Олег Гордиевский родился внутри КГБ. КГБ его выпестовал, обласкал, вывихнул, искалечил и едва не уничтожил. Советская разведслужба глубоко вошла в его сердце, была растворена в его крови. Его отец всю жизнь работал на разведку и каждый день, включая выходные, носил кагэбэшную форму. Гордиевские жили среди собратьев-шпионов, в доме, населенном одними кагэбэшниками, ели особую еду, какую выдавали офицерам КГБ, и в свободное от работы время общались тоже с семьями других разведчиков. Словом, Гордиевский был сыном КГБ.

КГБ — Комитет государственной безопасности — был самым сложным и самым разветвленным разведывательным ведомством, какое когда-либо существовало. Прямой наследник созданной Сталиным шпионской сети, он занимался сбором одновременно и внутренних, и внешних разведданных, обеспечивая внутреннюю безопасность и играя роль государственной полиции. Деспотичный, загадочный и вездесущий, КГБ проникал во все измерения советской жизни и контролировал их. Он искоренял несогласие среди граждан страны, охранял руководство коммунистической партии, проводил разведывательные и контрразведывательные операции против враждебных государств и запугивал народы СССР, держа их в унизительно подчиненном положении. Он вербовал агентов и внедрял шпионов по всему миру, добывал, покупал и выкрадывал военные, политические и научные секреты везде и повсюду. В пору своей наивысшей мощи, насчитывая более миллиона сотрудников, агентов и осведомителей, КГБ влиял на советское общество гораздо глубже, чем какие-либо другие учреждения.

Для Запада эта аббревиатура была синонимом внутреннего террора и внешней агрессии и подрывной деятельности, сокращенным наименованием всей жестокости тоталитарной системы, сосредоточенной в руках безликой официальной мафии. Совсем иначе относились к КГБ те, кто жил под его неусыпным присмотром. Конечно, он внушал страх и повиновение, но он вызывал и восхищение — как своего рода преторианская гвардия, как оплот против западного империализма и капиталистической агрессии, как страж коммунизма. Принадлежность к этой элитарной и привилегированной силе была предметом поклонения и гордости. Те, кто поступал служить в органы госбезопасности, оставались там пожизненно. «Бывших сотрудников КГБ не бывает»[1], — сказал однажды бывший сотрудник КГБ Владимир Путин. Это был клуб для избранных, войти в него было очень трудно, а выйти — невозможно. Вступление в ряды КГБ считалось честью и долгом для тех, кто был наделен особыми талантами и честолюбием.

Олег Гордиевский никогда всерьез не задумывался ни о какой другой карьере.

Его отец, Антон Лаврентьевич Гордиевский, сын рабочего-железнодорожника, был учителем, а после 1917 года сделался убежденным коммунистом, беспрекословно преданным идеям революции и готовым непреклонно воплощать их в жизнь. «Партия была для него богом», — напишет о нем позже сын. Старший Гордиевский ни разу не дрогнул в своей верности партийному делу — даже когда партия потребовала от него участия в чудовищных преступлениях. В 1932 году он помогал принудительно «советизировать» Казахстан, организуя экспроприацию у крестьян продовольствия, которое отбирали, чтобы кормить Красную армию и советские города. В итоге разразился массовый голод, от которого погибло около полутора миллионов человек. Антон Гордиевский вблизи видел ужасы голодомора, искусственно устроенного государством. В том же году он поступил на службу госбезопасности, а затем в НКВД — Народный комиссариат внутренних дел, тайную полицию Сталина и предтечу КГБ. Как сотрудник политического отдела, он отвечал за политическую дисциплину и идеологический инструктаж. Антон женился на 24-летней Ольге Николаевне Горновой, работавшей статистиком, и супруги вселились в московский многоэтажный дом, отведенный для семей разведывательной элиты. В 1932 году у них родился первенец — Василий. При Сталине Гордиевские благоденствовали.

Когда товарищ Сталин объявил, что революции угрожает смертельная опасность изнутри, Антон Гордиевский оказался готов к борьбе с изменниками родины. Большая чистка 1936–1938 годов обернулась массовым уничтожением «врагов государства» — мнимых представителей «пятой колонны» и тайных троцкистов, террористов и саботажников, шпионов-контрреволюционеров. Это были партийные и правительственные чиновники, крестьяне, евреи, учителя, военачальники, интеллигенты, поляки, красноармейцы и многие другие. Большинство схваченных людей были совершенно невиновны. В созданном Сталиным параноидальном полицейском государстве самым надежным способом уцелеть стало доносительство. «Лучше пусть пострадают десять невинных людей, чем один шпион ускользнет от расплаты[2], — сказал как-то глава НКВД Николай Ежов. — Лес рубят — щепки летят». Осведомители стучали, истязатели и палачи вершили свое дело, а сибирские лагеря заполнялись до отказа. Но, как бывает после всякой революции, исполнители государственной воли тоже неизбежно попадали под подозрение. Следствия и чистки начались внутри самого НКВД. В разгар террора многоэтажный дом, где жила семья Гордиевских, в течение полугода подвергался обыскам больше десяти раз. Аресты происходили по ночам: первым уводили главу семьи, потом исчезали остальные.

Вполне возможно, что некоторых из этих «врагов государства» помогал выявлять Антон Гордиевский. «НКВД всегда прав», — говорил он, и это суждение было одновременно и совершенно разумным, и полностью ошибочным.

Второй сын, Олег Антонович Гордиевский, родился io октября 1938 года, когда большой террор начинал понемногу утихать и уже нависало предчувствие войны. В глазах друзей и соседей Гордиевские были идеальными советскими гражданами: идейно чистые, преданные партии и государству, а теперь еще и родители двух крепких сыновей. Через семь лет после Олега родилась дочь Марина. Гордиевские были сытыми, привилегированными и надежными людьми.

Но при ближайшем рассмотрении можно было бы заметить и трещинки в фасаде их семейного здания, и наслоения обмана, скрытые под гладкой поверхностью. Антон Гордиевский никогда не говорил о том, что он делал в годы массового голода, молчал о чистках и о терроре. Старший Гордиевский был наглядным образцом вида Homo sovieticus — покорного слуги государства, сформировавшегося под воздействием коммунистических репрессий. Но где-то в глубине его души засел ужас, и, возможно, его мучило чувство вины. Позднее Олег назовет своего отца «напуганным человеком».

Ольга Гордиевская, мать Олега, была менее податлива. Она никогда не вступала в партию и не верила в непогрешимость НКВД. У ее отца коммунисты отобрали водяную мельницу, ее брата сослали в сибирские лагеря за то, что он ругал колхозы, и многие ее друзья пропали, став жертвами ночных арестов. В ней брал верх врожденный крестьянский здравый смысл, она чутьем понимала непредсказуемость и мстительность государственного террора, но держала рот на замке.

Олег и Василий, который был старше брата на шесть лет, росли в военное время. Одним из самых ранних воспоминаний Гордиевского стали шеренги оборванных немецких пленных, которых вели по улицам Москвы «под охраной, загнанных, как скотину». Антона подолгу не было дома — он проводил в армейских частях партийно-идеологическую работу.

Олег Гордиевский прилежно овладевал азами коммунистического учения. Он пошел в школу № 130 и рано проявил склонность к истории и языкам. Он знакомился с судьбами героев-коммунистов — и отечественных, и зарубежных. Несмотря на плотную завесу дезинформации, окутывавшую Запад, его очень привлекали чужие страны. В шестилетнем возрасте он начал читать пропагандистский еженедельник British Ally — «Британский союзник», который выпускало на русском языке британское посольство, чтобы способствовать взаимопониманию между СССР и Великобританией. В школе Олег учил немецкий язык. Как и полагалось всем подросткам, он вступил в комсомол.

Его отец приносил домой три официальных газеты и сам фонтанировал той коммунистической пропагандой, которая там печаталась. НКВД со временем превратился в КГБ, и Антон Гордиевский продолжал верно служить в переименованном ведомстве. Мать Олега оказывала тихое сопротивление, которое лишь изредка прорывалось наружу короткими желчными замечаниями, бросавшимися в сторону. При советской власти религия оказалась вне закона, и мальчиков воспитывали атеистами, но бабушка со стороны матери умудрилась тайно крестить Василия в Русской православной церкви. Она крестила бы и Олега, если бы ей не помешал Антон, который случайно обо всем узнал и ужаснулся.

Олег Гордиевский рос в сплоченной, любящей семье, проникнутой двуличием. Антон Гордиевский свято чтил партию и провозглашал себя бесстрашным поборником коммунизма, но в душе оставался маленьким и насмерть перепуганным человеком, которому довелось стать свидетелем ужасных событий. Ольга Гордиевская, идеальная жена кагэбешника, скрывала презрение и неприязнь к советскому строю. Бабушка Олега тайно поклонялась незаконному, запрещенному властью Богу. Никто из взрослых в семье не открывал своих истинных чувств — ни друг другу, ни кому-либо еще. В удушливо конформистской атмосфере сталинской России можно было втайне вынашивать инакомыслие, но говорить об этом начистоту было слишком опасно — даже в семейном кругу. с раннего детства Олег видел, что вполне можно вести двойную жизнь — любить своих близких и одновременно скрывать от них свое истинное «я», представляться внешне одним человеком, а внутри оставаться совсем другим.

Олег Гордиевский окончил школу с серебряной медалью. Он был комсомольским вожаком, сведущим, умным, спортивным, не задающим лишних вопросов и ничем не примечательным юношей — типичным продуктом советской системы. Но еще он научился отделять главное от всего остального и раскладывать все по полочкам. Его отец, мать и бабушка были людьми скрытными и умели маскироваться — каждый на свой лад. Юный Гордиевский вырос среди секретов.

В 1953 году умер Сталин. Через три года, на ХХ съезде партии, его преемник Никита Хрущев разоблачил злодеяния тирана. Для Антона Гордиевского это стало большим ударом. По мнению его сына, официальное осуждение Сталина «в значительной степени подорвало идейные и философские основы его жизни». Гордиевскому-старшему не понравилось, в какую сторону стала меняться Россия. Гордиевский-младший, напротив, перемены оценил.

Хрущевская оттепель оказалась короткой и неполной, и все же в этот период подлинной либерализации произошло ослабление цензуры, вышли на свободу тысячи политзаключенных. От вольного духа того времени закружилась голова у всех русских, кто был молод и полон надежд.

В 17 лет Олег поступил в престижный Московский государственный институт международных отношений (МГИМО). Там, опьяненный новой атмосферой, он вступал со сверстниками в серьезные дискуссии о том, как строить «социализм с человеческим лицом». Порой он заходил чересчур далеко. Похоже, он глубоко впитал материнский нонконформизм. Однажды он сочинил наивную речь о защите свободы и демократии, хотя едва ли понимал по-настоящему смысл этих слов. Олег записал ее на пленку в лингафонном кабинете и дал послушать нескольким студентам. Те пришли в ужас. «Уничтожь это сейчас же, Олег, и никогда больше не упоминай о таких вещах». Тогда он тоже внезапно испугался и подумал: а вдруг кто-то из однокурсников уже настучал властям о его «радикальных» взглядах? Ведь у КГБ имелись внутри института свои осведомители.

Пределы хрущевского реформаторства были жестко продемонстрированы в 1956 году, когда советские танки въехали в Венгрию, чтобы подавить восстание против местного просоветского режима, вспыхнувшее по всей стране. Несмотря на тотальную советскую цензуру и пропаганду, новости о крахе мятежа просачивались в СССР. «Все тепло куда-то сдуло, — вспоминал потом Олег тогдашнее закручивание гаек. — Опять пришла стужа».

Московский государственный институт международных отношений был самым престижным в СССР высшим учебным заведением — Генри Киссинджер называл его «русским Гарвардом»[3]. Подчинявшийся Министерству иностранных дел институт был масштабным учебным полигоном для будущих дипломатов, ученых, экономистов, политиков — и шпионов. Гордиевский изучал историю, географию, экономику и международные отношения, причем все это — сквозь искажающую призму коммунистической идеологии. Обучение в институте велось на пятидесяти шести языках — такого не было больше ни в одном университете мира. Владение языками прокладывало верную дорогу в КГБ и сулило зарубежные поездки, которые так манили Олега. Уже хорошо зная немецкий язык, он записался на английский, но группы оказались переполнены. «Учи шведский, — посоветовал ему старший брат, уже служивший в КГБ. — Это ключ от всей Скандинавии». Гордиевский внял его совету.

В институтской библиотеке имелись некоторые иностранные газеты и журналы, которые, пускай и проходили жесткую цензуру, все же позволяли хоть мельком ознакомиться с происходящим в мире. Их-то Гордиевский и начал читать, стараясь делать это незаметно, потому что проявление чрезмерного интереса к Западу само по себе давало повод для подозрений. По ночам он иногда тайком слушал зарубежное вещание BBC или «Голос Америки», силясь что-то разобрать за радиопомехами (глушилки были одной из форм советской цензуры), и пытался напасть на «первые слабые следы правды».

Как это свойственно всем людям, в позднейшие годы Гордиевский смотрел на собственное прошлое сквозь призму обретенного опыта, и потому ему представлялось, будто он всегда втайне вынашивал семена неповиновения, будто его судьба была изначально заложена в его характере. Это было не так. В студенческие годы он был убежденным коммунистом и мечтал, по примеру отца и брата, служить Советскому государству в КГБ. Венгерское восстание сильно подействовало на его юношеское воображение, но революционером он от этого не сделался. «Я оставался внутри системы, но разочарование во мне росло». В этом он мало чем отличался от множества тогдашних студентов.

В 19 лет Гордиевский занялся бегом по пересеченной местности. Что-то в этом одиночном виде спорта притягивало его — особый ритм длительных физических усилий, возможность посоревноваться с самим собой вдали от чужих взглядов, испытать пределы собственной выносливости. Олег бывал и общительным, нравился девушкам и сам умел флиртовать. Он был хорош собой: открытое лицо с довольно мягкими чертами, зачесанные назад волосы. В минуты покоя выражение его лица приобретало суровость, но когда в глазах загорался мрачный юмор, все лицо вдруг оживало. с друзьями Олег держался вполне по-компанейски, и все же чувствовалась в нем какая-то скрытность. Он не был одиночкой или нелюдимом, но любил побыть в одиночестве. Он редко обнаруживал свои чувства. Одержимый тягой к самосовершенствованию, Олег считал, что бег по пересеченной местности помогает «вырабатывать характер». И бегал часами по московским улицам и паркам — наедине со своими мыслями.

Среди немногих студентов, с которыми он по-настоящему сблизился, был Станислав Каплан, его товарищ по бегу из институтской легкоатлетической команды. Станда Каплан был чехом и уже успел поучиться в Карловом университете в Праге. В МГИМО он приехал в составе группы из нескольких сотен одаренных студентов из социалистического лагеря. Спустя много лет Гордиевский писал про Каплана, что, как и у других молодых людей из стран, лишь недавно впряженных в коммунистическое ярмо, «личность в нем не была задавлена». Станислав был на год старше Олега и учился на военного переводчика. Юношей сблизила общность многих склонностей и идей. «Он свободно мыслил и весьма скептически относился к коммунизму», — писал Гордиевский, которого в те годы способность Каплана открыто высказывать свои мнения и восхищала, и немного настораживала. Станда, смуглый красавец, притягивал женщин, как магнит. Они с Олегом крепко подружились, вместе бегали, вместе ухаживали за девушками и вместе ходили в чешский ресторан недалеко от Парка имени Горького.

Не менее важное влияние оказывал на Олега его обожаемый старший брат Василий, который в ту пору готовился стать нелегалом и примкнуть к огромной рассредоточенной армии негласных агентов нелегальной разведки, каких Советский Союз внедрял по всему миру.

КГБ держал в других странах шпионов двух видов. Первые работали под официальным прикрытием — сотрудниками советских дипломатических или консульских учреждений, культурными или военными атташе, аккредитованными журналистами или торговыми представителями. Дипломатическое прикрытие означало, что этих «легальных» разведчиков нельзя было преследовать за шпионаж, если вдруг их деятельность обнаруживалась. Такого человека можно было только объявить персоной нон грата и выслать из страны. Нелегал же не имел никакого официального статуса, обычно он въезжал в ту страну, куда его заслали, под подложным именем с фальшивыми документами — а затем просто сливался с местной средой. (На Западе для засекреченных оперативников существует аббревиатура NOC, расшифровывающаяся как non-official cover, «без официального прикрытия».) КГБ внедрял нелегалов по всему миру, где они притворялись самыми обыкновенными гражданами, залегали на дно и втихаря вели подрывную деятельность. Как и легальные разведчики, они собирали информацию, вербовали агентов и занимались различными видами шпионажа. Иногда им отводилась роль «спящих» разведчиков — то есть они подолгу сидели без дела, ожидая момента, когда их задействуют. К ним относилась и потенциальная «пятая колонна», готовая вступить в бой, если вдруг разразится война между Востоком и Западом. Нелегалы находились вне поля действия официального радара и потому не получали такого финансирования, которое оставляло бы заметные следы, и ни с кем не общались по надежным дипломатическим каналам. Зато, в отличие от шпионов, аккредитованных при посольствах, они не оставляли таких следов, по которым их могла бы выследить контрразведка противника. При каждом советском посольстве КГБ имел свою постоянную резидентуру, то есть ряд сотрудников КГБ облекался различными официальными личинами, и все они подчинялись резиденту (начальнику резидентуры, как выражались в МИ-6, или руководителю, как предпочитали говорить в ЦРУ). Одна из задач, стоявших перед западной контрразведкой, заключалась в том, чтобы выяснить: кто из советских чиновников — настоящий дипломат, а кто — тайный шпион. Выявлять нелегалов было гораздо труднее.

Первое главное управление (ПГУ) было подразделением КГБ, отвечавшим за внешнюю разведку. Внутри него имелось Управление «С» (от слова «специальное»), занимавшееся подготовкой, отправкой и курированием нелегалов. Василий Гордиевский официально поступил в Управление «С» в i960 году.

У КГБ имелся свой отдел в МГИМО, и двое его сотрудников постоянно высматривали среди студентов подходящие кандидатуры для вербовки. В разговоре со своим начальством в Управлении «С» Василий упомянул однажды, что его младшего брата, очень способного к языкам, тоже может заинтересовать подобная работа.

В начале 1961 года Олега Гордиевского пригласили для разговора, а затем перенаправили в здание неподалеку от штаба КГБ на площади Дзержинского [4]. Там с ним вежливо побеседовала по-немецки женщина средних лет. Она похвалила его за хорошее владение языком. с того дня он и влился в ряды системы. Гордиевский не пытался пробиться в КГБ — это не такой клуб, куда подают заявки на вступление. Этот клуб сам выбирал своих членов.

Ближе к окончанию учебы в институте Гордиевского отправили в Восточный Берлин на полугодовую стажировку в качестве переводчика при советском посольстве. Уже одна мысль о предстоящей первой поездке за рубеж завораживала Олега, а когда его вызвали в Управление «С» для инструктажа по Восточной Германии, его буквально заколотило от возбуждения. Германская Демократическая Республика, во главе которой стояли коммунисты, была сателлитом СССР, но это отнюдь не избавляло ее от пристального внимания КГБ. Василий уже жил там нелегалом. Олег легко согласился встретиться с братом и выполнить несколько «маленьких поручений» для своего нового, пока неофициального работодателя. Гордиевский прибыл в Восточный Берлин 12 августа 1961 года и поехал в студенческое общежитие, находившееся внутри кагэбэшной зоны в Карлсхорсте, на берлинской окраине.

В предыдущие месяцы поток жителей Восточной Германии, бежавших на Запад через Западный Берлин, обрел характер стихийного бедствия. К 1961 году массовый исход немцев из страны, где утвердился коммунистический режим, достиг пика: количество беглецов насчитывало 3,5 миллиона, что составляло приблизительно 20 процентов от всего населения ГДР.

Проснувшись на следующее утро, Гордиевский обнаружил, что Восточный Берлин наводнен бульдозерами. Правительство ГДР по наущению Москвы перешло к радикальным мерам, чтобы перекрыть поток беглецов: началось возведение Берлинской стены — физического барьера, призванного отрезать Западный Берлин от Восточного и от остальной Восточной Германии. «Антифашистская защитная стена» (как она называлась официально) была в действительности внешней тюремной границей, и власти Восточной Германии строили ее для того, чтобы удерживать внутри собственных граждан. Берлинская стена — эти 240 километров бетона и проводов с бункерами, противотранспортными рвами и ограждениями из проволочной сетки — явилась материальным воплощением «железного занавеса» и стала одним из самых отвратительных сооружений, когда-либо возводившихся руками человека.

Гордиевский, застыв от ужаса, наблюдал за тем, как восточногерманские рабочие разрушали проезжую часть улиц, примыкавших к границе, а солдаты разворачивали мотки колючей проволоки — километры проволоки. Кое-кто из восточных немцев, видя, как единственный путь к побегу быстро перекрывается, совершал отчаянные попытки вырваться на свободу — смельчаки лезли на баррикады и пытались переплыть каналы, которые кое-где служили границей. Военные, выставленные вдоль границы, получили приказ стрелять по каждому, кто попытается бежать с востока на запад. На двадцатидвухлетнего Гордиевского новая стена произвела неизгладимое впечатление: «Один только физический барьер, охраняемый вооруженными пограничниками на дозорных вышках, мог удержать восточных немцев в их социалистическом раю и не дать им сбежать на Запад».

Хотя Гордиевского и потрясло начавшееся в одночасье возведение Берлинской стены, это потрясение не помешало ему неукоснительно выполнить задание, полученное от КГБ. Страх перед властью срабатывал как инстинкт, а привычка повиноваться давно и прочно укоренилась в сознании. Управление «С» назвало ему имя одной немки, бывшей осведомительницы КГБ; задача Гордиевского состояла в том, чтобы повидаться с ней и выяснить, готова ли она и дальше поставлять сведения. Гордиевский раздобыл ее адрес в местном полицейском участке. Женщина средних лет, открывшая ему дверь, нисколько не удивилась неожиданному визиту незнакомого молодого человека с букетом цветов. За чашкой чая она ясно дала ему понять, что готова продолжать сотрудничество с КГБ. Гордиевский сразу же написал свой первый отчет для КГБ. Лишь спустя несколько месяцев до него дошел смысл тогдашнего поручения: «Проверяли на самом деле не ее, а меня».

На Рождество он связался с Василием, который жил под подложным именем в Лейпциге. Олег не стал рассказывать Василию, как ужаснуло его строительство Берлинской стены. Старший брат был уже профессиональным кагэбэшником и не одобрил бы подобной идейной шаткости. Как их мать таила подлинные чувства от мужа, так и братья не делились друг с другом секретами: Олег понятия не имел о том, чем в действительности занимается в ГДР Василий, а Василий не догадывался о том, что творится в душе у Олега. Братья сходили на концерт, где исполняли «Рождественскую ораторию», и Олег остался «под сильным впечатлением». По контрасту Россия вдруг показалась ему «духовной пустыней», где можно слушать лишь одобренных властями композиторов, а «классово чуждую» церковную музыку — в том числе Баха — считают упадочной и буржуазной, поэтому она под запретом.

На Гордиевского глубоко повлияли несколько месяцев, проведенные в Восточной Германии: он стал свидетелем масштабного физического и символического разделения Европы на два враждебных идейных лагеря; он вкусил культурных плодов, остававшихся для него запретными в Москве; наконец, он приступил к шпионской деятельности. «Я очень радовался тому, что уже немного познакомился с работой, которая мне, может быть, предстояла, если я когда-нибудь буду работать на КГБ».

На самом деле он уже на него работал.

Когда Гордиевский вернулся в Москву, ему было велено явиться на службу в КГБ 31 июля 1962 года. Почему же он пошел работать в организацию, навязывавшую стране идеологию, которая уже начала вызывать у него неприятие? Работа в КГБ была очень престижна и сулила заграничные командировки. Секретность соблазнительна. К тому же Гордиевский был честолюбив. А КГБ еще мог измениться. Измениться мог и он сам. Измениться могла и Россия. А зарплата и привилегии были весьма заманчивыми.

Ольга Гордиевская пришла в замешательство, когда узнала, что младший сын собрался вслед за отцом и братом поступить на службу в разведку. Она впервые открыто выплеснула злость и на государственный режим, и на аппарат угнетения, который этот режим поддерживал. Олег уточнил, что будет работать не на внутреннюю, а на внешнюю разведку, на Первое главное управление. Это же элитная организация, туда берут интеллектуалов, которые владеют иностранными языками и выполняют сложную работу, требующую особых навыков и хорошего образования. «Это вообще не похоже на КГБ, — убеждал он мать. — Это разведка и дипломатическая работа». Ольга отвернулась и вышла из комнаты. Антон Гордиевский молчал. Олег не заметил в поведении отца никакой гордости. Уже много лет спустя, осознав весь масштаб сталинских репрессий, Гордиевский задумался: быть может, его отец, который в ту пору уже готовился уходить в отставку, «стыдился всех тех преступлений и зверств, которые были на счету энкавэдэшников, и попросту боялся обсуждать работу КГБ с родным сыном». А может быть, Антон Гордиевский держался за свою двойную жизнь, хранил верность КГБ и был слишком напуган, чтобы предостеречь или отговорить сына.

В то последнее лето, когда Гордиевский еще оставался гражданским лицом, он поехал вместе со Стандой Капланом в летний студенческий лагерь на побережье Черного моря. Каплан решил задержаться в СССР еще на месяц, прежде чем возвращаться на родину, где его ждала работа в StB (Statni bezpeinost) — грозной службе безопасности Чехословакии. Вскоре двум друзьям предстояло сделаться коллегами, союзниками по шпионажу в пользу социалистического содружества. Целый месяц они жили в палатках среди сосен, каждый день бегали, плавали, загорали и разговаривали о женщинах, музыке и политике. Каплан все более критично смотрел на коммунистическую систему. Гордиевскому льстило, что друг делится с ним такими опасными откровениями: «Между нами было полное взаимопонимание и доверие».

Вскоре после возвращения в Чехословакию Каплан прислал Гордиевскому письмо. Посплетничав о девушках, с которыми он недавно познакомился, и помечтав о том, как здорово они с Олегом проведут время, если тот приедет к нему в гости («Мы опустошим все пивные и винные погреба в Праге»), Каплан обратился к другу с весьма значимой просьбой: «Олег, у тебя случайно нет того номера „Правды“, где напечатали стихотворение Евтушенко о Сталине?» Речь шла о стихотворении Евгения Евтушенко «Наследники Сталина», в котором один из наиболее прямодушных и влиятельных поэтов тех лет обрушивался с откровенными нападками на сталинизм. Поэт обращался с просьбой к правительству — усилить караул у кремлевской стены, «чтоб Сталин не встал» из гроба, и с тревогой говорил о том, что некоторые люди в руководстве страны — «наследники Сталина» — и сейчас «тоскуют о времени старом», об эпохе лживых обвинений и лютого террора против невинных людей. Там были такие строки: «Пусть мне говорят: „Успокойся…“ — спокойным я быть не сумею, / Покуда наследники Сталина живы еще на земле». Когда это стихотворение поместили в официальной газете компартии, оно стало настоящей сенсацией, а потом его перепечатали и в Чехословакии. «У нас некоторые люди отреагировали на него очень бурно, причем с оттенком недовольства», — писал Каплан Гордиевскому. Он писал еще, что хотел бы сравнить чешский перевод с русским подлинником. Но в действительности Каплан посылал своему другу зашифрованный тайный сигнал, который следовало понимать так: он разделяет чувства Евтушенко и, как и поэт, не собирается безучастно мириться с мрачным наследием Сталина.

Краснознаменный институт КГБ, находившийся в гуще лесов километрах в семидесяти от Москвы, носил кодовое название школа № 101. Это звучало ироничной и совершенно непреднамеренной аллюзией на комнату 101 из романа «1984» Джорджа Оруэлла — так там называлась подземная камера пыток, где партия ломала волю заключенных, стращая их тем, чего они боялись больше всего на свете.

В этой школе Гордиевскому вместе с другими ста двадцатью стажерами КГБ предстояло постигать сокровенные тайны советского шпионского ремесла — разведки и контрразведки, вербовки и ведения разведчиков — легальных и нелегальных, агентов и двойных агентов. Еще там знакомились с оружием, овладевали приемами рукопашного боя и методами слежки, осваивали мудреную науку и язык этой странной профессии. Особое внимание уделялось умению заметить слежку и оторваться от нее (на кагэбэшном жаргоне это называлось «проверкой», а по-английски — dry-cleaning, «химчисткой»): по каким признакам понять, что за тобой хвост, и как от него уйти, чтобы этот уход выглядел не преднамеренным, а случайным, потому что объект, который явно «восприимчив к надзору», — скорее всего, обученный оперативник. «Поведение разведчика не должно вызывать подозрение ни у профессиональных, ни у случайных наблюдателей[5], — внушали стажерам инструкторы КГБ. — Если служба наружного наблюдения отмечает, что иностранец грубо проверяется, у нее появляется стимул работать конспиративнее, изобретательнее и настойчивее».

В любой секретной операции самое важное — это умение вступить в контакт с агентом так, чтобы этого никто не заметил, даже если ведется слежка. В западном шпионском обиходе о сотруднике или агенте разведки, который действует незамеченным, говорят буквально, что он «почернел». Проходя испытание за испытанием, студенты школы КГБ должны были установить контакт с тем или иным лицом в точно указанном месте, передать ему или получить от него информацию, попытаться установить, ведется ли за ними наблюдение, и если да, то как именно, как бы невзначай оторваться от преследователей и прибыть в назначенное место безупречно «чистыми». Надзор находился в ведении Седьмого управления КГБ. К тренировочным «проверкам» привлекались профессиональные наблюдатели, виртуозно владевшие мастерством уличной слежки за подозреваемым, и к концу каждого дня студент-стажер и команда наружного наблюдения сверяли позиции и делились впечатлениями. «Проверка» была изнурительной состязательной операцией, которая занимала много времени и выматывала нервы. Гордиевский обнаружил, что у него все отлично получается.

Олег научился оставлять в общественных местах условные сигналы (например, можно было начертить что-то мелом на столбе уличного фонаря), которые ничего не говорили случайному постороннему взгляду, но служили тайным знаком другому шпиону о встрече в условленном месте в условленное время; научился технике «моментальной передачи», при которой записка или какой-то предмет незаметно передавался напрямую другому человеку; научился создавать «мертвый почтовый ящик» (шпионский тайник), то есть оставлять в конкретном месте записку или деньги, чтобы потом, без прямого контакта, их забрал оттуда другой человек. Он изучил коды и шифры, опознавательные сигналы, тайнопись, научился делать микрофотоснимки (наряду с обычными) и маскироваться. Кроме того, будущим шпионам преподавали политэкономию и другие идеологические дисциплины, чтобы сцементировать все их знания марксизмом-ленинизмом. По замечанию одного из товарищей Олега по учебе, «эти шаблонные формулы и понятия носили характер ритуальных заклинаний, служили своего рода ежедневным, ежечасным подтверждением верности». Опытные специалисты, уже успевшие послужить за рубежом, читали лекции по западной культуре и этикету, чтобы подготовить новобранцев к правильному пониманию буржуазного капитализма — и к борьбе с ним.

Гордиевский получил свой первый шпионский псевдоним. И советские, и западные разведслужбы применяли один и тот же метод при выборе псевдонима: он должен был напоминать настоящую фамилию, начинаться с той же буквы, потому что если кто-то, обращаясь к шпиону, произнес бы его настоящую фамилию, то другой, знающий его только по шпионскому псевдониму, вполне мог бы решить, что просто ослышался. Гордиевский выбрал псевдоним Гвардейцев.

Как и все остальные студенты, он поклялся в пожизненной верности КГБ: «Обязуюсь защищать мою страну до последней капли крови и хранить государственные тайны». Эту присягу он принес без колебаний. А еще он вступил в партию — это тоже было обязательным условием для допуска в разведсообщество. Возможно, он и колебался (как и многие), но это не помешало ему поступить в КГБ и стать коммунистом с чистосердечными намерениями и искренностью. Кроме того, КГБ притягивал его. Годовой курс обучения в школе № 101 вовсе не обернулся для Олега оруэлловскими кошмарами, а оказался самым приятным периодом его молодости. Это было время волнующих открытий и надежд. Его товарищей по учебе взяли в школу разведчиков за интеллект и идейное послушание, но еще и за тягу к приключениям, которая характерна для всех спецслужб. «Мы выбрали работу в КГБ, потому что она сулила настоящую деятельность». Секретность создает крепкие узы. Даже родители Олега плохо представляли себе, где их сын и чем он занят. «Попасть на службу в ПГУ было предметом затаенных или открытых мечтаний большинства молодых сотрудников госбезопасности, но лишь немногие удостаивались этой чести, — писал позднее Леонид Шебаршин, который учился в школе № 101 приблизительно в ту же пору, что и Олег Гордиевский, а со временем дослужился до должности начальника Первого главного управления КГБ. — Сама специфика работы сплачивала разведчиков в своеобразное товарищество со своими традициями, дисциплиной, условностями, особым профессиональным языком». Летом 1963 года Гордиевского окончательно приняли в кагэбэшное братство. Когда он клялся защищать Родину до последнего вздоха и до последней тайны, он ничуть не кривил душой.

