они пробыли довольно долго. Но вечер ещё только наступал, значит, ощущение не соответствовало действительности. Впрочем, сыщик знал, как обманчив вечер в тропиках: ночь наступает практически без сумерек. А потому торопился использовать каждую минуту светлого времени.
Выгрузили его на скрещении трёх дорог. Сообразуясь со своими представлениями, он выбрал одну из них и двинулся по ней скорым шагом. Свежая куча конского навоза убедила его, что по дороге только что проехали всадники, но само по себе это ещё ничего не значило. Всадники могли проехать по любой из трёх дорог, и не обязательно это были те, кто ему нужен.
Успокоился он только тогда, когда дорога свернула в чащу, и в ноздри снова ударил знакомый пряный букет лесных ароматов. Под сросшимися, сплетёнными лианами кронами деревьев было уже почти темно, но дорога под ногами была торная, и он уверенно шагал по ней. Брегет у него не отобрали, он засек время, когда тронулся в путь. Через час скорого марша по джунглям тропинка поползла вверх, и справа открылся небольшой, но живописный водопад. Яков Платонович с облегчением вздохнул, вспомнив свежесть и плеск воды, замеченные им ранее. Он был на верном пути.
Затем была невысокая гряда. Достигнув верхней точки подъёма, сыщик решил оглядеться, ощущая, что темнота может наступить в любой момент. Зрелище, представшее его глазам, было фантастическим.
Он увидел мёртвый город в джунглях. Деревья ворвались в него, куроча мостовые, проламываясь сквозь стены дворцов и храмов. Причудливые индуистские постройки тонули в сплетении лиан, покрытых крупными, яркими цветами. Порой строения уже нельзя было отличить от скал, на которых они были возведены.
Этот город был пуст. И пустовал он давно.
Но Штольмана привезли отсюда, а значит, он должен идти дальше. Не успел он ступить на разрушенную мостовую заброшенного города, как в считанные минуты на джунгли спустилась ночь.
Продолжая двигаться с предельной осторожностью, он вдруг услышал отдалённый рык и вспомнил о хищниках. Совсем уже лишнее в его обстоятельствах. Револьвер у него отобрали. К тому же, Штольман сомневался, что тигра можно застрелить из револьвера. Помедлив немного, он всё же решил продолжить путь сквозь мёртвый город. Здесь были люди. Едва ли тиграм очень нравится такое соседство.
И всё же чутье опытного сыщика его не обмануло. Город не был совсем покинут. Вначале он уловил запах дыма. Потом огненные блики заиграли на камнях. Портал одного из храмов был освещён факелами и кострами. У костров непринуждённо располагалась пара десятков человек, в которых он легко признал стражников Калидаса.
Пришли, господин бывший надворный советник!
Около часа он кусал кулаки, прячась за оградой полуразрушенной временем, и боролся с искушением проникнуть внутрь и отыскать Анну. Когда стражники уснут, такая возможность вполне может ему представиться.
Вот только этот вариант сильно отдавал предательством. А Штольман своё слово никогда не нарушал. К тому же, пока Анна в полной безопасности. Если же он попробует освободить её силой, велика вероятность, что их обнаружат. И тогда уже наверняка убьют.
Нет, надо просто исполнить обещанное, а там поглядим. По крайней мере, он знает сюда дорогу – вопреки всем ухищрениям раджи.
Ночь Яков Платонович провёл в своём укрытии, памятуя о тиграх. Ему даже удалось забыться сном на некоторое время. На рассвете его разбудил обезьяний концерт, и он долго тёр лицо руками, пытаясь прогнать тяжесть, поселившуюся в голове. Очень хотелось присоединиться к обезьянам и завыть во весь голос. Но вместо этого он осторожно выбрался из развалин и торопливо зашагал по направлению к тому перекрёстку, где его выкинули несколько часов назад
Пётр Иванович и Карим не спали, несмотря на раннее время - дожидались их возвращения. Посторонних рядом не было. Палатки русских стояли на отшибе, подальше от лагеря английских военных. Сейчас это было кстати.
Штольман скрипнул зубами, представив грядущее объяснение, и выступил из зарослей.
Увидев зятя без пиджака, покрытого грязью и паутиной, в брюках, порванных на колене, да к тому же без Анны, Миронов подался вперед, всем своим видом символизируя вопрос.
- Где Аннет? Что с вами, Яков Платоныч?
Штольман с трудом разжал челюсти:
- Анна осталась заложницей у Калидаса. Я должен найти убийц и камень, тогда он её отпустит.
Посмотреть в глаза дяде Анны не было сил. Отчаянье вновь накатило с удвоенной силой. Яков сказал глухо:
- Можете делать со мной всё, что угодно. Глаза только оставьте, понадобятся еще.
Виктор Иванович отколотил бы его нещадно, в этом Штольман не сомневался. Он уже раз был на грани того, чтобы получить от адвоката Миронова в зубы.
Пётр Миронов ударить не торопился. Некоторое время стоял молча, потом подошёл ближе и железными пальцами взял зятя за плечо.
- Что вы намереваетесь делать?
Удивительно, но в голосе его не было враждебности.
Штольман снова с усилием разжал зубы:
- У меня нет времени на обычное расследование. Я практически уверен, что убийцы следуют с отрядом. Буду ловить на живца.
- Каким образом?
- Пойду к полковнику, посвящу его в свои подозрения. Потом отправлюсь в Калькутту вместе с тем, кто выразит самое горячее желание меня сопровождать. – по мере того, как он излагал свой план, слова стали даваться ему легче.
- Опять? – спросил Пётр Иванович. – Аннет это не понравится.
- Когда она будет с нами, я приму от неё любое наказание. А пока… - дыхание снова перехватило.
Миронов надолго замолчал. Карим, возившийся у костра, громко вздыхал и бормотал что-то на своём языке, слова были непонятны, общий смысл – более чем ясен. Штольман снова закусил кулак. Бездействие было нестерпимо.
- Мне не нравится, - сказал вдруг Пётр Иванович. – В вашем плане полно слабых мест. Не говоря об общей концепции.
Общая концепция Штольмана вполне устраивала. Пусть только этот пока еще неизвестный господин проявит себя!..
- Вы не сможете не есть и не спать две недели, пока будете ехать до Калькутты. Вернее, мы все не сможем. Ведь нам предстоит сопровождать вас, причём так, чтобы убийца ничего не заметил.
Яков коротко выдохнул:
- А. Это как раз несложно. Я не поеду верхом всю дорогу. Направлюсь к ближайшей железнодорожной станции. Это даст убийце не более двух-трёх дней. Думаю, он проявит себя в первые же сутки.
- Хорошо. План принимается.
Удивлённый его тоном, Штольман поднял глаза. Миронов выглядел совершенно спокойным. Пропал куда-то фатоватый облик затонского бонвивана, вместо него вновь возник затонский д’Артаньян: умный, сосредоточенный, надёжный.
- Когда приступаем?
- Немедленно!
Нельзя давать отчаянью слишком много времени, это отнимает силы. Работа, только работа…
Полковника Робинсона, разумеется, во все детали не посвящали. Штольман вообще довольно долго раздумывал, насколько может доверять ему. Муж Нины Аркадьевны мог оказаться господином весьма особого свойства.
А могло быть и так, что это было бегство от обстоятельств. И тогда мистер Робинсон мог оказаться приличным человеком. Недалёким, но приличным.
Говорить о своих подозрениях Яков не стал. Фанаберии военных были ему слишком хорошо известны: «Да вы!.. Какое право вы имеете подозревать офицера?!» Британские военные в этом смысле от русских едва ли отличались. Проверять не хотелось.
Он всего лишь озвучил просьбу, чтобы его провожатым стал тот, кто будет выказывать к этому самое горячее желание. Могло статься так, что убийца действовал не в одиночку. Так оно и было, скорее всего. Но Штольману в его затее нужен был один. Остальных он достанет потом – через того, кто станет первым.
И вот перед ним стоял красавец-офицер. Чёрные волосы гладко зачёсаны наверх. Глаза голубые, только расставлены чересчур широко. Общее выражение лица слегка слащавое – губки бантиком. И на полголовы выше Якова. Если дойдёт до рукопашной, лёгким противником он не будет.
- Капитан Ральф Челси! – отрекомендовался офицер. – Прикомандирован сопровождать вас в Калькутту.
- Отлично, капитан, - проскрежетал Штольман. Голос слушался с трудом, убить этого капитана хотелось немедленно.
Имя Челси было ему знакомо. Друг Бэрбиджа, тот самый, что отправился на поиски и якобы нашёл тело. Задачка сошлась с ответом неожиданно легко. Хотя, положа руку на сердце, Яков ждал другого. Ошибся? Время покажет. Пока у него есть капитан Ральф Челси.
Якову удалось сравнительно легко уговорить полковника Робинсона отвести отряд в Агру, мотивируя тем, что злоумышленники могут спровоцировать столкновение. Полковник оказался человеком умным и хладнокровным, и к его доводам прислушался сразу.
В Агре не было железнодорожной станции. До ближайшей было два дня пути через джунгли. Это Штольмана вполне устраивало.
Первые пару часов капитан Челси пытался вести с ним светскую беседу, потом всё же отвязался. Яков делал вид, что погружён в свою беду, чтобы спутник не заметил его глубокое отвращение. Капитан просто из кожи вон лез, чтобы быть заботливым и милым.
Место для ночлега Челси тоже выбрал сам – в полуверсте от индийской деревни, убогие домишки которой были хорошо видны с опушки, где они расположились. В чаще неподалёку Штольман обнаружил обширное болото. Одно из двух: либо русским сыщиком отобедают крокодилы, либо крестьяне из этой деревни пополнят секту душителей. Поглядим!
Капитан Челси непременно желал угостить его сигарами и бренди. От сигар Штольман отказался сразу, он никогда в жизни не курил. Бренди долго согревал в кулаке и делая вид, что наслаждается ароматом. Выпить хотелось.
Значит, яд или снотворное. Яд вероятнее всего. Жаль, что тела убитых не исследовал доктор Милц. Он сумел бы определить, были ли сипаи мертвы, когда их душили, подрезали им сухожилия и вспарывали животы. Бэрбидж был жив и связан. Но никто не пришёл к нему на помощь. Никто из десяти солдат. Значит, не могли.
Штольману удалось на мгновение отвлечь внимание любезного капитана и выплеснуть коньяк себе под ноги. Плохо всё же, что он не знает, яд там или снотворное. И насколько быстро отрава должна подействовать. На всякий случай он решил не тянуть и почти сразу растянулся на земле, делая вид, что смертельно хочет спать. Это было почти правдой. Вот только спать сейчас никак нельзя.
Прошло около получаса. Штольман не шевелился, поглядывая за спутником из-под опущенных ресниц. Капитан Челси продолжал сидеть у костра, время от времени подкидывая в него ветки. Потом встал и что-то потянул из кармана. Скрученный жгутом шёлковый платок. Связать сыщика, как Бэрбиджа, капитан не счёл нужным. Видимо, был абсолютно уверен, что русский не окажет сопротивления.
Если бы убийца подходил со спины, это создало бы некоторые сложности. К счастью, и об этом Челси не позаботился. Когда он поравнялся с ногами «спящего» русского, Штольман дал ему подсечку, перекатился и одним слитным движением взвился на ноги.
К сожалению, капитан тоже был не лыком шит. Он оказался на ногах лишь мгновение спустя. Шёлковый платок скользнул на землю, его место молниеносно занял охотничий нож.
Так значит? В душителей играть мы не будем? Отдадим тело русского крокодилам!
Яков Платонович начал отступать, двигаясь посолонь, чтобы свет костра ослепил убийцу. Закончить манёвр ему не удалось. Челси неуловимым движением метнул свой нож. Яков, учёный горьким опытом двухлетней давности, предпочёл упасть навзничь. Лезвие только чиркнуло его плечо.
Падение противника Челси воспринял, как подарок судьбы. Он кинулся на сыщика, стремясь прижать того к земле всем своим весом. Попутно и нож как-то успел подобрать. Штольман взвился свечкой, втыкая обе ноги капитану в живот. Челси перелетел через него вместе со своим ножом. Яков снова перекатился, вскакивая на ноги.
Но с этого момента капитан был ему уже не опасен. Он стоял на коленях, силясь подняться и сжимая руками чрево. Изо рта бежала кровь.
Что-то внутри отбито? Не беда! Сейчас ещё пару рёбер сломаем.
Ударом ноги он заставил убийцу разогнуться и упасть на спину. Потом поднял его за грудки и несколько раз приложил о крепкий ствол платана. Капитан всё ещё пытался разжать его пальцы.
Сопротивляешься, гад? В бога, душу, мать!
Крепкий удар в челюсть отправил капитана Челси прямо в костёр, откуда он выкатился, что-то нечленораздельно блея о пощаде.
Пощады, говоришь?
Штольман воздвигся над убийцей, выползающим из костра, и снова взял его за грудки. Капитан захрипел, глаза его начали закатываться.
- Яков, отпусти, убьёшь!
Кто-то пытался разжать его пальцы и оторвать от капитана, который уже перестал подавать признаки жизни. Когда тело его обмякло, Штольман выдохнул и позволил себя оттащить.
- Карим, приведи эту мразь в чувство! – резко приказал Миронов, продолжая обнимать зятя за плечи. – Всё, Яков, ты его взял. Успокойся!
Через некоторое время перед глазами перестало прыгать. Штольман начал возвращаться к действительности и различать подробности.
Костёр ещё не успел прогореть. Должно быть, вся драка заняла не так много времени. По ту сторону костра киргиз возился с капитаном, ругаясь на своём языке, но время от времени вставляя русские непечатные слова. Челси протяжно стонал.
Не убил, значит…
Пётр Иванович всё еще не отпускал его, с тревогой заглядывая в лицо.
- Пришёл в себя? Напугал ты меня, признаться! На, выпей. Тебе нужно. – он протянул Штольману фляжку с коньяком.
Сыщик помотал головой. Ярость сменилась головокружением и дурнотой.
- Выпей, говорю! – Миронов продолжал настаивать. – Тебе успокоиться и уснуть надо. А ты ведь не сможешь сам.
- Почему так долго? – прохрипел Яков, понимая, что едва не убил человека, которого обязан был взять живым.
- Так он не один был, - усмехнулся Миронов. – Там, в лесочке, еще пара капкарашек лежит. Чтобы, значит, тебя уж наверняка.
Карим обернулся к ним, зубы блеснули в довольной улыбке:
- Всех кончили, Якоп-мырза! Теперь за Анна-апай поедем. И этот кизяк с собой повезем, - он от души тряхнул связанного капитана Челси.
Кажется, действительно, всё. Нужно успокоиться и планировать дальше.
- Пей! – у Петра Иваныча на все случаи один рецепт.
Но теперь уже и вправду можно.
Яков выпил, ощущая, как коньяк горячим шаром прокатился по пищеводу. А потом голова закружилась ещё сильнее, и глаза сомкнулись сами собой.
Он спал и понимал, что спит.
Он шёл по городу, город был смутно ему знаком. Помпезные дома английской застройки. Но это Индия, он уверен.
Он двигался к цели, цель была уже близка – особняк из серого камня, с эркерами и колоннами.
Цель была близка, и всё же что-то было не так. Знакомый женский голос тревожно твердил ему:
- Яша, обернись! Обернись!
Но обернуться никак не получалось…
Штольман вскинулся на кровати, понимая, что только что во сне видел Анну. Точнее, не видел, только слышал. И всё равно, она была там! И она о чём-то пыталась его предупредить.
Сыщик никогда не верил в вещие сны. Но он уже не раз имел случай убедиться, что между ним и любимой женщиной существует непостижимая связь, позволяющая чувствовать друг друга на расстоянии.
Он потёр лицо ладонями и сосредоточился, вспоминая сон.
Город. Что за город? Похоже на Калькутту.
Да, ведь ему и надо в Калькутту.
Сейчас он был в Агре. Накануне они доставили капитана Челси к полковнику. И Штольман порадовался, что на нём самом осталось достаточно следов борьбы, включая порез на плече. Иначе ему трудно было бы доказать обвинения, возводимые на британского офицера.
Впрочем, Челси запираться не стал. Он был уже очень слаб. Врач констатировал, что Штольман порвал ему селезёнку. Жить капитану оставалось несколько часов.
