Игорь Верник — российский актер театра и кино, народный артист РФ, теле- и радиоведущий, актер Московского Художественного театра им. Чехова. В его книгу вошли стихи и дневниковые записи разных лет. Это тексты, открывающие читателю порой неожиданные грани творческой, человеческой натуры актера. Тексты, брошенные как вызов самому себе — как попытка явить миру свое естество, на что, конечно, осмелится не каждый.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Посвящается моим родителям
© Верник И. Э., 2021
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021
Идея проекта Юрий И. Крылов
Издательство благодарит автора и МХТ им. А. П. Чехова за предоставленные фотографии из личного архива
Как случилась эта книга? В школьные годы, когда душа моя рвалась наружу, не зная, что с этим делать, я хватался за шариковую ручку и в школьную тетрадь неровным почерком записывал свои неровные впечатления. Бросал это, забывал, возвращался. В студенческие годы, на коленке, на театральных программках, на клочках бумаги я писал стихи. Терял эти страницы, находил, снова терял. Позже завел общую тетрадь, дал себе слово последовательно фиксировать происходящее, и делал это совершенно непоследовательно. Когда продолжением руки стала не ручка, а телефон, в нем начали множиться наброски и стихи, впечатления. Оказалось, что гаджеты имеют свойство разбиваться, теряться, глючить. И несколько раз с ужасом я понимал, что вместе с куском металла и сотней микросхем только что лишился какой-то части себя. Отчаянно пытался выудить хоть что-то, ругал себя последними словами за то, что не сохранял все это в каком-то там облаке. Но облако оставалось невинно-чистым, воздушным, не отягощенным ни одним моим словом.
И все-таки некоторые заброшенные ненадолго или брошенные навсегда тексты каким-то образом собрались вместе. Вообще мне посчастливилось родиться в семье, где все много читали и писали. Деваться было некуда, пришлось заниматься тем же. Как у душевнобольного случаются приступы ярости или нежности, так и у меня бывают периоды, когда набрасываюсь на написание стихов, а потом так же внезапно бросаю это занятие до следующего обострения. Потому у этих текстов в большинстве своем нет дат и места рождения. Они, как случайные связи, дорожные романы, мимолетные влюбленности, вспыхивают и угасают.
Когда мы с братом Вадиком играли в детстве, он любил собирать, а я — разбирать и ломать. Есть люди, которым нравится складывать вещи в чемодан, мне проще выкладывать… Так и с текстами, написал — и все. А править, вычесывать, вылизывать у меня шерсть дыбом встает. Так что эти 400 страниц — пространство, где не нужно никем казаться, пространство, где я такой, какой есть.
И еще. Я поздравляю тех, кто держит сейчас в руках эту книгу. Она обладает сразу несколькими поразительными свойствами (это проверено на самом авторе). Известно, что миллионы нейронов — основа нашей нервной системы. Говорят, если всю нейронную сеть, состоящую из тончайших ниточек, вытянуть в одну, можно 68 раз облететь вокруг Земли или 7 раз долететь до Луны и вернуться обратно. Так вот, открыв эту книгу на любой странице, вы избавляете себя от всякой необходимости путешествовать, а значит, сталкиваться с трудностями оформления визы, бронирования билета, паковки багажа, мучительного перелета, прививок от малярии и прочее, и прочее.
Вы однозначно восстановите не одну сотню нервных клеток, точнее клеточных организмов, поскольку используемая здесь сплетенная, смежная и перекрестная система рифмовки не только восстановит старые, но и сформирует новые нейронные связи.
Благодаря особому сочетанию гласных и согласных при чтении вслух гарантирован всплеск тестостерона в крови и, как следствие, увеличение сексуального влечения у мужчин и женщин. В этом смысле идеально читать книгу вдвоем. Более того, приблизительно на 112–115 страницах, у вас значительно повысится чувствительность эрогенных зон и даже, возможно, добавится несколько новых.
Читать лучше сидя или лежа на спине, при этом угол чтения не должен превышать шестидесяти градусов. Вес книги рассчитан так, что при данном положении он воздействует на состояние опорно-двигательной системы, регулирует обмен веществ.
Эта книга положительно влияет на продолжительность и качество сна, если читать ее на ночь, и дает мощный заряд бодрости, если читать с утра. Очевиден и омолаживающий эффект текста — кожа чутко отреагирует, разгладится, увлажнится. С погружением в материал эффект будет только нарастать. Заметно меняется состояние волос, они становятся мягкими и шелковистыми.
Литераторы, ученые и медицинские работники, которые уже ознакомились с материалом, настоятельно рекомендуют, закончив чтение, немедленно начать читать заново. При этом лучше приобрести второй экземпляр, а не перечитывать старый. Наблюдается прекрасный побочный эффект — возможность избавиться от громоздких библиотек, поскольку эта книга станет вашим единственным спутником на все случаи жизни.
И последнее. Используемая мной длина строки, то короткая, то длинная — и порой кажущееся отсутствие рифмы приводят к уникальному эффекту синтетического моделирования в организме читателя пяти гормонов, таких как дофамин, серотонин, адреналин, эндорфин и окситоцин. Отмечено, что после выхода книги в свет резко увеличилось число подачи заявлений в загс, особенно в Кунцевском районе Москвы. В Северодвинском автономном округе эти цифры достигли самых высоких показателей за последние 50 лет. Ожидается сильнейшее увеличение уровня рождаемости на всей территории России. Впрочем, до тех пор, пока вы не убедитесь во всем этом сами, это просто слова.
Приятного чтения.
Зима, идет снег. На уличном градуснике в белой пластмассовой оправе минус 15. Папа с мамой в детской комнате заделывают щель между окнами. Из нее нещадно дует. Мама с треском разрывает бумагу и от большого белого рулона ваты с усилием отрывает крупные куски. Они тянутся, как борода старика Хоттабыча, наконец, отделяются и мама передает их папе. «Трах-тибидох», — мысленно произношу я, но чуда не происходит, окно все так же постанывает от ветра и пропускает холодный воздух. Папа стоит на подоконнике, полусогнувшись, чтобы не удариться головой о потолок. На нем синяя клетчатая рубаха, очки в коричневой оправе и нож в руке. Волосы на голове всклокочены, в глазах воспаленная решимость, он похож на маньяка и на Дон Кихота одновременно. Вот он поднимает нож, я зажмуриваю глаза, рисуя в голове ужасную картину. Когда открываю их, вижу, что папа тщательно заправляет лезвием ножа куски ваты в щель. Вслед за тем аккуратно наклеивает полоску бумаги. Клей желтый, и пока высыхает, нагло просачивается сквозь белую бумагу. Вечером я смотрю на окно и мне кажется, что это рана, располосовавшая надвое огромную физиономию.
Лето. Мы на даче. Папа по дикому блату где-то купил картофелечистку. Это пластмассовая круглая емкость с пластиковой ручкой и наждачной поверхностью внутри. Мама, свято верящая во все заморское, восторженно объявила, что картошку теперь будем чистить только так. Поэтому мы с братьями теперь по очереди моем ее, кидаем по 5–6 штук в круглый агрегат, закрываем крышку и, крутя ручку, заставляем их тереться о шершавую поверхность до тех пор, пока, пенясь в воде, коричневые клубни не сбрасывают, наконец, свою кожуру. Пластикового урода надо все время придерживать рукой, потому что при каждом обороте ручки, он подскакивает, тарахтит и норовит спрыгнуть со стола. Мы ненавидим это изобретение западных специалистов, советских продавцов, извлекших его из-под полы, и картошку, которую теперь приходится есть даже чаще, чем гречку (а ее мы едим практически каждый день). Однажды наши детские мольбы, посылаемые в космос вслед за дворнягой Лайкой, Гагариным и Валентиной Терешковой, неожиданно были услышаны. У картофелечистки сломалась ручка. Она треснула и отлетела. Папа попытался приклеить ее, но после первого же усилия она предательски развалилась. Тогда он метнул на меня испепеляющий взгляд, а мама молча всунула мне в руку нож с красной ручкой. Этот нож с зубчиками на лезвии, привезенный папой из столицы западного мира — Будапешта, также бесконечно почитаем в нашей семье. Конечно, в хозяйстве имелись режущие предметы — перочинные, кухонные с помятым лезвием, короткие, длинные, с деревянной ручкой, с расплавленной ручкой, с рукояткой обтянутой синей изолентой. Но такого изделия, такого красавца и пижона в СССР не было и быть не могло. И вот однажды два ножика, шесть небьющихся бордовых чашек и блюдец, дубленка с белым воротником для мамы, зеленые вельветовые штаны для Славы и кремовые батники с погонами для нас с Вадиком были извлечены папой из чрева клетчатого чемодана после возвращения его из командировки в Венгрию. С тех пор один нож, забытый мамой на раскаленной сковороде на плите, с оплавленной ручкой и изуродованным лезвием, в слезах был отправлен в мусорное ведро, а другой лег сейчас в мою руку, призывая к унылому труду. Я взял картофелину и начал ее чистить, чувствуя, как в очередной раз на время начинаю превращаться из обезьяны в человека.
Весна. Воскресенье. Мы всей семьей сидим в гостиной за овальным столом, обедаем. Мама рассказывает поучительную историю об умении найти выход из любой ситуации. Это история про мужика, у которого денег было только на батон хлеба. Тогда он пошел на рынок и, проходя мимо большой бочки с медом, будто бы случайно уронил в нее свою буханку. Выругался, достал со словами: «Ну вас с вашим медом, весь хлеб испачкал» и, не слушая извинений ее владельца, довольный, удалился. Всякий раз, когда мама повторяет нам эту историю, она заливается звонким смехом. Папа любуется мамой. Мы с братьями примеряем ситуацию на себя. Вадик с недоверием и опаской, Слава с одобрением, я — с нескрываемым энтузиазмом.
Мама часто говорит про нашу большую семью: «Живем по принципу „спи скорей — подушку надо“». Это когда подушка в доме одна, а народу много и потому все на ней спят по очереди. А когда родители в очередной раз решают, как дотянуть до зарплаты, мама смотрит на мужа синими глазами и говорит: «А все-таки, Миля, хоть на две недели надо будет поехать с детьми в Палангу». «Конечно, Анечка», — отвечает он. «Бедно живем — богато кашляем», — улыбается мама.
В гостиной в трюмо на витых ножках стоит чайный сервиз «Мадонна». Раз в год мама достает чашки и блюдца, расписанные сюжетами из жизни пышнотелой красавицы, и ставит на стол. Папа заваривает черный чай, смешивая два сорта — индийский высший и цейлонский первый, и разливает по чашкам янтарного цвета ароматную жидкость. Мама с наслаждением делает первый глоток и рассказывает историю появления этого сервиза. Родители купили его в магазине «Советский фарфор» на Кузнецком Мосту на следующий день после бракосочетания. Сделали себе такой подарок. Привезли его в свою девятиметровую комнату в квартире на улице Герцена, где кроме них проживали еще 12 соседей. Ставить сервиз было некуда и не на что, и потому он долго лежал в коробке. Затем его достали оттуда и поставили на большой широкий подоконник. Там он и стоял за зелеными шторами, роскошный предмет из другой жизни. Стоял и подглядывал за тем, что стало с жилищем, превращенным в коммуналку, словно вспоминал время, когда в этой большой квартире маленькая счастливая семья собиралась за круглым столом на вечернее чаепитие. За окном в тополиных листьях шумел ветер, звучала музыка. Мама рассказывала это, как сказку, и шла к фортепиано. Открывала черную матовую крышку и с ходу начинала играть, нежно и страстно, радостные и печальные мелодии, как будто вступала в диалог с теми неведомыми жильцами.
Лет в 8–9, в перерывах между школьными домашними заданиями, уроками музыки и сражениями на деревянных шпагах во дворе, я забирался в родительскую спальню, открывал дверцу шкафа и с верхней полки из-за стопки маминых кофт доставал шкатулку. В ней хранились иностранные купюры. Те, что оставались после папиных командировок в Венгрию и ГДР. Они бережно складывались туда, ожидая часа, когда в коричневом потертом портмоне в нагрудном кармане черного кожаного пиджака отправятся обратно на родину. Естественно, при условии, что папа возьмет в поездку этот пиджак и это портмоне. А поскольку других у Эмиля Григорьевича не имелось, то раз за разом в этой комбинации, они и отправлялись в желанное путешествие. Имелось, впрочем, еще одно, все определяющее обстоятельство — решение Гостелерадио СССР о творческом обмене с дружественной страной социалистического лагеря. Осуществить этот обмен и тем самым максимально сблизить два народа можно было с помощью постановки радиоспектакля. Разумеется, только если партбюро утвердит кандидатуру Эмиля Верника в качестве режиссера этого спектакля. И вот когда все эти «если», как звезды, сходились, папа крепко целовал жену и детей и во имя улучшения советско-венгерских отношений в очередной раз отправлялся в далекую Венгрию, ставить спектакль венгерского автора с венгерскими актерами. Ну и во имя семьи, которая в день его отъезда вожделенно начинала мечтать о дне, когда он вернется обратно с рассказом о новых впечатлениях и с туго набитым чемоданом. Так вот, однажды я проследил за тем, куда прячут деньги. Теперь чуть ли не каждый день, пока родителей нет дома, я достаю шкатулку, открываю ее и вынимаю разноцветные купюры и на удивление легкие монеты. Сидя на родительской кровати, на голубом шелковом покрывале с вышитым по центру лебедем, я раскладываю их по стопкам, пересчитываю еще и еще, и мне кажется, что в этот момент я владею всем миром. Позже выяснилось, что этих денег едва хватило бы на покупку какого-нибудь маленького металлического подноса. Такого, например, как тот, что висел у нас на стене в кухне. Я очень любил этот красный поднос с изображением коричневого щенка неизвестной породы. Конечно, ни щенок этот, ни предмет, на котором он был изображен, не имели никакой ценности, однако поднос тонким гвоздем был накрепко прибит к стене. И я знаю почему! Этот крашеный кусок металла был знаком приобщения к яркому теплому миру, который находился где-то далеко, за закрытым железным занавесом. Этот поднос сверкал, словно замочная скважина, приложив глаз к которой, можно было разглядеть или хотя бы представить себе очертания запретных, неведомых и чудесных стран.
Как-то лет в 13 во время очередного похода за продуктами мы с братом изменили привычный маршрут и вместо того, чтобы свернуть в магазин «Молоко», не сговариваясь, повернули направо — в комиссионный магазин…
Комиссионка. Оказавшись внутри, я захотел остаться там жить. Навсегда. Так Мастер, увидев Маргариту с отвратительным букетом желтых цветов, неожиданно осознал значение слова «счастье». Это была любовь с первого взгляда. Со взгляда же второго, когда ценник ближайшей вещи оказался у меня в руке, стало очевидно, что любовь эта не взаимная. Совершенно. Так бывает, ты открыл свои чувства, в ответ услышал: «Прости, я люблю другого». Мозг, на время перебравшийся жить в сердце, разлетается на тысячи осколков, ты понимаешь — нужно развернуться и уйти. Но нет, стоишь и не можешь пошевелиться, на тебя в упор смотрят холодные чужие глаза, и в них нет сострадания. Не проронив ни слова, мы с братом вышли из комиссионного магазина и вошли в дверь напротив. Положив в авоську несколько треугольных пакетов молока и столько же широкогорлых, запечатанных зеленой фольгой, бутылок ряженки, мы побрели домой. Фабрика одежды «Большевичка» в очередной раз праздновала победу над алчными нахальными заморскими кутюрье.
Мне 11 лет. Папа рассказывает, как Юрий Гагарин через короткое время после полета, в День космонавтики пришел к ним в редакцию науки и техники. Все выстроились для фото с ним. Так получилось, что папа оказался в центре. Гагарин подошел, пожал ему руку, встал рядом. Папа говорит: «В этот момент я как будто в космос поднялся. Стою и думаю, взлететь-то взлетел, а как возвращаться теперь?» Он смеется, а я в этот момент как-то особенно отчетливо осознаю, сколько легендарных людей он знал. Со сколькими из них работал, дружил. Например, с диктором Юрием Левитаном, голос которого навсегда соединил 4 года Великой Отечественной войны с каждым, кто прошел через это время. А еще в этот момент я думаю о том, что папа родился в 1924 году, всего лишь через семь лет после Октябрьской революции, а сестра его Бэла, моя любимая тетя, в 1918-м, то есть вообще на следующий год. Ленин объявлял в стране НЭП, а ее мама на руках качала. В 1936 году, когда папа учился в школе, ночью пришли в дом и забрали их отца, моего дедушку. Это было начало первой волны сталинских репрессий. А во время войны папа из-за низкого зрения получил белый билет и потому не мог пойти на фронт. С мамой они отправились в эвакуацию в Казахстан, в Усть-Каменогорск, где папе удалось найти работу на складе в свиносовхозе. Затем он был принят в ГИТИС на актерский факультет, перебрался в Москву и в 1943 году организовал творческую бригаду, с которой отправился выступать перед бойцами в расположение Первого Прибалтийского фронта, которым командовал маршал Баграмян. Маму мою чуть не раздавила толпа, когда пришло известие, что умер Сталин. Все вывалили на улицу, шли тягучим мрачным потоком, пришли на площадь, началась давка и какой-то мужчина из кузова грузовика, увидев, что ее вдавливают в борт, схватил и поднял ее наверх. Все это кажется чем-то бесконечно далеким, а это история моих родных, моей семьи.
Я, Вадик, папа и мама на красной «копейке», «жигулях» первой модели, едем в Военторг. Лето. Салтыковка. Жара. Мама в темно-синих брюках, в батнике в синюю полоску, в голубой косынке, повязанной широкой лентой на голове так, чтобы не разлетались в стороны непокорные кудрявые каштановые волосы. Папа в синей сорочке с закатанными до локтя рукавами, в светло-коричневых брюках и сандалиях, надетых на бежевые носки. Мы с Вадиком в майках-тельняшках, у меня красного цвета, у него синего, в шортах и сандалиях. Поездка в Военторг в субботу — это вроде бы поездка в магазин, но в то же время что-то особенное, из ряда вон выходящее. Салтыковка — это усеянное дубами, соснами, дикой сливой и крапивой местечко в Подмосковье, где расположился дачный поселок Гостелерадио с 15 двухэтажными зелеными деревянными домиками. Военный городок, в котором обитает этот самый Военторг, находится примерно в 15 минутах отсюда. Естественно, городок охраняется, поскольку там хранится военная тайна, а еще потому, что по улицам там лениво бродят офицерские жены. Все на одно лицо, все блондинки, все с немыслимыми прическами, налаченными до такой степени, что ни один волосок не дрогнет на ветру. И вот их-то, таких исключительных, хранящих какой-то очень важный секрет, все время кто-то норовит украсть. Когда раз в месяц родители собираются поехать в «Военторг» (это слово в такие моменты произносится практически, как Эрмитаж), они делаются одухотворенными и озадаченными одновременно. Нечто подобное я почувствовал много лет спустя, когда первый раз собирался в загс. Мы едем всей семьей, потому что несколько часов этого особенного удовольствия родителям хочется разделить с нами. Там редкие товары, те, что не поступают в обычные магазины: там баклажанная икра в высоких консервных банках, неправдоподобно спелые фрукты и овощи, «синенькие», так папа называет баклажаны. Там докторская колбаса и венгерский сервелат, халва пралиновая и торт шоколадно-вафельный, там яблочный сок в трехлитровых стеклянных банках и много еще чего. Всю дорогу мы едем в тишине, папа сосредоточенно рулит. Изредка мама подает команды: «Эмиль, поворот, Эмиль, держись правее, Эмиль, зеленый свет». Наконец, приближается пост. Въезд в военный городок только по пропускам. Когда автомобиль равняется с будкой, папа сбавляет ход, опускает стекло и поднимает руку в приветствии, всем своим видом как бы говоря: «Привет, свои едут — какие могут быть вопросы! Извини, дорогой, торопимся. Эх, если бы не дела, поболтали бы сейчас по душам. Хороший день, не правда ли? И я когда-то воевал…» Вся эта палитра эмоций, как радуга, пробегает по папиному лицу и образуя дугу, вторым своим концом опускается на физиономию постового. Не знающие отдыха и радости глаза солдата слегка озаряются, и он удивленно смотрит на загадочного водителя. Не давая ему времени опомниться, папа начинает слегка давить на педаль газа, меняя выражение лица кардинально. На нем появляется печать особого знания, точнее, задания, выражаясь языком часового. И именно потому, что он все еще видит папу, оно, это выражение, как бы транслирует ему: «Старина, очень все серьезно, надо спешить…» Впрочем, в военном городке подобная таинственность на лице не удивительна и встречается даже у продавцов. Струйка пота стекает у папы по спине, это видим только мы с Вадиком, поскольку сидим, не моргая, сзади. Справа от водителя, величественно и невозмутимо, восседает мама. И этот проезд, на красных, как знамя на здании Военторга, «жигулях», сравним разве что с маршальским объездом войск на параде на Красной площади по случаю празднования Дня Победы. И даже если постовой в какой-то момент спохватывается и в его голове, как ребенок в муках, рождается мысль: «А кто, собственно, это такой и где пропуск?», сомнения эти растворяются при взгляде на пластинку, лежащую под задним стеклом автомобиля. Папа резко переключает скорость с первой на вторую, затем почти сразу на третью, и машина скрывается за поворотом. Мама заливается смехом и целует Милю так, что помада остается у него на щеке, и она тут же стирает ее ладонью. Папа приподнимает бровь, широко улыбается, на секунду оборачивается на нас с братом и произносит свое коронное: «Шас на шасти разорву вас» и добавляет: «От шастья»…
О пластинке. Той, что ярким пятном лежит в автомобиле. Никто никогда не слушал ее. Даже не распечатывал конверт. Но эффект ее присутствия был сногсшибательным. Дело в том, что в ноябре 1972 года нашей доблестной милиции исполнялось 55 лет, и высшим руководством студии грамзаписи «Мелодия», было принято решение к чудесному юбилею выпустить цикл аж из 10 пластинок, посвященных праведному труду стражей порядка. Осуществить эту архиважную задачу было поручено режиссеру Эмилю Вернику. Получив задание, папа бросился выполнять его. После ужина, в гостиной, при закрытых дверях было проведено короткое совещание с мамой и отобраны актеры на главные роли. Назавтра лучшие силы актерского сообщества под чутким режиссерским оком, точнее, ухом Эмиля Верника принялись разыгрывать сцены борьбы честных милиционеров за счастливое будущее советских граждан. Наконец, через неделю в большую студию, где, не зная отдыха и сна, трудились народные и заслуженные артисты, вошел папа и взволнованно произнес: «Стоп, запись окончена». И вот в один ясный, но тревожный день, сверкая погонами и стеклами в роговых оправах, собралось высокое милицейское начальство прослушать готовый материал. Послушали. Закурили. Задумались. Пробираясь сквозь тяжелые взгляды и густой дым от сигарет, папа подошел к самому главному из начальников. Тот медленно поднял на него глаза, встал, крепко пожал протянутую руку, и вдруг прижал папину голову к своей груди: «Спасибо, сынок». Папа растроганно произнес: «На здоровье, отец!» Не вслух, про себя. Пластинка была принята на ура.
Через месяц, когда за окном завывала снежная метель, папа внес в квартиру комплект из 10 пластинок в толстенных картонных конвертах. Я представил себе длинную очередь советских женщин и мужчин, растянувшуюся на многие километры вдоль Калининского проспекта. Переминаясь с ноги на ногу, закутанные в шали и шарфы, пряча лица от ветра в поднятые заячьи и каракулевые воротники, они шаг за шагом упорно приближались к дверям магазина «Мелодия». Там ждал их альбом «Милиция СССР». Если бы знали в милиции, какую роль будет играть эта пластинка в судьбе автомобилиста Эмиля Верника! Происходило это так: не в силах разобраться в хитросплетениях дорожных знаков и разметок, папа разворачивался в неположенном месте или выезжал на встречную полосу. В ту же секунду свисток гаишника настигал его уши, словно удесятеренный эхом гигантских динамиков. В студии на улице Качалова, где режиссер Верник записывал актеров, стояли огромные колонки. Они передавали малейшие ньюансы голоса, дыхания, тончайшие вибрации души, пропущенные через звук. У микрофона ворожили Смоктуновский и Ефремов, Табаков и Плятт, Тарасова, Марецкая, Гафт, Неелова, Доронина, Ульянов, Миронов, Богатырев, а Верник мастерски и филигранно управлял процессом. Здесь ему не было равных. Юрий Яковлев говорил ему: «Эмиль, на радио вы для меня Станиславский и Вахтангов в одном лице!» Но на дороге все было иначе. За рулем Эмиль с завидным постоянством лицо свое терял. Услышав свисток, он обреченно тормозил, судорожно рылся в бардачке, натыкался на мамину помаду, коричневый чехол с солнцезащитными очками, фонарик. Наконец, найдя документы, первым выскакивал навстречу судьбе в виде неумолимо надвигающегося на него гаишника. «Нарушаем», — с известной подлой интонацией произносил тот. В ответ Эмиль с жаром бросался объяснять, что то, что произошло, — это уму непостижимо. Что полоса эта двойная выросла совершенно неожиданно и буквально из ниоткуда. Что случилось с ним это впервые и больше, уж конечно, никогда, слышите, никогда не повторится. Холодные глаза стража порядка смотрели не мигая, оставаясь безучастными к горю маленького человека с большим лбом и соразмерными проблемами. Тогда папа предпринимал последнюю попытку.
Всем своим видом как бы говоря: «Ну что ж, видит милиция, я откладывал это, как мог», он открывал заднюю дверь автомобиля. Гаишник слегка менялся в лице и подавался вперед, выдавая естественное желание узреть в руках нарушителя знакомую емкость с сорокаградусным содержимым. Но тот доставал пластинку. В глазах хранителя порядка появлялась растерянность. Но лишь на мгновение. Со словами «Вот взгляните, я уже говорил вам, что моя профессия — режиссер» папа подносил к лицу его большой красный конверт с золотыми буквами «Милиция СССР». При этом указательный палец его оказывался напротив фамилии самого главного из всех милиционеров. Затем тот же палец начинал движение и останавливался напротив фамилии Верник. Соседство это действовало на представителя органов оглушительно. Степень близости генерала с этим, теперь он видел это совершенно отчетливо, необычайно симпатичным человеком была настолько очевидна, что гаишник торопливо произносил: «Спасибо вам». Он повторял это несколько раз, сам не понимая, почему и за что благодарит. Наконец, отдав честь быстрее, чем предполагает сам жест, он отпускал папу без всякого штрафа. Перемена происходила и с папой. Понимая, что штрафа не будет, он вдруг испытывал прилив необычайной нежности к этому растерянному человеку. Взволнованно он протягивал ему драгоценную пластинку, предлагая оставить себе на память. В ответ слышал испуганное: «Да что вы, никак нет, я не могу…» — «Но вы должны», — настаивал папа. В десяти случаях из десяти спор как-то сам собой съезжал в область крепких рукопожатий, затем объятий, затем папиной коронной фразы: «Мы должны обязательно увидеться как-нибудь», и наконец, растроганный до глубины души, Эмиль клал пластинку обратно, быстро садился в машину и уезжал. В зеркале заднего вида какое-то время еще видно было, как машет жезлом очарованный милиционер, а затем он скрывался из виду и из папиной памяти.
Таких очарованных было много. Запомнить их всех было практически невозможно. И уж точно нельзя было запомнить их имена. Да папа и не старался. На этот случай у него был трюк. Опережая собеседника, он первый бросался к нему с отчетливо неотчетливым: «Здравствуй,
Мммммчка!» Это могли быть Олечка, Галечка, Танечка, но так же точно и Колечка, Вовочка, Мишечка. Кто угодно.
Очарованные были везде. На рынке. В булочной. В парикмахерской. В ЖЭКе, в сберкассе, в столовой. Если же по какой-то дикой случайности в том месте, куда заносила Эмиля нелегкая судьба кормильца многодетной семьи, таковых не имелось — они мгновенно и с неизменным успехом появлялись. Папа расплывался в улыбке, настолько обескураживающей своей искренностью, а затем обращался к совершенно незнакомому человеку с такими нотами тепла в голосе: «Мммммчка, тут такое дело, нужна ваша помощь», что этому теперь уже знакомому незнакомцу ничего другого не оставалось, как немедленно, здесь же отдать. Отдать все, что имеется, и даже больше. Иной раз, когда такой вот очарованный говорил папе: «Я сделал для вас то, что даже для родственника не смог бы сделать», он и сам не мог себе объяснить, почему поступил так. Но по-другому не мог.
Мама называла это папино умение, вернее, свойство натуры, эффектом «как вам идут ваши фальшивые локоны». Этот сомнительный комплимент однажды произнес ее дядя, Макс, человек прямолинейный, но с юмором. Женщина пришла к нему на свидание в парике и тут же услышала эту фразу. Пассия растерялась настолько, что в тот же вечер отдалась ему вместе с «фальшивыми локонами», слегка съехавшими набок во время перехода в горизонтальное положение. Так же самозабвенно объяснялся в любви мммчке и Эмиль, пока товар был «под прилавком». Папа окончил актерский факультет ГИТИСа, и из него должен был получиться превосходный актер. Но он выбрал режиссуру, а актерский свой талант щедро реализовывал в декорациях жизни, расширив размер театральной сцены до городских масштабов.
Однажды к папе подошел коллега, имеющий прямой выход на руководство Гостелерадио, и сказал, что ему доподлинно известно, что через месяц будут распределять квоты на автомобили для руководящего состава. На самом деле приобрести машину было не так уж и сложно, даже очень легко было ее приобрести, если живешь, к примеру, в Британии. А если в СССР, то нет. Не было машин в магазине. И магазинов таких не было. Была очередь на запись в очередь на покупку автомобиля. В очередь эту вставали людьми средних лет, а выходили из нее глубоко пожилыми, так и не дождавшись желанной цели. Так вот, папа на тот момент уже был главным режиссером Литдрамвещания Всесоюзного радио и номинально имел шанс претендовать на место в списке. Еле дождавшись вечера, он примчался домой и в прихожей, не раздеваясь, рассказал маме об этом разговоре. Слово в слово. Лишь добавив от себя, на каком этаже состоялась беседа, кто проходил мимо и какую булочку он доедал, выйдя из столовой, где и столкнулся с этим человеком. Рядом с входной дверью стоял табурет с голубым сиденьем из кожзаменителя. Мама медленно села на него и пару минут ничего не говорила. За стеной открылись двери лифта, кто-то вышел, сделал несколько шагов, вставил ключ в замочную скважину, хлопнул дверью. Одновременно закрылась кабина лифта, и он с характерным звуком поехал вниз. Слышимость в доме была такая, что, казалось, это задыхается от кашля очень пожилой человек. Каждый раз, когда лифт возобновлял свое движение, странно было слышать, что человек этот все еще жив. Мама молчала. Папа в кожаном черном пальто и с дипломатом в руке сел напротив на такой же табурет, только с сиденьем из красного кожзаменителя. Наконец, мама сказала: «Пошли» — и удалилась на кухню. Через несколько минут туда зашел папа. Дверь за ними закрылась. Поскольку дверь эта практически целиком состояла из матового желтого стекла с небольшой трещиной посередине, то сквозь нее я услышал, как засвистел на газовой плите чайник и тут же стих. Затем щелкнула клавиша на радиоприемнике, оборвав голос диктора. Мама подняла сковородку, перевернула ее, и в тарелку с глухим звуком упал слипшийся кусок гречневой каши. Вдруг я услышал фразу, от которой волосы у меня на голове поднялись дыбом. Делая ударение на каждом слове, мама сказала: «Надо просить „запорожец“. Я не поверил своим ушам. Этот инвалид с висящими по бокам щеками, развивающий скорость, равную скорости велосипеда, этот клоун с мотором в багажнике и глушителем, торчащим сзади, как фига, казался мне тем не менее сверхсуществом, маленьким космическим кораблем. Однажды у нас во дворе возник „запорожец“, это отец какой-то девочки из дошкольной группы, исполненный благодарности, подвез педагога Анну Павловну домой. Я кругами ходил вокруг автомобиля. Девочка внутри стала прижиматься к стеклу, дышать на него и пальцем чертить нечто, напоминающее котенка, а я зачарованно глядел на шедевр советской автомобильной мысли. И что же — эта машина может стать членом нашей семьи?! Не выдержав напряжения, я убежал в детскую и стал смотреть в окно на редкие проезжающие мимо машины, в свете фонарей пытаясь разглядеть заветную легковушку. Прошел год, может, и больше. И вот однажды вечером папа вошел в дверь и тяжело опустился на табурет с красным сиденьем. „Что случилось, Миля? — воскликнула мама. — Ну же, не молчи!“
— Сегодня было собрание, и все в один голос решили… — Эмиль запнулся. С зимней меховой шапки капля за каплей стекал и со стуком падал на линолеум тающий снег. — Решили, что мне неправильно иметь „запорожец“. Повисла пауза. Ярко-синие глаза мамы как будто потеряли свое сияние. Она закрыла их и тут же открыла. Видно было, что папа силится сказать что-то еще, но не может. — Ну? Что? Говори, — низким голосом произнесла мама. — Сказали, вам, как главному режиссеру, нужен другой автомобиль. Выделили „жигули“ первую модель. Брать нужно через неделю. Пять тысяч сто рублей», — как одно слово выдохнул всю фразу папа. «Запорожец» стоил 3500. Разница в цене составляла 1600 рублей. Это было ужасно.
— Вот тебе и «копейка», — неожиданно улыбнулась мама. И как всегда в критических ситуациях, все взяла в свои руки. В этот же вечер она упала в ноги подруг с кличем: «Спасайте, одолжите, кто сколько может». Папа, краснея и бледнея, обзвонил товарищей из актерской братии и рассказал, что решил сменить профессию режиссера на шофера: «И всего-то, Ммммчка, осталось купить машину. Но вот неприятность — денег нет. Так что одолжи, если можешь, обещаю вернуть с первых же водительских чаевых», — шутил он изо всех сил.
Тогда же из шкафа на лакированный стол в гостиной переместился, завернутый в мамину кофту, набор серебряных столовых приборов. На ложках и вилках изящным шрифтом с вензелями были выгравированы инициалы членов семьи, близкой и дальней родни. Первыми довольно решительно в ломбард отправились «дальние родственники», но вскоре после короткого подсчета за ними последовали и мы. В результате к концу недели недостающая сумма была собрана. В школьной тетради в линейку размашистым почерком мама расписала, сколько кто дал и когда кому отдавать. Широким жестом она передала тетрадь папе. Он отложил газету, сдвинул брови и, наматывая прядь волос на указательный палец правой руки, начал читать. Через несколько минут идеально ровным почерком он вывел: «Написанному верить», поставил филигранную роспись и вернул тетрадь маме. Они выдохнули. Они улыбались.
У родителей был секретер, который долгие годы стоял в спальне. В нем было несколько маленьких полочек и большая панель, которая открывалась ключиком золотого цвета. При помощи встроенного механизма панель уезжала внутрь, тем самым превращая секретер в дамский столик. Там лежали мамины вещи, аксессуары, сережки, кольца. Но однажды знаменитый писатель Петр Проскурин чудеснейшим образом отхватил себе чешский спальный гарнитур, а старый, «почти как новый», по дружбе подарил любимому режиссеру Вернику. Из проскуринской квартиры гарнитур этот прямиком переехал в родительскую спальню. Тогда мамин секретер рванул в прихожую и вытеснил стоящий там комод для обуви на лестничную площадку. Тот уже назавтра канул в недрах чьей-то соседской квартиры, на что и был расчет, иначе пришлось бы таранить его на помойку. А в бывший мамин секретер перекочевала обувь.
Но всего этого могло не случиться. Ни перемещения мебели, доказывающего верность учения о круговороте вещей в природе, ни поездок всей семьей в Военторг на раскаленных от солнца «жигулях», ни игры в бадминтон в дюнах Паланги, ни смешных маминых историй, рассказывая которые, она сама хохотала взахлеб, не в силах довести повествование до конца. Не было бы столовых приборов с выгравированными инициалами: «АВ», «ЭВ», «ИВ», «ВВ». В Салтыковке летом не было бы папиного падения с лестницы со 2-го этажа, когда, с подносом, полным еды, спеша к жене и вечно голодным детям, он оступился и полетел вниз. Не было бы постановок Эмиля Верника в 19.00 по московскому времени, слушая которые, как в стоп-кадре, у радиоприемников замирали миллионы советских граждан. Не было бы воровства крыжовника из соседского сада, шумных дружеских застолий, маминого нежного «куля-муля-пуля». Ничего бы этого не было, если бы однажды, казалось бы, незначительная история в жизни молодых Анны и Эмиля, взяла бы да и разрешилась иначе. Дело обстояло так. Родители поженились и переехали из пятиметровой комнаты на Герцена в девятиметровую. Благополучно отправили Славу, маминого сына от первого брака, к бабушке в Новосибирск, но довольно скоро потребовали вертать обратно. Он возвернулся с вопросом: «А ты куГочку купила?» Дело в том, что мальчик пристрастился в гостях у бабушки Жени к белому куриному мясу, и все, что его волновало по возвращении в Москву, — не изменится ли рацион питания. Папа бросился на заработки, мама — «работать на трех работах». И вот однажды Эмиль влетел в комнату в состоянии величайшего возбуждения: «Анечка, любовь моя, случилось чудо! Мне предложили работу в цыганском театре. Режиссером!»
Комната была девятиметровая. Минус кровать, пианино, два стула, шифоньер и застывшая от удивления мама — оставалось метра четыре, и по этим вот четыремстам сантиметрам Эмиль стремительно перемещался взад и вперед, не замечая тесноты, словно уже был там, в бескрайней степи, вместе с коллективом своей мечты. «Родная моя, мне столько всего нужно тебе рассказать, — он схватился двумя руками за волосы, — но сейчас главное! Я еду в тур на два месяца! Гастроли начинаются завтра!» — пропел он последние слова на цыганский манер и бросил свое тело на стул. Почему-то Анечка, услышав эту чудесную новость, не только не пошла в пляс, разделяя восторг супруга, но даже, кажется, не очень обрадовалась. Голосом, ледяные ноты в котором он услышал впервые за их недолгую совместную жизнь, она сказала: «Миля, — и даже слово „Миля“ прозвучало в ее устах сейчас не мелодично, — двух месяцев, конечно, недостаточно. Если уж ехать, то на год. А лучше на два. А там посмотришь, может, и вообще в степь переберешься, не здесь же ютиться. Давай я тебе вещи помогу собрать. Хотя, зачем тебе там вещи. Ну не в кальсонах же чечетку бить». В воспаленном мозгу Эмиля смуглые ромалэ, терзая струны гитар, еще пели надтреснутыми голосами: «Да ты со мной, и в степь и в зной…»; звеня серьгами и браслетами, еще выписывали восьмерки цветными юбками дерзкие цыганки. Однако картинка эта стремительно начала чернеть. Эмиль зажмурил глаза, попытался стереть это наваждение и не смог. Ему совершенно расхотелось уезжать куда-то. Напротив, он захотел немедленно забыть адрес, по которому находился театр «Ромэн», дорогу, которая вела к нему и пять букв алфавита, из которых состояло название театра. Папа бросился к маме, уткнулся головой в ее колени и прошептал: «Анечка, ну что ты такое говоришь?! Никуда я не поеду. Никуда, слышишь, никуда». Он повторял это «никуда» до тех пор, пока мама не остановила его нежно и ласково: «Как скажешь, Милечка. Все будет так, как ты скажешь. Значит, забыли».
Видимо, все-таки не сумев окончательно стереть из памяти этот разговор, Эмиль вскоре покинул и труппу разъездного литературного театра, в котором служил после окончания ГИТИСа, и начал работать на радио. Сначала в редакции науки и техники, а потом и в литературно-драматической редакции. И вроде все сулило радость и покой, как вдруг в этой самой редакции случился переполох.
Пришла новость, что в СССР приехал Назым Хикмет. Сначала никто не мог понять, что означает это словосочетание. Потом разобрались, и выяснилось, что этот на первый взгляд случайный набор букв означает «писатель из дружественной страны». А потом сообщили, что режиссер Эмиль Верник должен записать с ним разговор в студии. Что Верник и сделал. Писатель оказался не только очень интересным, но и бесконечно благодарным человеком. Сразу после записи он пригласил молодого режиссера в соседнюю забегаловку. Там между ними завязался увлекательнейший разговор о партизанской деятельности Хикмета, поскольку выяснилось ко всему прочему, что он еще и известный революционер. «Да что вы говорите! — восторженно ахал и охал папа. — Ой-ёй-ёй-ёй-ёй!»
Хикмета такое внимание удивляло и распаляло все больше. Так, на дружеской ноге, за круглым столиком на высокой ноге они уговорили бутылку «Столичной» 0,5, и закусили парой бутербродов с красной икрой. Партийная касса СССР не скупилась, и Хикмет пошел оплатить еще два бутерброда. И странным образом куда-то испарился. А Эмиль, нисколько не огорчившись, решил, что непременно хочет в кинотеатр. Довольно скоро он действительно оказался в пустом кинозале на дневном сеансе какой-то польской комедии. То ли комедия была несмешной, то ли сказалось напряжение дня, но буквально на секундочку Эмиль прикрыл глаза, а открыл их, когда на улице уже была ночь. Вежливая женщина в синем халате со шваброй в руке трясла режиссера за рукав со словами: «Эй, тут вам не санаторий, чего разлегся?» Слово «вам» Эмиль отнес к себе, а «разлегся» к кому-то, кого поблизости не обнаружил. Он полулежал на сиденье, а его светло-серый плащ, застегнутый на все пуговицы, съехал вверх и больно давил на горло. Эмиль попытался расправить плащ, потянул вниз, наконец ему удалось справиться с удушьем, он встал. Его мутило. Страшно болела голова.
