© Éditions de L’Herne, 2020

ALL RIGHTS RESERVED

© И. Кузнецова, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

В девять лет я была очень послушной девочкой; я не всегда была такой, в раннем детстве тирания взрослых доводила меня до припадков настоящего бешенства, одна из моих теток даже заявила как-то раз на полном серьезе: «В Сильви вселился черт!» Война и религия укротили меня. Я сразу же совершила акт образцового патриотизма, растоптав целлулоидную куклу made in Germany, которую, кстати сказать, не любила. Мне сообщили, что от моего благочестия и хорошего поведения зависит, спасет ли Бог Францию, — деваться мне было некуда. Вместе с другими девочками я вышагивала по базилике Сакре-Кёр, распевая и потрясая хоругвями. Я стала много молиться и вошла во вкус. Аббат Доминик, капеллан в Коллеже Аделаиды, поощрял мое рвение. В газовом платье и капоре из ирландского кружева я приняла первое причастие — готовый пример для младших сестер. Я выхлопотала у неба, чтобы моего отца из-за слабого сердца перевели из действующей армии на службу в военное министерство.

В то утро я была в невероятном возбуждении: начинался новый учебный год, мне не терпелось скорее попасть в коллеж, на уроки, торжественные, как месса, в безмолвие коридоров, увидеть умильные улыбки наших монашек. Они носили длинные юбки, блузки с высоким воротником, а с тех пор, как часть здания отошла под госпиталь, одевались иногда как сестры милосердия. В белых косынках с красным крестом они были похожи на святых, и я трепетала, когда они прижимали меня к груди.

Я поспешно проглотила суп и серый хлеб, сменившие довоенный шоколад с бриошами, и нетерпеливо ждала, когда мама наконец оденет моих сестер. Мы все трое носили серо-голубые пальто из настоящего офицерского сукна, скроенные как шинели. «Смотрите, тут даже есть маленький хлястик», — говорила мама своим восхищенным или удивленным приятельницам.

На улице мама взяла младших за руки. Мы хмуро миновали кафе «Ротонда», недавно с большим шумом открывшееся под нашей квартирой, — папа называл его притоном пораженцев. Слово «пораженцы» меня заинтересовало. «Эти люди верят, что Франция может проиграть войну, — объяснил папа. — Всех их надо расстрелять». Я не поняла. Человек же не нарочно верит в то, во что верит. Можно ли карать человека за то, что ему приходят в голову какие-то мысли? Шпионы, которые раздают детям ядовитые конфеты или колют в метро французских женщин отравленными иголками, бесспорно, заслуживали смертной казни, но насчет пораженцев я осталась в недоумении. Маму я расспрашивать не пыталась: она всегда отвечала то же самое, что и папа.

Сестры мои шли небыстро, решетка Люксембургского сада показалась мне бесконечной. Наконец я вошла в коллеж, поднялась по лестнице, радостно размахивая портфелем, набитым новыми книгами; я узнала слабый запах больницы, смешанный с запахом мастики в коридоре со свеженатертыми полами; надзирательницы поцеловали меня. В раздевалке я встретилась со своими прошлогодними одноклассницами — ни с одной из них я особенно не дружила, но мне нравилось, как мы все вместе шумим. Я задержалась в просторном холле у стеклянных витрин со старыми мертвыми экспонатами, умиравшими здесь во второй раз: чучела птиц теряли перья, засушенные растения осыпались, ракушки тускнели. Прозвенел звонок, и я вошла в класс Святой Маргариты. Все классные комнаты были похожи одна на другую: ученицы рассаживались вокруг овального стола, покрытого черным молескином, а во главе восседала учительница; наши мамы устраивались сзади и, приглядывая за нами, вязали подшлемники для фронта. Я подошла к своему табурету и увидела, что соседнее сиденье занято незнакомой девочкой — брюнеткой с впалыми щеками. Она казалась намного младше, чем я, ее темные блестящие глаза напряженно в меня вглядывались.

— Это вы — лучшая ученица?

— Я Сильви Лепаж, — сказала я. — Как вас зовут?

— Андре Галлар. Мне девять лет, я кажусь маленькой, потому что я горела заживо и не успела вырасти. Мне пришлось прервать учебу на год, но мама хочет, чтобы я догнала моих ровесников. Не могли бы вы дать мне посмотреть ваши прошлогодние тетради?