Допрашивали в присутствии полковника Робинсона. Новостей для себя Яков особых не услышал. Всё было примерно так, как он и предполагал. Задумав вернуть рубин, бедняга Бэрбидж обратился к своему старинному приятелю Ральфу Челси, служившему в колониальных войсках. А у капитана немедленно созрела идея завладеть сокровищем самому. Подробности расследований Слимана были на слуху среди офицеров в Бенгалии, это навело его на мысль обставить убийство как нападение душителей.
Оставалось выяснить лишь одно:
- А где рубин? Куда вы дели рубин?
И тут на разбитых губах умирающего проступила ехидная усмешка:
- Он у моей любовницы. В Калькутте.
Полковник презрительно и гневно дёрнул подбородком, но всё же спросил:
- Кто ваша любовница, Челси?
- Ваша жена, сэр! – выдохнул капитан, и на лице его появилось выражение глубокого удовлетворения.
Полковник Робинсон владел собой лучше русского сыщика. Он пальцем не коснулся умирающего преступника. Ральф Челси умер через два часа.
А ещё через час Робинсон попросил Штольмана зайти к нему. Кажется, за этот час он постарел на десять лет.
- Вы поедете в Калькутту, - веско произнёс полковник, не глядя на сыщика.
Яков Платонович молча кивнул головой.
- Вы найдёте там камень.
Штольман кивнул снова.
- Передайте ей, чтобы она убиралась, куда захочет, - отчеканил полковник. – Если я застану её, когда вернусь, её будут судить.
Нина Аркадьевна никогда не умела остановиться вовремя. Получается, что Якову снова придётся её спасать. По крайней мере, сейчас его попросили это сделать.
Одна беда: у него никогда не получалось спасти Нежинскую от нее самой. Но попытаться он обязан.
Снова.
========== Оглянись! ==========
- Яша, оглянись, прошу тебя! Оглянись!
Родной голос звал, бередил душу, рождал чувство выматывающего бессилия. Штольману случалось видеть кошмары, но этот был один из самых тяжких.
Он не видел ни площади, ни дома с эркерами. Он вообще ничего не видел, кроме тумана, в котором двигались какие-то неясные тени. Но Анна умоляла оглянуться. Он делал над собой усилие… и тут же просыпался. Потом монотонный стук колёс снова нагонял дрёму, и он проваливался в сон, изо всех сил сопротивляясь, потому что знал – кошмар повторится. Он толком не спал трое суток, измученное тело упрямо требовало отдыха.
Что её так пугало? О чём она пыталась его предупредить?
В который раз вырвавшись из тревожного сна, он потёр лицо, надеясь проснуться окончательно. Потом украдкой огляделся. К счастью, ничьё внимание не привлёк его безумный вид, запалённое дыхание, блуждающий взгляд. Попутчики мирно спали рядом. Весь вагон был погружён в сон. И, кажется, никто не бился, как он, в силках удушающего кошмара.
Всё спят, значит, ему пришла пора бодрствовать. Наступало самое опасное время. Если за ним по-прежнему идёт охота, сейчас охотникам предоставляется едва ли не единственная возможность. Интуиция подсказывала сыщику, что со смертью Челси и троих его подручных опасность для него, отнюдь, не миновала. А интуиция – вещь в его ремесле крайне полезная.
Спать, сидя на жесткой скамье Калькуттского экспресса, было чертовски неудобно. Через двое суток пути всё тело жаловалось. Можно было, конечно, взять купе первого класса и путешествовать с комфортом, но Штольман принёс комфорт в жертву безопасности. Одинокого путешественника в запертом купе убить куда проще, чем в заполненном людьми общем вагоне.
Он с трудом уговорил Петра Ивановича и Карима остаться в Бхаратпуре, сам отвёл их в заброшенный город и показал загадочный храм, служивший тайным убежищем Калидасу. Ему было спокойнее осознавать, что они находятся рядом с Анной и смогут прийти ей на помощь, если понадобится. О себе он и сам позаботится.
Пётр Иванович долго спорил и сомневался. Кажется, та ночная схватка что-то изменила в их отношениях. Штольману было недосуг в этом разбираться, но какой-то новый нюанс возник. Пётр Иванович стал говорить ему «ты». И начал о нём тревожиться. Он окончательно сбросил маску фата, приоткрыв краешек завесы над своей жизнью бродяги и авантюриста. И многое стал решать на правах старшего.
Разница в возрасте у них едва ли была большой. Десять-двенадцать лет, если Якову не изменяло зрение. Точнее он не знал. Прежде отношения с дядюшкой Анны Викторовны строились у него на основе уважительного нейтралитета, где право старшинства в принятия решений по традиции принадлежало сыщику – с того самого дня, как он познакомился с Петром Ивановичем в «деле утопленниц».
Но с какого-то момента после той суматошной ночи Миронов решительно присвоил себе право заботиться о его здоровье и безопасности. Право, которым Штольман никого не наделял уже много лет, но Миронову это было безразлично. У Якова просто появился дядюшка - не просто родственник жены, а близкий человек, который печётся о его благополучии. Это было ново, неожиданно… и не сказать, что неприятно. Штольману всегда нравился младший Миронов. Чутьё подсказывало, что коротая в бездействии время в доме брата, он был там явно не на месте. Почему же не уезжал? Пётр Миронов скитался по городам и весям большую часть своей жизни, и никто толком не знал, чем именно он занимается. А потом вдруг застрял в Затонске, хотя его многочисленные эскапады говорили, как ему там тесно и скучно.
Анна Викторовна однажды обмолвилась при нём, назвав дядю своим самым лучшим другом. Штольмана тогда кольнула непрошеная ревность оттого, что его самого не наделили этим званием. Теперь он хорошо понимал, что это была правда. Отношения с ним были для Анны вечной маетой, попыткой добиться уважения, доказать свою значимость – бог знает чем ещё! А Пётр Иванович просто был всегда рядом с ней, деля все её тревоги, сопутствуя в авантюрах, служа поверенным всех её девичьих тайн. Было у Штольмана подозрение, что и сердечная привязанность Анны Викторовны к начальнику сыскного отделения для дядюшки не была ни предосудительной, ни тайной. И много раз Пётр Иванович служил посредником, устраивающим свидания сыщика со своей любимой племянницей. Особенно помнилось, как в начале зимы, когда Анна Викторовна захворала, а прибежавшего навестить Штольмана решительно выставила Олимпиада Тимофеевна, Пётр Миронов беззаконно провёл его к больной, хотя в доме Мироновых Яков Платонович давно уже считался персоной нон-грата. Родители пеклись о приличиях, а дядюшка просто знал, что эта встреча будет для Анны лучшим лекарством.
Штольман уже не раз мысленно покаялся за то, что про себя именовал Петра Миронова бездельником и бонвиваном. Полтора года выдержал в Затонске дядюшка только ради Анны Викторовны.
На это же он надавил, уговаривая дядю остаться рядом с племянницей и позаботиться о её безопасности.
- Карима хотя бы с собой возьми, - пробормотал Миронов, явно сдавая позиции.
Но Яков отказался и от этой помощи, доказав, что в поезде, среди людей он будет в большей безопасности, чем Пётр Иванович в одиночку посреди джунглей.
Сам киргиз, кажется, разрывался на части, не зная, что решить. Штольман просто не дал ему возможности принять какое-то решение, поднявшись и двинувшись прочь. Окликать и останавливать его в двух шагах от княжеской охраны они не стали.
В первые сутки пути ему казалось, что тревожился он зря. Никто не проявлял явного интереса к одинокому пассажиру с заросшим, покрытым ссадинами лицом, но в приличном европейском костюме. И всё же интуиция подсказывала, что игра еще далеко не закончена.
Слежку он заметил на второй день. Кто-то всё время держался за его спиной - он успевал ухватить боковым зрением, но когда поворачивался, то не обнаруживал ничего подозрительного. Будь жив Лассаль, Яков бы поклялся, что с таким искусством мог вести наблюдение лишь он один. Лассаля больше не было. А за ним кто-то всё время следил. Враждебный взгляд холодил ему спину.
Штольман сделал над собой усилие и расслабился, не позволяя себе повернуться, чтобы посмотреть, кто именно за ним следит. Пусть лучше преследователь думает, что он ничего не замечает. Это даст Якову преимущество в решающий момент. Если верить Анне, решающий момент должен был наступить возле того серого дома с эркерами. Яков Платонович был уверен, что это дом полковника Робинсона.
Итак, ему предстояло снова иметь дело с Ниной. Видит бог, к этому у него не было ни малейшего желания.
Когда-то Аня очень ревновала его к Нежинской. Наверное, с того самого дня, как впервые услышала о ней. Яков помнил тот неловкий допрос, который учинила ему смешная девочка с пушистой косой, уже тогда знавшая, что он – её суженый, а потому с пристрастием относившаяся ко всем подробностям его прошлой жизни. Разумеется, он ничего не ответил ей тогда. Ни тогда, ни позже. Потому что было слишком сложно объяснить, чем для него была госпожа Нежинская.
Когда они познакомились с Ниной, Штольман шёл по следу – едва заметному, исчезающему следу, ведущему куда-то наверх. Дело, на первый взгляд казавшееся банальной уголовщиной, на поверку вышло куда серьёзнее. Кто-то, не стесняясь, торговал дипломатическими секретами Российской империи. Сейчас Яков знал, что это был один из Великих князей, мог даже имя назвать, но в тот момент он был ещё далёк от разгадки. А все найденные им нити заговора обрывала чья-то умелая рука, стоило ему лишь коснуться этих нитей. Дело расползалось, как гнилая рогожа, а Штольману всегда мучительно давалась невозможность узнать правду. И обычно он доискивался истины, даже в тех случаях, когда официально доказать ничего не мог, это знание давало ему моральное удовлетворение. Отчаявшись от понимания, что кто-то из тех, кому он докладывает результаты, подчищает грязь, не давая ему добраться до центра паутины, Яков просто перестал информировать кого бы то ни было о своих шагах. И с этого момента дело двинулось.
Сейчас он понимал, что останавливал его, скорее всего, сам Варфоломеев. Полковник хорошо знал, кто стоит за всем, держал его под своим присмотром, прекрасно осознавая, что ничего поделать с ним не может. Он просто разрушал связи, создаваемые заговорщиками. Те самые связи, которые находил ретивый Штольман. Яков был уверен, что если бы его поставили в известность, он сумел бы не перейти черту, вторгаясь в дела царствующей фамилии. Беда в том, что никто его предупреждать об этом не собирался. Он был нахальной пешкой, упрямо пробирающейся на ту строну доски, чтобы объявить шах и мат. Каким чудом он так легко отделался тогда?
К тому времени, как Нина Аркадьевна Нежинская возникла в его жизни, он давно уже считал себя одиноким волком, знающим своё будущее до последней минуты. Доживать до малопочтенной старости, когда он будет служить топтуном и филёром у кого-то молодого и ретивого, каким нынче был сам, Штольман не собирался. Он будет заниматься делом, покуда его путь не оборвёт пуля, специально для него отлитая. И будь, что будет! Ему жалеть не о ком, и о нём никто не пожалеет. Он был тем и страшен, что не боялся никого и ничего. Тогда ему и в голову не могло прийти, что волк-одинец вдруг обернётся сторожевым псом, спящим вполглаза, положив морду на лапы, охраняя ту, что ему всего дороже. Старым псом, готовым прыгать, как щенок, виляя хвостом от одного только ласкового слова или взгляда.
К Нине Аркадьевне он не то, чтобы привязался. Эта дама не могла вызвать подобное чувство. Скорее, он сравнил бы их связь с магическим танцем индийского факира с ядовитой коброй: завораживающе и смертельно опасно. Нина сама предложила ему эту игру, ни на минуту не притворяясь, будто он был ей другом. Состязание, дуэль - кто кого? Штольман от природы был любопытен и азартен, ему это понравилось. Они никогда не обманывали друг друга, и это было ценно. Не только пикантная приправа к постели, но и чётко расставленные вешки – не заблудишься даже в тумане. Он был её врагом. Она его хотела. Он был не прочь с ней в это сыграть.
Яков всегда презирал лживых женщин. Нина Аркадьевна была вся соткана из притворства, всегда играла, и всё же что-то неуловимое противоречило этой кукольной маске. Именно это его интриговало, манило разобраться и понять. Он знал, что она не любит его. Впрочем, страсть их была неподдельной, он в этом не раз убеждался, когда она яростно стонала, выдирая ему волосы целыми прядями – благо, при его шевелюре убыль была не слишком заметна. Она обожала его злить. Зная, как он ненавидит её претенциозное «Якоб», именовала его только так. Презрительно называла «фараоном», говорила, как он смешон. Штольман, не оставаясь в долгу, язвил в ответ, намекая на её игры в шпионов, но не трогая до поры.
Когда сквозь эту игру проступила истина? Впервые он почувствовал её, когда проигрался. Поражение было полным. К смерти он был равнодушен, мучила только мысль, как он мог так глупо и позорно вляпаться. Ведь ловушка-то была несложной! А что теперь? Тянуло совершить что-то уже на редкость отчаянное, вроде визита лично к Императору, чтобы раскрыть ему все подробности шпионского дела. Да только кто его туда пустит? Варфоломеевские орлы пристрелят его еще на входе. А если и нет, кто станет слушать игрока, человека с запятнанной карточным долгом репутацией? Долгом, который он не сможет отдать. Оставалось только стреляться, уходя совершенно бессмысленно. Эта бессмыслица убивала пуще всего. Прежде ему ещё не случалось чувствовать к самому себе такое глубокое отвращение. После, когда узнал Анну Викторовну, - сколько угодно, но тот раз был первым.
И вот тогда Нина спасла его. Чем? Как? Выплаченный долг, в результате которого курьера нашли мёртвым, Штольмана никогда не обманывал. Он подозревал, что не обошлось там без тех, кто ему всё это дело устроил. Просто доказать ничего не мог, как обычно. Теперь, когда он знал, что в дело был замешан Лассаль, это его не удивляло. Но ради Нины Аркадьевны он молчал даже о своём подозрении. Потому что она спасла его.
Она не хотела его смерти. Она этой смерти испугалась. И это была правда – посреди всех нагромождений лжи, которые городила эта женщина. Он был ей зачем-то нужен – не как глаза во вражьем стане, не в качестве вовек обязанного раба. Он был ей нужен сам по себе, он – Яков Штольман. Кажется, она всё же любила его – в той мере, в какой это чувство было ей доступно.
Он никогда никому не был нужен. Но ради этого остался жить. Тогда он ещё и мечтать не мог, что встретит когда-то Анну Викторовну…
Потом он понял, наконец, что именно в Нине было правдой под всеми нагромождениями лжи. А поняв, попался в ловушку окончательно.
Нина Аркадьевна боялась. В ней жил постоянный, неотступный страх – он не мог понять, чего именно. Кажется, присутствие Штольмана какое-то время смягчало этот страх. Не потому ли она в него так вцепилась?
Одним из тех, кого боялась Нина Аркадьевна, был князь Разумовский. Тогда, в Мариинском театре Штольман случайно стал свидетелем их разговора. Подробностей он не слышал, разумеется, но вот то, как раздавлена была Нина, разглядел безошибочно.
Что там между ними происходило? Чего князь требовал от неё, каких позорных дел и услуг? Что-то похожее уже в Затонске Штольман наблюдал, когда Нина по воле князя собиралась замуж за Брауна. Но тогда в ней не осталось уже ни капли гордости, она была растоптана и опустошена окончательно. Тогда Яков знал уже всё: о заговоре, об убийствах, и об угрозах Анне Викторовне, но даже тогда Нежинскую ему стало жаль.
А в тот момент он только прикоснулся к этой стороне её жизни, огорошенный тем, что гордая и злая красавица вынуждена пресмыкаться перед этим высокопоставленным ничтожеством! Никогда Яков не оскорблял ни одну из женщин, даривших его своей благосклонностью, никогда преднамеренно не был жесток. Кажется, единственная женщина, которую он изранил - помимо воли - была та, за кого он всю кровь, не задумываясь, отдал бы до капли! Даже Нежинской, при всей её странной игре, он никогда не желал унижения и позора.
Князь унижал её, не задумывась. Разумовский был одним из фигурантов проклятого дела. И уж с ним-то церемониться Яков Платонович не обязан был. Он подошёл и вмешался, не стесняясь ни откровенных слов своих, ни выражения лица.
Ожидал ли этого Разумовский? Едва ли. Он просто воспользовался ситуацией и вызвал Штольмана. Хотя при других обстоятельствах и внимания бы не обратил на «шавку полицейскую». Кажется, Яков потерял самообладание и позволил себе намекнуть на что-то такое, что самого князя смертельно напугало. Видит бог, было чего опасаться. Яков собирался пристрелить его, и не сомневался, что это сделает.