Когда в испачканном плаще и в испорченном настроении друг Хикмета появился на пороге квартиры, молодая жена поняла все. «Я жить с алкоголиком не буду. Ни минуты», — с этими словами Анна развернулась и удалилась по длинному коридору. Через короткий промежуток времени она вернулась с чемоданчиком, с которым Эмиль гастролировал по городам и весям. Из глаз папы брызнули слезы: «Прости, это со мной впервые… никогда больше… это все Назым, подлец, откуда он там…» По счастью, в этот вечер в гостях у Ани была подруга из Новосибирска, которая убедила ее простить впечатлительного поклонника творчества Хикмета. Назавтра благодарный Эмиль принес ей книгу стихов, подписанную автором. Дина книгу взяла, но читать не стала.
Вообще, мама умела сказать так, что всем сразу все становилось понятно. Как-то раз, когда мы с братом учились в 7-м классе, маму вызвали в школу к учителю по геометрии. Предполагая недоброе, она купила букет цветов и с самой светлой улыбкой вошла в класс. Анна Александровна тяжелым и холодным взглядом попыталась погасить мамину улыбку, но не сумела. «Вот, дорогая, возьмите, пожалуйста», — с чарующей интонацией в голосе почти пропела мама. В ответ учительница открыла рот: «Я не приму эти цветы. Ваши дети — позор. Игорь баламутит касс, все время крутится за партой, как штангенциркуль, не может запомнить ни одной формулы. Вадик — прилежный мальчик, стеснительный, я стараюсь не вызывать его к доске, но скоро экзамен и он его не сдаст, потому что не в состоянии отличить одну фигуру от другой. — Она говорила непривычно эмоционально для себя и закашлялась. — Ладно, давайте ваши цветы», — протянула руку. «А вот теперь я не хочу дарить их вам», — без всякой улыбки и интонации сказала мама и вышла из класса. Почему в результате этого разговора мы с братом не остались в 7-м классе на второй год, до сих пор остается загадкой.
В двадцать с лишним лет я был влюблен в прекрасную девушку. Она была пианисткой. Мама моя была пианисткой, и меня возбуждала эта женская рифма. Она, эта девушка, была хохотушка. У нее рояль стоял посередине комнаты, и когда бы я ни приходил к ней в гости, она или уже сидела, или тут же садилась за инструмент. Как будто я был профессором, который приходил на дом к своей ученице проверить, достаточно ли хорошо она затвердила урок. Я был парень с блеском в глазах и с фигой в штанах. Я смотрел на нее, она смотрела на меня и гладила и терзала клавиши.
Овладеть ею было невозможно, поскольку она все время была за роялем. Разве что вместе с роялем. Он вальяжно стоял на трех ногах, напоминая рубенсовскую женщину в складках, томящуюся от желания. И я томился и страдал от желания. Я готов был наброситься на нее, на нотную тетрадь, на чертов ящик с вздернутой крышкой, из-под которой скалили зубы скачущие клавиши. А в комнату то и дело заходила ее мама, предлагая котлеты и чай. За дверью тихо и тяжело дышал ее папа. Думаю, он ненавидел меня за то, что я появился в их доме. Как всякий папа всякой дочери. Он любил свою дочь, она музыку и немножко меня. А я любил ее и мечту о девушке, похожей на маму.
Басинии
Прошло много лет. Прошло много встреч. И вот однажды я встретил девушку, которая не играла на фортепиано и не любила классическую музыку. Ее родители жили далеко за пределами Москвы, а я был уже возраста родителей той моей пианистки, из юности. У нас начался роман. Два года она терзала меня любовью, ревностью, обидами, а я слушал ее и слышал Бетховена. Смотрел на нее влюбленными глазами и видел нотную тетрадь, в которой возвышались и множились нотные знаки, слагая мелодию нашей любви. За два дня до свадьбы она устроила очередной скандал-симфонию в сопровождении битья посуды и некоторых предметов мебели, и я вдруг отчетливо понял, что это не моя музыка, не та, с которой хочу засыпать и просыпаться…
Впрочем, это другая история и другое стихотворение.
Были с Вадиком сегодня в гостях у Басинии в квартире на 15-м этаже с видом на пол-Москвы и с роялем в центре гостиной. Она замужем, счастлива. Мы дружим много лет. Поужинали. Кто-то что-то сыграл. Кто-то спел. Я прочитал стихотворение, которое случилось у меня по случаю неслучившегося романа.
Один друг Баси, не знаю его имени, говорит мне: «Да нет, это все херня какая-то». Я удивился, так откровенно в лицо меня еще не критиковали. Я: «Не понял». Он: «Вот ты заказываешь там салат в ресторане…» Я: «Да. И что?» Он: «Где ты видел, чтобы салат из крабов стоил 800 рублей?»
На «Кинотавре» за день до отъезда познакомился с девушкой. «Катя». — «Игорь». — «Очень приятно». — «Очень». Учится в университете, мечтает стать то ли актрисой, то ли продюсером, то ли еще кем-то. На следующий день церемония закрытия фестиваля. Потом вечеринка, радость, разочарование, все, как всегда. Мне надо ехать в аэропорт, вылет в два часа ночи. Прощаемся, я говорю: «Всем пока. Ну, до свидания, Катя». И она мне по-доброму так, восхитительно-нежно говорит: «Ну, все уже, Игорь, звездуйте в Москву!» В самолете весь полет с удовольствием исследую форму ее элегантного предложения.
Почему-то в местах, куда приходишь с одной лишь целью — утолить голод, как правило, вспыхивает аппетит другого рода. Эта история случилась со мной в «Кофемании». Находится это кафе рядом с Консерваторией, что безусловно возвышает и даже отчасти наполняет музыкальным звучанием все, происходящее в нем.
Лето. Поздний вечер. Еду через Патрики домой. На улице толпы людей. Увидел знакомых. Открыл окно: «Привет-привет». Три девушки подлетели к машине:
— Ой! Это вы?
Ох, ах. Разговор ни о чем.
— Куда едете?
— Домой.
— А поехали с нами на Рочдельскую в «Квартиру»?
— А поехали.
В машине знакомимся. Одна — дизайнер. Другая — менеджер в банке. Третья — сестра одной из них, кого, не помню. Может, и не сестра. Выпиваем, танцуем. В ночи выходим на улицу. Обмениваемся с дизайнером Юлей телефонными номерами. Разъезжаемся в разные стороны. По дороге набираю ее номер, тишина. Через какое-то время звонит ее подруга и говорит: «Игорь, Юля забыла свой телефон на Рочдельской, но она уже никакая. Можешь помочь найти его?» Я пытаюсь дозвониться в «Квартиру». Занято. Звоню всем, кто может знать кого-нибудь из этого клуба. Никто не берет трубку. Так проходит полночи. Наступает утро. Дизайнер Юля перезванивает мне: «Извини, пожалуйста, оказывается, все это время телефон лежал у меня в прихожей, на полке».
Сочи. Первая неделя. Всю ночь у моря выпивали, пели песни, читали стихи. С моря дул холодный ветер. Я чувствовал, что заболеваю. Так и случилось. Утром улетел в Москву с температурой 38,5.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Чем занимаетесь?
— Работаю в инвестиционном банке.
— Да что вы? Какая удача! А я как раз озабочен тем, куда инвестировать все, что у меня имеется.
— А что имеется?
— Все сейчас перед вами.
Слово за слово. Пара встреч. Еду с МХАТом на гастроли в Питер. Вдруг звонок: «Представляешь, я тоже в Питере».
Женщина сначала выносит тебе мозг, а потом, когда ты уже потерял способность соображать, искренне удивляется, почему ты ее не понимаешь.
Меня пригласили стать членом жюри фестиваля «Кинотавр». В 2018-м компания подобралась замечательная. За восемь дней мы очень сдружились и, вернувшись в Москву, создали группу в вотсап: переписывались, делились фото. Однажды оператор Леван Капанадзе пишет: «А давайте снимем кино!» И присылает в нашу группу, где есть режиссер, оператор, продюсер, композитор, актер и актриса, следующий сценарий: «Снимаем в Альпах, где в пещере живет людоед — его играет Верник. Археолог Оксана, ее играет Акиньшина, ищет золото по карте, что осталась ей от деда. Людоед съедает всех из экспедиции, а в Оксану влюбляется и прекращает есть людей. Любовь к ней возвращает ему любовь к людям. Но когда она привозит людоеда в город, у него случается монолог, он говорит, что люди сами людоеды, только, в отличие от нас, едят не плоть, а дух. И с этими словами съедает работника ЖКХ и прячется в камине, ну или в люке под землей». Все пишут: «Срочно давайте запускаться со съемками». «Я против Альп. Можно меня в тепло поместить?» — требует Оксана. Попогребский пишет: «Нужен срочно сценарий». Игорь Вдовин: «Работаю над саундтреком». Евгений Гиндилис: «Ищу финансирование». Стас Тыркин: «Начинаю пиар». Я пишу это:
Начинаю свои записки. Черт возьми! Пришла мысль начать дневник. Хватит ли меня? Во всяком случае, сейчас горю. Общеизвестно, что у всех «великих» были свои дневники. К таковым себя не причисляю (мне всего 15 лет). Хотя Моцарт в это время уже был великим, Пушкин тоже. А я — простой человек, с простой психологией, которую эти страницы должны выдержать. Итак, уже десять минут как 11 октября. Сижу за своим столом. Вадик пошел в ванную мыться. Сегодня наш день рождения. Пишу поздравление брату, но пока получилось написать только о себе.
Скажу Вадику, что это о нем…
Сколько же всего случилось в этой комнате. Синие, подвыцветшие, не очень плотные шторы закрыты. Рядом с моим столом — точно такой же стол Вадика. Но на нем все аккуратно: ручки в пенале, лежит альбом, в который Вадик вклеивает вырезки из «Театральной жизни», из программок спектаклей, из журнала «Советский экран». Уже не знаю, какой это его альбом по счету. Дальше книжные полки, которые перекочевали к нам из родительской спальни. Особенно выделяются свежими обложками, полученные на днях в обмен на макулатуру «Три мушкетера» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» А. Дюма.
Вдоль стены — моя кровать. Уже выдвинута в ногах часть, в которую вставлены две подушки, ее удлиняющие. Головой к ней вдоль другой стены — кровать Вадика, такая же точно. На синих, как мама их называет, «шаляпинских обоях» плакат с Ириной Скобцевой. Над моей кроватью афиша. С Кириллом Козаковым дурачились, и он сделал несколько моих фотографий с гитарой и надпись: «Игорь и Ко приглашают на концерт, который состоится там, где пожелает любезный зритель». Вот и вся комната. Нам сегодня исполняется по 16 лет.
Хотел написать ему большое стихотворение, но глаза слипаются. Завтра первый урок — химия. Домашнее задание даже не пробовал сделать. Вообще ничего не понимаю. Алгебру не понимаю, геометрию, физику. Учительницы во время урока переходят на какой-то неведомый мне язык. Не понимаю ни слова. Но все претензии — к родителям. Родители, что-то вы не доработали, когда нас с братом зачинали. Не с ним, с Вадиком все в порядке! А со мной.
Утром во время второго урока открылась дверь в классе, где шел урок математики, и вошла Бэла, сестра папы, со словами: «Я на минутку, Раиса Сергеевна. Как Игорь себя ведет?» — «Безобразно», — ответила та.
Я сидел за третьей партой рядом с Таней Долматовой. Бэла подошла ко мне и ударила по щеке: «Снимай часы». Я снял часы с руки, она выхватила их: «Мерзавец!» И вышла из класса. Стыдно и смешно. Она подарила мне эти часы на день рождения со словами: «Будь человеком и живи 120 лет».
Днем приходила Бэла и сказала, что задыхается здесь, в нашей с Вадиком комнате, и надо сделать маленькую форточку. Я ей говорю: «Открой окно». А она: «Я не могу слышать этот шум с проспекта Мира». — «Тогда терпи». Бэла сказала, что уходит.
Меня ждал суп, а она говорила и говорила. «Бэла, каждое твое слово — это тепло, уходящее из моего супа».
Бэлочка, дорогая моя, сегодня вечером ближе к полуночи я надвинул шляпу с узкими бортами на глаза, пересек проспект Мира и залез на фонарь, который давно уже облюбовал из своего окна. Сорвав с соседнего дерева ветку, я стал стегать ею железный столб, представляя себя наездником. Краем глаза я заметил, что подо мной на тротуаре образовалась темная толпа. Потом увидел, что по ноге фонаря ползет какой-то человек в фуражке, с погонами и отчаянно свистит в свисток. Далее, после короткой борьбы, я почувствовал, что выбит из седла и падаю вниз. Больше ничего не помню. Сейчас сижу за железной решеткой. Мне дали 15 суток за хулиганство со словами: «Фонари не лошади, а мостовые не место для скачек». Что ж, теперь я согласен с этим. Но тогда разве мог я соображать что-либо, когда в голове моей пульсировала одна мысль — завтра день рождения Бэлы! Кстати, три восклицательных знака не вылетели и до сих пор сидят у меня в голове.
Встретился с Наташей после недельной разлуки. Она пришла сказать, что пора ехать домой, но провожать ее не надо. Села в вагон метро и уехала. Сижу теперь в комнате и маюсь.
Сегодня был в театре, смотрел спектакль Анатолия Васильева «Взрослая дочь молодого человека». Я в восторге. Хочу быть писателем, режиссером, актером. Не просто хочу, а не могу без этого.
Написал песню. Сижу на кухне. Все давно спят. На гитаре поэтому играл тихо-тихо. Сквозь матовое стекло в двери видел, как мама подошла, постояла немного и ушла в спальню…
Вечером сел за фортепиано, решил вспомнить то, что играл на экзамене в восьмом классе, «Лунную сонату» Бетховена. Вадика все хвалят, он прилежный. Он усидчивый, я не усидчивый. А в восьмой класс (про который говорят «для особо одаренных» или для тех, кто хочет продолжать музыкальную карьеру) почему-то меня взяли, а не Вадика. Надо, конечно, почаще садиться за инструмент, а то забываю тебя, старый приятель, изменяю тебе с гитарой.
Однажды к нам в музыкальную школу № 1 им. С. Прокофьева, где преподает мама, приезжал Святослав Рихтер. Невозможно было оторваться от его рук. Я смотрел на его пальцы. Он играл мощно, стремительно и вместе с тем как-то необычайно легко. Рядом сидели Вадик, мама, все педагоги музыкальной школы, а как будто в зале сидел один человек. Мы все были совершенно ошеломлены. Наверно, вот такие впечатления формируют человека.
Суббота. Сегодня днем папа сказал, что будем смотреть видеопленки, которые он снимал летом в Паланге. Уже вечер. Наконец, папа кричит очень торжественно и взволновано: «Идите сюда! Анечка, закрой, пожалуйста, шторы». Затем вешает на карниз маленький экран: «Прошу всех садиться». Я, Вадик, мама и Слава садимся на диван. На столе куча пленок, папа нанизывает на проектор одну бобину, другую, затем протягивает пленку между ними, выключает свет и включает проектор. На белом экране появляются черные полоски, извиваются, двигаются вниз, наконец, появляется мама в цветном брючном костюме с зонтиком. Она идет на камеру и посылает воздушные поцелуи. Внезапно пленка обрывается. Папа говорит: «Одну секундочку!» Включает свет, макает кисточку в клей, склеивает оборванные концы пленки и вставляет ее обратно. «Пожалуйста, выключите свет», — вдохновенно говорит он. И вот уже папа с мамой бегут по пляжу, взявшись за руки, вбегают в море, хохочут, папа целует маму. Они в резиновых шапочках. Пленка рвется. «Да что такое?» — говорит папа. Вновь зажигает свет, склеивает пленку, вновь вставляет в проектор. Такой вот киновечер.
Закончили 9-й класс. Что делать три месяца — непонятно. Вернее, все известно. На выходные папа снимет зеленый чехол с красной «копейки», прикрутит зеркала бокового вида и щетки на лобовое стекло, которые лежат в квартире, пока всю неделю «Жигули» скучают во дворе. Папа вкрутит прозрачный, с пчелой, набалдашник на рычаг коробки передач, зальет бензин из двух канистр, хранящихся на балконе (одна на 10 литров, другая на пять). В квартире уже неделю дикий бедлам, мама собирает по вечерам вещи для переезда в Салтыковку на дачу. Пакует. Заворачивает в простыни. Складывает в чемоданы. Всюду пакеты с посудой и вещами. Мы с Вадиком сказали, что хотим в августе поехать в Адлер. На что родители ответили: «Для этого нужно что-то сделать». Дима Муханов рассказал на днях, что устроился работать на лето в булочную. Я сегодня пошел в магазин, где обычно покупаем хлеб и сахар, и договорился, что месяц буду работать там по 6 часов в день. Больше нельзя, так как несовершеннолетний. Надо будет разгружать машины, принимать лотки с хлебом и булками, коробки с печеньем и конфетами, короче, всю кондитерку. Сказали, что заплатят половину взрослого оклада, 45 рублей. Еще сказали, что хлеб можно будет брать домой, а иногда булки и даже конфеты. «Пошли, посмотришь, где, что и как. И кстати, машина пришла, поможешь грузчикам», — сказала заведующая. Я в чем был (халат не предложили) принимал лотки. Их подавали из грузовика, а я вместе с другим рабочим нес их в помещение для хранения кондитерских изделий. Там угрюмая, выпившая тетя Галя, женщина без каких бы то ни было признаков возраста, в синем халате с нарукавниками и в резиновых сапогах, показывала, что куда ставить. «Я кому тебе сказала, сюда неси», — повторяла она. Так что я здесь еще и русский язык подучу!
Были с родителями в Большом театре. Маме в музыкальной школе выдали четыре билета на «Спящую красавицу». Я, наверное, очень люблю балет, и «Чайковский», но он конечно, гений, но в первом действии перед антрактом уснул. В антракте в буфете папа купил всем по бутерброду с красной икрой и по конфете «Белочка». А в прошлом году мы ходили на «Лебединое озеро» и в антракте ели эклеры. Помню, стоял у оркестровой ямы и смотрел, как музыканты настраивают инструменты. Потом сел рядом с Вадиком, вышел дирижер, махнул палочкой и шевелюрой, заиграли скрипки и как будто Петр Ильич присел рядом. Потом на сцену вышла Плисецкая и все остальное потеряло смысл. Она гениальна. Рядом танцевали другие балерины, двигались в такт музыке, делали какие-то па, но их словно не было.
Родители никогда ничего от нас не скрывают. На семейных советах, в которых мы с Вадиком и Славой принимаем активное участие, обсуждается все. Наш с Вадиком голос учитывается не всегда, но, по мере взросления, становится все более громким.
Иногда мы становимся свидетелями того, как родители в очередной раз решают, как дотянуть до зарплаты. Это при том, что папа — главный режиссер Литдрамвещания Всесоюзного радио, а мама совмещает три ставки: концертмейстера, педагога в музыкальной школе и преподавателя в детском саду.
Вчера на таком совете мама сказала, что в прошлом месяце вернули деньги в кассу взаимопомощи и уже надо брать опять.
Мама, конечно, дипломат высочайшего уровня. Так гениально выстраивать отношения в семье может только она. Если папа говорит по телефону, мама рядом, с ручкой и бумагой в руке. Она слушает беседу и корректирует разговор. Стремительно пишет свои замечания, показывает папе, тот кивает головой, а мама уже пишет следующую мысль. И так довольно часто. Папа говорит в гостиной по красному телефону с белым диском. Иногда мама участвует в беседе негласно, из спальни. Там голубой телефон, тоже с белым диском. После окончания разговора мама приходит к папе и дает оценку услышанному. И его это не смущает. Это правило их жизни. Все вместе.
В доме всегда уют. Мама потрясающе готовит борщ, жаркое и гречку. На этом ее кулинарные способности и фантазия исчерпываются. Это скучное для нее занятие, она создана для высокого искусства. А папа — гениальный муж. Может, он и догадывается, что в других семьях в кулинарный репертуар входят еще какие-то блюда, и, может быть, даже их много, но каждый раз, как в первый, он с восторгом хвалит мамин борщ и жаркое в горшочках.
Без стеснения папа с мамой используют детский труд. Особенно в очередях. Силы распределяются следующим образом: в одну папа ставит меня, в другую — Вадика, а в третью встает сам. Единственное развлечение, пока в одиночестве стою, упираясь в чей-то угрюмый затылок, — это «охота за мелочью». Я говорю тому, кто стоит за мной, что отойду на минутку, и иду туда, где еще одна бесконечная очередь в кассу. Как-то папа, расплачиваясь, уронил монету, я нагнулся ее поднять и под кабиной кассы в узком темном пространстве увидел несколько монет. Подобрал их, папе отдал его 5 копеек, а остальные — это был мой улов, оставил себе. И теперь каждый раз, когда мы в магазине, я подхожу к кассе, роняю заготовленную заранее копейку и проверяю свой «тайник». Если повезет и уборщица, которая тоже «караулит мелочь», еще не успела вымести ее из-под кабинки с кассиром, то из магазина я ухожу не с пустыми руками. Папа тратит, я «зарабатываю».
10-й класс. Это ужасно. Скоро конец беззаботным веселым дням, прекрасной школьной компании. А главное — конец той неведомой нити, которая последние год-полтора связывала нас всех, роднила.
Жизнь, конечно, манит. Просторы, конечно, огромные. И в шестнадцать лет юношеское сердце преобладает над уже не младенческим рассудком. Но хочется все попробовать, надкусить каждую вишенку и выплюнуть косточки.
Школа останется в памяти, как милый, старый, добрый приятель, которому нес свои «трагедии», свои страсти. Останется школа с повседневностью, с первой любовью и разрывом, с лучшим другом, ссорами и обидами, юмором, теплотой, наивностью, чудачеством… Как знать, будет ли у меня еще такое? Но пока что впереди месяц экзаменов, а потом: мечта, цель, смысл — театр!
Но хватит. Слишком много лирики, пора продолжать соблюдать хронологию. 25 апреля — еще один день из дневника Верника Игоря; года рождения 1963-го, ученика 10-го класса «А» 287-й школы.
День был такой же, как и многие предыдущие. После первого урока сразу в 38-ю комнату на «Петровку 38», названную так в честь нашего классного руководителя Петровой Евгении Васильевны. Миг — и включен проигрыватель, миг — и звучит музыка, миг — и я танцую. Среди своих. На другой перемене встретился с восьмиклассницами: три симпатичные девочки, они часто прячут мой портфель. Однажды мне принесли его, вынув из унитаза. Остроумно. Сегодня он был нанизан на вешалку. Думаю, в школе сейчас трудно найти человека (с 8-го по 10-й класс), который бы не знал имени моего и фамилии. Иногда это приятно, когда какая-нибудь девочка, спускаясь с лестницы, крикнет: «Пока, Игорек!» А иной раз скучно, хочется свежего, нового. Вообще, я в себе замечаю такое свойство — мне нужно чем-то или кем-то поражаться. Иначе жизнь теряет смысл и интерес. А через определенный срок хочется уйти в себя, стать мрачным, чтобы затем с еще большей силой почувствовать прелесть неизведанного.
На уроке математики после 20 замечаний я, наконец, смолк. На химии минут пять искал портфель. На литературе юморил. Домой мы возвращались с Вадиком, провожаемые на некотором от нас расстоянии восьмиклашками. Лейла, кажется, влюблена в меня. Я на одном из танцевальных вечеров увлекся ею. И это дало ей повод, вероятно, думать о чем-то большем. Если так, то мне очень жаль.
Встал чуть позже обычного. Воскресенье. Очень душно. Завтра третий тур в ГИТИСе. Самое серьезное испытание за все время. А у меня дурацкий настрой, что провалюсь. А если нет — победа. Сделаю для этого все, но настроение до обидного не то. Тем более, что в ГИТИС пойду после того, как в школе будем писать 6-часовую работу по литературе.
Как и следовало ожидать, после 6 часов, пока писал сочинение на тему «Как вы понимаете смысл названия комедии А. Грибоедова „Горе от ума“» дико болела голова, чувствовал себя бесформенной лепешкой.
Жара. Четыре часа дня. ГИТИС шумит. Слушает Владимир Андреев, он набирает курс. Иду в третьей десятке. Едва переступил порог аудитории — забилось страшно сердце, во рту пересохло, руки холодные. Ребята, которые наблюдали в окно, говорили потом, что я изменился в лице, так волновался. «Верник Игорь Эмильевич, пожалуйста». Выхожу. «С чего начнете?» «Евгений Евтушенко „Картинка детства“», — говорю. Начинаю читать — и с каждым словом рот все более отказывается подчиняться. Немеют десны, губы как каменные, не двигаются. Караул! Во рту пустыня, мой язык — кактус. Под конец фразы стиха, мне кажется, буквально сливались в один неразборчивый звук. Наконец, последнее слово. Мне предлагают воды. И я скачущей походкой (так я хожу, когда очень волнуюсь или хочу выглядеть выше) подхожу к графину и пью. Возвращаюсь — и я уже другой человек.
Читаю кусок прозы — «Дуэль» Пушкина и Кюхельбекера. Смеются. Читаю басню. Смеются. В общем, я допущен к предконкурсной консультации. Вот так, еще один шаг вперед.
Немного о братской любви. Я заметил, что Вадик, когда чего-то очень хочет, но знает, что если это получит, то, значит, не получу я, смущенно улыбается и молчит. Он вроде и не настаивает, но и не говорит: «Возьми себе». В Москву приехал «Бони М», и нам достали один билет. Я сказал Вадику: «Иди ты». У него на лице появилась смущенная улыбка. Он ужасно обрадовался. Хотя ему было неудобно передо мной. Вадик вернулся счастливый, раскрасневшийся, и сказал, что весь концерт ужасно переживал из-за того, что я не мог получить такого же удовольствия. При этом я смотрел на него, видел восторг и не видел следов переживания. Еще Вадик рассказал, что в какой-то момент рядом с ним люди начали вставать со своих мест и танцевать. «И я, Игорь, когда они запели One way ticket,[2] тоже встал и танцевал!» — говорит с восторгом мой застенчивый, расстроенный за меня брат.
Вадик пошел на концерт в светло-бежевом батнике, который папа привез из Венгрии, и в коричневом костюме производства Польши (нам купили два одинаковых в «Детском мире», в отделе для юношей и девушек). А еще был в темно-коричневых остроносых туфлях, ужасно модных. Мы их купили в «Доме обуви» на проспекте Мира. Папе позвонила знакомая продавщица и сказала, что утром будут продавать румынские туфли, но очередь надо занимать уже сейчас. Мы с Вадиком побежали к магазину, было часов 8 вечера, и там уже стояло человек сто. Зима. Ночью стало намного холоднее. Мы достояли до утра, меняя друг друга. Попеременно бегали домой погреться, выпить горячего чая. Мама оставила на столе большую трехлитровую банку варенья из черной смородины. Каждое лето родители в августе покупают черную смородину, моют ее, потом раскладывают на простыне на столе, чтобы она просохла. Потом в тазу перетирают с сахаром. Когда папа и мама уже теряют сознание от монотонности происходящего (деревянной скалкой нужно толочь ягоды и сахар до тех пор, пока они не растворятся друг в друге), родители зовут нас с Вадиком. Ненавижу это занятие. Мама говорит: это витамины на весь год. А вот сейчас это варенье очень кстати. Я быстро съедал две-три ложки, надевал теплые носки. Ноги ледяные. В квартире уютно, тепло. За окном ночь. На крыше дома напротив лежит снег. Черные окна. Все спят. Так неохота на улицу! Но надо идти, там Вадик. И там «наши» туфли. Только бы не раскупили 42-й размер! Мы вошли в магазин около 10 утра. По такому «счастливому» случаю родители разрешили нам не идти в школу. Я не поверил своим глазам, когда увидел эти ботинки. Я видел такие в немецком журнале, кажется, Burda, который принесла недавно в школу Ирка Мягкова. Девчонки собрались на перемене и смотрели напечатанные в нем выкройки плиссированных юбок. Счастье все-таки есть, потому что есть наш размер! Мы купили четыре пары. Когда еще так повезет!
Шел из школы, солнце греет, снег тает, течет ручьями. Перед домом огромная лужа, еще чуть-чуть и лягушки заведутся.
Сегодня в школе танцевальный вечер. Попросил у мамы нейлоновый цветной батник. Уже пару раз она давала его мне. Он пахнет ее духами, но никто не поймет, что это не моя рубашка и что она женская. Я надеваю ее под школьный пиджак, так не видно вытачек. Майя, дочь бабушки Эсфири, привезла эту кофту в подарок маме из Италии. Ну почему у нас такие вещи не продаются? Я думал об этом, когда Марик, брат Майи, отдал мне свои сапоги на каблуках с узким носом и короткое темно-синее полупальто на пуговицах в два ряда. Почему он назвал эти вещи старыми? Они же как новые. Я хочу их носить все время, но надеваю только в особых случаях. Сегодня надену.
Написал эти стишки вчера на уроке физики, а вечером набросал мелодию на гитаре. Сегодня спою ребятам.
Завтра у Славы и Юли свадьба. Мне кажется, он счастлив, и она действительно любит его. Надо поговорить с Вадиком, в чем пойдем на свадьбу.
В 21.00 закончилась репетиция во МХАТе спектакля «Так победим!». Я набрал себе столько персонажей в массовке, что еле успеваю переодеться. Бежать надо на третий этаж, там переодеваются студенты. Днем в перерыве свалился там на бушлаты и шинели, уснул. Встал как новенький. Ефремов с Сан Санычем Калягиным репетировали финальный монолог: «Не сворачивать, не сворачивать, так победим!» В одном месте Калягин «споткнулся», я хотел подсказать, знаю уже этот монолог наизусть, но остановил себя. Куда меня все время несет?
После репетиции поехал в Софрино. Это, конечно, сумасшедшее место. У меня наступила бешеная пора — влюбляюсь, увлекаюсь. Нравилась Ира… изящная, умненькая, но чего-то не хватало. В 11 вечера был там, танцевали сначала в баре, потом пошли в номер, там выпили. Потом пошли в другой, танцевали, затем в третий — там пели. Я взял гитару и зашел в 319-й номер, и там была Мила. Долго говорили, пели, было часов 5 ночи. Я вышел, потом вышла она. Я ее обнял. Она учится на 5-м курсе в мединституте, ей 22 года. Мне 17.
Чего только мы не говорили друг другу! Она сказала, что не узнает себя. Как прекрасно стоять у окна в холле на третьем этаже, не замечать шаркающую уборщицу, храпящего на диване товарища и глядеть друг другу в глаза. Потом пошли ко мне в номер, я устал страшно. Она раздела меня, уложила в постель, принесла второе одеяло, накрыла им, сама села рядом. Я засыпал и просыпался, а она сидела и нежно меня гладила, потом легла ко мне. Через полчаса постучалась дежурная, которую я попросил разбудить меня — надо было ехать на репетицию к 10 утра. Мила дала свой телефон. Я говорю: «Боюсь, не запомню». — «Если захочешь, запомнишь».
Она ушла, а я все твердил про себя ее номер: 339–59–81. Хочу ее видеть, но все время приходит мысль — а что потом? Лучше не думать об этом. Но в подсознании, как два стража, стоят воспоминания о прежней любви.
Вадик сегодня признался мне, что влюбился в Таню Чистову. И я вижу, что он ей нравится. Ночью Таня пришла к нам в номер. Его кровать с одной стороны комнаты. Моя — с другой. Я отвернулся к стене, попытался уснуть и не смог. Они лежали обнявшись и, кажется, спали.
Я скучаю. Скучаю по сумасшедшей, нежной, отчаянной атмосфере Софрино. Сколько уже всего связано с этим местом. Пионерский лагерь. Студенческие каникулы. Дружба с Кириллом. Признания в любви. Поездки на лыжах. Прогулки днем, ночью. Ужин в столовой. Гитара и песни до утра. Танцы в баре. Обиды. Выпивание в номере. Мила. Рита. Шкура. «Адидас». Влад Листьев и Саша Любимов. Вася Стрельников. Борецкий. Бася. Томушкина. Сестры Поповы.
После окончания второго курса мы с концертной программой поехали в свои первые гастроли. Автобус, как в пропасть, летел в Зарайск. Полшестого утра, когда уже за окном рассвело, красный «Икарус» остановился у желтого здания гостиницы. Разминаясь, заправляясь и расправляя припухшие лица, двенадцать человек вышли из автобуса, кивая водителю с благодарностью. Разбуженная и от того раздраженная консьержка долго кричала: «Мест нет, гостиница одна». Когда поняла, что мы коллектив из Москвы, засуетилась, забегала со словами: «Сейчас, сейчас, только дождемся 8 утра». Мы разложили чемоданы и сумки в тесном фойе, вышли на улицу. Нам предстояло прожить в этом маленьком городе двадцать дней и дать двадцать концертов в близлежащих совхозах. Будем играть отрывки из пьес, читать стихи, петь песни, я цыганскую…
Зарайск продолжает баловать лапшой, рисом, мухами, пивом в кафе «Осетр», и осетром, которого нет. Умиленными доярками, грудными детьми (это основная часть зрителей), сценой, приспособленной для чего угодно, только не для выступлений. И триумфами по окончании концерта, когда вдохновленная молодежь, преимущественно парни, собираются у выхода с сомнительной целью. Но драк пока не было. Продолжает баловать солнце. Наблюдаются случаи покраснения и облезания. Участились приступы воспоминаний: как выглядят блины, кусок мяса, чистая простыня, горячая вода, молоденькая картошечка с помидорчиком. Все это вызывает тоску в желудке, особенно при взгляде на витрины магазинов с брынзой, усеянной мухами.
Автобус, который должен был везти на концерт, не приехал. Михаил Федотыч уехал в Москву. Сборы с концертов крошечные. Вернется ли он? Чурбаков мечется. Тетервов, огромный и красный, лежит на кровати и сопит. Тихо и жутко в комнате Жженовой и Коваленко. Лебедев неутомимо напевает за стенкой одну и ту же мелодию. И уже ползут по гостинице смутные разговоры о вечере, который нечем убить. И тогда появляется она — водка «Стрелецкая». День подчинен вечеру, а автобуса нет, значит, и вечера нет. Дайте мне маленькую сцену, доверчивых доярок, разбитый грузовик и немножко горячей воды. И еще этот насморк. SOS! Убит вечер.
Зарайск. Бессмысленно перемещаемся от одного клуба к другому, пытаясь развлечь местных жителей. Мы с Олей Гусевой играем отрывок по Бернарду Шоу «Профессия миссис Уоррен», который нам поставила Анна Михайловна Комолова. Здесь кому-то нужен Бернард Шоу? Обычно шли с утра на реку, а тут дождь. В номерах неуютно и темно. Паучья жизнь. Купили водки и сразу распили. Гитара, Высоцкий, сигарный дым. Кипят сосиски в бидоне с гигантским кипятильником, вода бурлит и льется через край на лакированную тумбочку.
Летим в Адлер с Вадиком. Будет тошнить, я знаю. Сели в самолет. Попросил пакет, сунул валидол под язык и затаился. К счастью, по назначению пакет использовать не пришлось. Зато использовал не по назначению.
Папуля, начал писать тебе поздравление. Время двенадцать. Ночь улеглась. Пишу первую строчку: «О, день 4 сентября!» Поднимаю голову и, папа, ты не поверишь, навстречу мне плывет луна, за нею звезды двигаются и машут гигантскими ресницами. Пытаюсь написать вторую строчку. Вмешивается Вадик. Он спит, но из кровати доносится слегка уловимый звук дыхания. Он переворачивается на бок, что-то бормоча. Мне удается расслышать лишь: «Папа… день рождения… сапоги…» Выхожу из комнаты, подхожу к вашей спальне. Дверь приоткрыта, и вижу: ты, обнявшись с мамулей, спишь. Это так прекрасно, что вы там, а мы здесь — и все мы вместе. Счастливый, я ложусь в кровать и мгновенно засыпаю. Прости, что не написал тебе стихотворение.
Родители! Пересмотрел все. Себя и, главным образом, наши отношения. Произошло глупейшее, противоестественное разделение: вы и я, противопоставивший себя вам, замкнутый, отгороженный, в общем, оторванный от семьи. А должно быть — мы, мы и только мы. Смотрю в корень и нахожу причину — она во мне. Это мое желание (теперь я понял глупейшее желание) быть умереннее в чувствах, стоять выше над (якобы!) мелочами в жизни, быть свободнее… В общем, как это ни обидно понимать, это возраст. Но страшно то, что за этим «обидно понимать» — ваша испорченная кровь, как говоришь ты, папа. И ваши нервы, натянутые как канаты, как говоришь ты, мамуля.
Считаю себя подлецом. Никакой «возраст», никаких скидок на якобы непонимание. Если я понял сейчас, мог понять и раньше. Страшно то, что понимал, но не было воли просто начать новую жизнь, новые отношения, здоровые, в семье. Сейчас я уничтожаю себя «старого». Это я знаю твердо. То, чем был я, — это подлое существо, влюбленное только в себя и собой придуманные нормы. Я ненавижу себя того. Но «его» не зачеркнуть и не выдрать из ваших сердец. А я бы хотел…
Начинаю новую жизнь. Пишу сейчас совершенно ясно, спокойно, даже отрешенно. Это не взрыв, не истерика. Вспышка излитых чувств, пожалуй, прошла бы, и все осталось по-старому. То, что я пишу — это и своеобразная расписка. Если все это окажется просто словами — то я полнейшая скотина и мне место не в нашей семье, а на свалке. А я хочу вновь вернуться в семью. Хочу, чтоб мы жили вместе, как единый организм. Поверьте мне в этот раз. Знаю, трудно. После стольких обещаний и слов… То, что я понял сегодня, перевернуло меня: дороже ваших жизней у меня нет ничего на свете.
Я еще должен буду себе отомстить за то, каким я был с вами. Но это мое дело. А вы, поверьте, с этой минуты, как взял ручку, — я другой человек.
Дата означает совершенно новое в нашей жизни: 24 сентября 1981 года.
Сказать всего этого я бы не сумел. Мне было бы стыдно глядеть вам в глаза.
Сегодня весь день болит голова. Проснулся, не мог встать. Вчера после занятий поехали к ребятам в общагу. Сидели в комнате у Гармаша, пришли Котенев Толя и Леха Багдасаров. По дороге заехали в магазин, купили портвейн «777». Две бутылки. Приехали к ребятам, был хлеб, немного колбасы, время половина одиннадцатого вечера. Сразу разлили по стаканам (4 граненых стакана). Серега сказал: «Ну что, будем тебя учить жизни». Разлили до краев, я еле допил. Взяли по куску черного хлеба. Понюхали и закусили. И сразу еще по половине. У меня пару раз портвейн возвращался в стакан. Но все-таки я влил его в себя. Через 10 минут говорили обо всем очень интересно, смеялись, у меня все поплыло перед глазами, съели хлеб, колбасу, потом допили остальное и поняли, что нужно еще.
«Ты самый молодой, сходи». Собрали денег. Я пошел на улицу ловить такси. В такое время купить водку в магазине уже нельзя, а у таксистов всегда есть в багажнике или в бардачке. Я шел по улице и вдруг увидел кошелек на земле. Оглянулся по сторонам — никого. Поднял кошелек, в нем лежало 5 рублей и мелочь. Купил у таксиста бутылку водки, зашел в магазин, купил сыр, колбасу, торт. Очень хотелось сладкого. Принес ребятам. Радость была такая! Разлили, выпили. Торт парни есть не стали, сказали: «Отнеси домой, это будет по-честному».
Не помню, как добрался до дома. Помню, уже стою перед квартирой на 13-м этаже и не понимаю, зачем. Папа посмотрел на меня и ушел в спальню. Я закрыл за собой дверь, сбросил вещи, торт и пошел в комнату. Вадик уже спал, я упал на кровать, и надо мной полетели вертолеты. А сегодня утром Вадик показал мне торт. Там была только половина. То ли я съел по дороге, то ли потерял. Розовый и зеленый крем размазан по коробке. Жаль, такая розочка была красивая, и рядом две зеленые бабочки. Надо было вставать и как-то идти в институт…
Ванина мама, Светлана Жильцова, диктор советского телевидения, привезла из командировки из Японии видеомагнитофон, телевизор и синтезатор. Пришли к нему в субботу вечером с Кириллом, Вадиком и большой софринской компанией смотреть кино. Купили вина, водки, девчонки испекли пирог. Половина из нас впервые увидели видеомагнитофон. Ванька, гордый, достал кассету, нажал на клавишу — и выехало устройство. В него он вставил кассету, опять нажал на клавишу, и кассета въехала в магнитофон. Марс какой-то! Выпили, сели на пол на подушки, кто где. Ванька нажал клавишу на магнитофоне, и начался фильм «Полет над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном. Это гениально. Не хотелось говорить. Потом пошли с Кириллом и Ваней на лестничную клетку, покурили. Столько всего в голове. Вернулись в квартиру, там ребята уже танцевали. Мы пошли к Ване в комнату, там синтезатор. Я играл, дурачился, придумывал слова и мелодию, а Кира и Ваня подпевали. Потом еще девчонки пришли, а мы орем:
Всю неделю ждал, когда опять пойдем к Ваньке. Не могу сказать, что соскучился по нему, но возможность посмотреть «Крестного отца» не дает мне покоя. Завтра у Вани день рождения.
Ивану
Провалялся весь день дома, на улице все тает. С крыши на подоконник капает вода. Солнце щурится в небе, как кот.
Начитался Игоря Северянина. Вот вступил с ним в диалог. Ха… Он об этом не узнает. Я даже пошел дальше и написал песню.