— Хорошо, — сказала я.

Уверенный тон Андре, ее быстрая, четкая манера говорить меня смутили. Она настороженно наблюдала за мной.

— Моя соседка, — она кивнула на Лизетт, — говорит, что вы лучшая ученица в классе. Это так?

— Я часто бываю первой, — ответила я скромно.

Я разглядывала Андре: прямые черные волосы, на подбородке чернильное пятно. Не каждый день встретишь девочку, которая горела заживо, мне хотелось задать ей кучу вопросов, но мадемуазель Дюбуа уже входила в класс, ее длинное платье мело пол; это была проворная усатая женщина, я относилась к ней с большим почтением. Мадемуазель села и начала перекличку. Дойдя до Андре, она подняла голову:

— Ну как, дитя мое, мы не слишком робеем?

— Я не робкая, — сказала Андре спокойно и учтиво прибавила: — К тому же вы не внушаете робость.

Мадемуазель Дюбуа на миг застыла, потом улыбнулась в свои усы и продолжила перекличку.

Выход из класса в конце уроков подчинялся неизменному ритуалу: мадемуазель стояла в дверях, по очереди пожимала руки матерям и целовала в лоб каждую ученицу. Она положила руку на плечо Андре:

— Вы никогда раньше не ходили в школу?

— Нет, до сих пор я занималась дома, но теперь я уже большая.

— Надеюсь, вы будете брать пример со старшей сестры, — сказала мадемуазель Дюбуа.

— О, мы с ней совсем разные, — ответила Андре. — Малу вся в папу, она обожает математику, а я больше всего люблю литературу.

Лизетт толкнула меня локтем: не то чтобы Андре вела себя дерзко, но все-таки с учителями так не разговаривают.

— Вы знаете, где комната экстернов? Если за вами придут не сразу, вы можете там расположиться и подождать, — предложила мадемуазель.

— За мной не придут, я буду ходить домой сама, — быстро сказала Андре. — Моя мама предупредила…

— Одна? — переспросила мадемуазель Дюбуа. Она пожала плечами: — Ну, раз ваша мама предупредила…

Меня она потом тоже поцеловала в лоб, и я пошла следом за Андре в вестибюль. Она надела пальто — менее оригинальное, чем мое, но очень красивое — из красного ратина с золотыми пуговицами; это не уличная девчонка, как же ей позволяют ходить одной по городу? Разве ее мать не знает об отравленных конфетах и ядовитых иголках?

— Где вы живете, Андре, деточка? — спросила мама, когда мы вместе с сестрами спускались по лестнице.

— На улице Гренель.

— Вот и хорошо, мы проводим вас до бульвара Сен-Жермен, — сказала мама. — Нам по пути.

— Спасибо, — ответила Андре, — но не утруждайтесь ради меня. — Она серьезно посмотрела на маму. — Понимаете, мадам, нас семеро детей, мама говорит, что мы должны научиться быть самостоятельными.

Моя мама кивнула, но она явно этого не одобряла.

Едва выйдя на улицу, я набросилась на Андре с вопросами:

— Как же вы горели заживо?

— Когда пекла картошку в костре. У меня загорелось платье, и я сожгла правую ляжку до кости. — Андре нетерпеливо махнула рукой, ей явно надоела эта история. — Когда можно будет посмотреть ваши тетрадки? Мне нужно знать, что вы проходили в прошлом году. Скажите, где вы живете, и я зайду к вам сегодня после обеда. Или завтра.

Я вопросительно посмотрела на маму — в Люксембургском саду мне не разрешали играть с незнакомыми девочками.

— На этой неделе не получится, — сказала мама, замявшись. — Давайте отложим до субботы.

— Хорошо, подожду до субботы, — согласилась Андре.

Я смотрела, как она переходит бульвар в своем красном ратиновом пальто; Андре была и правда очень маленькая, но шагала уверенно, как взрослая.

— Твой дядя Жак был знаком с некими Галларами, состоявшими в родстве с Лавернями, кузенами Бланшаров, — задумчиво проговорила мама. — Интересно, это те Галлары или не те? Но мне кажется, порядочные люди не позволили бы девятилетней крошке разгуливать одной по улицам.

