В комнате висела небольшая картина, и я взял лампу, чтобы взглянуть на нее. Не знаю, почему я не мог уснуть в этот час. Возможно, причина была в волнении, вызванном путешествием.

В позолоченную раму, массивную и богато оформленную, была заключена одна из самых странных картин, которые я когда-либо видел: голова женщины, опущенная на бархатную подушку, одна слегка приподнятая рука и обнаженное плечо с полоской прекрасной груди на темном фоне. Как я уже сказал, картина была небольшой. Молодая женщина, очевидно, полулежала на правом боку, но были видны только ее голова, расположившаяся на бархатной подушке, ее белое горло, изящная рука и краешек груди.

С непревзойденным искусством художник изобразил сцену, глядя на которую наблюдатель должен был почувствовать, что он как будто склоняется над краем дивана — невидимого на самой картине — так, чтобы приблизить свое лицо к прекрасному лику на подушке. Это была одна из самых очаровательных голов, о которых когда-либо могло мечтать человеческое существо: этот нежный румянец на щеках; этот мягкий влажный свет в полузакрытых глазах; эти яркие золотистые волосы; эти алые губы; этот овальный контур! И все это выделялось на глубоком черном фоне. В мочке левого уха я заметил любопытную сережку — крохотный Купидон из черного гагата, подвешенный за лук, который он держал за оба конца, словно пытался оторвать его от крошечной золотой цепочки, которой тот был прикован к красивому уху, нежному и слегка розоватому, как морская ракушка. Какая странная это была сережка! Мне было интересно, руководит ли черный Купидон недопустимой страстью, несчастной любовью!

Но самым любопытным в картине были положение и внешний вид красивой женщины. Ее голова, частично запрокинутая, с полузакрытыми глазами и нежной улыбкой, казалось, просила поцелуя. Губы ее выжидающе напряглись. Мне почти казалось, что я чувствую ее ароматное дыхание. Под изгибом руки я заметил шелковистую прядь ярких волос в крошечных завитках. Рука была поднята, словно собиралась обвить шею человека, от которого ждали поцелуя. Меня поразило мастерство художника. Ни одна фотография не смогла бы передать такие эффекты, как бы ни была искусно окрашена; ни одна фотография не смогла бы передать блеск гладкого плеча, сеточку кровеносных сосудов, мельчайших деталей! Но картина порождала странное очарование. Она заставляла меня поверить в то, что я смотрю на живую красоту, розовую и трепещущую реальность. В дрожащем свете лампы мне на мгновение показалось, что я вижу, как шевелятся губы, как блестят глаза! Голова, казалось, выступала из холста, как если бы тянулась ради поцелуя. Возможно, это было глупо, но я был готов целовать ее — не один, а сотню раз, и тогда я внезапно испугался. Истории об истекающих кровью статуях, таинственных картинах и призрачных гобеленах наполнили мои мысли; и, находясь один в чужом доме и в чужом городе, я почувствовал себя странно взволнованным. Я поставил лампу на стол и лег спать.

Однако уснуть было невозможно. Едва я начинал проваливаться в сон, как тут же видел красивую голову на подушке рядом с собой — ту же улыбку, те же губы, золотые волосы, шелковистую прядь под ласкающей рукой. Я встал, оделся и закурил трубку, затем потушил свет и курил в темноте, пока слабые голубые оттенки дня не проникли в окна. Вдали я увидел белые зубья Сьерры с розоватым оттенком и услышал грохот пробуждающегося транспорта.

— Las cinco Menos Quarto, senor, — воскликнул слуга, постучав в мою дверь, — tiempo para levantarse.[1]

Перед отъездом я спросил хозяина о картине.

Он ответил с улыбкой:

— Ее нарисовал сумасшедший, сеньор.

— Но кто? — спросил я. — Сумасшедший или нет, но он был гением.

— Я даже не помню его имени. Он умер. Ему разрешали рисовать в сумасшедшем доме. Это успокаивало его разум. Я получил картину от его семьи после его смерти. Они отказались принять деньги, сказав, что были рады избавиться от нее.

Я совершенно забыл о той картине, когда около пяти лет спустя случайно набрел на маленькую улочку в Мехико. Мое внимание внезапно привлекли некие предметы, которые я увидел в витрине грязной лавки, принадлежащей испанскому еврею. Пара сережек — два маленьких купидона из черного гагата, держащие луки над головами, а эти луки были прикреплены тонкими золотыми цепочками к крючкам серег!

Я мгновенно вспомнил картинку! И ту ночь!

— Я не стану продавать их, сеньор, — сказал смуглый ювелир, — если не получу свою цену. Вы не сможете найти другую пару, подобную им. Я знаю, кто изготовил их! Они были сделаны для художника, который приехал сюда специально со своим эскизом. Он хотел сделать подарок одной женщине.

— Una Mejicana?[2]

— Нет, американке.

— Светловолосая, с темными глазами — может быть, лет двадцати в то время — слегка розовощекая?

— Вы знали ее? Он называл ее Жозефита. Вы знаете, что он убил ее? Ревность. Ее нашли улыбающейся, словно она была поражена во сне. Punal.[3] Я приобрел серьги на распродаже.

— А что же художник?

— Умер в П…, сойдя с ума! Некоторые говорят, что он уже был безумен, когда убивал ее. Если вы действительно хотите приобрести эти серьги, я отдам вам их за шестьдесят песо. Хотя они стоят сто пятьдесят.

«Las cinco Menos Quarto, senor, tiempo para levantarse» (исп.) — «Без четверти пять, сэр, вам пора вставать».

«Una Mejicana?» (исп.) — «Мексиканке?».

«Punal» (исп.) — «Кинжал».