Василий Гордиевский усердно работал на Управление «С» — отдел нелегальной разведки ПГУ. А еще он начал крепко пить — что вовсе не считалось серьезным недостатком, ведь в органах разведки высоко ценили способность поглощать после работы водку в огромных количествах и при этом держаться на ногах. Как специалист по нелегалам, он переезжал с места на место под разными вымышленными именами, служил в подпольной сети, передавал сообщения и деньги другим тайным агентам. Василий никогда не рассказывал младшему брату о своей деятельности, лишь ронял намеки, из которых можно было понять, что ему доводилось бывать в разных экзотических странах: Мозамбике, Вьетнаме, Швеции и ЮАР.

Олег надеялся, что и его вслед за братом отправят в это волнующее зарубежное подполье. Но вместо этого его определили в Управление «С» в Москве, где ему предстояло готовить документы для других нелегалов. 20 августа 1963 года, старательно скрывая разочарование, Гордиевский надел свой лучший костюм и явился на службу в штаб КГБ. Этот комплекс зданий неподалеку от Кремля — полутюрьма-полуархив — был кипучим руководящим центром советской разведки. Сердцем этой единой системы было зловещее здание на Лубянке — дворец в классицистическом стиле с элементами барокко, изначально построенный как доходный дом страхового общества «Россия». В подвалах этого здания находились пыточные камеры КГБ. Сами кагэбэшники называли свой главный корпус Монастырем или просто Центром.

Вместо того чтобы отправиться засекреченным агентом в какие-нибудь заманчивые заграничные края, Гордиевский уныло перекладывал бумажки и, как «раб на галерах», заполнял бланки. Каждому нелегалу требовалось создать фальшивую личину, которая выглядела бы убедительно, — по сути, вызвать из небытия нового человека с полностью вымышленной биографией и поддельными документами. Каждого такого нелегала полагалось опекать, инструктировать и финансировать, а для этого задействовалась сложная сеть условных сигналов, шпионских тайников и моментальных передач. Особенно перспективной страной для внедрения нелегалов считалась Британия, поскольку там не существовало внутренних паспортов и единой системы гражданской регистрации. К главным мишеням относились и Западная Германия, Америка, Австралия, Канада и Новая Зеландия. Олег, попавший в германский отдел, целыми днями придумывал биографии несуществующим людям. Два года он жил в мире двойных жизней, отправлял за границу новых шпионов с поддельными именами и паспортами и встречал тех, кто оттуда возвращался.

В Центре то и дело появлялись живые призраки — герои советской разведки, уже впавшие в старческое слабоумие. В коридорах Управления «C» Гордиевского познакомили с Кононом Трофимовичем Молодым, известным как Гордон Лонсдейл, — одним из самых успешных в истории разведчиков-нелегалов. В 1943 году КГБ завладел документами умершего канадского ребенка по имени Гордон Арнольд Лонсдейл и передал их Молодому, который вырос в Северной Америке и безупречно говорил по-английски. В 1954 году Молодый-Лонсдейл поселился в Лондоне и, прикидываясь общительным предпринимателем, торговцем музыкальными автоматами и жевательной резинкой, создал так называемое Портлендское шпионское кольцо — сеть завербованных осведомителей, которые занялись сбором секретных данных, связанных с военно-морским флотом. (Перед отъездом из Москвы кагэбэшный дантист просверлил ему в зубах несколько лишних дырок, и потому Молодому достаточно было просто открыть рот и продемонстрировать эти фирменные кагэбэшные полости, чтобы удостоверить свою личность в глазах других советских шпионов.) После слива информации одним кротом из ЦРУ Молодого арестовали и признали виновным в шпионаже, хотя даже в ходе процесса британский суд так и не выяснил его настоящее имя. Молодый вернулся в Москву незадолго до того, как его встретил Гордиевский: его обменяли на британского предпринимателя, арестованного в Москве по обвинению в шпионаже. Не менее легендарной фигурой был Вильям Генрихович Фишер, он же Рудольф Абель, — нелегал, получивший за свою шпионскую деятельность в США приговор к тридцати двум годам тюремного заключения и обменянный в 1962 году на Гэри Пауэрса — летчика сбитого над территорией СССР самолета U-2.

Но самым знаменитым советским шпионом, находившимся частично в отставке, был британец — двойной агент Ким Филби. Он был завербован НКВД в 1933 году, потом поднимался по служебной лестнице в МИ-6 и поставлял обширные разведданные уже КГБ и, наконец, в январе 1963 года, к глубочайшему и непреходящему замешательству британского правительства, бежал в СССР. Теперь он жил в комфортабельной квартире в Москве, опекаемый кураторами, оставаясь при этом «англичанином до кончиков пальцев»[6], как выразился один сотрудник КГБ: читал таблицы с результатами крикетных матчей в старых выпусках The Times, ел оксфордский мармелад и часто напивался до полнейшего беспамятства. В КГБ Кима Филби чтили как живую легенду, и изредка он продолжал выполнять разные поручения для советской разведки: например, проводил обучающий курс для англоязычных сотрудников, анализировал отдельные дела и даже помогал подбадривать советскую команду хоккеистов.

Как и Молодый и Фишер, Филби читал лекции молодым шпионам, которые слушали как завороженные. Однако их реальная жизнь по окончании настоящей работы на КГБ складывалась как угодно — только не счастливо. Молодый запил и умер при загадочных обстоятельствах, когда собирал грибы в лесу. Фишер глубоко во всем разочаровался. Филби пытался покончить с собой. Все трое впоследствии удостоились особой почести: их портреты растиражировали на советских почтовых марках.

Для всякого, кто присмотрелся бы повнимательнее (а такое желание возникало мало у кого из русских), контраст между окружавшими КГБ мифами и действительностью был совершенно очевиден. Лубянский Центр представлял собой безупречно чистый, ярко освещенный, аморальный бюрократический аппарат, учреждение одновременно беспощадное, чопорное и пуританское, где со скрупулезным вниманием к мелочам замышлялись международные преступления. с первых дней своего существования советская разведка действовала без малейшей оглядки на этические соображения. Помимо сбора и анализа разведданных в ведении КГБ находились политические войны, манипуляция СМИ, дезинформация, подлоги, запугивание, похищения людей и убийства. Тринадцатый отдел КГБ, или Управление особых заданий, специализировался на саботаже и политических убийствах. Гомосексуализм в СССР был вне закона, но гомосексуалов вербовали, чтобы те заманивали иностранцев-геев, которых затем можно было шантажировать. КГБ отличался беззастенчивой беспринципностью. В то же время там царили ханжество, лицемерие и показная мораль. Сотрудникам запрещалось употреблять алкоголь в рабочие часы — хотя в любое другое время многие чудовищно пьянствовали. Во всех отделах КГБ напропалую сплетничали о личной жизни коллег, как и во многих других учреждениях, — с той только разницей, что в Центре скандалы и зубоскальство могли запросто погубить и карьеру, и даже жизнь того, кто становился предметом злословия. КГБ проявлял навязчивый интерес к семейной жизни своих сотрудников, потому что в СССР ничья жизнь не могла оставаться частной. Сотрудникам КГБ полагалось жениться, заводить детей и жить дальше в браке. Такие правила диктовались не только стремлением к полному контролю, но и трезвым расчетом: считалось, что женатый кагэбэшник менее предрасположен к перебежке во время заграничной командировки, поскольку в случае государственной измены его жена и дети окажутся в заложниках.

Проработав в Управлении «С» два года, Гордиевский понял, что ему не светит участь брата: никто не собирался посылать его за границу тайным агентом. Но, возможно, именно из-за Василия самого Олега и не отправляли на нелегальную работу: по логике КГБ, если за границей, тем более в одной стране, окажутся сразу два близких родственника, то у них может возникнуть больший соблазн переметнуться к противнику.

Гордиевский изнывал от скуки и досады. Работа, от которой он ждал приключений и воодушевления, обернулась смертельной тоской. Страны за «железным занавесом», о которых он читал в западных газетах, оставались мучительно недосягаемыми. И тогда Гордиевский решил жениться. «Я хотел как можно скорее попасть за границу, а КГБ никогда не посылал за границу неженатых. Мне нужно было срочно найти себе жену». В идеале требовалась женщина со знанием немецкого — тогда их могли бы отправить в Германию вместе.

Елена Акопян, наполовину армянка, умная, темноволосая и очень острая на язык девушка, училась на преподавателя немецкого языка. Ей был двадцать один год. Олегу некоторое время казалось привлекательным ее виртуозное умение сразить собеседника наповал короткой язвительной репликой. Они познакомились у общего друга. Чувство, которое между ними вспыхнуло, определялось не столько страстью, сколько общими честолюбивыми стремлениями. Как и Олег, Елена жаждала попасть за границу и мечтала вырваться за пределы тесной квартирки, где жила пока что ввосьмером с родителями, братьями и сестрами. У Гордиевского уже было несколько романов с девушками, но они длились недолго и особой радости не принесли. Елена куда больше походила на современную советскую женщину — она была менее скована условностями, чем те студентки, с которыми Олег общался раньше, и обладала непредсказуемым чувством юмора. Она провозглашала себя феминисткой, хотя в 1960-е годы само это понятие в России имело весьма ограниченное употребление. Гордиевский внушил себе, что любит Елену. Как позже объяснял он сам, они решили пожениться, «не потрудившись как следует присмотреться друг к другу», а через несколько месяцев без особой шумихи сыграли свадьбу в силу причин, далеких от романтических: она увеличивала шансы Олега на повышение по службе, а он становился ее паспортом для выезда из Москвы. Это была кагэбэшная разновидность брака по расчету, хотя ни Олег, ни Елена не признавались в этом друг другу.

В конце 1965 года произошел тот перелом, которого так ждал Гордиевский. Освободилось место куратора, руководившего нелегалами в Дании. Прикрытием для разведывательной работы служила должность консульского сотрудника, занимавшегося визами и наследственным делами; на самом же деле Олегу предстояло работать на линию «Н» (от слова «нелегалы»), отвечавшую за оперативную деятельность Управления «С».

Гордиевскому предложили управлять сетью подпольных шпионов в Дании. Он принял это предложение с готовностью и восторгом. Как заметил Ким Филби после того, как его завербовал НКВД в 1933 году: «Я не колебался. Когда тебя зовут в элитную группу, сомнений не возникает»[7].

Олег и Елена Гордиевские приземлились в Копенгагене в солнечный и морозный день в январе 1966 года — и очутились в сказке.

Один сотрудник МИ-6 позднее заметил: «Если бы понадобилось выбрать город, который наглядно продемонстрировал бы преимущества западной демократии над русским коммунизмом, то лучше других для этой цели подошел бы Копенгаген».

Советское посольство занимало три украшенных лепниной особняка на улице Кристианиагаде в северной части города и больше походило на пышный отель с воротами, чем на советский анклав: там были великолепные ухоженные сады, спортивный центр и клуб для общения. Гордиевских поселили в новую квартиру с высокими потолками, дощатыми полами и встроенной кухней. Олегу выдали ключи от «фольксвагена-жука» и аванс наличными на поддержание контактов — 250 фунтов (столько выделялось ежемесячно). Копенгаген оказался очень музыкальным городом: отовсюду звучали Бах, Гендель, Гайдн, Телеман — композиторы, которых Гордиевский не имел возможности слушать в Советской России. Он задумался и, кажется, наконец понял, почему обычным советским гражданам не разрешают ездить за границу: в самом деле, кто еще, кроме прошедших полную подготовку кагэбэшников, устоит против соблазна стольких свобод и задушит в себе желание остаться здесь навсегда?

Из двадцати сотрудников советского посольства лишь шестеро были настоящими дипломатами, а остальные работали на КГБ или на ГРУ (советскую военную разведку). Резидентом был Леонид Зайцев, человек обаятельный и добросовестный, который, похоже, совсем не замечал, что большинство его подчиненных некомпетентны, ленивы или нечисты на руку, а чаще всего наделены всеми тремя пороками. Они тратили гораздо больше энергии на транжирство выданных им денег, чем на настоящую шпионскую деятельность. В широком смысле задача КГБ в Дании заключалась в разработке и ведении местных контактов, в вербовке осведомителей и выявлении возможных агентов. А это, как очень скоро понял Гордиевский, было «приглашением к коррупции», поскольку большинство сотрудников просто выдумывали свои встречи с датчанами, подделывали счета, сочиняли липовые отчеты — и прикарманивали регулярно выдаваемые им суммы. По-видимому, в Центре не замечали очевидную несуразность: ведь мало кто из его сотрудников в Копенгагене хорошо говорил по-датски, а некоторые даже двух слов связать не могли.

Гордиевский вознамерился показать, что он не такой, как остальные. Уже хорошо владея шведским, он взялся теперь за датский. По утрам он обрабатывал заявления на получение визы, прилежно выполняя свои обязанности «для прикрытия» в консульстве, а в обед переходил к шпионской деятельности.

Сеть нелегалов-кагэбэшников в Скандинавии была очень неоднородной. Значительная часть работы Гордиевского сводилась к административным мелочам: заложить деньги или записку в тайник, проверить условные сигналы. Еще приходилось поддерживать тайные связи с замаскированными шпионами, причем с большинством из них он ни разу не встречался лично, даже не знал их по именам. Если нелегал оставлял апельсиновую кожуру под условленной скамейкой в парке, это означало: «Я в опасности», а яблочный огрызок означал уже другое: «Завтра я уезжаю из страны». Порой вся эта сложная система потайных знаков доходила до смешного. Например, однажды Олег положил гнутый гвоздь на подоконник общественной уборной, чтобы дать знать нелегалу, что тот может забрать деньги в заранее условленном тайнике. Ответным сигналом от подпольного агента, означавшим, что он получил сообщение, должна была стать крышка от пивной бутылки, оставленная ровно в том же месте. Придя туда снова, Олег увидел крышку от банки имбирного пива. И задумался: а означает ли имбирное пиво на языке шпионских сигналов то же самое, что обычное пиво? Или это следует понимать иначе? Весь вечер Олег бурно обсуждал этот вопрос с коллегами в резидентуре и в итоге пришел к выводу, что для шпиона нет никакой разницы между одной крышкой от пивной бутылки и другой.

В Дании рождения и смерти регистрировались протестантской церковью, и все записи делались от руки в больших конторских книгах. Заручившись помощью искусного фальсификатора из Москвы, можно было с нуля сфабриковать сколько угодно новых поддельных личностей, внеся изменения в церковные записи. Гордиевский начал разрабатывать контакты со священниками, чтобы получить доступ к регистрационным журналам, и подстраивать ограбления разных церквей. «Тут я стал первопроходцем», — с гордостью отмечал он позднее. В церковных конторских книгах Дании до сих пор сохраняются записи о несуществующих датчанах, которых выдумал Олег Гордиевский.

Тем временем он начал вербовать осведомителей, агентов и подпольных курьеров. «Это — главное, ради чего мы здесь находимся», — сказал ему Зайцев. После нескольких месяцев кропотливой подготовки, действуя под псевдонимом Горнов (это была девичья фамилия матери), Гордиевский уговорил школьного учителя и его жену сделаться «живым почтовым ящиком» для передачи сообщений нелегалам и обратно. Еще он подружился с датским полицейским, но после нескольких встреч перестал понимать: сам он пытается завербовать этого человека или, может быть, все происходит ровно наоборот?

Не прошло и года после приезда Гордиевского в Копенгаген, как вместе с ним начал работать сотрудник КГБ, разительно отличавшийся от остальных коллег. Михаил Петрович Любимов, обладатель зычного голоса, был жизнерадостным и чрезвычайно умным человеком. Родился он на Украине в семье чекиста. Любимов окончил МГИМО четырьмя годами раньше Гордиевского, а потом написал для КГБ диссертацию под названием «Особые черты британского национального характера и их использование в оперативной работе». В 1957 году по заданию КГБ во время Всемирного фестиваля молодежи в Москве он соблазнил молодую американку. Четырьмя годами позже его направили в Британию в должности советского пресс-атташе, и он занялся вербовкой осведомителей в профсоюзах, студенческих объединениях и в британском истеблишменте. По-английски он говорил с сочным аристократическим выговором, уснащал свою речь старомодными англицизмами (вроде «What ho!» и «Pip pip!» — «Вот так так!» и «Пока-пока!») и потому смахивал на какого-то русского Берти Вустера. Любимов пылал любовью ко всему английскому — точнее сказать, ко всему тому, что его привлекало в английской культуре: к виски, сигарам, крикету, мужским клубам, сшитым на заказ твидовым костюмам, биллиарду и сплетням. В британской разведке его прозвали Улыбчивым Майком. Британцы были врагами, а он их обожал. В 1965 году он попытался (безуспешно) завербовать британского шифровщика — а служба разведки, в свой черед, тут же попыталась завербовать его. Когда он отклонил предложение шпионить в пользу Британии, его объявили персоной нон грата и выслали обратно в Москву. Последнее обстоятельство, впрочем, нисколько не ослабило его безудержной англомании.

В конце 1966 года Любимова откомандировали в Копенгаген главой линии политической разведки (в кагэбэшной номенклатуре сокращенно — ПР).

Гордиевский немедленно проникся симпатией к Любимову. «В игре важна не победа, а участие», — зычно изрекал Любимов, потчуя младшего коллегу рассказами о своей жизни в Британии, когда они вербовали шпионов и потягивали виски Glenlivet в обшитых деревянными панелями клубных комнатах. Любимов сделал Гордиевского своим протеже и впоследствии так высказывался о нем: «Гордиевский импонировал мне ‹…› прекрасным знанием истории ‹…›, он любил Баха и Гайдна ‹…›, это внушало уважение, особенно на фоне жизни совколонии, завязшей в рыбалках, распродажах и тусклом накопительстве».

Точно так же, как Любимов влюбился в Британию, Гордиевский попал под чары Дании. Ему нравилось здесь все — люди, парки, музыка. А еще здешняя свобода, в том числе и сексуальная свобода, которую местные граждане воспринимали как нечто естественное. Датчане отличались очень открытым отношением к сексу — прогрессивным даже по тогдашним европейским меркам. Однажды Олег забрел в столичный квартал красных фонарей и, поддавшись импульсивному желанию, зашел в магазин, где продавались порнографические журналы, сексуальные игрушки и прочая эротическая атрибутика. Там он купил три гомосексуальных порножурнала и принес домой, чтобы показать Елене. «Мне было просто интересно. Я понятия не имел, чем вообще занимаются гомосексуалисты». Он положил эти журналы на каминную полку — как бы демонстрируя свободу, немыслимую в Советской России.

«Как человек я расцвел, — писал он. — Здесь было столько красоты, такая живая музыка, такие превосходные школы, простые люди были такими открытыми и веселыми, что, оглядываясь вспять на бескрайний, бесплодный концлагерь Советского Союза, я различал в нем форму ада». Гордиевский начал играть в бадминтон и полюбил эту игру, в которой ему особенно нравились обманные приемы. «Волан, замедляя свой полет в последние несколько секунд, дает игроку шанс пустить в ход сообразительность и в последний момент изменить тактику». Именно эта перемена тактики в последний момент стала приемом, который со временем он доведет до совершенства. Гордиевский посещал концерты классической музыки и зачитывался библиотечными книгами, а еще он объездил все уголки Дании — иногда при выполнении шпионских заданий, но чаще всего просто ради удовольствия, раз уж была такая возможность.

Впервые в жизни у Гордиевского появилось ощущение, что за ним никто не следит. Но тут он как раз ошибался.

Служба безопасности и разведки Дании, Politiets Efterretningstjeneste (ПЕТ), была крошечная, но работала чрезвычайно эффективно. Ее задачи формулировались так: «предотвращать, расследовать и пресекать операции и деятельность, представляющие угрозу для свободы, демократии и безопасности Дании». У ПЕТ имелись большие подозрения, что именно такую угрозу представляет Олег Гордиевский, и с самого момента прибытия в Копенгаген молодого русского дипломата, большого ценителя классической музыки, за ним установили пристальное наблюдение.

Датчане в плановом порядке следили за сотрудниками советского посольства, но не располагали средствами для круглосуточного надзора. Некоторые телефоны внутри посольства прослушивались. Между тем кагэбэшные техники успешно проникли в радиосети ПЕТ, и пост подслушивания внутри посольства все время перехватывал сообщения, которыми обменивались датские группы наружного наблюдения. Елена Гордиевская работала теперь в КГБ наряду с мужем, и она как раз прослушивала все эти сообщения и переводила их на русский. В результате кагэбэшники часто без труда вычисляли, где именно находятся машины датской разведки, и знали, в какие часы датчане прекращают слежку. Каждому дипломату, в котором подозревали тайного агента КГБ, присваивали кодовое имя. Гордиевского в радиосообщениях ПЕТ называли Дядюшкой Гормссоном (это была аллюзия на короля Харальда Синезубого Гормссона, правившего Данией в Х веке).

В датской службе госбезопасности почти не сомневались, что Гордиевский (он же Горнов, он же Гвардейцев, он же Дядюшка Гормссон) — сотрудник КГБ и его дипломатическая работа — просто прикрытие.

Однажды Олега и Елену пригласили поужинать их датские друзья — полицейский и его жена. Пока они были в гостях, ПЕТ проникла в их квартиру и установила подслушивающие устройства. Гордиевский отнесся с некоторым подозрением к приглашению датской четы и потому, хорошо помня все уроки школы № тот, прибег к маленькой предосторожности: перед уходом вмазал капельку клея между дверью прихожей и дверной рамой. После возвращения со званого ужина он увидел, что невидимая клеевая печать взломана. с того дня Гордиевский знал, что вести дома разговоры следует очень осторожно.

Взаимная слежка велась довольно хаотично и халатно — причем с обеих сторон. Сотрудники КГБ, поднаторевшие в методах «проверки», часто исчезали с датского радара. Но не менее часто Гордиевский и его коллеги самонадеянно полагали, что оторвались от погони и «очистились», но очень ошибались.

Или ПЕТ просто вела наблюдение за копенгагенским кварталом красных фонарей, или датчане прицельно шли по пятам Гордиевского — так или иначе, его засекли в тот момент, когда он вошел в секс-шоп и купил там порножурналы для гомосексуалов. Женатый сотрудник советской разведки, обнаруживший интерес к гей-порно, делается уязвимым, потому что человека с подобными секретами легко шантажировать. Датские спецслужбы аккуратно сделали у себя соответствующую запись и передали раздобытую ценную крупицу информации своим избранным союзникам. Впервые в архивах западной разведки рядом с фамилией Гордиевского появился вопросительный знак.

Олег Гордиевский мало-помалу становился самым полезным сотрудником КГБ. Любимов писал, что Гордиевский, безусловно, выделялся среди коллег своим блестящим образованием, жаждой знаний, любовью к чтению и тем, что, как Ленин, посещал публичные библиотеки.

Единственной тучкой на горизонте был его брак, который, казалось, увядал с той же быстротой, с какой расцветала его внутренняя культурная жизнь. Отношения, начавшиеся без особого пыла, делались все более прохладными. Олег хотел детей, Елена была категорически против. Через год после приезда в Данию Елена призналась мужу, что перед отъездом из Москвы она, не посоветовавшись с ним, сделала аборт. Гордиевский почувствовал себя обманутым и очень разозлился. Сам он, превратившись в мощный сгусток энергии, поражался тому, что молодая жена остается до странного пассивной и безучастной к окружавшим их новым зрелищам и звукам. Ему начинало казаться, что они поженились «скорее по расчету, чем по любви», и «ощущение пустоты» внутри него неуклонно возрастало. Гордиевский говорил, что всегда относился к женщинам «уважительно». В действительности он, как и многие советские мужчины, придерживался старомодных взглядов на брак и считал само собой разумеющимся, что жена будет безропотно заниматься готовкой и уборкой. Елена же, опытный кагэбэшный переводчик, заявляла, что «женщина может найти себе занятия поинтереснее, чем домашнее хозяйство». Олег, пожалуй, легко поддавался многим новым веяниям в западном обществе, но терпимость его заканчивалась там, где начиналось движение за женское освобождение. Еленин «бунт против домашнего хозяйства» (как он это называл) вызывал в нем все большее раздражение. Он пошел на кулинарные курсы — в надежде, что Елене станет стыдно и она сама возьмется за готовку. Но или она не обратила на это внимания, или ей было все равно. Ее меткие колкости, когда-то казавшиеся очень остроумными, теперь лишь бесили его. Ощущая свою правоту, Гордиевский становился упрямым и несговорчивым. Чтобы унять раздражение, он каждый день часами бегал в одиночку по паркам Копенгагена и возвращался домой таким уставшим, что сил на ссоры просто не оставалось.

Пока его семейная жизнь давала легкие трещины, внутри советского лагеря происходили сейсмические потрясения.

В январе 1968 года первый секретарь чехословацкой компартии, Александр Дубчек, затеял в своей стране либеральные реформы. Он решил ослабить советскую узду — дать гражданам свободу передвижения и свободу слова и отменить цензуру. Провозглашенный Дубчеком «социализм с человеческим лицом» означал ограничение полномочий тайной полиции, улучшение отношений с Западом и, наконец, проведение свободных выборов.

Гордиевский следил за этими событиями с нарастающим волнением. Если Чехословакии удастся ослабить московскую удавку, ее примеру могут последовать и другие советские сателлиты. Внутри копенгагенской кагэбэшной резидентуры мнения о важности чешских реформ резко разделились. Одни говорили, что Москва в итоге пойдет на военное вмешательство, как это произошло в 1956 году в Венгрии. Другие — и в их числе Гордиевский и Любимов — были убеждены, что чешская революция одержит верх. «Мы с Олегом были уверены, что советские танки не войдут в Прагу, — писал потом Любимов. — Мы поспорили на целый ящик „Туборга“». Даже Елена, обычно равнодушная к политике, наблюдала за происходившим как завороженная. «В реформах, проводимых Дубчеком, мы… видели пролог к либерализации и советской системы», — писал Гордиевский.

Между тем московский Центр увидел в чешском эксперименте угрозу для самого существования соцлагеря и коммунистической идеологии. КГБ испугался, что чехи изменят расклад сил и Москва проиграет холодную войну. К чешской границе начали стягиваться советские войска. А КГБ решил не дожидаться сигнала от Кремля и начал бороться против чешской «контрреволюции» при помощи собственной небольшой армии шпионов. Одним из солдат этой армии был Василий Гордиевский.

Пока один брат с нарастающим воодушевлением наблюдал за расцветом Пражской весны, второй брат получил задание: задушить ее в зародыше.

В начале 1968 года по распоряжению председателя КГБ Юрия Андропова в Чехословакию проникло более тридцати шпионов-нелегалов — с тем, чтобы подорвать изнутри чешское реформаторское движение, просочиться в «реакционные» интеллектуальные круги и похитить видных сторонников Пражской весны. Большинство этих агентов КГБ въехали в страну под видом западных туристов, так как считалось, что чешские «агитаторы» будут гораздо охотнее рассказывать о своих планах явно симпатизирующим им иностранцам. В числе мишеней шпионского саботажа оказались интеллектуалы, ученые, журналисты, студенты и писатели, в том числе Милан Кундера и Вацлав Гавел. Это была самая масштабная разведывательная операция, какую КГБ когда-либо разворачивал против стран Варшавского договора, союзниц СССР.

Василий Гордиевский въехал в Чехословакию по поддельному западногерманскому паспорту под именем некоего Громова. Старший из братьев Гордиевских уже доказал КГБ, что умеет ловко совершать похищения. В Швеции несколько лет работал нелегалом Юрий Ушаков, составлявший секретную карту страны и создававший сеть субагентов на случай возможного советского вторжения. Но в 1968 году в Центре заключили, что у этого разведчика, имевшего кодовое имя Фауст, развилась мания преследования и его следовало убрать. В апреле 1968 года Василий Гордиевский напичкал Ушакова снотворным и затем успешно вывез его через Финляндию в Москву, где затем несчастного поместили в психиатрическую лечебницу, а через некоторое время выпустили и уволили из КГБ. Василия наградили медалью КГБ «За безупречную службу».

Примерно месяц спустя ему и еще одному коллеге дали задание: похитить двух видных деятелей эмиграции, участников чешского реформаторского движения Вацлава Черного и Яна Прохазку. Профессора Черного, выдающегося историка литературы, коммунистический режим выгнал из Карлова университета за выступления в защиту свободы в научной работе. Прохазка, писатель и кинодеятель, публично высказывался против официальной цензуры и требовал «свободы выражения мнений». Оба жили в Западной Германии. В КГБ были убеждены (ошибочно), что эти двое возглавляют «незаконную антиправительственную» группу, цель которой — «подорвать основы социализма в Чехословакии», и потому постановили их устранить. План был простой: Василий Гордиевский подружится с Черным и Прохазкой и убедит их в том, что им грозит страшная опасность — их собираются убить подосланные советские ликвидаторы. А потом предложит спрятать их во «временном укрытии». Если они откажутся явиться туда добровольно, придется обработать их «специальными веществами», а затем передать особистам КГБ и перевезти через границу в ГДР в багажнике автомобиля с дипломатическими номерами (согласно дипломатическим договоренностям, такие машины обычно не подвергались досмотрам). Но этот план не сработал. Невзирая на уговоры Гордиевского, Черный не поверил в то, что «ему угрожает опасность больше обычной», а Прохазку повсюду сопровождал телохранитель, и сам он говорил только по-чешски, а Василий чешского не знал. Потратив две недели впустую, Гордиевский отказался от дальнейших попыток: стало ясно, что в эту западню чешских диссидентов не заманить.

Тогда Василий Гордиевский, он же Громов, пересек границу Чехословакии и примкнул там к маленькой высококвалифицированной группе советских нелегалов и саботажников, замаскированных под туристов. Им было поручено устроить ряд «провокаций», чтобы создать ложное впечатление, будто в Чехословакии исподволь готовится кровавая контрреволюция. Они распространяли фальшивые сведения, указывавшие на то, что чешские «правые» при поддержке западной разведки замышляют насильственный переворот. Они фабриковали подстрекательские плакаты, призывавшие свергнуть коммунистический режим, и создавали тайные склады оружия (с наглядными маркировками — «Made in the USA»), которые затем как бы случайно «обнаруживали» и предъявляли как доказательства грядущего восстания. Советские власти заявляли даже, будто раскрыли «тайный американский план» сместить коммунистическое правительство и посадить на его место марионеток империализма.

Василий Гордиевский действовал на передовой, помогая КГБ всячески порочить и подрывать Пражскую весну: как и отец, он никогда не сомневался в праведности дела, которому служил.

Олег понятия не имел о том, что его брат находится в Чехословакии, не говоря уж о махинациях, в которых тот участвовал. Братья вообще не говорили об этом — ни тогда, ни потом. Василий хранил свои тайны, а Олег — все старательнее — свои. Когда весна уже перешла в лето, а очертания новой Чехословакии вырисовывались все четче, Гордиевский продолжал считать, что Москва не пойдет на силовой сценарий. «Они не введут войска, — уверял он. — Не посмеют».

В ночь на 20 августа 1968 года границы Чехословакии перешли 2 тысячи танков и больше 200 тысяч солдат — в основном советских, но с привлечением контингентов из других стран Варшавского договора. Надежды победить в схватке с советской сокрушительной махиной не было никакой, и Дубчек призвал народ не оказывать сопротивления. Утром Чехословакия проснулась оккупированной страной. Советский Союз наглядно продемонстрировал брежневскую доктрину: любую страну Варшавского договора, которая попытается отступить от «правильной» коммунистической идеологии или реформировать ее, следует силой вернуть на путь истинный. Пражская весна закончилась, началась новая советская зима.

Олег Гордиевский был вне себя от ужаса и гадливости. Когда у советского посольства в Копенгагене собрались возмущенные датчане, чтобы публично выразить протест против вторжения, он ощутил мучительный стыд. Видеть собственными глазами строительство Берлинской стены тоже было весьма неприятно, но военное вторжение в Чехословакию стало для Гордиевского еще более вопиющим обличением истинной природы того режима, которому он служил. Охлаждение к коммунистическому строю очень быстро переросло в отвращение: «Когда военная машина Страны Советов раздавила зачатки демократических реформ в Чехословакии, я возненавидел ее всеми фибрами души».

Из телефонной будки, стоявшей в холле посольства, Гордиевский позвонил домой Елене и, захлебываясь возмущенной бранью, принялся костерить советскую власть за подавление Пражской весны. «Они все-таки решились на это! Уму непостижимо». Он едва сдерживал слезы. «У меня болела душа», — вспоминал он позднее. Однако действия его оставались вполне разумными.

Гордиевский таким образом посылал сигнал. Он знал, что посольский телефон прослушивается датскими спецслужбами. Кроме того, ПЕТ прослушивала и его домашний телефон. Датская разведка наверняка обратила бы внимание на эту явную антисоветчину в его разговоре с женой и поняла бы, что Дядюшка Гормссон — не такой уж безотказный винтик в механизме КГБ, каким он представляется. Конечно, тот телефонный звонок нельзя было назвать откровенным подступом к другой стороне. Скорее это был намек, эмоциональная «моментальная передача», попытка известить о своих чувствах датчан, а заодно и их союзников в западной разведке. Как написал позднее сам Гордиевский, это был «первый преднамеренный сигнал Западу».