Мои родители долго обсуждали разные ветви семейства Галларов, о которых они что-то слышали от близких или далеких знакомых. Мама расспросила наших монашек. Родственные связи родителей Андре с Галларами дяди Жака прослеживались весьма туманно, но это были в высшей степени достойные люди. Месье Галлар, окончивший в свое время Политехническую школу, занимал хорошее положение в компании «Ситроен» и возглавлял Лигу отцов многодетных семей; его жена, урожденная Ривьер де Бонней, принадлежала к известному роду воинствующих католиков и пользовалась всяческим уважением у прихожанок церкви Святого Фомы Аквинского.

Догадавшись, очевидно, о колебаниях моей матери, мадам Галлар в субботу пришла в школу встретить Андре после уроков. Она оказалась красивой женщиной с карими глазами, на шее у нее была черная бархотка со старинным украшением; она покорила маму, сказав, что та кажется моей старшей сестрой, и называя ее «моя маленькая мадам». А мне не понравилась ее бархотка.

Не скупясь на подробности, она поведала маме о страданиях, выпавших на долю ее дочери: обуглившееся до кости бедро, огромные волдыри вокруг, бесконечные повязки с амбрином, тяжелый бред и поразительное мужество девочки — во время игры один мальчик случайно ударил ее ногой, раны открылись, и Андре так старалась не закричать от боли, что потеряла сознание.

Когда она пришла к нам изучать мои тетрадки, я смотрела на нее с почтением; Андре делала записи красивым, уже сформировавшимся почерком, а я думала об ее распухшем бедре под короткой плиссированной юбкой. Никогда со мной не случалось ничего настолько интересного. Мне вдруг показалось, что со мной вообще никогда ничего не случалось.

Со всеми знакомыми детьми мне было скучно, а Андре смешила меня, когда мы гуляли с ней на переменах в школьном дворе; она замечательно изображала порывистые жесты мадемуазель Дюбуа, елейный голос мадемуазель Вандру, директрисы; от старшей сестры Андре знала массу школьных секретов: наши учительницы принадлежали к ордену иезуитов, они носили косой пробор, пока были послушницами, и прямой — после того как принимали постриг. Тридцатилетняя мадемуазель Дюбуа была из них самой молодой: она сдала экзамен на бакалавра в прошлом году, девочки из старших классов видели ее в Сорбонне, краснеющую и стесняющуюся своих юбок. Меня слегка коробила непочтительность Андре, но с ней было весело, и я подыгрывала ей, когда она сочиняла на ходу какой-нибудь диалог между нашими монашками. Ее пародии были настолько точными, что часто на уроке мы толкали друг друга в бок, глядя, как мадемуазель Дюбуа резко распахивает журнал или захлопывает книгу. Однажды на меня напал такой дикий хохот, что меня бы наверняка выставили из класса, если бы в целом мое поведение не было столь примерным.

Первое время, когда я бывала в гостях у Андре, у меня голова шла кругом: помимо ее братьев и сестер, у них на улице Гренель вечно толпилась масса друзей и кузенов; они носились, кричали, распевали во все горло, наряжались невесть в кого, прыгали по столам, опрокидывали мебель; иногда Малу — ей было уже пятнадцать, и она строила из себя взрослую — пыталась вмешаться, но тут же раздавался голос мадам Галлар: «Оставь их, пусть дети играют». Как ни странно, болячки, синяки, испачканная одежда и разбитые тарелки нисколько ее не волновали. «Мама никогда не сердится», — говорила мне в таких случаях Андре, победоносно улыбаясь. Ближе к вечеру мадам Галлар заходила в разгромленную нами комнату, с улыбкой поднимала упавший стул и вытирала лоб Андре: «Ты опять вся потная!» Андре прижималась к ней, и на мгновение ее лицо преображалось: я отводила глаза, испытывая неловкость, к которой, несомненно, примешивалась ревность плюс, вероятно, зависть и еще тот особый страх, какой внушает тайна.