Но вечером накануне дуэли его посетил Варфоломеев. И категорически запретил князя убивать. В разведанной Службой охраны Государя сети Разумовский был заметной и необходимой фигурой, исчезни он – и всю работу по раскрытию заговора можно было начинать сначала. У полковника Варфоломеева были свои приоритеты, и жизнь сыщика Якова Штольмана среди них не значилась.
Якова просто принесли в жертву. Он был разменной пешкой в игре. Когда он это понял, жить расхотелось окончательно.
Можно было ранить князя, но оставить его в живых. Штольман предпочёл выстрелить в воздух. Собственная жизнь в тот момент представлялась ему полностью лишённой смысла. Так зачем её длить?
Князь его только ранил. Возможно, этим он тоже обязан был Нине. Вникать не хотелось. Это уже не имело значения. Его сослали в заштатный городишко, где сыщик Яков Штольман должен был сгнить в полицейской рутине. В первый же вечер, сидя в кабинете, который стал его настоящим домом до самого конца пребывания в Затонске, он сжёг фотокарточку Нины Аркадьевны, обрывая связи с прошлым и не собираясь начинать новую жизнь. Но эта жизнь уже началась, потому что утром Анна Викторовна Миронова налетела на него на своём велосипеде…
Последний год в Петербурге стал его адом, Затонск был чистилищем. А сейчас он был на пути к раю. Может статься, что сам их трудный путь и был раем, что рай выглядит именно так: дорога и много-много сложной работы рядом с единственной душой, которая тебя любит и понимает! Если это так, то его ад и рай различаются только состоянием внутреннего покоя, незапятнанной совестью. И женщиной, которая рядом.
«Не волнуйтесь, драгоценная моя Анна Викторовна, я буду очень осторожен! Благодаря вам я знаю об опасности и сумею оглянуться вовремя. Оглядываться вообще полезно, это помогает оценить пройденный путь. Когда-то мы вместе оглянемся на всё, что происходит сегодня, и будем вспоминать только свою победу, и то, как мы поддерживали друг друга. Так будет, можете мне поверить. У меня нет дара предвидения, я это просто знаю. Ничего не бойтесь! Я скоро вернусь!»
Экспресс прибывал в Калькутту под вечер. Выйдя из вагона, Штольман пробился сквозь толпу и немедленно взял экипаж. Если преследователь надеялся перехватить его по дороге, он сведет этот шанс до минимума.
Когда же в конце улицы показался знакомый дом с эркерами, Яков выпрыгнул из экипажа на ходу. С возницей он расплатился заранее. Если на этой площади ему угрожала пуля, нужно было побольше времени, чтобы приготовиться к этому.
К дому полковника Робинсона он приближался не спеша. Спешить не было резона. Анин голос во сне начинал раздаваться, когда он мог различить детали фасада. До этого момента оставалась пара десятков шагов.
Плохо было то, что посреди площади ему негде было спрятаться. Хватит ли ему времени, полученного благодаря мистическому предупреждению, чтобы добежать до ограды и свалиться за парапет? Пока это выглядело единственной возможностью.
Яков шёл медленно, вцепившись взглядом в фасад в ожидании того самого момента. В памяти он держал мелкий элемент декора, который успел заметить в переданном Анной видении. И когда глаз различил эту деталь, Штольман нырнул и перекатился, выхватывая из кармана пистолет и оборачиваясь.
В то место, где он только что стоял, ударила пуля.
Яков выстрелил в ответ, снова перекатываясь и кидаясь вперёд, сокращая ещё на пару саженей расстояние до спасительного парапета. Ему снова на мгновение удалось опередить смерть.
Останавливаться и стрелять сейчас, не найдя укрытия, было самоубийством, поэтому он продолжал кувыркаться и вилять, как заяц, не позволяя предугадать направление нового прыжка.
Третий выстрел едва не настиг его, пуля чиркнула в каком-то аршине правее. Ему катастрофически не хватало времени, чтобы скрыться с линии огня.
И в этот миг кто-то пришёл к нему на помощь.
Со стороны дома раздалось два револьверных выстрела – почти одновременно, словно стреляли с двух рук разом. Яков последним броском преодолел расстояние до спасительного укрытия и рухнул за парапет, запаленно дыша. Новая пуля бессильно чиркнула по камню, за которым он успел скрыться.
Его нежданный союзник снова пальнул с обеих рук в сторону арки, из которой вёлся огонь. Оттуда ответили – теперь уже по нему. Кажется, он находился ближе к дому и выше. На парадной лестнице? То еще место для укрытия!
Штольман выстрелил, прикрывая неизвестного. Убийца снова перенёс своё внимание на него.
Раз.
И два. Вот теперь все шесть.
Пора!
Сыщик поднялся и бегом припустил к лестнице. Оттуда его снова прикрыли огнём.
- Давай сюда, Джек! – раздалось сверху.
Голос был низкий, чуть ворчливый, с невероятным акцентом, словно рот у говорившего был набит кашей. Штольман понял, кто именно пришёл к нему на помощь.
С этим человеком он повстречался в порту. Мистер Генри Пирс был американцем и только что прибыл из Сан-Франциско. Они коротко поговорили, а потом Штольман сопроводил его до дома губернатора, где давали приём в честь русских спиритов. Кажется, Пирс тоже был туда приглашён.
В два прыжка преодолев лестницу, сыщик присел под прикрытием гранитной тумбы, украшенной обширным вазоном. Тумбу с противоположной стороны лестницы оккупировал мистер Пирс. Он перезаряжал свой револьвер и довольно усмехался:
- Мы здорово сбили ставки этим парням, а, Джек?
- Какие ставки? – не понял Штольман.
Американец говорил, используя цветистые выражения, так что трудно было понять, что именно он имеет в виду.
- В Калькутте многие поставили на поражение. И им очень не хотелось бы, чтобы ты дошёл до цели и нашёл тот камешек.
Вид у американца был самый весёлый.
- А вы, значит, поставили на победу? – спросил Яков Платонович, заметно хмурясь.
- А я не делаю ставок, когда человек играет со смертью, - сурово сказал мистер Пирс.
Штольман понял, что, кажется, его обидел. Вот пропасть! Только не хватало, чтобы его пристрелили те, кто рискует потерять деньги в какой-то идиотской игре! Мало ему убийц-душителей!
Мистер Пирс, впрочем, не стал слишком долго обижаться. Он деловито пополнил барабан второго револьвера, потом поднял глаза:
- Тебе надо войти в этот дом, Джек? Или тебя сюда просто загнали.
Пришлось подтвердить: ему надо именно сюда.
Американец призадумался, взъерошив рукой светло-русую жёсткую шевелюру. Штольман подумал и решил, что Генри Пирс ему нравится. Было в нём что-то вызывающее симпатию. Хотя больше всего к нему подошло бы определение «тёртый калач»: кривой нос, ехидная ухмылка, шрам на подбородке. Но было что-то ещё – эдакое неподдельное. Этот человек не пытался быть кем-то другим. Стрелок и авантюрист, бандит, быть может, как и все эти парни с Дикого Запада. Но он был на его стороне.
- Тогда так, - сказал Пирс. – Ты бежишь к дверям, я тебя прикрываю. Потом ты прикрываешь меня. Как будем выходить, мы подумаем потом.
Яков Платонович кивнул. План годился. До двери примерно три шага.
«И снова здравствуйте, Нина Аркадьевна!»
========== Нина ==========
Камень был завораживающе красив. Почти фиолетовый в глубине, на краях он словно играл отблесками пламени. Глаз отвести было невозможно.
А еще было невозможно страшно, словно из винноцветной глубины этого камня тянулось, пульсируя ненавистью, многорукое чудовищное божество. Тянулось, впивалось в мозг и тело, высасывало жизнь, парализуя и лишая воли. Камень, лежащий на бархатной скатерти, был воплощением ненависти.
Теперь она верила в проклятие рубина.
Челси принёс его накануне отъезда, исполненный самодовольства, полностью уверенный в своей безнаказанности. Он не боялся никаких проклятий. План был прост: распилить рубин на несколько частей. Это не очень понизит его стоимость, рубины всегда в цене. Зато проклятие, если оно было, перестанет существовать.
Нина никогда не испытывала к Челси особого чувства. В этот миг он стал ей попросту отвратителен.
Видит Бог, Нина Аркадьевна нечасто расплачивалась за чужие грехи. Чаще всего грехи были собственными, а расплата вполне заслуженной. Но теперь её помимо желания втянули во что-то настолько гнусное, что она и представить себе не могла. А она, не ведая того, втравила единственного человека, который был для неё важен.
Увидев силуэт в лунном свете у окна, Нина в первый момент вообразила, что Миронова и впрямь умеет вызывать духов. Призрак Штольмана, грозный, как статуя Командора, знал все её грехи – прежние и нынешние. Страх затопил всё её существо, и она даже не поняла, что шаги, силуэт и голос принадлежали живому человеку. Из плоти и крови. Человеку, которого можно было увидеть, коснуться…
Она пришла в себя не скоро. В дамскую комнату впорхнула, весело и бессмысленно щебеча, дочка банкира с парочкой других светских дурочек.
- Ах, какой изумительный был розыгрыш! Эта госпожа Штольман – просто прелесть!
- А что вы скажете о великом сыщике? Какой мужчина! Значительный, загадочный, красивый!
- Как вы думаете, всё это правда?
Тут они заметили Нину Аркадьевну, бессильно сидящую в кресле.
- О, миссис Робинсон, вы так быстро ушли! Вам нехорошо? Ваши русские знакомые произвели впечатление! А это правда?
Придворная выучка, вбитая в плоть и кровь, не дала ей потерять лицо:
- О чём вы, мисс? – спросила она, небрежно обмахиваясь веером.
- Это правда, что мистер Штольман раскрывает любое дело, благодаря своей супруге-медиуму? Как интересно!
Нина сжала зубы, делая глубокий вдох. Она не позволит присваивать его славу какой-то шарлатанке!
- Мистер Штольман раскрывает любое дело без помощи каких-то медиумов, - презрительно сказала она.
- И проклятый рубин он найдёт? – девицы разрумянились от любопытства и почти забыли о приличиях.
Кажется, там, в гостиной что-то ещё произошло после её поспешного бегства.
Последней зимой в Затонске Нину часто посещало чувство, будто она стоит на тонком льду, который начинает трескаться под ногами. А она боится сделать шаг, не зная, где разверзнется бездна. И нет никого, кто мог бы вытащить её на твёрдую землю.
Когда пришло известие о гибели Штольмана, лёд раскололся. А единственная рука, за которую она еще в панике хваталась, перестала существовать. И бывшая фрейлина съежилась на самой крупной и надёжной льдине, заморозив все мысли и чувства, чтобы больше не метаться, разрушая и без того хрупкую опору.
В тот вечер в доме губернатора она вдруг почувствовала, что и эта опора даёт трещину и перестаёт существовать, словно «взломав свой синий лёд, Нева в моря его несёт, и, чуя вешни дни, ликует». Это было странно, невозможно, непонятно, но Нина Аркадьевна вдруг почувствовала, как сквозь застарелую ледяную корку в ней пробивается живое. Словно, и впрямь, наступала весна.
Невозможное свершилось! Штольман был жив, он был в этом доме – здесь, сейчас, она могла увидеть его жесткое чеканное лицо, ледяные голубые глаза, хищный нос с горбинкой, резкие складки на щеках, иронически вздёрнутую бровь. Его колючую улыбку… Как же ей не хватало всего этого!
Нина Аркадьевна вихрем понеслась по залам, разыскивая русских гостей. И не находила их ни в одном из помещений – словно они ей только привиделись, словно она сошла с ума. До крови закусив губу, она замерла у парадной лестницы, понимая, что совсем утратила самообладание. Хорошо, что рядом никого не было!..
- Что, красотка, неприятно попадать в собственный капкан?
Незнакомец был светловолос, нагл и безжалостен. Элегантный сюртук, шёлковый галстук, небрежно взъерошенные волосы – гораздо длиннее, чем принято носить в обществе. Небрежная поза опасного зверя, потягивающегося перед прыжком. Невнятный американский выговор. Сама непринуждённость, не нуждающаяся в условностях.
Нина резко остановилась, смерив взглядом нахала, посмевшего говорить с ней в подобном тоне. Самообладание вернулось мгновенно. В этом мире её слабость видели только Разумовский и Штольман. А больше никому она не позволит!
Она могла не позволять что угодно и кому угодно. Незнакомца это не волновало. Он продолжил, нагло ухмыляясь и с интересом следя за её реакцией:
- Не ожидала, что у малышки Энни есть зубки? А она тебя знатно покусала.
Бывшая фрейлина в раздражении сжала веер и ощутила, как он хрустнул, переламываясь в её руках.
- А теперь тебе хочется отомстить?
Что за проклятие? Почему вместо Якоба она видит перед собой этого беспардонного молодчика, который вслух говорит о том, о чём приличные люди молчат, хотя бы из вежливости?
Со стороны залы послышались голоса, спорящие по-русски, и в дверях показались те, кого она так искала и так боялась встретить.
Миронова висела на руке у Штольмана и требовательно заглядывала ему в глаза:
- Ведь ты займёшься этим делом?
Якоб смотрел на неё с тонкой усмешкой, но глаза лучились нежностью. Разглядев его на свету, Нина удивилась: выглядел он моложе, чем два года назад в Затонске. Моложе, веселее, светлее. И почему-то хромал. И эта мелочь вдруг неопровержимо убедила ее, что все происходящее – взаправду.
Нина вжалась в угол, прячась за статуей, выполненной под антик. Почему-то больше всего на свете она сейчас боялась, что её увидят, найдут.
Её не увидели. Штольман прошёл совсем рядом, и она вцепилась взглядом в его руку, лежащую поверх руки Анны Мироновой. На пальце блеснул тонкий золотой ободок простенького обручального кольца.
Нина Аркадьевна проводила его взглядом, не в силах сделать ни единого движения, словно эта встреча отняла у неё способность двигаться.
Она совсем забыла, что не одна на этой парадной лестнице. Американец подошёл к ней, усмехаясь сквозь сигару, зажатую в зубах:
- А знаешь, красотка, почему Джек выбрал Энни?
Нина Аркадьевна смерила его презрительным взглядом.
- Пошёл к чёрту! – бросила она по-русски, плавно разворачиваясь к двери.
Гордо вздёрнутый подбородок, прямая спина, грациозная походка. Никто никогда не увидит, как плохо фрейлине Её Императорского Величества. Фрейлинам не бывает плохо. Потому что у фрейлин нет сердца. Да и слава богу!
С этого дня она жила, как приговорённый в ожидании казни.
Хорошо, что никто не мог её видеть. Муж отбыл в Бхаратпур вместе со Штольманом. Любовник был там же. В обществе Нина Аркадьевна бывать перестала. Её выдержки хватило бы, чтобы делать вид, будто ничего не происходит, но в глубине души она боялась снова повстречать американца. Вопрос, заданный им, сидел в голове, как гвоздь: «Почему Джек выбрал Энни?» Американец усмехался, будто знал на него ответ. Нина Аркадьевна не знала.
Ей всегда казалось, что превыше всего Якоб ценит свою свободу. Свободу и честь. Их роман – обжигающий, страстный и мимолётный, как искры, летящие из костра – был для обоих единственно возможным. А ведь было время, когда никакой Мироновой между ними не существовало. Но и тогда Нина не могла представить, как она вышла бы замуж за Штольмана, «была бы верная супруга и добродетельная мать». Это всё было не про них.
Разве Якоб с его гордостью мог добровольно сдаться в плен взбалмошной девчонке, не дающей себе труда разглядеть, когда делает ему больно? Разве это ему нравилось?
Получается, что нравилось! Что он хотел именно этого. Как такое вообще возможно – хотеть страданий?
Никогда ей не забыть, с каким лицом он сидел в трактире, где она нашла его, когда её отпустили из участка после убийства инженера. Она пришла туда с намерением вернуть контроль над ситуацией, запугать, быть может. Овладеть положением снова.
Всё, что она собиралась сделать и сказать, оказалось бессмысленно. Тот, кого она нашла, уже существовал вне всяких законов. Человек, которому больше ничего не может быть страшно. Страшно стало ей самой. Штольман, которого она увидела тогда, мог сотворить всё, что угодно. Мог пустить себе пулю в висок – и это было бы наименьшим несчастьем. А мог и вломиться к Разумовскому в дом, перестреляв всех, кого там встретит. Жан, конечно, был расторопнее, но мысль о том, что всё и навсегда может окончиться так нелепо, Нину напугала. Она кинулась к Мироновым.