Сегодня у нас, как всегда в этот день, были гости. День свадьбы родителей — святой праздник в нашей семье. Утром папа пишет маме открытку, вставляет ее в оправу овального зеркала рядом с кроватью, чтобы, когда она проснется, первым делом увидела его объяснение в любви. Вечером мы раздвинули стол в гостиной, второй принесли из кухни, сходили к соседям за дополнительными вилками и ножами. Мама вся светилась и улыбалась утром. А днем, после того как провела на кухне часов пять, уже плакала со словами: «Как я устала от этого царства мужчин». То мама гордится, что у нее трое сыновей и папа четвертый, то жалуется: хоть бы одну «женскую душу» рядом.
Когда собрались гости, сели за стол, стало шумно и весело. Родители во главе стола. Папа, как обычно, долго говорил первый тост: вспоминал, как встретил маму, как он, молодой и мечтающий о дополнительном заработке актер, пришел в детский сад. А мама, музыкальный работник, искала исполнителя на роль Деда Мороза. Посмотрела внимательно на него и сказала: «Хорошо, я беру вас, но нужно будет порепетировать, имейте в виду». Вспоминал, как он был на работе в студии звукозаписи на улице Качалова, а его ассистент бежал по коридору и кричал: «Эмиль Григорьевич, у вас родилась двойня!» Самые близкие друзья родителей, дядя Миша, рентгенолог, и тетя Мила, гинеколог, вспоминали, как два года подряд у мамы был выкидыш. Тогда Мила сказала: «Анна, это твой последний шанс, ты должна рожать». И мама лежала несколько месяцев на сохранении с ногами на трех подушках, чтобы нас не потерять.
После ужина главный герой — пианино. Верпуховские спели песню «Раз пошли на дело я и Рабинович», только со своими словами:
Курцы, по традиции, подготовили кукольный спектакль. На дверь в комнате и на соседнюю с ней дверцу внутреннего шкафа положили палку, на нее повесили ткань. Они всегда приходят с чемоданчиком, там куклы и все, что нужно для спектакля. Дядя Миша Курц был студентом первого курса первого набора Школы-студии МХАТ во время войны. Окончил институт, но актером не стал. Но в дружеской компании душа его поет. Смешной спектакль, знакомые и любимые с детства кукольные персонажи. Мы с Вадиком и Славой смотрим эти спектакли у нас дома каждый год. Тетя Мила не выговаривает букву «ш», и получается «ф». Так что, когда она поет песню «Летучей мышки», звучит так: «Я маленькая мыФка, я вовсе не медведь, и как приятно мыФке по лесу лететь».
Дядя Сеня очень нежно поздравил родителей и особенно маму. Они учились вместе в четвертом классе в Новосибирске. Когда много лет спустя он приехал в Москву, они случайно встретились, и с тех пор он с тетей Эллой — самые близкие друзья семьи. Элла внимательно слушает мужа, потом тоже встает и говорит: «Эмиль, ты, конечно, лучший муж, и мы все завидуем твоей жене. А ты, Анна, уникальная жена, мама и подруга, мудрая и сильная, и все мы идем к тебе за советом».
Ну и потом, конечно, мама села за пианино, папа встал рядом, и они пели свои коронные песни. Когда мама играет, черное фортепиано с бронзовыми канделябрами как будто бормочет: «Ну, наконец-то, настоящий музыкант». Мама поет очень чистым высоким голосом, папа — в своей манере. И конечно, они спели свою коронную песню «турка-ухажера». С этим репертуаром они ездили несколько лет подряд по разным санаториям Краснодарского края, когда только начали жить вместе. Выступали перед отдыхающими за возможность бесплатно пожить в номере несколько дней:
Папа делает смешной акцент, все смеются, но больше всех радуются, мне кажется, сами папа с мамой. Как все-таки хорошо, что мама тогда выбрала папу на роль Деда Мороза и они влюбились друг в друга с первой минуты. Что мама приняла тогда решение уйти от первого мужа (а у нее уже был сын Слава). Мама за ужином вспоминала, как в роддоме, где она лежала на сохранении, на осмотр пришел профессор с учениками. Он пощупал маму и говорит: «Одна голова и много мелких деталей». А мама с ее чудесным юмором спрашивает: «У меня что там, ветвистое дерево?» Как хорошо, что папа и мама не отчаялись, что их вела страсть, и после двух неудачных попыток на третий год все-таки родилось не дерево, а мы с Вадиком. Иначе кто бы сейчас писал все это? Падаю спать. Вадик давно уже отключился, и родители, кажется, тоже.
В классе все перевлюблялись друг в друга. И в «Б» тоже. Только мы уже не сидим с Таней за одной партой. А Темка вообще встречается с нашей учительницей. У нее есть муж. Да здравствует любовь! Ты кружишь головы и нам, и тем, кто старше. А кружатся они одинаково — слева направо. Правда, в случае романа с учеником — справа налево. Хотя, может, Тема все придумал?.. Вчера, когда репетировали в актовом зале в нашем школьном театре сцены из «Обыкновенного чуда» по пьесе Евгения Шварца, я в очередной раз убедился, какая, однако, прекрасная профессия — актер. Девчонки из 8-го «Б» сидели, перешептывались, смеялись. Я уверен, что говорили обо мне. Играю роль волшебника. Кстати, Лола, высокая с короткой стрижкой и светлыми волосами, очень даже ничего. Почему я ее раньше не замечал?
Я одет празднично. На моих джинсах ровно 25 заплат, и они напоминают цветной узор. Эти заплаты — цветы моей молодости. Я все их нашил сам. Черными и белыми нитками. Крупными стежками. Разрезал Славины старые джинсы и вшил заплатки, одну за другой, в свои.
Мы едем к Евгеше в гости почти всем классом. Собрались… Троллейбус, электричка, праздничный стол, вино «из-под полы», танцы под кассетный магнитофон. Потом садимся на пол, кто где, и поем. И это сначала веселые песни, а потом обязательно грустные под гитару. Под плачущие струны: влюбленные глаза, немой ответ, нежный тайный секундный поцелуй, робкое соединение рук, кричащий взгляд отверженного сегодня. Это дружеские похлопывания по плечу, по попке (по девичьей, конечно). Впрочем, позволяю себе такое только я. Но это не развязная, нахальная, отталкивающая свобода, а добрая дружеская сродненность, когда границ не ощущаешь.
Я пишу об Ире Мягковой. Вы скажете, это идеал юности, мечта… Несколько фраз о ней. Одноклассница. Порой горда до несносного, раздражительна из-за мелочей, порой беспечна. Красноречивое подтверждение — мои дружеские невинные похлопывания по попке, по ножкам, касание округлых девичьих плеч, белой с пушком шеи, наконец, поцелуи с обеих сторон, мокрые в щечку, конечно. Именно описанное выше выделяет ее, пожалуй, для меня среди других. Эта игривая шаловливость рук позволительна и простительна мне как другу. Веселая, свободная, танцует так, что в разрезе платья иной раз открываются ее ровные, слегка полненькие ножки. Почему они остались в памяти?
Когда возвращались домой, танцевали сначала на улице, потом в троллейбусе…
Разговор с Кариной, единственной настоящей подругой. Занимательно уже то, что происходил он в ванной комнате, традиционном месте наших с ней уединенных бесед. Мы сидели, прижавшись плечами, и говорили полушепотом о важном и о том, что скажешь друг другу только здесь, в темноте. Каринка — личность незаурядная и стоит особого внимания. Девочка с оригинальным умом, начитанна, пишет. Голубые ясные восточные глаза с большими ресницами, вишнево-красные губы. Есть две детали ее внешности, пройти мимо которых было бы преступлением. Ее ушко, прячущееся под вьющимися волосами, и рука… рука богини (советской богини!). Тонкая, молочного цвета, с проступающими сквозь кожу голубыми прожилками и с длинными пальцами. Что ценю в женщине — запястья и кисти рук. Может, потому, что играю на фортепиано. Сказать, что фигура Карины так же сложена, как ее ушко или рука, было бы несправедливо. Люблю ее как друга, не больше. А может быть, именно эта любовь самая большая. Так вот, сидя в ванной, я прочитал стихотворение, которое написал ей.
Она поцеловала меня, смеялась и была тронута. Потом мы пошли на балкон смотреть салют, чокнулись шампанским, каждый знал, за что пьет. Я взял гитару, и с балкона пятого этажа понеслась песня. Кто знает, как сложится судьба каждого из нас, но я благодарен школе, ребятам и Карине за то, что они есть.
Сидел за столом, писал. Подходит Вадик и говорит: «Знаешь, сколько осталось учиться в школе? Восемь дней. Это ужасно. Как я люблю школу».
Мне грустно. Птица, судорожно махая крыльями, перелетает с крыши на крышу. На здании напротив — плакат «Братский привет народам социалистических стран». Такой выцветший и облезлый. Зачем он там висит? В полукруглое здание метро «Щербаковская» с левой стороны входят люди, а с правой — выходят. Кажется, будто это одни и те же люди, просто они не знают, куда идти. Вот они едут в серых вагонах по своим адресам. А правда ведь, как было бы чудесно: вошел в здание метро, бросил 5 копеек в щель, турникет открылся, прошел 20 метров и вышел из здания на улицу. — Внимание, двери не закрываются, станция «Щербаковская», здесь можно совершать бессмысленные поступки.
У нас в семье это уже ритуал. Когда по радио идет папина постановка, мы собираемся на кухне. Главный герой — радиоприемник с тремя кнопками. Так и сегодня. Мама быстро приготовила поесть, крикнула: «Мойте руки. Все на столе». Мы собрались. Диктор объявил: «А сейчас вы услышите радиоспектакль „Жди меня“ по пьесе Константина Симонова, режиссер Эмиль Верник».
Папа требует абсолютного внимания и тишины. Это как в театре, когда гаснет свет в зрительном зале, открывается занавес и начинается спектакль. И ты уже не ты, а словно участник действа, которое разворачивается перед тобой. Ты слушаешь голоса, музыку, тебя втягивает, как в воронку. И уже нет ни любимой маминой красной посуды, ни плетеного коричневого абажура над столом, ни чайника со свистком на газовой плите, ни слова «Океан» на стене нашего дома за окном, ни этого рыбного магазина, что расположился на первом этаже. Ничего. Если вдруг вилка цокает о тарелку, папа смотрит таким взглядом, что хочется эту вилку проглотить. Я вижу, что он сейчас весь там. Проживает вместе с героями этот кусок жизни. Там, в самом конце, есть момент: Валю и Глеба расстреливают. Смотрю на папу… а он плачет. По-мужски, как-то неумело. Достал платок, вытер слезы и сидит, не двигаясь.
Сейчас подумал, что дневник для меня — это уже не копилка фактов, а друг, с которым хочется говорить обо всем.
Учил отрывок из «Овода». Десятого, когда пойду в «Щепку» к Виктору Коршунову, буду читать его. Страшный отрывок, этот герой мне очень близок. Есть у меня в глубине души мечта — сыграть Овода. Он близок мне по духу натурой своей — теплой и мужественной под маской желчной язвительности.
Только что пришел из Щукинского училища. Веселый, с хорошим настроением. Прошел во второй тур! Опять, после первого прочитанного стихотворения, «Бой быков» Семена Кирсанова, пересохло во рту. Попросил воды, минуты три ждал, но не принесли. Тогда вышел сам и попил из-под крана. Затем прочитал два других отрывка. Наша десятка вышла, а меня и еще двух ребят попросили зайти и сказали, что мы пропущены во второй тур. Вадик обрадовался очень.
Рассказывают, что где-то в Индии на поселок обрушился дождь из красной рыбы. Тогда роль благодетеля отвели богу всемогущему. В другой раз с неба на землю пролился монетный дождь. Это не сказки и не сон. Это действительность. Удивительная и нелепая.
Сегодня опять поругались со Славой. Мама переживает за него, папа переживает за маму. А мама говорит: «Вот у меня три пальца, какой ни порежь — одинаково больно. Вот так и вы, три сына, для меня. Не надо ссориться, учитесь понимать друг друга». Нам с Вадиком подарили детский бильярд со стальными шариками. Эти шарики сегодня летели не в лузы, а в брата Славу, который так обидно сказал, что хотелось засадить ему шариком прямо в голову…
Чувствую необходимость писать о Каринке. Получаю наслаждение от наших бесед. Она занимает мой ум, мое сердце постоянно. Кем она может стать в моей жизни? Никем или всем — для нее середина ничтожна. Мужа ей трудно будет найти. Она мне сама об этом сказала вчера. Ей гения подавай.
В ней две грани: либо она женственна, строга, либо искристая и смешная, как девочка. Ею только восхищаться. Или любить. Или ненавидеть. А ненависть к ней питают многие. Талант и ум всегда находятся в конфликте с посредственностью. Не любят выдающихся, блистательных, если, конечно, сам не таков. Каринка близка мне по духу, потому что одна звезда никогда не померкнет в сиянии другой.
Раньше я не понимал ее. Знал, что умная, но видел — гордая. Знал, что она себе на уме, своего не упустит, индивидуалистка. И ошибался. Я бы, наверно, безумно влюбился в нее, если бы мы не были такими друзьями. Каринка — сокровищница, но богатство нелегкое, им ведь и управлять уметь надо. Она мне вчера говорит: «Игорь, если бы я встретила человека, которого смогла полюбить, мне тогда ничего не нужно — ни Родины, ни друзей, только он». Фантастическая душа. Но встретит ли?
Карина, если ты это прочтешь, решишь, что я сумасшедший. Или гений! Ха!.. А это все из-за тебя.
Вчера, когда был в Щепкинском училище, встретил парня. Маленький, коренастый, лет семнадцати. Одет прилично: серый костюм-тройка, галстук, бежевая рубашка и значок комсомольский. Ему один говорит: «Ты куда глаза спрятал?» А он смеется, две щелки еще меньше стали. И ботинки у него стоптанные.
Сейчас заходил Кирилл. Посмотрел в окно и говорит: «Какое голубое небо!» А я подошел — оно все в облаках. Мы что, по-разному воспринимаем то, что вокруг? Иметь такого друга — счастье. А ведь у меня еще есть Вадик. Значит, я сверхсчастливчик?
Понимаешь, я каждый день тебя во сне вижу. Или не тебя, а очень похожую. Каждый раз разговариваю с тобой, ты так близко, в облачке, витающем надо мной. А теперь вдруг ты здесь, в жизни, как будто облако растворилось, а ты осталась.
Надо же, раз двадцать ехали в одном вагоне метро от «Тургеневской» до «Щербаковской». Надо же было сразу понять, что это не просто совпадение, случайность. Я тебя сразу заметил. Глаза твои — и грустные, и солнечные одновременно. И смотрел, смотрел, а подойти не решался. А вчера подумал: что я делаю? Почему себя лишаю того, что так хочу? И вот познакомились, Катя Грайвер.
Вот и все. Вчера прозвенел последний звонок. А с ним отзвенело и детство. Девчонки плакали. Я выступил на торжественной линейке, потом взял гитару и спел «Когда уйдем со школьного двора». Потом говорили родители. Нам каждому вручили звоночек с красной ленточкой, мы прикрепили их к одежде. Я посадил себе на шею первоклассника (в руках у него книжка и шарик воздушный) и шел. Нам все ученики «коридор» сделали. Стояли по обе стороны в белых фартуках девочки, ребята в белых рубашках. Словом, праздник! А нам реветь хочется. Когда вышли из школы, я разошелся: забрасывал всех остротами, учителей, ребят, родителей, с девочками кокетничал.
А потом всем классом пошли на ВДНХ. Я все ручку Каринину целовал. Поцелую, глаза прикрою, прошепчу: «Божес-с-сно!» С юмором, конечно, но не только. Карина захотела пить. Было время обеденного перерыва, я ворвался в магазин, продавцы ели за прилавком. Я поздравил с праздником, сказал, что сегодня последний звонок, и попросил воды. Потом катались на лодках, натер себе мозоли. Потом прямо у лодочной станции под магнитофон танцевали. Часов в полшестого пришел домой, пообедали, папа достал где-то великолепный торт, наш любимый вафельно-пралиновый, за 3 рубля 15 копеек, с шоколадной начинкой и шоколадной розочкой. Вполовину меньше за 1 рубль 58 можно купить, если повезет. А такой большой — это раз в год на праздник! Мама отрезала всем по куску. Потом еще по одному. А себе — тоненький кусочек. Сказала: «Мне нельзя». Потом отрезала ещё один тоненький и тоже себе. Потом ещё один…
Вчера, засыпая, подумал: «Завтра в школу». Но нет больше школы, а только воспоминания о ней. Как сказала классный руководитель Евгения Васильевна: «Скоро вся наша жизнь будет состоять из „а помните“?» Сердце защемило, неужели все? И не хватало мне Каринки. Перед сном лежал и придумывал, что мы сейчас вместе. И понял: «Наша дружба на всю жизнь!»
Пришел в школу на консультацию по английскому перед экзаменом. Подсел к Карине. А она сегодня ресницы накрасила. Потом мы вместе шли из школы под зонтиком. Шел дождь, и она взяла меня под руку. Ручка маленькая, любимая. Сказала, что ей меня не хватало вчера. А я ей: «Наша дружба до смерти!» Она рада была очень. Я тоже. Каринка оказывает на меня большое влияние.
Интересно, могла бы она быть моей женой? И да, и нет. «Да», потому что ради нее готов на все. «Нет», потому что люблю свободу, нуждаюсь в отдушинах. И все же думаю, что с ней я был бы счастлив, и очень. Но что-то стоит между нами, что-то мешает мне потерять голову. У меня стискивает сердце при мысли о потере свободы, о наличии хоть какой-то зависимости. Именно она в конечном счете и приводила меня к тому, что я рвал подобные отношения.
Без десяти минут двенадцать был в школе. Сегодня первый экзамен по английскому языку. Все разбились на группы и зубрили. Ха! При этом каждый знал по одному билету, знал, где он будет лежать, какой по счету, с какой стороны. Тетя Женя постаралась, наш классный руководитель. Я шел последним, билетов всего 20, а нас 21. Для меня вновь разложили все билеты, и мой лежал крайний справа. Я его спокойно вытащил. Хотели ставить 5, но Евгения отговорила. Стерва. Пока сидел и «готовился», написал об отце и дочери.
Почему все так серо и однообразно? Прямые кирпичные или блочные дома. Зачем такие дома? Каждый в своей квартире заперся и чай пьет. Рядом жена чай пьет, в соседней комнате дети уроки делают и тоже чай пьют. И везде одно и то же.
Поехали в гости к Каринке, человек 15. Она в желтеньком платье с разрезом, с длинным хвостиком волос. Такая домашняя, дорогая, даже грустно стало. Не создан я для семейной жизни. Я свободы хочу. Что остается? Разгул, разврат, мимолетные связи? Парадокс.
Были с родителями в консерватории. Моцартовский «Реквием». Такая сила, мощь, хватает за горло.
Написал рассказ за два дня. Кое-что удалось, но в целом пока неважно. Рано мне еще писать. Недавно говорил с Таней. Последний раз. Недолго говорили, с паузами, молчали. «То, что ты дала мне, — самое дорогое, что было до сих пор». Она вся сжалась, чтоб не заплакать. «Я от тебя ребенка хотела, так хотела»…
Пустой я. Пустой, как выпитая бутылка.
Совсем не хочется писать. Легкий и бесформенный изнутри, как вата. Ни мыслей, ни желаний, ни мечты. Сплю по двенадцать часов в сутки, ем по два часа, а остальное время — не знаю, что делаю. Вот вам и поход, вот вам и бал. Праздник окончания школы. Постепенно зверею. Вчера
узнал, что девочка, с которой я провел большую часть вечера, была приставлена ко мне, чтобы огородить от Карины. А я поддался. Ах, ты, Ирочка. Все мы падки на бабские ухищрения. И я упал буквально на нее. Вчера говорил с Таней, она мне: «Сколько ты уже горя принес людям…» Девять месяцев мы встречались, пока я не оставил ее. Издевался над ней. Сволочь. Ненавижу себя.
Итак, вечера для меня не было. Мы с Ирой постоянно выходили из актового зала, где были танцы. И я откровенно ее лапал. Сволочь! Кто? И она, и я.
Меня привезли в больницу с признаками аппендицита. Два дня перед этим болела голова, тошнило. Наконец, вызвали «скорую помощь». После предложения помыть руки врач пошла в ванную комнату. Мама очень щепетильно относится к этому вопросу, всегда говорит: «Я дочь главного врача роддома». И нас приучила: первым делом, как зашли с улицы, мыть руки. Врач пощупала мне живот, посмотрела язык, растерялась и решила, что это аппендицит. Я оделся, и мы поехали.
Несмотря на весеннюю погоду, было сыро, холодно, в машине дуло из всех щелей, я сидел рядом с носилками. Когда вошел в приемный покой, там болтали несколько молодых медсестер и у одной, когда она смеялась, нос натягивался и ложился на верхнюю губу. Меня отвели в отдельную палату, которая вся была покрыта белым кафелем с желтым налетом. А на койке лежала серая с желтыми пятнами простыня. Пришел врач, я лег. «Вот тут больно», — сказал я. «Наверно, аппендицит, — сказал врач. — Но до утра оперировать не будем». Принесли пижаму синего цвета, застиранную белую рубаху, тапочки со смятыми задниками и отвели в палату, где уже лежало пять человек. Наутро меня посмотрел другой врач, выписал таблетки, сказал, что это не аппендицит и можно ехать домой.
Наташа, я потерял счет и названия дней. Мечусь по городу, чтобы занять себя. Но всюду натыкаюсь на твою тень. Помню отчетливо три наши встречи. Первая — Софрино, дом отдыха, год назад, тебя не помню. Помню только, что ты была. Какая? Вторая встреча — месяц назад кинотеатр «Киргизия», еще не вспомнил, что видел тебя раньше, но уже захвачен тобой. Ты в красном батнике. Фильм закончился, а тебя нет. Третья — две недели назад, Адлер. Невероятно, глазам своим не верю, но это ты. Потом знакомство, море, ты в фиолетовом купальнике в воде. Потом на гальке под солнцем улыбаешься, смеешься, зеленые глаза, отбрасываешь со лба волосы. Пять дней одним вздохом, телефон на прощанье. Мой отъезд. И выдох уже в Москве. И опять ожидание. И вот я звоню тебе: «Привет, как доехали?» В ответ: «Нормально». Пауза. «Ну что, созвонимся?» — «Да».
Родители собираются на день рождения к Бальянам. Мама идет к серванту в гостиной, там правый шкафчик закрывается на ключ. Открывает, достает несколько коробок конфет. Папа берет одну и говорит: «По-моему, эта лучше всех». Мама: «Ты что? Ее же они нам в прошлом году подарили уже просроченную». Папа с возмущением смотрит на дату изготовления, на маму, они хохочут. Так что к Бальянам отправляется соседняя коробка конфет, подаренная родителям другими друзьями, с еще действующим сроком годности.
Захотелось записать это для себя. Знаю, что это останется во мне навсегда, но пусть будет и на бумаге. После 8-го класса, после первого серьезного экзамена, я уехал на дачу с родителями. 9-й класс ждал ученика Верника через три месяца, а пока лето было моим, и я спешил насладиться им. Вспоминаю, как робко, с удивлением прислушиваясь к себе, стал замечать Наташу. Помню, как познакомились, а потом всей компанией ходили на речку, вечером сидели в беседке, обязательно встречались днем, еще и еще. Объяснения как такового не было, да оно было и не нужно. Сначала долго держал ее холодные руки в своих, дышал на них, согревал. Потом коснулся щекой ее щеки, потом поцеловал первый раз. Первый раз поцеловал в губы девочку. Выходил из дома ее отец с автомобильным фонариком, и резкий луч выхватывал нас двоих, стоящих под деревом. Мы краснели, и она убегала домой.
Когда переехали в Москву, каждый день ехал к ней домой на метро до станции «Сокольники». Потом три остановки на троллейбусе. Он останавливался прямо напротив ее дома. Она, одетая по-домашнему, встречала меня, кормила, мы шли в ее маленькую комнатку, сидели обнявшись. На моем дне рождении она приревновала меня к кому-то из девчонок из класса и дала мне пощечину. И тогда я сказал себе: «Все, это конец». У меня словно что-то отрезало внутри.
Прошло еще пару месяцев. К нам в школу пришла новенькая, Таня. Сидя за партой, прямо за ней, я с какой-то даже завистью смотрел на ее маленькие плечи, тонкую фигуру, маленькие черты лица. Мне так хотелось кого-то маленького, подчиненного. Наташа ростом была выше меня. Черты лица у нее были крупными. Рядом с ней я чувствовал себя не сильным, как это должно быть, а каким-то слабаком. И в отношениях наших было с моей стороны что-то отчитывающееся, заискивающее. А в Тане было так много нежного, даже слабого. Но Наташа все еще держала меня. В кармане у меня всегда лежали «счастливые» билетики, которые мы сохраняли, когда ехали вместе в троллейбусе или автобусе.
И вот в один из дней я понял, что не могу больше обманывать ее и себя. Я, как всегда, приехал после школы к ней домой. Она открыла дверь. Одна щека была у нее сильно распухшая. «Как моя тогда, когда она дала мне пощечину», — подумал я. «Представляешь, проснулась утром, посмотрела на себя в зеркало, не поверила глазам. Вызвали врача, сказал, это свинка. Так что не подходи ко мне близко». Пару лет назад я уже переболел этой болезнью. Чтобы не заразить Вадика, меня отселили на две недели к Агроникам. Они единственные из друзей родителей, кто согласился взять меня к себе. Ну вот. Я прошел в комнату и понял: вот он, этот момент. Сказал Наташе, что нам нужно сделать паузу, чтобы понять, что не так. Она упала на кровать, зарыдала, это было ужасно. Больно. Прошло время. Первого марта на кухне, в нашей квартире на тринадцатом этаже я, уже совершенно влюбленный в Таню, сказал ей с большими паузами: «Знаешь, я оставил Наташу, потому что мне понравилась ты». Эта весна принесла нам такое счастье. Первый день весны. Мы шли потом к ее дому мимо завода «Калибр», мимо школы. Она — в коричневом школьном платье, которое ей так шло. Шли, улыбались, держались за руки. Как же долго я этого ждал. А через девять месяцев мы расстались. Так получилось.
Продолжаю прерванные записи. Итак, я студент первого курса Школы-студии МХАТ. И я счастлив. Видимо, главной темой теперь будет описание предмета — мастерство актера. Первые занятия были вводными. Сейчас ходим со стульями, слушаем улицу, слушаем, что в коридоре, учимся слышать друг друга, передавая звук хлопками ладоней по кругу. Учимся синхронно «ансамблем» вставать, садиться, двигаться. Перед этим разминка: делаем кистью восьмерки, веерок, красим кистью забор, выгибая последовательно плечо, локоть, кисть, описываем заданный предмет. Причем каждый следующий должен отыскать что-то свое, новое.
Сегодня играли в «бум». То есть на цифру, делящуюся на три или имеющую в конце тройку, нужно сделать хлопок. Играли на вылет. Я продержался почти до конца. Потом было такое: все отвернулись, я принял какую-то позу, а все пытались по очереди повторить ее. Но получается как в испорченном телефоне. А вчера строили пирамиды. Пирамиду из стульев. Одно небрежное движение — и все развалится. И развалилось, когда оставалось уже два человека.
Затем руководитель курса Иван Михайлович Тарханов предложил такое упражнение: на стук 10 мы должны подбежать к столу и взять спичечный коробок, кто первый. На девятый стук напряжение уже было такое… Но десятого так и не последовало, иначе мы бы снесли стол. Или, например, выпрыгивали высоко вверх. Или настраивались на что-то, чтобы, когда сядешь, как будто начинается новый этап в жизни. На днях, например, брали стулья и с каждым разом убыстряли ход. По хлопку нужно остановиться. Любое микродвижение после этого — уже неудача. Ну и, конечно, много теории. Иван Михайлович рассказывает нам какие-то эпизоды из своей актерской практики. Ребята постарше называют его «бухгалтер». Любя, конечно.
Уже несколько раз ходил «на дом» на занятия по игре на гитаре. Пианино, конечно, прекрасно, но не везде оно есть. А гитара — дело другое. Какое-то время учился сам, но мама правильно сказала, что с педагогом дело пойдет намного быстрее.
Пьяный человек в застиранной зеленой майке, в штанах, заляпанных белилами, расстегнутых, как и рубаха, настежь, открыл мне дверь. Это был мой педагог по классу гитары. «А, артист, — сказал он, — у меня тут, правда, ремонт, ну проходи, раз пришел». Я прошел внутрь, там оказался еще один мужчина, лет сорока пяти, с рыжими редкими волосами и голубыми сальными глазами. Он был в черном выходном костюме, тоже запачканном белилами. В квартире стоял терпкий запах краски и пива. На столе в комнате, на газете, была разложена нарезанная колбаса, рядом в тарелке бледно-розовые креветки и начатая бутылка водки. Учитель теребил и хватал за лацканы пиджака своего друга со словами: «Спокойно, хоп-хоп, конфу… Это ты кого ударить хочешь, меня? Хоп-хоп-хоп, вот так… споко-о-ойно…» Никто, впрочем, никого ударять не собирался. Тот, к кому он обращался, стоял, как истукан, иногда чуть покачиваясь.
«Виталий, — педагог, наконец, вспомнил обо мне и почему-то назвал так. — Это друг мой». И он опять переключился на человека в костюме, застегнутом на все пуговицы. «Да успокойся ты, — грудным, низким голосом говорил тот. — Спокойно! Хоп-у-у-у, приемчик». Учитель приседал и делал резкие выпады. «Никуда ты не пойдешь». «Ну все, пока», — отбивался друг. «Так, ну-ка раздевайся, сейчас морду тебе бить буду». Он снял очки, большую коричневую оправу, со стеклами, похожими на увеличительные, и подтянул штаны. И неожиданно переключился на меня. «А это артист, — улыбнулся он. — На лошадях кататься умеет и фехтовать умеет». Он был сильно пьян. Его шатало. «Вот ты не понимаешь всего этого, ремонт этот… Правильно, я тоже не понимал. Вообще ничего не понимал, пока мать не умерла…»
Я знал, что у него недавно не стало мамы. Опустил голову и молчал. Вспомнил, как первый раз пришел в эту квартиру: сразу неприятно поразил запах пыли и как будто псины. Это был запах одиночества.
Сегодня с Серегой Гармашом на лекции по зарубежному театру у Видаса Юргисовичуса Силюнаса сидели за задней партой. В какой-то момент решили написать рассказ про нашего однокурсника. Договорились так: предложение он, предложение я. Куда повернет сюжет — непонятно. Начали писать, я еле сдерживал смех, а Гармаш сидел с таким лицом будто ничего интереснее, чем «Божественная комедия» Данте для него нет. После лекции мы собрали ребят, только парней, и прочитали. Взяли себе псевдонимы: Игорь Колизеев и Сергей Античных.
В этот день Евгений проснулся рано. Проснулся, как всегда, на полу. Бедная, уставшая, почерневшая жена еще не успела закончить уборку после очередного гульбища. Утирая скупые слезы, она протирала уцелевшую посуду и думала одно и то же: «За что мне это? Неужели это существо, развалившееся на полу, мой Женя, скромный тихий мальчик в очках?» Бодро выпив полстакана водки, Женя с видом делового и заботливого мужа объявил, что ему необходимо сходить к товарищу Пете по очень важному делу. Оля так и ахнула: «Опять?» Она беспомощно опустила руки, попыталась заглянуть в глаза мужу, но ничего в них не увидела. Она знала, что уговоры бесполезны, и все же робко попросила: «Недолго, Женя, пожалуйста». — «Да я быстро, туда и обратно». Уходя, рука негодяя не дрогнула, когда в очередной раз сумка жены лишилась 5 рублей. А жена лишилась верного мужа. Подлец и негодяй, он направлялся не к другу Пете. Вот уже вторую неделю фигура толстого парня маячила около гостиницы «Интурист». Скорыми шагами Евгений направился к трамваю. На тропинке, которая вела к остановке, сидел маленький котенок. Не задумываясь, он пнул котенка ногой, рядом заплакала горько девочка. «Ха-ха-ха!» — заголосил верзила и с размаху втиснулся в трамвай. А маленький сухонький старичок, что стоял на подножке, навсегда отстал от трамвая. День начался.
Товарищ оказался не менее оперативный, он уже успел купить три бутылки киргизского вермута и ожидал друга в отличном расположении духа. Захватив в магазине вино в количестве двух бутылок, Женя, как коршун, влетел в квартиру Алексея. Только что вставшая с постели хозяйка в ужасе шарахнулась и, ударившись головой о стену, потеряла сознание. А Алексей издал вопль радости при виде собутыльника и принялся разливать вермут. Через полчаса, когда все спиртное было выпито, Евгений вывалился на улицу, оставив лежащего без сознания друга рядом с хозяйкой. Изрядно пошатываясь, Евгений направился в метро и хотел было ехать домой, как вдруг почувствовал дикий приступ алкогольной жажды. Тут же попросил у прохожего 20 копеек.
Выпившие люди часто напоминают мне сухой прогнивший лист, гонимый холодным ветром по грязным закоулкам города. Волна запоя подхватила Евгения и несла по улицам Москвы, толкая на прохожих, исторгая из него мат и бормотания, и наконец, прибила к мраморному входу гостиницы «Будапешт». Мысль созрела быстро и бесповоротно: вперед. Так он и поступил. Швейцар просто испугался и не решился что-либо спросить. Вот распахивает он одну дверь, и оттуда раздается визг раздетой женщины. Вот вваливается в другую, и слышна захлебывающаяся речь англичанина. Вот ломает он замок третьей двери. «Ай эм сори», — бормочет он. Наконец, ночь. В квартире дикий храп. Плачет жена.
Надо бы показать этот рассказ педагогу по русской литературе. Может, освободит от экзамена. Хотя, скорее, освободят от учебы в Школе-студии МХАТ. Будем в Камергерском на улице сидеть на лавке и писать, как Ильф и Петров. А остальные будут учиться.
Продолжили с Гармашом наше литературное творчество. Только уже на лекции по ИЗО. Пишем под другими псевдонимами: Игорь Коверник и Сергей Гофмаш. Итак, много шмоток и шустряков, или дорожные записки.
Что случилось? Почему шум, почему толпа, крики и белые халаты? Это Таня потеряла сознание прямо на территории деканата. Сегодня идет распределение кандидатур для поездки в Венгрию. Почему Сережа идет, шатаясь, по коридору, Света и Юля два часа стоят почетным караулом у кабинета ректора? Отчего Леша трясет головой, как конь гривой, а у Светланы — на щеках проступил предынфарктный румянец?
О, Венгрия, голубая страна, счастливый рай советского туриста и студента. «Ну, что же, счастливого пути и хорошего времяпрепровождения, дорогие однокурсники!» — выдавили из себя вслед уезжающим истинные пахари третьего актерского курса. И вот наши герои на гостеприимной Венгерской земле. Автобус, древние улицы Будапешта, пестрящие рекламами всевозможных магазинов. А вечером — банкет с друзьями-демократами. Воистину оправдан лозунг «Продовольственная программа в жизнь»! Столы венгерских друзей ломятся от русской водки и колбасы. Как ждала этой минуты Светлана. Симпатичный Иштван уже два раза загадочно посмотрел на нее. Вдруг пустилась в пляс Юля. Юля, милая, остановись. Вспомни, ты на чужой и коварной земле.
И полетели веселые денечки: театр, кино, музеи, магазины. Джинсы, свитера, рубашки. А в это время в Москве Верник, Гармаш, Котенев, Большов, Тимофеева, Николаева, Усович все силы отдают учебе, постигая актерское мастерство с утра и до поздней ночи. Немудрено, что, когда туристы вернулись в Москву, их однокурсники так и не дождались рассказа о музеях Венгрии. Но кроссовки, куртки, платья, сумки — это все налицо. И вы скажете после этого, что комиссия по распределению в поездку права? Комсомольские активисты, профсоюзные активисты, отличники, круглые отличники поехали, а работяги, пахари опять за бортом? Обидно, товарищи.
Готовим самостоятельные отрывки. Езжу в общагу к девчонкам. Мы с Инной Тимофеевой и Инной Усович репетируем сцену из «Ревизора», когда Хлестаков объясняется в любви сначала маменьке, а потом дочке. Сначала нам все нравилось, потом переругались. Теперь вроде все придумали, и сегодня было прямо смешно. Во всяком случае, нам. Часов в 11 вечера проголодались, открыли мясные консервы, Усович сварила картошку. Вкусно.
Инне
Под впечатлением от фильма «Соломенная шляпка» написал песню.
Она учится на 4-м курсе. Я влюблен в нее уже несколько месяцев. К счастью, вижу ее не часто, потому что старшие курсы репетируют дипломные спектакли на первом этаже, там, где студенческая сцена. А мы в основном на третьем — там, где наши аудитории по танцу, по сцендвижению, по вокалу. Каждый раз, когда вижу ее, ничего не могу с собой поделать, смотрю, как дурак, не отрываясь. Иногда мне кажется, что она видит и понимает, что я чувствую. Но в нее, мне кажется, влюблена половина института.
Вере С.
Дорогие мои папа, мама и брат Вадюля. Пишу вам, лежа в кровати в номере, в 9 утра, накануне общего собрания в театре. Очень скучаю без вас тут, хотя здесь прекрасно. Море 12–14 градусов, солнце, загораю. До приказа, до дедовства, осталось три дня. Здесь выпивают, но я ни-ни, ни в коем разе. Отыграл десять совершенно сумасшедших «Робин Гудов». Одесские дети — это папуасы, только одетые. Каштаны, пульки, деньги, крики. Спасибо, что не тухлые яйца. Все это летело на сцену в течение всех спектаклей. Иногда в зале стоял такой шум, что играть было просто бессмысленно. Один раз разозлились и сыграли спектакль без антракта за час двадцать. Взрослая публика приличнее. Одна женщина после спектакля «Моя профессия — синьор из общества» подошла ко мне и сказала, что ее восемнадцатилетняя дочь в восторге от моей игры. Я воспринял это как должное.
Открыл для себя рядом прекрасную студенческую столовую: дешево и вкусно. На тумбочке в кувшине, который купила Рита, когда приезжала ко мне, стоят цветы. Они соединяют меня с ней и с вами. Рита звонит мне через день, я ругаю ее, потому что мы говорим чуть ли не по часу. Правда, ночью разговор стоит дешевле.
Вадюлька, скучаю по тебе. Я рад, что твой первый экзамен будет тогда, когда я приеду в Москву. Мамуля, ты хотела, чтобы я купил тебе еще несколько кремов «Ассоль» и «Алые паруса», — будет сделано. А тебе, папунь, я везу хлебный нож. Ты доволен? Купил несколько хороших книг. И вообще, все хорошо.
Здравствуйте, дорогие мои москвичи-дачники!
Приехал из Магнитогорска, и сразу ребята принесли мне четыре письма: два от вас, одно от Бэлы и одно от Риты. Как я был им рад. Это то, чего мне здесь так не хватает. Здесь я привык молоток держать, гвозди вбивать, декорации носить в пять раз выше себя. Не легче, но проще. Вадик, делай зарядку, отжимайся. Здесь, конечно, рай. Но и рай имеет свои круги, как ад у гражданина Данте. Порой очень трудно, но я этому рад. Во-первых, я узнал театр с той стороны, с которой практически не знал. И даже чисто профессионально мне это полезно, учусь дипломатии: огибать острые углы, уступать, увы. Люди здесь разные, мы здесь все поначалу, скажем так, экскремент. Я имею в виду тех, кто на службе, в команде актеров-военнослужащих. Но через это нужно пройти. Нас с Кириллом Козаковым переселили в более комфортабельную гостиницу «Малахит» (номер 601): с ванной, туалетом, телевизором. Здесь варим себе яйца, чай, читаем, спим. Уже начали отправлять декорации в Москву, значит, время пошло туда, вперед. А следовательно, к вам, к даче, к Москве. В Магнитогорске купил за 12 рублей томик стихов Ахматовой, но не жалко. И Гончарова «Обыкновенную историю». Смог купить, потому что мало трачу. При театре дешевая столовая, там и питаемся. А сегодня купил книгу о Михаиле Чехове, Мейерхольде и Станиславском.
Позавчера была свадьба. Мой тесть Олег Михайлович нашел и снял столовую на «Новокузнецкой», где мы и отпраздновали наш самый счастливый с Ритой день. Собрались в основном гости Аллы Серафимовны и Олега Михайловича, родителей Риты. Ну и, конечно, мои. Водку и все спиртное привезли заранее и разлили в графины. Сухой закон. Спасибо, Юрий Владимирович Андропов. Рита была такая красивая в белом платье и с новой прической. Утром, в день свадьбы, когда мы проснулись с ней в квартире ее родителей, я поехал к моим на проспект Мира, переодеться в костюм. Мы купили с папой костюм-тройку в магазине «Лейпциг», чудом нашли мой размер. Вадик сказал, что я казался в нем еще более худым.
Родители Риты подарили мне полосатую рубашку Pierre Cardin с коротким рукавом. Мои родители несколько месяцев голову ломали, что подарить Рите. И наконец, решили подарить кольцо бабушки Жени, маминой мамы. Где-то часам к 9 вечера мне принесли гитару. Спел песню, которую написал специально для нее. А ребята: Кирилл, Вадик, девчонки подпевали:
Ночью, когда приехали домой, разбирали подарки. Достали из конвертов деньги, которые нам подарили. Решили, что снимем себе комнату или квартиру. В вазах, в банках, в ведрах — всюду стояли цветы. Рита обожает цветы. И вдруг мы решили, что это надо сделать… Отобрали несколько букетов, поставили их в вазы, а остальные цветы собрали, поехали на Киевский вокзал и продали оптом, не торгуясь, какому-то мужику лет сорока с зонтом, вывернутым вверх, и усами, опавшими вниз. Там было еще два продавца, но этот оказался быстрее и привлекательнее.