Меня научили, что надо одинаково любить папу и маму — Андре не скрывала, что предпочитает мать. «Папа слишком серьезный», — сказала она мне однажды совершенно спокойно. Месье Галлар оставался для меня загадкой, потому что был не похож на моего папу. Мой отец не ходил в церковь и улыбался, если при нем заходила речь о чудесах Лурда[1]. Я слышала, как он говорил, что его единственная религия — любовь к Франции. Меня не смущало его безбожие, и мама, глубоко верующая, вроде бы находила это нормальным; у человека высшего порядка, каковым являлся мой папа, отношения с Богом неизбежно должны были складываться сложнее, чем у женщин и девочек. Месье Галлар, напротив, причащался каждое воскресенье вместе со всей семьей, у него была длинная борода, пенсне, а в свободное время он занимался общественной деятельностью. В его христианских добродетелях и шелковистой растительности на лице мне виделось нечто женственное, ронявшее его в моих глазах. Впрочем, он появлялся только в исключительных случаях. Домом управляла мадам Галлар. Я завидовала той свободе, которую она предоставляла Андре, и хотя она всегда была со мной чрезвычайно приветлива, я чувствовала себя в ее присутствии неуютно.

Иногда Андре говорила: «Мне надоело играть». Тогда мы шли посидеть в кабинет месье Галлара; свет мы не зажигали, чтобы нас там не обнаружили, и беседовали. Это удовольствие было для меня новым. Мои родители говорили со мной, и я с ними говорила, но мы не беседовали; с Андре у нас были настоящие разговоры, как у папы с мамой по вечерам. Андре, пока болела, прочла массу книг и, к моему удивлению, судя по всему, верила, будто то, что в них рассказывается, происходило на самом деле: она терпеть не могла Горация и Полиевкта[2], восхищалась Дон Кихотом и Сирано де Бержераком, словно это были люди из плоти и крови. Имелись у нее отчетливые пристрастия и в истории человечества. Она любила древних греков, римляне нагоняли на нее скуку, равнодушная к страданиям Людовика XVII, она бурно переживала смерть Наполеона.

Многие из ее взглядов были, бесспорно, предосудительными, но ввиду юного возраста наши монашки ей их прощали. «У этой девочки есть индивидуальность», — говорили в коллеже. Андре быстро наверстывала отставание, я с трудом побеждала ее по результатам письменных работ; она удостоилась чести переписать два своих сочинения в Золотую книгу. Андре так хорошо играла на фортепьяно, что ее сразу же определили в группу к старшим девочкам; вдобавок она еще начала брать уроки скрипки. Шить она не любила, но получалось у нее хорошо; она прекрасно готовила крем-брюле, песочное печенье, шоколадные трюфели, при всей своей хрупкости ловко делала колесо, шпагат и всякие кульбиты. Но что окружало Андре особым ореолом в моих глазах, это некие загадочные свойства ее натуры, их суть так никогда мне и не открылась: если она видела персик или орхидею или кто-то произносил при ней эти слова, Андре вздрагивала, и руки у нее покрывались гусиной кожей. В такие моменты самым волнующим образом проявлялся доставшийся ей от неба дар, который так меня завораживал, — индивидуальность. В глубине души я считала, что Андре, несомненно, из тех вундеркиндов, чью жизнь потом описывают в книгах.

Почти все ученицы нашего коллежа уехали из Парижа в середине июня из-за бомбежек и «Большой Берты»[3].

Галлары поехали в Лурд, они каждый год отправлялись туда в длительное паломничество; сын работал санитаром, таскал носилки, а старшие дочери вместе с матерью мыли посуду в каком-то приюте; меня восхищало, что Андре доверяют такое взрослое дело, я за это уважала ее еще больше.

Я, со своей стороны, гордилась героическим упрямством моих родителей: не покидая Париж, мы демонстрировали нашим храбрым фронтовикам, что гражданские «держатся». Я осталась в нашем классе вдвоем с большой двенадцатилетней дурой и важничала. Однажды утром я пришла в коллеж и обнаружила, что все — и учителя, и ученицы — прячутся в подвале. Дома мы над этим долго смеялись. Когда случалась воздушная тревога, мы в подвал не спускались, жильцы верхних этажей искали убежища у нас и ночевали на диванчиках в передней. Вся эта суматоха мне страшно нравилась.