Девчонка вышла к ней с высоко поднятой головой, надменно кривя губы. Она не плакала, но опухшее лицо и покрасневший нос выдавали её целиком. Нужно было во что бы то ни стало заставить её отменить отъезд, но вместо этого у Нежинской родилось сильнейшее желание Миронову ранить - в самое сердце.
«- Вы не должны уезжать!» - убедительно произнесла она.
«- Простите, а какое ВАМ до этого дело?» - резко спросила Миронова.
Кажется, плакать больше она не собиралась. Эта особа отличалась сильным характером. Но её слабость была очевидна.
«- Якоб мне обо всём рассказал…»
«- Ах, вот как! Передайте ему…»
«- Я ничего не стану ему передавать. Это бесполезно. Он сидит пьяный в трактире и размышляет, как свести счёты с жизнью, если вы его не простите».
И тут Миронова содрогнулась. Не от жалости – от отвращения. Преподнеся правду таким образом, Нина безошибочно унизила Штольмана в глазах влюблённой дурочки. Это ничего! Бедному Якобу хуже не станет. Зато эта девица никогда впредь не будет стоять между ними. А Якоб с его безответной любовью станет еще более уязвим.
И тогда он вернётся к ней.
Он не вернулся. Несколько торопливых свиданий не в счёт. Нина Аркадьевна прекрасно понимала, для чего он это делает. Он просто платил таким образом за безопасность своей драгоценной Мироновой. И Нина эту плату молча принимала. Кажется, тогда она начала его потихоньку ненавидеть.
Миронова Штольману так и не простила. Никогда больше она не относилась к нему с таким безмятежным доверием, какое стояло в её глазах, когда Нина увидела её впервые. Любовь Якоба превратилась для него в сплошную муку.
И всё же «Джек выбрал Энни». Почему? Зачем?
Разве не проще было ему с ней – принимающей всё, как есть? Рядом с ней он мог бы не мучиться в поисках ответов, как поступить, чтобы не быть ни в чём виноватым. Нина ничего от него не требовала. Миронова требовала, чтобы он был совершенством. Он – так далёкий от всякого совершенства и такой восхитительным именно этим!
И всё же сегодня он был с Анной. Это с ней он уехал на поиски проклятого рубина в Бхаратпур – бессмысленная затея, ведь рубин был в Калькутте. И Ральф поехал следом за ним. Нина знала, что это означает. Челси, как и прочие, поверил её рассказам о невероятных талантах Штольмана. Он собирался Якоба убить.
И вот теперь она ждала. Ждала, когда откроется дверь, и кто-то войдёт в неё. Кто это будет? Челси? И тогда это будет означать, что её жизнь безвозвратно кончена, что она должна будет погрузиться с головой в немыслимую грязь, из которой не будет спасения.
А ещё это будет означать, что Якоб погиб. Погиб чудовищной смертью, как и все прочие, кого Челси умертвил на пути к сокровищу.
А может быть, дверь откроется – и на пороге возникнет Штольман. Уже знающий всё и обо всём. Даже о том, что два года назад Нежинская приказала убить Миронову. И тогда пощады не будет!
Или он снова пощадит её, и Нина Аркадьевна должна будет опять выбирать и решать, как ей жить дальше? Эта возможность тоже пугала.
Девятая кошачья жизнь подходила к концу. Царапаться больше не было ни сил, ни желания.
Канонада под окнами вырвала Нину из оцепенения. Закат окрасил комнату в траурно-лиловые цвета, словно изливавшиеся из пурпурной глубины рубина, лежащего на скатерти. Нина Аркадьевна встала, подняла камень, завернула его в платок и спрятала за корсаж. Что бы ни происходило на улице, это имело отношение к ней и к этому камню. Наступал судный день. Ей оставалось только ждать.
Она подошла к окну, вглядываясь в мимолётные тропические сумерки, но на самом деле ничего не видя. Ей казалось, что она ко всему готова. Но когда позади застучали решительные шаги, её плечи дрогнули. Потом обернулась непринуждённо и грациозно, сохраняя очаровательную улыбку на губах.
В комнату вошёл Штольман. За ним угадывался кто-то ещё, но в полутьме он не был виден отчётливо.
Итак, значит Штольман!
- Здравствуй, Якоб! Рада тебя видеть!
Он ничего не ответил. Грубый фараон не утруждал себя общепринятой вежливостью. Он просто стоял в дверях, дыша тяжело и шумно, словно после быстрого бега. Или просто сдерживал ярость? В сумерках не видно было лица. Нина подошла к столу и неторопливо зажгла свечи.
Потом подняла глаза и посмотрела на него с кокетливой улыбкой. Один бог ведает, чего ей стоила эта улыбка.
Штольман был небрит и страшен. Никогда еще она не видела его таким. Лицо в ссадинах, сюртук испачкан и порван на плече. Прежде Якоб даже в самых немыслимых обстоятельствах всегда выглядел с иголочки.
- Хочешь чаю? Или, может, шампанского – за встречу?
Она должна была бояться. По затянувшемуся молчанию, по тяжёлому дыханию, вздымавшему грудь, она понимала, что к ней явился судья, возможно, даже палач. Но она никогда не боялась Штольмана.
- Нина Аркадьевна, где рубин?
Он почти овладел своим голосом. Вот только голос звучал резко и холодно.
Нина изумлённо покачала головой:
- После двух лет, когда я считала тебя мёртвым, ты пришёл сюда за этим? Тебе нечего больше мне сказать?
Левое веко дрогнуло, но больше ничто в ледяном лице не выдало волнения.
- Отвечайте!
- Почему Я должна это знать? – Нина презрительно скривила губы.
- Потому что ваш любовник сдал вас с потрохами. Вашему мужу. Полковник Робинсон велел передать, что если вы не уберётесь до его возвращения, то вас будут судить. Так где рубин, Нина Аркадьевна?
Нина поняла, что притворяться бесполезно. Что ж, она сама втянула в эту историю лучшего сыщика на свете. Чему теперь удивляться?
Он расценил её молчание по-своему:
- Выбираете, что попросить у камня: скоротечную лихорадку или злокачественную опухоль?
Ни время, ни обстоятельства не могли отнять у него этой невыносимой насмешливости.
Нина презрительно усмехнулась:
- Ты же знаешь, что я не верю!
Знакомая колючая улыбка на мгновение раздвинула губы:
- Я тоже не верю. Итак!
Дальше тянуть было бессмысленно. Нежинская вынула камень из-за корсажа и, развернув платок, положила рубин на стол. Штольман сделал шаг, несколько мгновений вглядывался в пурпурную глубину камня, потом решительно завернул его, пряча в карман.
И в этот миг Нина поймала его руку. Не могла она дать ему уйти, не коснувшись этой руки. Тогда, две недели назад, когда было принято решение о карательной экспедиции, а Челси принёс ей проклятый камень, Нина Аркадьевна перехватила Штольмана на выходе из местного полицейского управления. Единственное, что она успела ему сказать: «Якоб, я прошу тебя, не берись за это дело!» Но коснуться не успела. Кругом были люди.
Сейчас рядом не было никого. Даже если и был, это больше не имело значения. Значение имела только эта теплая рука, которую она сжимала, лишь теперь убедившись окончательно, что он жив.
В полуосознанном порыве она коснулась губами его пальцев. Эта красивая, безупречной формы рука столько раз ласкала её тело. Сейчас костяшки пальцев были опухшими и сбитыми в кровь, словно у какого-нибудь матроса-забулдыги. Но пальцы на мгновение сжали её руку.
Этот мимолётный отклик словно прорвал плотину, и весь страх и отчаянье, которые она так долго копила в себе, вырвались наружу. Нина обхватила руками шею Штольмана и горячо зашептала сквозь слёзы:
- Яков, спаси меня! Умоляю! Ты можешь!
Тёплые руки легли ей на плечи, рождая надежду, что не всё ещё потеряно.
- Давай уедем отсюда! Просто уедем – ты и я. Оставим этот камень, бог с ним!..
Она почувствовала, как под её ладонями его мускулы деревенеют. А потом он отстранился. Лицо было неподвижным, как у статуи. Только веко снова едва заметно дрогнуло.
- Спаси меня!
- Нина Аркадьевна, вам никогда не приходило в голову что-то сделать для спасения самой?
- Когда-то ты обещал мне помощь!
- Ровно то же предлагаю сейчас. Уезжайте!
- И это всё, что ты можешь мне сказать, вернувшись из мёртвых?
Её фраза остановила Штольмана в дверях. Он медленно обернулся, придавив её тяжёлой усмешкой:
- Интересно, сколько было заплачено Лассалю, чтобы я из мёртвых не вернулся?
Нина всплеснула руками:
- Якоб, нет! Я никогда не отдавала ему такого приказа. Я не хотела, чтобы ты умер!
- Нина Аркадьевна, вы когда-нибудь определитесь со своими желаниями?
- Да!
Бровь так знакомо иронически вскинулась в ожидании ответа.
- Я хочу, чтобы ты был со мной!
Штольман устало вздохнул:
- Вы, как всегда, забыли осведомиться о моих желаниях.
- Якоб, я люблю тебя!
Но он только покачал головой, не оборачиваясь, и вышел прочь.
Он никогда не вернётся!
Нина Аркадьевна бессильно опустилась на стул. По лицу текли беззвучные слёзы, но это уже не имело значения. Никто их не увидит…
- Что, малышка, неприятно, когда болит у тебя самой и по-настоящему?
Откуда-то в комнате возник американец – злой гений последних трёх недель. Прогонять его, протестовать, скрывать свои чувства уже не было сил.
А, может, не было никакого американца? Он ей только чудился?
Но нет, он был. Подошёл поближе, принеся с собой запах табака и сыромятной кожи. Он видел её позор. Слышал разговор со Штольманом. Теперь это уже не имело значения. Она умерла. Скоро умрёт. Вернётся Робинсон, и её будут судить. За преступления, которых она не совершала.
- Любишь его? – спросил американец без насмешки.
От этого вопроса против воли слёзы снова покатились из глаз. Нина молча отвернулась. Американец стоял рядом и молча наблюдал. Потом сказал раздумчиво:
- Кажется, стоит отвезти тебя в Тотонку.
- Что такое Тотонка? – почти беззвучно спросила Нина. Голоса не было.
- Последняя дыра на свете, - усмехнулся он. – Паршивый городишко на мексиканской границе. Но иногда там происходят чудеса. Бандит может стать там шерифом, а девка из салуна – почтенной матерью семейства. Так как, бэби, ты хочешь в Тотонку?
А что ей ещё остаётся? Безропотно умирать – какая разница, где! Хоть на мексиканской границе.
Подальше от Штольмана…
Она кивнула, не поднимая головы.
- Тогда так. Вот твой выбор. Я могу сейчас взять тебя в охапку и увезти, спасая твою хорошенькую задницу. Или я пойду за Джеком. Потому что в одиночку с этим камушком он не доберётся до своей Энни живым. Тебе решать, бэби!
Он снова издевался над ней. Но это тоже не имело значения. Ничего уже не имело значения.
- Иди за ним…
Американец осклабился и пристукнул кулаком по столу:
- Ладно, малышка, кажется, ты годишься для Тотонки. Это хорошее место для раскаявшихся грешников. Вот тебе ключ от моего номера. Сиди там тихо и дожидайся меня. Я помогу Джеку, вернусь, а потом мы с тобой поедем в Тотонку.
Он усмехнулся ей через плечо и заспешил прочь. Нина осталась одна. Теперь уже действительно одна.
…черные воды плавно текли, унося осколки синего дотаивающего льда…
Вместо кровавого рубина на столе лежал большой ключ с фигурной головкой…
Комментарий к Нина
Ффух! Все жилы она из меня вымотала!
========== Тотонка ==========
Хэнк Пирс был убеждён, что у каждого человека где-то есть на земле своя Тотонка. Просто не каждый это понимает и признаёт. Тотонка – загадочное место, откуда всё начинается, и где человек становится собой, как бы ни старался быть кем-то иным.
Он начал свою карьеру, как удачливый грабитель банков. Наглости ему было не занимать, меткости тоже, хотя обычно дело обходилось без большой крови – так, несколько простреленных рук и ног. Он кочевал по городкам приграничья, время от времени добывал пару сотен долларов, потом всё это спускал в первом же салуне за игрой или с девками, и все начиналось сначала. Разбогатеть и осесть, прекратив конфликтовать с законом, у Хэнка никогда не получалось. Да не очень он к этому и стремился.
К двадцати пяти годам душа его еще не успела ороговеть от такой жизни, но уже приближалась к этому. Помимо таких, как он, одиночек, по стране гуляли сбившиеся в стаи вольные стрелки. Хэнка не раз пытались привлечь в банду, но он неизменно отказывался, ценя свою свободу и возможность выбирать, когда, в кого и почему он будет стрелять. Скорее всего, он закончил бы свою жизнь на виселице в тот день, когда удача изменила ему. Но вместо этого случай привёл его в Тотонку.
Последнее ограбление было самым неудачным: улов невелик, а парень, подстреленный на входе, случайно оказался сыном местного шерифа. Так что бежать надо было быстро и, по возможности, далеко. Он скакал целый день, потом лошадь его вдруг захромала, а ощущение пенькового галстука на шее сделалось небывало отчётливым.
Гадая, как ему скрыться от настигающей погони, Хэнк с одним мешком за плечами и парой револьверов на бёдрах, продолжил путь пешком и наткнулся на караван пилигримов.
Лет двадцать назад встретить таких можно было куда чаще. Вместе со всяким сбродом на Дикий Запад тянулись те, кто желал построить рай земной на новом месте. Теперь этих чудаков заметно поубавилось, Хэнк даже не думал, что они вообще ещё водятся где-то, пока не встретил людей пастора Лиланда.
Джошуа Лиланд был молодым ещё человеком, его паства тоже не успела нажить ни седины, ни мудрости, ни опыта. Несколько семейных пар, две дюжины восторженных юнцов, понятия не имеющих о жизни. Они даже не знали толком, куда едут. Конец затеи был близок и печален.
Хэнк усмехнулся превосходящей разумение наивности этих людей, но остался с ними, пропуская вперёд погоню. Шериф и его люди проскакали мимо, спросив у людей пастора Лиланда, не видали ли они всадника, удирающего во весь опор. Хэнк не был всадником, он шёл пешком, у него не было даже шляпы, которую снесло пулей.
Ему дали шляпу. Ему поднесли воды. Его накормили вчерашним рагу. Его уложили спать в фургоне. И всё это – без единого вопроса.
Вместе с людьми Лиланда Хэнк перебрался в Нью-Мексико. Можно было больше не опасаться, что его отыщет мстительный шериф из соседнего штата, но уходить он почему-то медлил. Хотелось проследить, как эти чудаки доберутся до своей Тотонки. В этом городке их ждали дядька Джошуа Лиланда и ещё одно сборище таких же богомольных идиотов.
Может, когда-то и ждали, только апачи всё решили за всех и по-своему. Городишко был давно уже сожжён и покинут.
Вот теперь, по-хорошему, следовало смыться. Чего ему тут ещё делать? Конец печальной истории маячил уже совершенно отчётливо. Все эти праведники понятия не имели, как целиться и стрелять. Если дома они с грехом пополам могли восстановить, то оборонить их – никаким образом. Пирс так и заявил пастору Лиланду, придя к нему вечером.
Лиланд был угрюм и молчалив, но не раздавлен безысходностью. Он посмотрел на Хэнка не терпящим сомнений взглядом и сказал:
- Так ведь для этого Господь и послал тебя сюда!
Грабитель банков только присвистнул. Господь явно никогда не задумывался о существовании Хэнка Пирса, иначе заслуженная петля нашла бы его задолго до этого дурацкого разговора. Мысль о том, что подобное искупление было запланировано Господом для него, вызывала смех своей бредовостью.
И всё же Хэнк остался. В этом паршивом городишке, среди наивных праведников, не умеющих зарядить револьвер, он стал и мэром, и шерифом, и чёртом, и дьяволом.
Он выдержал в Тотонке два года, потом сбежал в Калифорнию, на золотые прииски. Провожали его всем городом, осыпая благословениями и желая скорейшего возвращения. Хэнк усмехался тому, что всё это время они считали его честным человеком. Но удивил себя тем, что, вырвавшись из Тотонки, к прежнему ремеслу так и не вернулся.