Недели за три до свадьбы мы ужасно поругались с Ритой. Я уехал домой к родителям. Ночью не мог спать, ушел на кухню, чтобы не разбудить Вадика. Стоял, прижавшись лбом к стеклу. Туда-сюда ездили машины, их становилось все меньше.
Уже светает. Вспоминаю, как оставался ночевать у Риты, когда мы только начали встречаться. Ее родители шли спать. Мы инсценировали прощание в прихожей. Она как будто закрывала за мной дверь, а я тихо пробирался в ее комнату. Утром, когда ее папа заходил пожелать дочери доброго утра, я нырял с головой под одеяло и не дышал, и через несколько минут их разговора начинал задыхаться.
Завтра у бабушки день рождения. Как это может быть, что неродной человек стал таким близким? Папину маму мы с братом, увы, не знали. За несколько лет до нашего рождения, она шла вечером домой по рельсам, и ее сбил поезд. Дедушка понянчил нас недолго, когда нам исполнился год, его не стало. Мамины родители живут в Новосибирске, поэтому видимся редко. А наша няня, с которой мы почти с рождения, стала для нас любимой и родной.
Завтра допишу.
Вот уже несколько месяцев, как с Игорем Штернбергом, с которым полтора года отслужили в команде актеров-военнослужащих, ездим с выступлениями по разным предприятиям. Куда филармония отправит — туда и едем. Один раз гитару берет из дома он, другой — я. Когда он, например, два раза подряд таранит на себе инструмент, то говорит: «Ты мне две гитары должен». За полгода до окончания службы, когда пришел молодой призыв и мы сбросили на них всю работу по казарме, монтировки спектаклей, массовки, мы с Штерой подготовили программы на все вкусы. Детскую — «Сказка о попе и о работнике его Балде» Пушкина, военную — на стихи молодых поэтов, погибших во время войны, для женщин — стихи и песни из любимых фильмов.
Но в этот раз я выступаю один. Концерт в красном уголке общежития метрополитена. В зале пять человек. Безразличные ко всему, что было и будет, лица. В зимних сапогах на сцену выходит ведущая «Москонцерта» Софья Вильчук: «Уважаемые товарищи, добрый вечер, здрас-с-сте! Начинаем концерт мастеров искусств», — говорит она с еще большей апатией, нежели у зрителей в зале. «Зимние сапоги» уходят со сцены, выходят «лакированные туфли» во фраке и баянист. Пожилой, потрепанный вокалист поет о счастливой любви. Зал уныло аплодирует. Певец кланяется — видно, что он взволнован. Красный уголок общежития метрополитена заполняют звуки баяна, и надтреснутый голос вновь поет о любви. На последних аккордах появляется Софья Вильчук и представляет немолодую оперную певицу. Несколькими минутами раньше руководство клуба любезно предложило ей переодеться в мужском туалете, поскольку общежитие сугубо мужское. Певица решительно отказалась от этой услуги. Она выходит на сцену в зеленой вязаной кофте, короткой плиссированной юбке и коротких сапожках на каблуках. Ее голос в маленьком красном уголке кажется сверхъественным, но в зале ничему не удивляются. Даже тому, что во время музыкальной исповеди начала XIX века через сцену в пальто и шляпах невозмутимо проходят, спускаются в зал и хлопают дверью баянист с баяном на плече и певец с костюмом и лакированными туфлями в руках.
«Следующий номер, — объявляет Софья Вильчук, — Секретарь партбюро театра имени Станиславского Леонид Зверинцев!» До выхода на сцену он мучительно решал проблему: надевать костюм или нет. Несколько раз он подходил к вешалке, растеряно смотрел на окружающих: «Ну, как же это? — повторял он. — Неудобно как-то…» «Да бросьте вы», — отвечали ему. Он отходил от вешалки и словно загипнотизированный возвращался вновь, спрашивал: «Ну, это же как-то?..» «Перестаньте!» — сердились на него, и более всех Вильчук.
И вот он стоит на сцене в джинсах с яркой заплатой на пикантном месте, в сапогах на каблуках и в джинсовой рубахе. Он читает стихи. В громком пафосе и напоре кувыркаются, падают с ног, ломают шеи Есенин, Маяковский, Фет… Он читает без переходов, без пауз. Поэты вновь сталкиваются лбами, а самым крепким остается лоб секретаря парткома театра.
В это время в зале идет своя жизнь. Последовав примеру певца и баяниста, двое зрителей выходят. Зато входят трое других, со всеми оставшимися обмениваются рукопожатиями. Единственный, кому не пожали руку, — чтец на сцене. И он, то ли обиженный, то ли исчерпав свой поэтический запас, уходит. С миной на лице флегматичный голос Софьи Вильчук объявляет: «Выступает артист театра имени Максима Горького („Максима“ она произносит так, будто в детстве возилась с ним в одной песочнице) Игорь Верник. Он исполнит литературно-музыкальную композицию по стихам погибших поэтов». Где погибших, когда и почему — она разъяснять не стала, впрочем, и зрителям это не требовалось. Температура воздуха за окном минусовая. На сцене от моего волнения — максимально плюсовая. В зале все это время — нулевая. Во время моего выступления Софья Вильчук одевается, и уже в пальто, проходя через зал, успевает объявить, что концерт мастеров окончен и до новых встреч, товарищи. 9 часов вечера, 15 октября 1986 года. И теперь 4 рубля 50 копеек ожидают меня в кассе филармонии в конце месяца.
Сегодня во время репетиции спектакля «Иванов» по Чехову у меня из рук выпали несколько страниц пьесы, упали на пол. Я тут же сел на них. Примета такая, чтобы текст не забыть и роль сложилась. Поднимаясь, я встретился глазами с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским. «Знаете что, Игорь, — с мягкой, вкрадчивой, особенной его интонацией сказал он, — не надо суеверить, надо верить. Так мне кажется».
Если 28 ноября в 01:25 с Курского вокзала отошел поезд на Харьков, значит, отсчитав три дня назад, получается 25-е число. Вечером этого дня возвращаюсь домой после репетиции «Ямы» Куприна, где играю Лихонина. Наконец-то у меня главная роль во МХАТе, хоть и на Малой сцене. Как-то нервно прошла репетиция. В дурном настроении, изъеденный воспоминаниями, разрывом с Ритой, в бесконечном поиске вины, я вошел в метро на станции «Проспект Маркса». Вагон. Еду. Напротив меня сидит девушка. Я смотрю на нее, она на меня. Она была так интересна внешне, что я поначалу не поверил, что она вот так запросто сейчас улыбнулась мне. Рядом освободилось место. Взглядом и рукой я показал на него. Она поднялась и пересела. «Пристает к вам?» — спросил я про пожилого мужчину, который сидел с ней рядом. «Да, нет, это профессор из Чебоксар, хороший дядя, хочет помочь». — «А вы откуда?» — «Из Харькова». — «А как зовут?» — «Лика. Ой, извините, от меня коньяком пахнет». — Она прикрыла рот рукой. — «Да нет, что вы, все нормально. А куда вы едете?» — «На Курский вокзал за вещами. Сегодня в Москву приехала, звоню друзьям, а их нет». — «И что же делать?» — «Не знаю, вот профессор хочет помочь».
— Сейчас что-нибудь придумаем. — сказал я. И в этот момент понял, что готов ехать куда угодно, лишь бы не расставаться с ней. На Лике было длинное кожаное пальто, черный платок, черные полусапоги. В ее лице и в том, как она была накрашена, было что-то порочное, и в то же время, напротив, трогательное.
Я давно проехал «Кировскую», где нужно было перейти на «Тургеневскую», чтобы через 9 минут прибыть к себе на «Щербаковскую». Профессор из Чебоксар вдруг сообщил, что нужно выйти. Мы вышли на станции «Сокольники», встали в центре зала: «Хочу завтра увидеться с тобой. И боюсь, что не встретимся», — сказал я. «Не хочу, — ответила Лика — не хочу, чтоб не встретились». Мы перешли на «ты». «Ты потрясающая», — шепнул я ей. Мы уже ехали назад на «Комсомольскую», чтобы пересесть на «Курскую». «Мне нравится, что мы так ездим в метро», — смеялась Лика. Пришли на Курский вокзал, забрали вещи, покурили и поехали на «Университет» куда-то, где было общежитие профессора. Он хотел попробовать пристроить ее туда.
Профессор в связи с нашими мытарствами рассказал о теории ошибок в математике. Чем больше ошибок мы совершаем, тем ближе оказываемся к результату, к истине. Это поразило меня. Ошибаясь, мы движемся к цели… Наконец мы пришли к общежитию. Было уже поздно. Профессор пошел договариваться. Лика как-то странно посмотрела на мою руку. «Что такое?» — спросил я. «Ничего». — «Нет, но все же?» — «Я погладила ее», — сказала она. И посмотрела на меня такими глазами, что я почувствовал себя счастливым. Мы говорили, и я не успевал досказать мысль, а она уже понимала и продолжала ее. «Ты ведьма?» — спрашивал и смеялся я. «Нет, я ундина. Не бойся меня».
Господи, как мне было хорошо. День за днем я грыз себя, мучаясь разрывом с Ритой. Не мог уснуть, просыпался с мыслями только об этом. А сейчас я улыбался. Я позвонил домой, чтобы ложились спать и не волновались. Профессор вышел, стало понятно, что все плохо. Мы зашли в подъезд соседнего дома, покурили. И профессор, следуя теории ошибок, быстро ушел к цели. Мы поймали такси и поехали в никуда. Я спросил у водителя насчет гостиниц. Он отвез нас к «Золотому колосу». Там всегда можно найти кого-то, кто сдает комнату на ночь. На снегу в плохо освещенном переулке переминались с ноги на ногу четыре женщины. Я пошел договариваться. «Какие условия?» — «50 рублей за ночь». Остановились на тридцати. И с двумя старушками, одна из которых оказалась сыном первой, сели обратно в такси и поехали на Колхозную площадь. Было около половины третьего ночи. Сын, который был закутан в платок, снял его с головы, расстегнул полушубок, и в руках его оказался топорик, которым разделывают мясо. «Боимся мафии», — сказал он. Посмеялись. Ну, то есть он захохотал, а мне стало не по себе. Наконец, приехали, я попросил таксиста подождать, поднялись на последний этаж хрущевки, вошли в квартиру. «Ну, все, — сказал я. — Теперь я спокоен». Стою, уходить не хочется. Лика протянула мне капли от насморка: «Чтобы ты не заболел». «Беру, чтобы знать, что это не сон», — улыбнулся я.
Назавтра в 17:30 встретились около МХАТа. Вечером я играл психиатра в спектакле «Портрет» по Мрожеку. «Конечно, я бы хотел, чтобы ты увидела меня в мужской роли, но, что поделать», — сказал я Лике, передавая контрамарку с местом на 8-м ряду. На самом деле я был рад, что она увидит меня именно в этом спектакле. Я очень люблю и горжусь этой ролью. В программке, в графе «Роли исполняют» написано: «Психиатр — И. Верник». Когда я появляюсь в белом халате, в чулках, в туфлях на каблуках, с сережками в ушах и в женском парике — зрители, как и герой, которого играет Борис Щербаков, не понимают, что на самом деле это мужчина. Мой герой, представитель органов, переодеваясь в женщину, проводит сеанс психотерапии и одновременно дознания. Мы играем этот спектакль вместе с Евгением Киндиновым, Еленой Майоровой и Еленой Прокловой. Девочки мне очень помогли, когда на репетициях я работал над походкой, пластикой, голосом. У нас в актерской зоне есть две стороны: мужская и женская. И так решили, что со мной будут работать женские гримеры. Когда, наконец, утвердили грим, они уверяли меня, что мне нужно было родиться женщиной. В конце приема я прямо на сцене снимаю с себя халат и комбинацию, все, и надеваю военный френч, галифе, сапоги. После премьеры где-то через пару дней Юрий Богатырев в актерском буфете подсел ко мне с подносом и сказал, что видел меня в этой роли. Я замер. — «Ты нашел вкрадчивую и вместе с тем иезуитскую манеру, которая бывает у врачей. И вообще, роль лихо получилась. Молодец». Он съел суп и салат и ушел. А я еще сутки есть не мог, ходил пьяный от счастья.
После спектакля мы с Ликой шли, взявшись за руки, по улице Горького. Говорили о спектакле, о нас, о ее жизни, о моей, об опасности случайных встреч. «Спрашивай все, что хочешь», — улыбнулась она. Я сказал, что домой не поеду сегодня. Зашли в Дом литераторов, там закрыто. Потом все-таки успели в ресторан ВТО. Оттуда поехали на Таганку в ночной гастроном, купили батон белого хлеба, грейпфрут, абрикосовый ликер и пачку сигарет. Приехали к ней, сидели на полу, пили ликер из чашек, она пошла в ванную. За стенкой хозяйка, Лика вернулась, мы слышали шум на кухне, кто-то пришел. Дальше ничего не помню. Утром Лика в моем желтом свитере и джинсовой короткой широкой юбке принесла воды, меня тошнило. Легла ко мне, поспали еще. Сколько — не знаю. Темнело. Мне надо было ехать в театр. В филиале МХАТа на улице Москвина играли «Мятеж», Богатырев-Фурманов, полтруппы МХАТа в массовке. Надел солдатскую форму, сапоги, лег в темноте рядом со сценой. Наконец услышал фразу: «Они уже на площади собрались». Вскочил, встал в толпе на свое место спиной к залу. Фурманов начал пламенную речь, агитируя идти на фронт. Я стоял и думал о ней. После спектакля заехал за Ликой на грузовике, который поймал прямо на улице Горького. Ехали в кабине с водителем. Расплатился мелочью. Приехали на вокзал. Ночью уходил ее поезд. Снег, наше прощание и ее слова: «Звони мне в любое время».
Жаль, что некому подарить это стихотворение. Когда же я влюблюсь в кого-нибудь по-настоящему? Две недели назад был влюблен, потом на прошлой неделе, в среду. А сейчас уже четверг, а еще ни в кого не влюбился.
Теперь осталось найти девушку по имени Нина. Иначе стих насмарку.
Познакомился с Инной. Дождь. Сквер. Высокая липа. Вся романтика…
Все. Август мой! Уехал в Ялту в Дом творчества «Актер». Билетов в купе уже нет. Так что еду в плацкартном вагоне на верхней полке.
На прилавках ничего, в магазинах ничего, дома ничего. Папа и мама изо всех сил стараются что-то раздобыть, получается это у них не лучшим образом.
Алена Яковлева познакомила нас с Володей Гулевским. Он управляющий в ресторане «София» на площади Маяковского. Теперь по вечерам мы приходим к нему компанией: Алена, Кирилл, Вадик, я — и он кормит нас ужином. Ему нравится общаться с актерами, нам — то что, можно вкусно поесть, ну и, конечно, его душевные качества. Вчера Володя спросил у меня домашний адрес и буду ли я вечером дома. «А что такое?» — «Завтра узнаешь», — мягко улыбнулся он. И вот в одиннадцать вечера раздался звонок в дверь. Открываю, стоит он: «Пошли, поможешь мне». Спустились к его «девятке», он открыл багажник. Там стояло ведро подсолнечного масла, ведро сахарного песка, несколько лотков с яйцами, коробка с куриными ножками, мешок картошки, коробка с помидорами и огурцами и пакет с печеньем. «Что это значит, Вова?» Он по-деловому достал ведро, дал мне в руки и говорит: «Будем семью твою кормить». Подняли все наверх, отнесли на балкон. Родители в замешательстве. Папа говорит: «Подождите, подождите, мы не можем это принять. Сколько мы вам должны?» Володя улыбается и говорит: «Ну если чаем напоите, буду очень рад. Игорь, принеси, пожалуйста, печенье, оно там на балконе. Ты что, решил зажать его?»
После того как на Грушинском фестивале я спел две свои песни и стал лауреатом, мне предложили записать авторскую пластинку. Пригласили на худсовет студии грамзаписи «Мелодия». Спел четыре песни, потому что изначально речь шла о выпуске гибкого диска. Четыре человека сидели за длинным столом, на нем лежали пластинки, какие-то бумаги, обложка с изображением Эдиты Пьехи. Худсовет посовещался, и меня спросили: «Есть еще песни?» Я сказал: «Да». Они: «Ну спойте». Два раза меня просить было не нужно. Спел. После песни «Италия» председатель худсовета, крупная женщина в очках с роговой оправой, говорит: «А давайте выпустим полноценный диск». Она мне показалась самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел. Мне захотелось немедленно сказать ей об этом, потому что наверняка никто раньше никогда не говорил ей ничего подобного. Свершилось. Я буду записывать большую пластинку!
Она сказала прийти на следующий день, чтобы оформить договор. Утром я зашел к ней в кабинет. На удивление, поцеловать ее желание не повторилось. Не окрашенная в эмоции восторга и благодарности, она выглядела как-то очень по-канцелярски нелепо. Она сидела за тем же длинным столом, свет лампы падал на ее голову, и от этого рыжие, окрашенные хной волосы казались неестественно медного цвета. Прическа возвышалась над ней вторым этажом, и там легко мог поместиться самовар. Вполне возможно, что он там и был. Она сухо передала мне лист бумаги. Внизу я увидел: «Автор слов и музыки И. Верник». Расплылся во внутренней улыбке, скомканно и неловко все-таки поцеловал ее в щеку, чем не вызвал у нее никаких эмоций, даже самовар не качнулся.
Уже через неделю в студии «Мелодия» я начал записывать свою пластинку. Думал, кто бы мог написать несколько слов обо мне для обложки. И вдруг решил: а что я теряю? Попрошу Анастасию Вертинскую, вдруг согласится. Во-первых, я влюблен в нее, во-вторых, она дочь легендарного Александра Вертинского. И это был особый знак!
Мы встретились перед спектаклем «Тартюф». Я уже был в костюме Дамиса, она в костюме Эльмиры. Еще минут 15 до спектакля, прозвучал первый звонок. Сказал, что записываю свой авторский диск. Настя говорит: «Ну, дай мне кассету послушать». Я говорю: «Ура, а когда?» Она: «Да хоть завтра». На следующий день я приехал к ней домой на «Маяковскую», передать кассету. Настя открыла дверь, спросила: «Чай будешь?» — «С удовольствием». Пошли на кухню, говорили о театре, о ее великом отце, еще о чем-то. Тут открылась дверь, и зашли Степа, ее сын, и Федя Бондарчук. Поздоровались, обнялись. Я еще побыл немного. И ушел.
Спустя пару недель Анастасия передала мне две страницы, на которых ровным почерком синими чернилами было написано:
Он мог бы быть русским Фредом Астером. У него воздушная легкость движений, прирожденное хореографическое мастерство, мгновенная восприимчивость к различным музыкальным стилям, жанрам, направлениям. Мог бы, если бы советские эстрада, театр и кино нуждались в этих редких свойствах актера. Он поет, танцует, пишет стихи, сочиняет песни, очень обаятелен и, главное, подвижен, как ртуть. Только работает он при этом артистом… во МХАТе!
Когда я впервые увидела Игоря на сцене, то с горечью подумала, что все эти редкие качества его индивидуальности останутся здесь невостребованными. Мне и сейчас кажется, что его ждет иное будущее. Не может же такой особый артистизм не пригодиться, например, в шоу или мюзикле.
И вот его первая пластинка. Я слушаю песни в его исполнении и пытаюсь провести параллель с бардами шестидесятых годов, певцами-сочинителями восьмидесятых, с поющими драматическими артистами девяностых, но не могу.
Дело в том, что Игорь Верник вовсе не преемник искусства городских романсов или иных знакомых нам стилей, он дитя совсем иной культуры. Блюзы в стиле 30-х, свинг, джаз, рэг-тайм — вот его стихия. Там импровизация, там легко включается его живое чувство ритма, там он умеет увлечь вас в мир совершенно свободной музыкальной стихии.
Этот лирический цикл — только начало его возможностей. Здесь уже собран весь его опыт любви, измен, восторгов, надежд и разочарований. Жизнь уже прошлась по впечатлительной натуре юноши. Он теперь знает, что она изобилует потерями, горькими часами одиночества, щемящей пустотой. Бессоная Москва со своим мокрым асфальтом неожиданно легко превращается в «тот самый» знакомый Париж, где так легко, где бульвары и вечные Сhamps Élysées, где Montmartre и Tour Eiffel и где никто не даст вам грустить. Удивительная легкость, с которой песни Игоря Верника переносят вас в это безбилетное путешествие души, — конечно, замечательная особенность певца. Его романтические песни сдвигают границы реальности, и, слушая их, ты забываешь суету и веришь в «губы и глаза любимой», в «капель потерь» и в «снег, как белую сажу». Веришь так же, как верит и он сам.
Написал ей ответ тут же. Но проглотил вместе со своей безнадежной влюбленностью.
На цветы денег нет, поэтому набросал слов, как в вазу, и перемешал их. Теперь до завтрашнего вечера пускай растут. Если вырастут совсем уж уроды, выброшу. Если вдруг симпатичные — будет подарок Катьке. Перечитывать не стану, и так уже спать осталось часов пять. Сижу, роняю голову на стол, боюсь, от стука проснутся домашние.
Завтра день рождения Кирилла. Надо написать поздравление. В голову ничего не лезет. А что сказать самому близкому другу? Все давно сказано. Все понятно без слов. Вспомнил сейчас, как у нас в квартире мы с ним зачем-то выходили на балкон, вставали на парапет и держались, упираясь в потолок руками. Под нами двенадцать этажей… Что было у нас в голове? Вдвоем не страшно.
Кира, прости, засыпаю. Остальное в прозе уже завтра, когда соберемся у тебя дома, разольем водку по стаканам и будем говорить всё, что на душе. Есть что сказать, но надо спать.
Память моя устроена так, что помню не даты, не события, даже не лица, а ощущения, настроение, аромат. Марки я не собираю с тех пор, как в 8-м классе, к стыду, который по сей день жжет мои щеки, обменял свою коллекцию, по крупицам собранную за много лет, на десяток шариковых ручек с надписью: «Союзхлебимпорт». К тому времени у меня уже была довольно внушительная коллекция марок колониальных стран. Глядя на них, в своих фантазиях я улетал в неведомые края, где океан раз за разом обрушивается на белый песок, где тропические растения будоражат мозг буйством красок, а в непроходимых зарослях краснокожие индейцы поджидают непрошенных гостей. И вот свою никем не тронутую территорию мечты я променял на одноразовый хлам, на шариковые ручки. Их с невинным видом предложил мне одноклассник, чей папа имел привилегию выезжать за «железный занавес», на сельскохозяйственные выставки дружественных СССР государств. Десять моих альбомов перекочевали во вместительный ранец одноклассника, а во внутренний карман моего пиджака легли 10 пластиковых изделий западного общепрома. Пару недель я просмаковал, рассматривая ручку-указку, ручку с тремя цветными грифелями, ручку-перевертыш с обнаженной женской фигурой (она дольше других будоражила мою впечатлительную натуру), а затем все они отправились в нижний ящик письменного стола.
В какой-то момент я начал собирать чайники, но перестал, когда идея стала повторять себя. И то, что горлышко у одного сосуда в виде птичьего клюва, а у другого в виде драконьей головы, уже не доставляло мне удовольствия. Тем более что чайники в виде черепах, лягушек, с орнаментом и без постепенно стали вытеснять, выталкивать меня из квартиры, и в какой-то момент надо было решать: или я, или они.
Газеты и журналы с моими интервью я складываю на столе в кухне. Когда они накапливаются, домработница переносит эту кипу бумаг в кабинет, и там они тонут среди бумаг, сценариев и другого бесценного хлама. И до них уже не добраться. Они желтеют в шкафу, случайно я натыкаюсь на них. Время, запечатленное в буквах, фотографиях, вспыхивает, оживает, но рассматривать все это некогда, и они возвращаются обратно, чтобы продолжить желтеть и выцветать. Моя домашняя осень… Если что и собирать, то дни, мои дни, просто дни, какие они есть.
Что-то когда-то должно сподвигнуть на то, чтобы снова начать вести дневник. Сотни раз говорил себе: «Давай». И, как многое в своей жизни, откладывал на завтра, на потом, на следующий раз. Мне 48. Я начал вести дневник в четырнадцать лет, в пору увлечения Ларошфуко. Тогда каждая моя мысль казалась ценной и достойной быть запечатленной на бумаге. Мой юношеский мозг будоражила книга «В мире мудрых мыслей», подаренная мамой на день рождения. Чуть позже я понял, какой трафаретной, беззащитной, словно лишенной одежды, становится любая мысль, выдернутая из контекста повествования. Так что никаких умозаключений. Только факты. Для себя самого. Время стирает из памяти мелкие детали, а в них и есть вся жизнь.
Вылетел в Нью-Йорк на премьеру фильма «Мамы». Кинотеатр «Миллениум». В зале человек пятьсот. На сцене: Анастасия Заворотнюк и я. И двое взвинченно восторженных ведущих, муж и жена. Меня объявляли дольше, чем я летел: актер, телеведущий, поэт, музыкант, композитор, бла-бла-бла и в завершение — человек-праздник Игорь Верник. Когда я спросил, зачем так, ведущая ответила: «У зрителя должно быть ощущение значимости происходящего, иначе будет чувство, что их обманули и цена за билет неоправданно высокая». — «А, понятно, тогда, конечно, человек-праздник». Вышел на сцену, извинился, что в таком виде (джинсы, тимберлены): «Довольно затруднительное финансовое положение, ну и не ожидал, что меня так представят, иначе приехал бы во фраке». Ну, поехали. Несколько слов про съемки, про роль, мои отношения с мамой. Из зала поднялась пожилая женщина, передать мне несколько мандаринов в целлофановом пакете. Я говорю: «Дорогая, возьмите меня к себе. Правда я всегда голодный». Повеселились. Было душевно, как бывает в эмигрантской среде, изголодавшейся по неформальному общению. Наконец, на экране появился титр «Мамы», началась картина, сел в зал…
Два дня назад в 11 вечера вылетел из Нью-Йорка через Париж и Москву в Новосибирск. Куда и прилетел 6 марта в 8 утра. Из температуры плюс 5 в минус 15. В Нью-Йорке разница во времени с Москвой — минус 9 часов, с Новосибирском — плюс 3. И все это, чтобы провести день рождения руководителя птицефабрик и птицеферм — Андрея Андреевича. Милого, застенчивого человека, который, прощаясь со мной, сказал: «Все было гениально. Мне не нужно фотографироваться с вами», — в то время как его сотрудники и партнеры тянули меня за рукав, с настоятельной по-сибирски просьбой «сфотографироваться с женой, с дочерью, с этой красивой женщиной, с представителем всегда вам полезной структуры».
Новосибирск, 8 утра по местному времени, 5 — по Москве. Только что на микроавтобусе я вернулся в здание аэропорта в салон бизнес-класса, откуда полтора часа назад вышел, подгоняемый сотрудницей: «Вас одного самолет ждет». Бегу. Вбежал по трапу в этот самый самолет «Уральских авиалиний» и приготовился к «приятному воздушному путешествию». Через 40 минут он запыхтел, мигнули лампочки и все вырубилось, как при коротком замыкании. Еще через 10 минут приехал представитель авиакомпании. Я попросил пересадить меня на другой борт авиакомпании «Сибирь», который взлетал через 20 минут. Отказали: «Нез-зя!» Ясно.
И вот я вновь в салоне бизнес-класса. Чай, горячие тосты и та самая сотрудница, что с недовольной физиономией торопила меня не задерживать самолет, теперь уже с извиняющейся улыбкой интересуется: «Вам удобно?» — «Еще как, девушка». По прилете в Домодедово я должен был сразу пересесть на самолет до Липецка. А оттуда полтора часа на машине в небольшой провинциальный городок, где в 2 часа дня во Дворце культуры должен начаться мой концерт для женщин, приуроченный к 8 Марта. Сижу, жду.
С опозданием лечу в Москву. Так что теперь на машине придется ехать черт-те сколько в этот маленький городок. Часа полтора концерт. И надо к 7 вечера успеть на радио «Культура» на прямой эфир «Театральной среды братьев Верников». Мамуля, ты часто цитировала Блока: «И вечный бой, покой нам только снится…» Впрочем, никто же не заставляет. Спал два часа, попробую сейчас еще поспать. Стюардесса Мария с испуганными глазами спрашивает каждые пять минут: «Что желаете?» Чего желаю? Поспать, вот чего. Впрочем, в бизнес-классе лечу один, неудобно перед Марией — нужно и поесть, и попить, и что там еще она предложит…
Неужели я начал это делать? Неужели продолжу? Неужели я буду фиксировать хоть что-то? Вот сижу в кресле в небе и пишу пальцем в айпаде.
4 часа на машине туда, 4 обратно, 4 там. Дня нет. Красивый маленький город, деревянные одноэтажные домики. Концерт в местном ДК. Вбегаю, переодеваюсь за сценой, выхожу. В зале в основном женщины. Поздравляю. Улыбаются. Читаю стихи. Аплодируют. Пою свои песни. Умиляются. Поем вместе с залом песни из любимых кинофильмов. Заканчиваю, когда прямо посередине песни местный ведущий выходит со словами: «Поблагодарим московского гостя, он долго ехал, устал». Я говорю: «Понял, значит, пора уходить». Дарят цветы, валенки на три размера больше (от городского главы), поднимаются на сцену прямо из зала за автографом. За кулисами руководитель отдела культуры растерянно и настороженно благодарит меня. Говорит, в зале ощущение, что я пьян. «Не понял?» — «Ну, вы так общаетесь, как будто в гости пришли. А артист — он же далеко, он должен быть недосягаем». — «А, понятно».
— Ну, что вы хотите, мы глухая провинция, здесь к такому не привыкли.
— А мы к такому привыкли?
Настроение падает, как гантель на пол с глухим звуком. Несмотря ни на что, на пять минут просят зайти в местный театр на капустник по случаю 8 Марта. Заходим. Длинный стол, соленые огурцы, помидоры. Почти все в хлам. Подходит женщина со словами: «Я прима, я вас люблю, пошли выпьем». Я: «Очень приятно». Она: «Да ладно тебе расшаркиваться, выпьем давай!» Поздравляю женщин. Подходит другая актриса, приглашает на танец, спрашивает: «Женат?» Я: «Нет». Она: «Эх, если бы не так далеко. Может, телефончик оставишь?» И прижимается, и по плечу гладит. Ей лет за пятьдесят (я себя, кажется, переоцениваю). Подходит другая: «Поцелуешь?» «Хорошо», — отвечаю и наклоняюсь к щеке. Она: «Нет, не так, не в щеку, по-настоящему» и берет меня за шею. Подлетает прима: «Оставь его, отойди!» Эта ей: «Сама отойди». Большая, грудастая, тоже за пятьдесят. (Нет, я точно себя переоцениваю.) Но драки не случается. Уходим по-английски.
Ночь. Поговорили и решили с Дашей месяц не общаться. Вообще. Никак. Ни звонков, ни СМС. Обнулиться. Что из этого выйдет? Не знаю. Может быть, это шанс восстановить распадающиеся отношения? Весной и не пахнет. Снег, холодно, серо.
Ночь. Вчера играли «Мастер и Маргарита». Играю Жоржа Бенгальского. Сначала отказывался, не хотел прямых ассоциаций с конферансье. Но в репетициях, и особенно когда вышли на сцену, придумалась роль, сложилась, в общем. И оркестр живой, и не работающий поначалу микрофон, и песня «Только ночью цветы расцветают» в хореографии Олега Глушкова, и импровизация, когда спускаюсь прямо со сцены в зрительный зал и общаюсь со зрителями… Ребята актеры часто просят подойти к «своим» гостям. Сегодня Толя Белый говорит: «У меня в 7-м ряду — лучший учитель года по литературе». Я, значит, спускаюсь со сцены, подхожу к ней, спрашиваю: «Как зовут?» Она: «Татьяна». Я: «Итак, она звалась Татьяна. Знаете это откуда?» Она смеется: «Нет». Я: «А потому что надо было литературу в школе учить». Иду дальше. Кто-то сидит с цветами. Беру букет: «Спасибо, я тронут!» Дальше сидит наша актриса среди зрителей, тянет ко мне руки, я ей: «Что такое?» Она: «Я ваша поклонница!» Я: «Прекрасно! Сейчас что-нибудь придумаем!» Иду дальше, две девушки, неожиданно узнаю Ксению Чилингарову и Кристину Краснянскую: «Мы ваши поклонницы!» Я: «Прекрасно, сейчас что-нибудь придумаем!» Иду дальше — сидит Аня, жена Миши Трухина, я к ней. Она: «Я ваша поклонница!» Я: «Надо же, как вечер прекрасно складывается!» И наконец, вижу Макса Сафонова, подхожу к нему со словами: «Ой-ой-ой, кто у нас сегодня», а он мне: «Я ваш поклонник!» Я ему: «Мальчик мой, сейчас что-нибудь придумаем…» Зал хохочет.
Олег Глушков поставил номер так, словно это все происходит в дурном провинциальном театре. Сегодня у меня прямо во время песни зазвонил телефон во внутреннем кармане. Я остановил музыку, достаю телефон: «Алло, кто это? Сейчас не могу говорить, перезвоните». Зал умер, все актеры тоже, я хохотал всю оставшуюся песню.
После спектакля приехал домой. Из прихожей кричу: «Привет». Из кухни голос Гриши: «Как все достали». Спрашиваю: «Это ты так папу встречаешь?» Тишина. Я говорю: «И что, все?» Гриша: «Все!» Я из прихожей: «А по губам не хочешь получить?» Он: «Давай». Я бросаюсь на кухню и вижу у него красные глаза, подбородок дрожит. «Ты что, мой родной, что случилось?» Обнимаю его, он начинает рыдать. Прижимаю его к себе: «Что такое? Мы с тобой все проблемы решим, ты же знаешь». Успокаивается. Мой маленький уже большой сын. Не справляется с собой, его разрывают эмоции. Как быстро он повзрослел, вдруг забасил. Рассказал, как целовался с Соней на премьере фильма «Тот еще Карлсон», в котором я сыграл папу Малыша. Спрашиваю его, как фильм. Отвечает: «Классный. Но надо будет сходить посмотреть». Смеемся. Я говорю: «Ну, расскажи тогда, как все было». — «Пап, то, что я говорил тебе вчера про лучший день в моей жизни (это когда он впервые поцеловал одноклассницу в губы: „Пап, 5 раз!“), — это полная ерунда по сравнению с тем, что было сегодня! Мы сидели на соседних креслах и целовались. И только потом я понял, что вокруг люди».
Суббота. Почти два часа гуляли в лесу с папой и с Вадиком в Павлово. Все тает. Говорили про Славу. О том, как важно, чтобы у него была работа. Он тогда весь светится. Несколько раз я видел, как он замечательно ведет мероприятия, блестяще импровизирует. Вспоминали о том, как мама переживала, что Слава с его талантом недостаточно реализован и, безусловно, достоин большего. Папа говорит: «В Школе-студии МХАТ до сих пор легенды ходят о капустниках, которые устраивал Слава». Папа молодец, в курсе всего! Рассказывает нам политические новости. Хорошо. Легко. Говорим о театре. Когда Вадик заканчивал театроведческий факультет ГИТИСа, конечно же, не предполагал, что будет главным редактором журнала «ОК!». Журнала, который пишет о шоу-бизнесе, от которого, как говорит папа: «Вадик всегда был так далек, а теперь с удовольствием погрузился в его самую сердцевину. Это уму непостижимо».
Идем, пар изо рта. Рядом родные люди и ноль усилия души. Хорошо и не одиноко. Скоро поеду на музыкальную репетицию с Альбиной Джанабаевой для «Двух звезд» на Первом канале. Будем петь «Засыпает Москва» на два голоса. Вспомнил грандиозный спектакль Театра на Таганке «Дом на набережной», где звучала эта песня в исполнении Леонида Утесова. Нам с Вадиком было тогда лет по четырнадцать. Папа договорился, чтобы нам сделали входные билеты. Под звуки этой песни одно за другим гасли окна в Доме на набережной и черные воронки увозили его жителей в никуда.
Наткнулся в телефоне на СМС периода репетиций набоковского «События» с Костей Богомоловым.
Так интересно работать с Костей. Материал для него не догма. Как не догма и то, что он сам же придумал, чему радовался еще вчера. Уже назавтра это летит в тартарары, а он предлагает сделать что-то совсем противоположное. Голова идет кругом. Костя нервничает. Голос его становится совсем тихим, и он повторяет еще раз «ту простую вещь», которую он хотел бы сейчас проверить.
Вчера провел в мэрии конференцию «Джонсон и Джонсон». Когда ехал в Москву, улетел в кювет — даже не удивился, не расстроился. Пять ДТП за месяц. То ли со мной что-то не так, то ли с машиной. Хочется думать, что с машиной. Приехал на музыкальную репетицию, оттуда в МХТ на репетицию 25-летия «Табакерки».
Ночь. Гриша давно спит. Сижу пустой.
Павлово. Метет снег, сугробы, минус 10. Уже была весна, уже текло с крыш — и нате. За окном снег, на душе снег.
Отсутствие выходных стало обычным положением вещей на протяжении многих лет. Женщины, которые рядом со мной, произносят одну и ту же фразу: «Это же твой выбор, ты сам его делаешь».
Мне интересно все, чем я занимаюсь, — в этом счастливое коварство моей профессии. Но когда наступает даже не физическая, а скорее, моральная усталость, даже то, что доставляет удовольствие приходится делать через «не могу». С детства на мое «не хочу» папа говорил: «А ты попробуй через „не хочу“». И сыну я говорю, что мужчина состоит из преодоления. Когда учишься играть на гитаре, подушечки пальцев, которыми прижимаешь струны, поначалу болят. Со временем они твердеют, и звук струны, поначалу вялый и глухой, становится звонким, уверенным, и, главное, ты можешь управлять этим звуком. Так и в отношениях.
Сделать запись в дневнике — все равно что задержать дыхание. Остановиться и не двигаться. Никуда не бежать, злясь на себя, что опять все в последний момент. Не дергаться, не суетиться, а просто выдохнуть и начать писать. Попробуем.
Итак, что было за эту неделю? Проба в картину «Процесс» — утвердили на главную роль. Буду играть адвоката, конечно же, мерзавца. Проба в МХТ на главную роль в спектакле по Агате Кристи «Свидетель обвинения». Утвердили. Леонардо, мой персонаж, конечно же, подлец, но это обнаружится только в финале спектакля, когда станет понятно, какую аферу они провернули с супругой. Ее будет репетировать Рената Литвинова.
Провел два вечера с благотворительным фондом «Федерация» и аукцион. Среди гостей и участников: Софи Лорен, Орнелла Мути, Микеле Плачидо (в 80-е сводивший женщин с ума комиссар Каттани), певица и хореограф Пола Абдул, Энди Макдауэлл… Вот скажи мне кто-нибудь двадцать лет назад, что я буду как ни в чем не бывало говорить с ними, целовать Орнеллу и Софи, слышать от них: «Игорь, браво», конечно, я бы рассмеялся над этой нелепой фантазией. Все поменялось — возможности, отношение к происходящему. Пару месяцев назад на одном мероприятии я общался на сцене с Ван Даммом, с которым лет 20 назад сделал фото в клубе у Антоши Табакова. Тогда я гордился этой фотографией и показывал ее с таким видом, словно это карта, на которой отмечено, где зарыт клад. С тех пор я вел мероприятия, на которых пели Анастейша, Гвен Стефани, Джордж Майкл, Джамироквай. Я уже не говорю про «итальяшек» а-ля Тото Кутуньо, Ромина Пауэр и иже с ними. С моим кумиром Де Ниро вел аукцион. Орнелла вся лучится, голос низкий, грудной. Софи Лорен — стать, покой, благородство и красота, ей 77 лет.
Почему в театре я не всматривался в наших великих стариков: Смоктуновского, Ефремова, Евстигнеева, Борисова? Иногда сидел на репетициях или стоял за кулисами, думал, откуда в них эта отвага, эта невероятная уверенность в себе? Что дает им право быть столь блистательно свободными. Да, огромный талант, но не только. Опыт, большие роли, зрительская любовь… Странно, какое-то беспечное ощущение, что они будут всегда — и вчера, и сегодня, и завтра. А когда уходят, мгновенно чувствуешь пустоту, но поздно. С Бэлой так было. С мамой. Казалось, они будут всегда.
В Доме музыки сыграли концерт «Признание в любви» с оркестром Владимира Спивакова. Я влюбился в этого человека, несуетного, великолепно образованного. Мягкого и требовательного одновременно. Накануне утром мы репетировали с его оркестром, где-то через час он сказал: «Давайте прервемся». Пригласил к себе в кабинет. Там нас, Женю Миронова, Машу Миронову, Константина Райкина, Валентина Гафта и меня, уже ждали пирожки с мясом и капустой, бутерброды с телячьей колбасой, хлеб вкуснейший. «Что за хлеб?» — спрашиваю. Он: «Австрийский, за 18 евро». Кому в Австрии сказать, что хлеб стоит таких денег, так они бы всем населением переехали к нам. И только тем бы и занимались, что хлеб пекли.
Костя Райкин в гримерной достал из коробочки мешочек, а из него флакон с новым парфюмом. С восторгом коллекционера-гурмана предложил попробовать. Подвести с реакцией было нельзя. В какой-то момент, пока Толя Белый читал на сцене Маяковского, Костя процитировал другого Маяковского, с рассказом о том, как однажды Вера Инбер сказала: «Маяковский, вы хулиган». И тогда он написал: «Ах, у Веры, ах, у Инбер что за плечи, что за лоб! Все смотрел бы на нее бы, все смотрел бы, но не…»
7 вечера. Пресс-конференция позади. Мы в смокингах, актрисы в вечерних платьях. Просто рядом находиться с Алисой Фрейндлих — уже наслаждение. А мы одно дело делаем. За кулисами все в волнении: легче три спектакля подряд сыграть, чем три стихотворения прочитать с оркестром на сцене Дома музыки.