Мы сдали выпускные экзамены. После долгих споров мадам Галлар уступила и позволила Андре три года поучиться в Сорбонне. Андре выбрала филологию, я — философию; мы часто сидели вместе в библиотеке, но на лекциях я оставалась в одиночестве. Поведение других студентов, их разговоры, манера выражаться отпугивали меня — я по-прежнему придерживалась христианской морали, а они выглядели чересчур от нее свободными. Неслучайно у нас обнаружилось много общего с Паскалем Блонделем, имевшим репутацию практикующего католика. Ничуть не меньше, чем его ум, меня привлекало в нем безупречное воспитание и красивое ангелоподобное лицо. Он улыбался всем своим сокурсникам, но со всеми держал дистанцию и особенно, как я заметила, сторонился студенток; мое бурное увлечение философией победило его сдержанность. Мы вели долгие возвышенные беседы и в целом, за исключением существования Бога, были согласны практически во всем. Мы решили работать в связке.

Паскаль терпеть не мог общественные места, бистро и библиотеки — я ходила заниматься к нему домой. Квартира, где он жил с отцом и сестрой, напоминала квартиру моих родителей, и комната его тоже оказалась самой обыкновенной, я даже была разочарована. После Коллежа Аделаиды юноши представлялись мне весьма загадочной породой людей[13], я считала их гораздо более продвинутыми, чем я, в познании тайн жизни, однако ни мебель в комнате Паскаля, ни его книги, ни распятие из слоновой кости, ни репродукция Эль Греко — ничто не говорило о том, что он принадлежит к другому биологическому виду, нежели мы с Андре. Он давно получил право свободно выходить по вечерам и читать все, что хочет, но я быстро поняла, что его горизонт так же ограничен, как и мой. Он воспитывался в религиозном заведении, где преподавал его отец, и любил только науку и свою семью. Я в то время мечтала об одном: как бы переехать от родителей и начать жить самостоятельно. Меня удивляло, что ему так хорошо дома. Он качал головой. «Никогда я не буду так счастлив, как теперь», — говорил он ностальгическим тоном, каким пожилые люди говорят о прошлом. Он твердил, что его отец — потрясающий человек. Женившись поздно, после трудной молодости, он в пятьдесят лет овдовел и, оставшись один с десятилетней дочерью и младенцем нескольких месяцев от роду, полностью посвятил себя им.

Что касается сестры, то Паскаль считал ее святой. Она потеряла жениха во время войны и решила никогда не выходить замуж. Ее каштановые волосы, стянутые на затылке в тяжелый пучок, открывали пугающе высокий лоб; у нее была белоснежная кожа, вдохновенный взгляд, ослепительная и непреклонная улыбка; платья она носила темные, всегда одного и того же подчеркнуто строгого покроя, с широким белым воротником; она ревностно следила за образованием брата, пытаясь склонить его к служению церкви. Я подозревала, что она ведет дневник и воображает себя Эжени де Герен[14], а штопая большими покрасневшими руками носки отца и брата, повторяет мысленно стихи Верлена: «Жизнь скромная, с ее нетрудными трудами»[15]. Хороший ученик, хороший сын, хороший христианин, Паскаль казался мне порой слишком правильным и напоминал семинариста-расстригу; я тоже многим раздражала его. И все-таки, даже когда со временем у меня появились другие друзья, которые были мне более интересны, наша дружба осталась крепкой. Его я взяла с собой в качестве кавалера, когда Галлары праздновали помолвку Малу.

В католической школе Аделины Дезир рядом с девятилетней Симоной де Бовуар однажды села новенькая — стриженая брюнетка Элизабет Лакуэн по прозвищу Заза, на пару недель ее старше. Веселая, дерзкая, непосредственная, она резко выделялась на фоне царившей вокруг серости. В следующем учебном году Заза в школе не появилась. Мир померк, стал унылым и хмурым, но опоздавшая к началу занятий Заза неожиданно вернулась, а вместе с ней — солнце, радость и праздник. Ее живой ум и разнообразные дарования привлекают и восхищают Симону, она полностью покорена. Девочки соревнуются за первые места в классе, становятся неразлучны. Не то чтобы Симоне плохо жилось дома, в семье, с обожаемой молодой матерью, боготворимым отцом и преданной младшей сестрой. Но десятилетняя Симона вся во власти первого сердечного переживания. В ней бушуют эмоции, она благоговеет перед подругой, боится ее разочаровать. В своей трогательной детской незащищенности она, разумеется, не понимает, что с ней происходит, это для нас, наблюдающих за ней со стороны, ее трепет выглядит таким волнующим. Их долгие беседы наедине для Симоны бесценны. О, строгое воспитание девочек не допускает фамильярностей, они обращаются друг к другу на «вы», но, несмотря на принятую между ними сдержанность, разговаривают так, как Симона никогда ни с кем раньше не разговаривала. Что же это за неназванное чувство, которое под видом обычной дружбы, вызывая то восторг, то страх, охватывает ее нетронутую детскую душу, если не любовь? Она быстро понимает, что Заза не испытывает по отношению к ней ничего подобного и даже не подозревает о силе ее привязанности, но разве это так важно по сравнению со счастьем любить?