Запад этот сигнал проморгал. Гордиевский сделал первый шаг, но никто не обратил на него внимания. В огромном потоке материалов, перехватывавшихся и обрабатывавшихся датскими спецслужбами, этот маленький, но значительный жест так и остался незамеченным.

Как только немного утихли мрачные новости из Чехословакии, мысли Гордиевского обратились к Станде Каплану, его чистосердечному институтскому другу. Что, интересно, чувствовал Станда сейчас, когда в его страну въехали советские танки?

Каплан был вне себя от ярости. После возвращения из СССР он работал в Министерстве внутренних дел в Праге, а потом поступил на службу в чешские органы госбезопасности — StB. Старательно утаивая свои диссидентские взгляды, Каплан с тоской и тревогой наблюдал за событиями 1968 года, но молчал. Подавление Пражской весны вызвало волну массовой эмиграции — после советского вторжения из Чехословакии уехало около 300 тысяч человек. Каплан начал собирать секретные сведения и тоже приготовился покинуть родину.

Когда из Москвы пришла телеграмма — «Прекратить оперативную деятельность, заняться анализом накопленных данных, никаких активных действий», — стало понятно, что пребывание Гордиевского в Дании приближается к концу. В московском Центре заключили, что датчане проявляют нездоровый интерес к товарищу Гордиевскому и, вероятно, уже сделали вывод, что он работает на КГБ. Судя по данным радиоперехвата, с момента прибытия в страну за ним следили в среднем через день — то есть чаще, чем за любым другим сотрудником советского посольства. В Москве не желали напрашиваться на дипломатические неприятности, поэтому в последние месяцы работы в Копенгагене Гордиевского усадили за написание книги о Дании — справочника для КГБ.

И карьера, и совесть Гордиевского оказались на перепутье. В нем продолжал тихо кипеть гнев, вызванный событиями в Чехословакии, но принять сколько-нибудь определенное решение он еще не мог. Просто уйти из КГБ было немыслимо (и, наверное, невозможно), но он подумывал о том, не лучше ли оставить возню с нелегалами и перейти к Любимову в отдел политической разведки: эта работа казалась ему гораздо более интересной, да и менее отталкивающей.

Гордиевский топтался на месте — и в профессиональной, и в личной жизни: он выполнял служебные обязанности, препирался с Еленой, вынашивал в душе неприязнь к коммунизму и жадно впитывал западную культуру. Однажды в гостях у одного западногерманского дипломата он разговорился с молодым датчанином, который оказался очень дружелюбным и явно был навеселе. Похоже, датчанин хорошо разбирался в классической музыке. Он предложил отправиться в бар. Гордиевский вежливо отказался, сославшись на то, что ему пора домой.

Этот молодой человек был агентом датских спецслужб. И разговор о музыке был просто пробным маневром — попыткой гомосексуальной провокации. Датчане, запомнив, что Олег проявил интерес к гей-порно, решили устроить ему «сладкую ловушку». Это был один из самых старых, самых грубых и самых действенных приемов шпионажа. В ПЕТ так и не поняли, почему он не сработал. Быть может, хорошо обученный кагэбэшник не заметил, что его пытались соблазнить? Или сладкая приманка оказалась не в его вкусе? Все было гораздо проще. Гордиевский не был геем. Он вообще не понял, что его убалтывают.

Если забыть о шпионских романах и фильмах, то в разведке редко все идет четко по плану. После подавления Пражской весны Гордиевский подал завуалированный сигнал западной разведке — но та его не заметила. Датские спецслужбы, оттолкнувшись от ложного допущения, попытались заманить Гордиевского в западню — и попали пальцем в небо. Обе стороны сделали первый шаг — как оказалось, в пустоту. А теперь Гордиевский возвращался домой.

В Советском Союзе, куда он вернулся в январе 1970 года, все казалось еще более репрессивным, параноидальным и унылым, чем до отъезда, тремя годами раньше. Коммунистическая идеология брежневской поры словно обесцвечивала все вокруг, душила любые фантазии. Гордиевский ужаснулся при виде своей родины: «Каким убогим все казалось!» Очереди, грязь, удушливый бюрократизм, страх и коррупция — все это резко контрастировало с яркостью и изобилием Дании. Здесь повсюду царила пропаганда, чиновники то пресмыкались, то хамили, и все за всеми шпионили. Москва вся пропахла вареной капустой и засорившейся канализацией. Ничего толком не работало. Никто не улыбался. Малейшие контакты с иностранцами мгновенно вызывали подозрения. Но больше всего Гордиевского терзала здешняя музыка — патриотическая баланда, лившаяся из громкоговорителей чуть ли не на каждом углу, сочиненная по коммунистическим шаблонам, слащавая, бравурная и неизбывная, напоминавшая о Сталине. Гордиевский каждый день ощущал, как его повсюду преследует эта «тоталитарная какофония».

Его снова направили в Управление «С», а Елена получила работу в Двенадцатом отделе КГБ, отвечавшем за подслушивание иностранных дипломатов. Ее определили в подразделение, занимавшееся прослушкой скандинавских посольств и дипломатических сотрудников, и повысили до звания лейтенанта. От брака Гордиевских остались практически одни «деловые отношения», хотя и о рабочих делах они никогда не говорили, да и вообще им больше почти не о чем было говорить в их общей мрачной квартире на востоке Москвы.

Следующие два года оказались, по словам Олега, «промежуточным, незначительным периодом». Хотя он получил повышение — и в должности, и в окладе, — он, по сути, вернулся к прежней работе, опостылевшей ему еще три года назад: готовил фальшивые документы для нелегалов. Гордиевский подал заявку, чтобы поступить на курсы английского, — в надежде, что когда-нибудь его отправят в США, Британию или в страны Содружества, — однако ему открыто сказали, что в этом нет смысла, поскольку датчане явно опознали в нем кагэбэшника, а значит, вряд ли его снова когда-нибудь пошлют в западную страну. Вот в Марокко — может быть. Тогда Гордиевский засел за французский, но без особого рвения. Он мучился от острой культурной ломки, тосковал от беспросветной московской серости. Утратив покой и способность радоваться, он все больше изнывал от одиночества и безысходности.

Ричард Бромхед был «нашим человеком в Копенгагене» и не слишком-то скрывал это.

Глава резидентуры МИ-6 в Дании — старомодный англичанин, получивший среднее образование в бесплатной школе, — был жизнерадостным и склонным к панибратству дядечкой. Людей, симпатичных ему, он называл «совершенными лапочками», а несимпатичных — «первосортными говнюками». Среди предков Бромхеда были поэты и искатели приключений. Семья его была родовитой, но обнищалой. Ричард окончил Марлборо-колледж, затем проходил воинскую службу в Германии, где ему поручили охранять 250 пленных немцев в бывшем лагере для британских военнопленных. («Комендант оказался олимпийцем по гребле. Мировой парень. Мы отрывались по полной».) Потом он поступил в Кембриджский университет, изучал там русский язык — и, по его собственным заверениям, забыл все до последнего слова, как только учеба закончилась. В Министерстве иностранных дел его завернули, работать в пекарню тоже не взяли, и он решил стать художником. Питаясь чуть ли не одним луком, он жил в обшарпанной лондонской квартирке и рисовал памятник принцу Альберту, когда один приятель подкинул ему идею — поискать место в Министерстве колоний. («Меня хотели послать в Никосию. Я сказал: „Чудесно. А где это?“»). На Кипре он оказался в частных секретарях у губернатора — Хью Фута. («Было здорово. И там был один чувак из МИ-6, он жил в саду, вот он меня и завербовал».) Попав в «фирму», он вначале получил назначение в Женеву и работал там под глубоким прикрытием в ООН, а затем — в Афины. («И там немедленно полыхнула революция. Ха-ха!») Наконец, в 1970 году, в возрасте сорока двух лет, ему доверили миссию МИ-6 в Копенгагене. («Меня вроде бы собирались отправить в Ирак. Но потом, как видно, передумали».)

Бромхед — высокий, красивый, безукоризненно одетый, всегда готовый пошутить и выпить, — очень скоро сделался знакомой фигурой в копенгагенских дипломатических кругах. Сам он свою подпольную работу называл «шатанием без дела».

Ричард Бромхед принадлежал к числу тех англичан, которые изо всех сил стараются казаться гораздо глупее, чем они есть на самом деле. Это был весьма виртуозный разведчик.

Едва приехав в Копенгаген, Бромхед вознамерился превратить жизнь своих советских противников в каторгу. с этой целью он начал действовать сообща с заместителем главы ПЕТ — склонным к юмору юристом Йорном Бруном, который «обожал активно досаждать дипломатам и прочим сотрудникам из соцлагеря, особенно русским, такими способами, которые практически не требовали финансовых затрат и почти не поддавались обнаружению». Для участия в «дразнительских операциях» (как называл их Бромхед) Брун отдал в его распоряжение двух своих лучших сотрудников — Йенса Эриксена и Винтера Клаусена. «Йенс был коротышка с длинными светлыми усами. А Винтер — великан, настоящий шкаф. Я прозвал их Астериксом и Обеликсом. Мы с ними страсть как поладили».)

Одной из их любимых мишеней стал кагэбэшник по фамилии Братцев. Стоило только этому человеку войти в копенгагенский универмаг, как Клаусен проникал в трансляционную рубку и объявлял на весь магазин: «Господин Братцев из КГБ, вас просят подойти к окошку справочного бюро». После третьего такого вызова КГБ отправил Братцева обратно в Москву. Другой жертвой стал рьяный молодой сотрудник резидентуры, пытавшийся завербовать датского парламентария, который тут же доложил обо всем в ПЕТ. «Этот депутат жил в городке в двух часах езды от Копенгагена. Мы обычно просили его позвонить русскому и сказать: „Приезжайте немедленно, мне нужно сообщить вам нечто страшно важное“. Русский ехал к депутату, тот поил его водкой и скармливал ему всякую чушь. Потом русский ехал обратно, сильно под мухой, писал длиннющий отчет для КГБ и, наконец, в шесть утра ложился спать. А в девять ему опять звонил депутат и говорил: „Приезжайте немедленно, мне нужно сообщить вам нечто страшно важное“. Наконец, у русского случился нервный срыв, и он бросил это дело. Ха-ха! Датчане были большие молодцы».

Гордиевскому выдали визу. Бромхеду в МИ-6 поручили подобраться к новичку поближе и, когда наступит подходящий момент, прозондировать его. ПЕТ следовало держать в курсе событий, однако было решено, что это дело будет вести в Дании сама МИ-6.

Олег и Елена Гордиевские прилетели в Копенгаген 11 октября 1972 года. Они как будто вернулись домой. А из зала прилета за ними по пятам незаметно проследовал тайный агент великанского роста по прозвищу Обеликс.

В новой роли сотрудника политической разведки от Гордиевского требовалось уже не курировать нелегалов, а активно добывать разведданные и подрывать работу западных институтов. Говоря практическим языком, он должен был выискивать потенциальных шпионов, агентов и осведомителей, пестовать их, вербовать и затем вести. Такие люди могли найтись среди датских правительственных чиновников, политиков на выборных должностях, профсоюзных деятелей, дипломатов, предпринимателей, журналистов и вообще всех, кто имел доступ к сведениям, представлявшим интерес для Советского Союза. Особенной удачей было бы найти таких людей в недрах датской разведки. Как и в других западных странах, в Дании имелось небольшое количество пламенных коммунистов, готовых выполнять приказы из Москвы. Другие охотно променяли бы секреты на деньги (этот лучший смазочный материал для сложной машины шпионажа) или поддались бы на иные формы убеждения, принуждения или поощрения. Кроме того, сотрудникам линии ПР полагалось предпринимать «активные меры» для воздействия на общественное мнение, при необходимости сеять дезинформацию, поддерживать людей, имеющих влияние на общественное мнение, тех, кто симпатизирует Москве, и размещать в печати публикации, рисующие Советский Союз в выгодном (часто ложном) свете. КГБ давно овладел неприглядным ремеслом фабрикации «заведомо ложных сообщений». Согласно кагэбэшной таксономии, иностранцы, с которыми контактировали советские службисты, подразделялись на группы в порядке значимости: выше прочих ценился «агент» — человек, сознательно работавший на КГБ, обычно из идейных или финансовых соображений; ступенью ниже стоял «доверительный контакт», или негласный осведомитель, — человек, сочувствующий советскому строю и желающий тайно помогать, но не сознающий, что его дружелюбный знакомый из советского посольства работает на КГБ. Еще ниже стояли многочисленные открытые осведомители и «объекты разработки» — люди, с которыми Гордиевский в своей официальной роли второго секретаря периодически встречался в связи с рабочими делами. Конечно, существовала огромная пропасть между негласным осведомителем, который, возможно, всего лишь охотно шел на контакт и проявлял симпатии к СССР, и шпионом, готовым предать собственную страну. И все же иногда люди переходили с одной ступени на другую.

Гордиевский с легкостью влился заново в датскую жизнь и культуру. Михаил Любимов вернулся в Москву, чтобы занять высокий пост в британо-скандинавском отделе, а Гордиевский занял его прежнее место. Эта новая для него разновидность разведывательной работы оказалась и очень интересной, и довольно разочаровывающей: выяснилось, что датчане — слишком милые люди, чтобы становиться шпионами, слишком честные, чтобы заниматься подрывной деятельностью, и слишком вежливые, чтобы от всего этого сразу отказываться. Любая попытка завербовать датчанина наталкивалась на непрошибаемую стену учтивости. Даже самые пламенные датские коммунисты не желали идти на измену родине.

Но бывали исключения. Например, Герт Петерсен — лидер Социалистической народной партии Дании, а позже депутат Европейского парламента. КГБ присвоил Петерсену кодовое имя Зевс и занес его в списки «доверительных контактов»: он передавал секретные сведения военного характера, которые добывал во внешнеполитическом комитете Дании. Это был хорошо информированный и очень жадный до выпивки человек. Гордиевского поражала (и даже немного восхищала) его способность поглощать немыслимое количество пива и шнапса за счет КГБ.

Новый советский резидент в Копенгагене, Альфред Могилевчик, назначил Гордиевского своим заместителем. «У вас светлая голова, вы энергичны и к тому же обладаете способностью находить с людьми общий язык, — сказал ему Могилевчик. — Кроме того, вы хорошо знаете эту страну и говорите по-датски. Так чего же еще мне желать?» Гордиевского повысили до звания майора.

Внешне все выглядело прекрасно — Гордиевский плавно продвигался вверх по служебной лестнице, но в душе у него царил хаос. За два года, проведенные в Москве, он стал относиться к коммунистическому режиму еще менее приязненно, а вернувшись в Данию, проникся лютым отвращением к советскому ханжеству, лицемерию и коррупции. Он стал больше читать и коллекционировать книги, которые нельзя было иметь в домашней библиотеке в России: произведения Александра Солженицына, Владимира Максимова и Джорджа Оруэлла, а также западные исторические труды, в которых изобличались ужасы сталинской эпохи. Из Канады просочились известия о перебежке Каплана. Его институтского друга заочно судили в Чехословакии за разглашение государственной тайны и приговорили к двенадцати годам тюрьмы. Гордиевский был потрясен, но задумывался иногда и о том, услышали ли на Западе его собственный крик возмущения после подавления Пражской весны. Если да, то почему не последовало никакого отклика? А если западная разведка когда-нибудь попытается выйти с ним на контакт, примет он их заигрывания или же отвергнет? Позднее Гордиевский утверждал, что только и ждал, когда же ему подадут сигнал с той стороны, однако в реальности наверняка все было куда сложнее, чем представало в памяти задним числом. Впрочем, так бывает почти всегда.

Вращаясь в дипломатических кругах, Гордиевский часто замечал одного высокого общительного англичанина.

У Ричарда Бромхеда имелись две фотографии Гордиевского — обе ему предоставили датчане. Один снимок был сделан тайком во время его прошлой командировки, а второй, более свежий, взят с его заявления на получение визы.

«Передо мной было суровое, но совсем не неприятное лицо. Человек это был явно упрямый и закаленный, и я не представляю, как — даже в тех обстоятельствах, что описывались в лондонском донесении, — кому-то могло прийти в голову, что он гей. В любом случае он не выглядел человеком, к которому западной разведке будет легко подступиться». Подобно многим другим представителям своего поколения и класса, Бромхед полагал, будто все геи ведут себя и выглядят так, что это сразу выдает их с головой.

Их первая личная встреча произошла в краснокирпичном здании копенгагенской мэрии (Radhus) на открытии художественной выставки. Бромхед знал, что там будет советская делегация. Как завсегдатай «дипломатического ланч-клуба», где вращались вперемешку настоящие дипломаты и тайные шпионы, он уже завел знакомства с несколькими советскими чиновниками. «Я довольно близко сошелся с одним жутким коротышкой, он был родом из Иркутска, бедолага». Бромхед заметил этого низкорослого иркутянина в группе советских дипломатов, среди которых был и Гордиевский, и ринулся к ним. «Без излишней назойливости, приветствуя всех сразу, я сумел адресовать это общее приветствие и Олегу. Я не стал спрашивать, как его зовут, а сам он не назвался».

У них завязался сбивчивый разговор об искусстве. «Стоило Олегу заговорить, как вся его суровость пропала, — вспоминал потом Бромхед. — Он оказался улыбчивым, и улыбка у него была настоящая, не фальшивая, как часто бывает у кагэбэшников. Этот новичок держался естественно и, похоже, искренне радовался жизни. Он мне сразу понравился».

Бромхед доложил в Лондон, что контакт с объектом установлен. Главной трудностью оказалось собственно общение. Бромхед позабыл почти весь свой русский, по-датски знал всего горсточку слов, знания немецкого тоже катастрофически не хватало: тот язык, на котором он понукал немецких военнопленных, в данных обстоятельствах ему никак не годился. А Гордиевский, прекрасно говоривший по-немецки и по-датски, совсем не знал английского. «С горем пополам мы друг друга понимали», — говорил Бромхед.

Советское, британское и американское посольства соседствовали, образуя странный дипломатический треугольник. Разделяло их кладбище. Невзирая на стужу холодной войны, между советскими и западными дипломатами происходило довольно активное общение, и в течение следующих недель Бромхеду удалось напроситься на несколько встреч, где присутствовал Гордиевский. «Завидев друг друга на дипломатическом приеме, мы кивали друг другу поверх чужих голов».

Вербовка разведчика из стана противника требовала особенно сложных па-де-де. Чересчур откровенная попытка сближения отпугнула бы Гордиевского, а слишком деликатный сигнал мог бы просто остаться незамеченным. В МИ-6 гадали: хватит ли Бромхеду ловкости и изящества, чтобы исполнить столь хитроумный танец. «Он был очень общительным, но вел себя немножко как слон в посудной лавке, к тому же его хорошо знали в советском посольстве — и распознали в нем агента МИ-6». Бромхед же в типичной для него манере просто решил сам устроить вечеринку — и пригласил Гордиевского вместе с другими советскими чиновниками. «От ПЕТ была девушка, игравшая в бадминтон. Они подумали, что, может быть, у этой девушки и Гордиевского найдутся общие интересы». Лене Коппен училась на зубного врача, впоследствии она стала чемпионкой мира по бадминтону в женском одиночном разряде. Она была очень хорошенькая и совершенно не подозревала, что ее используют как приманку. По словам одного оперативника из МИ-6, сам подход «не задумывался как сексуальная ловушка». Но если Гордиевский все же окажется гетеросексуалом, а бадминтон приведет к постели, то тем лучше. Однако ничего не вышло. Гордиевский выпил пару бокалов, перебросился с Коппен несколькими короткими незначительными фразами и откланялся. Как и предсказывал Бромхед, этот русский оказался дружелюбным, но совершенно неприступным — и в социальном, и в спортивном, и в сексуальном отношении.

А в Лондоне советским отделом теперь заведовал Джеффри Гаскотт. Он обсудил дело Санбима — Солнечного Лучика — с Майком Стоуксом, высокопоставленным сотрудником разведки, который вел дело Олега Пеньковского — самого успешного на тот момент советского шпиона, работавшего на Запад. Пеньковский был полковником ГРУ — военного аналога КГБ. В течение двух лет, начиная с 1960-го, находясь под совместной опекой МИ-6 и ЦРУ, он поставлял своим кураторам в Москве разведданные научного и военного характера. В числе прочего он сообщил о размещении советских ракет на Кубе, и эта информация позволила президенту США Джону Ф. Кеннеди одержать верх во время Карибского кризиса. В октябре 1962 года Пеньковского поймали, арестовали, допросили в КГБ, а в мае 1963 года расстреляли. Стоукс был «внушительной, в физическом смысле слова, фигурой» и очень много знал о вербовке и ведении советских шпионов. Сообща Стоукс и Гаскотт разработали амбициозный план: устроить Гордиевскому «проверку на вшивость» и выведать его симпатии.

Вечером 2 ноября 1973 года, только Олег и Елена встали из-за стола (ужинали они в унылом молчании), как в дверь квартиры громко постучали. На пороге Гордиевский увидел улыбавшегося Станду Каплана, своего давнего университетского друга.

Гордиевский изумился — а потом вдруг очень испугался.

«Боже мой! Какими ветрами, черт возьми, занесло тебя в наши края?»

Они пожали друг другу руки, и Гордиевский впустил Каплана, прекрасно сознавая, что с этого момента игра непоправимо меняется. Ведь Каплан — перебежчик. Если бы кто-то из соседей Гордиевского увидел, что Каплан входит к нему в квартиру, уже одно это вызвало бы подозрения. И потом, была еще Елена. Даже если бы их брак был благополучным, она, как верная долгу службы сотрудница КГБ, обязана была бы доложить начальству о встрече мужа с известным изменником.

Гордиевский налил старому другу виски и познакомил его с Еленой. Каплан рассказал, что работает теперь в Канаде страховым агентом, а в Копенгаген приехал к подруге-датчанке. Он увидел имя Олега в списке дипломатов и вот решил нагрянуть к нему. Каплан как будто не изменился со студенческих лет — у него были все те же развязные ухватки и открытое лицо. И все же его выдавало легкое дрожание руки, державшей стакан с виски. Гордиевский понял, что его давний друг лжет. Каплана подослала к нему какая-то западная спецслужба. Это была проверка, причем очень опасная. Неужели это и есть долгожданный отклик на тот телефонный разговор — спустя целых пять лет после подавления Пражской весны? И если да, то на кого же Каплан работает? На ЦРУ? На МИ-6? На ПЕТ?

Разговор едва клеился и все время сбивался. Каплан рассказал о том, как дезертировал из Чехословакии, как через Францию попал в Канаду. Гордиевский мямлил что-то уклончивое. Елена, похоже, всполошилась. Уже через несколько минут Каплан, осушив стакан, встал: «Не стану более задерживать тебя. Если не возражаешь, давай пообедаем завтра вместе и тогда спокойно обо всем поговорим». И Каплан назвал ресторанчик в центре города.

Закрыв за гостем дверь, Гордиевский сказал Елене, что все это странно. Почему Каплан появился вот так внезапно, без предупреждения? Та ничего не ответила. «Какое странное совпадение, что его вдруг занесло в Копенгаген», — добавил Олег. По выражению лица жены оставалось непонятно, о чем она думает, заметно было только, что ей тревожно.

Гордиевский намеренно опоздал на встречу в ресторане — ему необходимо было вначале удостовериться, что за ним не следят. Ночью он почти не спал. Каплан ждал его за столиком у окна. Судя по его виду, он был спокоен. Друзья поговорили о прошлом. А в кафе напротив, через дорогу, сидел за столиком какой-то крепко сложенный турист и читал путеводитель. Это Майк Стоукс нес дозор.

Визит Каплана был до мелочей распланирован и отрепетирован. «Нам нужно было придумать убедительное объяснение, зачем Каплан решил встретиться с ним, — вспоминал Гаскотт. — с другой стороны, мы хотели, чтобы он понял: его прощупывают».

Каплану было поручено рассказать о своей перебежке, о преимуществах жизни на Западе и о Пражской весне. И оценить реакцию Гордиевского на его слова.

Гордиевский понимал, что к нему присматриваются. У него напряглись плечи, когда Каплан заговорил о драматических событиях 1968 года в Чехословакии. В ответ Гордиевский заметил лишь, что советское вторжение потрясло его. «Мне нужно было взвешивать каждое слово. Я шел по краю пропасти». Когда Каплан подробно рассказал о своей перебежке и о том, как хорошо ему теперь живется в Канаде, Гордиевский кивнул — как будто одобрительно, но в то же время нейтрально. «Я сознавал, что, хоть мне и следует подавать положительные сигналы, терять контроль над ситуацией ни в коем случае нельзя». Он понятия не имел, кто прислал Каплана прозондировать его, а спрашивать напрямик, разумеется, не собирался.

При любом ухаживании важно не выказывать излишнюю податливость или собственное нетерпение. Однако осторожность Гордиевского была не просто техникой, полезной при флирте. Хотя после эмоциональных высказываний о событиях в Чехословакии в 1968 году он смутно надеялся, что западная разведка попытается выйти на контакт с ним, он по-прежнему не был уверен до конца, хочет ли поддаться соблазну, и не знал, кто именно охмуряет его сейчас.

После обеда старые приятели пожали друг другу руки, и Станда Каплан растворился в людской толпе. Ничего определенного так и не было сказано. Не прозвучало никаких заявлений или обещаний. Однако невидимая черта оказалась перейдена. Гордиевский размышлял: «Я знал, что сказал достаточно, и теперь он сможет написать положительный отзыв».

Стоукс выслушал отчет Станды Каплана в номере копенгагенской гостиницы, а затем полетел в Лондон, чтобы доложить Джеффри Гаскотту о результатах проведенного испытания: неожиданный визит Каплана удивил Гордиевского — но не ужаснул и не разозлил; он выслушал друга с интересом и сочувствием и признался, что советское вторжение в Чехословакию поразило его. И, что самое главное, Гордиевский ничем не намекнул на то, что ему придется сообщить в КГБ о своей неожиданной встрече с осужденным изменником-антикоммунистом. «Это было прекрасно. Именно это мы и хотели услышать. Понятно, что Гордиевский проявлял предельную осторожность, но если он в самом деле не доложит начальству об этой встрече, значит, он сделает первый большой шаг. Нужно было ясно — и в то же время не слишком напористо — показать ему, что игру ведем мы. Нужно было устроить случайную встречу».

Почему люди вообще становятся шпионами? Почему они отказываются от безопасной семейной жизни, от друзей и от спокойной работы ради опасного и сумрачного мира секретов? И почему, в частности, кто-то поступает в разведслужбу одной страны, а потом решает переметнуться в лагерь противника?

Ближайшая параллель к тайной перебежке Гордиевского из КГБ — это, пожалуй, случай Кима Филби — англичанина, выпускника Кембриджа, проделавшего точной такой же путь, только в обратном направлении: оставаясь на службе в МИ-6, он тайно работал на КГБ. Подобно Филби, Гордиевский пережил глубокое идейное обращение, хотя первого коммунизм притягивал, а второго — отталкивал. Но обращение Филби произошло еще до того, как он оказался завербован МИ-6 в 1940 году, и он поступил туда служить, уже имея твердое намерение тайно работать на КГБ против капиталистического Запада. Гордиевский же поступил в КГБ, будучи лояльным советским гражданином, и не подозревал, что когда-нибудь может предать родину.

Шпионы бывают разные. Одни руководствуются идейными, политическими или патриотическими убеждениями. На удивление многими движет банальная корысть — их привлекает финансовое вознаграждение. Другие втягиваются в шпионаж из-за секса, шантажа, тщеславия, мстительности, разочарования или того особого стремления к первенству и духа товарищества, какое порождает секретность. Одни принципиальны и отважны. Другие алчны и трусливы.

Павел Судоплатов, один из опытнейших сталинских разведчиков, давал такие наставления сотрудникам, которым поручалась вербовка шпионов в западных странах: «Ищите людей, обиженных судьбой или природой: некрасивых, страдающих от своей неполноценности, добивающихся власти и влияния, но по стечению обстоятельств потерпевших поражение… Все они найдут в сотрудничестве с нами своеобразную компенсацию. Компенсацию тайную и тем более интересную. Ощущение принадлежности к влиятельной, могущественной организации даст им чувство внутреннего превосходства над окружающими их красивыми и преуспевающими людьми»[10]. Много лет в КГБ использовали аббревиатуру ЭДИП для обозначения четырех главных пружин, приводивших в действие механизм шпионажа: эгоизм, деньги, идеология, принуждение.

Но была еще и романтика, шанс прожить вторую — скрытую ото всех — жизнь. Некоторые шпионы — фантазеры. Малкольм Маггеридж, бывший сотрудник МИ-6 и журналист, писал: «Из своего опыта я знаю, что разведчики — еще большие вруны, чем журналисты»[11]. Шпионская деятельность привлекает множество ущербных, одиноких и просто чудаковатых людей. Однако все шпионы мечтают обрести невидимое влияние, эту тайную компенсацию — обладание личной властью. Большинству в той или иной мере присущ и интеллектуальный снобизм — это тайное ощущение, что тебе известны важные вещи, которых не знает человек, стоящий рядом с тобой на автобусной остановке. Отчасти шпионство — работа воображения.

Решение шпионить на другую страну, действуя против собственной, обычно возникает в результате столкновения внешнего мира, часто воспринимаемого рационально, с внутренним миром, о котором у шпиона могут отсутствовать четкие представления. Например, Филби называл себя чисто идейным агентом, тайным солдатом, преданным делу коммунизма, но он умалчивал о том, что им двигали и иные силы — нарциссизм, чувство собственной неполноценности, отцовское влияние и стремление обманывать окружающих. Британец Эдди Чэпмен, преступник и двойной агент, действовавший в годы Второй мировой войны под кодовым именем агент Зигзаг, считал себя героем-патриотом (и это было правдой), но среди других его качеств были алчность, меркантильность и непостоянство — потому он и получил такое прозвище. Олег Пеньковский, русский шпион, предоставивший Западу важные разведданные во время Карибского кризиса, надеялся предотвратить ядерную войну, но помимо того он желал, чтобы ему доставляли в номер лондонской гостиницы проституток и шоколад, а еще он требовал встречи с королевой.

Тот внешний мир, который толкнул Гордиевского в объятья МИ-6, имел политическую и идеологическую окраску: мощными факторами воздействия и дальнейшего отчуждения стали для Олега строительство Берлинской стены и подавление Пражской весны. К тому же он был начитан в западной литературе, достаточно много знал о настоящей истории своей страны и собственными глазами видел демократическую свободу в действии, а потому понимал, что та социалистическая нирвана, какую изображают в коммунистической пропаганде, — чудовищная ложь. Он вырос в мире, где беспрекословное повиновение было возведено в догму. Отвергнув эту идеологию, он поклялся бороться против нее со всем пылом новообращенного, сделался столь же яростным и безоговорочным противником коммунизма, сколь преданными защитниками этого учения были его отец, брат и очень многие его соотечественники и современники. А так как он сам был продуктом системы, он из первых рук знал о беспощадной жестокости КГБ. Помимо политических репрессий отторжение в нем вызывало и культурное мещанство: Гордиевский люто ненавидел суррогатную советскую музыку и цензуру по отношению к западному классическому канону. Его душа требовала другого, более качественного звукового сопровождения к собственной жизни.

Труднее говорить о том внутреннем мире, что толкал Олега к измене. Ему всегда нравились романтика и приключения. Он наверняка бунтовал против отца — мучившегося от сознания собственной вины, но безотказного исполнителя воли КГБ. Бабушка с ее подпольной религиозностью, мать с ее молчаливым нонконформизмом, брат, умерший в 39 лет на службе у КГБ, — мысли об этом тоже могли оказывать на Гордиевского подспудное влияние и подталкивать к мятежу. Он не испытывал особого уважения к большинству коллег по КГБ — ленивых и нечистых на руку приспособленцев, которые, по-видимому, добивались повышения посредством политических маневров и подхалимажа. Он был гораздо умнее большинства окружавших людей — и сам это понимал. Брак Гордиевского к тому времени выдохся, заводить близких друзей оказалось трудно. Ему хотелось мести, самовыражения, а еще — любви.

Всем шпионам необходимо чувствовать, что их любят. Одна из наиболее мощных сил в шпионаже и разведке (а также один из ее главных мифов) — это эмоциональная связь между шпионом и куратором, между агентом и вербовщиком. Шпионам необходимо ощущать себя нужными людьми, частью секретного сообщества, им хочется, чтобы их вознаграждали, лелеяли, чтобы им доверяли. Эдди Чэпмену удалось установить такие отношения со своими кураторами из обеих разведок — британской и немецкой. Филби завербовал Арнольд Дейч, знаменитый своей харизмой разведчик-нелегал и «охотник за талантами» из КГБ. Филби так писал о нем: «Удивительный человек… Он смотрел на тебя так, словно в тот момент в его жизни не существовало ничего важнее, чем ты сам и разговор с тобой»[12]. Умение пользоваться и манипулировать этой жаждой привязанности и самоутверждения и является одним из важнейших профессиональных навыков разведчика, ведущего агентов. Не было еще ни одного успешного агента, который не ощущал бы, что его связь с куратором — нечто большее, чем просто «брак по расчету», дело политики или выгоды: это было подлинное, прочное единение душ и умов посреди разливанного моря лжи и обмана.

При знакомстве с Филипом Хокинсом, своим новым английским куратором, Гордиевский испытал сразу несколько эмоций, но любви среди них точно не было.