Самолет. Утро. Летим с Вадиком на пару дней в Рим. 22 года назад мы были в Риме первый раз. Как летит время, как это возможно? Помню гречку, которую брали с собой, чтобы не тратить денег на еду, сам готовил, варил. Помню, как пешком с чемоданами шли через весь город к приютившим нас братьям-итальянцам. Первая в жизни пицца, Ватикан, собор Петра, куда меня не пустили, потому что был в шортах. Нашел на улице дудку детскую, солнцезащитные очки, потертые, но не сломанные. Все это
зачем-то переехало в мой чемодан. Помню, как поехали в гости к Майе в Болонью. Оттуда с Яником, ее сыном, на электричке рано утром выезжали и возвращались поздно вечером, и так съездили во Флоренцию, Венецию, в Сан-Марино и к морю в Римини. Помню, как Вадик умолял меня задержаться еще на пару дней, а я спешил обратно в Москву к Алене, в которую был бешено влюблен. В Венеции на площади Сан-Марко купил ей сережки в виде гондол и держал их в нагрудном кармане до тех пор, пока не подарил.
Отсюда, из Рима, 5-го вечером должен полететь в Куршевель.
Вылетел. Три дня в горах. Воздух такой, будто его есть можно. Сноуборд.
Оттуда полетели на три дня в Нью-Йорк. И сразу на баскетбол — игра «Кавальерс» (Кливленд) и «Нетс» (Бруклин). Остановились в Four Seasons на пересечении Мэдисон и 57-й стрит. На 36-м этаже, выше только крыши соседних небоскребов. Подо мной самый амбициозный город в мире. Сходил на мюзикл «Рент»[3], класс!
Вылетаем в Москву. По прилете 12-го — сразу в МХТ на спектакль «Событие».
Переписываюсь с Оксаной Байрак. Скучаю по работе с ней. Меня терзает шутливая ревность ко всем актерам-мужчинам, которых она снимает. Сейчас под руку попался Максим Дрозд: «Сколько он заплатил вам, чтобы вы обратили на него внимание?» В ответ она хохочет.
Тут же прилетела СМС от Байрак:
Вылетаем в Баден-Баден на «Фестиваль русской культуры». За неделю — из Рима через Французские Альпы, в самый беспокойный город на земле Нью-Йорк, а оттуда в блаженный, засыпающий под вечер Баден… Во жизнь, а?! Тихий, весь в зелени, немецкий ухоженный рай. Остановились в самом центре, в окружении дивного парка и лесов Шварцвальда, в отеле «Бреннерс». Этот красавец-замок с таким видом из окон, что ни спать, ни есть, ни передвигаться, ни шевелить членами или извилинами не представляется возможным. Веду вечер русского кино с Машей Шукшиной. Среди гостей: Вадик, Ирина Муравьева, Светлана Крючкова, Владимир Меньшов с Верой Алентовой, Карен Шахназаров, Саша Лазарев с женой Алиной, Нина Шацкая, джазовая певица… Возвращаюсь в Москву после бессонно проведенной ночи с Ниной. Жарко и жадно беседовали об уникальном эффекте слияния мужского и женского начал в минуты прослушивания великих джазовых композиций. Тараню на себе по дороге в аэропорт огромную статуэтку в виде головы Будды.
Пробы на «Амедиа» в сериал, вечером — в жюри КВН.
Сегодня играю «Примадонны» в МХТ. Но это вечером, а днем мы в Павлове с папой. Погуляли, поговорили о разном, уезжать не хочется. Он звонит в Германию друзьям Агроникам. Элла спрашивает: «Что привезти?» Папа: «Не утруждайте себя, ну, разве что израильское средство, мое спасение — ебсалах»[4]. Она: «Что?» Папа: «Ебсалах». Она: «Как?» Папа: «Еб! Еб салах!» Она: «Не понимаю?» Папа: «Ну как же ты не понимаешь, еб. Еб — как ругательство. Ты слышишь?» Она: «Что еб?» Папа: «Салах! Еб салах! Не могу без него! Мое спасение уже на протяжении нескольких лет!» Я услышал этот разговор из соседней комнаты, подбежал, включил диктофон, но записать, увы, не успел.
В МХТ начались репетиции с Мари-Луиз Бишофберже пьесы по Агате Кристи «Свидетель обвинения», где у нас с Ренатой Литвиновой главные роли. Играю убийцу, который так тонко манипулирует сознанием адвокатов, судьи и присяжных, что в конце концов его оправдывают. Но в финале его убивает разочарованная жена. Сегодня, обсуждая моего героя, говорили о том, как ведут себя убийцы в зале суда. Мари-Луиз рассказывала, как в Париже однажды была на судебном заседании и обвиняемый был совершенно невозмутим.
Выехал на поезде в выкупленном полностью СВ в Минск на съемки фильма «Процесс». Играем «треугольник» с Аней Снаткиной и Милей Спивак. Завтра снимаем сцены обольщения Снаткиной, ну то есть ее героини, и тут же постельные сцены с Милей Спивак, вернее, с ее героиней. Прыгаю из постели в постель, за это еще деньги платят.
Несколько лет назад поздней осенью я снимался тут в Минске в сериале, играя очередного подонка. Вечером прогулялся по городу, весна — и это чувствуется во всем. Не огорчает даже трехзвездочный отель, в который меня поселили. Утром проснулся от того, что кто-то общался в моем номере друг с другом. Какое-то время не открывал глаза, не понимая, как такое возможно. Наконец, приоткрыл — никого. Отодвинул занавеску — прямо на уровне окна в строительной люльке два гастарбайтера о чем-то спорили, или шутили, или объяснялись в любви друг другу, не понял. Но сна больше не было. Запиликал будильник в телефоне, пора собираться на съемку.
Выехал обратно в Москву. В соседнем купе — Николай Бурляев. Мы стояли в коридоре и обсуждали съемки в картине Юрия Кары «Мастер и Маргарита». «Удивительно, как ты правильно сыграл Иуду — не предателем, говорит Николай. Он ведь был самым любимым учеником Иисуса и ради него пошел на эту муку». Я сказал ему, что, когда готовился к роли, много читал об этом и как раз думал о том, какая должна быть сила духа: понимать, что будешь проклят всеми, но пойти на это ради учителя. Николай сказал, что эта роль мне зачтется на том свете. Что главное — быть самим собой и себя познавать. А мы лицедействуем, примеряем разные лица, меняем себя, а Бог Отец один… Троекратно расцеловались и пошли спать по своим купе.
Три дня репетиций в МХТ, «Мастер и Маргарита», «Ретро», и я снова еду в Минск. Два дня съемок там — и на самолете обратно в Москву. После «Ретро» Наталья Тенякова сказала мне: «Запомни градус. Это я говорю, когда стопроцентное попадание в роль». Я и сам чувствовал. Так как-то пошло с первых минут, полетела роль, легко… Жаль, Мягков не видел. Обычно он в зале, а тут… Я так еще никогда не играл Леонида.
Прямо с поезда поехал в МХТ. Репетиция, спектакль. После аплодисментов вошел в гримерную, и тут мне позвонил Табриз: срочно просят в Новом Манеже провести благотворительный вечер и аукцион «Фонда Валерия Гергиева». Иду к костюмерам, беру костюм «Событие», туфли, сорочку, запонки — и через 15 минут я на сцене Манежа. Тепло поздоровались с Наташей Водяновой. Естественно, я не мог упустить шанс использовать ее шарм и влияние на мужчин во время аукциона. Половину лотов удвоил-утроил в цене, предлагая приобрести их как возможность обратить на себя внимание супермодели. «Наташа, прошу тебя, посмотри сейчас на этого мужчину. Просто брось на него взгляд и слегка задержи, и ничего не говори…» Лорд Пинкертон, постоянный аукционист дома «Сотбис», ведет со мной аукцион. Общаемся с ним через зал, пикируем, повышаем ставки. В конце вечера он мне говорит: «Игорь, я так не умею!» «Спасибо, лорд, не новость, конечно, но от вас приятно слышать». Гергиев со словами: «Пожалуйста, не уходи, мы должны вместе выпить вина. И прошу следующую нашу акцию тоже вести».
Ночь, плетусь домой. Говорить не могу, думать не могу, есть не могу, ничего не могу. Утром репетиция, а днем идти в школу к классному руководителю Гриши. Он опять съехал по оценкам и дисциплине.
Школа № 1239. Второй этаж. Сижу, жду педагога. Пришла. Поговорили вдвоем, потом позвали Гришу. Какой он уже большой. Как идет ему этот темно-синий костюм с белой сорочкой. Сижу за школьной партой в классе, смотрю на него, слушаю и вспоминаю, как точно так же мои папа и мама сидят поочередно за партой с откидывающейся передней крышкой, а я в школьном синем костюме стою перед ними. Учитель математики говорит о том, как со мной сложно, как я дезорганизую весь класс. Папа хмурит брови, бросает на меня гневные взгляды так, чтобы видела учительница, всем своим видом говоря: позор. И произносит вслух: «Позор для всей нашей семьи». И вот теперь я смотрю на сына, как бы говоря: «Как может быть такое в нашей семье?» Учительница по математике, она же классный руководитель, не утихает: «Вы посмотрите на него, посмотрите на эти синие кеды. Разве может быть нормальное поведение у такого ребенка? И вообще, как можно нормально соображать в такой обуви?» «Да, вы правы, это безобразие. Гриша, ты понимаешь это? Что ты молчишь?!» — говорю я и одновременно убираю ноги под парту, потому что на мне точно такие же кеды.
Вечером мы сидим в темноте в детской комнате, и Гриша рассказывает мне, как в школе на днях 30 минут целовался с одноклассницей. «По-настоящему, пап. Мы уже не встречаемся, просто друзья, но тут захотелось…» Назавтра ему опять захотелось, а ей нет. Она ему: «Ты меня уже достал». Поругались. «Понимаешь, пап, тяжелая неделя получилась». — «Конечно, понимаю, сын, иначе, естественно, были бы одни пятерки и золотое поведение». Укладываю его спать, как всегда, целую 8 раз. В ногах на его кровати лежат мягкие игрушки, еще чуть-чуть и им уже не будет места. Как летит время! Где ты, розовый плюшевый поросенок, подаренный мне родителями на день рождения? Я спал с тобой столько школьных лет…
Вылетел из Домодедова на боинге «Эмирейтс» на Сейшелы. На 4 дня. Все, что удалось выкроить из графика съемок. Через Дубай, и оттуда еще 5 часов полета до Маэ, столицы Сейшел, потом 50 минут на катере на остров. И вот он, рай: белый песок, лазурная вода океана, арбузно-манговый фреш, оранжевый апельсин заката и полное отсутствие каких-либо мыслей. Чемодан несут одни люди, встречают другие. Будем праздновать ДР друга.
Еще два дня и два вечера с сумасшедшим закатом, который можно всю жизнь смотреть, как немое кино. Думаю, папуасы и какие-нибудь неандертальцы выли, глядя на закат, сидели на берегу и смотрели, как сериал, каждый следующий день ожидая новую серию. Небо ежеминутно меняет оттенки, окрашивает облака в такие тона, что, если бы художник всего лишь запечатлел это, все в один голос сказали бы: «Так не бывает». А вот бывает. Волны такой длины и силы, что однажды, плавая на закате, запаниковал, возвращаясь к берегу. Гребу. Относит. Сильнее гребу. Опять относит. И ведь не докричаться. Еле выбрался, задыхаясь, упал на песок. И страшно, и смешно.
Прилетел в 9 утра в Москву из Томска, где провел бал губернатора. Электричка из Домодедова на Павелецкий
вокзал. Голова болит. Вечером с Ксенией Собчак веду ежегодную церемонию награждения участников теннисного турнира компании «Гольфстрим» и аукцион. Ближе к ночи прилетает Вадик из Канн, он там по приглашению Chopard на открытии Каннского фестиваля. Папа в Павлове, Гриша в школе, Даша в Египте. Переписываемся с переменным успехом. У нее скачет настроение, а я почти на нуле. Как будет, так будет. Много лет я никого так не любил, как ее, но не могу себя потерять. Или она поймет, или… Слава тоже где-то, но не в Сочи. Вот и все родные люди. Мамы нет и Бэлы. Вот и Павелецкий вокзал, приехал.
С борта самолета авиакомпании «Алиталия», на маршруте Москва — Рим — Флоренция, бегло пробежимся по прошедшим дням. Итак, на аукционе теннисного турнира «Гольфстрим» с Собчак собрали большую сумму в помощь детским домам. Во время выступления живой Елки, прыгнул в «рендж ровер» и помчался в Политехнический музей, где Эдик Бояков в рамках «Политеатра» устроил поэтический вечер в аудитории. Прочитал стихи Пастернака и Бродского, и назад.
Утром съемка в «Процессе», крайний день. Написал несколько четверостиший второму режиссеру Наташе, режиссеру Диме и продюсеру Вале, а вечером — Даше. Провел с Лерой Кудрявцевой «Самые стильные» по версии журнала «Мода топикал». На следующее утро улетел в Канны с Ярмольником, Литвиновой, Башаровым и Лавроненко с акцией «Перно Рикар» в поддержку фонда «Артист». На два дня: первый — Канны, отель «Мартинес», смокинг, красная дорожка. Второй — Грасс, тихий, уютный, крошечный город. Посетили фабрику, где создают ароматы. Сделал свой именной: смешал десятки ароматов в одну бутыль, получилось что-то непотребное. Ночью вернулся в номер, залез в джакузи на открытой веранде, смотрел в небо, считал звезды.
Возобновились репетиции «Свидетеля обвинения» в МХТ.Провел презентацию браслетов «Си-прайм» в клубе «Марадона». Отглумился так, что несколько человек рыдали от смеха.
30-го Гриша закончил 6-й класс, поужинали в «Маргарите» втроем с Машей, как в лучшие времена. 2-го полетели с сыном во Флоренцию. Красивейший отель в каскадах зелени в горах, а внизу — город. Вид из отеля такой, что просто с ума можно сойти. Два счастливейших дня вдвоем с сыном: гуляли, дурачились, накупили кучу каких-то вещей ему. Наши кровати стояли близко друг к другу, ночью лежал и слушал его дыхание. Он раскрывается во сне, я его накрываю. Мы в аэропорту. Ждем посадки в самолет. Присели, между нами женщина. Спрашивает:
— Рома? (В смысле «вы в Рим летите»?)
— Да-да, Рома (показываю на Гришу) и Игорь. А Вы?
— Барселона.
— Красивое имя, — говорю.
Гриша смеется. Я счастлив, что мой сын смеется. Еле успели на стыковку, бежали в Риме через весь аэропорт. Гриша стремительно взрослеет, но еще малыш.
Пишу из Нью-Йорка, сидя на 42-м этаже в Four Seasons, сразу после возвращения с шоу Blue Man Group[5]. Вчера на арене смотрели баскетбольный матч: «Майами Хит — Бруклин Нетс», а завтра: «Чикаго Буллз» против «Бруклин Нетс», там же. Я влюблен в Нью-Йорк. Именно влюблен, со всем, что сопровождает это чувство, — с улыбкой до ушей, с желанием идти неважно куда по этим улицам. С утра пошел в МОМА[6]. Провел там часов пять. Вышел с перевернутой головой, так что легко мог сойти за музейный экспонат.
«Ретро». С Мягковым и артистами после спектакля посидели, проводили сезон. В 12 ночи поехал в студию звукозаписи на «Курской», до 3 ночи писали «Шербурские зонтики» с Зарой. Потом кинопроба у Валеры Тодоровского в «Оттепель». Через день — вторая. Не помню, чтобы кто-то так интересно и подробно разбирал сцену, персонажа. С таким юмором. И мне так хотелось у него сниматься, так нравилась роль, так хотел выполнить то, что он просил, что перестарался, в общем, не был собой, не полетел. Он мне говорит: «50 на 50, буду думать». И не надумал.
На закрытии ММКФ в начале церемонии сел за рояль, сыграл несколько аккордов и прочитал монолог — признание в любви актрисам, а в финале спел с Зарой песню из картины «Шербургские зонтики». Роман Мадянов прислал эсэмэску: «Круто». В самом финале, когда Катрин Денев вышла на сцену, расцеловал ее (деваться ей все равно было некуда) и попросил закрыть фестиваль, что она и сделала. И вот, после этого говорю: «Катрин, а представьте, пожалуйста, картину, которую сейчас покажут». Она: «Конечно». Ну, и сказала несколько слов о режиссере и т. д. Я ей: «Вы так говорите об этом режиссере, словно хотели бы сняться у него?» Она: «Я сыграла главную роль в этом фильме». Я: «Да что вы, как прекрасно!» Откуда мне было знать, что она там снималась? Разошлись. На следующий день в интернете: «Верник оконфузился перед Денев». А в чем, собственно, конфуз? Я что, ее фанат и отслеживаю каждый шаг?
Лечу в Астану на день рождения Назарбаева. Вчера с Гришей ездили в Питер на полдня, подавать документы на английскую визу. Гриша первый раз в поезде. Ехали в СВ, и я рассказывал ему, как с Вадиком и родителями мы добирались в Палангу. Купе, мы с братом на верхних полках, папа с мамой внизу. «И вот папа, твой дедушка, Гриша, делал ограждение, вынимал из брюк ремень и привязывал его так, чтобы я не свалился во сне вниз. А я свалился». Гриша: «Пап, это многое объясняет».
Юрмала. Сижу в кафе у моря. Попросил горячий чай, принесли, через минуту он уже холодный.
Прилетел утром на КВН. Холодное небо, море, воздух. Но на душе хорошо, спокойно. Один, но не тоскливо. Даже странно. Один, но не одиноко. Не нужно только вспоминать, как гуляли здесь с Машей и набрели на площадку, где стояли гигантские шахматные фигуры, и мы дурачились, с трудом передвигая их с места на место. Не нужно вспоминать, как Даша сказала мне здесь: «Не могу больше молчать. Я люблю тебя». На прошлой неделе: провели с Собчак аукцион в «Твербуле», собрали 16 млн рублей для детей, пострадавших в Крымске.
Бьюсь с ремонтом в Павлове. Затеял пристройку к дому. Погуляли с Гришей и папой. Счастье. Купил рояль в дом, как мама мечтала. Приехал Гриша, сел за инструмент, сыграл несколько пьес. Счастье. Ночью уложил его спать в кабинете, а там диван неудобный. Пришел ко мне вниз: «Пап?» Я: «Пошли». Пришли в его комнату, лег с ним рядом, свет потушил, говорим о всякой ерунде. Спрашиваю: «Спать-то будешь сегодня?» Он: «Вообще не хочется». Я: «Может, пошли тогда ко мне наверх?» Он: «Гоу!» Поднялись, он лег и через пару минут уже спал. Я тоже долго боялся спать один в детстве.
Иногда сажусь за рояль. Вчера папа играл двумя пальцами музыкальное произведение, единственное, которое он освоил еще в детстве. Пару дней назад Вадик вспоминал «Поэму» Фибиха, которую играл на выпускном экзамене в музыкальной школе. Вот и за середину лета перевалило.
Всюду жизнь, только лови. Так работать или жить?
Иногда нужно оставаться одному, чтобы что-то понять про себя. А не прятаться за другими и в других. Этот дневник — миг, в который не уместить даже голые факты, и тем более ощущения, окрашенные той или иной эмоцией. Да и факты, только связанные с движением из одной точки в другую. Так, хоть что-то. Потом, быть может, появится аромат, вспомнятся детали, как все было. Как жил. Что чувствовал. Может быть, если доберусь до этих букв еще раз.
Вел благотворительный аукцион с Собчак для фонда Натальи Водяновой «Обнаженные сердца». Собрали 540 тысяч евро. Пел Брайан Адамс. На следующий день Наташа прислала мне огромный букет. Приятно, но лучше бы сама приехала. Шучу. Приятно очень.
Провел ДР клуба «Революция», с поющим под визг и обмороки девиц Ваней Дорном. Затем вместе с Лерой Кудрявцевой — День строителя в Москве. Дома в кинозале наконец-то все заработало. Лежа рядом с Гришей на полу, восторженно говорил ему, но больше себе: «А? Вот это я понимаю, да? Какой звук!» Тарелка с арбузом, черешней. Потом укладывал Гришу спать, проверял, как спит папа. Если Вадик был с нами (очень часто), то провожал его до комнаты и шел вниз. И можно тоже идти спать, но выходил на улицу, наслаждаясь моментом, словно невесомостью. Никуда не спешить, не бежать, ничего не решать, не делать.
Моя подруга улетела во Францию на Кап-Ферра. И там в первый же день страшно обгорела на солнце. Единственное, чем теперь занимается, написала мне она, — ходит к косметологу, лечит ожог на лице.
Выступил с Зарой на «Неделе русской культуры» в Каннах. Спели «Шербурские зонтики». Под, кстати, крики «браво» русских и французских почитателей русской культуры.
Решил остаться еще на день. Не могу. Не хочу отпускать лето. Оно все время было впереди, его еще столько оставалось. И вот пролетело. Лечу в Москву. Думал махнуть на машине в Тоскану, Лола пишет, мол, приезжай, не пожалеешь. Но как-то утомительно. Так что аривидерчи, лето.
Я в самолете. Встал в 8 утра, пошел к морю. Стоял, смотрел, ходил, не мог надышаться летом. Хотелось впитать его, вобрать в себя как можно больше. И думал о том, что научился жить один. Раньше физически не мог один. Помню, как на первых своих гастролях с театром в Японии не мог уснуть в номере. В результате через неделю, к обоюдной радости, поменялся с кем-то из актеров сменил свой одноместный на двухместный. Сотни поездок, командировки, гастроли, репетиции, съемки, мероприятия. Ты вроде все время с кем-то, но на самом деле один. Возвращаешься в пустой номер. Я научился так жить. Не тосковать, не метаться, не хвататься за необходимость быть с кем-то.
Так, что там было еще в августе? Три дня в Лондоне с Вадиком на открытии летней Олимпиады. Прекрасно, но мало. Оттуда улетел в Юрмалу: вел открытие старта строительства жилого комплекса. Был самый жаркий день за весь период измерений температуры в Латвии. Стоя на сцене, видел, как два человека грохнулись в обморок. Думать нечем, дышать нечем, но строить нужно.
В Павлове опять обрыв ТВ кабеля. Домработница Маша говорит: «Игорь, у вас есть какое-нибудь кино с вашим участием? Поставьте нам, хоть время убьем». Наутро пошли с папой за грибами в лес. Нашли свинушки, поганки, мухоморы, дымовики. Папа шел с палкой и нашел одну ягоду — землянику. Тут подходит Маша и кричит: «Давайте я сфотографирую, и отдадим Вадику, он у себя в газете вас нарисует». А еще она говорит Вадику, когда он приносит свежий номер «ОК!»: «Люблю читать твои проповеди на первой странице». Это о письме редактора.
В 2 дня был на сборе труппы в МХТ. Олег Павлович в отличном настроении. «Наша профессия — это веселенькое дельце», — говорит. Вот и повеселимся. В 16.00 — репетиция с Мягковым «Ретро», вечером спектакль.
Вогнал себе в ногу здоровенную занозу во время репетиции «13D». Говорю с Машковым: «Мы вошли в помещение театра утром, а вышли ночью, так и не увидев дня. А в это время там, на улице, — жизнь, у людей столько всего происходит». «Нет, — возразил мне Володя, — жизнь здесь. Они там ходят одними и теми же маршрутами, наблюдают привычную картину. А мы здесь каждый раз открываем для себя что-то новое». Но хочется же видеть и дневной свет.
Пять лет как не стало мамы. Сидим, вспоминаем с папой и Вадиком в Павлово, в доме, в котором мама так и не побывала. На столе ее портрет в овальной раме, подаренной внуком Гришей дедушке Эмилю. Мама смотрит вперед, сильная, красивая, молодая. Вчера играли «Свидетеля обвинения», крайний спектакль в этом сезоне. Мамуля, как жаль, что ты не увидела этот спектакль, ты была бы довольна сыном.
У меня есть иллюзия, что время можно растянуть физически. Мы сидим за столом, обедаем, надо ехать на работу, но это где-то там, далеко. Я в абсолютно расслабленном состоянии. Вадик напоминает: «Игорь, пора выезжать…» Отвечаю: «Все в порядке». В какой-то момент по моему внутреннему счетчику наступает критическая точка, включается стадия ускорения. Я бегу в гардеробную. Помощница бежит за мной: «Вам дать с собой еду?», отвечаю: «Конечно». Она мчится на кухню, я целую папу, сына, брата. Сажусь в машину, давлю на газ и мчусь на работу.
Уже много лет не помню, как это, когда календарь делится на выходные, рабочие, праздничные дни. Если меня спросить, какое сегодня число, отвечу не сразу. Подобно барону Мюнхгаузену, последнее время стал тащить себя за волосы из этого круговорота в другую жизнь, где нет бега, огромного количества людей, а есть время смотреть по сторонам и думать лишь о том, как прекрасно ни о чем не думать. Просто выключить звук на телефоне, положить его экраном вниз, чтобы не иметь соблазна смотреть, кто звонит.
Я марафонец, бегущий спринтерские дистанции,
чем дальше бегу, тем более цель не ясна…
Встал в 6 утра, чтобы к 7 быть на съемочной площадке «Кухни». По дороге думал, откуда берутся все эти автомобили. И куда они едут? Что им всем нужно? Приехал. Грим. Костюм. Жакет повара. Фартук. Вешают звук. Репетиция. Мотор. «Начали». Снимаем сцену, где Нагиев пытается помирить нас с Назаровым. А перед самым обедом сняли сцену, как во время дегустации мне вместо десерта подкладывают сырую куриную лапку. Я положил ее в рот, омерзительное ощущение, облизал, отсмаковал каждый коготок. «Стоп, снято!» Группа хохочет. Выплевываю эту лапку, спрашиваю: «А кто ее мыл?» Молчат. «Ее вообще мыли?» Тишина.
В обеденном перерыве лег на метровом диване в позе эмбриона, вырубился в секунду. И не стало ничего: ни павильона с декорацией кухни, ни съемочной группы, ни стынущего обеда в пластиковом боксе, ни мыслей: как все успеть. И все вернулось обратно с шепотом: «Просыпайтесь, обед закончен, пора на грим и в кадр». Ни один сустав, ни одна жилка не шелохнулись. «Сделай мне, пожалуйста, чай», — без интонации прошу Таню, ассистента по актерам. Надо выдернуть себя из этого вакуума. Сел. Остывший обед. Пошел. Как все успеть? И вот я мчусь по Третьему кольцу в гостиницу «Украина» — нельзя не помочь зерновой компании отметить 10-летие!
Костюм, белая сорочка, галстук, понеслось: «Я бесконечно счастлив видеть вас в этом роскошном зале, где сегодня лидер зернового рынка, компания N, проводит свой юбилей! Я давно слежу за вашей компанией и часто задумываюсь, если бы не вы, что было бы с нашим зерном?!»
Год назад вел в «Крокусе» юбилей компании, производящей корм для свиней. Под конец, чтобы максимально подчеркнуть значимость события, выпалил: «Если бы свиньи могли говорить, они сказали бы вам спасибо!» На днях где-то что-то вел, и ко мне подошел человек из менеджерской группы со словами: «Я такого не видел. Вы глумитесь, а они счастливы и благодарны!»
С утра снова съемка в «Кухне». Парик. Шрам через всю щеку. Мотор. Начали.
Утро. «Як-42». Эстетика 60-х в советском исполнении. Минимализм. Синий унитаз в туалете. Стюардесса в синей спецформе и синем платке говорит: «Здравствуйте, Игорь. Вы меня не помните? Я вам писала». Я аж огляделся по сторонам — никто не слышит? Во-первых, не помню, во-вторых, куда, о чем, почему писала? У нее подкачана губа, верхняя, а может, и нижняя. Вежливо извинился, что не ответил на письмо, и сел в кресло. Толстовка и капюшон на голову. Включаю авиарежим. Можно расслабиться. Недосягаем я. Заметил, что практически всегда, когда попадаю в аэропорт, у меня улучшается настроение. Видимо, это зона, в которой выпадаешь из времени.
Закрытие сезона в МХТ. Встретил во дворе театра Олега Павловича Табакова, помог ему выйти из машины. Оперся мне на руку, говорит: «Нога болит. Никогда не понимал, что такое „не могу“. Привык все делать сам и быстро». Идем с ним под руку туда, где уже накрыты столы, сидят артисты. Это он ввел традицию собираться во внутреннем дворике МХТ и отмечать закрытие сезона. Табаков берет микрофон, всех приветствует, шутит, преображается. Выдыхаем.
Надо встретиться с Толей Зубковым по поводу диска. Девять песен записаны и почти сведены, надо дописать еще три. Определился с названием. «На бегу».
На днях вел 10-летие «Татлер клуба». Организаторы уже ждали меня. Прочитал вводные за минуту до выхода на сцену. В зале все цинично пресыщенные, нужно быть над ними, иначе сожрут. В этом положении рассказываю о том, как за стенами тысячи людей мечтают попасть сюда, а один из учредителей спешит сейчас на метро, путаясь в переходах с радиальной на «Кольцевую». Говорю о спонсоре, уместно предоставившем специально для этого события сертификат на отбеливание зубов на тысячу долларов США. И, вручая какой-то девице какой-то набор косметики, поздравляю с тем, что у нее, наконец-то, появилось то, о чем она так мечтала. Теперь лотерея. Алчная ручка Кати страстно и нежно перебирает лотерейные номерки в вазе, теребя их, словно играя нами, дразня нас, и наконец, достает номер… А, этот номерок у девушки на втором этаже… «Бегите же к нам на своих семнадцати сантиметровых каблуках». Вывел на сцену для участия в лотерее какую-то диву, закачанную настолько, что рот не открывался в улыбке. Говорю: «Вы напряжены, и я вас понимаю. Слишком высока ответственность». Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Ботокс, конечно, великая штука. Ах, если бы можно было единоразово использовать его, играя невозмутимых героев.
В зале сидит моя бывшая жена Маша. Наверное, никогда не смирюсь с этим. То есть нет никакой боли. Просто понимание того, что это моя женщина и я ее потерял. Потом мы сидим за одним столом, я обнимаю ее, она целует меня. Говорим о тех, кто вокруг, смеемся. И это непоправимо и дико, что через несколько минут я поеду один на ужин к друзьям, а она останется здесь с какими-то полузнакомыми мне людьми. А могли вместе ехать куда-то или никуда не ехать, а обнявшись сидеть дома на диване и смотреть кино. Она так мечтала об этом когда-то, а меня все не было, и не было, и не было. Ну, вот теперь я есть.
Гриша три недели будет в Лондоне. Поехал в летний лагерь. Прощаюсь с Машей и еду куда-нибудь, ведь что-то хорошее еще может случиться со мной. Случилось — эвакуировали «мерседес», поставил на автобусной остановке на разметке. Ночь нежна. Еду хрен знает куда на штрафстоянку. Фотографируюсь со всеми работниками. Оформляют штраф на 10 тысяч рублей — и до свидания. В 4 утра еду домой. Что нужно сделать, чтобы выспаться? Вернее, что нужно не сделать?
Когда ехал домой, увидел СМС от Маши: «Была рада тебя видеть. Ты все работаешь. Напиши, как будешь посвободнее, посидим, поговорим».
Половина первого ночи. Ужин. Папа сидит за столом, не ест. Говорит: «Не хочется уходить». Из кухни выходит домработница Маша: «Ну что?» Он: «Сейчас, Маша». Я: «Ну, что, пап, хочешь ехать в Юрмалу?» Маша: «Не хочет. Вернее, хочет, но не со мной». Вадик: «А с кем?» Маша: «С Аллой». Папа: «С какой Аллой, из аптеки?» Смеемся.
Сплю и не сплю. Самое ужасное состояние. Лег в 3 ночи, понимая, что спать осталось 5 часов 28 минут (я всегда ставлю будильник на такое время, чтобы непременно была цифра 8). Проснулся от колокольного звона за окном, перевернулся, еще раз, еще… Неужели проснулся? Нужно же уснуть. Еще есть время, хоть несколько минут, хоть минуту. В голове крутится какой-то бред, отрывки фраз со вчерашних съемок. Наконец, почувствовал, что сознание уходит, и в это же мгновение прозвенел звонок. Сказал себе: «8.28». Потом произнес: «8.30», это зазвенел 2-й будильник. Выключил. Сел на кровать. Оттолкнулся и пошел.
Через 15 минут сел в машину с водителем Алексеем, бывшим военным. Через каждые 10 секунд он орал проезжающим машинам: «Куда прешь», тормозя и газуя попеременно так, что не то что поспать — выжить уже чудо. Чудеса случаются, я утверждаю это. Доехали. Довольный, он говорит мне: «На 14 минут раньше». Я ему: «Спасибо, „Формула“ отдыхает». От машины до входа в павильон 5 шагов. 5 шагов по залитой солнцем улице. Вхожу в железную дверь. Все. Лета больше нет. И времени суток. 12 часов вычеркиваем из этой жизни. Начинается другая. «Кухня». Грим. Костюм. Надеваю брюки. Костюмер дает носки. Снимаю свои. Надеваю. Опять свои. Так, все-таки еще не проснулся. По рации слышу, как второй режиссер спрашивает: «Верник готов?» Да, готов я, готов. Поехали.
11 утра. Самолет. Лечу на три дня в Турцию. Буду спать с утра до ночи. Накануне спал 3 часа, позавчера — 4, сегодня — 5. Взял с собой пьесы Вуди Аллена и айпад, чтобы писать. Гриша в Лондоне, папа в Юрмале, Даша в Мадриде. В Москве только Вадик. Приехал в отель, бросил вещи и в спа. Милая и почтительная девушка провожает меня до дверей хаммама. Там ждет тайка. Ложусь на горячий каменный стол. Из миски теплой водой она обливает сначала руки, потом плечи, спину, ноги, голову. Затем выжимает одну за другой десяток подушек мыльной пены. Лежу без мыслей. Ни один мускул не работает, ни одна мысль не шевелится. Я часть пены, камня, пара. Тайка делает массаж ног, затем всего тела. Наконец, из ниоткуда доносится шепот: «Сэр».
Не открывая глаз, медленно поднимаюсь. Из миски прохладной водой она начинает смывать пену, вместе с которой стекают вниз усталость, раздражение, напряжение — вторая кожа московской жизни.
Три дня в Турции забываются через три минуты после прилета в Москву, с первым же телефонным звонком:
— Игорь, вы через сколько будете у нас?
— Почти подъезжаю!
В это время сбегаю с трапа, вспоминая, куда бросил ключи от автомобиля, припаркованного здесь же, во Внукове. Мчусь на съемку шоу «Хочу к Меладзе», которое веду с Верой Брежневой. Год назад отсняли проект «Хочу в ВИА Гру», где я был в жюри. В сотый раз пытаюсь определиться, куда поехать отдохнуть дней на 10 в августе. Эти 10 дней приближаются, нарушая все законы времени. Уже середина июля. Кто сказал, что скорость мысли быстрее смены чисел в календаре? Мои мысли путаются, цепляются друг за друга, сталкиваются и не попадают в узкий коридор здравомыслия и реального времени, где все делается заранее и по порядку.
Отметили 60-летие брата Славы в ресторане на воде. Я пришел с Дашей. Были его сын Боря, жена Юля, ее сестра Лена, в которую я был влюблен один день в Геленджике. Стучался ночью в дверь ее деревянного домика, а она не открыла. И правильно сделала. Старших надо слушаться, я послушал, послушал и пошел спать.
7 утра. Лежу в кровати, вытянувшись всем телом. Какое наслаждение — принять горизонтальное положение не в гостинице, не в самолете, не в гримерке, не в гримвагене, а дома, вдыхая аромат свежего белья и родных стен. За окном светло, пора спать.
В душном влажном павильоне уже 12 часов снимается «Кухня». В сцене с Нагиевым и Подкаминской опрокинул себе на руку стакан кипятка. В первые секунды даже не успел расстроиться. Потом боль стала вытеснять прибитое ощущение сонной мухи. Такие же сонные мухи вокруг вяло посочувствовали мне. Подлетела ассистентка по актерам, помазала какой-то мазью. Мотор, начали.
Лечу на три дня в Юрмалу. В жюри КВН. Влюбляюсь в трех девушек: Еву, Викторию, Наталью. Наконец, солнце падает в воду, я падаю в кресло самолета. Лечу в столицу Норвегии. Чувство влюбленности рассеивается медленнее, чем самолет набирает скорость, но к моменту прилета в Осло кто из них долетит со мной? Возможно, белокурая стюардесса, которая сидит ко мне лицом, и в маленьком самолете ее колени едва не касаются моих.
В первый вечер в Юрмале пошли поужинать в ресторан «Эстрада» с Вадиком, папой и его помощницей из Винницы Машей. Она приехала к нам днем на пляж, в вечернем платье с сумкой «Прада» через плечо. Маша заказала себе «Фрешорандж», чизкейк и чай со свежей мятой. Пришла знакомая рижанка. Она все время играет в теннис. И только когда мы прилетаем, она, хоть и всегда занята, но всегда свободна. Все голодные. На столе хлеб и зеленое масло. Папа волнуется, удобно ли Маше. «Эмильюшка, ну-ка, дай я попробую, чтобы приготовить такое же дома», — говорит она папе. Приносят выпить. Рижанке — вино. Мне — водку. Вадику — воды. Папе и Маше — по свежевыжатому соку. Затем закуски. «Это что у тебя, Эмильюшка, дай попробую», — говорит Маша. Горячее, люля-кебаб, ей приносят первой. Папа спрашивает: «А что это у тебя?» Она: «Колбаска, давайте я вам отрежу». Пытается положить мне в тарелку кусочек. Я говорю: «Спасибо, Маша, не нужно». Тогда она пытается положить его папе в маленькую тарелочку для хлеба. Я говорю: «Что вы делаете, Маша?» Через какое-то время, попробовав салат со шпинатом у Эмильюшки, баклажанное пюре у рижанки, кусочек куриного шашлыка у меня и запросив рецепт всего этого у официанта, Маша вскакивает из-за стола, чтобы расцеловать Клару Новикову. Со словами «Я люблю вас», она кричит: «Вадик, сфотографируй нас». На мое замечание «Маша, прошу вас, будьте сдержаннее», отвечает: «Игорь, все в порядке, я наелась». Папа смотрит на нее, млеет.
Летим в Осло на день. Всего один свободный день между съемками. Вадик обещает супершопинг в столице мировой моды. Догадывается ли о таком статусе, который ему присвоил Вадик, сам Осло? Когда же еще лететь в столицу Норвегии, как не летом? Собирались рвануть сюда 2 января на один день. Но лень было рано вставать после 1 января. Вот середина июля, все — на море, мы — в Норвегию. А завтра поздно вечером обратно в Москву, так как утром съемка.
Город Нобеля, коричневого сыра, лосося, пустынных улиц, королевского дворца в парке на возвышении и оперного театра в белом мраморе. 30 градусов жары, невероятные для этого края, сделали свое дело. К середине дня еле волочим ноги. К счастью, воду здесь можно пить везде, даже из-под крана.
Я: «Ну что, идем глянем, чем город живет, что предлагают знаменитые норвежские дизайнеры». «Конечно», — воодушевленно говорит Вадик. Час шопинга. Ноль. Ставим крест на норвежской модной индустрии. Вадик разочарован — ни одной черной сорочки, ни пары узких черных брюк, ни одного короткого черного пиджака. Все бездарно цветное.
Я в самолете, холодно, попросил одеяло и подушку. Стюардесса принесла и говорит: «Вам еще грелку делают». А через минуту подошла другая: «В жизни вы намного лучше» — и дала полуторалитровую бутылку горячей воды: «Грейтесь, я сама так делаю». Я: «Что?» Она с улыбкой: «Что мерзнет, то и грейте».
Она: Ты чего такой серьезный?
Я: Не знаю… осень, возраст, какая-то тоска, хмурь.
Она: И у меня.
Я: Вот думаю, самое время что-то поменять.
Она: Что поменять?
Я: Не знаю. Может, зубную щетку.
Она: Ну что, кого-то уже привел к себе в дом, туда, наверх, на 3-й этаж?
Я: Не-а, никого. Ну, то есть никого, кто разложил бы там свои вещи, все бы переставил, добавил свой аромат. А ты?
Она: Ну, ты же не зовешь.
Я: А что, если бы позвал, пришла бы? (
Она: Ну, да. Мы же с детства мечтаем об этом.
Звонок с Х канала.
Звонок с Y канала.
Испания. Коста-Дорада. С Гришей валяемся на пляже. Разговор скачет с темы на тему, рассказываю ему о том, как в детстве у нас была домработница, член партии из деревни. Она воровала из дома вилки, ложки, посуду. Однажды ночью мама с папой в приоткрытой сумке увидели до боли знакомые тарелки из любимого маминого сервиза, аккуратно завернутые в газету. Папа был возмущен, хотел немедленно разбудить партийного работника, но мама сказала: «Послушай, Эмиль, сейчас все откроется, она обидится и уйдет». «Конечно», — гневно прошептал папа, не желая мириться с этим возмутительным поступком.