В Калифорнии ему повезло, как немногим. Его заявка оказалась богатой, он намыл немало золота, потом продал участок, вложив деньги в акции железнодорожной компании – и снова не прогадал. Теперь уже мистер Генри Пирс входил в банк не для того, чтобы вынуть из него деньги, а для того, чтобы их туда положить.
Непоседливая натура не давала ему долго сидеть на одном месте, он проехал всю Америку от океана до океана, а потом купил билет на пароход и поплыл вокруг света. От природы Хэнк был любознательный малый, он не уставал удивляться тому, что мир так велик и разнообразен. И всюду он был почтенный господин в хорошем костюме и при деньгах, уважаемый и защищаемый законом в любом месте, где бы ни оказался. И этот путь начался в маленькой Тотонке, где Генри Пирса всё ещё ждали, рассказывая сказки о легендарном шерифе детям, народившимся после его отъезда.
Русский сыщик, его милая жёнушка-медиум и старый мошенник дядя Пит не были похожи на чудаков из Тотонки. И Хэнк не мог взять в толк, чего ради они ввязались в эту историю с проклятым камнем. Вознаграждением тут и не пахло, пари Штольман не заключал, а добыть на этом пути можно было только пулю или удар ножом. Или шёлковый платок душителя – для разнообразия.
Хэнк наблюдал за этой историей с интересом. Его позабавил спиритический сеанс. Хотя вот именно с сеансом всё было предельно ясно: две красотки оттаскали друг друга за волосы из-за этого Джека. Дело было давнее, но до сих пор не отгорело. Малютка Энни была хороша, но Хэнку стало немного жаль злючку Нину. Потому что Джек даже не думал выбирать. Может, когда-то и думал, но это уже давно позади, а милашка всё ещё на что-то надеялась.
Вплоть до самого последнего разговора, когда Джек поставил все точки в нужных местах и ушёл, забрав камень.
Чего ради Хэнк вздумал предложить этой гордячке поехать в Тотонку? Ему и самому там нечего делать, а что там делать такой восхитительной стерве? Просто, должен же быть у человека один – самый последний – выход, верно? Пусть это будет Тотонка.
Интересно, взяла она ключ или нет?
Джека он нагнал уже на вокзале. Этот парень всегда двигался стремительно, а сейчас к тому же был зол, как чёрт. Что-то там случилось с ними со всеми в Бхаратпуре, иначе почему он появился здесь один, без Энни и дяди Пита, да ещё и с таким неподвижным от бешенства лицом? Таким мужчина бывает в последней стадии отчаянья, когда сердце рвётся от бессилия, и нет возможности сидеть, сложа руки.
Русский коп почему-то приводил на память какого-то старого, покрытого шрамами, поседевшего в боях вояку – генерала или адмирала. Хотя не был ни старым, ни военным. Хэнк пытался понять, что это была в нём за штука такая – неуловимая, но безусловная. Нечасто он таких людей на своём пути встречал. Вот кому, пожалуй, никакая Тотонка не нужна – они всегда знают, как правильно.
А еще Джека нисколько не обрадовало, что Хэнк его догнал. И не просто догнал, но взял билет и уселся напротив него в том же самом вагоне. Парень никому не доверял, что и неудивительно. А у него ещё и проклятый камень в кармане. А рядом сидит человек, который об этом знает. Хэнк бы тоже не доверял. Но это не имело значения.
Значение имело то, что этот парень уже очень долго спал вполглаза, да ещё столько же ему предстоит. Выдержать такое человек может с трудом. Пусть Джек был не совсем обычным человеком, но когда-то усталость возьмёт своё. И по некоторым признакам Хэнк видел, что этот момент уже близок. Скоро он уснёт, и тогда настанет момент для того, кто хочет завладеть камнем.
Джек это тоже понимал. Он боролся изо всех сил. Билет в общий вагон был куплен именно поэтому: больше глаз, меньше шансов прирезать спящего и залезть к нему в карман. И поэтому он так злился, видя Пирса на скамейке напротив. Хэнк не стал его нервировать, вытянул длинные ноги в проход, надвинул на нос широкополую шляпу и сделал вид, что дремлет, не забывая краем глаза наблюдать за русским.
Должно быть, тот всё же чувствовал наблюдение, потому что так и не позволил себе забыться глубоким сном. Проваливался в дрему на несколько минут, потом снова вздёргивался, тёр покрасневшие глаза, широкую горбинку на переносице, садился прямо или нарочно принимал какую-нибудь неудобную позу. То, как он боролся, вызывало уважение. Но бесконечно так продолжаться точно не могло.
Сам Хэнк позволил себе поспать днём, пока пассажиры в вагоне бодрствовали.
С обедом вышла незадача. На индийской железной дороге было забавное правило: обед можно было заказать на одной станции, приносили его на другой, посуду забирали на третьей. И момент, когда еду заказывали, Пирс благополучно проспал, очнувшись, когда счастливчики уже ели. Что ж, придётся попоститься, ему не привыкать!
Бросив взгляд на русского, он заметил, что тот также ничего не ел. Тоже проспал, или просто опасается, что ему подсунут отравы или снотворного? Железный парень! Как он ещё держится?
Поезд прибыл к месту назначения ближе к вечеру. Штольман, уже находившийся в состоянии какого-то сомнамбулизма, тяжело поднялся с жёсткой скамьи и двинулся на выход, слегка пошатываясь. Кажется, момент, которого Хэнк ждал вторые сутки, должен был вот-вот наступить. Он также ничего не сказал, просто пошёл следом – до того же самого оборотистого малого, который сдавал внаём повозки, лошадей и слонов.
Русский купил повозку. Кажется, он не был уверен, что удержится верхом. Повозка была кошмарная: просто дощатый настил поверх двух колёс без рессор. И лошадка тоже не из диких мустангов. Управиться с ней труда не составит.
Хэнк невозмутимо залез на место возницы и разобрал поводья. Русский смерил его взглядом, достал из кармана револьвер, проверил барабан – всё это тоже молча. Пирс пожал плечами. На самом деле он не был таким уж неразговорчивым, напротив, при необходимости мог вынести мозг не только пулей. Но сейчас такой необходимости не было. Русский и без того на пределе- еще пристрелит!
Когда останавливаться на ночлег, Хэнк тоже решил сам. Джек не стал спорить, всё также молча устроился, опираясь на какую-то суковатую корягу, которая немилосердно давила ему спину, не позволяя устроиться с комфортом и уснуть – и тут же уснул на этой коряге, как на самой мягкой перине.
Пока было светло, Пирс набрал побольше хвороста, стараясь не отходить далеко от бивака и всё время держа русского в поле зрения.
Вскипятил воды, сварил кофе, погрыз сухарь, отыскавшийся в мешке. Штольман всё спал.
Хэнк приблизился к спящему и аккуратно потянул его вниз, заставляя сползти с коряги – всё равно это не имело ни малейшего смысла. Почему-то он был уверен, что Джек не проснётся и не схватится за револьвер. Нет у него сейчас такой возможности. И до завтра вряд ли будет. Свой мешок он сунул русскому под голову.
Утром Хэнк снова сварил кофе, потом подошёл к Джеку и несколько раз попинал его сапоги. Кажется, Штольман всё же успел немного отдохнуть, так как проснулся мгновенно, вскидываясь и хватаясь за револьвер прежде, чем успел разлепить глаза. Пирс усмехнулся ему и протянул дымящуюся кружку. Русский кружку не принял, вместо этого демонстративно полез проверять карман. Хэнк пожал плечами.
Обнаружив, что рубин на месте, Штольман, кажется, смутился. Посмотрел виновато, кружку взял и медленно отпил. Сухари и кофе – прекрасная штука! Когда нет ничего другого.
Завтракали в молчании. Потом Хэнк потянулся, хрустнув суставами, и сказал, не глядя на русского:
- У того, кто в тебя стрелял, остаётся только сегодняшний день. И ещё одна ночь. Как думаешь, что он предпримет?
Русский дёрнул головой, словно был чем-то недоволён, потом поднял глаза на собеседника:
- Ты тоже думаешь, что он был один?
- Один, - Хэнк демонстративно проверил свои револьверы. – Шесть выстрелов – полный барабан. Если бы стреляли двое, ты не успел бы добежать до лестницы.
Штольман кивнул – то ли соглашаясь, то ли просто своим мыслям.
- И что он сделает, как думаешь?
Русский нехорошо сощурил глаза, но ничего не ответил. Кажется, несмотря ни на что, он Пирсу всё ещё не слишком доверял. И правильно делал. Никому не надо доверять. Особенно в такой ситуации.
Кажется, сон пошёл Штольману на пользу, он слегка успокоился. Хэнк ухмыльнулся, зевнул во весь рот и полез на дощатый настил со словами:
- Сегодня ты правишь.
Обнял свой кожаный мешок и устроился на животе, надеясь, что в такой позе меньше риска во сне удариться лбом.
Русский едва заметно улыбнулся – просто заметнее стали складки на щеках, да глаза чуть потеплели. Ну, и то ладно!
Самое удивительное, что Хэнк действительно ухитрился заснуть. Видимо, и ему нелегко далась эта дорога со сном вприглядку. Он проснулся оттого, что повозка резко остановилась, вынуждая его проехаться пузом по настилу. Пирс недовольно помянул дерьмо, потом опомнился и сел.
Солнце клонилось к закату. Наверное, можно было ехать ещё, но Штольман почему-то решил иначе. Ему виднее.
Пока Хэнк умывался в заболоченном озерке, обнаруженном в лесу шагах в трехстах от бивака, русский распряг и стреножил лошадь, а теперь стоял посреди прогалины в каком-то невесёлом раздумье. Снова давит тоска? Ничего, парень, сам знаешь: от тоски самое лучшее лекарство – работа!
Пирс достал кофейник и сунул его спутнику.
- Набери воды, пока я костёр разведу.
Русский снова дёрнул головой, словно что-то вызывало его сомнение или раздражение. Хэнк уже подметил у него эту манеру, также как и то, что обычно Штольман ничего не говорит о том, что заставляет его сомневаться. Ничего не сказал и на этот раз, просто взял кофейник и исчез в зарослях.
Пирс притащил валежину и принялся кромсать её охотничьим ножом, добывая щепу, когда что-то заставило его насторожиться. То ли неожиданный звук, то ли просто интуиция, не раз выручавшая прежде в его бурной жизни. Внезапно подхватившись, Хэнк вынул револьвер и осторожно заспешил через прогалину к лесному озерку, куда несколько минут назад ушёл Джек.
Успел он в самое время. На скользкой глинистой тропинке не на жизнь, а на смерть схватились двое: русский и какой-то индус. Нападающий был со Штольманом одного роста и телосложения, но у него перед сыщиком было важное преимущество. Кажется, он успел достать русского в спину ножом. На лопатке расплывалось кровавое пятно, левая рука повисла плетью, а убийца, к тому же, довольно удачно взял его локтем за горло, не позволяя достать оружие и подталкивая всё ближе к обрывистому краю. Развязка была близка.
Убийца висел на спине у Штольмана, так что Хэнк выстрелил в воздух, опасаясь задеть Джека. Индус тут же отскочил, выпустив жертву, и одним прыжком скрылся в зарослях. Русский едва удержался на тропе, а кофейник всё же бултыхнулся в воду. С противоположного берега озерка плюхнулось здоровенное бревно, только это бревно довольно резво направилось к месту недавней драки. Крокодил. Так, кофе отменяется!
Хэнк продолжал держать под прицелом заросли, памятуя о том, что у убийцы тоже есть револьвер. Джек, тяжело дыша, оттянулся к нему за спину и правой рукой достал своё оружие. Прикрывая друг друга, они отступили к месту бивака, и Хэнк понял, почему русский дальновидно устроил его на широченной прогалине. Если стрелять из кустов, расстояние для прицельного выстрела из револьвера всё же великовато.
Пятно на спине у русского и висящая плетью рука Хэнку чертовски не нравились. А Штольман к тому же решительно двинулся запрягать едва отдохнувшую лошадь. Одной рукой – как же!
Пирс отобрал у него сбрую и подтолкнул к костру:
- Мы не уедем, пока я тебя не перевяжу. Вряд ли он повторит нападение сейчас, а в дороге ты истечёшь кровью.
У Джека хватило ума не спорить. Он поморщился и начал стягивать пропитанный кровью сюртук.
Всё оказалось не так плохо, как могло быть. Нож скользнул по лопаточной кости, не вонзившись глубоко, и всё же рану надо было зашить. У Хэнка с его привычками бродяги всегда была в запасе иголка, нитки тоже имелись. И виски во фляге – единственный способ обеззаразить рану и обезболить пациента. Он дал Джеку сделать хороший глоток прямо из горлышка, потом полил на рану, не обращая внимания на то, как пациент зашипел сквозь зубы. Больно, а куда денешься?
- Повезло тебе, - пробормотал Пирс, орудуя иглой.
Прокалывать живую плоть всегда трудно, но Хэнку приходилось зашивать и себя самого, так что орудовал он иглой весьма умело. И отлично представлял, что чувствует сейчас пациент.
- Повезло, - произнёс тот тихо и хрипло. – Он заходил от солнца, его выдала тень. Мне просто некуда было деться – обрыв, крокодилы. Кто это был?
Хэнк завязал очередной узелок.
- Какой-то индус. Среднего роста, худой, в чалме. Я не разглядел лицо. А ты его не видел?
Русский качнул головой и зашипел от боли.
- Не дёргайся, - предупредил его Пирс. – Я уже скоро. Остался последний шов.
Когда дело было сделано, он снова полил рану виски и промокнул платком. На перевязку пошла чистая нательная рубаха. Кажется, сильно кровоточить зашитая рана не должна. Оставив своего пациента приходить в себя после операции, Пирс пошёл запрягать лошадь. Джек прав: ехать придётся всю ночь. Чем скорее они доберутся до Агры, тем меньше шансов у убийцы достичь своей цели.
Устроив сыщика поудобнее на козлах возле себя, Хэнк велел ему:
- Следи за кустами и держись крепче. Поедем быстро.
Русский посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом, потом взял здоровой рукой за локоть:
- Если со мной что-то случится, передай камень Петру Ивановичу Миронову. Он разберётся.
- И думать не смей! – погрозил ему Хэнк. – С меня твоя малютка Энни шкуру снимет, если я тебя не довезу. Ведь снимет?
Знать бы, что там с малюткой Энни, если её мужчина идёт напролом, оставляя куски себя по всей дороге!
Отчётливая улыбка впервые за всё время появилась на губах русского:
- Снимет. С меня тоже.
Хэнк ухмыльнулся, радуясь, что сумел растормошить его. Помирать вздумал – вот ещё!
- Тебе-то что? Ты же будешь мертвый!
Штольман улыбнулся почти радостно:
- Это меня не спасёт!
- Это как? – не понял Хэнк.
- Лучше тебе не знать!
========== Кали ==========
Призрак был страшен. Красный британский мундир был изорван, испачкан в крови и даже, кажется, прожжён. Разбитое в кровь лицо обезображено синяками. Впрочем, Анна не была уверена, что видела этого человека прежде.
- Кто вы? – спросила она. – Зачем вы пришли?
Ничего худого с ней не произошло. Индийские слуги раджи обращались с Анной почтительно, но не говорили ни слова. Должно быть, они не понимали по-английски. Её хорошо кормили, только не позволяли выйти вон из дворца. Впрочем, Анна и не стремилась к этому. Яков велел дожидаться здесь, и в кои веки она намеревалась его послушаться.
Ей отвели отдельные покои. Дворец был странный. Он производил впечатление заброшенности и запустения, но отдельные комнаты были жилыми и даже роскошными. На своё новое обиталище жаловаться ей было грех. Ложе из циновок было мягким и удобным. Должно быть, Анна слишком устала и перенервничала, потому что уснула, как убитая, едва голова коснулась подушки.
Утром вместо её платья служанка обрядила Анну Викторовну в сари. Анна попробовала было возразить, но платье всё равно уже унесли – не ходить же ей голой, в самом деле! Впрочем, в сари оказалось на удивление удобно: ничто не стесняло живот и грудь. В последнее время корсет начал Анну раздражать. К тому же, в одеянии индийской женщины было не так жарко. Голубая кофта с короткими рукавами, застёгнутая на три алмазные пуговицы, была совсем короткой, оставляя обнажённым тело в талии. Сари из бирюзового муслина с золотым шитьём выглядело роскошным, но Анна поёжилась при мысли, насколько это фривольно должно выглядеть: обнажённые руки и живот. Потом она перевела взгляд на служанку, двигавшуюся в своём одеянии невероятно грациозно, и подумала, смотрится ли она так же красиво. К сожалению, в её покоях не было зеркал. Никогда Анна Викторовна не гонялась за модой, но сейчас ей очень захотелось увидеть себя со стороны.