Эксцентричный и излучавший избыток энергии Ричард Бромхед подкупал Гордиевского своей «жуткой английскостью». Он был в его глазах одним из тех бравурных англичан, каких с восторгом описывал Любимов. Хокинс же был шотландец — и холоднее на несколько градусов. Весь такой правильный, невыразительный, неподатливый и черствый, как овсяная лепешка. «Он считал, что его обязанность — не улыбаться и любезничать, а смотреть на дело глазами юриста» — так отзывался о нем один коллега.

Во время войны Хокинсу приходилось допрашивать захваченных немцев. Несколько лет он занимался чешскими и советскими делами, в том числе перебежчиками. А главное, у него имелся непосредственный опыт курирования шпиона внутри КГБ. В 1967 году одна англичанка, жившая в Вене, обратилась в посольство Британии и сообщила, что у нее появился новый жилец — молодой русский дипломат, по-видимому, восприимчивый к западным идеям и довольно критично настроенный по отношению к коммунизму. Она учила его кататься на лыжах. Возможно, она еще и спала с ним. В МИ-6 этому русскому присвоили кодовое имя Пенетрабл (Пробиваемый), начали наводить справки и выяснили, что западногерманская разведка, BND, «тоже взяла след» и уже совершила попытку сближения с объектом. Тот оказался стажером КГБ и отреагировал на попытку контакта положительно. Было решено, что Пенетрабл станет общим англозападногерманским агентом. Курировать его с британской стороны поручили Филипу Хокинсу.

«Филип знал все досконально про КГБ, — говорил про него один коллега. — Ему и платили за скепсис. Курировать Гордиевского поручили ему, потому что выбор был очевиден: Филип говорил по-немецки и в тот момент не был занят». А еще он нервничал — и маскировал свое волнение проявлением агрессии. Свою задачу он понимал так: выяснить, не лжет ли Олег, и если нет, то какое количество информации он готов раскрывать и чего хочет взамен.

Хокинс предложил Гордиевскому сесть и приступил к допросу так напористо, словно дело происходило в зале суда.

«Кто ваш резидент? Сколько в вашем посольстве сотрудников КГБ?»

Гордиевский ждал более ласкового приема, ждал услышать похвалу и поздравление с принятым судьбоносным решением. А тут его бесцеремонно и жестко допрашивали, будто захваченного в плен врага, а не свежеиспеченного агента, настроенного на сотрудничество.

Позднее Гордиевский описывал свои ощущения: неприятный разговор «продолжался, как мне показалось, бесконечно долго, и я не был в восторге от этого».

В голове у Гордиевского промелькнула мысль: «Он не может олицетворять истинный дух английской разведывательной службы».

Потом допрос с пристрастием ненадолго прекратился. Тогда Гордиевский поднял руку и сделал заявление: он согласен работать на британскую разведку, но только при выполнении трех условий.

«Во-первых, — сказал он, — мой поступок не должен подставить под удар никого из моих коллег в КГБ. Во-вторых, я не желаю, чтобы без моего согласия меня фотографировали или записывали на пленку то, что я говорю. И в-третьих, вы не будете мне ничего платить. Я намерен работать на Запад исключительно из идейных соображений, а не из корысти».

Теперь настал черед Хокинса чувствовать себя оскорбленным. В его воображаемом зале суда свидетели, подвергавшиеся допросу, не устанавливали правила. Второе выдвинутое условие было невыполнимым. Если бы в МИ-6 решили вести записи бесед с Гордиевским, он бы никогда этого не узнал, поскольку такие записи по определению являлись бы секретными. Еще больше беспокойства внушал его превентивный отказ от финансового вознаграждения. В шпионской деятельности всем осведомителям предлагают подарки или деньги, это аксиома. Хотя, конечно, не следует давать им слишком много, чтобы они не захотели получать еще больше и не пустились в чрезмерные траты и тем самым не навлекли бы на себя подозрения. Деньги позволяют шпиону почувствовать себя ценным, являются зримой платой за оказанные услуги и, в случае необходимости, могут быть использованы как рычаг воздействия. И почему это он намерен выгораживать своих коллег-кагэбэшников? Значит, он по-прежнему собирается хранить верность КГБ? На самом деле Гордиевский отчасти хотел защитить самого себя: ведь если Дания вдруг начнет вышвыривать сотрудников КГБ, Центр сразу же примется за поиски предателя в своих рядах и рано или поздно вычислит его.

Хокинс начал было увещевать собеседника: «Сейчас, когда нам стало известно, какое положение занимаете вы в здешнем аппарате КГБ, мы не дважды, а трижды подумаем, прежде чем принять решение о высылке кого-либо из страны». Но Гордиевский железно стоял на своем: он не собирался сдавать своих коллег по КГБ, их агентов и нелегалов, так что придется оставить их всех в покое. «Эти люди не имеют никакой важности. Формально они агенты, но они не делают ничего плохого. И я не хочу, чтобы они попали в беду».

Хокинс нехотя согласился передать озвученные Гордиевским условия руководству МИ-6 и изложил дальнейший порядок действий. Хокинс будет прилетать в Копенгаген раз в месяц и оставаться здесь на длинные выходные. В течение этих дней они с Гордиевским смогут встретиться дважды и поговорить как минимум по два часа. Встречи будут проходить на другой явочной квартире (предоставленной датчанами — хотя эту подробность Гордиевскому не сообщили) в Баллерупе, северном пригороде столицы, в тихом районе возле конечной станции метро, на противоположном от советского посольства конце города. Гордиевский будет приезжать туда или на поезде, или на автомобиле — в последнем случае парковаться нужно на некотором расстоянии. Вероятность, что его заметит там кто-либо из коллег по посольству, была невысока, а если советские спецслужбы выставят где-нибудь поблизости соглядатаев, он наверняка об этом узнает. Больше приходилось опасаться слежки со стороны датчан. Ведь в прошлом ПЕТ заподозрила в Гордиевском тайного кагэбэшника и вела за ним наблюдение. Если теперь там прознают, что он ездит на тайные свидания в пригороде, то могут забить тревогу. О том, что МИ-6 взяла под свое крыло советского агента, в ПЕТ знало не больше полудюжины сотрудников, а имя этого агента было известно лишь двум-трем. Одним из введенных в курс дела был Йорн Брун, глава отдела контрразведки в ПЕТ и давний союзник Бромхеда. Бруну и предстояло следить за тем, чтобы его люди не ходили хвостом за Гордиевским в те дни, когда тот должен был встречаться с британским куратором. Наконец, Хокинс сообщил Гордиевскому номер телефона для экстренных случаев и передал ему чернила для тайнописи и лондонский адрес, на который можно отправлять любые срочные сообщения в промежутках между личными встречами.

Оба покинули явочную квартиру в дурном расположении духа. Первый контакт между шпионом и куратором никак нельзя было назвать удачным.

Однако в чем-то назначение на эту роль бесцеремонного и неулыбчивого Хокинса принесло в итоге неплохие плоды. Он был профессионалом в своем деле, как и Гордиевский — в своем. Русский оказался вверен человеку, который относился к своей работе — и к безопасности Гордиевского — с чрезвычайной серьезностью. К «шатанию без дела» (если вспомнить любимую фразу Бромхеда) Хокинс склонен не был.

Так начался ряд ежемесячных встреч, которые происходили в однокомнатной квартире на третьем этаже невзрачной многоэтажки в Баллерупе. Квартира была скромно обставлена датской мебелью, кухня оснащена всем необходимым. Аренду оплачивали в складчину разведслужбы Британии и Дании. За несколько дней до первой встречи в ОПП двое техников из ПЕТ, переодетые сотрудниками электрической компании, вмонтировали микрофоны в потолочные светильники и электрические розетки, а за плинтусами протянули соединительные провода к спальне, где — за панелью стены над кроватью — установили магнитофон. Так было нарушено второе из выдвинутых Гордиевским условий.

Сперва встречи проходили напряженно, но потом, когда постепенно напряжение ослабло, сделались исключительно плодотворными. Взаимодействие, начавшееся в атмосфере колючей подозрительности, мало-помалу переросло в чрезвычайно прочную связь, которая была основана не на приязни, а на ворчливом взаимном уважении. Пусть не любовь, но профессиональное одобрение Хокинса Гордиевский заслужил.

Лучший способ проверить, не лжет ли собеседник, — задать ему вопрос, ответ на который тебе уже известен. Хокинс прекрасно знал, как устроен КГБ. Гордиевский с максимальной дотошностью описал ему все управления, отделы и подотделы обширного, сложного бюрократического аппарата внутри московского Центра. Кое-что из этого Хокинс и так уже знал; очень многое оказалось ему неизвестно — имена, круг обязанностей, технические приемы, методы обучения, даже внутренние споры и конкуренция, порядок повышений и понижений в должности. Обилие подробностей, сообщенных Гордиевским, доказывало искренность его намерений: будь это подстава, он бы просто не посмел рассказать столько. При этом он не просил у Хокинса какой-либо информации о МИ-6 и не предпринимал никаких шагов, каких можно было бы ожидать от двойного агента, пытающегося просочиться во вражескую спецслужбу.

Руководство МИ-6 вскоре убедилось в добросовестности Гордиевского. «Оказалось, что Санбим — то, что надо, — заключил Гаскотт. — Он играл без обмана».

Это убеждение укрепилось еще сильнее, когда Гордиевский начал описывать в мельчайших подробностях деятельность Управления «С» — отдела, занимавшегося нелегалами, где он проработал около десяти лет, прежде чем перейти в политическое крыло. Он рассказывал о том, как Москва по всему миру внедряет своих шпионов, замаскированных под обычных граждан, и для этого проводит «неохватную и чрезвычайно сложную операцию по созданию фальшивых личностей»: это подделка документов, манипуляции с регистрационными книгами, сдача кротов и сложная система методов, позволяющих вести, контролировать и финансировать целую армию советских нелегалов.

Перед каждой встречей Хокинс снимал панель в стене спальни, вставлял в магнитофон новую кассету и включал его. Он также вел конспекты от руки, но после встречи тщательно транскрибировал каждый записанный на пленку разговор и переводил его с немецкого на английский. На обработку часа магнитофонной записи уходило по три-четыре часа. Получившийся в результате отчет Хокинс передавал младшему сотруднику МИ-6 в британском посольстве, а тот пересылал его в Лондон вместе с магнитофонной лентой в дипломатической сумке, защищенной от досмотров. В штабе МИ-6 с нетерпением ждали этих отчетов. Британская разведка еще никогда не обзаводилась шпионом, столь глубоко внедренным в КГБ. Гордиевский как хорошо подготовленный разведчик отлично понимал, что именно желает получить МИ-6. В школе № 101 его обучили технике, позволявшей запоминать большие объемы информации. А память у него была феноменальная.

Отношения между агентом и куратором понемногу улучшались. Они просиживали часами по разные стороны большого журнального стола. Гордиевский пил крепкий чай и изредка просил пива. Хокинс ничего не пил. На посторонние темы они практически не говорили. Гордиевскому трудно было проникнуться симпатией к этому застегнутому на все пуговицы шотландцу «с аскетической внешностью пресвитерианского священника», но уважения он безусловно заслуживал. «Он не был легок в общении, не был склонен к шуткам, его отличала исключительная преданность своему делу. Он тщательно готовился к встречам со мной, задавал конкретные, заранее продуманные вопросы и записывал ответы на них». Британский куратор часто приходил с готовым списком вопросов, которые русский запоминал, чтобы попытаться найти на них ответы к следующей встрече. Однажды Хокинс попросил Гордиевского посмотреть один из его отчетов — обстоятельную докладную записку на немецком языке, излагавшую устройство описанной Олегом нелегальной сети. Русский был впечатлен: похоже, Хокинс оказался виртуозом стенографирования по-немецки, ведь тут не была пропущена ни одна деталь! И лишь позднее до него дошло: скорее всего, МИ-6 просто прослушивает квартиру. Олег решил не устраивать скандал из-за нарушенного условия, потому что подумал, что на месте Хокинса, пожалуй, и сам поступил бы точно так же.

«Мне сделалось полегче, — писал Гордиевский. — Моя новая роль придавала смысл моему существованию». А роль эта, по его мнению, состояла ни больше ни меньше как в подрыве советского строя, в манихейской борьбе между добром и злом, которая приведет в конце концов к утверждению демократии в России и позволит русским жить свободно, читать все, что они захотят, и слушать Баха. В рамках своей основной работы в КГБ Гордиевский продолжал устанавливать новые контакты с датчанами, составлять статьи для местных просоветских журналистов и в целом обслуживать фрагментарную систему сбора разведданных, созданную копенгагенской резидентурой. Чем энергичнее он работал, тем больше мог рассчитывать на повышение, а значит, и на больший доступ к важной информации. Складывалась странная ситуация: он старался продемонстрировать свою лояльность КГБ, не вредя при этом датским интересам; одной рукой завязывал шпионские связи, а другой рукой распускал их, докладывая Хокинсу о каждом предпринятом шаге; смотрел в оба и держал ухо востро, чтобы не пропустить ни одного ценного сообщения или слуха, но при этом избегал проявлять излишнее любопытство.

Елена ни сном ни духом не ведала о том, чем занялся ее муж. «Шпион вынужден обманывать даже самых родных и близких людей», — писал позднее Гордиевский. Впрочем, Елена давно уже не была ему ни родной, ни близкой. Он не сомневался: случись жене узнать правду, она, как преданный сотрудник КГБ, обязательно сдаст его. Гордиевский прекрасно знал, как поступает КГБ с изменниками. В обход датских и международных законов его схватят оперативники отдела специальных операций, накачают наркотиками, обмотают бинтами, чтобы никто не опознал его, уложат на больничные носилки и в таком виде погрузят в самолет до Москвы, где допросят, подвергнут пыткам и затем убьют. В СССР для обозначения смертной казни использовался эвфемизм — «высшая мера наказания». Изменника приводили в специальную комнату, заставляли встать на колени, а потом приканчивали выстрелом в затылок. Иногда, впрочем, КГБ проявлял изобретательность. Ходили слухи, будто Пеньковского кремировали заживо и его казнь засняли на пленку, чтобы показывать в качестве устрашения потенциальным отступникам.

Невзирая на бремя двойной жизни и на опасности, которые она влекла за собой, Гордиевский был доволен: он в одиночку боролся против советского гнета. А потом он еще и влюбился.

Лейла Алиева работала машинисткой в бюро Всемирной организации здравоохранения в Копенгагене. Лейла была полукровка (мать русская, отец азербайджанец), высокая и стройная, с яркой внешностью, с копной темных волос, глубоко посаженными глазами и длинными ресницами. В отличие от Елены, она была застенчивой и несветской, но когда переставала стесняться, смеялась громко и заразительно. Ей нравилось петь. Как и Олег, Лейла родилась в кагэбэшной семье: ее отец, Али, дослужился до звания генерал-майора в рядах КГБ Азербайджанской ССР, а выйдя в отставку, перебрался в Москву. Лейла воспитывалась в строгих мусульманских традициях и детство провела почти в изоляции. Ее немногочисленных кавалеров родители подвергали строжайшим проверкам. Работать она начала машинисткой в конструкторском бюро, затем занималась журналистикой в комсомольской газете, а потом через Министерство здравоохранения подала заявку на секретарское место при европейском отделении ВОЗ. Как и всех советских граждан, желавших работать на какую-либо иностранную организацию за рубежом, Лейлу самым тщательным образом проверили на идейную надежность и лишь потом разрешили ей поехать в Копенгаген. Ей было двадцать восемь лет, она была на одиннадцать лет младше Олега. Вскоре после приезда в Данию Лейлу пригласили на прием, который устраивала жена посла, и та поинтересовалась, чем Лейла занималась в Москве.

— Я была журналисткой, — ответила девушка. — И мне хотелось бы написать что-нибудь о Дании.

— Тогда нужно познакомить вас с пресс-атташе в посольстве, товарищем Гордиевским.

Так Олег Гордиевский и Лейла Алиева принялись сообща работать над статьей для комсомольского журнала, посвященной трущобному району Копенгагена. Статью эту потом так и не напечатали. Но очень скоро их сотрудничество переросло в нечто иное. «Общительная, умная, обаятельная, со своеобразной внешностью, она отличалась к тому же и прирожденным остроумием, и страстным желанием нравиться окружающим. Я влюбился в нее с первого взгляда, и наша любовь, вспыхнув, словно молния, озарила нашу жизнь». Освободившись от неусыпного родительского надзора, Лейла самозабвенно закрутила роман с женатым мужчиной.

«Поначалу он казался мне таким серым, — вспоминала Лейла. — Повстречав его на улице, вы бы его просто не заметили. Но когда мы начали разговаривать, я была поражена. Он столько всего знал! Он оказался таким интересным человеком, с прекрасным чувством юмора. Потихоньку я в него влюбилась».

Природная незлобивость и мягкая простота Лейлы — после спесивой склочности Елены — стали для Гордиевского настоящим бальзамом на душу. Сам он привык все просчитывать в человеческих отношениях, постоянно оценивал и собственные, и чужие поступки и слова. Лейла же была простодушна, отзывчива и раскованна: Олег впервые в жизни почувствовал, что его обожают. Гордиевский принялся знакомить свою молодую возлюбленную с новыми для нее произведениями литературы, раскрывавшими мир идей и вещей, запрещенных в СССР. По его настоянию она прочла «Архипелаг ГУЛАГ» и «В круге первом» Александра Солженицына, где описывались мрачные зверства сталинизма. «Он давал мне книги из своей библиотеки. Я приняла его близко к сердцу, этот водопад правды. Он просветил меня». Лейла с самого начала поняла — без чьих-либо подсказок, — что Гордиевский служит в КГБ. Однако мысль о том, что интерес к подобным книгам может указывать на скрытое диссидентство, никогда не приходила ей в голову. На тайных свиданиях они строили грандиозные планы. Они решили, что обязательно заведут детей. В КГБ с неодобрением относились к супружеским изменам сотрудников, а к разводам и того хуже. «Мы встречались в глубочайшей тайне. Любое фото, которое свидетельствовало бы о связи на стороне, могли использовать против него, и тогда последовало бы очень серьезное наказание. Его могли выслать из страны в 24 часа». Им нужно было набраться терпения. Впрочем, Олегу было не привыкать к медленным и тайным ухаживаниям.

Гордиевский не покладая рук трудился на обеих своих работах. Еще он много играл в бадминтон. Лейла снимала квартиру вместе с другими двумя девушками, а Елена часто бывала дома, так что уединяться им с Лейлой приходилось крайне редко и с соблюдением множества секретных предосторожностей. Но здесь обман (с сопутствующей ему тревогой) возводился уже на новую ступень: Гордиевский изменял Елене вдвойне — на профессиональном и на личном уровнях. Разоблачение на любом из них грозило катастрофой. Маскировать следы двойной измены приходилось тщательно и осторожно. Раз в несколько дней он посылал Лейле шифрованное сообщение — и (каждый раз в разных копенгагенских гостиницах) изменял жене. Раз в месяц он отправлялся в ничем не примечательную квартиру в скучном датском пригороде — и там изменял родине. За год он выработал систему уверток, усыплявших бдительность советской разведки и подозрительность жены. Его тайные связи — и с Лейлой, и с МИ-6 — становились все глубже. Олег чувствовал себя в безопасности. Только здесь он ошибался.

Однажды зимним утром молодой сотрудник датской разведки спешил домой, к себе в Баллеруп, как вдруг он заметил припаркованную машину с дипломатическими номерами. Этот тихий переулок находился очень далеко от любых дипломатических анклавов, и молодого человека — хорошо подготовленного, востроглазого и чрезвычайно бдительного, — разобрало любопытство. Он подошел поближе, пригляделся и понял, что этот автомобиль принадлежит советскому посольству. Интересно, что понадобилось советскому дипломату в этом сонном пригороде в выходной день, в семь вечера?

Недавно выпал снег, и от машины в сторону вели свежие отпечатки ног. Сотрудник ПЕТ прошел по следам неизвестного около 2оо метров и подошел к подъезду многоэтажного жилого дома. Оттуда как раз выходила датская супружеская пара — и они любезно придержали за собой входную дверь. Мокрые следы вели по мраморному полу к лестнице. Они привели любопытного молодого человека к двери квартиры на втором этаже. Изнутри доносились негромкие звуки беседы. Разговор велся на каком-то иностранном языке. Следопыт записал адрес и номер машины.

На следующее утро на стол Йорна Бруна, главы датской разведслужбы, легло донесение: советский дипломат, подозреваемый в принадлежности к КГБ, посещал квартиру в Баллерупе, где удалось подслушать, что он разговаривал на неопознанном языке, возможно немецком, с неизвестным лицом (или лицами). «Это дает повод для подозрений, — заключал автор донесения. — Мы должны что-то предпринять».

Но прежде чем механизм датской слежки оказался бы приведен в действие, Йорн Брун вырубил мотор. Неуместный рапорт был изъят из дела. Излишне рьяного молодого сотрудника похвалили за проницательность, а затем «отфутболили», отделавшись невнятным объяснением, почему брать обнаруженный след не имеет смысла. Не в первый раз случалось, что служба безопасности своим чрезмерным усердием едва не загубила секретную операцию, о которой ей знать не полагалось.

Гордиевский был потрясен, когда узнал о том, как близок он был к провалу. «Эта промашка стала для нас сильным ударом, и ее последствия ощущались еще долго». с тех пор он ездил в Баллеруп только на подземке.

Его отказ называть чьи-либо имена через несколько месяцев ослаб и утратил силу. Нельзя сказать, что этих имен было так уж много. Сеть советских агентов и осведомителей в Дании была, как он и сообщил, до жалости мала. Был Герт Петерсен, охочий до выпивки политик, был тучный полицейский в датском департаменте иммиграции, изредка поставлявший кое-какие сведения, и было несколько нелегалов, внедренных в разных уголках страны, — те просто ждали начала Третьей мировой войны. По словам Олега, сотрудники КГБ в Дании гораздо чаще сочиняли что-то про свои контакты, чтобы оправдать регулярное расходование выдаваемых им денег, чем действительно с кем-то встречались. Эта обнадеживающая информация была передана ПЕТ. Датчане проявляли осмотрительность, не трогая тех немногочисленных шпионов, на которых указал Гордиевский, поскольку их арест сразу же дал бы понять, что внутри КГБ окопался осведомитель. В ПЕТ избрали другую тактику: пристально наблюдать за горсткой датских агентов КГБ и выжидать.

Если в Дании у КГБ практически не было шпионов, достойных этого звания, то этого никак нельзя было сказать о соседних скандинавских странах.

Гунвор Галтунг Хаавик[13] была неприметной сотрудницей Министерства иностранных дел Норвегии. Бывшая медсестра, она работала теперь секретарем и переводчиком и уже готовилась выходить на пенсию. Это была миниатюрная, довольно застенчивая женщина с мягким характером. Кроме того, она была ветераном разведки — шпионкой с почти тридцатилетним стажем, тайно получившей советский орден Дружбы за «особые заслуги в укреплении взаимопонимания между народами». В каком-то смысле она действительно поспособствовала укреплению взаимопонимания, передав в распоряжение КГБ несколько тысяч секретных документов.

Случай Хаавик — классическая история манипуляций, к каким обычно прибегал КГБ. В самом конце войны, когда Норвегия все еще находилась под немецкой оккупацией, Гунвор работала в военном госпитале в Будё. Там она влюбилась в русского военнопленного Владимира Козлова. Тот «позабыл» сказать ей, что уже женат и в Москве у него есть семья. Она помогла ему бежать в Швецию. После войны, поскольку Гунвор свободно говорила по-русски, ее взяли в Министерство иностранных дел Норвегии и послали в Москву секретарем посла. Там ее роман с Козловым возобновился. Об этой любовной связи прознал КГБ — и предоставил любовникам квартиру для свиданий. Затем кагэбэшники принялись угрожать Гунвор, что если она не пойдет на сотрудничество, о ее шашнях доложат норвежцам, а Козлова сошлют в Сибирь. В течение восьми лет Хаавик передала КГБ множество совершенно секретных материалов и продолжила делать это уже после того, как ее перевели в Осло, снова в министерство. Норвегия, северный фланг НАТО, имела с СССР сухопутную границу длиной около 200 километров и считалась в КГБ «ключом к северу». Здесь холодная война велась с арктической лютостью. Хаавик, получившая кодовое имя Грета, встречалась с восемью разными кураторами из КГБ не менее двухсот семидесяти раз. Она продолжала получать деньги от Москвы и письма от Козлова (или, вполне возможно, от какого-то кагэбэшника, писавшего от имени ее русского любовника). Излишне доверчивая одинокая женщина с поломанной судьбой, согласившаяся сотрудничать с КГБ под давлением и из страха, Хаавик даже не была коммунисткой.

Если Хаавик была серой мышкой, то Арне Трехолт, напротив, был личностью яркой и заметной. Сын известного норвежского министра, видный журналист и член имевшей большую силу Рабочей партии Норвегии, он был колоритным, привлекательным персонажем и открыто высказывал свои левые взгляды. Дела у Трехолта быстро шли в гору. Он навел еще больший глянец на свой статус знаменитости, женившись на норвежской телезвезде Кари Сторакре. В New York Times его называли «одним из представителей золотой молодежи в норвежской общественной жизни». Его прочили в премьер-министры.

Но в 1967 году его резкие выступления против Вьетнамской войны привлекали внимание КГБ. К нему подослали Евгения Беляева — сотрудника разведки, для прикрытия работавшего в советском посольстве. Позднее Трехолт заявил полиции, будто его завербовали путем «сексуального шантажа» после оргии в Осло (впоследствии он отказался от своих слов). Беляев убедил Трехолта принимать денежное вознаграждение в обмен на информацию, а в 1971 году в ресторане «Кок д'Ор»[14] в Хельсинки он познакомил его с Геннадием Федоровичем Титовым, новым резидентом КГБ в Осло. Благодаря своей беспощадности Титов заслужил прозвище Крокодил, хотя из-за больших очков в круглой праве и походки вразвалку он куда больше походил на какую-то очень злую сову. За Титовым закрепилась «репутация самого отъявленного льстеца во всем Первом главном управлении». Трехолт был падок на лесть. А еще — на бесплатные обеды. В течение следующих десяти лет они с Титовым отобедали вместе — за счет КГБ — пятьдесят девять раз. «Мы на славу обедали, — вспоминал Трехолт много лет спустя, — и за едой беседовали о норвежской и международной политике».

Норвегия оставалась вне сферы компетенции Гордиевского, но в представлениях КГБ все скандинавские страны смешивались в одну кучу, и каждая из резидентур, находившихся в этих странах, в некоторой степени знала о деятельности соседей. В 1974 году в Данию прибыл новый сотрудник КГБ, Вадим Черный, до этого работавший в Москве в британо-скандинавском отделе ПГУ. Черный был посредственным разведчиком и к тому же заядлым сплетником. Однажды он случайно обмолвился, что КГБ пасет в норвежской дипломатической службе одну осведомительницу по прозвищу Грета. А несколько недель спустя он упомянул о том, что КГБ завербовал нового, «еще более важного» агента внутри правительства Норвегии — «человека с журналистским прошлым».

Гордиевский передал эту информацию Хокинсу, а тот — дальше, в МИ-6 и ПЕТ.

Две эти чрезвычайно ценные подсказки поступили в распоряжение норвежской контрразведки. Источник был тщательно закамуфлирован: Норвегии сообщили, что донесение достоверно, но утаили, от кого и откуда оно поступило. «К этой информации Олег не получал доступа при исполнении обязанностей, она попала к нему чисто случайно, и мы решили, что к нему напрямую не должны вести никакие следы». Норвежцы были очень благодарны — и страшно перепуганы. Гунвор Хаавик, скромная сотрудница Министерства иностранных дел, с некоторых пор уже находилась под подозрением. Предупреждение Гордиевского стало важным подкреплением этих подозрений. Молодой и знаменитый Арне Трехолт тоже засветился — после того, как его заметили в обществе известного кагэбэшника-оперативника. Теперь за обоими начали вести пристальное наблюдение.

Норвежская ниточка иллюстрировала главную загвоздку в деле Гордиевского — и одну из важнейших трудностей в шпионском деле вообще: как воспользоваться полученными ценными разведданными и в то же время не навредить раздобывшему их источнику. Агент, глубоко внедренный во вражеский лагерь, может сорвать маски со шпионов в вашем собственном лагере. Но если вы арестуете и нейтрализуете их всех, то подадите четкий сигнал противнику о том, что в его лагере находится шпион, и поставите под удар своего агента. Как британская разведка могла воспользоваться теми данными, что передал ей Гордиевский, и не спалить его самого?

С самого начала в МИ-6 приготовились играть вдолгую. Гордиевский был еще довольно молод. Информацию он предоставлял превосходную, а со временем, по мере его повышения по службе, она могла стать еще ценнее. Излишняя спешка или жадность до сведений могли провалить все дело и погубить самого Гордиевского. Поэтому важнее всего была безопасность. Катастрофа с Филби заставила британцев понять, какую опасность представляет предательство изнутри. Малочисленной группе сотрудников МИ-6, введенных в курс дела, сообщили лишь то, что им полагалось знать. Внутри ПЕТ о существовании Гордиевского знало еще меньше людей. Информация, которую он поставлял, передавалась союзникам чрезвычайно осторожно, через особых посредников (их называли «предохранителями»), разрозненными крупицами и в таком виде, чтобы можно было поверить, будто они поступили совсем из другого источника. Гордиевский выдавал секреты легко и быстро, но в МИ-6 долго и тщательно трудились над тем, чтобы отпечатки его пальцев не проступали нигде.

ЦРУ о Санбиме не информировали. Так называемые особые отношения были особенно крепкими в сфере разведки, однако и там применялся — с обеих сторон — принцип «служебной необходимости», иначе говоря, принцип ограниченного доступа. В МИ-6 сошлись на том, что ЦРУ совершенно не обязательно знать, что у Британии появился ценный шпион в недрах КГБ.

Разведывательным службам нежелательно держать своих сотрудников на одном месте бесконечно долго, чтобы они не слишком там пригревались; исходя из этой же логики, сотрудников, курировавших агентов, тоже периодически меняли, чтобы они не утрачивали объективность и не погружались с головой в одно дело, не привязывались к одному шпиону.

В соответствии с этим принципом резидента КГБ в Копенгагене Могилевчика, когда пришло время, заменили старым другом Гордиевского Михаилом Любимовым — добродушным англофилом, питавшим слабость к шотландскому виски и добротным твидовым костюмам. Дружба между давними приятелями немедленно возобновилась. Любимов состоял теперь во втором браке. Распад первого вызвал небольшую заминку в его карьере, но теперь он снова поднимался по служебной лестнице. Гордиевский восхищался этим «доброжелательным, спокойным человеком», его практичным и в то же время ироничным отношением ко всему на свете. Они проводили вместе целые вечера, разговаривали и выпивали, рассуждали о литературе, искусстве, музыке и шпионаже.

Любимов видел, что его друг и протеже далеко пойдет. Начальство ценило Гордиевского как «грамотного и эрудированного» сотрудника, с работой он справлялся прекрасно. Олег «вел себя безупречно, — писал потом Любимов, — не влезал ни в какие интриги, был подчеркнуто вежлив и исполнителен, готов тут же… рвануться исполнять святой приказ резидента. К тому же еще скромен, как истинный коммунист: собирался повысить его по должности — он только руками замахал. К Гордиевскому многие относились отрицательно. однако эти оценки плавали в виде туманных облаков: „высокомерный“, „считает себя слишком умным“, „себе на уме“. Я этих ужасных пороков в нем не замечал, да и пороки ли это? Разве большинство людей не считают себя умными? Или у всех души нараспашку?» Лишь позже, задним числом, он припоминал кое-какие предательские детали. Гордиевский почти перестал посещать дипломатические приемы, и, если не считать самого Любимова, он редко общался с другими сотрудниками КГБ. Он окружил себя диссидентской литературой. «У него дома стояли книги некоторых авторов, запрещенных в нашей стране, и я, как старший коллега, советовал ему не держать их на виду». Обе супружеские пары часто ужинали вместе, и Гордиевский обычно рассказывал анекдоты, налегал на выпивку и всячески создавал видимость своей счастливой семейной жизни. И как-то раз Елена обронила замечание, которое засело в памяти у Любимова. «Он совсем не открытый человек, не думайте, что он искренен с вами!» — сказала она. Но Любимов знал, что брак Гордиевского под угрозой распада, и потому не придал значения этим словам.

Однажды вечером в январе 1977 года Гордиевский пришел, как обычно, на явочную квартиру и обнаружил, что Филип Хокинс ждет его не один: с ним был еще один человек — помладше и в очках. Филип представил его — Ник Венаблз — и объяснил, что его самого в скором времени переведут на другую должность в другую страну, а этот человек сменит его.

Новым куратором был Джеффри Гаскотт — тот самый честолюбец, который семью годами ранее изучил папку с делом Каплана и поставил метку напротив имени Гордиевского, увидев в нем потенциальную мишень. Гаскотт состоял референтом при Хокинсе и потому был знаком с делом Гордиевского во всех подробностях. Но теперь он нервничал. «Мне казалось, я знаю достаточно, чтобы вести это дело, но все-таки я был еще молод. Начальство сказало мне: „Ты справишься“. А я сам не был в этом уверен».