Квартира была маленькая, и важно было не разбудить безмятежно спящую бабу Пашу, так звали ее мы с Вадиком. — «А что будем делать, когда она уйдет? — продолжила мама. — Где мы найдем другую такую, и кто сказал, что она будет непорочна. Может, она будет пить?» Кстати, до бабы Паши у нас была няня, тетя Фрося, которая любила это дело. Когда родители, спокойные, что любимые дети в надежных руках, уходили на очередной концерт, няня доставала чекушку водки, выпивала ее и почему-то раздевалась догола. Мы с Вадиком неутомимо с большим интересом бегали за ней по квартире, не до конца отдавая себе отчет в том: а в чем, собственно, заключается этот наш интерес. Однажды папа нашел бутылку водки, позвал тетю Фросю и у нее на глазах вылил содержимое бутылки в раковину. С ней случился сердечный приступ. Гриша: «А вы рассказали родителям, что она голая бегала по квартире?» — «Да». — «И что они?» Я: «Купили ей одежду». Гриша хохочет. Короче, родители оставили как есть тарелки и столовые приборы в сумке бабы Паши и легли спать. Гриша: «Дедушка был прав. Нужно было разбудить ее и сказать все, что о ней думают, чтобы она запомнила это на всю жизнь». «Сын, ты не понял, у нее был другой диагноз: не склероз, а клептомания». Смеемся.
Сегодня нас с сыном озарило редкое и мощное вдохновение! Читать с акцентом.
Даша постелила полотенце на лежак, дала мне в руки айпад и сказала:
— Пиши мне стихотворение.
— Как скажешь, дорогая.
В этот момент солнце ударило меня чем-то тяжелым по голове и я упал носом в Дашины ноги. Проспал часа три. Когда очнулся, надо было уже идти обедать. Сиеста не предполагает поэзии.
Лечу в Ереван. На полдня. Шасси бьются о землю. Гостиница «Метрополь». 42 градуса жары. В номере минус столько же. Выключаю кондиционер. Открываю балконную дверь. Она оказывается выходом на крышу. Мимо проходят рабочие. У меня люкс, и то ли я живу в нем с рабочими, то ли рабочие живут в люксе. Душ. Привожу себя в порядок. Пробка у здания, где проходит торжество. «Майбахи», «роллс-ройсы», «мерседесы» — все белого цвета, наездники в национальных одеждах на белых конях. Вспотевший отец невесты встречает меня: «Отдохнули?» Я: «Не то слово». Захожу в гримерную: «Воду, пожалуйста, организуйте мне». Медленно, очень медленно входит мужчина. То, что это официант, понимаю только после вопроса: «Что пить будете?» Я: «Воду без газа». Сижу. Жду. Открывается дверь, и вносят гигантское черное платье: «Это для соведущей, можно?» Вопрос риторический, поскольку платье уже здесь и теперь ни для официанта, ни для воды, ни для хозяйки платья места не остается.
После того как огромный букет невесты, вылетевший из ее рук, с ускорением, равным мечте о первой брачной ночи, чуть не убил одну из подруг, зазвучала песня Тины Тернер. Я прокомментировал это как крик темнокожей женщины: «Ах, если бы я родилась в Армении…» и, провожаемый счастливой и благодарной родней, отправился в аэропорт.
Даша издергалась сама и меня мучает: что у нас за отношения? Почему нигде не бываем вместе? Почему не встречаемся с друзьями, ее, моими?
С наслаждением, соскучившись за два месяца отпуска, сыграл подряд два спектакля «Номер 13D». В антракте, снимая с себя мокрый насквозь пиджак, сорочку, брюки, вспомнил, как три дня назад на спектакле «Мастер и Маргарита» Бегемот вылил мне на голову ведро воды. Это был флешмоб в поддержку подопечных фонда «Артист». Женя Миронов облился на съемочной площадке, передал мне вызов. Я пошел дальше. Сделал это на сцене МХТ при зрителях, в сцене, когда моему Бенгальскому возвращают голову.
Провел аукцион с Ренатой Литвиновой в помощь аутистам. Лоты — артефакты из ее картины «Последняя сказка Риты». Даня Козловский обнял со словами: «О том, как ты это делаешь, легенды ходят, я сегодня увидел. Это, конечно, высший пилотаж. Моноспектакль». От Дани такое услышать очень приятно. Земфира пела. Потом настойчиво советовала мне своего врача-педагога по дыханию. Дала послушать две свои новые песни. Колючая и невообразимо нежная. Независимая и нуждающаяся в любви.
Город Александров. Лес. Снимаем сериал «Пенсильвания». Партнеры: Крюков Костя, Женя Дмитриева играет мою жену. Снимаем на улице. Рублю дрова. На девятом дубле думаю о том, что, наверное, все-таки профессию выбрал правильную, а вот роль, вернее сцена — неудачная. Неделю назад снялся в пилоте сериала «Продюсеры». Пытался наладить отношения с бывшей женой, ее играла Ксюша Глинка.
Вечером ко мне в гримерную зашел Мягков. Поговорили немного, он внимательно посмотрел на меня и говорит: «Что-то случилось?» — «Да нет, Андрей Васильевич, все как всегда. Все прекрасно, только как жить со всем этим — не понимаю». Он улыбнулся и говорит: «Вот со всем этим и выходи на сцену». После спектакля «Ретро» долго сидел в гримерной, слышал, как все расходились. Стер грим. Сидел в светлом льняном костюме и тупо смотрел перед собой.
Маргарите
Рите
Маше
сыну Грише
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
О. Байрак
Ольге
Брату Вадику
по случаю окончания
театроведческого факультета ГИТИСа
Шел очередной день карантина. Я сидел дома, не выходя на улицу, прекратив всяческое общение с кем-либо. Только в сети или по телефону. Это казалось диким и неправдоподобным. Самоизоляция. Пандемия. Слова из другой жизни стремительно вошли в общий лексикон и стали обыденными. Мы с сыном начали сами готовить себе еду, убирать квартиру, делить пространство. За окном пустел город. Наша квартира наполнялась жизнью. Раньше мы приходили сюда переночевать, на бегу, мимоходом. Жизнь, интерес, энергия — все было там, вне, за пределами. Сейчас в квартире сосредоточился весь мир.
Неделю на третью позвонил Костя Хабенский. Предложил «объединиться мужиками» и помочь старшим коллегам по театру, которые оказались в непростой ситуации из-за карантина и отмены спектаклей. Так мы создали МХТ им. Гагарина — мужской Хор творцов, в который вошли мы с Костей, Миша Пореченков, Леша Трухин, Толя Белый, Андрей Бурковский, Леша Кравченко, а позже присоединились
Миронов Женя, Дужников Стас, Стоянов Юра.
Мы договорились о сумме, сбросились. Решили, что в День космонавтики надо «учинить» гагаринскую премию. Я сказал, что напишу пару строк на тему «Гагарин, первый полет в космос, вирус, мхатовское братство», в общем что-то такое. И тут «Остапа понесло». Так сочинились мои три поэмы о Гагарине и его встречах в космосе.
Вечер. Мы с Вадиком надеваем какие-то теплые, доставшиеся нам от старшего брата, вещи и идем вдвоем гулять. Мне нравится надевать вещи на пару размеров больше. Так я ощущаю себя крупнее. И еще на мне папина кепка. Идем вдоль проспекта Мира, от метро «Алексеевская» в сторону «ВДНХ». Проходим магазин «Детский мир», где родители покупали нам игрушки (помню, я упросил купить мне розового поросенка, с которым долгое время потом спал в обнимку), школьные тетради, линейки и карандаши в отделе «Канцелярские товары», рубашки в цветах, батники с погонами и широченными воротниками в отделе «Одежда для мальчиков школьного возраста». Когда нам исполнилось 14 лет, случилась радость. Мы с еще одним одноклассником, выстояв в очереди, отхватили по польскому коричневому костюму: брюки клеш и куртка с карманами.
Проходим дальше — магазин «Союзпечать». Около него по вечерам кучками стоят коллекционеры, собирающие марки, значки, монеты. Тут я иногда пополняю свою коллекцию «Колониальные страны».
Проходим киоск. Здесь наряду с газетами «Правда», «Литературная газета», «Культура» (которые всегда покупает себе папа) продаются журналы «Советский экран», «Театральная жизнь», «Театр» (их иногда покупают Вадику). И самое главное, здесь продаются открытки советских актеров по 5 копеек за черно-белую и 8 копеек за цветную. Вадик хранит эти фотографии в коричневом письменном столе в среднем ящике. Он делит их на те, что с автографом, и без. Там же, в нижнем ящике, лежат альбомы, которые Вадик создает сам. Он берет общую тетрадь за 14 копеек, вырезает статьи из газет и журналов и вклеивает в определенном порядке на страницы тетради, компонуя с фотографиями из спектаклей, билетами и театральными программками. Все это подписывает синей шариковой ручкой, добавляя свои впечатления и комментарии. Так мой брат выпускает свои первые авторские журналы.
Часов 9 вечера. Горят фонари. Мало прохожих. И мы ни с того ни с сего начинаем петь детскую песню, которую разучивали в музыкальной школе во время занятий в хоре.
Я начинаю, а Вадик подхватывает с задержкой на одно слово. Получается, я: «Савка и Гришка». На слове «Гришка» вступает Вадик: «Савка и…» Идем обнявшись. Весело. Хорошо. Какие-то двое мальчишек сделали какую-то дудку, а двое других теперь эту историю продолжают.
С Кириллом Козаковым, сыном Михаила Михайловича Козакова, мы вместе учились с четвертого класса в 287-й школе. Она находилась рядом с заводом «Калибр». Как-то после уроков к нам девчонки из школы домой в гости пришли. Тогда мы с Вадиком сели за фортепьяно и в четыре руки стали играть и петь любимые песни: Mélodie d’amour chantait le coeur d’Emmanuelle из фильма «Эммануэль», песни группы «Бони М», Аллы Пугачевой… Кирилл тоже пел с нами, девчонки восторженно смотрели…
Пришел старший брат Слава и сказал, что ему надо готовиться к роли д’Артаньяна, чтобы показаться в Театр юного зрителя, где шел спектакль «Три мушкетера». Он разучивал арию: «Когда твой друг в крови, à la guerre commе à la guerre». Конечно, я знал и обожал эту песню. Слава попросил подыграть ему на фортепьяно и так посмотрел на девочек, что они испарились. Кира тоже почему-то тут же потерял интерес к происходящему и ушел домой. Я сел за фортепиано, быстро подобрал аккорды. Слава пел эмоционально и вдохновенно. Потом сказал, что устал, и поехал по своим делам, а я снова сел за инструмент и запел эту песню, представляя себя непобедимым счастливчиком д’Артаньяном.
Черное пианино с бронзовыми подсвечниками, которое мама привезла из Новосибирска, — единственная вещь, которая кочевала вместе с родителями повсюду, начав свой путь в девятиметровой комнате на Герцена. Там родители начали жить вместе. Вокруг пианино мы часто собирались всей семьей. Мама что-то наигрывала, подходил папа, и вот уже они вместе пели любимые песни. Мама чистым, высоким голосом, папа — с драматическими нотками. Они смотрели друг на друга влюбленными глазами. Папа целовал мамины руки. Заниматься музыкой мы с Вадиком начали в шесть лет. Меня заставляли, я ненавидел фортепиано — оно отрывало меня от двора и друзей. Тогда мама придумала «обманки»: давала десять спичек, их, по одной, нужно было переложить с одной стороны клавиатуры на другую. Сделать это нужно было каждый раз после сыгранного упражнения. От мысли, что один этюд придется сыграть десять раз, мне становилось дурно. Но я перекладывал очередную спичку, «убивая» гамму за гаммой. Прошло время, я научился жить рядом с фортепиано, потом влюбился в него и уже не понимал, как можно жить иначе.
На уроке пения я порезал стул самодельным перочинным ножиком. Этот порыв юного исследователя учительница явно не оценила. При всем классе она сообщила, что если я не возмещу деньги за испорченное имущество (5 рублей 30 копеек), то меня ждет детская комната милиции. Что-то подсказывало мне, что родители не придут в неописуемый восторг, узнав об этом. Нужно было где-то взять деньги. И я отправился на улицу собирать стеклянную посуду. Майонезная баночка — 3 копейки, трехлитровая — 5 копеек, бутылка из-под лимонада и из-под кефира — 10 копеек. Сколько урн и помоек было мною изучено, со сколькими алкашами познакомился я. В пунктах приема стеклопосуды брали только чистую тару, поэтому, сидя на балконе и глядя на город, я погружал в ведро с горячей водой одну за другой бутылки, отмачивая этикетки. Затем счищал их ножом. Тяжелее всего отходила фольга с бутылок из-под шампанского, зато за них давали 15 копеек за штуку.
Наконец, нужная сумма была собрана, я отнес ее в школу. Конфликт был исчерпан.
В семье моих родителей всегда был культ творчества. Папа, актер по образованию, посвятил себя режиссерской профессии. Мама, закончившая юридический факультет, — преподаватель в музыкальной школе. Ей, с ее бесконечной фантазией, было тесно в педагогическом пространстве, и она придумала свою систему уроков и объяснения нотной грамоты. Даже в дремучие советские времена к ней приезжали педагоги из Японии, чтобы перенять ее опыт. Она ставила музыкальные спектакли с детьми, и раз в год их играли в Большом зале Консерватории.
Постоянные походы в театр, на творческие вечера в ЦДРИ, Дом актера, а потом разговоры до ночи; собранная родителями, вопреки тотальному отсутствию книг в книжных магазинах, домашняя библиотека; сохраненные за многие годы, не раз перечитанные журналы «Новый мир», «Юность», «Знамя», «Октябрь», мамины музыкальные спектакли, папины радиопостановки — все это было той воронкой, в которую нас с братом неумолимо закручивало счастливое пространство театра.
Я окончил институт с красным дипломом, а Вадик — нет. Прилежный и старательный Вадик, не пропустивший ни одной лекции, и я — неусидчивый, с вечным беспорядком на голове и в голове. Как это получилось?
На четвертом курсе Евгений Вениаминович Радомысленский поставил дипломный спектакль «Наш городок» по Торнтону Уайлдеру, в котором я играл героя. Олег Николаевич Ефремов был руководителем кафедры актерского мастерства. В этот вечер мы сдавали спектакль. В зале — все педагоги Школы-студии МХАТ. Сыграли. Переоделись. Ждем. Наконец обсуждение закончилось. Я был на лестничной площадке в тот момент, когда по ней спускался Ефремов. Поздоровался с ним, прижался к стене, чтобы его пропустить. Он приостановился, прищурился: «Ну что, — говорит, — наверное, возьму тебя в театр». В руке у него была сигарета. Он сделал затяжку, постоял немного, глядя в пол, потом затянулся еще раз, посмотрел на меня и пошел вниз. А я взлетел под потолок. К сожалению, этого никто не увидел, а повторить подобное мне уже никогда больше не удавалось.
Сразу после окончания института я призвался в армию. Папа знал главного режиссера Театра Советской армии, Юрия Ивановича Еремина, и попросил его посмотреть меня в дипломном спектакле. Дело в том, что в театре была команда актеров-военнослужащих. Туда ежегодно призывали двадцать человек. И в разное время там служили актеры Леонид Ярмольник и Олег Меньшиков, Александр Домогаров и Александр Балуев, оператор и продюсер Денис Евстигнеев, театральный художник Александр Боровский… Вместе со мной этой осенью призвались Кирилл Козаков, выпускник «Щепки», и Игорь Штернберг — выпускник «Щуки». Мы монтировали декорации, занимались реквизитом, убирали снег вокруг театра, чистили картошку на кухне. Это днем. А по вечерам играли в массовых сценах.
За время службы я переиграл военнослужащих всех времен и народов, поскольку в репертуаре театра шли спектакли про военные действия начиная аж с Куликовской битвы. Через полгода меня ввели в комедию «Моя профессия — синьор из общества» на роль Николо. Спектакль шел на Большой сцене, главную роль играл Владимир Зельдин.
В спектакле «Стрелы Робин Гуда» с Кириллом Козаковым мы играли «лесных жителей», в «Кортике» мальчишек-беспризорников, в «Идиоте» по Достоевскому — людей из толпы, в «Даме с камелиями» — гостей на балу, ну и так далее…
Через полтора года службы, весной, демобилизовавшись, я позвонил во МХАТ в отдел кадров. Мне было сказано после окончания вуза: отслужишь в армии — звони. «Здравствуйте, это Игорь Верник, я вернулся». И услышал в ответ: «Очень хорошо, мы помним о вас. Как только будет информация, позвоним». И все, тишина.
Мои друзья купили кооперативную трехкомнатную квартиру в Крылатском. Вернее, им ее купили родители. И вот мы с Вадиком пришли к ним в гости. Сидели на кухне, пили чай с вареньем, и в голове моей четко обозначилась простая законченная мысль: «Никогда. Никогда у меня не будет такой квартиры». В этом не было отчаяния или зависти. Это была констатация факта. Не было и не могло быть таких условий в нашей с братом жизни, при которых мы могли бы собрать 5 тыс. долларов и в кооперативном доме приобрести квартиру. В магазине иностранных товаров «Березка» я был один раз. После гастролей МХАТа в Японии в Москву приехала одна моя знакомая, которая изучала русский язык. Мы подружились. Я показывал ей Москву. Мы гуляли в центре и случайно набрели на этот магазин. Она предложила зайти. Для меня это было, все равно что перейти границу. И вот мы внутри. «Железный занавес», отделяющий СССР от всего мира, словно приподнялся, я сделал шаг, ахнул, не поверил своим глазам, а занавес уже с грохотом опустился обратно. Но пока мы были в «Березке», моя подруга, глядя на продукты, аккуратно лежащие на полках, спросила: «Что ты хочешь?» Я говорю: «Не знаю даже». Она говорит: «Ты любишь киви?» Не поняв, почему она перешла на японский, я переспросил: «Кого?» Она улыбнулась, купила упаковку киви, еще что-то, и мы вышли из магазина. Мама, папа, Вадик и я долго дома рассматривали бархатистый фрукт, не зная, как притронуться к нему.
У меня сохранилась фотография, на которой вместе с народным артистом Марком Исааковичем Прудкиным я стою на ступеньках филиала МХАТа на улице Москвина[8]. В этот день меня представили труппе МХАТа, а ровно 70 лет до того был принят в труппу Художественного театра Марк Прудкин. И пригласили его в театр Станиславский и Немирович-Данченко.
И вот мы вместе с ним входим во МХАТ. На собрании по случаю открытия сезона Олег Николаевич Ефремов объявил о том, что в труппу в этом году принят выпускник Школы-студии МХАТ Игорь Верник. Я встал, все повернули головы в мою сторону, это было как во сне. Я надел лучшее, что у меня было, — белую рубашку и свитер с цветными ромбами, который привез папа из Венгрии. Через несколько месяцев Оля Симонова, актриса МХАТа, внучка Рубена Симонова, подошла ко мне и сказала: «Будешь секретарем комсомольской организации театра». Мы зашли в кабинет к Ефремову. Он посмотрел на меня, задумался, через паузу спросил: «Что скажешь?» Я говорю: «Олег Николаевич, спасибо за такую роль». Он улыбнулся. «А что делать-то нужно?» — спрашиваю. Он: «А я откуда знаю? Сам разберешься».
Выступая на районных и городских собраниях, обращаясь к таким же, как я, комсомольцам, я говорил о проблемах поколения: «Мне кажется, большая наша проблема в том, что нам негде общаться. Актеры, инженеры, врачи изолированы в своих сообществах. Давайте создавать такие пространства!» В советские дремучие годы, когда, к примеру, дискотеки проходили в актовых залах школ и институтов один-два раза в год, мне хотелось раздвинуть рамки возможностей для общения.
Когда только начал работать во МХАТе, в спектакле «Синяя птица» я играл Долдона, Черного человека — черного, потому что его не видно, в черной одежде с закрытым лицом. Родители мои гордились тем, что я на мхатовской сцене. После спектакля они, радостные, говорили мне о том, как замечательно я существую на сцене.
Чилийский режиссер Себастьян Аларкон пригласил меня сняться в фильме «Ягуар» про чилийскую армию. Съемки проходили в Баку около месяца. Это был мой первый серьезный опыт в кино и первый большой гонорар — 400 рублей. Для сравнения: во МХАТе я получал зарплату 100 рублей в месяц. Из заработанных во время съемок денег за 200 рублей я купил стиральную машину родителям, остальное жене Рите.
Первый раз я увидел Аллу Пугачеву в Ялте. Мы с Вадиком отдыхали в санатории Дома актеров и увидели афишу с ее именем. Вечером я втиснулся в огромную толпу нарядных туристов, мечтающих попасть на концерт, и толпа принесла меня прямо к окошку администратора. Засунув внутрь кучерявую голову, с улыбкой больше, чем самое окно, я сказал: «Здравствуйте, я артист МХАТа». «До свидания», — услышал я в ответ. «Пожалуйста», — умоляюще произнес я. Женщина в платье, напоминающем снятую с окна занавеску, с огромной прической и, как у куклы, напомаженными губами, подняла на меня глаза. Значительная в каждом движении, словно она и есть эта самая Алла Пугачева, дама неожиданно смилостивилась и выписала два входных. Никогда раньше я не видел такой власти над залом. Каждая песня Пугачевой была драматическим мини-спектаклем, зал плакал и смеялся вместе с ней.
Студия «Человек» была организована в 1974 году. Позже там играли актеры МХАТа: Рома Козак, Дима Брусникин, Саша Феклистов, Игорь Золотовицкий, Гриша Мануков, Сергей Земцов. Там же ставил свои первые спектакли Сергей Женовач. Это было новое дыхание в театральной жизни Москвы.
К тому моменту, когда меня приняли во МХАТ, в студии «Человек» шел спектакль «Эмигранты» по Мрожеку. Он начинался в 10 вечера, на сцене два актера — Козак и Феклистов. Попасть на спектакль невозможно. Помню, мы с однокурсником втиснулись в узкое пространство и, замерев так, просидели 2 часа счастливые и ошарашенные. Еще через год Рома Козак поставил пьесу «Чинзано». И с этим спектаклем ребята объездили полмира.
Летом для студии «Человек» Рома Козак решил поставить спектакль «Елизавета Бам на елке у Ивановых» по стихам обэриутов: Введенского, Заболоцкого, Хармса. Он договорился с актером МХАТа, у которого был за городом недостроенный дом, что мы месяц будем там жить, а в знак благодарности благоустроим территорию, выкорчуем пни, ну и прочее. И вот в один из первых июльских дней Игорь Золотовицкий, Володя Стержаков, Сергей Земцов, Григорий Мануков, Егор Высоцкий, Нелли Селезнева, Коля Пузырев и я, возглавляемые режиссером, вышли из электрички. Нагруженные вещами и продуктами, мы отправились на поиски «репетиционной базы». Девушки спали на первом этаже, мужчины — на втором. Приставляли лестницу, забирались наверх и залезали в спальные мешки. Спали как убитые. Репетировать начинали с самого утра. Много, весело. Рома, довольный, хохотал, бесконечно фантазировал, Егор сочинял музыку. Нам было хорошо и интересно вместе. Дни летели незаметно. Спектакль рождался в любви.
Туалета в доме не было, ходили в лес. Сначала старались уйти подальше, потом все ближе, ближе.
Наконец, наступил день отъезда и час X, когда актер, небескорыстно предоставивший нам свое жилище, должен был приехать и принять чудесные перемены. Утром мы посмотрели друг другу в глаза и поняли, что сделали все, что хотели, и даже больше. Все, кроме того, что обещали коллеге-актеру. Посреди участка стоял огромный высохший пень. Навалившись, мы попытались вырвать его из земли. Тщетно. Оглянулись по сторонам. Все было как прежде, как в тот день, когда мы впервые появились здесь. Впрочем, нет, все было значительно хуже. Мы схватили вещи и покинули этот дом навсегда.
Но спектакль родился там. Он получился нежным и ироничным, грустным и светлым, наполненным чудесной музыкой и гениальными стихами обэриутов. Федор Бондарчук говорил мне, что этот спектакль был одним из самых ярких его впечатлений в те годы.
Первые мои заграничные гастроли со МХАТом были в Японии. Токио. Я занят в двух спектаклях: «Дядя Ваня» Чехова и «Перламутровая Зинаида» по пьесе Рощина. Конечно, в массовке. Но есть один эпизод с героем, которого играет Олег Николаевич Ефремов. Он попадает в фантазийные обстоятельства, и с ним общаются Гоголь, Пушкин, Достоевский и Толстой. Меня назначили на роль Пушкина. Я ликовал. Репетиции, разбор характеров. В какой-то момент гримеры сняли мерки с моей головы, ну, и у других «великих литераторов». За неделю до премьеры я зашел в свою гримерную переодеться в костюм Пушкина. На столике обнаружил резиновую маску Александра Сергеевича с кучерявой шевелюрой, бакенбардами и прорезью для глаз. Она надевалась на голову целиком. Я сел на стул, и из прорезей моих глаз выкатились две слезы. «Литераторы, прошу приготовиться на свою сцену», — по трансляции объявила помреж Таня Межина. Я, как резиновую шапочку для бассейна, натянул на себя голову Пушкина и побежал на сцену.
В спектакле «Дядя Ваня» Олег Иванович Борисов играл доктора Астрова. В одной сцене он пел песню «Ехал на ярмарку ухарь купец» и аккомпанировал себе на гитаре. На самом деле инструментом он не владел. В это время за кулисами сидел гитарист Миша Виноградов и играл на гитаре. Ради одного этого эпизода везти в Японию музыканта было дорого. По счастью, в театре знали, что я играю на гитаре, и потому в Токио подыгрывать Борисову поехал я. Это продлило мое пребывание в Японии еще на неделю и увеличило сумму суточных на 420 долларов. В день нам полагалось 60 долларов. Это были сумасшедшие деньги. Но это еще не все. Зачем везти реквизитора, который за сценой озвучивал цокот копыт, подъезжающую повозку, шум ветра и шелест листьев, если уже есть я. Этот творческий акт также повесили на молодого артиста Верника. С двух сторон от декораций стояли изготовленные мастерами-умельцами еще во времена Станиславского самодельные конструкции. Они напоминали гигантские барабаны. Чтобы запустить их в движение, нужно было то с силой, то нежно крутить ручку в одну или другую сторону. Следуя партитуре, я перебегал от одного барабана к другому, воспроизводя жизнь деревни. Так возникал эффект «второго плана». Ефремов придавал этому большое значение. Потом я хватал гитару, подыгрывая Борисову. Сам же про себя напевал: «С гитарой и шпалой я здесь под наклон…»
Итак, мы летим в Токио. Счастливый, я вошел в самолет. Из молодежи на первую неделю гастролей летел только я. Мое место оказалось рядом с Олегом Ивановичем Борисовым. Я бросил сумку с эмблемой «Олимпиада 80» в верхнее отделение для багажа и сел. Олег Иванович смотрел перед собой. За весь полет он не сказал мне ни одного слова. Он читал, ел, спал и молчал. А меня колотило от возбуждения. Рядом летели Ефремов, Смоктуновский, Мягков, Вертинская, Саввина, Невинный, Щербаков, Майорова. И я был с ними. Рядом. Вместе. Я был частью театра.
В чемодане моем лежали кипятильник, термос, несколько пакетов гречки, две палки копченой колбасы и пять пачек зефира — то, чем я должен был питаться на протяжении всех гастролей. Также имелись две контрабандные банки черной икры, которые по блату достала моя теща в Елисеевском магазине, где работала ее сестра. Говорили, что в Японии черная икра на вес золота и ее легко можно будет обменять на что-то ценное.
В Токио меня поселили в отеле на 58-м этаже в одноместном номере. Я открыл жалюзи. Окно упиралось в окно соседней гостиницы. Все номера с видом на город, конечно, были у народных артистов. И все-таки подо мной лежала столица Страны восходящего солнца.
Вечер. Первым делом я достал термос, засыпал в него пару ложек гречки и залил водой из-под крана, которую перед этим вскипятил в стакане. Через 2 часа каша была готова, и я первый раз поужинал в Токио и отметил свой приезд. На следующее утро позавтракал так же тем же, пообедал, поужинал, и так все последующие 20 дней.
Я вышел из номера в коридор. Никого. Вернулся к себе, включил телевизор: десятки каналов, новости, фильмы и борьба сумо. Два огромных человека, сталкиваясь, пытались сдвинуть друг друга с места, затем выходили следующие. Опять, опять. В какой-то момент мне показалось, что я заброшен на какую-то планету. Со странными, очень большими полуголыми существами. Мне хотелось спать, но уснуть я не мог, да я вообще не мог спать в Токио по ночам. Джет лаг, нервное возбуждение, а главное — я привык, что в моем пространстве всегда есть еще кто-то. А тут один. Наедине со всеми впечатлениями и эмоциями. Они колотились в меня, в стены номера, друг в друга. Им было тесно. Мне было одиноко.
Первую неделю, пока играли «Дядю Ваню», я провел практически один. А потом с «Перламутровой Зинаидой» приехали молодые артисты. Я сразу же обменял свой одноместный номер на возможность жить в двухместном. Валера Войтюк посмотрел на меня как на сумасшедшего и тут же перенес свои вещи. А я первый раз за гастроли, наконец, свалился и уснул. Теперь по вечерам в чьем-нибудь номере мы собирались большой компанией и обсуждали, кто что повезет отсюда домой. Речь, естественно, шла о японской технике. Все упиралось в бюджет. Если музыкальный центр и видеомагнитофон, то уже не получалось купить телевизор. Если телевизор и пылесос — то остаешься без видеомагнитофона. Если микроволновку и видеокамеру — без музыкального центра. А мне надо было купить Вадику диктофон, родителям микроволновку, нам домой с Ритой пылесос, музыкальный центр и видеомагнитофон. И это при том, что я уже собрал довольно много подарков для своих. Каждый вечер я забирал в ванной зубную щетку, пасту, складывающуюся расческу, мыло и шапочку и уносил в чемодан. Но это мелочи. А главное — в гостиницу к нам периодически приходили консультанты из разных фирм, предлагали аппаратуру. Мой английский был примерно того же уровня, что русский у этих японцев. И вот как-то вечером я подхожу к номеру, открываю дверь и за спиной слышу дикий хохот. На полу стоят четыре одинаковые коробки, на них изображен пылесос, и на каждой приклеен желтый лист бумаги с надписью: «Верник». Мне стало нехорошо. Это был крах. Крах всех выстраданных мною планов. «Проклятые японцы!» — стучало в голове. «Ты уверен, что четырех пылесосов хватит? Не так уж много, подумай повнимательнее, может еще парочку?» — хохотали ребята, актеры, ввалившиеся ко мне в номер. «Могу убирать и пылесосить в ваших номерах, только заберите у меня хотя бы два», — без всякой улыбки сказал я. К счастью, назавтра это недоразумение удалось уладить.
Через пару дней рано утром всем составом молодых актеров мы пошли в район, где располагались магазины, торгующие техникой. Кто-то сказал, что там все намного дешевле, а потому нужно прийти до открытия, иначе будут огромные очереди. Примерно час мы шли по пустынным улицам Токио. И чем ближе подходили к этому району, тем удивительнее для нас было отсутствие кого-либо вокруг. Наконец, мы на месте. Ни души. Ровно в 10 утра за стеклянной дверью ближайшего магазина появился силуэт продавца, он приблизился и открыл дверь. Кроме нас и его, в магазине не было никого. В наших головах, как испорченная микросхема, трещала и угасала картинка, где тысячи японцев и туристов, сталкиваясь, размахивая руками и перекрикивая друг друга, рвутся к прилавкам, уставленным музыкальной и видеотехникой. Ничего подобного. В многочисленных зеркалах мы видели лишь собственное отражение. Те же модели. Те же цены. Тот же вечный вопрос: что покупать?
На обратном пути с привычным чувством голода и ощущением, что гречневая каша скоро полезет из носа и из ушей, я понял, что все, больше так не могу. Не буду себя уважать, если прямо сейчас, здесь же не достану пару японских купюр и не потрачу на что-то съедобное. Я с размаху зашел в продуктовый магазин. От аромата и разнообразия кондитерских и хлебобулочных изделий у меня закружилась голова. Взял банку колы, выбрал самый большой и пышный круассан, скорее, чтобы не передумать, оплатил и вышел на улицу. Это был мой триумф. Вся эта чертова техника летела в тартарары. Я больше не был ее рабом. Чувствуя легкое головокружение, я надкусил круассан. Гигантская благоухающая булка, жирная булка с золотистой корочкой, моя булка, таящая в себе секреты японских кулинаров, сдулась и в миг стала тоньше листа папирусной бумаги. В первую секунду я даже не понял, что произошло. Слезы выступили у меня на глазах. Машинально я открыл банку колы, она лязгнула зубами — и с шипением змеи в меня полилась сладкая отрезвляющая жидкость. Проклятый западный мир достал свою огромную фигу и сунул мне ее прямо под нос.
Мы познакомились в каком-то кафе на дне рождения у кого-то. Оказались рядом, разговорились. «Ты актер, а я оператор», — сказал мне Миша Мукасей и на тканой салфетке написал номер своего телефона. В ответ — я свой. Салфетки перекочевали в карманы брюк, мы продолжили праздновать. Через пару дней раздался звонок: «Приезжай на студию Горького, будем снимать клип с американской певицей Джоанной Стингрей. Сыграешь героя?» Я не понял, что означает слово «клип», но то, что настал мой звездный час, я осознал всем существом. Невозмутимо ответил: «Почему бы и нет?!» — и сам изумился своей наглости.
Утром я приехал на киностудию им. Горького и вошел в павильон в полной уверенности, что снимается кино. Мы познакомились с режиссером Михаилом Хлебородовым. «Импровизируй!» — легко сказал мне веселый, заразительный парень с копной светлых волос на голове. Я переоделся в черный костюм, и начали снимать сцену суда. Посередине амфитеатра, заполненного людьми, стоял стул. Я прошел к нему. Сел. Встал. Обошел с одной стороны, с другой, поставил на него ногу. Дубль за дублем Джоанна Стингрей пела, изображая обвинителя. Я смотрел на нее, улыбался, ухмылялся, недоумевал, ненавидел… В этом заключалась моя роль.
В конце съемки мне заплатили гонорар 200 долларов, рублями, мелкими купюрами. Я пришел домой, положил их в обувную коробку, ее засунул на антресоли, не очень понимая, как распорядиться этой огромной суммой. Вот так же точно в рекламе для какой-то «биржи» мой герой засыпал бомжом, а просыпался миллионером. Эту рекламу, кстати, тоже снимали Хлебородов и Мукасей.
Вскоре Миша предложил мне сняться в клипе у Лаймы Вайкуле. Я: «Я же влюблен в нее, Миша, о чем тут говорить!» Потом в клипе с Аленой Свиридовой. Я: «А кто такая?» Он: «Тебе понравится». И прямо в телефонную трубку дал послушать фонограмму песни «Никто никогда». «Класс, — говорю. — Давай снимать!»
Через какое-то время мне предложили стать лицом новой газеты «Коммерсантъ». Для съемки в этой рекламе рубашку и запонки к ней, галстук и заколку к нему, подтяжки, брюки и пиджак собирали со всей редакции. Моими были только туфли. И белые польские носки. Представление рубежа 90-х об идеальном бизнесмене, который не расстается с газетой ни в автомобиле, ни на отдыхе, а офис его находится в каком-то сталинском ДК. «Ваша газета, босс!» — эту фразу за кадром тоже озвучил я. Кроме того, была еще фотосессия: с газетой в черном лимузине, в кабинете, на улице, лежа на траве рядом с длинноногой подругой и, естественно, с газетой — в общем, роскошно и содержательно. В моде пиджаки с большими ватными плечами, орущего цвета галстуки и белые носки. Все это казалось верхом вкуса и стиля.
Примерно в это же время меня позвали вести конкурс Elite Model Look в Москве, потом «Мисс мира», на который приехала Клаудия Шиффер, потом показ мод с участием Наоми Кэмпбел. 11 октября, в мой день рождения, позвонили утром и сказали, что Линда Евангелиста дала согласие принять участие в каком-то конкурсе, она уже вылетает в Москву, и это будет сегодня вечером, и вести могу только я. «Ну раз она согласна, то и я не против», — сказал я и пошел договариваться с родителями о том, чтобы перенести празднование на завтра.
И понеслось. Материалы в журналах, газетах, заголовки: «Верник — символ нового поколения», «Верник — секс-символ», еще какой-то символ чего-то в масштабе постсоветского пространства…
Однажды пришел во МХАТ на репетицию, и Ия Сергеевна Саввина говорит: «Привет, улыбка крупным планом на миллион». — «Ну так уж и на миллион, Ия Сергеевна!» — «Ну, так пишут».
С первого взгляда, тайно и страстно, я был влюблен в Лайму Вайкуле. Впервые я увидел ее на обложке пластинки, потом в «Новогоднем огоньке». Она была воплощением моего представления о солнечной заокеанской жизни.
Мы познакомились с Вайкуле, когда я работал ведущим ТВ-программы «Рек-тайм». Мы снимали новогодний выпуск, Лайма была на сцене, пела «Вернисаж», я вышел к ней во время песни, и Лайма сымпровизировала и спела в припеве: «Ах, Верник наш, ах, Верник наш». Мы танцевали вдвоем на сцене под песню, которую я слушал в детстве. Как это может быть? Что происходит с мозгом, как это работает? Раз! — и мир переворачивается. И то, что казалось недосягаемым, становится частью твоей жизни. Ты уже не придаешь этому особого значения, а просто существуешь внутри.
Костя Эрнст был автором и ведущим культовой программы «Матадор». В каждом выпуске новый герой. Он позвал меня на встречу и предложил сыграть роль американского стэндап-комика Ленни Брюса, мастера импровизации, известного в 1950-х годах. Телевизионную программу Костя снимал как полнометражный фильм. Это была очень классная и важная для меня работа — герой близкий по природе юмора, амбициям, ощущению времени.
Мы познакомились с Костей «у Нины». В четырехкомнатной квартире на Смоленской по четвергам часов с 9 вечера собирались молодые музыканты, актеры, режиссеры, журналисты, рестораторы, художники, модели… Кто была эта Нина (вроде художницей, правда, картин ее никто не видел), кто первый познакомился с ней и позвал туда остальных? Откуда у нее была эта огромная, вмещающая всех нас и не умещающаяся в нашем сознании квартира? Почему именно четверг? На эти вопросы ответов не было, никто их и не задавал. Но каким-то странным и чудесным образом там образовалось товарищество людей, которые во многом определили настроение нового поколения. Туда приходили Константин Эрнст, Александр Любимов, Андрей Деллос, Федор Бондарчук и Степан Михалков, Володя Пресняков с Кристиной Орбакайте, Дмитрий Дибров, Валерий Тодоровский, Александр Ф. Скляр, Сергей Воронов… Там всегда были бутерброды и выпивка, курили на лестничной клетке, а в самой квартире, переходя из комнаты в комнату, знакомились друг с другом, танцевали и говорили, говорили… Там устраивали премьеры. Федор Бондарчук принес прямо с монтажного стола клип «Посмотри в глаза» с Наташей Ветлицкой. Там мы с Мукасеем и Хлебородовым впервые показали клип Алены Свиридовой «Никто никогда». Юра Кара рассказал о задумке новой картины «Мастер и Маргарита», где впоследствии я сыграл Иуду. Там пели под гитару Саша Ф. Скляр и Серега Воронов свои новые песни. «Стюардессу» Преснякова я впервые услышал там. И там же Кристина, которая на тот момент танцевала в группе «Рецитал», сказала, что хочет попробовать записать песню, и начала брать вокальные уроки. Там же в один из четвергов Дима Дибров, который всегда ходил в сапогах «казаках» и ярких одеждах, по-казачьи наотмашь предложил моему брату делать на телевидении программу о кино «Мотор!». Вадик на тот момент работал в еженедельнике «Неделя», сидел за маленьким канцелярским столом с пишущей машинкой и видом на Тверской бульвар, был тихим и застенчивым журналистом с классическим театроведческим образованием и ни о каком телевидении не помышлял. У него вспотели ладони, на лице появилась растерянная улыбка, он спросил: «А когда?» — с надеждой, что это, если и будет, то очень нескоро. «Завтра встречаемся с режиссером, а на следующей неделе снимаем», — ответил Дибров.
Сколько новых проектов родилось там, на тесных диванах, сколько замыслов потонуло в сигаретном дыму. Расходились под утро. Как со всем этим мирились соседи — непонятно. Как непонятно и то, как среди всего этого движения, шума и крика в одной из комнат беззаботно спала семилетняя дочка Нины. В эту комнату мы сбрасывали пальто и куртки. Заходили в ночи забирать, а она спала. Что снилось ей тогда?
Дома у родителей в гостиной на маленьком столике стоял красный, привезенный папой из Венгрии телефон. С крутящимся диском и длинным шнуром на трубке. Это было главное достоинство этого аппарата. Можно было не сидеть прикованным к телефону, а отходить на расстояние в пару метров. Провод, однако, все время закручивался, поэтому во время телефонных разговоров всегда было еще одно занятие — распутывание провода. Однажды я поднял трубку, и женский голос представился: «Я журналистка, у меня задание взять интервью у Игоря Верника». — «Это я», — ответил я нервно и стал наматывать провод на палец. «Когда мы можем встретиться?» — «Давайте прямо сейчас». — «Хорошо, еду».