Заза умерла внезапно, за месяц до своего двадцатидвухлетия, 25 ноября 1929 года. От этого неожиданного удара Симона де Бовуар долго не могла оправиться. На протяжении многих лет Заза в своей капелине, с пожелтевшим лицом, являлась ей во сне и смотрела на нее с укором. Чтобы победить небытие и забвение, есть только одно средство — магия литературы. Четыре раза, в четырех разных вариантах — в неизданных ранних романах, в сборнике «Верховенство духовного»[36], в отрывке, изъятом ею до печати из романа «Мандарины», отмеченного в 1954 году Гонкуровской премией, — Симона де Бовуар силится воскресить умершую. В том же году она снова возвращается к этой теме и пишет маленький роман, оставленный без названия и до сего дня не изданный, который мы публикуем здесь. Эта последняя попытка художественного решения ее не удовлетворила, зато подтолкнула к смене жанра. В 1958 году она включает историю жизни и смерти подруги в свою автобиографическую прозу — «Воспоминания благовоспитанной девицы»[37].

Среда, 15 сентября, 1920, Мериньяк

Ганепан, 3 сентября 1927

Вечер четверга, 10 октября 1929

Париж, понедельник, 4 ноября 1929 г.

Среда (13 ноября 1929)

Дорогая Заза,

Жду вас в воскресенье в 5 часов. Увидите Сартра на воле[45]. Мне хотелось бы встретиться с вами до этого. Что, если нам сходить на Осенний салон в пятницу с 2-х до 4-х или в субботу примерно в это же время? Если да, то напишите мне не откладывая, где и когда. Я постараюсь в ближайшие дни повидать Мерло-Понти после его занятий. Но если увидите его раньше, передайте ему самый теплый привет.

Очень надеюсь, что все неприятности, о которых вы говорили мне на днях, миновали. Я была счастлива, счастлива, когда мы вместе проводили время, дорогая-предорогая Заза. Я по-прежнему хожу в Н. Б.[46]. Может быть, и вы туда заглянете?

Это все время, на каждой странице, счастье, счастье все более и более крупными буквами. И вы сейчас мне дороже, чем когда-либо, дорогое прошлое, дорогое настоящее, моя дорогая неразлучная. Обнимаю вас, Заза милая.

Симона в 1915 году, незадолго до знакомства с Элизабет Лакуэн по прозвищу Заза (в романе — Андре).

© Collection Sylvie Le Bon de Beauvoir

Семейство Лакуэн в Обардене, около 1923 года. Заза во втором ряду вторая справа.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Страницы 1 и 4 из письма Симоны Зазе, написанного в 12 лет, с подписью «Ваша неразлучная». Перевод писем дан в разделе «Из переписки Симоны де Бовуар и Элизабет Лакуэн».

© Collection Sylvie Le Bon de Beauvoir

Элизабет Лакуэн, 1928 год.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Морис Мерло-Понти (в романе — Паскаль), великая любовь Элизабет Лакуэн.

© Rights reserved. Orphan work

Фасад дома в Ганепане (в романе — Бетари), где Симона и Заза не раз проводили каникулы, 1927 год. © Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Страницы из письма от 3 сентября 1927 года, где Заза признается Симоне, что нарочно ранила себе ногу топором.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Симона де Бовуар на теннисном корте в Ганепане, 1928 год.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Заза и Симона в Ганепане, сентябрь 1928 года.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Ганепан, сентябрь 1928 года. Заза, Симона и Женевьева де Невиль.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Ганепан, сентябрь 1928 года. Заза и Симона.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Страница из письма Элизабет Лакуэн от 10 октября 1929 года, где она говорит о своих чувствах к Мерло-Понти.