Гордиевский и Гаскотт сразу же понравились друг другу. Англичанин свободно говорил по-русски, и с самого начала они выбрали неофициальную форму обращения. Оба были бегунами на длинные дистанции. Но этим дело не ограничивалось. Будучи полной противоположностью Хокинса, Гаскотт, по-видимому, ценил Олега не просто как источник информации, а еще и как личность. Этот англичанин «обладал удивительным даром заряжать своей неуемной энергией всех попавших в его поле зрения. Неизменно веселый и доброжелательный, он всякий раз, допуская какую-нибудь оплошность, искренне каялся». Гаскотт оказался для Олега родственной душой и посвящал теперь все свое время его делу, действуя в глубочайшей тайне. О том, чем именно он занят, в МИ-6 знали только его секретарша и непосредственные начальники. Дело Санбима поднялось на новую ступень.

В МИ-6 предложили обеспечить Гордиевского миниатюрным фотоаппаратом, чтобы он мог снимать документы, хранившиеся в резидентуре, а затем передавать куратору непроявленную пленку. Олег отклонил это предложение. Слишком уж высок был риск быть пойманным: «один случайный взгляд в полуоткрытую дверь, и всему конец». Уже само обладание мини-фотоаппаратом британского производства явилось бы красноречивым доказательством преступных замыслов. Но был и другой выход: тайком выносить документы из резидентуры.

Сообщения и инструкции прибывали из Москвы в виде длинных катушек микропленки. Курьеры доставляли их в мешках дипломатической почты, которая, согласно международным законам, использовалась для безопасной передачи информации в посольства и из посольств без вмешательства принимающей страны. Затем резидент — а чаще шифровальщики — нарезали пленку на части и распределяли по соответствующим отделам, или линиям: это были линии нелегалов «Н», политической разведки «ПР», контрразведки «КР», хозяйственная «Х» и так далее. На каждом отрезке пленки могло помещаться около десятка писем, докладных записок и иных документов. Если бы Гордиевскому удалось тайком выносить эти кусочки микропленки из здания посольства в обеденный перерыв, он мог бы передавать их Гаскотту, а тот снимал бы с них копии и потом возвращал бы оригиналы. Весь процесс занимал бы менее получаса.

Гаскотт обратился с запросом в технический отдел МИ-6 в Хэнслоп-парке — загородной усадьбе в графстве Бакингемшир, расположенной посреди обширного парка и обнесенной кордоном безопасности с колючей проволокой и караульными постами. Хэнслоп был (и продолжает оставаться) одним из самых замкнутых и тщательно охраняемых опорных пунктов британской разведки. В годы войны хэнслопские изобретатели разработали поразительное множество технических штуковин для шпионов, включая секретные радиоприемники, чернила для тайнописи и даже шоколад со вкусом чеснока. Такой шоколад выдавали шпионам, выбрасывавшимся с парашютом в оккупированную Францию, чтобы по приземлении от них пахло чесноком — а значит, никто бы не усомнился в их принадлежности к французской нации. Если бы гений технической изобретательности Q, персонаж книг и фильмов о Джеймсе Бонде, действительно существовал, то он непременно работал бы в Хэнслоп-парке.

Вещь, о которой просил Гаскотт, была одновременно простой и мудреной: ему нужно было маленькое переносное устройство, которое могло бы снимать копии с полосок микропленки, причем незаметно и быстро.

Копенгагенская площадь Святой Анны, обсаженная деревьями, находится в центре города, недалеко от королевского дворца. В обеденное время, особенно в погожие дни, там толчется много народу. Однажды весной 1977 года один хорошо сложенный мужчина в деловом костюме вошел в телефонную будку в конце сквера. Пока он набирал номер, рядом остановился турист с рюкзаком и спросил у него дорогу, а потом пошел дальше. В этот самый момент Гордиевский незаметно опустил катушку пленки в карман пиджака Гаскотта. Йорн Брун позаботился о том, чтобы поблизости не было группы наружного наблюдения из ПЕТ. Зато неподалеку на скамейке со скучающим видом сидел младший сотрудник МИ-6.

Гаскотт ринулся в ближайшую явочную квартиру ПЕТ, заперся наверху, в спальне, и вынул из рюкзака шелковые перчатки и небольшую плоскую коробочку размером примерно с карманный блокнот (15 на 8 сантиметров). Потом задернул шторы, выключил свет, размотал пленку, вставил ее одним концом в таинственную коробочку и протащил через нее.

«Это была довольно хлопотная процедура — возиться вот так в темноте. Я всегда помнил: не уложусь в четко отведенное время — значит, все придется прекратить. А уж если поврежу пленку, тогда совсем беда».

Ровно через тридцать пять минут после первой «моментальной передачи» шпион и куратор встречались второй раз, уже в другом конце сквера, где их не видел никто, кроме хорошо обученного сотрудника надзора, — и катушка пленки снова оказывалась в кармане у Гордиевского.

Ручеек документов, утекавших из резидентуры КГБ и попадавших в руки МИ-6, перерос в бурный поток: поначалу это были только инструкции для линии «ПР» из московского Центра, получателем которых являлся сам Гордиевский, но затем мало-помалу к ним стали присоединяться полоски пленки, адресованные другим сотрудникам, поскольку на время обеденного перерыва те часто оставляли их у себя на столах или в портфелях.

Выгоды были велики, но и риски — не меньше. Всякий раз, тайком вынося выкраденные материалы, Гордиевский отдавал себе отчет в том, что играет со смертью. Ведь кто-то из коллег мог бы вернуться с обеда раньше времени и обнаружить, что его пленки куда-то пропали, или застукать Гордиевского, когда тот умыкал материалы, не предназначенные для него. Если же обнаружилось бы, что он вынес пленку за пределы посольства, то все, конец. Каждая моментальная передача, как с многозначительной сдержанностью отмечал Гаскотт, сопровождалась «сильными эмоциями».

Гордиевский испытывал жуткий страх, но не терял решимости. После каждого контакта его охватывала дрожь, какая нападает на азартного игрока после удавшегося маневра, и все же он задумывался: а не отвернется ли от него удача? Даже в холодные дни он возвращался в резидентуру весь в липком поту от страха и возбуждения и надеялся, что коллеги не заметят, как дрожат у него руки. Места для встреч выбирались в намеренно произвольном порядке: то парк, то больница, то уборная при гостинице, то вокзал. Гаскотт парковал машину неподалеку — на тот случай, если снимать копию придется прямо в автомобиле (для этого у него имелся особый мешок из светонепроницаемой ткани).

Несмотря на все предосторожности, иногда все же возникали непредвиденные помехи. Однажды Гаскотт договорился о встрече на железнодорожной станции на севере города. Он уселся у окна в пристанционном буфете и пил кофе в ожидании Гордиевского, который должен был вскоре появиться и оставить катушку пленки под полочкой в ближайшей телефонной будке. Русский появился в условленное время, оставил передачу и ушел. Но не успел Гаскотт дойти до будки, как его опередил какой-то человек и принялся куда-то названивать и разговаривать. Разговаривал он долго. Минуты проходили одна за другой, а человек все болтал, словно забыв обо всем на свете, и бросал в щель автомата монету за монетой. Времени на то, чтобы забрать, переснять и вернуть пленку (положив в другое условленное место), было всего тридцать минут, и они таяли на глазах. Гаскотт ходил взад-вперед около телефонной будки, переминался с ноги на ногу, всем своим видом изображая (совершенно искренне) крайнее нетерпение. Но человек в будке не обращал на него ни малейшего внимания. Гаскотт уже готов был вломиться в будку и выхватить пленку — и тут-то болтун наконец повесил трубку. Гаскотт успел домчаться до второго условленного места и положить так и не переснятую пленку — в его распоряжении оставалось меньше минуты.

Гордиевский, будучи заместителем и наперсником Любимова, имел доступ ко многим микропленкам, и «объем утечек возрастал». Десятки, а потом и сотни документов выносились и копировались, раскрывалось множество подробностей — кодовые имена, операции, директивы и даже «годовой отчет о деятельности советского посольства в Дании объемом в целых сто пятьдесят страниц». Полученная информация старательно переправлялась в Лондон в хорошо замаскированном виде, а там поэтапно дробилась и распределялась: что-то попадало в МИ-у, если касалось внутренней безопасности Британии, а кое-какие материалы, если их находили достаточно важными, — в Министерство иностранных дел. Из союзников Британии прямые разведданные, раздобытые Санбимом, получали только датчане. Некоторые материалы — в частности, относившиеся к советскому шпионажу в Арктике, — показывались министру иностранных дел Дэвиду Оуэну и премьер-министру Джеймсу Каллагэну. Об источнике секретных данных не сообщалось никому.

Гаскотт стал прилетать в Данию чаще и задерживаться там дольше. Иногда он оставался на явочной квартире в Баллерупе по три дня подряд. Шпионы производили обмен пленками в пятницу в обеденное время, затем встречались в Баллерупе в субботу вечером, а потом и следующим утром. Из-за тайных свиданий с Лейлой и шпионских свиданий с Гаскоттом Гордиевский все больше и больше времени проводил вне дома. Елене он говорил, что занят секретной работой в КГБ, о которой ей знать не положено. Верила она таким объяснениям или нет, трудно сказать.

Условия сотрудничества, изначально выдвинутые Гордиевским, постепенно размылись, а потом и вовсе испарились. Русский уже понял, что разговоры с ним записываются. Он сам отступился от прежнего своего отказа называть чьи-либо имена — и сдал всех сотрудников КГБ, нелегалов и осведомителей. Наконец, он согласился принимать деньги. Гаскотт сообщил ему, что «время от времени» ему на счет в одном лондонском банке будут поступать некоторые суммы в фунтах стерлингов — и на случай непредвиденных обстоятельств, и в качестве ощутимой благодарности Британии за его услуги, и в подтверждение негласной договоренности о том, что когда-нибудь при желании он сможет перейти на сторону Великобритании. Гордиевский понимал, что, возможно, никогда не сможет воспользоваться своими шпионскими заработками, но оценил по достоинству этот жест и согласился принять деньги.

Сам Гордиевский был ценнее любых денег, и потому британцы нашли и другой, в высшей степени символичный способ продемонстрировать, что сознают это: в личном письме ему выразил благодарность сам глава МИ-6.

Морис Олдфилд, самый главный шпион Британии, подписывался буквой «К», причем зелеными чернилами. Первым такую привычку завел основатель МИ-6 Мэнсфилд Камминг, который подсмотрел этот способ в Королевском флоте, где капитаны кораблей почти всегда пишут зелеными чернилами. с тех пор это обыкновение сделалась традицией для всех руководителей МИ-6. Письмо со словами благодарности и поздравлениями от Олдфилда Гордиевскому Гаскотт отпечатал на машинке по-английски, на толстой кремовой почтовой бумаге, а глава секретной службы поставил свою подпись с зеленым росчерком. Затем Гаскотт перевел текст письма на русский и на следующей встрече с Гордиевским вручил ему и оригинал, и перевод. Когда Гордиевский прочел похвалы в свой адрес, лицо его разрумянилось. Перед расставанием Гаскотт снова забрал у Олега письмо: конечно, личное письмо с зеленой подписью от самого шефа британской разведки стало бы не просто опасным сувениром, а практически смертным приговором его адресату. «Таким способом мы заверили Олега в том, что очень ценим его, и придали делу официальный оборот. Между ним и шефом разведки была установлена личная связь, мы дали Олегу понять, что он имеет дело с самой организацией. Все это немного успокоило его, доказало зрелость наших отношений». На следующую встречу Гордиевский принес свой ответ Олдфилду. Переписка между Санбимом и «К» хранится в архивах МИ-6 как доказательство того, что порой успех шпионажа зависит от личных контактов.

Письмо Гордиевского излагало его кредо.

Гунвор Хаавик договорилась о встрече со своим куратором из КГБ Александром Принципаловым на вечер 27 января 1977 года. Когда она пришла на условленное место, русский уже ждал ее на темной стороне улицы на окраине Осло. Ждали неподалеку и трое сотрудников норвежской службы безопасности. А потом выскочили из укрытия. После «ожесточенной борьбы» кагэбэшника наконец удалось скрутить. У него в кармане нашли 2000 крон, предназначавшиеся для Греты. Хаавик не оказывала сопротивления. Вначале она признавалась только в том, что у нее был роман с русским по фамилии Козлов, но в итоге сломилась: «Я вам все расскажу. Я шпионила на СССР в течение тридцати лет». Ей предъявили обвинение в шпионаже и измене родине. Через полгода, еще до суда, Хаавик внезапно умерла в тюрьме от сердечного приступа.

В ходе разразившегося дипломатического скандала из Осло выдворили Геннадия Титова, резидента КГБ, и новость о том, что в Норвегии схватили важного советского агента, очень быстро просочилась в резидентуру КГБ в Дании. Тамошние сотрудники лихорадочно принялись выдвигать предположения о причинах случившегося, а одного из них охватил «холодный и колкий» страх. Гордиевский догадывался, что к аресту Хаавик напрямую привела его наводка. Теперь со всеми, кто как-то причастен к этому делу, будут проводиться беседы. Если разговорчивый Черный вдруг припомнит, что несколькими месяцами раньше в своем праздном трепе с Гордиевским обмолвился о Грете, и отважится в этом сознаться, то кагэбэшные охотники на кротов могут взять верный след. Недели шли одна за другой, Гордиевского никто не трогал, и он начал расслабляться, но все же этот случай послужил для него отрезвляющим предупреждением: если переданную им информацию будут пускать в ход с излишней прямотой, это погубит его.

Елену Гордиевскую было трудно обмануть. Она, конечно же, заметила, что с мужем «происходит что-то неладное». Он все чаще где-то пропадал по ночам и в выходные, а свои отлучки объяснял как-то односложно и невразумительно. Елена без чужих подсказок поняла, что муж ей изменяет. Она гневно бросила обвинение ему в лицо — он все отрицал, но неубедительно. Потом она закатила ему «пару безобразных сцен», и громкие крики наверняка были слышны соседям по дому, тоже кагэбэшникам. Затем воцарилась ядовитая тишина: супруги перестали разговаривать друг с другом. Их отношения практически выдохлись, но оба оставались в одной ловушке. Как и Олег, Елена не хотела, чтобы семейные дрязги навредили ее карьере в КГБ, а еще ей не хотелось уезжать из Дании. В случае немедленного развода они ближайшим самолетом отправились бы в Москву. Гордиевские поженились потому, что в КГБ брали семейных людей, и ровно по этой же причине должны были сохранять брак — пускай для видимости. Однако их брак уже трещал по швам.

Однажды Гаскотт спросил Гордиевского, не испытывает ли тот крайнее «нервное напряжение». Значит, это датчане подслушали, что у них дома раздаются крики и разлетается вдребезги посуда, и доложили в МИ-6. Олег заверил своего куратора, что, хоть брак и шатается, его нервная система отнюдь не расшатана. Однако вопрос англичанина послужил для Гордиевского очередным напоминанием о том, что слежка за ним не прекращается — пускай даже со стороны тех, кто был теперь на одной с ним стороне.

Его утешением и прибежищем была Лейла. В сравнении с унылым компромиссом, к какому свелась теперь вся его рассыпавшаяся в прах супружеская жизнь, моменты счастья с Лейлой были тем сладостней, что их приходилось урывать тайком и в спешке, то в одном гостиничном номере, то в другом. «Мы решили сразу же пожениться, как только я оформлю развод», — писал он потом. Угловатая Елена постоянно сердито огрызалась, а гибкая темноволосая Лейла была мягкой, доброй, забавной. Она родилась и выросла в кагэбэшном мире. Ее отца, Али, завербовали в начале 1920-х годов в его родном городе Шеки на северо-западе Азербайджана. Мать, родившаяся в бедной московской семье с семью детьми, тоже работала в КГБ и познакомилась с будущим мужем на подготовительных курсах в Москве, вскоре после окончания войны. Однако Гордиевский не чувствовал, что Лейла наблюдает за ним, оценивает его, — не то что жена. Наивность этой девушки служила противоядием от всех накопившихся сложностей его жизни. Он полюбил ее так, как не любил еще никогда и никого. Но параллельно он впутался в бурный тайный «роман» с МИ-6. Его эмоциональные потребности входили в прямой конфликт с его шпионской деятельностью. Развод и повторный брак грозили погубить не только его карьеру в КГБ, но и перспективу раздобывать новые ценные данные для МИ-6. Любовь часто начинается с излияний неприкрытой правды, со страстного обнажения души. Лейла была молода и бесхитростна и безоговорочно доверилась своему красивому и такому умному любовнику. «Мне никогда не казалось, что я краду его у Елены. Их брак уже был мертв. А я его обожала. Для меня он был кумир. Само совершенство!» Лейла не знала, что он никогда полностью не раскрывается перед ней. «Половина моей жизни и моих мыслей должна быть сокрыта от окружающих плотной завесой». Гордиевский опасался, не помешает ли ему эта двойная жизнь стать полностью счастливым в новом браке: «Удастся ли мне установить с ней близкие, теплые отношения, к которым я так стремился?»

Наконец, он откровенно рассказал Михаилу Любимову о том, что у него роман с молодой секретаршей из Всемирной организации здравоохранения и что он собирается на ней жениться. Его друг и начальник выразил ему сочувствие, однако не стал понапрасну обнадеживать. Любимов по личному опыту знал, какие беды обрушатся на его протеже, как только пуритане из КГБ узнают о перипетиях его личной жизни. Самого Любимова после развода с первой женой понизили в должности и несколько лет не принимали в расчет. «Разведенный Гордиевский был обречен на длительное прозябание в самом затхлом углу просторного ПГУ», — напишет он позднее. Однако резидент обещал замолвить за Олега слово перед начальством.

Гордиевский и Любимов сблизились еще больше. Летом 1977 года они провели выходные вместе на морском побережье Дании. И однажды на пляже Любимов рассказал, как еще в 1960-е годы он, совсем молодой кагэбэшник, обрабатывал в Лондоне разных деятелей левого толка, в том числе члена парламента от партии лейбористов Майкла Фута, в котором Москва видела потенциального агента влияния — человека, восприимчивого к просоветским идеям и способного воспроизводить их в своих статьях и выступлениях. Это имя было незнакомо Гордиевскому.

Любимов, конечно, мог быть «другом на всю жизнь», но это не мешало ему выступать и первосортным источником информации. Все, что Гордиевскому удавалось узнать от него, передавалось в МИ-6, включая документы, адресованные персонально резиденту под кодовым именем Корин. Так что изнанкой этой дружбы тоже было предательство. Позднее Любимов, вспоминая слова Гамлета, обращенные к Розенкранцу и Гильденстерну, замечал, что Гордиевский играл на нем, «как на дудке».

После каждой встречи Гаскотт отчитывался непосредственно перед Олдфилдом. Во время одного из таких докладов куратор рассказал о том, что новый глава британской миссии в Копенгагене «убалтывал» Любимова, а тот реагировал вполне дружелюбно. «Санбим рано или поздно покинет Данию, и нам нужно бы присмотреть ему замену. А кто еще годится на эту роль, как не Любимов? Он ярый англофил, и однажды к нему уже подкатывали. Он вам понравится. К тому же он страшный сноб, и если его попытается обольстить некто высокопоставленный, он наверняка клюнет». Так родилась эта радикальная идея. Морис Олдфилд, глава МИ-6, сам полетит в Копенгаген и попытается лично завербовать резидента КГБ. Директор контрразведки не желал даже слышать об этом: нельзя подвергать «К» такому риску, вовлекая его в активные операции, и к тому же, если что-то пойдет не так, ненужное внимание окажется привлечено к Гордиевскому. «Слава богу, этот план зарезали, — говорил один сотрудник разведки. — Это было чистое безумие».

Гордиевский писал: «Я пребывал в эйфорическом состоянии от сознания того, что более не являюсь человеком нечестным, работающим на тоталитарный режим». Однако новая честность требовала от него эмоционального обмана, неправды в праведном деле, святой лжи. Он выдавал МИ-6 все секретные истины, какие мог обнаружить сам, и попутно лгал коллегам и начальникам, лгал лучшему другу, лгал разлюбленной жене и лгал новой возлюбленной.

На Вестминстер-Бридж-роуд в Ламбете, неподалеку от вокзала Ватерлоо, стояло большое и уродливое двадцатидвухэтажное деловое здание из стекла и бетона — Сенчури-хаус. Само здание было абсолютно непримечательное. Мужчины и женщины, входившие туда и выходившие оттуда, внешне ничем не отличались от других служащих, работавших в этом районе. Но любознательный прохожий мог бы заметить, что здесь охранник в вестибюле несколько более мускулист и гораздо более бдителен, чем бывает обычно. Возможно, любознательный прохожий также задался бы вопросом, почему в разное время суток рядом со зданием припарковано так много фургонов с телефонным оборудованием. Еще он мог бы заметить, что у здешних сотрудников явно ненормированный рабочий день, а въезд на подземную парковку ограждают особенно мощные электрифицированные тумбы. Впрочем, чтобы заметить все эти детали, такому любознательному прохожему пришлось бы замешкаться рядом с неприметным зданием, а если бы он там замешкался, его бы задержали.

Сенчури-хаус был штабом МИ-6 и самым секретным зданием во всем Лондоне. Официально его вообще не существовало, как не существовало и МИ-6. Это было место настолько неброское и нарочито заурядное, что новички, устроившиеся туда на работу, поначалу часто решали, что им сообщили неправильный адрес. «Бывало даже, что людей брали сюда на службу, — писал один бывший сотрудник, — и они понимали, куда устроились, только проработав здесь уже неделю или две»[15]. Широкая публика даже не догадывалась о подлинном предназначении этого невзрачного здания, а те немногие чиновники и журналисты, которые знали, что это такое, помалкивали.

Отдел, занимавшийся странами советского блока, занимал целиком двенадцатый этаж. В одном углу сидело бюро P5 — команда, отвечавшая за советские операции и агентов и державшая связь с московской резидентурой МИ-6. В Р5 о деле Гордиевского знали всего пять человек. Одной из них была Вероника Прайс.

В 1978 году Прайс было сорок восемь лет, она была не замужем и всей душой предана службе. Она относилась к тем проворным, практичным женщинам, англичанкам до мозга костей, которые терпеть не могут всякого вздора, особенно когда его мелют мужчины. Дочь адвоката, который получил тяжелое ранение на Первой мировой войне («из него до конца жизни выпадали осколки шрапнели»), она выросла с мощным внутренним стержнем патриотической морали, а от матери, бывшей актрисы, унаследовала тягу к драме. «Я не хотела идти в юристы. Я хотела поездить по миру». В Министерство иностранных дел Веронику не взяли, потому что ей не давалась стенография, и в итоге она устроилась секретаршей в МИ-6. Ей довелось поработать в Польше, Иордании, Ираке и Мексике, однако руководству МИ-6 понадобилось больше двадцати лет, чтобы понять, что знания и навыки Вероники Прайс отнюдь не ограничиваются печатанием на машинке и ведением архивов. В 1972 году она выдержала экзамен и стала одной из первых женщин в штате британской секретной службы. А через пять лет ее назначили заместителем главы Р5. Каждый день она ездила на работу в Сенчури-хаус из Хоум-Каунтиз[16], где жила вместе с овдовевшей матерью, сестрой Джейн, несколькими кошками и большой коллекцией английского костяного фарфора. Прайс любила всегда все делать правильно. Она мыслила чрезвычайно трезво и была, по словам одного коллеги, «совершенно несгибаема». Ей нравилось решать сложные задачи. Весной 1978 года Веронику Прайс ознакомили с делом Гордиевского. В итоге именно ей пришлось ломать голову над задачей, еще ни разу не встававшей перед МИ-6: каким образом тайно вывезти шпиона из СССР?

Несколькими неделями ранее Гордиевский пришел на явочную квартиру очень усталый и озабоченный.

«Ник, мне нужно подумать о своей безопасности. Первые три года я не задумывался об этом, но скоро мне предстоит вернуться в Москву. Вы сможете организовать для меня побег из Советского Союза — на тот случай, если я попаду под подозрение? Если я вернусь туда, то смогу ли как-то выбраться?»

Начали расползаться тревожные слухи: в московском Центре заподозрили, что внутри КГБ орудует шпион. Из этих сплетен невозможно было понять, откуда произошла утечка — из Дании ли, вообще из Скандинавии ли, — но одного намека на внутреннее расследование оказалось достаточно, чтобы Гордиевского охватила противная дрожь страха. А что, если в ряды МИ-6 просочился советский лазутчик? Быть может, в британской разведке окопался новый Филби, готовый в любой момент разоблачить Гордиевского? К тому же не было никакой гарантии, что Гордиевского еще когда-либо пошлют за границу, особенно если он разведется, — и тогда, вернувшись в СССР, он навсегда останется в ловушке. Гордиевский хотел узнать, не существует ли какого-нибудь способа сбежать, если в этом возникнет необходимость.

Тайно переправить русского шпиона из Дании было бы легче легкого: от него требовалось только позвонить по имевшемуся у него экстренному номеру, переночевать на одной из явочных квартир, а потом ему выдали бы фальшивый паспорт и билет до Лондона. Но устроить побег из Москвы, да еще в случае, если бы Годиевского расколол КГБ? Это была уже задача повышенной трудности — возможно, вовсе не имевшая решения.

Гаскотт дал отрезвляющий ответ:

— Мы не можем ничего обещать и не можем дать стопроцентную гарантию, что побег удастся.

Гордиевский понимал, что вероятность успеха обычно бывает гораздо ниже ста процентов.

— Конечно, — ответил он. — Это абсолютно ясно. Просто на всякий случай предоставьте мне такую возможность.

Советский Союз представлял собой, по сути, огромную тюрьму, где за строго охранявшимися границами содержались в заключении более 280 миллионов человек, а роль надзирателей исполняли сотрудники и осведомители КГБ численностью более миллиона. Население страны находилось под неусыпным контролем, и ни за одним сегментом общества не велось более пристальное наблюдение, чем за самим же КГБ: за внутренний надзор отвечало Седьмое управление, и в одной только Москве действовало около 1,5 тысяч его оперативников. При Леониде Брежневе, придерживавшемся несгибаемого курса на коммунизм, идеологическая паранойя обострилась настолько, что едва не вернулась к сталинскому уровню. Возникло шпионское государство в государстве, стравливавшее всех со всеми: телефоны прослушивались, письма вскрывались, граждан побуждали доносить друг на друга — повсюду и всегда. Советское вторжение в Афганистан и последовавший за ним всплеск международной напряженности привели к усилению внутренних проверок в КГБ. «Ночью — страх, а днем — лихорадочные потуги разыграть восторг перед вездесущей системой лжи: в этих двух состояниях постоянно пребывал каждый советский гражданин»[17], — пишет Роберт Конквест.

Внедрение, вербовка и поддержание контактов со шпионами на территории Советского Союза было делом чрезвычайно хлопотным. Немногочисленные агенты, набранные на службу на месте или заброшенные туда через «железный занавес», как правило, исчезали без каких-либо предупреждений и объяснений. В обществе, где постоянно велась охота на шпионов, средняя продолжительность жизни тайного агента была невелика. Когда КГБ опускал на кого-то свою ловчую сеть, он делал это молниеносно и беспощадно. Впрочем, поскольку Гордиевский сам служил в КГБ, он, вероятно, своевременно почуял бы, что ему грозит опасность, и успел бы предпринять попытку экстренного побега.

Ровно эту сложнейшую задачу и смаковала теперь Вероника Прайс — к тому времени она уже стала опытным специалистом по эксфильтрации. В середине 1970-х она провернула операцию «Инвизибл» («Невидимка») — тогда нужно было тайно переправить через границу в Австрию команду чешских ученых (мужа и жену). Еще она придумала, как вывезти из Венгрии сотрудника чешской разведки под кодовым именем Дисэррейндж («Вноси беспорядок»). «Но у чехов и венгров не было КГБ, — говорила Прайс. — с Россией все намного, намного сложнее». Да и расстояние, которое нужно преодолеть, чтобы достичь безопасного места, намного больше. Кроме того, даже не считая риска потерять самого агента, провальная попытка побега дала бы русским в руки мощное пропагандистское оружие.

Бежать можно было, во-первых, морем. Прайс принялась взвешивать этот вариант: мог ли беглец, используя подложные документы, сесть на коммерческий лайнер или торговое судно, выходившее из какого-нибудь советского порта. Однако приграничные гавани и доки охранялись столь же неусыпно, как и сухопутные границы и международные аэропорты, а предъявить фальшивый паспорт было бы практически невозможно, ведь официальные советские удостоверения личности имели водяные знаки, подобно денежным купюрам, и изготовить подделку было почти немыслимо. Теоретически по Черному морю шпион мог бы добраться на моторной лодке до берегов Турции или по Каспийскому — в Иран, но, скорее всего, патрульные катера советских пограничников догнали бы беглеца и потопили бы моторку. Протяженные сухопутные границы СССР с Турцией и Ираном находились в сотнях километров от Москвы и тщательно охранялись пограничными постами, минными полями, электрическими ограждениями и колючей проволокой.

Можно было бы задействовать дипломатический багаж: в нем через границу перевозились секретные материалы — чаще всего документы, но иногда и наркотики, оружие и, вполне возможно, даже люди. Вскрыть пакет с пометкой «дипломатический багаж» значило бы, строго говоря, нарушить Венскую конвенцию. Таким способом, например, ливийские террористы тайно ввезли в Британию огнестрельное оружие. Сами русские пытались расширить понятие дипломатического багажа, заявив, что девятитонный грузовик, под завязку набитый ящиками и направляющийся в Швейцарию, не должен подвергаться досмотру. Швейцарцы с этим не согласились. В 1984 году беглому дипломату в Лондоне, родственнику свергнутого незадолго до того президента Нигерии, вкололи снотворного, завязали глаза и поместили его в дощатый ящик. На ящик налепили ярлык «дополнительный груз» и указали получателя: Министерство внутренних дел в Лагосе. Бесчувственного пленника обнаружил и освободил сотрудник таможни в аэропорту Станстед. Так что дипломатический багаж размерами с человека, отправляемый из посольства Британии в Москве, едва ли остался бы незамеченным.

Так один за другим варианты побега отвергались как неосуществимые или сопряженные со смертельным риском.

Но была и другая традиция международной дипломатии, и вот к ней, вероятно, можно было прибегнуть для вывоза Гордиевского.

Согласно давнему соглашению, автомобили, на которых ездили сотрудники посольства, с особыми дипломатическими номерными знаками, при пересечении государственных границ обычно не досматривались. Это было продолжением дипломатической неприкосновенности — статуса, наделявшего дипломатов правом беспрепятственного передвижения и защитой от преследования по законам принимающей страны. Однако о свободе от досмотра говорилось в конвенции, а не в правовых нормах, и советские пограничники без малейших угрызений совести обыскивали все машины, вызывавшие у них подозрения. И все же это была небольшая лазейка в укрепленной стене, окружавшей СССР: шпион, спрятанный в дипломатическом автомобиле, теоретически мог выскользнуть через эту щель в «железном занавесе».

Советско-финская граница была ближайшей к Москве границей между Востоком и Западом, хотя и до нее от российской столицы было двенадцать часов езды. Западные дипломаты регулярно ездили в Финляндию для отдыха и развлечений, за покупками или на лечение. Чаще всего они передвигались на автомобилях, и советские пограничники привыкли к тому, что через их КПП проезжают дипломатические машины.

Но возникала другая трудность: как такой машине забрать беглеца? Британское посольство, консульство и все дипломатические резиденции тщательно охранялись сотрудниками КГБ в милицейской форме. Любого советского гражданина, который пытался туда проникнуть, задерживали, обыскивали и допрашивали. Кроме того, за автомобилями посольства Британии, куда бы они ни ехали, постоянно следовал кагэбэшный хвост, а обслуживанием дипломатических автомобилей занимались механики из КГБ, которые предположительно комплектовали их скрытыми «жучками» и отслеживающими устройствами.

Вероника Прайс несколько недель билась над решением этой задачи и потом наконец выработала план, уснащенный множеством «если»: если Гордиевский сможет предупредить агентов МИ-6 в Москве о том, что ему необходимо бежать; если он сможет самостоятельно добраться до места встречи неподалеку от финской границы и за ним не увяжется хвост; если дипломатический автомобиль, за рулем которого будет сидеть сотрудник МИ-6, сможет уйти от кагэбэшной слежки на достаточно длительное время, чтобы успеть подобрать Олега; если удастся надежно спрятать его внутри автомобиля; и если советские пограничники не решат нарушить дипломатическую конвенцию и дадут машине спокойно проехать без досмотра… тогда, пожалуй, Гордиевскому удастся бежать в Финляндию. (Где его все равно еще могут арестовать и отправить обратно в СССР по распоряжению финских властей.)

Это был рискованный план с очень дальним прицелом. Однако это был лучший план, какой смогла придумать Вероника Прайс. А значит, это был лучший из возможных планов.