И вот мы сидим в детской комнате. Мне 27 лет, а я по инерции называю эту комнату детской. И женщина лет 45 в домашних тапочках и с явным опытом интервьюера сосредоточенно задает мне вопросы. Я изо всех сил стараюсь быть хорошим, рассказать, какая у меня интеллигентная семья, как предан я театру, как не сплю порой до утра, когда пишу стихи. Она говорит мне: «Знаете, Игорь, то, что вы мне рассказываете, не совпадает с тем, как видят вас окружающие». — «А это мне безразлично», — отвечаю я. И тут она задает вопрос, который ставит меня в тупик. Она набирает воздух в легкие и произносит: «А что вам не безразлично?» «Не» звучит с такой силой, что я отчетливо понимаю, что в этом-то вопросе и заключена вся ее миссия. Ради этого вот вопроса выдернула она себя из уютной квартиры и отправилась в зимний колючий вечер. Кутаясь в шубу и платок, дошла до метро, опустила 5 копеек, чтобы открылся турникет. Проехав семь станций, она вышла на «Щербаковской», перешла по подземному переходу на другую сторону и вошла в 14-этажный дом. Смотрю на нее, молчу, ничего не могу сформулировать. Тысячи мыслей и понятий сталкиваются в моей голове. Она снисходительно ждет. И тут я говорю себе: «Почему?» А почему, собственно, я должен совершенно незнакомому человеку взять сейчас и начать рассказывать обо всем, что мне небезразлично? Этот вопрос мы с Вадиком назвали антивопросом.
Как-то вечером по дороге домой я зашел в магазин и увидел девушку. Она поднималась с первого этажа на второй. Я видел ее всего несколько секунд, но отчетливо помню, как подумал: «Хочу, чтобы она стала моей женой». Мысль эта была совершенно оформленной, но я почему-то не пошел за ней. Вышел на улицу, унося в себе это ощущение. Прошел месяц. За несколько дней до Нового года я опять зашел в этот магазин и вновь увидел ее. И вот тогда уже я не позволил себе уйти. Подошел познакомиться, пригласил в соседнее кафе. В этот день в «Комсомольской правде» вышло интервью со мной с заголовком «Одинокий волк». Я показал ей и сказал: «Вот, ищу свою волчицу». На следующий день мы встретились опять, а через одиннадцать месяцев у нас родился сын. Это было счастье.
Я отвез Машу в роддом и поехал на съемку. Вернулся домой под утро и вырубился. А когда проснулся, услышал на автоответчике немного растерянный голос Маши: «Ты, пожалуйста, не волнуйся, меня повезли рожать». У меня полились слезы. Не понимая, как мог я пропустить этот момент, начал метаться по квартире, схватил телефон, фотоаппарат, видеокамеру и, как японский турист, помчался в роддом. Меня провели в палату к Маше, она лежала бледная, глазами только улыбалась. Потом меня отвели туда, где в кувезе лежал мой сын с биркой на ножке. На бирке было написано «Верник».
Мы заранее договорились, что назовем сына именем моего дедушки — Григорием. Через несколько дней, закутанного в пеленки и в одеяло, я взял сына на руки, и мы поехали домой. Накануне я купил кроватку, и мы полночи собирали ее с папой. На следующий день к нам приехала Оля Слуцкер, привезла пеленки, море разных бутылочек и посуду, из которых кормить ребенка. Мы с Машей учились всему: купать, кормить, пеленать. Первый раз, когда я попробовал завернуть Гришу в пеленки, он оказался наверху, а под ним был кусок свернутой ткани. Как букет.
Сериал «Любовь. ru», режиссер Владимир Басов. Моя партнерша Наталья Гундарева. Мы в одном кадре, поверить невозможно.
Познакомились, разобрали сцену. Наконец, режиссер произнес: «Мотор, начали». От волнения у меня пересохло во рту, текст вылетел из головы. Я зажался. Я кричал внутри себя: успокойся, расслабься… Но зажимался еще больше. К середине сцены уже еле ворочал языком. Деревянная кукла с воспаленными глазами.
Каким-то нечеловеческим усилием я дотянул сцену до конца. Прозвучала команда: «Стоп». И тут Наталья Георгиевна обратилась к режиссеру: «Володя, мне нужен небольшой перерыв». Она взяла меня за руку и отвела в соседнюю комнату. «Хочешь чай?» — «Да, спасибо». Она принесла свой термос, налила чай себе и мне. Я ей говорю: «Простите, со мной такое впервые, ничего не могу с собой поделать». Она улыбается: «Игорь, со мной такое тоже бывало, когда начинала сниматься». — «Да, понимаю. Но я же далеко не первый раз». — «Ну а как ты хотел — такая артистка рядом, — улыбнулась она. — Как чай? Я, кстати, сама завариваю». — «Вкусный», — говорю. Улыбнулась, подмигнула мне, и я расслабился. Через несколько минут мы сняли эту сцену. А я на всю жизнь запомнил этот ее урок актерской щедрости.
В 2000 году, когда не стало О. Н. Ефремова, в театр пришел О. П. Табаков. По театру поползли тревожные слухи. МХАТ закончился, Кот Матроскин будет рулить, «Табакерка» перейдет во МХАТ. Там группка, тут группка. Все шепчутся. А Табаков… Первый спектакль, в котором Олег Павлович вышел на сцену в качестве художественного руководителя МХТ, был «Кабала святош» по Булгакову. Он играл Мольера, мне досталась роль маркиза де Лессака, шулера. Небольшая роль, но большая радость. Быть занятым в одном спектакле с Табаковым было очень важно. Я воспринимал это как знак. Репетировали с Адольфом Яковлевичем Шапиро и решили, что мой герой во время беседы с королем не выпускает из рук колоду карт, виртуозно манипулирует ею. Я нашел фокусника, поехал к нему на встречу в цирк на Цветном бульваре. Он показал мне несколько трюков. Чтобы их повторить, потребовалась бы целая жизнь. Почему родители не отдали меня в цирковое училище? С каждым годом у меня появляется все больше претензий к родителям, не заботящимся о будущем сына. В общем, я был в панике. Тогда фокусник говорит: «Есть выход». Ушел и через минуту вернулся с колодой карт, которая была сшита тончайшей леской по краям и потому не распадалась. При этом леску было не видно. «Пробуй!» Через несколько дней колода летала у меня по воздуху из руки в руку, как у заядлого картежника. Шапиро был доволен. Нет, все-таки хорошо, что родители отдали меня не в цирковое училище!
Табаков пришел во МХАТ с несколькими постулатами. Один из них: никакого алкоголя. До его прихода в актерском буфете, например, можно было купить спиртное и в диалоге с ним провести весь день. Другой постулат: дисциплина. В это время Андрей Васильевич Мягков решил поставить пьесу Александра Галина «Ретро» на Малой сцене. Мой герой — циничный продавец антиквариата Леонид, решает женить своего тестя, у которого недавно умерла жена. Этот старик, ноющий и скрипящий, как старый комод, приехал из деревни и путается под ногами, мешает моему герою нормально жить. Леонид находит трех пожилых дам и назначает им свидание с тестем в квартире с разницей в час. Пьеса на шестерых: Наталья Тенякова, Анастасия Вознесенская, Раиса Максимова, мы с Дашей Юрской — молодая семья, Владимир Краснов — старик.
Репетиции с Мягковым — абсолютное счастье. Бесконечная фантазия, любовь к артисту, юмор, который он высекал из любой ситуации. При этом Андрей Васильевич находит болевые точки у каждого персонажа. Иногда он не выдерживает, вскакивает со стула, и то, что он вытворяет, гомерически смешно и невероятно трогательно. Мягков, конечно, очень многому научил меня. При этом он доверял мне, моей природе.
И вот в один из дней на Малой сцене мы репетируем с Дашей Юрской сцену скандала. В 7 вечера у меня спектакль «Кабала святош». Наконец Андрей Васильевич говорит: «Пора заканчивать». Смотрю на часы: 18:15. Мягков уходит, а мы с Дашей решаем задержаться, пройти сцену еще раз, закрепить какие-то моменты.
И вот я пытаюсь убедить жену, что для ее отца очень хорошо, если рядом будет женщина, которая если надо — помолчит, если надо — скажет что-нибудь, — как вдруг вбегает дежурная Малой сцены: — «Игорь, там…» — «Подождите, пожалуйста, вы же видите, мы репетируем…» Она стоит, мы продолжаем. И вдруг меня как током бьет. Я спрашиваю ее: «Что?» — «Там тебя по трансляции ищут». Смотрю на часы: 15 минут восьмого. «Только не это», — взрывается в голове. Бросаюсь вниз, бегу с пятого этажа на второй и понимаю, что спектакль уже идет. Все, кто попадается навстречу, с удивленными глазами расступаются. Как сквозь вату слышу: «Помощник режиссера несколько раз вызывал тебя». Вбегаю в свою гримерку. Голос по трансляции «Верник, срочно на сцену!» И вслед за тем фразу короля: «Пожалуйста, пусть войдет маркиз де Лессак». А мне еще переодеться в камзол, гольфы натянуть, панталоны, сорочку, туфли на каблуках. Сердце пульсирует в голове, пытаюсь втиснуть себя в костюм и через приемник трансляции слышу, как на сцене с каждой секундой все более зловеще повисает пауза. Наконец король, он же Табаков, говорит: «Объясните, пожалуйста, маркизу де Лессаку, что ко мне не опаздывают. Кто следующий?» Все. Это не текст Булгакова. Это приговор Табакова. Сцена пошла дальше. Я продолжаю напяливать на себя туфли, парик, как бабочка, которой оторвали крылья, а она все еще трепыхается. Бегу зачем-то на сцену к пульту помрежа. Таня Межина отворачивается от меня. Это конец.
Вернулся в гримерку. Сел. Одна мысль — он меня уволит. Внутренне прощаюсь с гримеркой, с театром, с родными стенами. Еле дождался антракта, бегу к Табакову и ловлю его, когда тот подходит к своей гримерной. «Олег Павлович, можно?» Он оборачивается: «Что такое?» Смотрит строго, холодно. Я ему: «Не понимаю, как такое могло со мной случиться… Мы репетировали на Малой сцене… я потерялся во времени… простите…» У меня в глазах слезы. Он с серьезным видом слушает и вдруг хитро так улыбается, и говорит: «Да ладно, Игоряша, у меня самого такое бывало не раз. Ты, главное, в следующий раз, когда опять будем играть, приходи пораньше». И добавляет: «Если, конечно, другие дела позволят».
По иронии судьбы, в этот день телеканал «Культура» снимал видеоверсию спектакля «Кабала святош». В результате в золотом фонде коллекции театральных постановок МХАТа спектакль есть, а персонажа, маркиза де Лессака, и, соответственно меня, нет. Да простит меня Михаил Афанасьевич Булгаков, как простил Табаков.
Долгие годы я играл роль моряка-девственника Джека в спектакле «Татуированная роза» Теннесси Уильямса в постановке Романа Виктюка. Играл лет до сорока. Моими партнершами были Ира Юревич, Алена Хованская, Наташа Рогожкина.
Так вот, Юревич училась с моим старшим братом Славой на одном курсе в Школе-студии МХАТ, и была старше меня на 10 лет. Мы играли историю любви 13-летней Розы и 16-летнего Джека. К этому моменту я уже поработал в МХТ лет десять, а пришел я в театр в 22 года. Потом в спектакль ввели Алену Хованскую, и через несколько лет она забеременела, но играла в положении вплоть до восьмого месяца. В розовом коротком платьице, она дрожала в моих объятьях, когда со слезами на глазах я говорил ей, что сегодня ночью мы, наконец, впервые будем близки… Когда Хованская все-таки ушла в декрет, ее заменила Наталья Рогожкина, которая через какое-то время тоже забеременела, но, по традиции, будучи глубоко в положении, продолжала играть эту роль. Так что в театре считалось хорошей приметой, если мечтаешь о ребенке, сыграть со мной в пьесе Уильямса.
Однажды Наташа Рогожкина пропустила в расписании, что у нее вечером «Татуированная роза». Выяснилось, что ее нет в театре, когда спектакль уже начался. В это время в кулисах стояла и готовилась к своему выходу молодая актриса Лена Лемешко, которая играла в пьесе эпизод — дремучую старуху, выжившую из ума. В панике ее схватили, выдернули из нищенских лохмотьев, втиснули в короткое розовое платье, всунули ей в руки книгу с вложенным в нее текстом роли, мол, готовится к экзаменам в школе и потому все время смотрит в книгу, и вытолкнули на сцену. Первый шок испытала героиня спектакля Ирина Петровна Мирошниченко, которая, увидев незнакомую артистку, подбегающую к ней со словами: «Мама, я поймала светлячка!» от неожиданности произнесла вслух: «Кто ты?» — «Я твоя дочь, Роза» — услышала она в ответ. Зрители с любопытством наблюдали за необычными отношениями в этой семье. В антракте примчалась Рогожкина и впрыгнула в розовое платье. У Лемешко короткая стрижка, Рогожкина рыжеволосая, вообще другая. Во втором акте я продолжил играть историю любви с ней. Зрители даже бровью не повели и искренне радовались тому, что Джек и Роза все-таки будут вместе. А уж с той, которая из первого действия или из второго… так ли это важно? Главное — всепобеждающая любовь! К театру!
Режиссер Всеволод Плоткин пригласил меня на кинопробы в сериал «Время жестоких» и утвердил на роль майора Анохина. Мой герой образованный милиционер, несуетный, бескомпромиссный. С личной жизнью у него все очень неважно. Договорились с режиссером, что в кадре я не улыбаюсь. После выхода сериала мне стали говорить: «Мы не предполагали, что ты можешь быть таким…» Когда я начал сниматься в картине «Лифт», мой герой не был убийцей. Но так случилось, что через несколько дней после начала съемок один из актеров (по сюжету все герои застряли в тесном лифте) неожиданно понял, что по морально-этическим соображениям не может далее сниматься. Мы в павильоне, в замкнутом пространстве. У него начались панические атаки. Плоткин остановил съемку. После небольшого совещания сценарий претерпел незначительное изменение, а вернее, существенно поменялся. Герой этого актера незамедлительно стал жертвой, эту сцену сняли в тот же день. А мой герой из инфернального мечтателя-интеллигента со скрипкой в руках превратился в маньяка с орудием убийства в скрипичном футляре.
В солнечный августовский день на ММКФ, на ступенях перед зданием кинотеатра «Россия» Ольга Кабо познакомила меня с женщиной, от которой невозможно было оторвать глаз. «Знакомься, это Оксана Байрак, мой любимый режиссер». — «Вы режиссер? — воскликнул я. — Тогда почему же я не снимаюсь у Вас?» — «Потому, что я еще не решила, хочу я этого или нет», — расхохоталась Оксана. С этого момента начался мой самый лирический период в кино, связанный с героями историй Байрак, и самый романтический период, связанный с кинорежиссером. «Новый год в Акапулько», «Мужская интуиция», «Кардиограмма любви», «Избранница», «Позднее раскаяние».
Для «Мужской интуиции» я написал песню «Принцесса» и спел ее в кадре тогда ж, прямо на съемочной площадке. Оксана сказала мне: «Хорошо бы, чтобы ваш герой спел что-то детям на ночь». Я предложил песенку про Африку, которую написал, когда Грише было 3 года. Оксане понравилось.
Никогда я не высиживал, как курица, свои несыгранные роли в ожидании звездного часа. В том смысле, что, когда в театре или в кино не было работы, я занимался другим. Например, работал на телевидении. В разные годы я вел программы: «Рек-тайм», «Субботний вечер», «Супермодель», «Ретромания», «Утро» на Первом и ТВЦ, «Ночная жизнь городов мира».
Решение отказаться от участия в телевизионных шоу в качестве ведущего я принял, когда, наконец, начал довольно много сниматься в сериалах и кино. Вернее, я принял решение больше не вести телевизионные программы и соглашался на любые предложения в кино. Эпизод, небольшая роль, куда больше — неважно. Не очень важны были мне на тот момент и качество и уровень предлагаемого материала. Главным было переломить стереотип восприятия меня как телеведущего. Мне хотелось влезть в голову каждому продюсеру, режиссеру, кричать им: «Придите в театр, в МХТ, посмотрите на мои актерские работы. Хватит оборачивать меня, как сладкую конфету, в глянцевую фольгу с надписью „шоумен“». Поначалу мне нравилось, когда меня так называли, позже я стал воспринимать это как приговор.
И когда через какое-то время на улице ко мне стали подходить незнакомые люди и говорить: «Мы видели вас в сериале в такой-то роли, спасибо» или «Какого ужасного человека вы сыграли в картине, ненавижу вас, так вы мне нравитесь в этой роли», — я понял: получилось. Они говорили про мои актерские работы.
В МХТ для постановки спектакля «Король Лир» по Шекспиру приехал японский режиссер Тадаси Судзуки. Его называют японским Станиславским, он создал свой театр на корнях европейской культуры.
Был кастинг, Судзуки отобрал 15 мужчин, и через месяц мы отправились в деревню Того (час лету от Токио), туда, где находился его знаменитый театр. Никакой цивилизации. Рисовые поля, горы, речка, одинокие прохожие и такие же одинокие низко парящие орлы. Жили мы в крохотных деревенских домиках, спали практически на циновках, с утра купались в горной реке, ели то, что готовили для себя и для нас актеры труппы великого мастера. Утром и вечером — тренинги Судзуки. Максимум энергии и минимум выразительных средств. Застыв, мы стояли перед ним, а он, сидя на полу, бил бамбуковой палкой со всей силой по полу. С каждым ударом мы меняли позы, думая только об одном: «Спасибо, что эта палка опускается сейчас не на мою голову».
Он внимательно смотрел на нас, изучал, чтобы через две недели распределить роли. По японской традиции, женские роли тоже исполняют мужчины. Я хотел играть старшую дочь короля Лира, Гонерилью. Злобную тварь, интриганку, которую боятся все в королевстве. За несколько часов до вылета в Москву Судзуки сказал мне, что я буду играть Гонерилью.
Вообще, я сыграл несколько женских ролей. Во МХАТе — психиатр в «Портрете» по Мрожеку и Гонерилья в «Короле Лире». А в кино… Режиссер Александр Атанесян готовился к съемкам фильма по пьесе «Номер 13D». Мы случайно встретились на «Мосфильме», и он мне говорит, что запустился с новой картиной. Я спрашиваю, почему же мы не работаем вместе, а он: «Потому, что осталась свободной только одна женская роль». Я: «И что? Почему же ты не хочешь предложить ее мне?» Он: «Ты серьезно?» — «А у тебя есть какие-то сомнения?» Посмеялись. Вечером звонок. «Привет еще раз. Завтра можешь прийти на пробу?» Я: «Ты серьезно?» Он: «А у тебя есть какие-то сомнения?» Прислали текст. В сцене тетушка исходит ревностью и страстью к герою. Назавтра на «Мосфильме» в костюмерной на меня надели платье, парик, шляпку, тонкую бордовую оправу, загримировали. Сняли дубль. Хохотали все. Оператор Миша Мукасей, режиссер, хлопушка, звукорежиссер… Вечером мне позвонил Атанесян и сказал, что меня утвердили.
За день до начала съемок я приехал на «Мосфильм», и гримеры побрили мне волосы на руках и ногах. На третий съемочный день во время очередного дубля, в порыве страсти, несясь на каблуках по коридору, я сильно подвернул ногу. Съемочный период был жестко ограничен. После раздумий и переговоров, увы, взяли другую актрису. А я, хромая, проклиная шпильки и каблуки и пряча гладко выбритые руки, продолжил играть мужские роли.
Мне было 35 лет, и я снимался в Сочи в сериале «Жизнь — поле для охоты». Играл мальчишку-авантюриста из 80-х, который по ходу истории становится крупным бизнесменом с криминальным прошлым. По моим юношеским фотографиям мне сшили парик с длинными волосами. Я даже принес из дома бежевый пиджак, который моя тетя Бэла подарила мне в 10-м классе. Всячески стараясь поощрить мой интерес к учебе, она пошила его в ателье и вручила мне со словами: «Смотри, Гогуля, как ты выглядишь в нем. А если еще будешь умным, что вряд ли, так вообще глаз от тебя не оторвать». Пиджак был с широкими лацканами и накладными карманами. Как в фильме с Бельмондо, которого Бэла обожала. Я был в восторге, надевал его только на праздники и на свидания.
На весь съемочный период я взял с собой пятилетнего Гришу. Как-то вечером он упал и разбил колено. Плачет. Не столько потому, что больно, сколько обидно. Вокруг собрались дети, смотрят, от повышенного внимания он плачет еще больше, до раны дотронуться не дает. Я прошу: «Срочно принесите, пожалуйста, перекись водорода и зеленку». Приносят. «Вот смотрите, дети, — говорю, — какой мужественный мальчик Гриша. Вы даже представить себе не можете, что это за боль, но посмотрите, как мужественно он ее преодолевает. Сейчас я возьму перекись водорода и промокну рану». Гриша замирает. С этими словами я аккуратно протираю ссадину. «Понять не могу, как Гриша это терпит, откуда в нем столько силы?!» — продолжаю я и краем глаза смотрю на сына. Дети вокруг смотрят, как зачарованные. Гриша замолкает, слезы высыхают у него на лице. Ему не больно. Я лишь вижу, как, сменяя недоумение, внутри у него начинает расти сладкое чувство гордости.
Во время съемок в картине «12» у Никиты Сергеевича Михалкова я познакомился с Алексеем Петренко.
Много лет назад, когда Вадик еще работал в еженедельнике «Неделя», он взял интервью у Петренко. При согласовании текста Алексей Васильевич внес свои правки и отправил в письме брату. Вадик, совершенно ошеломленный, показал мне страницу. На ней неровным размашистым подчерком было написано: «Если я выйду из дома, лягу на живот и поползу, то через 327 метров окажусь у дверей Театра Васильева, театра, в котором вся моя жизнь». Эта фраза врезалась мне в мозг. И когда мы встретились с ним на съемочной площадке, она мгновенно всплыла у меня в голове.
Как-то раз меня вызвал к себе Олег Павлович Табаков. «В моем маленьком театрике на Чаплыгина начинаем репетировать пьесу „Процесс“ по Кафке. Слыхал о таком?» Спрашиваю: «О Кафке или о вашем театре?» Он: «Ну, старик, о моем театре, вроде как, должен знать». Я: «Ну, про Кафку вроде как тоже…» Он: «Ну, вот. Ставить будет Костя Богомолов, о-о-очень талантливый, — протянул в своей манере Олег Павлович. — Давай ты поработаешь с ним». — «Олег Павлович, вы думаете, я скажу, мне нужно время подумать?» Он: «Ну вот и порешили».
Это была моя первая встреча с Богомоловым. Костя приехал на мопеде. Познакомились, начали репетировать. Я играл придворного художника, который идеально существует, лавируя в коридорах власти. Репетиции были веселые, мы все время хохотали, придумывали что-то, из этого вырастала роль. Костя предлагал совершенно неожиданные вещи, было безумно интересно и легко. Однажды я был у Зураба Церетели в гостях, в его бесконечной галерее с бесконечными натюрмортами на стенах. Он рассказал мне, что каждое утро встает в 6 утра, идет в мастерскую и рисует, и так каждый день. Я позаимствовал у него эту фразу: «Каждое утро встаю в 6 утра и пишу, пишу…» Костя приветствовал любые идеи, что-то оставлял, что-то отсекал. Так к финалу родился образ художника на все времена, который встраивается в любую систему, в итоге формируя само время.
С богомоловским «художественным деспотизмом» я неожиданно столкнулся, когда из репетиционного зала мы вышли на сцену. Оставалась неделя до премьеры. Костя стал предельно собран. Все, что не имело отношения к спектаклю, ушло на дальний план. Он словно выключил в себе клавишу «товарищеское общение» и заработала одна, на всю клавиатуру — «режиссер-постановщик».
На премьере Костя, наконец, выдохнул, и выдохнули мы. Это был замечательный спектакль. Мы все, актеры, были влюблены в Костю, в его юмор, фантазию, дерзость.
Мама долго болела. Ей становилось все хуже, но ты все равно думаешь: «Это же мама, она будет всегда». Рано утром позвонила ее помощница, сказала: «Игорь, приезжайте, пожалуйста, скорее, Анне Павловне совсем плохо». Мы с братьями встретились на квартире, мама лежала бледная, рядом врачи «скорой помощи». «Что это вы собрались целой делегацией?» — пошутила она, наша сильная мама, привыкшая тащить на себе всю семью. Мама, с юмором перемалывающая любые трудности, мама, которая учила нас сохранять достоинство в любой ситуации, похудевшая и бледная, лежала на диване и ничего не могла изменить.
Ее повезла машина «скорой помощи», а мы с братьями сели в мою машину и поехали вслед за ней. Больница. Подбежали к двери операционной, но дальше нас не пустили. Я так хотел сказать маме что-то хорошее, подержать ее за руку, сказать «Мамуля, мы тебя ждем» и увидеть, как она улыбнется своими синими глазами в ответ.
Вечером у меня был спектакль «Пиквикский клуб», после него мы с братьями договорились ехать в больницу. Увидев на служебном входе Вадика и Славу, по их лицам я понял, что случилось.
После ухода мамы папа переехал жить ко мне. Мы были вместе. И он сильный, он справился. У папы какое-то невероятное жизнелюбие. Все, с кем он пересекается, влюбляются в него. Человек живет, пока ему интересен мир вокруг. Папа всегда с книгой, газетой или радиоприемником в руках. Он преподает в Школе-студии МХАТ предмет «Актер у микрофона». Студенты его обожают. В разные годы его учениками были: Володя Машков, Евгений Миронов, Сергей Безруков, Гоша Куценко, Паулина Андреева, Андрей Бурковский…
Слава, сын мамы от первого брака, старше нас с Вадиком на 9 лет. Он прекрасный актер, тоже окончил Школу-студию МХАТ. Руководителем его курса был знаменитый мхатовский актер Павел Владимирович Массальский, а одним из преподавателей — Иван Михайлович Тарханов. Восемь лет спустя он стал руководителем моего курса. В институте до сих пор ходят легенды, о том, какие Слава делал капустники. Мы же дома наблюдали, как мама всеми силами старается остепенить нашего сверхэмоционального брата, чтобы его не исключили за поведение из института. И когда однажды в ночи вместе с двумя однокурсниками он залез на памятник Юрию Долгорукому, мама схватила папу, и они помчались на улицу Горького, туда, где возвышался бронзовый полководец. Кто-то позвонил и сообщил о том, что напротив ресторана «Арагви», в том месте, где стоит памятник основателю Москвы, происходит нечто странное: «конь один, а Долгоруковых несколько». Одного из них мама идентифицировала мгновенно. Ее волновало не столько раздвоение, а вернее, растроение личности князя, сколько необходимость не дать второкурснику Славе Дубинскому опрокинуться вниз с бесчувственного монумента. В этот раз все обошлось. Но уже на третьем курсе мама стояла на коленях перед Вениамином Захаровичем Радомысленским, легендарным ректором Школы-студии МХАТ, умоляя не выгонять сына за его очередную фантазию.
Слава после окончания института поработал в Московском областном театре, но ему было тесно в этих рамках, его природа человека-оркестра рвалась наружу. Он перешел в Москонцерт, много работал на эстраде, какое-то время был режиссером на «Радио Рокс», вел множество разных мероприятий. Сейчас работает в Новом театре Сочи. По профессии.
На радио «Культура» нам с Вадиком предложили вести программу «Театральная среда братьев Верников». По средам в 7 вечера. В гости к нам приходят режиссеры, актеры, музыканты. Беседуем с ними о профессии и о жизни. И вот в студии у нас Людмила Гурченко. В элегантном облегающем черном платье, с идеальной стрижкой, неспешная, несуетная, без лишних движений и слов. Присела к столу, сказала: «Начнем». Обычно это говорим мы с братом. Рассказала про свою жизнь, про то, как было то густо, то пусто. Как говорила папе: «Не могу, на части разрывают», а он ей: «Дочурка, хай лучше рвуть». О том, что папа всегда был для нее идеалом, и очень редко могла сказать о мужчине: «О, похож, почти как папа». И чем дольше мы беседовали, тем сильнее она преображалась. И прорывался, и сверкал в глазах, в интонации, в движениях рук ее неповторимый темперамент. «Человек без юмора — все равно что инвалид», — эту ее фразу я часто повторяю теперь.
Костя Богомолов сказал, что будет ставить «Событие» по Набокову в МХТ на Большой сцене, и предложил мне сыграть Ревшина. В этой очень жанровой истории Костя настаивал на почти документальном существовании, без привычной театральной окраски.
Репетиции проходили сложно, жестко. Я никак не мог встроиться в эту стилистику, в такой способ игры. Спектакль выпустили довольно кроваво. После премьеры Олег Павлович сказал мне, что таким сдержанным и лаконичным меня на сцене не видели. Мне это было очень важно. Я был благодарен Косте за это новое для меня качество существования на сцене. Но себе сказал, что больше не хочу проходить через такую «мозгорубку». Думаю, Костя решил для себя то же самое относительно дальнейшей работы со мной. Вот такое случилось событие на «Событии».
Дуга моих отношений с Табаковым была, мягко говоря, своеобразной. За месяц до того, как он возглавил МХАТ, я получил прекрасную роль приказчика Наркиса в спектакле «Горячее сердце» по Островскому. Режиссер — Евгений Каменькович, моя партнерша — Женя Добровольская. Мы репетировали до тех пор, пока Олег Павлович не посмотрел прогон спектакля, после чего принял решение его закрыть. Посчитал, что спектакль не родился. Это было его первое жесткое решение на посту художественного руководителя. Через какое-то время Табаков пришел на спектакль «Гамлет в остром соусе» на Малой сцене, в котором я играл Горацио. На следующий день он вызвал режиссера и актеров и сказал, что в таком виде спектакль не может существовать в репертуаре МХТ. Так я лишился еще одной роли.
Когда режиссер Юрий Иванович Еремин на большой сцене начал репетировать пьесу Ибсена «Женщина с моря» с Мариной Зудиной в главной роли, меня он позвал на роль Люнгстрана — молодого писателя, больного чахоткой, влюбленного в дочь героини. Как-то к нам пришел Олег Павлович и после репетиции сказал много хороших слов в мой адрес. Я летал, сам не свой от счастья, но за день до премьеры Табаков принял решение не выпускать спектакль: «Он не готов. Нужно еще работать». У Еремина уже были расписаны планы на дальнейшее время, и спектакль ушел в песок.
Начиная работу над пьесой «Примадонны», Евгений Писарев предложил Табакову, чтобы роль Пастора репетировали Толя Белый и я. На что Олег Павлович ответил: «Толя — да, а Верник… на мой взгляд, не его роль». Только через несколько лет, когда Белый сорвал спину и вынужден был просить замену, я все-таки сыграл пастора в этом стильном остроумном спектакле.
Через какое-то время Писарев решил поставить «Пиквикский клуб» Чарльза Диккенса. Он говорил мне, что думает о том, чтобы я сыграл авантюриста Сэма Уэллера. Но и на этот раз Олег Павлович сказал, что не видит меня в этом образе. В итоге я сыграл циничного адвоката Додсона.
Как-то в коридоре МХТ ко мне подошел Адольф Яковлевич Шапиро: «Хочу, Игорь, чтобы ты сыграл у меня Яшу в „Вишневом саде“». — «Адольф Яковлевич, так эта же роль специально для меня написана». — «Вот, давай и поработаем», — сказал он. Я пришел на одну репетицию, на другую. Сцены каждый раз проходил еще раньше, назначенный на роль Яши, актер Табакерки Дима Бродецкий. Вызывает меня к себе Табаков. Захожу в кабинет, он: «Садись, как дела?» — «Все хорошо», — говорю. Он сидит в кресле, за письменным столом, на столе на газете лежит вобла. Табаков отрывает кусочек, дает мне: «На, попробуй». Отрывает себе, смачно жует. «Смотри, сколько икры», — говорит он и отрывает желудок, полный розово-красной массы. Довольный, откусывает, еще, еще. Протягивает мне. Сидим, жуем. Он смотрит какие-то бумаги, потом между делом, совсем не так вдохновенно, как только что говорил о вобле, произносит: «Слушай, Игоряша, Бродецкий Димка, ученик мой, переживает. Пусть он этого Яшу один играет. Зачем тебе эта роль? Тебе же есть чем заниматься». Он сказал это так по-доброму, обезоруживающе и вместе с тем так определенно, что я растерялся. Сижу, будто меня воблой по голове ударили. Да и что можно возразить учителю, ежели ученик его переживает. Так я не сыграл Яшу в «Вишневом саде».
Еще один эпизод — «Белая гвардия». Спектакль уже какое-то время шел в репертуаре МХТ. Возникла ситуация с вводом на роль Шервинского, обсуждалась моя кандидатура, и вроде Сергей Васильевич Женовач, режиссер спектакля, был за. Но Табаков не видел меня в этой роли и на этот раз. При этом я чувствовал, что он хорошо ко мне относится, просто в его труппе я занимал определенное место. Совсем не то, какое бы мне хотелось.
И вот в сентябре в коридоре МХТ я встречаю Володю Машкова. Обнялись, перебросились несколькими фразами, он сказал, что идет «к Палычу на разговор». По театру уже летали слухи о том, что Машков будет восстанавливать «Номер 13». Табаков мечтал, чтобы спектакль вернулся в репертуар. На собраниях он не раз сетовал, мол, «Женька Миронов и Гарик Леонтьев устали, пришли ко мне, сказали, больше нет сил играть его». Через несколько дней после нашей встречи с Володей Ольга Семеновна Хенкина сообщила мне об идее Машкова, чтобы Ричарда Уилли, главную роль в спектакле, играл Верник. С этим он пришел к Табакову.
Думаю, Олег Павлович так хотел, чтобы «Номер 13» вернулся на сцену, так доверял Машкову, его вкусу, художественной воле и интуиции, что на этот раз согласился. В результате на доске объявлений появилось распределение ролей, где первой строкой стояла моя фамилия. И все-таки я ходил на цыпочках, боясь спугнуть удачу. Начались репетиции и счастливейшие четыре с половиной месяца, которые, в сущности, перевернули мою актерскую судьбу и вообще мою жизнь.
Машков — человек совершенно бешеный, одержимый профессией в самом прекрасном смысле этого слова. Актеры, которые работали с ним, предупреждали меня: «Готовься, это будет ад». С первой же репетиции началось феноменальное время: в любви, юморе и абсолютном взаимопонимании. При всей его стопроцентной включенности в процесс, умении обострить и сценические, и жизненные обстоятельства до предела, Володя открылся удивительно теплым и трогательным человеком. «24 часа в сутки я живу только этим, и 24 часа в сутки я в вашем распоряжении. Для меня самое главное сейчас сделать этот спектакль. Я хочу, чтобы мы прожили этот кусок жизни как семья», — сказал он нам на первой встрече. Так и случилось.
В перерывах между репетициями, когда обедали в актерском буфете, мы соединяли несколько столов, чтобы сидеть всем вместе. Вова принес кофемашину, и теперь по утрам мы пили ароматный кофе. Как-то раз кто-то простудился, на следующий день Машков принес лекарства для профилактики гриппа, раздал всем участникам репетиций — актерам, монтировщикам, костюмерам, звукорежиссерам, и лично каждый день следил, чтобы не забывали принимать. Однажды открывается дверь, входит он, с ним еще какой-то человек, и вносят три огромные канистры свежайшего алтайского меда. Володя говорит: «Приносите завтра банки, чтобы каждый взял мед домой». Одну канистру оставили в репетиционном зале, другие отнесли в столовую — для всего театра. Мед «испарился» через день, будто его и не было. Машков сказал: «Отлично», и на следующий день появилась еще одна канистра.
Нас он называл — «черепашки», потому что мы все делали медленно. А себя — «мама-черепашка». Мама была очень быстрая.
Во время репетиций Володя часто говорил о Станиславском, обращался к его методу. На первую встречу он принес толстую тетрадь, там был расписан каждый шаг. Но многое, конечно, рождалось и по ходу репетиций. День-два мы сидели за столом, а на третий «встали на ноги». Иногда Володя вскакивал, подлетал к нам и показывал, как существует герой в данных обстоятельствах. Это было бешено и гомерически смешно. Помню, как Ефремов репетировал «Перламутровую Зинаиду» (кстати, в этом же репетиционном зале на 6-м этаже). Олег Николаевич сидел в своей извечной позе, с ногами, закрученными одна вокруг другой. И с неизменной сигаретой. Заканчивал курить одну, тут же от нее прикуривал другую. Иногда он не выдерживал, выходил из-за стола с зеленой лампой и в своей неповторимой органике показывал Мягкову, Евстигнееву или Вертинской, что происходит с их героем. Это было так точно, так трогательно или смешно, что великие мхатовские актеры хохотали и говорили ему: «Олег Николаевич, пожалуйста, не показывайте, это же невозможно повторить…»
Однажды на репетиции я сбрасываю с себя костюм, остаюсь в одном белье и кричу секретарше: «Где мои штаны?» — и Машков с диким хохотом падает под стол. Счастливый от того, что наконец-то нашел ключ к сцене, я самозабвенно продолжаю играть! Оказалось, на мне с треском лопнули семейные репетиционные трусы, а я еще минуты полторы, абсолютно распахнутый, продолжал существовать, не замечая этого… За репетицию я менял несколько насквозь мокрых костюмов. Мои разорванные в клочья туфли то и дело заклеивали техническим скотчем.
Однажды, уставший, я упал на несколько секунд на диван в углу репзала. А когда проснулся, обнаружил, что не могу пошевелить ни ногой, ни рукой. Это Вова и мои партнеры, воспользовавшись моим беспамятством, обмотали меня, как в кокон, скотчем. И сидели рядом и терпеливо ждали, когда я очнусь, чтобы насладиться зрелищем моего пробуждения.
Вообще, мы постоянно разыгрывали друг друга. Один раз Вова говорит: «Я на секунду выйду». Мы пулей спрятались, он вошел в пустой зал. Мы затаились. Он оглянулся по сторонам, сел на стул и начал хохотать. Нежно и любя он называл нас «вредители». Потому что мы никак не могли показать ему тот результат, который он хотел увидеть немедленно, сию же минуту. И однажды мы подарили ему коллаж из наших фотографий с максимально тупыми гримасами на лице и с надписью «твои вредители». Это было время абсолютной безбашенности и при этом максимальной концентрации, включенности в работу.
И вот, наконец, в репетиционном зале мы показали первый акт спектакля «Номер 13D» Табакову. В таком по-детски счастливом настроении я его, пожалуй, никогда не видел. Потом он много раз приходил к нам на репетиции, сидел, смотрел, давал советы. Как-то утром открывается дверь, входит Олег Павлович с коробкой мороженого и говорит: «Налетайте! С утра очень полезно для связок. Ну и процесс пойдет веселее». У самого в руках пломбир в вафельном стаканчике. Глаза улыбаются. Посидел минут десять: «Ладно, пойду». И не уходит. Как будто хочет остаться в этой атмосфере, в пространстве комедии, где ему так хорошо, где он как дома, где так неповторимо, так гениально он существовал. Очень ценил Табаков в актерах умение не ломать, а играть комедию.
В день премьеры Вова сказал: «Ну все, черепашки, теперь ползите сами. Мама-черепаха ничего уже сделать не сможет». Мне сказал: «Игорь, помни, если на сцене тишина, значит, ты не говоришь свой текст». Пожелал нам воодушевления (очень любит он это слово), встали в круг, соединили руки, подбросили вверх с криком: «Раз, два, три, с Богом!» И понеслось.
После спектакля, когда мы все собрались в зрительском буфете отметить премьеру, Табаков сказал, как ждал этот спектакль: «Володька на самом деле не восстановил старый, а сделал совершенно новый спектакль. И, судя по сегодняшней реакции зрителя, спектакль этот обречен на долгую жизнь». Поздравил с актерскими работами и отдельно говорит: «Я ждал, когда это случится, и вот сегодня на этом спектакле родился актер Игорь Верник». Я ему: «Мне, честно говоря, казалось, Олег Павлович, что я родился несколько раньше, но вам виднее». Он улыбнулся тепло, по-отечески. «И еще, — говорю, — Олег Павлович, я категорически не согласен с классиком по поводу того, что, мол, нет маленьких ролей, а есть маленькие актеры. По-моему, это вредная фраза. Артист растет на больших ролях, ему нужна дистанция, объем. И в конце концов, нужен шанс, чтобы показать, на что он способен». Табаков со своей интонацией, с протяжной «е», говорит: «Нагле-е-ешь от успеха. — И добавил: — Сегодня имеешь право».
Олег Павлович приходил к нам на все генеральные прогоны, сидел в зале все первые спектакли, даже когда чувствовал себя неважно. Как правило, спектакль он смотрел из зрительного зала, сидя на месте Немировича-Данченко. Очень он ценил и уважал Владимира Ивановича. Вспоминал спектакль «Три сестры», поставленный им, как самое свое большое театральное впечатление. Иногда смотрел спектакль, сидя в ложе. А в финале приходил за кулисы и выходил с нами на поклон. Вообще, в театре это не принято. Художественный руководитель может выйти на сцену на премьере, и то не всегда, а тут… Когда Табаков появлялся, начиналась овация. Неспешной походкой он выходил на центр сцены, вставал между мной и Сережей Угрюмовым и принимал этот зрительский восторг. Это был его успех, его победа. Это был тот театр, который он любил. Однажды, стоя с ним рядом и держа его за руку, я вспомнил, как много лет назад на этой же сцене стоял на поклонах спектакля «Амадей» по пьесе Питера Шеффера. Я играл Ветерка, Табаков — Сальери. Он стоял в самом центре, потом все персонажи пьесы, и у самых кулис я. И оттуда я смотрел, как принимает зрительскую любовь Табаков, гениально играющий Сальери. А сейчас рука в руке мы стояли с ним на авансцене.
Я всегда мечтал партнерствовать с ним. И это случилось, когда Богомолов решил поставить спектакль «Дракон» по Шварцу. Точнее, когда Костя решил поставить пьесу Михаила Булгакова «Собачье сердце». И вот мы собрались в репетиционном зале на первую читку. Табаков — профессор Преображенский, Бурковский — доктор Борменталь, Я — Швондер. Почитали. Костя рассказал, как видит эту историю. Потом одна репетиция, еще. А потом выяснилось, что родственники Булгакова категорически против каких-либо изменений в тексте. Тогда-то и родилась идея спектакля «Дракон» в компиляции с пьесой Шварца «Голый король».