© Association Élisabeth Lacoin / L’Herne

Последнее письмо Симоны де Бовуар к Элизабет Лакуэн от 13 ноября 1929 года, когда Заза была уже тяжело больна и, видимо, не могла его прочесть. Здесь в последний раз звучит обращение «моя неразлучная». Заза умерла 25 ноября.

© Collection Sylvie Le Bon de Beauvoir.

Дом № 71 по улице Ренн, где Симона жила на шестом этаже слева с 1919 до 1929 года.

© Oprhan work

Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар в парке аттракционов у Порт-д’Орлеан в Париже, июнь 1929 года.

© Collection Sylvie Le Bon de Beauvoir

Лурд — крупный центр паломничества во Франции, славится чудесными исцелениями; по преданию, в 1858 году местной девушке Бернадетте Субиру восемнадцать раз являлась Дева Мария. (Здесь и далее — прим. перев.)

Гораций и Полиевкт — герои одноименных трагедий Пьера Корнеля (1606–1684).

«Большая Берта», или «Толстушка Берта» — немецкая мортира, наводившая ужас во время Первой мировой войны. Во Франции долго считалось, что обстрелы Парижа в 1918 году велись из «Большой Берты», хотя на самом деле для этого было создано специальное сверхдальнобойное орудие «Колоссаль», также известное как «Парижская пушка» или «Труба кайзера Вильгельма».

Фердинанд Фош (1851–1929) — французский военачальник времен Первой мировой войны, маршал Франции, в 1918 году командовал союзными войсками.

Адур — река на юго-западе Франции.

Мадам Ролан (Манон Жанна Ролан де Ла Платьер, 1754–1793) — одна из деятельниц Великой французской революции, автор знаменитых «Мемуаров», написанных в тюрьме; казнена по приговору революционного трибунала.

«Аксьон франсез» («Французское действие») — монархическая и националистическая организация, созданная в 1898 году Шарлем Моррасом и выпускавшая газету с тем же названием.

Марк Санье (1873–1950) — французский журналист и общественный деятель, в 1894 году основал демократическое католическое движение, целью которого было сближение церкви с республиканскими идеалами.

Битва при Тразименском озере — сражение между римлянами и карфагенянами во время Второй Пунической войны (217 г. до н. э.).

«Ревю де дё монд» — журнал, выходивший в Париже с 1829 года; до Второй мировой войны имел самый большой тираж среди всех французских литературных журналов.

«Под Каракаллу» — короткая стрижка, как у римского императора Каракаллы (186–217), вошедшая в моду во Франции после Великой французской революции.

Тарцизий — мальчик-мученик времен преследований христиан в III веке н. э. Автор имеет в виду скульптуру Александра Фальгьера «Тарцизий, христианский мученик» (1868).

Намек на раздельное обучение девочек и мальчиков.

Эжени де Герен (1805–1848) — французская писательница, старшая сестра поэта Мориса де Герена, отличавшаяся глубокой религиозностью. С тринадцати лет, после смерти матери, посвятила себя воспитанию и образованию брата.

Поль Верлен. Мудрость. Часть первая, VIII. Перевод Валерия Брюсова.

В России этот салат называется «оливье».

У практикующих католиков распространен обычай носить нательные медальоны с изображением святых, Иисуса Христа, Пресвятой Девы или посвященные чудесным явлениям.

Агреже — звание специалиста высокой квалификации, дающее право преподавать в лицеях и университетах, присваивается по результатам специальных конкурсных экзаменов, требующих особой подготовки после окончания высшего учебного заведения.

Имеется в виду престижная Политехническая школа в Париже.

Луи Жуве (1887–1951) — французский режиссер и актер.

Янсенизм — течение в католицизме XVII–XVIII веков, осужденное как ересь. В данном случае подчеркивается этическая бескомпромиссность янсенистов и отрицание ими возможности для человечества, чья природа безнадежно испорчена первородным грехом, достичь совершенства и заслужить спасение без Божественной благодати, которая нисходит лишь на избранных.

Вера угольщика — слепая, простодушная вера в Бога, не требующая никаких аргументов. По преданию, некий угольщик на вопрос искушавшего его дьявола, во что тот верит, ответил: «Я верю в то, во что верит Святая церковь». — «А во что верит Святая церковь?» — спросил дьявол. «Она верит в то, во что верю я», — ответил угольщик, и дьявол был посрамлен.