Главе резидентуры МИ-6 в Москве было поручено найти подходящее место недалеко от финской границы, где можно было бы подобрать беглеца. Отправившись в Финляндию из Ленинграда, будто бы за покупками, глава резидентуры приглядел съезд, который вполне годился как место подбора, примерно в 6о километрах от границы, вблизи дорожного столба с километровой отметкой «836», указывавшей расстояние от Москвы. Движение всего транспорта, и особенно машин с иностранцами, отслеживали милицейские посты ГАИ (Государственной автоинспекции), располагавшиеся через промежутки примерно в 15 километров. Отрезок запасной полосы находился приблизительно на одинаковом удалении от обоих ближайших постов. Если автомобиль с человеком из МИ-6 задержится здесь на несколько минут (при условии, что за ним не будет кагэбэшного хвоста), то следующий пост ГАИ вряд ли заметит запаздывание. Дорога шла через густой лес, и в том месте от основного шоссе отходила вбок запасная полоса, образуя широкую D-образную дугу. Затем эта полоса, заслоненная от шоссе деревьями, снова сливалась с ним. У съезда на запасную полосу находился крупный валун — величиной с лондонский стандартный дом «террасного» типа. Сотрудник МИ-6 сделал из окна своей машины несколько фотоснимков и поехал на юг, в сторону Москвы. Если бы в тот момент за ним следили кагэбэшники, они наверняка встрепенулись бы: зачем это британскому дипломату понадобилось непонятно где фотографировать какой-то здоровенный валун?

Еще план Вероники Прайс предусматривал «условное место», где Гордиевский мог бы подать сигнал о том, что ему нужно передать сообщение или что ему необходимо бежать.

Многие из британских дипломатов в Москве, включая резидентуру МИ-6, состоявшую из двух сотрудников и секретаря, проживали в одном жилом комплексе на Кутузовском проспекте (для краткости они называли его Kutz), к западу от Москвы-реки. На другой стороне проспекта, возле гостиницы «Украина» — одной из «готических» московских высоток, — находился магазин «Хлеб», а рядом стояли уличные щиты с расписанием автобусов, концертными афишами и развешанными газетными листами «Правды». Обычно там толклись люди, подходившие почитать газеты, а в булочную часто захаживали иностранцы из хорошо охраняемого жилого дома напротив.

План состоял в следующем: в 7:30 вечера каждый вторник, когда Гордиевский будет находиться в Москве, кто-то из сотрудников МИ-6 будет совершать «контрольный выход» на условное место, которое видно из некоторых частей жилого дома. Сотрудник или будет отлучаться из дома, якобы за хлебом, или по дороге с работы домой будет проходить в нужном месте в условленное время.

План эксфильтрации можно было задействовать только одним способом: Гордиевский должен был стоять рядом с магазином «Хлеб» ровно в 7:30 вечера, держа в руках полиэтиленовую сумку из английского супермаркета Safeway. На этих фирменных пакетах красовалась большая красная буква S — мгновенно опознаваемый логотип, который должен был выделяться на унылом московском фоне. Гордиевский жил и работал на Западе, так что сам этот иностранный пакет у него в руках ни у кого не вызвал бы вопросов. В Советском Союзе такие полиэтиленовые сумки очень ценились — особенно заграничные. В качестве еще одного опознавательного знака Гордиевскому следовало надеть серую кожаную кепку (недавно им купленную) и серые брюки. Увидев Гордиевского рядом с булочной с обязательным пакетом от Safeway, сотруднику (или сотруднице) МИ-6 нужно было дать знать, что сигнал о необходимости бегства замечен: а именно — пройти мимо Гордиевского с зеленым пакетом от Harrods, на ходу откусывая от шоколадки — или от KitKat, или от батончика Mars. «Более внятного сигнала и не придумаешь», как заметил один сотрудник разведки. На едоке шоколада тоже будет надето что-нибудь серое — брюки, юбка или шарф, — и он (она) ненадолго встретится взглядом с Гордиевским, но не будет замедлять шага. «Серый — очень ненавязчивый цвет и полезный в том смысле, что не привлечет ненужного внимания, если рядом кто-то будет вести надзор. Но был у него и один минус: он почти без остатка растворялся в непроглядном мраке долгой московской зимы».

После подачи и приема условного сигнала на Кутузовском следовало переходить к выполнению второго этапа плана. Через трое суток, то есть в пятницу вечером, Гордиевский сядет в ночной поезд до Ленинграда. О том, что с ним вместе поедет Елена, в плане никак не упоминалось. Прибыв утром в Северную столицу, Олег возьмет такси до Финляндского вокзала (того самого, куда прибыл Ленин, намереваясь совершить революцию 1917 года), а оттуда первой же электричкой доедет до Зеленогорска на побережье Финского залива. Уже там он сядет в автобус, идущий в сторону финской границы, и сойдет неподалеку от условленного места встречи — приблизительно в 25 километрах к югу от приграничного города Выборга и в 40 — от самой границы. Свернув с шоссе на запасную полосу, он должен затаиться в подлеске и ждать.

Тем временем два сотрудника МИ-6 на дипломатическом автомобиле выедут из Москвы и переночуют в Ленинграде. Выбор точного времени их выезда диктовался — и осложнялся — капризами советской бюрократии: на получение официального разрешения на поездку уходило два дня с момента подачи заявления, а еще дипломатический автомобиль требовалось снабдить особыми номерными знаками для выезда за границу. Гараж, где можно было их установить, работал только по средам и пятницам. Поскольку Гордиевский подавал сигнал во вторник, оформление документов, связанных с выездом автомобиля, заканчивалось не раньше часа дня в пятницу, а значит, команда МИ-6 могла выехать чуть позже в тот же день, чтобы иметь возможность прибыть на место встречи в субботу ровно в половине третьего дня, то есть почти через четыре дня после получения сигнала. с шоссе машина завернет за запасную полосу — как будто для пикника. Когда станет понятно, что слежки нет, один из сотрудников откроет багажник машины: это послужит для Гордиевского сигналом, что можно выходить из укрытия. Он немедленно заберется в багажник, его закутают в термоодеяло (призванное отклонять лучи инфракрасных камер и детекторов тепла, которые, как предполагалось, применялись на советских погранпунктах) и выдадут ему таблетку-транквилизатор. А потом перевезут через границу в Финляндию.

План бегства получил кодовое название «Пимлико» (см. карту на с. 374).

В МИ-6, как и в большинстве секретных служб, кодовые имена и названия, по идее, выбирались наобум из некоего официально одобренного списка. Обычно использовались реально существующие слова, причем нарочито нейтральные: они не должны были никак намекать на то, к чему относились. Но часто шпионы не могут побороть соблазн и все-таки выбирают слова, которые как-то резонируют с обозначаемой ими действительностью или содержат на нее тонкий — или даже не очень тонкий — намек. Хранительницей кодовых слов в МИ-6 была секретарша по имени Урсула (это ее настоящее имя). «Ты звонил Урсуле и спрашивал ее, какое там следующее слово в списке. Но если оно тебе не нравилось, можно было сделать вторую попытку, чтобы она нашла что-нибудь получше. Или можно было набрать целую кучу кодовых слов для разных сторон дела, а затем выбрать из них самое подходящее». Во время войны кодовым именем Сталина в МИ-6 было Глиптик: глиптикой называют искусство резьбы по камню, и тут явно просматривается намек на ассоциацию его фамилии со сталью. Немцы же дали Британии кодовое название Гольфплац — поле для гольфа. Кодовые слова могли даже использоваться как завуалированное оскорбление. В Сенчури-хаус послышалось недовольное фырканье, когда из телеграммы от ЦРУ случайно выяснилось, что американцы называли МИ-6 кодовым словом Аптайт («Чванливые»).

Название «Пимлико» звучало очень по-британски[18] — а именно в Британию должен был попасть Гордиевский в случае удачного выполнения плана.

На очередной встрече с куратором Гордиевский вежливо выслушал Гаскотта, вкратце изложившего ему суть плана «Пимлико». Потом рассмотрел фотоснимки предлагавшегося места встречи, вник в детали, связанные с подачей сигнала на Кутузовском проспекте.

Гордиевский долго и напряженно размышлял над планом побега, разработанным Вероникой Прайс, а потом заявил, что он совершенно непригоден.

«Это был очень интересный, изобретательный план побега — но очень уж сложный. В нем было очень много мелких деталей, нереалистичных условий, выдвинутых для места подачи сигнала. Я не воспринял этот план всерьез». Однако Гордиевский заучил план наизусть — и мысленно пожелал, чтобы у него никогда не возникла необходимость снова его вспоминать. Между тем в Сенчури-хаус скептики заявили, что план «Пимлико» ни за что не сработает. «Я относилась к этому серьезно, — вспоминала позднее Прайс. — А многие другие — нет».

В июне 1978 года Михаил Любимов пригласил Гордиевского в свой кабинет в советском посольстве в Копенгагене и сообщил, что скоро ему предстоит вернуться в Москву. Завершение второй, продлившейся три года служебной командировки в Данию не стало для Гордиевского неожиданностью, но поставило его лицом к лицу с рядом проблем, связанных с его браком, карьерой и шпионской деятельностью.

Елена, теперь уже хорошо знавшая о давнем романе мужа с секретаршей, согласилась дать ему развод, как только они вернутся в Москву. Работа Лейлы в ВОЗ тоже подходила к концу, через несколько месяцев ей тоже предстояло возвращение в СССР. Гордиевский хотел жениться на ней как можно скорее, но полностью отдавал себе отчет в том, что развод повредит его карьере. Гордиевский поднимался по служебной лестнице КГБ быстро и энергично, и теперь, когда ему было сорок лет, начальство уже подумывало снова повысить его и назначить заместителем главы Третьего отделения, отвечавшего за Скандинавию. Однако попутно он успел обзавестись соперниками и врагами, и сплетникам-пуританам в московском Центре наверняка не терпелось поскорее подставить «выскочке» подножку. «К вам, конечно же, теперь станут цепляться, — предупредил Любимов, наученный горьким личным опытом. — Не только осудят вас за развод, но и обвинят в любовных связях на стороне, что значительно усложнит ваше положение». Резидент отправил в Москву донесение, в котором отлично характеризовал Гордиевского как «добросовестного, политически грамотного сотрудника, отлично разбирающегося во всех аспектах работы, превосходного лингвиста, компетентного составителя аналитических отчетов и служебных записок». К этой официальной характеристике Любимов приложил личное письмо начальнику отдела, где описал семейные неурядицы Гордиевского и попросил не обходиться с ним слишком сурово — в надежде, что такая просьба поможет «смягчить удар». Однако и Любимов, и Гордиевский, зная о лютом ханжестве, царившем в Центре, понимали, что Олегу, скорее всего, грозит долгое прозябание в немилости.

Поскольку отъезд в Москву неминуемо приближался, а профессиональные перспективы представлялись довольно туманные, Гордиевский мог бы воспользоваться возможностью прекратить шпионскую деятельность и просто залечь на дно. В МИ-6 всегда давали ясно понять, что он может выйти из игры и в любой момент попросить убежища в Великобритании. Он вполне мог бы решить, что чем возвращаться к унылой советской жизни с ее лишениями и запретами, лучше уж переметнуться на Запад и, если получится, взять с собой возлюбленную. Но, похоже, мысль о перебежке даже не мелькала тогда в его голове. Гордиевский намеревался вернуться в Россию, сохраняя в тайне верность Британии, собирать там секретные данные, какие удастся заполучить, и терпеливо ждать.

— Что вы собираетесь делать в Москве? — поинтересовался Гаскотт.

— Я хочу докопаться до самых тайных, самых важных, основополагающих звеньев советской власти, — ответил Гордиевский. — Я хочу выяснить, как работает эта система. Конечно, всего я не смогу разузнать, потому что ЦК держит многое в тайне даже от КГБ. Но что-то я все-таки обнаружу.

К этому и сводилась суть бунта Гордиевского: он собирался разузнать как можно больше об устройстве ненавистной ему системы, чтобы легче было ее разрушить.

Как и бег на длинные дистанции, успешный шпионаж требует терпения, выносливости и умения рассчитывать время. Следующую должность Гордиевскому, скорее всего, предстояло занять в Третьем отделе, который занимался Британией и Скандинавией. Итак, он будет изучать КГБ изнутри, собирать любую информацию, какая может представлять интерес для Британии и Запада в целом. Когда шумиха вокруг его развода и повторной женитьбы уляжется, он, скорее всего, вновь начнет подниматься по служебной лестнице КГБ, как это произошло с Любимовым. Возможно, уже года через три его снова отправят куда-нибудь за границу. Он просто умерит скорость бега на следующем витке. Что бы ни случилось в Москве, он будет хранить верность британцам. Он не сойдет с дистанции.

Шпион, укорененный глубоко в КГБ, был заветной мечтой любой западной разведки. Но, как заметил глава ЦРУ Ричард Хелмс, внедрить агента в самую толщу КГБ было «все равно что заслать разведчиков-резидентов на Марс»[19]. У Запада было «ничтожно мало советских агентов внутри самого СССР», а потому «надежные разведданные о долгосрочных планах и намерениях противника практически отсутствовали»[20]. Теперь же у британской разведки появился шанс использовать своего человека в КГБ на полную катушку и выжимать из него все до одного секреты, на какие тому случится напасть.

Вместо этого в МИ-6 решили поступить ровно наоборот.

Проявив выдержку и самоотречение, почти неслыханные в истории разведки, руководители британской шпионской сети не стали упрашивать Гордиевского, чтобы, находясь в Москве, он оставался на связи или пытался снабжать их новыми секретами. Напротив, кукловоды из Сенчури-хаус предпочли «оставить под паром» своего ценного шпиона. Как только Гордиевский окажется в Москве, его просто оставят в покое.

Соображения, стоявшие за выбранной тактикой, были предельно просты — и безупречны: в России курировать Гордиевского так, как это делалось в Дании, было бы невозможно. В Москве не было явочных квартир, не было дружественной местной разведки, готовой подсобить в случае чего, не было надежного пути отступления на случай провала. Уровень надзора в СССР был слишком высок, за каждым британским дипломатом — не только за теми, в ком подозревали сотрудников разведки, — велось пристальное наблюдение. Судя по истории ведения агентов в Советском Союзе, чрезмерное усердие почти всегда оборачивалось фатальным исходом (вспомнить хотя бы мрачный конец Пеньковского). Рано или поздно (обычно — рано) всевидящее государство выслеживало, хватало и ликвидировало шпиона.

Один сотрудник МИ-6 высказался об этом так: «Олег был слишком хорош, нельзя было рисковать им. В его лице у нас появилась такая ценность, что имело смысл проявить выдержку. Был огромный соблазн продолжать с ним контакты и в Советском Союзе, но у нашего руководства отсутствовала уверенность в том, что мы сможет поддерживать связь достаточно часто и безопасно. Риск, что мы попросту спалим Олега, был слишком высок».

Гаскотт сообщил Гордиевскому о том, что МИ-6 не станет искать контакта с ним в Москве. Не будут предприниматься попытки устраивать тайные встречи и забирать у него разведданные. Но если сам Гордиевский пожелает установить контакт, такую возможность ему обеспечат.

В 11 часов утра, в каждую третью субботу каждого месяца, МИ-6 будет высылать своего сотрудника к большим часам на московском Центральном рынке рядом с Садовым кольцом. Это было оживленное место, где иностранец не привлечет ненужного внимания. Опять-таки он (или она) будет держать в руках фирменный пакет магазина Harrods, а из одежды наденет что-нибудь серое. «Эта предосторожность имела двоякий смысл: если Олегу хотелось заверения в том, что мы постоянно действуем в его интересах, то он мог видеть нас, при этом сам не показываясь на глаза. Если же он вдруг захочет установить контакт и передать какое-нибудь сообщение, ему достаточно пройти в условленное время под теми же часами в серой кепке и с сумкой от Safeway».

Если он появится там в кепке и с сумкой, план контакта («моментальной передачи») перейдет во вторую фазу. Через три недели, в воскресенье, ему следует пойти на Красную площадь, зайти в собор Василия Блаженного и ровно в три часа дня подняться по винтовой лестнице в задней части храма. Чтобы его легко было опознать, он должен был опять-таки надеть серые брюки и серую кепку. Навстречу ему будет спускаться сотрудник МИ-6 — скорее всего, сотрудница, — тоже в чем-то сером и с чем-нибудь серым в обеих руках. Когда они поравняются и слегка соприкоснутся (ведь лестница узкая), он передаст ей записку.

Эту возможность следовало задействовать только в том случае, если Гордиевский обнаружит информацию, имеющую важнейшее значение для национальной безопасности Британии: например, если выяснится, что в британском правительстве окопался советский шпион. Ответить на подобное сообщение МИ-6 не сможет.

Если же ему понадобится бежать, он может задействовать план эксфильтрации, явившись к магазину «Хлеб» на Кутузовском проспекте с пакетом от Safeway в 7:30 вечера в любой из вторников. Сотрудники МИ-6 каждую неделю будут совершать контрольные выходы к булочной.

Подробно пересказав эти планы, Гаскотт вручил Гордиевскому томик сонетов Шекспира в твердом переплете, изданный Оксфордским университетом. Выглядела книга как обычное сувенирное издание, какое любой русский мог бы привезти домой с Запада. В действительности это был хитро устроенный тайник для памятной записки — подарок Вероники Прайс. Под форзац — часть книги, прикрывающую переплет изнутри, — был вставлен лист целлофана, на котором по-русски был изложен план «Пимлико»: указывался хронометраж, перечислялись предметы одежды, необходимые для опознания, условные сигналы, место встречи после километрового столба «836», расстояния между ключевыми пунктами. Гордиевский должен поставить эту книгу на полку в своей московской квартире. Чтобы освежить в памяти план перед попыткой побега, нужно будет размочить книгу в воде, отклеить форзац и извлечь целлофановый лист. В целях предосторожности русские топонимы были заменены на французские: Москва стала Парижем, Ленинград — Марселем и так далее. Если кагэбэшники и найдут эту шпаргалку, пока он будет еще на пути к границе, из этих записей они могут и не понять точный маршрут побега.

Наконец, Гаскотт сообщил Гордиевскому один лондонский телефонный номер. Если (и когда) Гордиевский окажется за пределами Советского Союза и почувствует себя в безопасности, он может позвонить по этому номеру. По нему всегда кто-нибудь ответит. Русский записал этот номер к себе в блокнот — задом наперед, разбросав цифры среди других пометок.

Несколькими месяцами ранее Гордиевский передал Гаскотту важный кусочек информации — можно сказать, ягоду, сорванную со скандинавской лозы, — а именно: КГБ, точнее, его военный собрат ГРУ, а может быть, и оба ведомства завербовали важного шпиона в Швеции. Подробностей удалось узнать не так много, но главное сводилось к следующему: этот крот работал, по-видимому, в одной из шведских разведслужб — не то в военной, не то в гражданской. Сотрудники МИ-6 обсудили это донесение с датчанами, а те исподволь навели нужные справки. «Вычислить его не составило труда, — сказал Гаскотт. — Довольно скоро мы установили, кто этот человек, почти безошибочно». Швеция была важной союзницей Британии, и данные о том, что в шведскую разведку просочился советский агент, имели слишком большое значение, чтобы не поделиться ими. И вот теперь Гаскотт сообщил Гордиевскому, что эту информацию передали в Стокгольм, не раскрывая ее происхождение, и что вскоре крота схватят. Гордиевский не протестовал. «Теперь он уже доверял нам и знал, что мы надежно охраняем его как источник».

Гордиевский и Гаскотт пожали друг другу руки на прощанье. На протяжении двадцати месяцев незаметно ни для кого они встречались как минимум раз в месяц и совершали обмен сотнями секретных документов. «Это была настоящая дружба, настоящая близость», — говорил Гаскотт спустя много лет. И все же это был странный род приятельства, каким-то чудом выросшего внутри узких ограничительных рамок. Гордиевский так и не узнал настоящего имени Ника Венаблза. Шпион и куратор ни разу не сходили вместе в ресторан. «Мне хотелось пробежаться с ним вместе, но это не допускалось», — вспоминал Гаскотт. Их дружба протекала исключительно в стенах явочной квартиры, всегда с поставленным на запись магнитофоном. Как и все шпионские связи, их отношения портили и пятнали обман и манипуляция: Гордиевский подрывал устои политического режима, который внушал ему отвращение, и тем самым обретал то чувство достоинства, которого ему катастрофически недоставало; Гаскотт курировал агента, намеренного играть вдолгую и внедренного в самое сердце вражеского оплота. Но для обоих этим дело не ограничивалось: их связывали сильные эмоциональные узы, закалившиеся в атмосфере полнейшей тайны, опасности, верности и предательства.

Положив томик Шекспира в полиэтиленовый пакет от Safeway, Гордиевский в последний раз покинул явочную квартиру и вышел в датскую ночь. Отныне это будет роман на расстоянии — а ему самому предстоит длительный пробег. В Москве Гордиевский сможет, если захочет, выйти на связь с британской разведкой, но у МИ-6 не будет никакого средства установить контакт с ним. Он может попытаться сбежать, если в этом возникнет необходимость, но британцы первыми не станут задействовать план побега. Отныне он — сам по себе. Британская разведка сможет только наблюдать — и ждать.

Если Гордиевский приготовился участвовать в забеге, не зная, когда он закончится, ровно то же самое можно было сказать и о МИ-6.

Перед Геннадием Титовым, главой Третьего отдела Первого главного управления КГБ, встала проблема. У него появилась вакансия сотрудника в посольстве СССР в Лондоне, но кого назначить на это место, он не знал. По крайней мере не находилось годной кандидатуры, а именно — человека, готового лебезить перед Геннадием Титовым (это качество он считал главным условием для занятия освободившейся должности).

Крокодил — так называли Титова сослуживцы — принадлежал к числу тех людей (они есть в любом крупном чиновничьем аппарате), которые оказывают людям покровительство, исходя из представлений о том, что облагодетельствованный ими попросту превратится в их покорного раба. Титов был грубиян и интриган, он ловко подольщался к вышестоящим и насмешливо обращался с подчиненными. Он был, по оценке Гордиевского, «одной из самых омерзительных и непопулярных личностей во всем КГБ», но и одной из самых влиятельных. После ареста Гунвор Хаавик его выдворили из Норвегии, но благодаря своей репутации первоклассного куратора агентов он продолжал издалека опекать Арне Трехолта — они периодически встречались в Вене, Хельсинки и других местах, где Трехолт в ходе беседы не забывал есть за троих. После возвращения в Москву в 1977 году Титов, используя в собственных целях ожесточенные междоусобные схватки, умелой лестью быстро добился повышения и расставил на ключевые места верных себе людей. Гордиевский на дух не переносил Титова.

С тех пор, как из Лондона в рамках операции «Фут» было выслано больше ста кагэбэшников, Центр изо всех сил пытался восстановить там свою резидентуру. Чтобы восполнить дефицит кадров, просто не хватало надлежащим образом подготовленных и владеющих английским сотрудников. В 1930-е годы советские спецслужбы основательно просочились в различные слои британского истеблишмента и нанесли Британии колоссальный ущерб при помощи Филби и так называемой кембриджской пятерки, однако неспособность КГБ повторить тот давний фокус оставалась для него источником сильнейшей досады. В Британию внедряли всяческих нелегалов, а ряд сотрудников КГБ работал там под видом журналистов или торговых представителей, однако сохранялась острая нехватка таких шпионов, которые могли бы активно действовать под официальным дипломатическим прикрытием.

Осенью 1981 года в Москву из Британии возвратился заместитель начальника линии «ПР», по всей видимости, состоявший советником при советском посольстве в Лондоне. Первого кандидата на освободившееся место отклонил британский МИД, так как в МИ-6 этого человека подозревали (справедливо) в подпольной деятельности. На это лакомое место КГБ срочно требовалось назначить кого-то, кто имел бы опыт жизни за границей, причем в качестве дипломатического сотрудника, говорил бы по-английски и не рисковал бы сходу получить отказ от британцев.

Гордиевский принялся закидывать удочки, намекая на то, что именно он идеально отвечает всем критериям. Его кандидатуру поддержал Николай Грибин, недавно назначенный главой британо-скандинавского отдела, однако Титову непременно хотелось иметь в Лондоне своего ставленника, а Гордиевский пока что не продемонстрировал требуемой степени угодливости. Последовали активные маневры: Титов изо всех сил старался протащить на свободный пост своего кандидата, а Гордиевский между тем, как только мог, разыгрывал энтузиазм, подобострастие и ложную скромность, смешанные в правильных (как ему хотелось думать) пропорциях. Он агитировал потенциальных сторонников (но не слишком нагло), исподволь очернял соперников и искусно подольщался к Крокодилу в надежде, что рано или поздно тот оттает. Наконец, Титов смилостивился, но по-прежнему сомневался, что британцы выдадут визу. «Гордиевского хорошо знают на Западе, — сказал он. — Так что ему вполне могут отказать в визе. И все же попытаемся».

Гордиевский рассыпался в благодарностях. Но в душе он лелеял мысль о том, что скоро сможет отомстить Крокодилу всласть. Лейла — как жена кагэбэшника, вновь начавшего подниматься по карьерной лестнице, — тоже пребывала в «радостном возбуждении» при мысли об отъезде в Британию, которая представлялась ей почти сказочной, притягательной страной. Дочки стремительно росли: Мария была крепкой, энергичной и самостоятельной девочкой, а Анна уже начинала лопотать первые русские слова. Лейла мечтала о том, как будет водить своих хорошо одетых, говорящих по-английски девочек в лондонскую школу, как будет ходить за продуктами в просторные супермаркеты и изучать старинный город. Советская пропаганда рисовала Британию страной угнетенных рабочих и хищных капиталистов, но, пожив в Дании, Лейла неплохо познакомилась с реалиями западной жизни, и к тому же в 1978 году она побывала в Лондоне — в составе советской делегации на конференции ВОЗ. Как это часто бывает, когда супруги планируют совместные приключения, планы обустройства новой жизни за рубежом еще больше сблизили Гордиевских: они вместе радостно воображали широкие улицы, бесконечные концерты классической музыки, первоклассные рестораны и красивые парки. Они смогут гулять по городу, читать все, что захотят, заведут друзей среди британцев. Гордиевский рассказывал Лейле об англичанах, с которыми познакомился в Копенгагене: это были остроумные, эрудированные, отзывчивые люди с особым чувством юмора. В Дании все было чудесно, говорил он, но в Лондоне им заживется еще лучше. Четыре года назад, когда они познакомились, Гордиевский радужными красками расписывал Лейле, как они вместе будут разъезжать по миру: преуспевающий сотрудник КГБ, его красивая молодая жена и их подрастающие дети. Теперь стало ясно, что он сдержал обещание, и за это Лейла любила его еще больше. Но Гордиевский представлял себе и такие сцены, какими ни за что не стал бы делиться с женой. Резидентура КГБ была одной из самых активных в мире, и в его распоряжении должны оказаться самые важные секреты. Он возобновит контакты с МИ-6 при первой же возможности. Он будет шпионить на Британию, находясь в Британии, и однажды — быть может, скоро, а быть может, через много лет — он сообщит МИ-6, что выходит из игры. Тогда он станет перебежчиком, наконец признается жене в том, что вел двойную жизнь, и они навсегда останутся в Британии. Все это он утаивал от Лейлы.

И для мужа, и для жены командировка в Лондон означала исполнение заветной мечты. Однако мечты у них были разные.

Гордиевскому выдали новый дипломатический паспорт. Он заполнил заявку на получение визы, и ее отправили в британское посольство в Москве. Оттуда ее переслали в Лондон.

Через два дня в Сенчури-хаус в кабинет к Джеймсу Спунеру, главе советского отдела МИ-6, вошла младшая сотрудница и чуть слышно сказала: «Есть одна важная новость». Положив на стол лист бумаги, она добавила: «Посмотрите, какая заявка на визу только что пришла из Москвы». В сопроводительном письме говорилось, что Олег Антонович Гордиевский назначен советником при советском посольстве. Британское правительство просили безотлагательно выдать ему дипломатическую визу.

Спунер пришел в восторг. Но по его лицу невозможно было ничего угадать.

Сын врача и социальной работницы-шотландки, Спунер еще в школе входил в клуб для «особо одаренных мальчиков».

Оксфордский университет он окончил с самыми высокими баллами по истории и вынес оттуда страстную любовь к средневековой архитектуре. «Он был невероятно умен и исключительно точен в суждениях, но, глядя на него, было очень трудно понять, что он на самом деле думает», — говорил о нем один современник. В 1971 году Спунер вступил в МИ-6 — еще один клуб для особо одаренных. Кое-кто даже предсказывал, что в будущем он возглавит разведку. Сотрудники МИ-6 славились сумасбродной отвагой, готовностью идти на большой риск и доверяться чутью. Спунер же был наделен ровно противоположными качествами. Он подходил к различным сложностям разведывательной работы с позиций ученого-историка (и позднее именно он поручит написать официальную историю МИ-6): собирал свидетельства, просеивал факты, приходил к заключениям только после долгих раздумий. Спунер был не из тех, кто торопится с оценками, — напротив, он приближался к их вынесению очень медленно, постепенно и разборчиво. В 1981 году ему было всего 32 года, но он уже успел поработать оперативником МИ-6 — под дипломатическим прикрытием — в Найроби и Москве. Он хорошо говорил по-русски и был большим ценителем русской культуры. Когда он находился в Москве, КГБ попытался устроить ему классическую подставу: некий офицер советского военно-морского флота сообщил ему, будто готов шпионить на Британию. В результате командировка Спунера закончилась раньше срока. В начале 1980 года он перешел в оперативную команду Р5 (где работала и Вероника Прайс), занимавшуюся ведением советских агентов в странах соцлагеря и за их пределами. Во многом Спунер являлся диаметральной противоположностью Геннадия Титова, своего коллеги из КГБ: терпеть не мог междоусобные схватки, был невосприимчив к лести и обладал высоким профессионализмом.

Папка с делом Санбима легла на его стол одной из первых.

Пока Гордиевский, совершенно отрезанный от внешнего мира и заштилевший в профессиональном отношении, оставался в Москве, его дело повисло в воздухе. «Не поддерживать с ним никаких контактов было абсолютно правильно, — говорил Спунер. — Стратегически это решение было очень хорошим. Мы же готовились играть вдолгую. Конечно, мы понятия не имели, чем все кончится. У нас не было никаких оснований считать, что он когда-нибудь приедет в Лондон».

Но теперь Гордиевский вынырнул из безвестности, и после трех лет бездействия и неопределенного ожидания Джеймс Спунер, Джеффри Гаскотт, Вероника Прайс и команда Санбима взялись за дело. Спунер вызвал Прайс и показал ей заявление на получение визы. «Я была очень довольна, — говорила потом Прайс, а зная ее манеру выражаться, можно было сказать, что она была вне себя от радости. — Это была замечательная новость. Именно на это мы и надеялись».

— Мне нужно пойти подумать, — сказала она Спунеру.

— Только думайте не очень долго, — предупредил Спунер. — Об этом необходимо доложить К.

Выдача визы Гордиевскому была делом отнюдь не простым. В принципе, каждому, кого подозревали в работе на КГБ, автоматически отказывали во въезде в Британию. При нормальных обстоятельствах британский МИД навел бы предварительные справки и обнаружил бы, что Олега дважды отправляли в длительные командировки в Копенгаген. Обычного запроса в датскую разведку было бы достаточно, чтобы узнать, что он значится в тамошней картотеке как потенциальный советский разведчик, после чего его заявление о получении визы сразу бы отклонили. Но текущие обстоятельства нормальными не были. МИ-6 нужно было добиться, чтобы Гордиевского впустили в Британию без проволочек и без лишних вопросов. Можно было бы просто потребовать от иммиграционной службы, чтобы та выдала визу, однако это требование возбудило бы подозрения, поскольку послужило бы сигналом о том, что случай Гордиевского — особенный. Нельзя было допускать, чтобы этот секрет утек за пределы МИ-6. Получив предупреждение, ПЕТ с радостью согласился помочь. Поскольку из МИ-6 сообщили, что британский МИД вскоре начнет задавать вопросы, датчане «подчистили записи» и предоставили британцам такой ответ: хотя у Дании и возникали подозрения в отношении Гордиевского, не обнаружилось никаких доказательств, что он имеет отношение к КГБ. «Нам удалось оставить должную дозу сомнений, так что с визой все обошлось. Мы сказали: „Да, датчане внесли его в список подозрительных, но ничего так и не подтвердилось“». Насколько удалось выяснить МИДу и иммиграционной службе, Гордиевский был просто очередным советским дипломатом, может быть, представлявшим опасность, а может быть и нет, и уж точно из-за него не стоило разводить суету. Обычно на выдачу дипломатических виз у британского паспортного отдела уходил как минимум месяц, Гордиевскому же разрешение на въезд в Британию в качестве аккредитованного дипломата выдали через двадцать два дня после подачи заявления.

В Москве кое-кому эта быстрота показалась подозрительной. «Как странно, что они столь быстро выдали вам визу, — задумчиво сказал один опытный человек, работавший в отделе кадров Министерства иностранных дел, когда Гордиевский пришел забирать свой паспорт. — Они должны бы основательно вас проверить, ведь вы так долго проработали за границей. Я вообще был уверен, что они ответят отказом, подобное случалось уже много раз. Так что можете считать, что вам здорово повезло». Впрочем, свои подозрения этот наблюдательный чиновник оставил при себе.