Но в следующее мгновение она об этом уже забыла. Оказалось, что вместе с платьем и корсетом из комнаты пропал светло-серый пиджак Штольмана – самая большая ценность, какая была здесь у неё. Анна поймала служанку за локоть и стиснула что есть силы.
- Где? – рыкнула она.
Служанка уставилась на неё большими, как у лани, тёмными глазами.
- Где пиджак моего мужа?
Эта потеря сейчас казалась ей самой непоправимой. Анна пообещала себе, что если не получит ответа немедленно, то служанка испробует на своей голове прочность большого медного блюда, наполненного фруктами. Впрочем, фрукты она вытряхнет, так и быть.
К счастью для ничего не подозревающей индианки, в комнату пленницы бесшумно вошёл Калидас. Он тоже был роскошен в расшитом золотом и драгоценными камнями камзоле, ярких сафьяновых туфлях и тяжёлом тюрбане. На губах у него блуждала загадочная улыбка, но враждебным он не выглядел. Впрочем, Анна сейчас не побоялась бы никого.
- Верните одежду моего мужа! – яростно сказала она.
- Зачем она вам? – спросил раджа, глядя в сторону и всё так же непонятно улыбаясь. – Разве сари вам не нравится?
- Нравится, - сквозь зубы процедила Анна. – Верните!
Раджа сделал знак и сказал два гортанных слова. Служанка молча поклонилась и ушла. Потом вернулась, неся пиджак. Анна вцепилась в него, превозмогая себя, чтобы не зарыться в ткань лицом, вдыхая знакомый запах. Когда она расскажет ему, как обнюхивала его пиджак, он будет очень смеяться. Пусть!
На губах пленницы мелькнула улыбка. Раджа её заметил и удовлётворённо кивнул.
Анна аккуратно сложила пиджак и непринуждённо села, пристраивая его на коленях. Потом с вызовом взглянула на Калидаса:
- Зачем меня переодели?
- Затем, что вам сейчас вредна европейская одежда. Она стесняет живот и мешает ребёнку.
Анна на мгновение лишилась дара речи. Этот незнакомый мужчина непринуждённо говорил о таких вещах, которые в России ни один воспитанный человек не произнёс бы вслух. Кроме доктора, конечно.
Ребёнку? Он сказал «ребёнку»?
Раджа смотрел на неё иронически:
- Неужели вы не заметили, что в тягости?
Ну, вот не заметила как-то! Нарушения цикла в дороге у нее уже случались, должно быть, от нагрузок. Но задержка никогда не превышала месяца, так что Анна не придавала ей значения.
Так, а сколько сейчас?
Потом вдруг вспомнилось преувеличенное внимание мужа к её самочувствию в последние дни. Вот он явно что-то подозревал.
Ну, Яков Платоныч! Что, так трудно было сказать? Чтобы она не узнавала это от постороннего человека. Мужчины, между прочим!
Потом перед глазами встала маменька, произносящая назидательным тоном: «Аннушка, мужчины ничего не должны знать о дамских секретах. Это неприлично!»
Как же, не должны! Попробуй что-то скрыть, когда тебе двадцать два года, и у тебя никакого опыта, а твой муж – лучший сыщик на свете. Но что, так трудно было поделиться новостью?
Против воли Анна хихикнула, осознав всю пикантную нелепость ситуации. Это не муж должен был порадовать её новостью, а она его.
Всё-то у вас шиворот навыворот, Анна Викторовна! Всю жизнь так!
Несмотря на смущение, ей было не страшно, а даже немного весело. Только очень не хватало Штольмана. За последние два года они не расставались дольше, чем на несколько часов, и теперь она не представляла, как перенесёт неопределённо долгую разлуку.
Пальцы непроизвольно погладили лацкан пиджака. Раджа это заметил, разумеется. Ну и пусть! У неё есть муж. И скоро он за ней приедет.
Скорее бы!
- Зачем вы оставили меня здесь? – с вызовом произнесла Анна. – Вы ведь прекрасно понимаете, что мой муж – благородный человек, который никогда не нарушит слово. Нашёл бы он вам этот камень и так!
- Я знаю, - кивнул раджа. – Просто мне хотелось, чтобы ты была здесь.
- Для чего? – резко бросила она, внутренне сжимаясь.
- Для того чтобы ты прошла все воплощения и познала сама себя.
- Что вы имеете в виду? – спросила Анна напряжённо.
Раджа не смотрел на неё. На лице его была всё та же отрешённая, загадочная улыбка. Рука поигрывала драгоценной рукоятью кинжала, заткнутого за широкий кушак. Но Анне почему-то не было это страшно. А вот речи его пугали.
- Ты знаешь о Тантре? – спросил раджа.
Она молчала, опасаясь произнести хоть слово.
- Карма властвует над всем сущим. Люди и боги заключены в вечный круговорот рождений и смертей, каждый раз находя иное воплощение.
- Как Сати и Парвати? – осторожно спросила Анна.
Индус остро взглянул на неё.
- Ты уже знаешь про Сати и Парвати? А известно ли тебе третье воплощение Великой Матери?
Она только покачала головой.
- Мне говорили, что твоя судьба повторила судьбу Сати и Парвати. Это правда?
- Нет. Я сама себя не сжигала.
Раджа сделался задумчив, говоря словно самому себе:
- Иногда боги воплощаются в смертных телах аватаров, так царевич Рама был аватаром Вишну. Ты тоже можешь быть аватаром.
Почему-то это прозвучало зловеще.
- Почему вы так решили? Вы меня совсем не знаете! – Анна попыталась опровергнуть все домыслы, защищаясь от неведомых ей фантазий Калидаса.
- Я знаю достаточно, - со значением ответил тот. – Обычные люди живут вполсилы, искупая свою прежнюю карму. И лишь избранные, познавшие Тантру, переживают всё, что им дано, со всей полнотой страсти. Разве ты не такая?
Анна напряглась, понимая, что именно он имеет в виду. Слишком Анна Викторовна Миронова отличалась от всех, чтобы её воспринимали нормально где бы то ни было. И только рядом с Яковом Платоновичем она обретала смысл и цельность. И тогда её непохожесть на других переставала занимать окружающих. А если занимала, то Штольман находил способы отвадить тех, кому Анна казалась слишком уж необычной.
- Это вы сейчас про что? – дрогнувшим голосом произнесла она. – Намекаете на… - произносить вслух то, о чём она подумала, воспитанной барышне было бы непристойно.
Раджа весело рассмеялся:
- Да, знатоки Тантры искусны в таинствах тела и знают все секреты Камы. Ты хотела бы пройти посвящение?
- Боже сохрани! – поспешно заявила Анна. – Кстати, в прошлый раз, когда меня собирались вот так во что-то посвятить, мой муж пришёл и пристрелил «посвятителя». Так что, не советую пробовать!
- Но пройдя его, ты способна будешь познать высшее блаженство в любви со своим мужчиной. А он с тобой.
- Нет, спасибо, мы сами справимся, - пробормотала Анна, краснея. Вот мама бы слышала, о чём они тут рассуждают! Или Яков… ох, нет! Только не это!
- Ты напрасно отказалась, - с усмешкой произнёс Калидас. – Впрочем, я не этому хотел тебя научить. Идём! – он поднялся и повелительным жестом велел следовать за собой. Анна не решилась ослушаться.
Он привёл её в какой-то полуразрушенный храм, где царило чудовищное синее изваяние Кали – со всеми её жуткими атрибутами в виде ожерелья из черепов, меча и отрубленной головы в руках.
Анна содрогнулась, не решаясь подойти. От изваяния веяло такой всепоглощающей силой, она опасалась подпасть под её влияние.
Раджа подошёл к статуе и оглянулся на пленницу.
- Чего же ты остановилась?
- Я не пойду дальше, - дрогнувшим голосом сказала она и помотала головой.
- Почему?
- Она омерзительна!
- Тебе кажется омерзительной женская суть?
- ЭТО женская суть? Вы шутите? – Анна нервно рассмеялась.
- Не торопись осуждать то, чего не знаешь! – сурово ответил раджа. – Ты помнишь историю Шивы и его жены?
Эту историю Анна слышала от профессора Стивенса, так что она только утвердительно кивнула, не решаясь перебить. Профессор отказался закончить свою сказку. Кажется, сейчас она услышит продолжение.
- Однажды великан Дурга совершил поклонение Брахме и получил благословение, в результате которого его не мог победить ни один воин. Дурга был демоном-асуром, он воспользовался благословением, победил и сверг богов, отменив все религиозные ритуалы и установив царство зла.
- Всех богов? И Шиву тоже? – перебила Анна Викторовна.
С некоторых пор к Шиве у неё было особое отношение. Он упрямо представлялся ей худощавым, черноволосым и голубоглазым.
- И Шиву тоже. Тогда от гнева потемнел прекрасный лик Парвати, и она воплотилась в грозную Кали – черноволосую, с тремя глазами и восемнадцатью руками. Переняв от каждого из богов часть его силы, Кали вышла на бой с бесчисленным воинством асуров Дурги и победила его, вернув власть богам. Пройдя три воплощения – Сати-жертвенность, Парвати-верность, Кали-защита – супруга Шивы стала Великой Матерью Шакти – воплощением женского начала в мире.
- Ох, кажется, я запуталась! – пробормотала Анна Викторовна, берясь пальцами за виски.
Если верить радже, чудовищная Кали всего лишь защищала богов. И своего мужа Шиву. Кажется, в этом нет ничего такого.
- Не бойся, подойди! – поманил её Калидас. - Третий глаз Кали помогает прозревать истину и бороться с заблуждениями. Ты ведь этого хочешь?
Анна сделала шаг вперёд, превозмогая страх перед силой, присутствие которой ощущала в этом храме – и на неё тут же обрушилось ощущение присутствия множества духов. В таком количестве она их ещё никогда не встречала.
«Прочь! Все прочь!» – мысленно воскликнула она, не желая иметь дело с тем, что может скрываться в этом храме.
Как ни странно, духи исчезли. Остался только один – британский офицер в изорванном и прожженном мундире.
«Кто ты? Что тебе надо?»
Офицер нехорошо усмехнулся ей, ничего не отвечая.
«Кто тебя убил?»
Если здесь произошло убийство британца, то Якову уж точно не удастся решить дело миром.
Офицер посмотрел ей прямо в глаза, и Анна провалилась в его предсмертную память.
Ночная поляна. Пылающий костер, из которого офицер пытается выбраться. И угрожающая чёрная тень, встающая над ним и заносящая руку для удара… Анна содрогнулась, увидев лицо. Никогда она не видела это лицо таким потемневшим от ярости, таким свирепым и беспощадным…
Видение прервалось. Анна зажала живот, превозмогая боль в солнечном сплетении, и отшатнулась.
- Оставьте меня! – слабым голосом попросила она Калидаса, и побрела, спотыкаясь, в отведенную ей келью.
Ей было страшно. Кажется, она совсем не знала Штольмана, прожив с ним два года. Не зря он говорил, что чужая душа потёмки – и его собственная тоже. Она привыкла видеть его нежным, понимающим, любящим. А сегодня вдруг увидела беспощадным. Способным убить. Увидела глазами человека, которого он убил.
Её била дрожь, которую Анна не могла унять. Тонкий муслин совсем не согревал тело, озябшее от холодного пота. Пошатываясь на нетвёрдых ногах, она прошла в полумрак своей кельи в поисках чего-то тёплого. И лишь ощутив на своих плечах ткань мужского пиджака, вдруг очнулась.
Что это с ней? Почему она так испугалась?
В храме Кали она только что получила весточку от супруга. Разве лучше было бы увидеть там его – окровавленного, обгоревшего? Кто бы ни был этот офицер, он заслужил свою участь, раз его убил Штольман.
Да, так она и должна думать! Штольман никогда не совершил бы преступления. Он служитель закона!
Морок потихоньку развеивался, страх проходил. Она начала согреваться.
Так. Только не надо паники! Сейчас мы во всём разберёмся. Даже если для этого придётся снова сходить в этот храм.
Мысль о походе туда пока ещё пугала, но с этим она справится. Пиджак только снимать не надо. Так теплее, и вообще…
Анна нерешительно двинулась к двери, намереваясь вернуться туда, откуда она совсем недавно в панике сбежала, когда дверь отворилась, и в комнату проник мужчина.
Мужчина был индусом. Невысокого роста, в белой рубахе и штанах, в оранжевой чалме, и босиком. Брамин? Что ему здесь нужно?
Что-то в поведении брамина выглядело подозрительным. Он напряжённо прислушивался к тому, что творилось в коридоре. А вот на неё, замершую в двух шагах от него с медным блюдом в руках, не обращал ни малейшего внимания. Потом осторожно закрыл дверь и перевёл дух.
- Что вам здесь нужно? – твёрдо произнесла Анна, поднимая своё оружие для удара.
- Тихо, тихо, Аннет! – торопливо сказал брамин по-русски.
Блюдо выскользнуло из ослабевших рук. Пётр Иванович бросился вперед и успел его поймать над самым полом.
- Ну, я же сказал: тихо!
- Дядя!.. – дрогнувшим голосом произнесла Анна.
Рядом с Петром Ивановичем она всегда могла быть собой. Только это означало почему-то быть одновременно и девчонкой, и взрослой. Девчонкой – потому что дядя прощал и поощрял все её слабости, не требуя от неё ничего такого, что противоречило бы её натуре. С ним было невероятно легко. И взрослой – потому что дядя был ещё большим авантюристом, и кому-то приходилось думать о последствиях.
А ещё это был самый дорогой друг. И самый близкий человек. И она могла в нём не сомневаться. И не открывать что-то такое, о чём вообще не знала.
Они сидели, обнявшись, на циновке. Теперь уже Анна согрелась окончательно. И почти успокоилась.
- Дядя, какой же ты! Настоящий следопыт. Что ты здесь делаешь?
Дядя довольно усмехнулся. Ему всегда нравились комплименты.
- Это твой Штольман велел тебя охранять. Вот, пришлось перевоплотиться в брамина.
Перевоплощение в брамина заключалось в том, чтобы раздеться до исподнего. И надеть где-то добытую чалму.
- Дядя, где он? Ты его видел?
- Уехал в Калькутту. Скоро он привезёт этот проклятый камень, и мы заберём тебя отсюда. Как ты тут?
- Хорошо, - грустно сказала Анна. – Значит, Яков уже знает, где рубин?
- Да, мы поймали убийцу. И кто бы ты думала это был? Британский офицер!
Анна вздрогнула.
- Дядя, Яков его убил?
Пётр Иванович помедлил с ответом. Она распрямилась и требовательно заглянула ему в глаза.
- Откуда ты знаешь?
- Дух приходил. Дядя!
- Ну, как тебе сказать, Аннет? Это был безжалостный убийца, ради наживы зверски умертвивший одиннадцать человек. А твой Яков раскатал его в блин голыми руками. Мы с Каримом насилу вдвоём отняли. И я его понимаю, Аннет! Ему пришлось тебя здесь бросить из-за этого капитана Челси. Но мы его живым до Агры довезли! – спохватился Пётр Иванович. - Власти всё уже знают.
Анна молча кивнула. Вот и всё. И не надо переживать и придумывать себе что-то. Яков поймал убийцу. Скоро он будет здесь. А ей не надо знать, каким бывает мужчина на войне. Даже самый дорогой мужчина…
Кажется, дядя догадался, что именно она испытывает. Он прижал её покрепче, гладя по голове.
- Аннушка, человек имеет право защищаться и защищать. В этом нет ничего дурного.
- Я понимаю, - кивнула она.
Она действительно понимала. Просто это открытие было довольно тяжёлым.
Дядя не был бы дядей, если бы не попытался её отвлечь.
- А тебе очень идёт сари! Яков при виде тебя с ума сойдёт. И влюбится ещё сильнее. Если ему есть ещё куда влюбляться. Есть, как ты думаешь?
Анна устало улыбнулась.
- Мне надо идти, Аннет. Но я здесь, рядом. Ничего не бойся и жди Штольмана. Он скоро будет здесь. Буквально через несколько дней.
- Да.
Как хорошо! Почему только сил нет совсем?
Она всё же превозмогла страх и вернулась в святилище Кали. В этом месте было такое напряжение, что УВИДЕТЬ там было очень просто. Даже если увидеть снова глазами капитана Челси – почему это должно её пугать? Пусть тот, кто виноват, боится!