«Студия урсулинок» — парижский кинотеатр, где демонстрировались современные экспериментальные фильмы. Открылся в 1926 году.

«Картель» — творческое объединение, созданное в 1927 году французскими режиссерами-новаторами Шарлем Дюлленом, Луи Жуве, Гастоном Бати и Жоржем Питоевым для противостояния коммерческому театру.

В Париже в Люксембургском саду вокруг центральной террасы расположены двадцать статуй европейских королев, святых и знаменитых женщин.

В 1926 году папа Пий XI осудил ультраправое движение «Аксьон франсез», которое поддерживали многие французские католики, и запретил верующим сотрудничать с этой организацией.

Капелина — мягкая шляпа с широкими, слегка приподнятыми полями.

На юго-западе Франции, в департаментах Ланды и Жер, популярна традиционная гасконская коррида «курс ландез» (course landaise), в которой вместо быков участвуют молодые коровы. Тореро не причиняют корове вреда, их задача — уворачиваться от ее рогов с помощью виртуозных трюков или перепрыгивать через нее, иногда даже со связанными ногами (прыжок «ноги в берете»).

Отсылка к знаменитой фразе «Верую, ибо абсурдно» (Credo quia absurdum), приписываемой раннехристианскому теологу Тертуллиану (155/156–220/240).

Монстранция — в католической церкви разновидность дароносицы, укрепленной на высокой ножке и обычно имеющей форму солнца с расходящимися лучами и крестом. Изготавливается из золота или серебра, в центр помещают освященную гостию (от лат. hostia — жертва) — хлеб, Тело Христово, для причастия в виде круглой маленькой лепешки, называемой также облаткой.

Ироничный намек на понятие общественного долга в некоторых католических движениях.

«Клуб зеленых каемок» был создан в 1922 году в Париже для холостяков и незамужних женщин, стремившихся вступить в брак, там устраивались балы, экскурсии, танцевальные праздники. Члены клуба носили значки с зелеными каемками.

Туррон — разновидность нуги, популярное лакомство на юге Франции, в Испании и Италии.

Макситон — под этой торговой маркой продавался психостимулятор дексамфетамин.

Пневматическая почта — средство почтовой связи, перемещение писем и посылок по подземным трубам с помощью воздушных насосов. В конце XIX — начале ХХ века эта система была распространена во многих крупных городах Европы и США, ею пользовались главным образом для рассылки телеграмм.

«Верховенство духовного» (Quand prime le spirituеl) — сборник новелл С. де Бовуар, написанных в 1935–1937 годах и увидевших свет лишь в 1979-м.

Симона де Бовуар. Воспоминания благовоспитанной девицы. Перевод Марии Аннинской и Елены Леоновой. М., 2004.

Морис Мерло-Понти (1908–1961) — французский философ-экзистенциалист, основавший в 1945 году вместе с Сартром и Симоной де Бовуар философско-политический журнал «Тан модерн» (Les temps modernes).

Цитата из поэмы А. де Виньи «Хижина пастуха». Перевод Ю. Корнеева.

Из выступления С. де Бовуар в дебатах на тему «Что может литература?» (Que peut la littérature? Débat avec S. de Beauvoir, Y. Berger, J-P. Faye, J. Ricardou, J-P. Sartre, J. Semprun. Éditions de L’Herne, 1965).

Гандильяк, Морис де (1906–2006) — французский философ, соученик Ж.-П. Сартра по Высшей нормальной школе.

Бар «Селексьон» — так друзья Симоны де Бовуар называли комнату, которую она снимала с сентября 1929 года у своей бабушки по адресу авеню Данфер, 91 и где она впервые начала жить самостоятельно, отдельно от родителей.

В семье Мерло-Понти в эти дни был траур в связи со смертью родственника.

Вероятно, имеются в виду Жан-Поль Сартр и Раймон Арон, соученики по Высшей нормальной школе.

Намек на военную службу, которая незадолго до этого началась у Сартра.

Имеется в виду Национальная библиотека Франции в Париже.

Последнее письмо Симоны де Бовуар к Элизабет Лакуэн, которая была уже тяжело больна. Заза умерла 25 ноября 1929 года.