Бюрократический аппарат самого КГБ работал гораздо медленнее. Прошло еще три месяца, а Гордиевский по-прежнему дожидался официального разрешения на выезд из СССР. Пятый отдел Управления «К», отвечавший за внутренние расследования в КГБ, дотошно проверял биографию Гордиевского и никуда не торопился. Олегу уже становилось не по себе: в чем дело, отчего такая заминка? В Сенчури-хаус тоже начинали тревожиться. Джеффри Гаскотту, находившемуся в Швеции, велели быть готовым незамедлительно вылететь в Лондон, чтобы встретить там Гордиевского сразу по прибытии. А тот все не прибывал. Неужели что-то вскрылось?

Пока тянулись недели томительного ожидания, Гордиевский старался проводить время с пользой для себя и внимательно просматривал папки, хранившиеся в штабе КГБ, одном из самых засекреченных и неприступных мест на земле — для всех, разумеется, кто в нем не работает. Система внутренней безопасности в московском Центре была одновременно сложной и примитивной. Самые секретные папки хранились в запертом шкафу в кабинете начальника отдела. Другие же документы были рассредоточены по разным кабинетам отдела, по отдельным сейфам, и находились в ведении сотрудников, занимавшихся разными направлениями работы. Каждый вечер каждый сотрудник запирал свои сейфы и архивные шкафы, клал ключи в деревянный ящичек, а затем запечатывал его куском пластилина, в который затем вдавливал свою индивидуальную печать — как в старину ставили восковые или сургучные печати на документы. После этого дежурный сотрудник собирал все эти ящички и ставил их в очередной сейф — в кабинете Геннадия Титова. Ключ от этого сейфа, в свой черед, клался в очередной деревянный ящичек, а тот таким же образом запечатывался печатью дежурного сотрудника и затем сдавался на хранение в кабинет секретариата Первого главного управления, где кто-то из сотрудников находился круглосуточно. На все эти процедуры уходило довольно много времени и куча пластилина.

Гордиевский занимал стол в комнате 635 — в политическом секторе британского отдела. Там в трех металлических шкафах стояли папки с делами тех лиц, живших в Великобритании, которых КГБ считал действующими агентами, потенциальными агентами и негласными осведомителями. В комнате 635 держали только актуальные дела. Все лишние материалы передавались в главный архив. Папки хранились в картонных коробках, по три коробки на полке, по две папки в коробке, каждая была завязана на тесемки, а тесемки скрепляла пластилиновая печать. Чтобы распечатать папку, требовалось получить подпись начальника отдела. В британском шкафу хранилось шесть папок с делами людей, считавшихся агентами, и еще дюжина относилась к негласным осведомителям.

Гордиевский принялся изучать все эти материалы, выстраивая в голове картину текущих политических операций КГБ в Британии. Заместитель начальника отдела Дмитрий Светанко подтрунивал над его старательностью: «Можете не тратить столько времени на чтение — когда вы окажетесь в Британии, сами поймете, что там и как». Гордиевский продолжал свои занятия, надеясь, что его репутация усердного сотрудника затмит любые подозрения. Каждый день он добывал разрешение на ознакомление с очередной папкой, вскрывал печать — и перед ним оказывалось дело очередного британца, которого КГБ или пытался поймать на живца, или уже держал на крючке.

Строго говоря, они не были шпионами. Линия «ПР» стремилась прежде всего оказывать политическое влияние и выуживать секретную информацию. Ее мишенями становились известные люди, помогавшие формировать общественное мнение, политики, журналисты и другие деятели, занимавшие заметное положение в обществе. Одни считались настоящими агентами, сознательно и тайно поставлявшими информацию, секретную или иную; другие классифицировались как негласные осведомители — полезные источники, в разной степени сознававшие собственное соучастие в шпионаже. Кто-то принимал вознаграждение в форме хлебосольства, оплаченных каникул или просто денег. Некоторые — просто сочувствующие советскому строю — даже не сознавали, что их обихаживает КГБ. Многие наверняка искренне поразились бы, узнав, что удостоены кодового имени и особой папки в запирающемся стальном шкафу в штабе КГБ. Тем не менее это были люди совершенно иного калибра, чем та мелюзга, за которой резидентура КГБ гонялась в Дании. Британия была крупной мишенью. Некоторые дела были заведены еще десятки лет назад. А некоторые имена шокировали своей известностью.

Джек Джонс был одним из самых уважаемых деятелей профсоюзного движения, пламенным социалистом, которого премьер-министр Британии Гордон Браун назвал однажды «одним из величайших в мире профсоюзных лидеров»[23]. А еще он был агентом КГБ.

Джонс, бывший портовый рабочий из Ливерпуля, во время гражданской войны в Испании воевал в интербригадах на стороне республиканцев, а к 1969 году он поднялся до должности генерального секретаря Профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих (TGWU) — некогда крупнейшего рабочего союза в западном мире, насчитывавшего более 2 миллионов членов, — и оставался на этом посту почти десять лет. Согласно опросу общественного мнения, проведенному в 1977 году, 54 процента избирателей считали Джонса самым влиятельным человеком в Британии — влиятельнее премьер-министра. Джек Джонс — доброжелательный, искренний и непримиримый — был публичным лицом профсоюзов. с его частной жизнью все обстояло куда сложнее.

Джонс вступил в коммунистическую партию в 1932 году и оставался в ней по крайней мере до 1949-го. Впервые советская разведка подступилась к нему, когда он поправлялся после ранений, полученных на гражданской войне в Испании. Благодаря прослушиванию штаба компартии в Лондоне удалось узнать, что Джонс — согласно одному донесению МИ-5 — «готов был передать партийному руководству секретную и иную информацию, полученную им конфиденциальным путем в качестве профсоюзного деятеля»[24]. КГБ официально зачислил его в свои агенты — под кодовым именем Дрим (в русской транслитерации английского слова dream) — между 1964 и 1968 годами, когда он передал «конфиденциальные документы Лейбористской партии, добытые им в качестве члена НИК [Национального исполнительного комитета] и международного комитета партии, а также информацию, касавшуюся его коллег и источников». Он принимал «пожертвования» в виде «оплаты отдыха», и КГБ расценивал его как «очень дисциплинированного, полезного агента», передававшего «сведения о том, что происходит на Даунинг-стрит, io, о руководстве Лейбористской партии и о профсоюзном движении». В 1968 году подавление Пражской весны заставило Джонса разорвать отношения с КГБ, но, судя по бумагам в его деле, спустя несколько лет контакты возобновились. В 1978 году он уволился из профсоюза транспортников и разнорабочих, демонстративно отказался от пэрства, но остался сильной фигурой на левом фронте. Гордиевский отметил, что «в досье содержались вполне определенные свидетельства того, что КГБ желал бы поддерживать с ним постоянные связи».

Второе досье было посвящено Бобу Эдвардсу, депутату парламента от левого крыла лейбористов, еще одному бывшему портовому рабочему, ветерану гражданской войны в Испании, профсоюзному лидеру и давнему агенту КГБ. В 1926 году Эдвардс возглавлял молодежную делегацию, приехавшую в СССР, и встречался со Сталиным и с Троцким. В течение своей долгой политической карьеры Эдвардс выказал себя информатором-доброхотом, имевшим доступ к первоклассным тайнам. «Нет сомнения», заключили позднее в МИ-5, что депутат парламента «охотно бы передал» КГБ «все секреты, до каких смог бы добраться»[25]. Его тайно наградили орденом Дружбы Народов — третьей по важности государственной наградой СССР — в знак благодарности за подпольную работу. Тогдашний его куратор Леонид Зайцев (бывший начальник Гордиевского в Копенгагене) показывал Эдвардсу эту медаль на личной встрече в Брюсселе, а потом увез ее на хранение обратно в Москву.

Помимо информации о таких важных птицах в папках содержались сведения и о птичках помельче, среди которых был, например, лорд Феннер Брокуэй, ветеран движения за мир, бывший депутат парламента и генеральный секретарь Лейбористской партии. За много лет взаимодействия с КГБ этот негласный осведомитель очень часто пользовался гостеприимством советской разведки, но, похоже, никогда не предоставлял ничего ценного взамен. В 1982 году ему было уже девяносто четыре года. Еще в одной папке хранилось дело журналиста из газеты Guardian Ричарда Готта. В 1964 году, когда Готт работал в Королевском институте международных отношений, с ним установил связь сотрудник советского посольства в Лондоне, ставший первым из нескольких контактных лиц, связывавших его с КГБ. Ему приятно было соприкасаться со шпионским миром. «Мне очень нравилась вся эта таинственная и авантюрная атмосфера, наверняка знакомая всякому, кто читал шпионские истории о холодной войне, — вспоминал он позже. В 1970-е годы контакты возобновились. КГБ присвоил ему кодовое имя Рон. Он ездил за советский счет в Вену, Никосию и Афины. Позднее Готт писал: „Как и многие другие журналисты, дипломаты и политики, в пору холодной войны я обедал с русскими… Я брал красное золото — пускай только в форме оплаты дорожных расходов за двоих. В тех обстоятельствах это было достойной осуждения глупостью, но мне в ту пору это казалось всего лишь милой шалостью“»[26].

Как это случается со всеми разведслужбами, КГБ нередко или принимал желаемое за действительное, или предавался фантазиям, когда реальность слишком уж путалась у него под ногами. Несколько человек из тех, кто попал в архивные папки, просто принадлежали к левому крылу, хотя и воспринимались как потенциальные просоветские деятели. Особенно плодотворной для вербовки почвой считалась кампания за ядерное разоружение. «Многие из них были самыми настоящими идеалистами, — отмечал Гордиевский, — и большинство их „оказывало помощь“ Советскому Союзу непреднамеренно». Каждому из людей, представлявших интерес для КГБ, присваивалось кодовое имя. Но это еще не делало их шпионами. Как это часто бывает в работе разведки, в политических папках содержалось огромное количество материалов, которые брались просто из газет и журналов, а потом уже обрабатывались сидевшими в Лондоне кагэбэшниками особым образом — так, чтобы они казались секретными и потому важными.

Однако было там одно досье, которое стояло особняком среди прочих. В картонной коробке лежало две папки: одна — толщиной страниц в триста, вторая — примерно вдвое тоньше. Они были обвязаны бечевкой и запечатаны пластилином. На папке значилось имя: Бут[27]. На обложке слово «агент» было перечеркнуто и поверх него было написано «негласный осведомитель». В декабре 1981 года Гордиевский взломал печать и впервые раскрыл эту папку. На первой странице обнаружилась официальная вводная запись: «Я, старший оперативный сотрудник, майор Петров Иван Алексеевич, настоящим завожу дело на агента Майкла Фута, гражданина Великобритании, и присваиваю ему псевдоним Бут».

Агент Бут был не кто иной, как досточтимый Майкл Фут, видный писатель и оратор, многолетний депутат парламента от левого крыла, лидер Лейбористской партии и политик, которому в случае, если бы на ближайших выборах победили лейбористы, предстояло сделаться премьер-министром Британии. Итак, лидер системной оппозиции Ее Величества оказался платным агентом КГБ.

И тут Гордиевский вспомнил, что еще в Дании Михаил Любимов рассказал ему однажды о том, как в 1960-х годах пытался охмурить одного подававшего надежды депутата парламента от Лейбористской партии. В своих мемуарах Любимов, роняя толстый намек, понятный всем посвященным, упоминал о лондонском пабе, где он производил вербовку, называя его «Любимов и Бут»[28]. Гордиевский знал, что Майкл Фут оправдал надежды, которые когда-то подавал, и стал одним из виднейших политиков в Британии. И в течение следующих пятнадцати минут, пока он просматривал папку, пульс его все учащался.

В политической истории Майкл Фут занимает особое место. В позднейшие годы он сделался всеобщим посмешищем, его даже глумливо звали Ворзелем Гаммиджем[29] за вечно растрепанный вид, спецовку, толстые очки и суковатую трость. Однако в течение двух десятилетий он оставался крупнейшей фигурой на левом фланге Лейбористской партии, утонченным писателем-интеллектуалом, искусным оратором и политиком с твердыми убеждениями. Он сделался оригинальнейшим из всех британских животных — национальным достоянием. Фут родился в 1913 году, карьеру начинал журналистом, работал в газете социалистов Tribune, а в 1945 году был избран в парламент. В правительство он впервые вошел в 1974 году, при Гарольде Вильсоне, согласившись стать министром труда и занятости. На выборах 1979 года лидера лейбористов Джеймса Каллагэна обошла Маргарет Тэтчер, и полтора года спустя тот вышел в отставку. 10 ноября 1980 года лидером Лейбористской партии был избран Фут. «Мои социалистические убеждения сейчас незыблемы»[30], — заявил он. Британия переживала глубокую рецессию. Тэтчер не пользовалась популярностью. Опросы общественного мнения показывали, что лейбористы вызывают гораздо большие симпатии у избирателей, опережая консерваторов на io процентов. Очередные всеобщие выборы должны были состояться в мае 1984 года, и представлялось весьма вероятным, что победителем из них выйдет Майкл Фут, после чего станет премьер-министром.

Обнародование папки с надписью «Бут» вмиг поставило бы жирный крест на этих перспективах.

Майор Петров явно обладал чувством юмора и, выбирая своему объекту кодовое имя, не удержался от каламбура Фут/ Бут — Foot/Boot[31]. Но остальное содержание папки было абсолютно серьезным. Там шаг за шагом описывалось, как развивались двадцатилетние отношения с Футом с конца 1940-х годов, когда в КГБ его сочли «прогрессивным». Во время первой встречи с Футом — в редакции Tribune — разыгрывавшие дипломатов кагэбэшники сунули ему в карман десятифунтовую банкноту (сегодняшними деньгами это было бы 250 фунтов). Он не возражал.

На одном из листов приводился список выплат Футу в разные годы. Это был типовой бланк — с датами, суммами платежей и фамилиями сотрудников, передававших деньги. Гордиевский просмотрел эти цифры и прикинул, что за 1960-е годы Фут получил от десяти до четырнадцати платежей, приблизительно от 100 до 150 фунтов каждый, в общей сложности около 1,5 тысяч, что в пересчете на сегодняшние деньги составило бы более 37 тысяч фунтов. На что именно шли эти деньги, непонятно. Позднее Любимов говорил Гордиевскому, что, как он подозревал, Фут «что-то прикарманивал», но все же депутат-лейборист не был корыстолюбцем, поэтому более вероятно, что деньги уходили на поддержку Tribune, которой вечно грозило разорение.

На другом листе обнаружился список сотрудников, курировавших агента Бута из лондонской резидентуры, причем значились и их настоящие, и кодовые имена. Гордиевский сразу же заметил Любимова, чье кодовое имя было Корин. «Я бегло проглядел список. Одной из моих целей было увидеть, есть ли там имена других знакомых мне людей, и выяснить, кто из сотрудников был способен манипулировать таким человеком». Был там и пятистраничный указатель, где перечислялись все люди, упомянутые Футом в его беседах с КГБ.

Встречи происходили приблизительно раз в месяц, часто в венгерском ресторане «Гей гусар» в Сохо. Каждое свидание старательно готовилось. Из Москвы заранее, за три дня, присылали план тем для обсуждения. После встречи отчет о том, как она прошла, читали сначала глава линии «ПР» в Лондоне, потом резидент, а затем они отправляли его в московский Центр. На каждом этапе оценивали, как развивается дело.

Гордиевский внимательно прочитал два-три таких отчета и бегло просмотрел еще пять-шесть. «Меня интересовали язык и стиль этих донесений и то, как они отражали характер отношений с агентом. Они превзошли мои ожидания. Отчеты не отличались каким-то творческим подходом, но они были грамотно составлены и хорошо написаны. Это были очень развитые отношения, полные взаимной симпатии и взаимного доверия. Стороны беседовали сердечно, с обилием подробностей, шел обмен ценной информацией». Особенно ловко курировал и финансировал Фута Любимов. «Михаил Петрович клал деньги в конверт, а конверт — ему в карман. Он обладал такими изящными манерами, что проделывал все это очень убедительно».

Что же КГБ получал взамен? Гордиевский вспоминал: «Фут раскрывал своим кураторам всякую закрытую информацию о лейбористах[32]. Он рассказывал о том, кто из политиков и профсоюзных деятелей придерживается просоветских взглядов, даже подсказывал, кого из профсоюзного начальства имеет смысл задобрить путевкой в какой-нибудь санаторий на Черном море за советский счет. Кроме того, будучи одним из главных сторонников кампании за ядерное разоружение, Фут передавал все, что знал, о дебатах по поводу ядерного оружия. В свою очередь, КГБ подсовывал ему черновики статей, продвигавших идею разоружения Британии, для дальнейшей редактуры и публикации в Tribune: при этом их подлинный источник Фут, разумеется, не должен был раскрывать. В 1956 году, когда произошло советское вторжение в Венгрию, Фут не заявлял КГБ никаких протестов по этому поводу, а еще он довольно часто бывал в Советском Союзе, и ему оказывали прием на самом высшем уровне».

Фут был исключительно хорошо информирован. Он сообщал подробности, касавшиеся внутренних интриг среди самих лейбористов, а также отношения партии к различным горячим темам: к Вьетнамской войне, к военным и политическим последствиям убийства Кеннеди, к созданию на острове Диего-Гарсия военной базы США и к Женевской конференции 1954 года, созванной для улаживания серьезных проблем, какие породила Корейская война. Фут занимал уникальное положение, благодаря которому мог делиться с СССР своими политическими соображениями, и сам был восприимчив к советским идеям. Манипулировали им довольно тонко. «Майклу Футу обычно сообщали: „Мистер Фут, наши аналитики пришли к заключению, что публике было бы интересно узнать о том-то и о том-то“. А затем куратор говорил: „Я тут подготовил кое-какие материалы… возьмите их, используйте, если хотите“. Они обсуждали возможные будущие публикации — и в его газете, и в других». Никто никогда не признавался в том, что Фута пичкают грубой советской пропагандой.

Бут был особенным агентом, он выбивался из общего ряда и не попадал ни в одну из разработанных в КГБ категорий. Он не скрывал своих встреч с советскими чиновниками (хотя и не рекламировал их), а поскольку он был публичным лицом, эти встречи невозможно было устраивать тайком. Он помогал формировать общественное мнение, поэтому являлся не просто агентом (в узком шпионском смысле слова), а скорее агентом влияния (в специфическом смысле). Фут мог даже не знать о том, что КГБ числит его в агентах (согласно своей внутренней классификации). Он сохранял интеллектуальную независимость. Он не выдавал никаких государственных тайн (и в ту пору вообще не имел к ним доступа). Вне всякого сомнения, он считал, что, принимая советские пожертвования в пользу Tribune, он служит прогрессивной политике и делу мира. Возможно, он даже не сознавал того, что его собеседники были сотрудниками КГБ и что они нарочно скармливали ему определенную информацию, а сами передавали все услышанное от него в Москву. В таком случае он был поразительно наивен.

В 1968 году дело Бута обрело новый оборот. После подавления Пражской весны Фут стал резко критиковать Москву. На протестном митинге в Гайд-парке он заявил: «Действия русских подтверждают мнение о том, что одна из худших угроз для социализма исходит из самого Кремля»[33]. Больше денег ему не перепадало. Из «агентов» Бута понизили до разряда «негласных осведомителей». Встречи с товарищами из органов сделались менее частыми, а к тому времени, когда Фут стал претендовать на место лидера Лейбористской партии, уже прекратились полностью. Однако, с точки зрения КГБ, даже в 1981 году его дело оставалось не закрытым и могло быть возобновлено.

Папка с делом Бута не оставила у Гордиевского никаких сомнений: «До 1968 года КГБ считал Майкла Фута своим действующим агентом. Он брал деньги прямо из наших рук, а значит, мы с чистой совестью могли рассматривать его как агента. Если агент принимает деньги, это очень хорошо: деньги укрепляют отношения».

Фут не нарушал никаких законов. Он не был советским шпионом. Он не предавал свою страну. Однако он общался с представителями спецслужб враждебного тоталитарного государства, принимал от них деньги и взамен предоставлял информацию. Если бы о связах Фута с КГБ вдруг узнали его политические соперники (и за пределами его собственной партии, и внутри нее), это в один миг разрушило бы его карьеру, обезглавило бы Лейбористскую партию и вызвало бы такой оглушительный скандал, что вся британская политика пошла бы по другому руслу. В лучшем случае Фут отделался бы тем, что просто проиграл бы на очередных выборах.

Ленину часто приписывали авторство политического термина «полезный идиот», применимого к наивным людям, которых можно без их ведома использовать для распространения пропаганды или для достижения целей, поставленных манипулятором.

Майкл Фут оказался чрезвычайно полезным для КГБ — и к тому же совершенным идиотом.

Гордиевский прочитал папку с делом Бута в декабре 1981 года. А месяц спустя он перечитал ее — и постарался запомнить наизусть как можно больше.

Дмитрий Светанко, заместитель главы отдела, с удивлением обнаружил, что Гордиевский все еще погружен в изучение британских материалов, — да еще после того, как он попросил его не утруждаться.

— Что вы делаете? — резко спросил он его.

— Знакомлюсь с делами, — ответил Гордиевский, стараясь не показывать смущения.

— А вам действительно это нужно?

— Я думал, мне нужно основательно подготовиться.

Светанко оставался непрошибаем.

— Чем попусту тратить здесь время, лучше написали бы какой-нибудь полезный отчет, — проворчал он и вышел из кабинета.

2 апреля 1982 года на Фолклендских островах — форпосте Британии в юго-западной части Атлантического океана — высадился аргентинский десант. Ответить на агрессию Аргентины «не словами, а делами» призывал даже Майкл Фут, лидер оппозиции и апостол мира. Маргарет Тэтчер отправила на Фолкленды объединенную группу войск, чтобы отбросить захватчиков. В московском Центре Фолклендская война вызвала яростный всплеск антибританских настроений. В Советском Союзе и без того уже ненавидели Тэтчер, а конфликт на Фолклендах стал лишь очередным примером британской империалистической спеси. Как вспоминал потом Гордиевский, «КГБ буквально впал в истерику». Его коллеги ничуть не сомневались в том, что отважная малая Аргентина обязательно «даст по носу» зарвавшейся Британии.

Британия вступила в войну. Гордиевский — один во всем КГБ — был душой на стороне Британии. И терялся в догадках: суждено ли ему теперь попасть в страну, которой он тайно поклялся в верности?

Наконец, Пятый отдел КГБ дал Гордиевскому разрешающий сигнал на поездку в Британию. 28 июня 1982 года он сел в самолет «Аэрофлота» вместе с Лейлой и дочерьми (одной было два года, другой — девять месяцев). Он с облегчением думал о том, что теперь все позади, он в пути, и предвкушал возобновление контактов с МИ-6, однако будущее оставалось очень туманным. Если его работа на Британию окажется успешной, он в конце концов станет перебежчиком и, скорее всего, никогда больше не вернется в Россию. В таком случае он никогда больше не увидит мать и младшую сестру. Если же его разоблачат, то вернуться-то он, может быть, и вернется, но под конвоем КГБ, навстречу допросу и расстрелу. Когда самолет взлетал, Гордиевский ощущал тяжесть умственного багажа, накопленного за четыре месяца напряженных тайных розысков в архивах КГБ. Делать конспекты обнаруженного и прочитанного было бы слишком опасно. Поэтому все приходилось запоминать наизусть, и теперь в его памяти хранились имена всех агентов линии «ПР» в Британии, всех шпионов КГБ в советском посольстве; еще он вез с собой данные, которые помогут установить личность пятого члена кембриджской пятерки, сведения о деятельности Кима Филби в изгнании, а также новые доказательства того, что норвежец Арне Трехолт занимается шпионажем в пользу Москвы. А самое главное, он вез с собой выученные наизусть подробные данные из папки Бута — кагэбэшного досье на Майкла Фута — неожиданный подарок для британской разведки и исключительно летучий компонент политической взрывчатки.

Со стороны Олдрич Эймс[34] выглядел просто в меру несчастным цээрушником. Он слишком много пил. Его брак медленно рушился, некрасиво оползая по наклонной. Ему вечно не хватало денег. Его работа была на удивление скучной — он пытался вербовать советских шпионов в Мехико, на задворках холодной войны, — и справлялся он с ней настолько плохо, что его постоянно шпыняло и подгоняло начальство из штаба ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Эймс чувствовал себя недооцененным, недооплаченным и недолюбленным. Недавно ему влетело сразу за несколько оплошностей: он надрался на рождественской вечеринке, забыл запереть сейф и оставил в поезде портфель с фотографиями одного советского агента. Однако ничто в трудовой биографии Эймса не говорило о том, что в нем таилось хоть что-то, помимо унылой бездарности, надежной второсортности и тайного празднолюбия. Высокий и худощавый, в очках с толстыми стеклами, с усами, не вполне уверенно сидевшими у него на лице, он легко терялся в группе людей и делался абсолютным невидимкой в толпе. В Эймсе не было ровным счетом ничего примечательного — и в этом, пожалуй, состояла его главная проблема.

Глубоко внутри Рика Эймса засела червоточина цинизма — темная и воспаленная. Она росла так медленно, что ее не замечал никто — особенно сам Эймс.

Когда-то у Эймса были заветные мечты. Он родился в 1941 году в Ривер-Фоллс, штат Висконсин, и его детство, пришедшееся на 1950-е, внешне напоминало шаблонную картинку пригородной жизни, какие изображают на пачках овсянки, а за этим идиллическим фасадом, как и положено, прятались тоска, пьянство и тихое отчаяние. Его отец начинал карьеру как ученый, но затем подался в ЦРУ и получил назначение в Бирму, где тайно субсидировал от лица правительства США публикации в прессе. В детстве Эймс зачитывался детективами Лесли Чартериса о Саймоне Темпларе по прозвищу Святой и воображал себя в роли «лихого и галантного британского авантюриста». Он даже расхаживал в полушинели, чтобы походить на шпиона, и проделывал разные фокусы. Ему нравилось дурачить людей.

Эймс был от природы умен и наделен воображением, но действительность никогда не дотягивала до его ожиданий — или никогда не обрушивала на его голову заслуженного (как он думал) возмездия. Он вылетел из Чикагского университета и некоторое время подрабатывал актерским ремеслом. К начальству он относился с неодобрением. «Если ему поручали нечто такое, чего ему делать не хотелось, он не вступал в споры: он просто не выполнял поручение». Наконец, он с грехом пополам получил диплом и с отцовской подачи плавно перетек на работу в ЦРУ. «Врать нехорошо, сынок, но если вранье служит благому делу, то врать еще как хорошо», — говорил его отец, и его голос едва не тонул в тяжелом бурбонном перегаре.

По идее, курсы подготовки младших офицеров ЦРУ должны были внушать патриотический трепет людям, собиравшимся вступить в сложный и требовательный мир разведки. Но обучение там порой приводило и к совершенно посторонним эффектам. Эймс усвоил: мораль — понятие очень растяжимое; законы США важнее, чем законы прочих стран; жадный шпион ценнее шпиона идейного, потому что «как только он поймается на денежный крючок, его проще будет удержать и проще вертеть им». Эймс пришел к убеждению, что успех вербовки агентов зависит от «способности оценить чужую уязвимость». Узнав слабые места человека, ты можешь завлечь его и подчинить своей воле. Вероломство — не грех, а оперативное средство. «Суть шпионажа — подрыв доверия», — заявлял Эймс. Здесь он был неправ: суть успешного ведения агентов состоит как раз в сохранении доверия, в подмене одной лояльности другой — более высокой — преданностью.

Эймса отправили в Турцию, это средоточие шпионской войны между Востоком и Западом, и там он начал применять полученные знания, то есть вербовать советских агентов в Анкаре. Эймс возомнил себя прирожденным вербовщиком, способным «сфокусироваться на мишени, установить контакт и искусно связать» себя и завербованное лицо «наиболее целесообразным способом». Однако его начальство держалось иного мнения и находило его работу в лучшем случае «удовлетворительной». После Пражской весны ему велели за одну ночь расклеить по городу сотни плакатов с лозунгом: «Не забудем 68-й», — чтобы создать впечатление, будто турецкий народ возмущен советским вторжением в Чехословакию. Эймс просто вывалил все плакаты в мусорный бак, а сам отправился в бар.

Вернувшись в 1972 году в Вашингтон, Эймс пошел на курсы русского языка, после чего четыре года проработал в советско-восточноевропейском отделе. Но и тут корабль, на который он взошел, совершил неудачное плавание. Когда выяснилось, что Ричард Никсон прибегал к услугам ЦРУ, пытаясь помешать федеральному расследованию незаконного проникновения в штаб его соперника в комплексе «Уотергейт» в 1972 году, внутри ЦРУ разразился кризис и последовал ряд расследований его деятельности за предыдущие двадцать лет. Составленные в результате отчеты, получившие известность под названием «Фамильные драгоценности», вскрыли множество неприглядных и незаконных действий, выходивших далеко за пределы полномочий ЦРУ, включая подслушивание телефонных разговоров журналистов, нелегальные проникновения в различные помещения, заговоры с целью политического убийства, эксперименты на людях, тайные сговоры с мафией и систематический внутренний надзор над гражданскими лицами. Руководитель контрразведки ЦРУ Джеймс Энглтон — этот худой, как скелет, коллекционер орхидей — чуть не уничтожил ЦРУ постоянной внутриведомственной охотой на кротов, исходя из своей навязчивой и ошибочной идеи, будто Ким Филби устроил их массовое внедрение в западную разведку. В 1974 году Энглтона наконец заставили уйти в отставку, но после него ЦРУ еще долго оставалось заражено болезненной подозрительностью. А еще оно проигрывало шпионскую войну: «Из-за излишнего рвения[35] Энглтона и подначальных ему сотрудников контрразведки у нас оказалось ничтожно мало советских агентов на территории самого СССР — таких агентов, о которых вообще стоило бы говорить»[36], — отмечал Роберт М. Гейтс, который поступил в разведку примерно в то же время, что и Эймс, а впоследствии возглавил ЦРУ. В течение следующего десятилетия ЦРУ предстояло претерпеть коренные преобразования, но Эймс попал туда как раз тогда, когда ведомство переживало свои худшие дни: там царили моральное разложение, беспорядок и тотальное недоверие.

В 1976 году Эймс перебрался в Нью-Йорк и там пытался вербовать советских агентов, а в 1981 году его отправили в Мехико. В ЦРУ заметили его пьянство, а также привычку все откладывать на потом и ныть, однако никто никогда не предлагал уволить его. Проработав в ЦРУ почти двадцать лет, Эймс понял, что и как там устроено, но его карьера медленно загнивала, и он винил в этом кого угодно, кроме самого себя. Его попытки вербовать агентов в Мексике оставались почти бесплодными, а большинство своих коллег — и прежде всего начальников — он считал идиотами. «Очень многое из того, что я делал, было пустой тратой времени», — признавался он. Эймс был женат на сотруднице разведки Нэнси Сиджбарт. Он женился скоропалительно и необдуманно. Как и у Гордиевского, его брак оказался бесстрастным и бездетным. Нэн не поехала с ним вместе в Мехико. У него было несколько безрадостных романов с женщинами, которые ему не очень-то нравились.

К середине 1982 года жизнь Эймса — разочарованного, одинокого, сварливого и недовольного всем на свете — явно катилась под откос, но он не мог побороть собственные лень и пьянство, чтобы остановить неминуемое падение. И тут в его жизни появилась Росарио — и сразу зажегся свет.

Мария де Росарио Касас Дюпюи была культурным атташе при посольстве Колумбии. Росарио было двадцать девять лет, она родилась в семье обедневших колумбийских аристократов французского происхождения. Это была начитанная, кокетливая и жизнерадостная женщина с темными курчавыми волосами и ослепительной улыбкой. «Она была как струя свежего воздуха, ворвавшаяся в сильно прокуренную комнату», — говорил о Росарио один сотрудник Госдепартамента в Мехико. А еще она была инфантильна, нуждалась в деньгах и была на них падка. Когда-то ее семья владела большими загородными поместьями. Она получила образование в лучших частных школах, потом училась в Европе и США. Она принадлежала к колумбийской элите. Но ее семья разорилась. «Я росла в окружении богачей, — сказала она однажды. — Но у нас никаких богатств не было». Росарио собиралась исправить положение.

С Риком Эймсом она познакомилась на дипломатическом званом ужине. Они сидели на полу и живо обсуждали современную литературу, а потом поехали к нему домой. Росарио думала, что Эймс — обычный американский дипломат, а значит, скорее всего, человек весьма состоятельный. Рику она показалась «сногсшибательной красавицей», и он очень скоро решил, что влюбился. «Секс у нас был просто фантастический», — вспоминал он.

Энтузиазм Росарио, возможно, несколько поулегся, когда она узнала, что ее новый американский любовник уже женат, за душой у него ни гроша и к тому же он шпион ЦРУ. «Зачем ты связался с этими уродами? — спросила она. — Зачем попусту тратишь свои таланты и время?» Эймс обещал как можно скорее развестись с Нэн и жениться на Росарио. Тогда они начнут новую жизнь в США и «будут жить долго и счастливо». Для человека на скудном цээрушном жалованье это были довольно разорительные обещания: один только развод с Нэн сулил немалые траты, а женитьба на Росарио, с ее-то экстравагантными вкусами, и вовсе грозила ободрать его как липку. Он сказал Росарио, что уйдет из ЦРУ и найдет себе другое занятие, но в сорок один год у него не было ни охоты, ни энергии на это. Зато где-то в глубинах неспокойной души Рика Эймса начал обретать форму план, как сделать плохо оплачиваемую и не приносящую удовольствия работу в ЦРУ намного более прибыльной.