Видение накатило на неё, едва она сделала шаг по направлению к статуе Кали. На этот раз она оказалась на площади. Впереди шёл Штольман. Она отчётливо видела его спину. А еще она отчётливо понимала, что в эту спину сейчас кто-то целится из револьвера.
«Яша, оглянись, оглянись!» - взмолилась она.
Ударил выстрел, и видение прервалось, оставив только боль в солнечном сплетении.
Анна не знала, чем всё окончилось там, на той площади. Она рванулась вплотную к статуе, но видение не повторилось. Вызвать его усилием воли она тоже не могла, ведь оно происходило каким-то образом без участия духов.
Её снова бил озноб, от которого слабо помогал даже мужнин пиджак на плечах.
Что с ним? Жив ли?
Впрочем, Яков Платонович давно уже пообещал ей, что непременно явится, если с ним что-то случится. Раз он не явился, значит жив. Даже если он шутил, когда говорил это, столкнувшись с реальностью, вынужден будет поверить и выполнить своё обещание!
Господи, о чём она? Сумасшествие какое-то!
Назавтра она снова явилась в храм и снова подступила к изваянию. Видение пришло более отчётливое, с деталями. Анна погрузилась в него, пытаясь осмыслить и передать то, что видит.
«Яша, оглянись, прошу тебя! Оглянись!»
Если это было предупреждение, подобное тому, которое воспретило им ехать в Петербург, надо было довериться этому предупреждению. Но услышит ли он? Поверит ли? Яков Платонович – такой материалист!
Она словно бы вновь услышала его иронический голос: «Я учту это, Анна Викторовна!»
Вот только иронизировать не надо! Не время иронизировать!
Ну, как его заставить прислушаться?
Она повторяла свои упражнения целый день. Её никто не прервал. В этот храм, кажется, никто не ходил, кроме раджи. За изваянием Кали открывался проход в какой-то другой зал, но он Анну не интересовал. У неё было занятие поважнее. Сейчас безжалостная богиня Кали была её союзницей, и она не намерена была пренебрегать даже такой помощью. Она будет приходить сюда снова и снова. Лишь бы он был жив!
Услышал ли он её? Поверил ли?
========== Аватары ==========
Она снова видела, как его убивают. Снова. И снова. Вначале это было на площади в Калькутте. Потом где-то в лесу. Потом это стало происходить уже на пороге храма. Храм Кали Анна могла уже узнать с закрытыми глазами – так часто бывала в нём за последние дни.
Опасность грозила Штольману на каждом шагу, от этого можно было сойти с ума. Она и сходила с ума – от бессилия! Вначале она пыталась дозваться, сообщить, и была уверена, что предупреждения до него дошли. А потом исчезла и эта иллюзия связи. Она посылала свой зов в пустоту, больше не чувствуя мужа. Неужели начала от него отвыкать? И время всё излечит, приучив её не чувствовать его, не помнить?
Господи, не это ли имела в виду мама, когда говорила, что он ей не пара? Нельзя же вот так всю жизнь ждать, когда его ударят в спину, и она потеряет его навсегда! Почему раньше до неё не доходила очевидность: его жизнь всё время проходит на грани, он все время рядом со смертью, и не только потому, что расследует её обстоятельства. Смерть всё время угрожает ему самому.
Полицейским нельзя жениться!
Яков больше не был полицейским, но карма осталась.
Анна в сотый раз обещала себе, что когда всё закончится, она никогда больше не втравит Якова ни в какие расследования. Они будут жить в «кремовом городе» тихо и мирно, воспитывая детей, одного из которых она уже носит под сердцем.
А потом она поняла, что этого просто не может быть. Штольман, который не занимается расследованиями, перестанет быть собой. Ведь и за дело Подкаменного Змея, и за поиски рубина он взялся не потому, что это она его попросила. Ей хотелось так думать, но нет! Он взялся за них потому, что просто не мог всё оставить, как есть. В мире Штольмана невинные должны быть оправданы, а преступники наказаны.
И значит, он всегда будет сыщиком. И ему всегда будет грозить смерть. И однажды, пусть не в этот раз, пусть на другом пороге, она его настигнет!..
Он всегда об этом знал. И всегда хотел её от этого уберечь. Просто для этого надо было уберечь её от себя самого. А это было не в его силах.
И как она будет жить, когда его не станет?
Однажды, два года назад, она уже почти потеряла его. Но тогда она и не пыталась представить себе дальнейшую жизнь без Штольмана, она просто металась, искала, ждала. Мир, где его не будет, а она останется, так и не стал для неё реальностью.
Сейчас эта реальность стояла перед ней в полный рост. Она жила с ней уже несколько дней.
Когда-то его не будет, а она останется…
Теперь не помогали даже походы в храм. Она проводила часы, сидя у подножия чудовищной статуи, силясь восстановить до мелочей картины грозящей ему опасности и передать их. Но он больше её не слышал. Почему? Его сознание оставалось закрытым.
«Яков Платонович, ну почему вы такой материалист?»
Потом она в полном бессилии брела обратно, не находя выхода из круговорота кошмарных мыслей. Во время одного из таких походов ей заступили дорогу стражники. Они молча взяли её под руки и провели к Калидасу. Она даже не испугалась. Бояться чего-то здешнего просто не было сил.
На этот раз Калидас принимал её не в тронном зале, а в своих покоях. Низкие сидения были расставлены вокруг круглого стола. На одно из них он пригласил её опуститься, на другое сел сам.
Он был слишком близко, но это почему-то совсем не пугало. И дело было не в том, что она, как прежде, не понимала, что такое мужчина и чего он может добиваться. Теперь Анна была взрослой женщиной, и признаки мужского желания научилась различать во взгляде, в движениях тела. И не могла не заметить, что раджа вовсе не был бессильным стариком, которому уже чужды плотские желания. Просто для неё очевидно было другое: его интерес к ней - это нечто большее, чем интерес мужчины к женщине. Большее, или просто иное.
Поэтому она без опаски села на табурет напротив него, более не стесняясь того, что индийский наряд добавлял её красоте манкости. Она уже привыкла носить сари.
Раджа смотрел на неё долгим, испытующим взглядом.
- Что тебя мучит? – наконец спросил он.
Анна двинула плечами, не зная, с чего начать. Желание поделиться с кем-то своими страхами было так велико, что она готова была исповедаться этому незнакомому и странному мужчине. Лучше бы, конечно, дяде. Но дядя больше не приходил.
К тому же, дядя всегда готов был её утешить. А ей сейчас нужно было другое – понять, как жить с правдой, которую она узнала.
- Моему мужчине грозит опасность, - наконец начала она с самого главного. – Мне кажется, что его могут убить.
Раджа не удивился.
- Ты увидела опасность третьим глазом? – спросил он. – Для этого ходишь в храм?
Анна только молча кивнула. Потом жарко схватила раджу за руку:
- Как я могу предотвратить это? Ведь вы знаете! Помогите мне!
Калидас только качнул головой:
- Предотвратить смерть? Это невозможно. Всё сущее когда-то умрёт. Отрицая смерть, ты никогда не постигнешь суть бытия и не научишься быть счастливой в этом мире.
- Я не хочу постигать суть бытия, - зло сказала Анна. – Я хочу спасти своего мужа! Не представляю, как стану жить без него.
Раджа снова смерил её длинным, пронизывающим взглядом.
- Значит, теперь ты знаешь, почему женщина высшей касты обязана взойти на жертвенный костёр вместе с телом своего мужа.
Анна содрогнулась, обхватив себя руками. На костёр? Но она и в самом деле не могла себе представить дальнейшую жизнь без Штольмана.
- Мужчина и женщина неразделимы. Как Шакти и Шива. Великий Шива – основа мира, он и созидание, и разрушение. А Шакти – его сила, всеобщая Первопричина всего сущего. Шива без Шакти – просто шва, труп без движения. Но и Шакти не может быть без Шивы, ибо причина ничто без действия, порождённого ею.
Это была странная и страшная философия. От неё веяло безысходностью. Но почему-то от этого разговора Анне становилось легче. Словно она принимала в себя неотвратимость того, что её так пугало. Принимала, смирялась с нею. Только понять не могла, что же дальше.
С этим странным человеком она могла говорить о самом чудовищном – и не стесняться этого.
- Там, в храме, в самый первый день ко мне пришёл дух человека, которого убил мой муж. Он показал мне… Это было… Кажется, я совсем не знаю Якова!
- Ты просто увидела лик Бхайравы – Шивы Ужасного. До сих пор тебе был открыт лишь лик Вамадевы – Прекрасного бога. Но суть в том, что Бхайрава и Вамадева в мужчине неотделимы друг от друга. И вместе они порождают яростного Вирабхадру – Прекрасного Героя. Прими всё, как есть. Ты всё равно не сделаешь его другим. В твоём мужчине эти лики воплощены наиболее полно, поэтому зримы. Ты можешь попытаться найти себе другого – более спокойного, более бесцветного. Но без Бхайравы не будет и Вамадевы. Нужно ли тебе это?
Анна яростно помотала головой. Ей вообще никто никогда не был нужен, кроме Якова. Всех остальных она и за мужчин-то не принимала.
- Смирись с мудростью Кали, - сказал раджа. – Смерть, потерю, разрушение невозможно преодолеть и победить, отрицая или изгоняя их из сознания. Принять это – означает научиться любить то, что имеешь.
Анна не была бы собой, если бы не попыталась возразить:
- Но ведь Кали не смирилась! Она вышла на бой с демонами и победила их, защитив ваших богов.
Раджа улыбнулся ей иронически:
- И едва не разрушила в неистовстве весь мир.
- Но есть же способ, чтобы остановить это неистовство!
- Есть. А ты не догадываешься?
Сейчас Анне Викторовне не очень хорошо соображалось. Она предпочла бы, чтобы ей объяснили. Индийская философия вообще слишком сложна для неё.
- Когда казалось, что разрушительный порыв Кали не остановить ничем, Шива просто лёг ей перед ней на землю. Ощутив прекрасное мужское тело под ногами, она остановилась. А потом пришла в себя, узнав своего мужа.
- Как это… прекрасно!
Индийская мифология, выглядевшая такой чудовищной со стороны, оказалась пронизана любовью – любовью, признающей конечность и смертность земного бытия, но вечно живой в круговороте сансары!
Чудовищные изваяния с атрибутами смерти больше не пугали Анну Викторовну. Но это не значит, что она готова смириться с тем, что показывал ей третий глаз Кали.
- А если всё же мой муж умрёт?
- Тогда он воплотится вновь. И, может быть, когда-то вы снова встретитесь.
«Может быть» и «когда-то» Анну решительно не устраивало. Она тряхнула головой, освобождаясь от морока этого тягучего и безысходного разговора.
- Извините, это не для меня. Спасибо за чай!
- Всегда пожалуйста! – иронически откликнулся Калидас, не пытаясь её удержать.
Принять мудрость Кали? Ладно, она не против! Если верить отцу Фёдору, её душа всё равно уже проклята. Так что ей терять? Кроме единственного мужчины, который имеет в её жизни значение.
Оружие. Ей нужен пистолет. Яков научил её стрелять. Она видела, где и как должно произойти убийство. Она справится!
А потом, когда её Шива будет рядом, она сумеет остановиться, чтобы вновь превратиться в нежную и преданную Парвати из свирепой Кали. Иначе – только костёр. А она ещё не успела насладиться жизнью сполна. Не виновата же она, что не может жить без Штольмана!
Вот только примет ли он её в ипостаси гневной Кали?
Это тоже неважно. Главное – чтобы он был жив!
Оружием она разжилась неожиданно легко. Тайком выбралась из дворца и долго наблюдала за стражниками, расположившимися на циновках у входа. Стражники напоминали разбойников Али-бабы: они возлежали вокруг угощения, ели и пили. Их вооружение валялось в самых разных местах. Кажется, они за ним не слишком следили, уверенные в полной безопасности.
А потом она приметила лежащий возле одного из охранников знакомый «бульдог». Сколько раз она держала его в руках, когда училась стрелять! Это было, как привет из прошлого, как рука мужа. Она обязана добыть именно этот револьвер!
Анна вернулась к себе в комнату, взяла поднос с фруктами, который служанка ежедневно приносила в её покои, и пошла с ним к выходу. Нести тяжелое блюдо, делая маленькие, грациозные шажки в сари, было довольно трудно. Но она знала, что справится.
Вынесла угощение стражникам, кокетливо улыбнулась, прикрывая нижнюю часть лица тканью, - и поставила поднос ровно на то место, где лежал желанный револьвер. Она чувствовала, как стражники пялятся на её бёдра. Это ничего! Главное, чтобы не заметили синие глаза. Не слишком много синих глаз у индианок.
Она спрятала добычу в складках ткани, радуясь, что это маленький, аккуратный «бульдог», а не громадный «смит-вессон», скрыть который было бы значительно сложнее. Потом отступила, стараясь делать это не слишком поспешно, притворяясь трепетной ланью, делающей вид, будто испугана мужским вниманием. Никогда в жизни ей не приходилось так опасно кокетничать.
Хорошо, что муж не видел! Он, наверное, её прибил бы. И не за то, что она пошла за оружием, а за провоцирующее поведение на грани. Вид у некоторых стражников стал прямо плотоядный.
Перед мысленным взором предстал Штольман, орущий жарким шёпотом. Почему-то эта картина Анну очень развеселила. Она хихикнула и порскнула в тёмную прохладу храма, слыша за своей спиной одобрительные возгласы стражников.
Нет уж, молодые люди! Она замужем. И у неё револьвер.
Револьвер был заряжен. Полный барабан. Очень кстати.
Раздобыв оружие, Анна устроилась в храме, уверенная, что именно здесь произойдёт очередная попытка убийства. Она столько раз за эти дни видела одну и ту же картину: Яков входит в залу, а потом за его спиной в освещённом факелами проёме возникает тёмная фигура с пистолетом.
Кровожадная Кали давно уже стала казаться Анне Викторовне союзницей. Она поможет ей не упустить момент. Надо только найти укрытие.
Обойдя весь храм, она обнаружила место, с которого наблюдала всю картину в своих видениях. Это была ниша за одной из резных колонн, в изобилии поддерживающих каменный свод. Зала была длинная, мест для укрытия в храме хоть отбавляй. Но нужно было такое, с которого хорошо просматривался вход. Найдя его, покидать это место Анна Викторовна была уже не намерена.
Шел десятый день разлуки…
Кажется, она задремала, в ожидании. Усталость и волнение так измотали её, что она как-то пропустила момент, когда в залу вошли люди и зажгли светильники по обеим сторонам от изваяния Кали. Она заметила лишь появление раджи. Картина из видения оживала на глазах.
Анна достала свой револьвер, не забыв взвести курок. Сколько раз она уже забывала это сделать, вызывая дружный смех мужа, дяди и Карима. Не сегодня! Сегодня она не имела права ошибиться.
В зал вошли шестеро стражников, встав по бокам от входа. А потом в зале появился Штольман.
Он был без шляпы, левую руку держал на перевязи. Но это был он, живой! Он вернулся, как и обещал!
Калидас сделал какой-то знак страже. Они обступили Якова с двух сторон и повели вглубь залы. Но ни один его не коснулся. И оружием не угрожали пока. Опасность исходила не от них.
Анна усилием воли отвела взгляд от мужа, вглядываясь в проём за его спиной. И когда в этом проёме появилась фигура с револьвером, прицелилась и выстрелила.
Выстрел словно бы породил эхо. Почти одновременно с ним раздались ещё два хлопка. Убийца за спиной Штольмана со стуком выронил пистолет и упал вниз лицом.
Стражники схватились за оружие. Анна выступила из-за колонны, целясь в ближайшего из них:
- Я убью первого, кто шевельнётся!
Видимо, в лице её было что-то такое, что не давало усомниться в искренности слов, потому что охрана раджи не торопилась делать какие-то телодвижения.
Потом Анна заметила, что с противоположной стороны из-за колонны в охранников целится из винтовки Карим. А ближе ко входу маячит белая фигура в чалме – дядя! Кажется, был кто-то ещё в европейской одежде – не важно! Они не одни! Они победили! Смерть должна отступить, сегодня не её день.
Яков наблюдал всю эту суету с полнейшим хладнокровием. Бросил на Анну долгий испытующий взгляд без улыбки, а потом покачал головой и продолжил свой путь к радже – уже без сопровождения охраны. Анна, как привязанная, двигалась за ним, не сводя взгляда со стражников. Стражники, впрочем, стояли покорно и не двигались.