Мы случайно встретились с Костей Богомоловым в МХТ в актерском буфете. Я знал, что он начал репетировать «Мушкетеров», общается с актерами, делает пробы. Говорю ему: «Не хочешь поработать со мной?» Он: «А что у тебя со временем?» Я: «Оно твое». Через пару дней позвонили из репертуарной конторы, сказали, что Константин Юрьевич в 11 утра вызывает на репетицию. Я пришел, почитал текст за Арамиса, потом за д’Артаньяна, за Констанцию. «Будешь играть Арамиса», — сказал он, и мы начали репетировать.
С этого момента начался большой период моей актерской биографии, работы и дружбы с Богомоловым: «Мушкетеры. Сага. Часть первая», «Сентрал-парк Вест», «Дракон», «Мужья и жены».
Я Косте абсолютно доверяю. В любой момент он может отказаться от уже, казалось бы, готовой конструкции спектакля и начать с нуля, развернув все в другую сторону. Материал для него не догма, как не догма и то, что он сам же придумал накануне.
Богомолов, как кожу, снимает с артиста привычный способ существования на сцене, все наработки, приемы, снимает прямо до кости, а потом начинает «одевать» его заново. И вот появляются нервные окончания, органы чувств, первые признаки жизни, способность двигаться, транслировать мысль, свобода от театральных и психологических штампов. То же самое переживает на его спектаклях и зритель.
Когда только начинался застольный период «Дракона», Богомолов говорил мне: «Сейчас почитай роль Ланселота, теперь Шарлеманя, Кота». Один раз предложил почитать за Принцессу. Это как раз было неудивительно. Костя пробует актера в одной роли, в другой, примеряя персонажу личность и харизму актера. Один раз я спросил его: «А может, Дракона?» Он ответил: «Понимаешь, его нельзя сыграть, надо, чтобы это было в самом человеке». «Давай я попробую, а ты посмотришь», — аккуратно предложил я. Он опять уклончиво: «Ну, поглядим». С Костей настаивать нельзя, это сразу провал. Через несколько дней он мне говорит: «Почитай за Дракона». На следующий день опять, потом еще.
Когда мы читали с Табаковым наши сцены, сидя за столом, он по-актерски хулиганил, что-то выдумывал все время, а мы с Костей хохотали и радовались, и наслаждались его фантазией и мастерством. Иногда Олег Павлович рассказывал про Топоркова, который говорил: «Самую большую зарплату в театре надо платить героине, потому что ее все хотят, а вторую большую — комику, но не просто комику, а с „каскадом“».
По ходу спектакля меняются декорации, обстоятельства, время действия, но Дракон все тот же. Он изучил все человеческие пороки и слабости, и оттого ему одиноко. Он ставит эксперименты над людьми и, нащупав слабость, идет дальше. Это знание человеческой природы делает моего героя таким безнадежно печальным. Богомолов хотел, чтобы на лице Дракона отпечатались не просто усталость и опыт прожитого, а время. Поэтому вызвали гримеров с «Мосфильма», они сделали слепок с моего лица и изготовили силиконовые накладки. Первое время в этом гриме я чувствовал себя, как в скафандре. Я был в отчаянии. Но очень скоро он стал моей «второй кожей».
В середине спектакля, после того как Ланселот перерезал горло Дракону и всей его семье, на авансцену выносили синтезатор. Я садился за него, аккомпанировал и вместе с Надей Калегановой мы пели песню «Оттепель». В это время декорация менялась, и вместо квартиры в стиле 60-х открывался огромный розовый павильон. Перерождалось пространство, перерождались люди. Бургомистр в Голого Короля, Дракон в Первого министра, Эльза в провинциальную, пошлую, гламурную девицу. У меня был серый простой как топор костюм в стиле 60-х. Затем я переодевался в сверхприталенный современный черный костюм. Король просыпался в кресле-каталке с вопросом: «Что нового?» «Ваше величество, — отвечал я, — я старик честный, позвольте мне сказать прямо, без обиняков, вы великий человек». — «Я правду люблю, даже если она неприятна». Табаков протягивал мне руку, я целовал ее. Пока за кулисами мы ждали выхода на эту сцену, Олег Павлович доставал игрушечный пистолетик и стрелял в меня, а я всячески уворачивался. (Так мы каждый раз перед этой сценой настраивались на нее, и это стало нашей традицией.) Ему уже не очень легко было ходить, и Костя придумал это кресло. Там же, в кресле, лежал и этот пистолетик, игрушка игрушечного короля.
Однажды я переоделся, прибегаю за кулисы — Табаков сидит с повязкой через всю голову и бантик сверху. У него болели зубы, так он эту проблему сделал «краской» роли: стал шепелявить, говорить высоким голосом. Не позволял себе кукситься, пасовать перед болезнью. На поклон к зрителю он шел, утрированно прихрамывая, обыгрывая свою слабость, глумясь над болезнью, не позволяя ей победить его. Зрители кричали: «Браво», а он в ответ со своей интонацией распевной и слегка свысока: «Спаси-и-ибо». И стоит, и смотрит в зал, сильный, мощный, великий артист с душой ребенка. Закрылся занавес, идем, он опирается на меня, кладет свою большую теплую руку в мою. Идем вдвоем до его гримерной, он несет в руках охапку цветов и говорит: «Кое-что еще можем, а?!» Подходим к его двери, он: «Смотри, эти гвоздики отнесем Владимиру Ивановичу, а розы Константину Сергеевичу». Примерно через год после того, как Табаков стал руководить МХТ, в актерском фойе установили бюсты Немировича-Данченко, Станиславского и Ефремова. После каждого своего спектакля он приносил им цветы. Так случилось, что «Дракон» стал последним спектаклем, который Табаков сыграл на сцене МХТ. Мой учитель, старший товарищ, лицедей, мудрец с фантастическим чувством юмора, гениальный актер, высокопорядочный человек, он не умел, не хотел, не мог быть слабым. И в сущности, никогда не пасовал.
Позвонил Кирилл Серебренников и сказал: «У меня есть идея, давай увидимся». Встретились у него в кабинете в «Гоголь-центре». Он рассказал, что собирается в Большом театре ставить балет «Нуреев». Я сразу предупредил, что в Школе-студии МХАТ с 1-го по 4-й курс стоял у балетного станка, но какие-то па, увы, все-таки могли улетучиться из памяти. Очевидно, балетное мое прошлое Кирилла не вдохновило, и он сказал, что придумал героя, который в каком-то смысле будет альтер эго Нуреева. По ходу действия он будет перевоплощаться в персонажей, которых судьба сводила с Нуреевым в те или иные периоды его жизни. Сначала это аукционист, распродающий вещи великого танцовщика, затем доносчик, представитель органов госбезопасности, фотограф Ричард Аведон, автор знаменитой провокационной съемки Нуреева. Есть эпизод, когда как рассказчик он читает письма тех, кто был особенно близок Рудольфу. Одним словом, Кирилл предложил мне эту роль.
Я всегда хотел поработать с Серебренниковым, но то, что это будет балет, да еще такая история, да еще с таким актерским проявлением, об этом я даже мечтать не мог. На следующий день мы встретились в Большом театре, и уже на первой репетиции.
Вчера репетировали «Мужья и жены» по пьесе Вуди Аллена. Помощник режиссера на этом спектакле — Ольга Рослякова. Она работала еще с Олегом Николаевичем Ефремовым. В свое время Оля мечтала быть балериной. Когда я рассказал ей, что сейчас репетирую в Большом, она мне: «Вот видите, Игорь, как бывает», и рассказала историю, о которой я совершенно забыл. Лет двадцать назад, а может, и больше во МХАТе некий режиссер ставил спектакль «Тойбеле и ее демон». Меня распределили на одну из ролей, вторым составом к Борису Щербакову. Начали репетировать. С первого же дня я чувствовал энергию неприятия, исходящую от режиссера. Смущался, волновался, ругал себя за несвободу и от этого зажимался еще больше. Как-то во время очередной репетиции режиссер остановил ее и при всех артистах сказал: «Верник, во-первых, я снимаю вас с роли, а во-вторых, поверьте моей режиссерской интуиции, вы никогда не будете играть ни во МХАТе, ни в других театрах больших и тем более главных ролей». Оля говорит, что у нее перехватило дух, что она смотрела на меня, представляя себе, что чувствую я в этот момент, и не понимала, как после этого я смогу существовать в театре. Назавтра меня сняли с роли. Я ей говорю: «Знаете, Оля, это поразительно, но я не помню ни этот эпизод, ни эту фразу. Возможно, во мне сработал инстинкт самосохранения».
Вообще это свойство моей психики — не фокусироваться на негативных вещах, не давать им разъедать мозг. Наверное, это и помогло мне не разочароваться, не запить, не уйти в рефлексию, в депрессию, когда много раз мне отказывали в возможности заниматься любимым делом. Я очень долго не получал новых ролей. Каждый раз во МХАТе у доски объявлений смотрел на распределение ролей в новом спектакле, не находил своей фамилии, пересматривал еще раз, а вдруг? Нет. «Значит, в следующий раз», — говорил себе.
Сейчас в репертуаре МХТ семь спектаклей, в которых я играю главные роли: «Дракон», «Свидетель обвинения», «Мушкетеры. Сага. Часть I», «Номер 13D», «Мужья и жены», «35 °Cентрал-парк Вест», «Светлый путь. 19.17». А где тот режиссер, что снял меня с роли, мне неизвестно. Не помню даже, как он выглядит. Так время ставит все на свои места.
Сегодня Гриша первый раз вышел на сцену МХТ в массовке в спектакле «Светлый путь. 19.17».
1980 год отметился в истории театрального искусства большими событиями. Первое из них — мое поступление в театральный институт, в Школу-студию МХАТ имени Горького, второе — решение Олега Николаевича Ефремова начать репетировать пьесу Михаила Шатрова «Так победим!». В спектакле о Ленине и его революционных буднях была занята почти вся труппа МХАТа. Ильича играл Александр Калягин, репетиции шли в здании на Тверском бульваре. Кроме того, для участия в массовых сценах привлекли студентов Школы-студии МХАТ. Всех. Мы играли матросов, крестьян, рабочих. Это были такие пластические зарисовки, которые создавал хореограф-постановщик Илья Рутберг.
Мне только исполнилось 17 лет, я лез из себя вон и хотел играть все и всех. Когда выбирали студентов для той или иной сцены, я во что бы то ни стало старался попасть Рутбергу на глаза. В результате, когда спектакль вышел, мне кажется, что по времени я находился на сцене больше, чем Калягин, играющий главную роль. В одном эпизоде я даже играл западного журналиста на пресс-конференции, и у меня было несколько фраз на итальянском языке. Я запомнил их на всю жизнь. Теперь в Италии или в других точках мира, где встречаю итальянцев, я произношу эту тираду и в ответ вижу удивленные глаза: да, они понимают, что это их родной язык, но слова «Ленин» и «революционное правительство» и «крестьяне» — вызывают у них искреннее недоумение, вернее, недоуменный восторг. Я сидел за кулисами и наблюдал, как Александр Александрович репетирует. Многие его монологи я знал наизусть.
Прошло тридцать с лишним лет. Александр Молочников приступил к постановке в МХТ спектакля «Светлый путь. 19.17». Он позвонил мне, мы встретились, и он предложил мне сыграть Ленина. Сделали пробу и начали репетировать. Шаг за шагом рождалась история, придуманная как утопическая сказка. Она сочинялась и менялась по ходу репетиций. И постепенно вырисовывался образ вождя с его страхами, одержимостью и агрессией. С его агонией, когда он понимает, что все пошло не так. С его мечтой создать нового человека и построить новый мир. В финале мой Ленин перерождается в Сталина.
И вот 2018 год. Гриша поступает в Школу-студию МХАТ. Вместе с однокурсниками он становится участником массовых сцен спектакля «Светлый путь. 19.17», где играет матроса, солдата, крестьянина и даже бабу в коммунальной квартире. Ленина играю я, Гриша стоит за кулисами и, кажется, знает многие мои сцены наизусть.
Недавно рассказал ему, как на спектакль «Так победим!» в 1983 году пришел генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Сутки до этого в театр никого не пускали, ввели специальный режим. Всюду охрана с собаками. На сцене декорация: два движущихся круга, один в одну сторону, другой в другую. На этих кругах перед глазами Ильича проплывают картины революционных событий. Днем перед спектаклем нас собрали на срочную репетицию и поменяли мизансцены, чтобы в сценах расстрела дезертиров и кулаков ружья были направлены в противоположную от правительственной ложи сторону. В ней будет восседать руководитель СССР. И вот спектакль. Все в диком напряжении. И на сцене, и в зале. Особенно когда Леонид Ильич, то ли самому себе, то ли еще кому-то из ложи, прямо во время действия громко комментировал происходящее. И вот сцена, когда рабочий, которого играл Георгий Бурков, пришел к Ильичу за советом, пытаясь выяснить у вождя, что же все-таки нужно сделать пролетариату, чтобы стать счастливым. Брежнев отчетливо произнес: «Что говорит этот актер, я не понимаю?» Бурков в ту же секунду забыл весь свой текст. Зрители, оцепеневшие от волнения, мгновенно переключились на другой, куда более жизненный и интересный спектакль под названием «Театр одного зрителя». Бурков, каким-то нечеловеческим усилием доиграв сцену, на деревянных ногах появился за кулисами, где все артисты ждали своего выхода, совершенно белого цвета сел, закурил в полной тишине, попробовал улыбнуться и не смог. А в это время Леонид Ильич с неподвижным лицом смотрел на сцену, причмокивая и вслух осмысливая события революционной и театральной жизни. Потом, конечно, это рассказывалось в театре как анекдот. Но в тот день многие были в шаге от «скорой помощи».
С момента поступления Гриши в Школу-студию МХАТ я вдруг осознал, что мой сын продолжает меня и дело нашей семьи. Я сам «вырос из папы» — из его мечты быть артистом. В довоенном Харькове мальчишкой он оклеивал стены своей комнаты фотографиями с любимыми артистами. Надевал на себя отцовскую шапку, и, стоя перед зеркалом с прищуренным взглядом, представлял себя Чапаевым. Этот фильм с Борисом Бабочкиным в роли Чапая он пересмотрел двенадцать раз. А когда ему исполнилось 14 лет, Эмиль собрал ребят и организовал драмкружок в доме инженерно-технических работников. Позже — война, эвакуация, поступление в ГИТИС, приезд в Москву. Он грезил этой профессией и осуществил свою мечту. Сделал себя сам. А мы с братьями уже жили в мире, подаренном нам папой.
Я никогда не стесняюсь проявлять чувства и говорить сыну о том, как люблю его. Возможно, кто-то считает, что жизнь штука жесткая и сыновей надо воспитывать как спартанцев. Я думаю, любовь, полученная в детстве, — это подушка безопасности, которая оберегает и в жизни, и в профессии.
Как-то со Львом Дуровым мы говорили о театре, о профессии, о времени, которое летит. Он мне: «Как у летчиков-испытателей в контракте стоит графа „несчастный случай“, так и у актеров должен быть пункт „забвение“». Это поразило меня. Это говорил актер, чьи роли в кино обожали миллионы людей, актер, на спектакли которого в Театр на Малой Бронной шли со словами «иду на Дурова».
Незадолго до этого времени вместе с Евгением Мироновым, Марией Мироновой и Натальей Шагинян-Нидэм организовали Благотворительный фонд «Артист». Фонд, который занимается помощью деятелям культуры и искусств старшего поколения.
Если спросить у любого человека, хочет ли он, чтобы люди жили в нечеловеческих условиях, умирали от неизлечимых болезней или тотального одиночества, он ответит: конечно, нет. Но сказать недостаточно, надо сделать шаг, первый шаг к реальному действию. После того как ты его совершил, понимаешь, что теперь это зона твоей ответственности. Мы начинали в 2008 году с 3 городов — Москвы, Петербурга и Саратова, а сегодня оказываем помощь более чем 5000 человек в 65 городах России.
Когда меня приняли в труппу МХАТа, я прошел через все массовки, переиграл мятежников, гостей на балу, солдат, персонажей без имени, без слов, без каких-либо примет, эпизоды. Я смотрел из-за кулис, как существуют на сцене великие мхатовские артисты. Начал партнерствовать с ними, когда появились первые небольшие роли. Потом больше, еще больше.
Театр всегда был и остается моей главной любовью. За стенами театра параллельная реальность то и дело предлагала мне разные сюжеты и повороты. У меня было дикое количество энергии и желания делать что-то немедленно. Меня вела интуиция, ощущение, что я должен прорваться, а чтобы это случилось, необходимо очень много работать. Не было новых ролей в театре — снимался в телевизионных программах, вел шоу, озвучивал рекламы, мультфильмы, кинофильмы, снимался в сериалах, в кино. Я создал музыкальную группу, и ночами мы придумываем аранжировки для песен на мою музыку и стихи.
Я продюсировал телевизионные проекты, основал компанию, которая занималась рекламой, открыл ивент-агентство, стал учредителем фонда «Артист», провел множество благотворительных акций, аукционов. И всегда, когда я возвращался и возвращаюсь в Камергерский переулок, испытывая трепет, когда попадаю в театр через служебный вход. Как и много лет назад, когда стоял с Марком Прудкиным в свой первый день в качестве артиста труппы МХАТ.
2019 год начался для меня с важного события — репетиций на Большой сцене спектакля «Бег» по Михаилу Булгакову. Это первая постановка Сергея Васильевича Женовача в качестве художественного руководителя МХТ. Художник-постановщик — Александр Боровский. Прекрасные партнеры: Андрей Бурковский, Михаил Пореченков, Ирина Пегова, Анатолий Белый, другие. Я играю Парамона Корзухина. Мы приходим утром в репетиционный зал, садимся за стол, обсуждаем разные события за окном, потом разговор переходит на темы, связанные с театром. Сергей Васильевич рассказывает про свои встречи с большими мастерами, со своим учителем Петром Наумовичем Фоменко, и из этого всего как-то плавно и естественно мы входим в репетицию, в булгаковское время, в страхи и сомнения наших героев…
Булгаков — один из моих самых любимых авторов.
Играть в этой пьесе для меня не только большая радость, но и определенный вызов. В знаменитой картине Алова и Наумова «Бег» Корзухина сыграл Евгений Александрович Евстигнеев, сыграл блестяще, это уже стало легендой. Я видел картину давно и вот думаю — пересмотреть ее сейчас или, наоборот, не стоит, чтобы рисунок Евстигнеева не начал довлеть надо мной. А с другой стороны — увидеть, куда уже «ходить» не нужно, где Евгений Александрович уже расставил свои восклицательные знаки. Корзухин надут, избалован своею властью над людьми, но при первой же опасности отказывается от жены и бежит из кровавой России во Францию. Здесь он снова надувается, только теперь уже в масштабе собственных апартаментов. Власти былой у него нет, а есть лишь лакей Антон, которого он зовет Антуан и нещадно дрессирует, как попугая, пытаясь научить французскому языку, и есть у него еще мадемуазель Фрежоль, на которой он намерен теперь жениться. Ну и конечно, страсть к карточной игре. Сергей Васильевич предложил замечательный ход, чтобы в минуты крайней опасности Корзухин хватался за сердце, имитируя болезненный приступ, прячась за мнимую смерть. Он умирает и тут же воскресает, как это бывает в навязчивом сне. Он неубиваем, от него нельзя отделаться.
Сегодня в сцене «игры в карты» сымпровизировали с Пореченковым, и после того, как он схватил меня в объятья и расцеловал несколько раз с возгласом: «Парамон, ты что не узнаешь меня?» Я изумленно спросил его: «Мы что же, с вами пили на брудершафт?» и поцеловал в ответ. Ребята-партнеры грохнули, Сергей Васильевич тоже расхохотался, мы с Мишей раскололись… Сейчас застольный период. Как в старые добрые времена, «по школе», разбираем обстоятельства, характеры. Сергей Васильевич каждую репетицию начинает с разговора о последних событиях, вспоминает великих мастеров, с которым его связала судьба.
В это же самое время Виктор Рыжаков в Театре Наций начал репетировать спектакль по пьесе Ивана Вырыпаева «Иранская конференция». Пригласил меня на роль Пастора. Мы сдружились с Рыжаковым после работы над спектаклем к юбилею Максима Горького, в котором я сыграл Немировича-Данченко. И теперь свободное от репетиций в МХТ время я бегу в Наций. Когда-то он был филиалом МХАТ. Я прихожу в театр, в котором первый раз в 1986 году вышел на сцену в спектакле «Три толстяка». А сейчас с Евгением Мироновым, Ксенией Раппопорт, Чулпан Хаматовой, Ингеборгой Дапкунайте, Авангардом Леонтьевым, Игорем Гординым мы репетируем новую пьесу.
В 1998 году мне позвонили от Алексея Учителя и пригласили на пробы в картине «Дневник ее учителя».
Приехал на студию, познакомились с Алексеем Ефимовичем, с Галей Тюниной, прочитали сцену, «встали на ноги», оператор Юрий Клименко снял первую пробу, потом еще, еще… Назавтра позвонили от Учителя, сказали вновь нужна проба. Встретились там же, прошли другую сцену, много раз сняли на камеру…
Через пару дней позвонили: будет проба. Я: «С кем?» — «С Тюниной». Примчался на купленном накануне у Миши Мукасея 11-летнем универсале «ауди». Паркуясь, столкнулся с 13-летней старушкой «вольво». Выскочил из машины, извинился, попросил не вызывать ГАИ, заплатил на месте за разбитую фару. На бегу подумал: черт возьми, придется менять переднее крыло… В съемочной группе для приличия поохали, но не долго и не так чтобы очень искренно. Так что если бы в качестве режиссера пробу под названием «посочувствуйте актеру, чья машина только что попала в ДТП», например, снимал я — никто бы из съемочной группы, включая Учителя, в мою картину не попал. Прошла неделя. Сделали пробы в парике, в другом, третьем. В кафе «Экипаж» встретился со сценаристом картины Дуней Смирновой, и долго говорили о том времени, о моем герое, о его взаимоотношениях с другими персонажами. Заговорили о моей актерской судьбе и о том, как важно мне вырваться из кокона, стереотипа «улыбчивого самозванца». Говорили, что такая роль у такого режиссера в такой истории и в такой актерской компании — это как раз тот самый шанс. Наконец, не веря своим ушам, услышал в телефонной трубке: «Игорь, мы тебя утвердили». — «А-а-а-а-а!..»
И вот 1-й съемочный день в Питере. Объект — кинотеатр. Ночью накануне не мог уснуть от возбужденного ожидания. Грим, костюм, неторопливый Алексей Ефимович, еще более неторопливый Юрий Клименко, мой партнер Андрей Смирнов. «Мотор, начали!» Второй день — там же. Я весь — одно искрящееся слово «счастье». Отъезд в Москву. И тишина. Неделя. Месяц. Полгода. И вот мой брат Вадик случайно узнает у какого-то артиста, что съемки возобновились, а в «моей» роли снимается Женя Миронов. Прошло много лет. За эти годы мы не раз виделись с Учителем, но никогда не поднимали эту тему. Никогда.
И вот зимой 2019 года Алексей Ефимович приглашает меня на пробы в картину с рабочим названием «Цой». В течение последних нескольких лет он побывал практически на всех моих спектаклях в МХТ, всегда заходил за кулисы, говорил о своих впечатлениях. Особенно после роли Дракона в «Драконе» и роли Ленина в спектакле «Светлый путь. 19.17». И вот проба. Продюсер Виктор Цой. Встретились на студии «Рок» с Пашей Ворожцовым, который пробовался на роль водителя. В результате в картине его сыграл Евгений Цыганов. Прошли сцену по тексту. Потом подошел Учитель. «Ну что, попробуем», — решительно и нерешительно предложил Алексей. Сняли 8–10 дублей, не так уж, кстати, и много, обнялись и разошлись.
Прошло несколько месяцев. Я почти не вспоминал эту историю, понимая, что дороги наши в очередной раз разошлись. И тут звонит моя агент и говорит: «Ты утвержден».
Наконец, 1-й съемочный день. Под Псковом. Ночь. Мост. Врываюсь в автобус в поисках кассеты с последними записями Цоя. Под утро, когда Юрий Викторович Клименко говорит: «Все, больше снимать нельзя, слишком светло», — останавливаемся. 2-й день, третий, четвертый… А я всеми нервными окончаниями, всем своим существом жду. Вслушиваюсь в тишину, всматриваюсь в самый зрачок Учителя, в углы его губ, ловлю дыхание, обрывки фраз, когда он переговаривается с оператором, со вторым режиссером, с продюсером… Воспоминания о несыгранной роли, которые за 20 лет завалило ворохом тысяч событий, и они безболезненно осели где-то глубоко в лабиринтах памяти, вдруг легко поднялись наверх и мучительно засигналили — а что если опять? Пятый съемочный день, седьмой… Все, отпустило. Это случилось в маленьком литовском городке Тукумс, где снималась очередная сцена. Я вдруг почувствовал абсолютную свободу и легкость. И, пребывая в этом ощущении, совсем не расстроился, когда Клименко после очередного дубля сцены в телефонной будке сказал: «Игорь, можешь бо́льшую часть разговора быть спиной к камере. У тебя замечательная спина». — «Спасибо, Юрий Викторович, это лучший комплимент для артиста».
В мае в МХТ заговорили о том, что в следующем сезоне европейский режиссер, спектакли которого аж 9 раз игрались во Франции на Авиньонском фестивале, будет у нас ставить «Чайку» Чехова. Собственно это озвучил на сборе труппы С. В. Женовач: «Я очень рад, что мы договорились с Оскарасом Коршуновасом о постановке для большой сцены». В июне он приехал на неделю отсматривать труппу. В понедельник вечером, отыграв «Номер 13D», я зашел в кафе «Академия», расположенное прямо напротив театра. Подсел к друзьям и краем глаза увидел, что за соседним столом длинноволосый мужчина лет 45, как-то излишне пристально смотрит на меня. «Извините», — начал он. «Извините, — остановил его я, — вы же видите, я занят». Через какое-то время он опять попытался что-то сказать, и я вновь попросил подождать. И вдруг меня как будто подбросило: акцент! Необычный акцент мужчины. Я обернулся и увидел, что он и его спутница расплачиваются и встают. «Простите, что вы хотели сказать?» — как-то из ряда вон вежливо обратился к нему я. «Мы только что были на вашем спектакле. Это замечательно, и у вас превосходная роль», — ответил незнакомец. Направив в голос весь имеющийся у меня бархат, я ответил «спасибо», уже нисколько не сомневаясь, кто передо мной. В эту же секунду он произнес: «Я режиссер Оскарас Коршуновас, вот приехал из Вильнюса, буду ставить у вас спектакль». Мы пожали друг другу руки, проговорили еще минут 10, затем попрощались и они ушли. Назавтра играли булгаковский «Бег». Я, как говорит папа, «купался» в роли Корзухина, а после спектакля вновь вышел в Камергерский переулок. На улице у служебного входа стоял Коршуновас и его жена Александра. «Очень сильный спектакль, — сказал Оскарас, — и вы здесь совсем другой». В среду играли «Свидетель обвинения», а в четверг — «Мужья и жены». И каждый раз Коршуновас был в зале, а после мы виделись в Камергерском. Мы уже поговорили с ним о «Чайке», и он спросил меня, кого бы я хотел сыграть, а я ответил, конечно, Тригорина. Он спросил, почему «конечно», а я сказал, что Чехов как будто обо мне написал. Он уже сказал, что думает про меня и еще одного артиста, а я в ответ, что странно, зная меня, все еще пребывать в сомнениях. Но изучив за многие годы, как переменчиво настроение режиссера, как устроен театр со всеми его рифами и подводными камнями, с неизменными «но», «увы», «так сложилось», я не впускал в себя мысль, что Тригорин может быть «моим» Не очаровываться, чтобы не разочаровываться — такую привычку я выработал в себе почти за 25 лет работы в МХТ. Впрочем, это так, да не так. Актеры — люди с полётной фантазией. И потому, каждый раз, даже крошечную надежду я выращивал в себе до немыслимых размеров. Тащил этого динозавра в себе, за собой. Он не вмещался в меня. Меня распирало. Отовсюду торчали огромные глаза, лапы, хвост. Я входил в здание на Камергерском и улыбался, мне хотелось дотронуться до каждого, обнять, сказать хоть пару слов. В этом месте, в этой точке, в этом доме я чувствовал прилив счастья… Почему в прошедшем времени-то? Чувствую, хочу. Улыбаюсь.
Через несколько дней Наташа Беднова, руководитель репертуарно-актерского управления, сказала мне, что Коршуновас сделал распределение, и Тригорина буду играть я. Знаете как проявляется счастье? Ты не орешь, не бежишь на все четыре стороны, не грохаешься в обморок. Оно горячей волной, как после укола, разливается по всему телу. В этот момент ты маленький ребенок, который делает первый шаг в большую жизнь. Я обнял Наташу и мысленно Тригорина во мхатовской постановке «Чайки» в присутствии А. П. Чехова. Это была первая постановка, сейчас будет пятая.
Закрылся театральный сезон в МХТ и наступило лето. То есть июнь, весь сплошь в делах, репетициях и спектаклях, уже остался позади, но впереди маячили два месяца отпуска. 60 дней лучшего времени в году. Восемь с лишним недель возможностей отправиться ко всем чертям, к морю, в другой ландшафт, в новые ощущения и отношения. И вот по питерским улочкам, по псковским окраинам, по мелкому Балтийскому морю по щиколотку в воде я шел, снимаясь в картине Алексея Учителя «Цой». Вместе с рассветом просыпался в горах Абхазии, сражаясь то с зомби, то с ошалевшими от ужаса людьми, на съемках сериала Карена Оганесяна «Игра на выживание». В небоскребах Сити, в кристально-чистых и геометрически выверенных пространствах в самом центре Москвы, борясь с собственными страхами и фобиями, пытался понять и принять себя, играя гомосексуала и наркомана в сериале Федора Бондарчука и Паулины Андреевой «Псих». Мчался ночью в Ярославль, чтобы рано утром в роли самого главного из всех начальников по Культуре войти в кадр на съемках картины Михаила Сегала «Глубже». Спал так мало, что словно и не спал, менял часовые пояса, из одного самолета прыгал в другой. В конце августа на гастролях МХТ со спектаклем «Мужья и жены» на автобусе перебирался из Хабаровска во Владивосток, потом обратно. И вдруг оказалось, что мое долгожданное лето пролетело, как пчела, не ужалив, но и не оставив меда. Я осознал себя сидящим рядом с Андреем Бурковским и Мишей Пореченковым в зрительном зале театра на сборе труппы по случаю начала 122 сезона. «Отпуск, ты был иль ты не был? — В ноябре Оскарас Коршуновас начнет репетиции спектакля „Чайка“, приуроченного к 160-летию со дня рождения А. П. Чехова», — сказал Сергей Васильевич Женовач, и мы с с Дашей Мороз и Паулиной Андреевой переглянулись. Даша — Аркадина. Паулина — Заречная. Любшин — Сорин. Добровольская — Полина. Устинова Света — Маша.
18 февраля — первая репетиция «Чайки» на сцене. 28 и 29 февраля — премьера. И если в сцене объяснения Аркадиной и Тригорина мы с Дашей Мороз не покалечим друг друга, то она состоится. В этой сцене наша ссора переходит в драку, а потом в долгий поцелуй на полу. Драма опять оборачивается фарсом. Тригорин опять сдается.
Не покалечили. Сыграли три премьерных спектакля.
16 февраля в РАМТе у нас была «Иранская конференция». Прямо перед началом спектакля мне позвонили из МХТ и сообщили о том, что с завтрашнего дня театр закрывается на месяц.
17 Марта прекратили работу все театры по всей стране. Случилась пандемия. Мы сели на карантин. Четыре месяца, не веря, что в 21 веке такое возможно, просидели по домам. Земля продолжила вращаться, а мир остановился. Приостановилось авиасообщение, опустели улицы. Закрылись границы, рестораны, музеи, театры. Маски, перчатки и очки — какая-то всеобщая криминальная драма. Распались браки, обанкротились компании, планы полетели в тартарары. Всех подвесили на одну нитку ошалелого ожидания.
Затем наступило лето. Театры не открыли, но кинокомпаниям разрешили снимать. И вот 2 счастливейших месяца работы с моим другом Федором Бондарчуком над сериалом «Псих». В 8 утра он заходил в мой актерский вагончик или звал в свой и мы «проходили» сцены с Костей Богомоловым, с Леной Лядовой, Мариной Александровой. На площадке была феноменальная атмосфера дружбы и любви и вместе с тем совершенная творческая дисциплина. Это все исходило от Федора. Он контролировал все, до самых мелких деталей. Он все время был рядом. Направлял. Делал тончайшие замечания, был жестким, шутил, завязывал мне узел на галстуке, конструировал кадр с оператором, всматривался в зрачок, ворожил, выходил из себя, шептал, и придумывал, придумывал… В какой-то момент появлялась Паулина. Садилась рядом с ним на плей-бэке. Федор взлетал птицей над съемочной площадкой, над Полей, над городом, над всеми психами, населяющими его. Он, снявший в начале 21-го века главные российские блок-бастеры, рождал тонкую психологическую историю, где в центре всего были даже не психозы, не страхи и фобии, а чувство. Любовь. Помню, как Паулина прочитала нам с Федором первую серию, и я просто обалдел от идеи, от языка, которым это было написано, от героев, от новизны и смелости сюжета. Обалдел от таланта своей подруги.
Потом я уехал в Калугу и 2 месяца снимался в сериале «Жуки 2», в деревне, где местных жителей было меньше, чем всей нашей съемочной группы, вместе взятой.
Осенью открылись театры с шахматной рассадкой в зрительном зале. Мы попробовали привыкнуть к этому, а когда привыкли, количество зрителей в зале снизили с 50 процентов до 25. Стали играть по таким правилам.
В МХТ предложили сыграть главную роль, старосту Прохорова, в пьесе Венедикта Ерофеева «Вальпургиева ночь», у режиссера Уланбека Баялиева. Богомолов Костя предложил роль Костика в пьесе «Покровские ворота» в театре на Бронной. Рената Литвинова позвала в спектакль «Северный ветер» на роль кузена Бориса. И надо попробовать не разорваться…
На моем столе дома лежат пьесы и сценарии. Прекрасные тексты. Текст и ты.
Родители в молодые годы. Анна Павловна и Эмиль Григорьевич
С родителями и братом Вадиком. 1995 г.
Со старшим братом Ростиславом и Вадиком. Милан
Тетя Бэла. Родная сестра папы
С папой, сыном Гришей и Вадиком. 2015 г.
С братом Вадиком в квартире на Спартаковской
На экзамене в музыкальной школе № 1 имени С. С. Прокофьева
В школе на уроке химии
Рядовой Игорь Верник. Команда актеров-военнослужащих Центрального театра Советской армии. 1985 г.
С Вадиком у служебного входа Московского Художественного театра. 1990 г.
Фотосессия Влада Локтева. 1999 г.
С женой Марией. Фото Влада Локтева. 1999 г.
С сыном Гришей на отдыхе в Турции. 2002 г.
ТВ-программа «Школа музыки». Ведущие — Игорь и Гриша Верники. 2013 г.
С сыном Гришей на фотосессии. Фото Ильи Вартаняна. 2018 г.
С папой
С братом Вадиком. 2008 г.
Впервые на обложке журнала. Фото Валерия Плотникова
На обложке журнала Imperial. 1994 г.
С Олегом Павловичем Табаковым
С легендарным актером МХАТа Марком Прудкиным после сбора труппы. У Игоря начался первый сезон работы в театре, а у Марка Исааковича 70-й. 1986 год, сентябрь
В фильме «Ягуар». Режиссер — Себастьян Аларкон. 1986 г.
В роли Иуды в фильме «Мастер и Маргарита». Режиссер — Юрий Кара. 1994 г.
С Натальей Гундаревой на съемках фильма «Любовь. ру». Режиссеры — Владимир Басов-младший и Ольга Басова. 2001 г.
На съемках фильма «Лифт». Режиссер — Всеволод Плоткин. 2006 г.
С Владимиром Вдовиченковым на съемках фильма «Белая гвардия». Режиссер — Сергей Снежкин. 2012 г.
На съемках передачи «Седьмое чувство» на Первом канале. 2000 г.
На съемках фильма «Мужская интуиция». Режиссер — Оксана Байрак. 2007 г.
На съемках фильма «Время жестоких». Режиссер — Всеволод Плоткин. 2004 г.
На съемках рекламы
С Анной Нетребко, Юсифом Эйвазовым и Вадиком в Зальцбурге. 2015 г.
С Наоми Кэмпбелл
С Людмилой Гурченко и Вадиком после записи программы «Театральная среда братьев Верников» на радио «Культура». 2010 г.
В фильме «Бонус». Режиссер — Валерия Гай Германика. 2017 г.
С Ренатой Литвиновой
Министр культуры Владимир Мединский награждает почетным званием «Народный артист России». 2016 г.
С Марией Мироновой и Евгением Мироновым на благотворительном вечере фонда «Артист»
На съемках клипа Алены Свиридовой. 1990 г.
С режиссером Оксаной Байрак на съемках фильма «Мужская интуиция». 2007 г.
Аудио-альбом авторских песен
Выступление с группой «Trio LRK»
На пробах фильма «Дневник его жены». Режиссер — Алексей Учитель. 1998 г.
В фильме «Цой». Режиссер — Алексей Учитель. 2020 г.
С Александром Палем в фильме «Глубже!». Режиссер — Михаил Сегал. 2020 г.
С Федором Бондарчуком
На съемках фильма «Псих». Режиссер — Федор Бондарчук. 2020 г.
Психиатр. «Портрет» Славомира Мрожека. Режиссер — Валентин Козьменко-Делинде. МХТ. 1990 г.
Лихонин. «Яма» Александра Куприна. Режиссер — Валентин Козьменко-Делинде. МХТ. 1990 г.
В роли Баскина. Сергей — Дмитрий Брусникин, Мокер — Виктор Сергачев. «Новый американец» Сергея Довлатова. Режиссер — Петр Штейн. МХТ. 1994 г.
С Олегом Ефремовым и Андреем Мягковым на репетиции спектакля «Перламутровая Зинаида» Михаила Рощина. МХТ. 1987 г.
Камергер. «Ундина» Жана Жироду. Режиссер — Николай Скорик. МХТ. 1990 г.
В роли Леонида. Нина Ивановна — Раиса Максимова. «Ретро» Александра Галина. Режиссер — Андрей Мягков. МХТ. 2002 г.
Пастор Дункан. «Примадонны» Кена Людвига. Режиссер — Евгений Писарев. МХТ. 2007 г.
Леонард Воул. «Свидетель обвинения» Агаты Кристи. Режиссер — Мари-Луиз Бишофберже. МХТ. 2012 г.
Титорелли. «Процесс» Франца Кафки. Режиссер — Константин Богомолов. Театр Олега Табакова. 2007 г.
Додсон. «Пиквикский клуб» Чарльза Диккенса. Режиссер — Евгений Писарев. МХТ. 2009 г.
Гонерилья. «Король Лир» Уильяма Шекспира. Режиссер — Тадаши Судзуки. МХТ. 2005 г.
В роли Ричарда Уилли. Джейн — Паулина Андреева. «№ 13D». Режиссер — Владимир Машков. МХТ. 2014 г.
Жорж Бенгальский. «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Режиссер — Янош Саас. МХТ. 2011 г.
В роли Ревшина. Трощейкин — Сергей Чонишвили. «Событие» Владимира Набокова. Режиссер — Константин Богомолов. МХТ. 2012 г.
В роли Арамиса. Портос — Андрей Бурковский. «Мушкетеры. Сага. Часть первая». Автор и режиссер — Константин Богомолов. МХТ. 2015 г.
В роли Дракона. Бургомистр — Олег Табаков. «Дракон» Евгения Шварца. Режиссер — Константин Богомолов. МХТ. 2017 г.
В роли Джека. Сэлли — Александра Ребенок. «Мужья и жены» Вуди Аллена. Режиссер — Константин Богомолов. МХТ. 2017 г.
В роли Ленина. Крупская — Ирина Пегова. «Светлый путь. 19.17». Автор и режиссер — Александр Молочников. МХТ. 2017 г.
После спектакля «Светлый путь. 19.17». Студент Школы-студии МХАТ Григорий Верник, дебютировавший в массовке, с Лениным и Крупской. 2018 г.
Корзухин. «Бег» Михаила Булгакова. Режиссер — Сергей Женовач. МХТ. 2019 г.
В роли Сэма. Ховард — Андрей Бурковский. «35 °Cентрал-парк Вест, New York, NY 10025». Вуди Аллена. Режиссер — Константин Богомолов. МХТ. 2016 г.
С примой-балериной Большого театра Светланой Захаровой на репетиции балета «Нуреев» Ильи Демуцкого. Режиссер — Кирилл Серебренников. Большой театр. 2017 г.
В роли Тригорина. Аркадина — Дарья Мороз. «Чайка» Антона Чехова. Режиссер — Оскарас Коршуновас. МХТ. 2020 г.
С участниками спектакля «Иранская конференция» Ивана Вырыпаева. Режиссер — Виктор Рыжаков. Театр Наций. 2019 г.
Заставка программы «2 ВЕРНИК 2». Телеканал «Культура»
После.
«Билет в один конец», культовая песня диско-группы «Бони М», созданной в 1975 году известным западногерманским музыкальным продюсером Фрэнком Фарианом.
Мюзикл «Рент» («Богема»).
Ебсалах — лекарство для улучшения работы желудка.
Нью-йоркская перформанс-группа, выступающая в сценическом образе «синих инопланетян».
Музей современного искусства.
У меня нет слов (
Петровский переулок.