Дойдя до Калидаса, Штольман сунул руку в карман сюртука и вынул что-то завёрнутое в платок. Протянул свёрток радже и отступил на шаг.
- Вот рубин. Англичане не имеют претензий к вам.
Калидас молча принял камень, развернул его и долго вглядывался в пурпурную глубину. Потом поднял глаза на сыщика:
- Да, это «Сердце Шивы». Ты выполнил обещание.
Яков оглянулся туда, где лежал незадачливый убийца:
- Кажется, это был ваш племянник. Соболезную.
Раджа ответил на удивление хладнокровно:
- Англичане развратили его сердце, заразив его жадностью.
- Он хотел спровоцировать бойню. Зачем?
- Чтобы завладеть камнем в суматохе. Он так и не понял, что только здесь «Сердце Шивы» может находиться, не причиняя никому вреда. Думал, что сумеет избежать проклятия Кали.
- Они с подельником хотели распилить камень, - устало сказал Штольман.
- Это не спасло бы их, - угрюмо ответил раджа.
Анна подала голос:
- Вы совсем не сожалеете о нём?
- Сожалею. На следующем круге ему придётся долго искупать всё происшедшее.
Яков протянул руку жене, и она стиснула эту твёрдую, широкую ладонь, не в силах поверить, что кошмар заканчивается.
- Я благодарен тебе, - сказал раджа. – Вам обоим.
Снаружи светило яркое солнце, в кронах деревьев порхали с криками попугаи. Жизнь кипела и переливалась ярчайшими красками. Как она отвыкла от всего этого в холодном полумраке храма!
На выходе их догнали дядя, Карим и ещё какой-то европейского вида мужчина лет тридцати. Никто не преследовал их.
- Профессор Стивенс? – изумленно сказал Пётр Иванович, пряча револьвер. – Когда ты это понял?
- Я всегда подозревал, что это он, - устало сказал Яков. – Не так много на свете полукровок, получивших образование в Лондоне. Да ещё и причастных ко всей этой истории. И Калидас был о нас предупреждён. Скорее, Челси был для меня неожиданностью.
Дядя удовлетворённо кивнул, потом обратился к племяннице:
- А ты ведь промахнулась, Аннет! Это мы его застрелили.
Анна вздохнула, ощущая, как сжала её ладонь сильная рука.
- Дядя, не пытайся снять с меня этот груз. Мой выстрел был первым. И я прекрасно знаю, что попала.
- А как ты узнала о покушении? Духи предупредили?
- Нет, сама богиня Кали. Извини, не хочу сейчас об этом.
Яков остановился и привлёк её к себе, обнимая здоровой рукой. Анна уткнулась ему в плечо, удивляясь, что не ощущает после совершенного убийства ничего, кроме громадной усталости.
Это ничего. Наверное, она ещё станет собой. Её Вирабхадра вернулся.
========== Шакти ==========
Яков спал вторые сутки. Спал беспробудным, каменным сном, практически не шевелясь. Спал, не раздеваясь, только успев снять сюртук, лежа в той же позе, в какой рухнул на походную кровать позавчера. И это уже начинало тревожить.
Анна сидела рядом и смотрела на него. И не могла понять, что чувствует. Она видела, как он устал, и ей было мучительно жаль его – настолько, что ныло сердце, хотелось целовать потемневшие веки, разглаживать морщины на лбу, ласкать сведённые брови, перебирать спутанные кудри. Но она не решалась прикоснуться, чтобы не разбудить.
А ещё ей становилось немного страшно. Родное лицо, бесконечно любимое, знакомое до черточки, казалось ей каким-то чужим. Быть может, дело было в том, что всегда аккуратный, гладко выбритый Штольман выглядел взъерошенным и оборванным, а на лице топорщилась густая щетина. И весь он был какой-то почерневший, словно обугленный.
Это впечатление возникло у неё ещё по дороге из храма, когда он обнял её без улыбки, а потом всю дорогу молчал.
- Как ты? – только и спросил он её тогда.
Она устало ответила:
- Хорошо. Раджа нам не враг. Я была в безопасности и не путалась у тебя под ногами.
Яков внезапно сжал зубы, сощурившись; нервно дёрнулось левое веко. Она поклялась бы, что на лице его промелькнуло выражение гнева, но в следующее мгновение он совладал с собой и больше ничего не сказал.
Зато сказал дядя. Он заявил, что давно мечтал обнимать такую вот красавицу, так что она поедет с ним, потому что муж все равно не сможет удержать её в седле одной рукой. Яков не отреагировал на шутку, и Анне стало ещё тревожнее.
Он сердится? За что?
Да, она убила человека, но совесть её по-прежнему не мучила. Этот человек был предателем и убийцей, и он собирался ударить Штольмана в спину. Она застрелила его без жалости, и ей даже плохо от этого не было.
А может в этом всё и дело? Она стала убийцей. Как Каролина. Как госпожа Громова. И не раскаивается в этом. Нежинская – и та чище, ведь она никого не убивала.
А Яков был всегда служителем закона. Вдруг он не сумеет простить?
Потом она вспоминала показанное ей капитаном Челси и сама начинала сомневаться. Что, если Яков тоже изменился?
Что с ними сделала эта страна? Сумеют ли они теперь любить друг друга, как прежде?
Ответ на это мог дать лишь один человек, но он спал тяжёлым сном, и она почти со страхом ждала его пробуждения.
Страх не отпускал, и отвести взгляд от любимого лица она не могла. Свой ответ она уже знала. Что бы там ни показал ей Челси, она всегда будет верить человеку, которого выбрала себе в мужья. Верить, любить, беречь его. Потому что людям так мало дано времени для счастья. Даже если впереди вечность… Она будет любить его здесь и сейчас, не растрачивая попусту отпущенное время. И без того они столько его уже потеряли!
На маленьком походном столе под полотенцем скучал завтрак: блюдо с фруктами, рис с карри, копчёное мясо – Карим не признавал трапезы без мясного.
Нельзя же столько времени не есть! Анна уже подумывала разбудить мужа, чтобы накормить, когда в джунглях, приветствуя рассвет, привычно взвыли обезьяны. Яков вздрогнул, пошевелился и сел на походной кровати, кажется, не вполне понимая, где он, и что происходит. Глаза были мутные со сна. Анну он не видел.
- Доброе утро, - тихо сказала она, не решаясь поцеловать. – Яша, тебе поесть надо. Потом снова ложись.
Теперь он заметил жену, всем телом потянулся к ней, но почему-то сдержал этот порыв. Взгляд был больной.
Всё, она не может больше терпеть неизвестность и бояться!
Анна подошла и сама обняла его, приникнув щекой к здоровому плечу. Он бережно обнял её в ответ. Кажется, дело не в том, что он разочарован и не может её простить. Слава богу!
А в чём?
- Тебе плохо? – спросила она, не в силах больше выносить молчание.
- Простите меня, Анна Викторовна, - глухо ответил Штольман. – Я должен был уберечь вас от всего этого.
- А я вас. Не очень у нас обоих это получилось, - вздохнула Анна, не отрываясь от него.
Ничего не происходит! Ничего такого, с чем они не могли бы справиться вместе.
- Попробуем снова?
Яков коротко выдохнул и крепче прижал её к себе, касаясь виска невесомым, бережным поцелуем.
Ну, нет! Сегодня ей этого мало. Она слишком по нему соскучилась!
- Как тебе было у князя?
- Хорошо. Он обучал меня индийской философии и соблазнял секретами Тантры. А ты?
Яков коротко усмехнулся:
- А я, как всегда, бегал, дрался и стрелял. Что такое Тантра, Анна Викторовна?
- Не знаю. Но у меня сложилось впечатление, что этим мне лучше заниматься с вами, Яков Платонович!
Она коротко хихикнула, целуя его шею в вырезе рубашки. Яков резко выдохнул.
- А почему ты ничего не говоришь про моё сари? Мне не идёт? Тебе не понравилось? – живо спросила она.
Штольман несколько удивлённый оторвался от неё, оглядел и вздохнул:
- Ну, это же вы, Анна Викторовна. Вы во всяком наряде хороши.
- Что я слышу, Яков Платонович? Вы научились делать комплименты?
- Только учусь. До Коробейникова мне ещё далеко. А тебе самой нравится?
- Раджа сказал, что ходить в корсете мне сейчас вредно. Из-за ребёнка.
Она пристально глядела в лицо мужу и ожидаемо не увидела там удивления.
- Ну, вот как это называется, Яков Платоныч? – она легонько ткнула его в грудь кулаком. – Вы знали, а мне не сказали!
Муж крепко обнял её, пытаясь избежать дальнейшего наказания:
- Да не знал я! – попытался оправдаться он. – Догадывался, быть может. А сари тебе очень идёт!
- Сам не заметил, а теперь подольститься пытается! Все мужчины такие? Или только мой?
Ответом был короткий смешок и поцелуй, пришедшийся куда-то в ухо, потому что она отвернулась в последний момент.
- А я уже вообразила, что тебя отвратило моё превращение в Кали.
Муж оторвался от неё и посмотрел несколько изумлённо.
- Превратилась в Кали? Я не заметил.
- Правда? – выдохнула Анна с облегчением.
- Правда! Руки две, я проверял. Тяжко бы мне пришлось, если бы по мне стучали в четыре кулачка. О восьми и подумать страшно!
Анна хихикнула, снова утыкаясь ему в плечо. И правда, с чего она взяла, будто что-то изменилось? Он будет шутить, покуда живой. И как она могла когда-то на его шутки обижаться?
Снаружи послышались голоса дяди и Карима, возившихся возле костра.
- Нам нужен дом, - сказал Штольман, с трудом отрываясь от неё. – Не обязательно Тадж-Махал, но чтобы стены не тряпичные.
Анна снова рассмеялась, проводя ладонью по его щеке:
- Колючий!
Яков внезапно сорвался с места, буркнув:
- Я скоро! – и выскочил из палатки.
- Куда? – она только руки протянуть успела.
Нет, ну что это такое? Куда он опять? Она же собиралась его кормить!
- Пётр Иванович, - донеслось до неё. – Мне нужна ваша помощь!
- Чем могу, Яков Платоныч?
- Мне надо побриться.
- Это правильно, - одобрил дядя. – Никогда не слышал, чтобы женщине нравилось целовать ежа.
После завтрака Анна настояла на том, чтобы вернуться в затерянный город. Штольман не протестовал. Расстались с раджой миром, опасаться вроде нечего.
- А зачем? – только спросил он.
- Надо забрать твой пиджак. А то тебе скоро надеть нечего будет.
И то правда! Былой его гардероб, столичного ещё пошива, пережив полтора года затонской ссылки, в дороге таял на глазах. Как бы не пришлось по примеру Петра Иваныча в исподнем ходить!
Впрочем, у Анны, кажется, были ещё какие-то резоны, о которых она не спешила распространяться. Он не стал спрашивать. И так ясно. Опять духи!
Калидаса они не встретили. Город казался покинутым окончательно. Видимо, раджа вернулся в свои владения, когда опасность карательной экспедиции миновала.
Спешившись, Анна решительно направилась в сторону храма Кали. Штольман последовал за женой, мысленно подтрунивая над собой. Впрочем, он давно уже бегает за ней следом, надеясь, что успеет схватить в охапку и выдернуть из очередной неприятности, о которой она и думать не думает. Это ещё в Затонске началось, и едва ли когда-то изменится. Как тут говорят? Карма!
Анна Викторовна стремительно шагнула под своды храма, и тут же замерла, словно споткнулась. Яков аккуратно взял жену под локоток, опасаясь, что встреча с духом снова свалит её с ног.
Но падать Анна не собиралась.
- Странно, - сказала она, к чему-то прислушиваясь. – Раньше этот зал был полон духов. Просто звенело. А теперь силы здесь нет совсем. – она снова прислушалась. – Вся сила там!
И потянула его в какой-то тёмный проход, открывавшийся за изваянием богини-мстительницы.
Яков взял с поставца масляный светильник и торопливо последовал за женой, которая и не думала ждать его, спеша на потусторонний зов.
Проход привёл их в какой-то другой храм – более тёмный и обширный. На возвышении в алтарной части высилась женская статуя, в первый миг показавшаяся точной копией той – в покинутом зале. Но приглядевшись, Яков Платоныч понял, что это было не так.
Богиня плясала тот же танец, только восемь рук её с пальцами, сложенными в сакральных жестах, не несли ни оружия, ни атрибутов смерти. Вместо ожерелья из черепов на шее статуи была гирлянда цветов. А лицо богини, не искажённое гримасой, было спокойным и прекрасным. Во лбу, переливаясь огнём и пурпуром, сиял третий глаз.
- Знакомый камень, - пробормотал сыщик. – Так вот он откуда!
Анна молча кивнула, продолжая прислушиваться к чему-то такому, чего ему никогда в жизни не услышать и не постичь.
- Кали? – спросил он, пытаясь понять природу сходства двух статуй.
- Шакти! – Анна со значением воздела в воздух пальчик, так что сразу захотелось этот пальчик поймать и поцеловать. – Супруга Шивы.
- Однако! – усмехнулся Штольман. – Сколько ж их у него было?
Анна с досадой обернулась:
- Ну, как вы не поймёте, Яков Платоныч? Одна! Всегда одна. В каждой женщине есть верная Сати, нежная Парвати, безжалостная Кали. А вместе они – Шакти – Великая мать, воплощение женственности, любви и силы. Просто сердце Шивы всегда должно быть с ней – и тогда три ипостаси будут едины.
Это было слишком запутанно, но Анну явно вдохновляло.
- Я учту это, Анна Виктровна! - пробормотал он фразу из затонского прошлого, надеясь, что она не рассердится на неё, как сердилась всегда.
- Учтите, Яков Платоныч! – лукаво усмехнулась Анна.
Кажется, она узнала всё, что хотела, потому что взяла его за руку и повлекла обратно.
На выходе из храма их настиг протяжный радостный вопль:
- Тамаша-ааа! – и бодрое ритмическое бренчание на двух струнах киргиз-кайсацкой домбры.
- Ого! Чего это наш аэд так вдохновился?
- А разве вы не чувствуете, Яков Платоныч? Раньше здесь царила энергия смерти, ненависти, мести. А теперь – сила жизни и любви!
- Сложно это всё, - пробормотал сыщик.
Об энергиях Штольман по-прежнему не знал ничего. Зато точно знал, что больше всего на свете хочет сейчас схватить в охапку эту синеглазую красавицу. И лишние свидетели ему здесь совсем не нужны.
- Что за страна? - вздохнул он. – Утром обезьяны орут, вечером – Карим.
Анна лукаво хихикнула, оборачиваясь. Зрелище становилось уже совершенно невыносимо прекрасным. Как он ещё держался? Женская фигура, не стеснённая корсетом, не изуродованная наворотами лишней ткани, естественная под переливами струящегося муслина, манила к себе с непреодолимой силой. Яков сжал зубы. Нет, Анна Викторовна, долго он так не выдержит! Максимум двое суток – до того, как они запрутся в купе первого класса.
Увидев Штольманов, Карим прекратил свою Оду к радости и восторженно прищёлкнул языком.
- Ой-бой, какой Анна-апай стал! – подмигнул он Якову. – Был молоденький келинка, а теперь – байбише! – он в восторге надул худые щёки.
Его восторг был таким искренним, что ревновать не хотелось.
- Кто это - байбише, Карим? – спросил Штольман, улыбаясь.
- Старший жена. Серьёзный. Хозяйка в дом. Теперь токал можно брать, Якоп-мырза!
- Что я слышу, Яков Платоныч? – ехидно встрял Миронов. – Вы собираетесь брать вторую жену?
Штольман вздохнул про себя. Решительно, никакой из подвигов - былых или грядущих - не избавит Петра Иваныча от валерьянки под дверь! Дайте только до цивилизованных мест добраться.
- Ну, зачем мне вторая жена? У меня уже есть Сати, Парвати, и Кали. Кстати, последнюю сердить не рекомендую!
- Гарем? – сверкнул белозубой улыбкой Карим.
- Можно и так сказать, - пробормотал Яков, отводя от них взгляд.
Пусть забавляются! Ему есть, куда посмотреть.
На фоне буйной зелени джунглей у входа в храм замерла, прислушиваясь к чему-то ведомому только ей одной, грациозная фигурка в бирюзовом муслине – Анна Викторовна Штольман. Самая светлая, самая добрая, самая верная, самая непредсказуемая женщина на свете! Самая таинственная. Самая непостижимая. Самая желанная.
Его Женщина!