В мае 1981 года Юрий Андропов, председатель КГБ, собрал старших сотрудников своего ведомства на тайное совещание и сделал ошеломительное заявление: Америка собирается первой нанести ядерный удар и стереть Советский Союз с лица земли.

Больше двадцати лет ядерная война между Востоком и Западом сдерживалась угрозой взаимно гарантированного уничтожения: независимо от того, кто начнет первым, в любом подобном конфликте разрушению подверглись бы обе стороны. Но к концу 1970-х Запад начал заметно обгонять СССР в ядерной гонке, и разрядка напряженности стала понемногу сменяться уже новой психологической конфронтацией. Поэтому Кремль боялся, что Советский Союз может проиграть и погибнуть от упреждающего ядерного удара. В начале 1981 года КГБ при помощи недавно разработанной компьютерной программы произвел анализ геополитической ситуации и пришел к выводу, что «соотношение мировых сил» сдвигается и перевес уже на стороне Запада. Афганская война оказалась очень дорогостоящим предприятием, Куба продолжала выкачивать деньги из советской казны, а в США между тем неуклонно происходило наращивание военной мощи. Похоже, Советский Союз проигрывал холодную войну, и Кремль, подобно боксеру, истощенному многолетними тренировочными боями, боялся, что затянувшееся состязание вот-вот закончится одним подлым ударом исподтишка.

Возможно, уверенность руководителя КГБ в том, что СССР может стать жертвой внезапного ядерного удара, была не столько вызвана рациональным анализом геополитического положения, сколько порождена личным опытом Андропова. В 1956 году, находясь в качестве советского посла в Венгрии, он собственными глазами увидел, как быстро может рухнуть режим, еще недавно казавшийся незыблемым. Сам Андропов и сыграл тогда важную роль в подавлении Венгерского восстания. А спустя двенадцать лет он призвал принять «экстренные меры», чтобы удушить уже Пражскую весну. «Палач Будапешта» был убежденным сторонником армейских операций и репрессий со стороны КГБ. Глава тайной полиции Румынии называл его «человеком, который забрал власть над СССР у компартии и отдал ее КГБ»[38]. А угроза надвигающегося ядерного нападения, по-видимому, стала казаться более правдоподобной из-за самоуверенной и агрессивной позиции недавно избранного президента Рейгана и его администрации.

И вот, как всякий истинный параноик, Андропов вознамерился раздобыть доказательства, которые подтвердили бы его опасения.

Операция «РЯН»[39] (за этой аббревиатурой скрывалось словосочетание «ракетно-ядерное нападение») стала самой масштабной операцией советской разведки, когда-либо затевавшейся в мирное время. Андропов, сидя рядом с генсеком Леонидом Брежневым, объявил изумленным кагэбэшникам о том, что США и НАТО «активно готовятся к ядерной войне». Перед КГБ ставилась задача: обнаружить признаки того, что это нападение приближается, и заранее предупредить об этом, чтобы противник не смог застать Советский Союз врасплох. Подразумевалось, что, если доказательство готовящегося нападения будет найдено, СССР сам может нанести упреждающий удар. Опыт, обретенный Андроповым при подавлении свободы в странах соцлагеря, убедил его в том, что лучший метод обороны — нападение. Страх первого удара грозил спровоцировать первый удар.

Операция «РЯН» родилась в воспаленном воображении Андропова. Она постепенно разрасталась, давая метастазы в виде маниакальных шпионских планов внутри КГБ и ГРУ, поглощая тысячи человеко-часов и накаляя напряжение между сверхдержавами до ужасающих отметок. У «РЯН» был даже свой повелительный девиз: «Не прозевать!» В ноябре 1981 года первые ориентировки «РЯН» были разосланы в заграничные резидентуры КГБ — в США, Западной Европе, Японии и странах третьего мира. В начале 1982 года все резидентуры получили инструкцию: сделать «РЯН» первостепенной задачей. К тому времени, когда Гордиевский приехал в Лондон, операция успела приобрести такое ускорение, что неслась вперед как будто сама собой. Однако в ее основе лежало недоразумение: Америка вовсе не готовилась напасть первой. КГБ повсюду выискивал улики, которые свидетельствовали бы о планируемом нападении, но в официальной истории МИ-5 недвусмысленно говорится: «Никаких таких планов не существовало»[40].

Запустив операцию «РЯН», Андропов нарушил первое правило разведки: никогда не запрашивать подтверждения какой-либо гипотезы, в которую уже веришь сам. Так, Гитлер был убежден, что десант союзников непременно высадится в Кале, — и потому его шпионы (не без помощи двойных агентов, работавших на союзников) уверяли его ровно в этом же, благодаря чему союзники в итоге благополучно высадились в Нормандии. Тони Блэр и Джордж Буш-младший не сомневались в том, что Саддам Хусейн располагает оружием массового поражения, и потому британская и американская разведки послушно докладывали им, что все обстоит именно так. Юрий Андропов, человек педантичный и властный, свято верил в то, что его клевреты непременно найдут доказательства близящегося ядерного нападения. И его люди, конечно, не подвели.

Перед отъездом Гордиевского из Москвы его посвятили в подробности операции «РЯН». Когда в МИ-6 узнали об этой масштабной политической инициативе, эксперты-советологи из Сенчури-хаус поначалу отнеслись к услышанному скептически. Неужели геронтократам из Кремля западная мораль видится в настолько кривом зеркале, что они поверили, будто Америка и НАТО способны напасть первыми? Наверное, все это просто паникерские бредни какого-то выжившего из ума старика-кагэбэшника? Или, того хуже, намеренная «утка», распускаемая в целях дезинформации, — чтобы заставить Запад дать задний ход и свернуть наращивание военной мощи? Разведсообщество погрузилось в сомнения. Джеймс Спунер терялся в догадках: неужели Центр действительно «настолько оторван от реальности»?

Но в ноябре 1982 года Леонид Брежнев умер, и его место занял Андропов. Впервые должность генерального секретаря КПСС досталась бывшему руководителю КГБ. Вскоре все резидентуры были извещены о том, что «РЯН» теперь «приобрела особенно большое значение» и что ей «присвоена степень особенной срочности». В Лондон пришла телеграмма на имя Аркадия Гука (точнее, на его вымышленную фамилию Ермаков) с пометкой «только лично» и «совершенно секретно». Гордиевский тайно вынес эту телеграмму из посольства, сунув к себе в карман, и передал Спунеру.

Документ под названием «Постоянно действующее задание по выявлению подготовки НАТО к ракетно-ядерному нападению на СССР» был детальным планом «РЯН», где подробно расписывались различные признаки, способные предупредить КГБ о подготовке Западом нападения. Эта ориентировка служила доказательством того, что советские страхи перед упреждающим ударом противника не были выдумкой, а, напротив, пустили глубокие корни и продолжали разрастаться. Там говорилось: «Цель ПДЗ — обеспечить систематическую работу резидентуры по вскрытию планов подготовки главного противника к „РЯН“ и организацию постоянного слежения за признаками принятия им решения о применении ядерного оружия против СССР и осуществления непосредственной подготовки к ракетно-ядерному удару». В документе приводилось двадцать индикаторов вероятного нападения — от логически обоснованных до самых нелепых. Сотрудникам КГБ предписывалось внимательно наблюдать за «кругом лиц, принимающих решение по ядерному вопросу», к которым почему-то причислялись церковные иерархи и главные банкиры. Пристально наблюдать следовало и за зданиями, в которых могло приниматься такое решение, а также за хранилищами ядерного оружия, военными базами и объектами, маршрутами эвакуации и бомбоубежищами. В срочном порядке предписывалось вербовать агентов в правительственных, военных, разведывательных кругах и в организациях гражданской обороны. Сотрудникам даже предлагалось подсчитывать количество окон, освещенных по ночам в главных правительственных зданиях: ведь чиновники, готовясь к нанесению удара, наверняка засиживались бы за работой допоздна. Подсчету подлежало и количество автомобилей на правительственных стоянках: например, внезапный спрос на парковочные места при Министерстве обороны явно указывал бы на то, что там ведется усиленная подготовка к нападению. Еще следовало наблюдать за больницами, поскольку враг, ожидая возмездия за свой упреждающий удар, принялся бы заранее готовиться к приему большого количества раненых. Не меньшего внимания заслуживали бойни: если бы количество забиваемого скота вдруг резко увеличилось, это могло бы означать, что Запад принялся активно запасать тушенку в преддверии Армагеддона.

Самым странным пунктом было требование следить за «количеством крови, хранящимся в банках крови», и сразу же докладывать, если правительство начинает скупать запасы крови и делать запасы плазмы. «Важным признаком начала подготовки к РЯН могут быть усиленные закупки крови у доноров и рост цен на нее… Установить местонахождение нескольких тысяч пунктов приема донорской крови, выяснить цену на кровь и фиксировать любые изменения. В случае неожиданного резкого роста числа донорских пунктов и роста цен на кровь немедленно докладывайте в Центр».

На Западе, конечно же, кровь сдают обычные добровольцы. Единственная «плата» за кровь — это печенье, иногда еще чашка чая. Однако в Кремле были уверены, что капитализм насквозь пропитал западную жизнь своей отравой, и нисколько не сомневались, что так называемый банк крови — это и впрямь настоящий банк, где человеческая кровь покупается и продается. И никто в многочисленных резидентурах КГБ даже не осмелился обратить внимание руководства на эту элементарную ошибку. В построенной на страхе иерархической организации привлечь внимание к глупости начальника было еще опаснее, чем обнаружить собственное невежество.

У Гордиевского и его коллег этот странный перечень требований с самого начала вызвал усмешки: операция «РЯН» показалась им всего лишь очередным примером бессмысленного и надуманного бумаготворчества, каким славился плохо информированный Центр. Более опытные и искушенные кагэбэшники знали, что на Западе никто не хочет ядерной войны и, конечно же, НАТО и США не готовят никакого внезапного нападения на СССР. Даже Гук «лишь на словах внимал распоряжениям из Центра», а сам считал их «нелепыми». Но в мире советской разведки тяга к повиновению брала верх над здравым смыслом, и в резидентурах КГБ, разбросанных по разным концам света, принялись усердно искать улики, указывающие на наличие враждебных планов. И — кто бы сомневался! — находить их. Поведение почти всех людей, если присмотреться особенно внимательно, способно вызвать подозрение: тут может сгодиться и свет, оставленный в каком-либо из кабинетов Министерства иностранных дел, и недостаток парковочных мест возле Министерства обороны, и агрессивные высказывания какого-нибудь епископа. Постепенно накапливаясь, «данные» о несуществующем плане нападения на СССР как будто подтверждали опасения, уже имевшиеся у Кремля, обостряли паранойю, царившую в Центре, и создавали спрос на всё новые доказательства. Так мифы поддерживают сами себя. Гордиевский писал позднее, что из-за запуска операции «РЯН» была создана «система весьма порочная для сбора секретной информации и анализа происходящих событий, вследствие чего и зарубежные отделения КГБ, сознавая, чего от них ждет Центр, стали забрасывать Москву тревожными сообщениями, которым сами не верили».

За следующие месяцы операция «РЯН» сделалась главной и единственной заботой КГБ. Между тем риторика администрации Рейгана только подкрепляла уверенность Кремля в том, что Америка встала на путь агрессии, ведущий к односторонней ядерной войне. В начале 1983 года Рейган заклеймил Советский Союз, назвав его «империей зла». Советские страхи возрастали и из-за предстоявшего вскоре развертывания баллистических ракет средней дальности «Першинг-2» в Западной Германии. Это оружие обладало «сверхвнезапным потенциалом первого удара» и могло без предупреждения, всего за четыре минуты, обрушиться на советские мишени — в том числе на пусковые шахты ракет. Подлетное время «Першинг-2» до Москвы оценивалось в шесть минут. Если бы КГБ удалось подать предупредительный сигнал о нападении, у Москвы появилось бы «достаточно времени, чтобы… предпринять ответные меры» — иными словами, нанести упреждающий удар. Однако в марте Рональд Рейган публично объявил о разработке программы, которая грозила свести на нет любые надежды на возможность упреждающих действий: американская Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), которую немедленно окрестили «Звездными войнами», предусматривала применение спутников и элементов космического базирования для создания щита, способного перехватывать и уничтожать любые советские ядерные ракеты. СОИ могла бы сделать Запад неуязвимым и позволить США наносить удары, не боясь возмездия. Андропов гневно обвинил Вашингтон в «вынашивании новых планов по развязыванию ядерной войны лучшими средствами в надежде выйти из нее победителем». И вынес вердикт: «Действия Вашингтона ставят под угрозу весь мир». В итоге операцию «РЯН» расширили: ведь, по мнению Андропова и послушных ему исполнителей из КГБ, речь шла ни много ни мало о выживании Советского Союза.

Вначале в МИ-6 истолковали операцию «РЯН» как очередное вселяющее надежды свидетельство некомпетентности КГБ: у организации, с азартом ринувшейся на поиски иллюзорного замысла, останется меньше времени на рутинный шпионаж. Но время шло, гневные выступления с обеих сторон обретали все больший накал, и становилось ясно, что страхи Кремля не удастся рассеять как бесплотные и бесплодные фантазии. Со стороны государства, всерьез опасавшегося неминуемого военного конфликта, все больше приходилось ожидать первого удара. Программа РЯН самым наглядным образом продемонстрировала, в какой опасный тупик завела всех холодная война.

Вашингтонские «ястребы» с их воинственной риторикой лишь подливали масла в огонь советских страхов, и все это грозило закончиться ядерным Армагеддоном. Впрочем, американские аналитики обычно не воспринимали всерьез заявления советских лидеров, выражавших тревогу, так как видели в них намеренное сгущение красок в целях пропаганды, часть давней политической игры, основанной на обмане и запугивании. Тем не менее Андропов был совершенно серьезен, когда утверждал, что США намереваются развязать ядерную войну. И теперь благодаря русскому шпиону британцы об этом узнали.

Америке следовало сообщить о том, что страхи Кремля, хоть и порождены невежеством и паранойей, абсолютно неподдельны.

Отношения между британской и американской разведслужбами немного напоминают отношения между старшим и младшим братом (или между сестрами): это близость — и конкуренция, дружба — и ревность, взаимопомощь — и склонность к перебранкам. В прошлом и Британия, и Америка сильно пострадали от проникновения агентов коммунизма, и ни одна из этих двух стран не могла избавиться от подозрения, что другая страна может оказаться ненадежной. Между ними были подписаны соглашения об обмене перехваченными радиоэлектронной разведкой сигналами, однако информацией, поступавшей от агентурных источников, они делились куда более скупо. У Америки имелись шпионы, о которых Британия ничего не знала, и наоборот. «Продукт», производимый этими источниками, предлагался лишь по «служебной необходимости», а само понятие этой необходимости оставалось весьма расплывчатым.

Данные об операции «РЯН», поступившие от Гордиевского, были переданы ЦРУ в том объеме, который мог сослужить некоторую службу, однако британцы отмерили американцам правду в крайне «щадящих дозах». До того момента материалы операции «Ноктон» распределялись исключительно среди осведомленных читателей из числа сотрудников МИ-у и МИ-6, в особых случаях передавались датчанам в ПЕТ, а также поступали в кабинет премьер-министра, секретариат кабинета министров и МИД. Решение расширить круг этих получателей, включив в него разведсообщество США, ознаменовало важную веху в этой истории. МИ-6 не стала сообщать, ни из какой части света поступил этот материал, ни от кого. Источник был тщательно замаскирован, его роль преуменьшена, а сами данные преподнесены в такой форме, что их происхождение было трудно установить. «Было решено передать полученный материал в разделанном, отредактированном виде, как обычную разведсводку. Нам нужно было замаскировать происхождение информации. Мы сказали, что она получена от сотрудника среднего звена и не из Лондона. Мы добивались максимальной безликости». Однако американцы нисколько не усомнились в подлинности и надежности переданного им известия: было очевидно, что это первосортная, заслуживающая доверия и очень ценная информация. МИ-6 не стала говорить ЦРУ, что секретные данные получены из самых недр КГБ. Но, пожалуй, пояснять это было излишне.

Так началась одна из самых важных операций по обмену разведданными в ХХ веке.

Медленно и осторожно, с тихой гордостью и старательно скрываемым торжеством, МИ-6 начала по капле передавать Америке секреты Гордиевского. Британская разведка давно уже гордилась своим умением пестовать агентуру. Пускай Америка сильна деньгами и технической мощью, зато британцы хорошо понимают людей — во всяком случае, им нравилось думать, что это так. Дело Гордиевского в какой-то мере тешило уязвленное самолюбие англичан, тяжело переживавших позор, каким они на много лет покрыли себя, прозевав Филби, и потому свою новую победу они преподносили с легким налетом британской спеси. Руководство американской разведки было очень впечатлено, заинтриговано, преисполнено благодарности — и слегка раздражено тем, что младший брат явно задается. В ЦРУ не привыкли к тому, чтобы другие ведомства решали за него, какую информацию ему стоит предоставить, а какую лучше придержать.

Постепенно, по мере того как шпионский улов Гордиевского увеличивался в объеме и обрастал новыми подробностями, предоставляемые им данные попадали на верхние этажи американских правительственных кругов и в конечном счете влияли на политические решения, принимавшиеся в Овальном кабинете. Но о том, что у британцев есть советский крот, занимающий очень высокий пост, знала лишь крошечная горстка американских разведчиков. Одним из них был Олдрич Эймс.

После возвращения из Мексики карьера Эймса в ЦРУ пошла в гору. Они с Росарио поселились в Виргинии, в городке Фоллс-Чёрч под Вашингтоном, и в 1983 году, несмотря на довольно пестрый трудовой стаж Эймса, его назначили начальником советского отдела Управления внешней контрразведки ЦРУ. Он продолжал подниматься по служебной лестнице, но недостаточно быстро, и его неудовлетворенность профессиональным ростом не проходила. Росарио согласилась выйти за него, но развод с первой женой сулил разорительные расходы. Эймс завел себе новую кредитную карту — и немедленно влез в долги, накупив новой мебели на 5 тысяч долларов. Росарио была вечно недовольна и ныла, а еще она постоянно звонила родным в Колумбию. Каждый месяц она наговаривала по телефону долларов на четыреста. Квартирка, где они жили, была маленькой и тесной. Ездил Эймс на старенькой и облезлой «вольво».

Годовое жалованье — всего-то 45 тысяч долларов — казалось Эймсу ничтожным (учитывая ценность секретов, с которыми ему приходилось иметь дело каждый день). При новом директоре Билле Кейси, возглавившем ЦРУ в пору президентства Рейгана, работа в советском отделе заметно оживилась: там курировали около двадцати шпионов по ту сторону «железного занавеса». Эймс знал имена всех. Он знал, что ЦРУ перехватывает телеграммы под Москвой и выкачивает обширные объемы разведданных. Он знал, что ребята из технического отдела приспособили товарный вагон для слежки за проходящими составами, которые перевозили ядерные боеголовки по Транссибирской магистрали. Наконец, ему в числе немногих стало известно, что у МИ-6 появился высокопоставленный агент, вероятно, работающий в КГБ, чью личность британцы тщательно скрывают. Эймс знал все эти — и многие другие — секреты. Но, сидя по разным вашингтонским барам за стаканчиком бурбона, он знал и другое, самое главное: он на грани разорения. А еще он мечтал о новой машине.

Аркадий Гук видел угрозы, шпионские умыслы и ухищрения повсюду: лондонскому резиденту они мерещились и в головах его советских коллег, и за рекламными щитами в лондонской подземке, и в невидимых махинациях британской разведки.

Письмо от Кобы вызвало у него острейший приступ подозрительности. Инструкции, которые в нем содержались, были очень подробными и четкими: о своем желании сотрудничать Гук должен был сигнализировать, положив канцелярскую кнопку на самом верху правой стойки перил между третьей и четвертой платформами на станции метро «Пикадилли» на линии Пикадилли. О получении этого сигнала сам Коба даст знать, обмотав куском синей изоленты телефонный провод в средней из пяти телефонных будок в пабе «Адам и Ева» неподалеку от Оксфорд-стрит. Далее он сообщал о месте тайника: он спрячет кассету с пленкой, на которой будет записана секретная информация, примотав ее скотчем к крышке мусорного бачка в мужской уборной в кинотеатре «Академия» на Оксфорд-стрит.

Времени на раздумья — принимать это предложение или нет — Гуку давалось двадцать два дня — до 25 апреля.

Резидент только поглядел на странное письмо — и сразу же решил, что это подстава со стороны МИ-5, намеренная провокация с целью заманить его в ловушку, впутать в историю весь КГБ, а затем с позором его, Гука, выдворить из страны. Поэтому он не стал ничего предпринимать.

Гук предполагал (совершенно справедливо), что за его домом наблюдает МИ-у. Настоящий шпион, работающий в британской разведке, наверняка знал бы об этом и потому не стал бы появляться с конвертом у двери Гука — с риском быть замеченным своими же. Однако ему не пришло в голову, что Коба мог быть знаком с графиком работы соглядатаев из МИ-у, а потому принес свой конверт после полуночи в Пасхальное воскресенье, когда «дозорных» поблизости не было.

Гук убрал конверт подальше и мысленно поздравил себя с тем, что раскусил столь простодушную хитрость.

Но Коба не собирался отступать. После двух месяцев молчания, глубокой ночью 12 июня, в почтовый ящик Гука шлепнулся второй конверт. На этот раз его содержание оказалось еще более завлекательным: в конверте лежал составленный в МИ-у двухстраничный документ, где приводился полный перечень всех сотрудников советской разведки, находившихся в Лондоне. Каждому разведчику была присвоена степень: «полностью идентифицированный», «более или менее идентифицированный» или «подозреваемый в том, что является сотрудником лондонского отделения КГБ». И снова автор сопроводительного письма предлагал прислать новую секретную информацию, а также сообщал о системе новых условных сигналов и о местонахождении нового тайника. Если Гук захочет выйти на связь, то пусть припаркует свой «мерседес» цвета слоновой кости в обеденное время 2 или 4 июля возле счетчика на платной автомобильной стоянке на северной стороне Ганновер-сквер. Если сигнал будет получен, то 23 июля автор письма оставит зеленую банку из-под пива Carlsberg (с секретной пленкой внутри) под сломанным (покосившимся и без отражателя) уличным фонарем у пешеходной дорожки, идущей параллельно Хорсенден-лейн в Гринфорде, в Западном Лондоне. Подать сигнал о получении пивной банки и ее содержимого Гук должен будет, положив апельсиновую кожуру у правой створки ворот первого входа в Сент-Джеймс-Гарден на Мелтон-стрит, возле станции «Юстон». Подпись под сообщением стояла все та же: Коба.

Гук вызвал Леонида Никитенко, главу контрразведки, и, запершись на чердачном этаже посольства, за водкой и сигаретами, они принялись вместе ломать голову над этой загадкой. Гук по-прежнему настаивал на версии, что все это неуклюжая попытка заманить его в ловушку. Шпиона, который сам предлагает свои услуги, называют «случайным перебежчиком», и поначалу он вызывает гораздо больше подозрений, чем тот, кого спецслужбы наметили для вербовки. В присланном им документе содержалось только то, что КГБ и так уже знал: верную, но бесполезную информацию — проще говоря, «цыплячий корм». И опять-таки, Гуку не пришло в голову, что таким образом Коба пытался продемонстрировать свою благонадежность, намеренно прислав информацию, которую Гук легко мог проверить. Никитенко не был так уж уверен, что тут они имеют дело с провокацией со стороны МИ-у. Документ производил впечатление подлинного: это был полный список «боевого состава» резидентуры, подготовленный британской службой безопасности. В любом случае он был точным. А шпионские подробности, касавшиеся подачи условных сигналов и тайников, свидетельствовали о знании дела и о нежелании быть пойманным с поличным. В глазах Никитенко поступившее предложение совсем не выглядело провокацией, но он был и слишком хитер, и слишком честолюбив, чтобы вступать в споры с начальником. Гук проконсультировался с Центром, и оттуда пришло распоряжение: ничего не предпринимать, понаблюдать, что будет дальше.

Гордиевский вскоре ощутил, что у них «в отделении что-то происходит». Гук и Никитенко с утра до вечера что-то обсуждали и слали срочные телеграммы в Москву. Резидент напускал на себя заговорщический вид. Для человека, погрязшего в параноидальной секретности, Гук бывал порой на удивление неосторожным. А еще он любил прихвастнуть. Утром 17 июня он вызвал Гордиевского к себе в кабинет, закрыл дверь и, надувшись от важности, спросил:

— Не желали бы вы увидеть кое-что весьма любопытное?

С этими словами он придвинул поближе к Гордиевскому две фотокопии, лежавшие перед ним на столе.

— О боже! — изумился Олег. — Откуда это у вас?

Он проглядел список выявленных кагэбэшников и дошел до собственного имени. Его отнесли к «более или менее идентифицированным». Он сразу же понял, что составитель списка не знал наверняка о том, что Гордиевский работает на КГБ. Кроме того, кто бы ни был этот незнакомец, он точно не знал о том, что Гордиевский тайно шпионит на Британию, иначе бы он обязательно сообщил об этом Гуку, чтобы тем самым защитить самого себя от разоблачения. Коба явно имел доступ к секретам, но не знал, что Гордиевский — двойной агент. Пока.

— Неплохо сделано, — заметил Гордиевский, возвращая резиденту документ.

— Да, так оно и есть, — согласился с ним Гук.

Гордиевскому представился случай подробнее ознакомиться с этим документом, когда Слава Мишустин, занимавшийся сбором и систематизированием поступавших в отделение сведений, попросил у него помощи с переводом. Мишустин удивлялся, как это британцам удалось собрать «такую точную информацию» о сотрудниках КГБ. Гордиевский же прекрасно понимал, откуда у них взялась вся эта информация.

Но он был больше озадачен, чем встревожен. Он даже готов был согласиться с Гуком в том, что эта полуночная доставка подметных писем по адресу Холланд-парк, 42, больше напоминает провокацию, чем настоящее предложение шпионских услуг. Наверное, британская разведка что-то задумала. Но если британцы планируют подставу, почему Спунер его не предупредил? И неужели в МИ-5 действительно хотят, чтобы в КГБ знали о том, что англичанам удалось установить личности всех кагэбэшников, работающих в Британии?

В обеденный перерыв Гордиевский выскользнул из посольства и набрал номер экстренного вызова. Трубку сразу же взяла Вероника Прайс. «Что происходит?» — выпалил Гордиевский и рассказал о загадочных письмах, подброшенных в личный почтовый ящик Гука, и о документах, которые он увидел собственными глазами. Некоторое время Вероника молчала. А потом сказала: «Олег, нам нужно увидеться».

Через час, когда Гордиевский прибыл на явочную квартиру, Джеймс Спунер и Вероника Прайс уже ждали его.

— Я понимаю: вы бы не стали этим заниматься, но кто-то водит нас за нос, — заявил он.

А потом он увидел выражение лица Спунера.

— О боже! Неужели это настоящий сигнал?

Вероника сказала:

— Насколько нам известно, сейчас не проводится никаких провокационных операций.

Позднее Гордиевский охарактеризовал реакцию МИ-6 на его рассказ как «классическое спокойствие». На самом же деле известие о том, что кто-то в недрах британской разведки добровольно вызывается шпионить на СССР, вызвало среди немногих, кто оказался посвящен в эту историю, испуг и оцепенение — и чудовищное ощущение, что все это уже происходило раньше. Как и в случае с Филби, с Холлисом и в других шпионских скандалах, британской разведке необходимо было теперь начать внутреннюю охоту на крота и попытаться выследить предателя. Если же крот учует, что на него охотятся, он может догадаться, что кто-то, сидящий в резидентуре КГБ, доложил обо всем британцам, — и тогда уже самому Гордиевскому будет грозить опасность. «Случайный перебежчик» явно занимал высокую должность, имел доступ к качественным секретам и хорошо разбирался в шпионском ремесле. Его нужно было поймать до того, как он успеет передать советской разведке новые дискредитирующие тайны. В штате МИ-5 и МИ-6 работало несколько тысяч человек. Среди них был и Коба.

Однако в лихорадочной охоте, которая началась с этого момента, у британской разведки имелось одно существенное преимущество.

Шпион — кто бы это ни был — не знал, что Гордиевский — британский агент. Если бы Коба входил в команду Ноктона, он бы никогда не стал забрасывать своих удочек, потому что понимал бы, что Гордиевский обязательно доложит обо всем в МИ-6, — как и произошло теперь. Первый его шаг оказался бы совсем другим: он выдал бы Гордиевского Гуку — и тем самым обеспечил бы себе безопасность. Этого не случилось. Поэтому поисками предателя должны были заниматься исключительно те сотрудники, кто знал тайну Гордиевского и кому можно было доверять целиком и полностью. Операцию по охоте на крота назвали «Эльмен» (по названию коммуны в австрийском Тироле).

Немногочисленные сотрудники МИ-5, ознакомленные с делом Гордиевского, должны были отвечать за выявление внутреннего лазутчика, а руководство всей операцией возложили на Джона Деверелла, директора отдела «К» — контрразведки МИ-5. Они работали в кабинете Деверелла и, пока вели свои поиски, были отрезаны от остальных: тайная ячейка внутри тайного отдела тайной организации. «Никто вне команды не замечал ничего необычного». Команда, работавшая над операцией «Эльмен», сама окрестила себя «нэджерами». Происхождение этого сленгового словечка остается неясным, но, похоже, его изобрел в 1950-е годы Спайк Миллиган в своей юмористической программе The Goon Show («Шоу мордоворотов») для обозначения какого-то непонятного недомогания, недуга или хвори. (Как, например, в фразе типа: «У-у, опять на меня напала эта гадкая хренотень (nadgers)».) А еще на сленге nadgers обозначало яички.

Элиза Маннингэм-Буллер поступила в службу безопасности в 1974 году — ее завербовали на одной вечеринке. Работа на разведку, можно сказать, была у нее в крови: ее отец, бывший генеральный прокурор, вел процессы против шпионов прежних лет, в том числе против Джорджа Блейка, двойного агента из МИ-6, а ее мать в годы Второй мировой войны обучала почтовых голубей, которых затем забрасывали в оккупированную Францию и использовали для доставки корреспонденции от участников Сопротивления в Британию. На Элизу пал выбор ввиду ее железобетонной надежности и здравомыслия: ее посвятили в дело Гордиевского на самом раннем этапе и ввели в крошечную команду операции «Лампада», которая анализировала данные, полученные им еще в Дании, и осуществляла взаимодействие с МИ-6. В 1983 году Элиза работала в управлении кадров МИ-5 и потому идеально подходила для охоты на внутреннего шпиона.

Позднее, в 2002 году, Маннингэм-Буллер возглавила МИ-5, поднявшись на одну из вершин в полном конкуренции мире, где доминировали мужчины. Ее восторженно-зажигательная манера общения вводила в заблуждение: ей были свойственны прямота, самоуверенность и необыкновенный ум. Несмотря на сексизм и предрассудки, царившие внутри МИ-5, Элиза была всем сердцем предана этой организации, которую называла «своей судьбой», и ее до глубины души потрясло известие о том, что в недрах британской разведки завелся еще один предатель. «Это был один из самых неприятных периодов в моей карьере, особенно в первые дни, когда мы еще не знали, кто он, потому что, бывало, я заходила в лифт, всматривалась в лица вокруг и думала: не этот ли?» Чтобы не возбуждать лишних подозрений среди коллег, «нэджеры» часто встречались уже в нерабочее время в квартире, принадлежавшей матери Элизы, в Иннер-Темпл. Одна из участниц команды была на сносях, и ее еще не родившегося ребенка прозвали «маленьким нэджером».

Для разведслужбы нет процесса более мучительного и изнурительного, чем прочесывание собственных рядов в поисках затаившегося предателя. Удар по уверенности МИ-6 в собственных силах, который нанес Филби, оказался куда более серьезным и долгосрочным, чем любой другой ущерб, причиненный им во время шпионажа на КГБ. Крот не просто разжигает недоверие. Он, как еретик, нарушает цельность самой веры.

Маннингэм-Буллер и ее коллеги-«нэджеры» запросили папки с делами всех сотрудников и принялись просеивать список потенциальных изменников. Документ МИ-у, в котором излагались основания для выдворения трех советских шпионов, рассылался в министерства иностранных и внутренних дел и на Даунинг-стрит, io. Таблица с именами всех советских разведчиков была составлена в К4 — отделе МИ-у, занимавшемся противодействием советской разведке, — и пятьдесят экземпляров этого документа были разосланы в различные управления секретного мира. Охотники на крота принялись устанавливать личности всех, кто мог иметь доступ сразу к обоим документам.

Расследование шло полным ходом, июнь близился к концу, и Олегу Гордиевскому и его семье пора было лететь в отпуск в Москву. Настроение у него было совсем не предотпускное, но если бы он вдруг отказался от поездки, это немедленно вызвало бы подозрения. Риск был слишком велик. Коба был все еще на свободе, а значит, в любой момент мог узнать о деятельности Гордиевского и выдать его Гуку. Если это произойдет, пока Гордиевский будет в Москве, то назад ему уже не вернуться. Сотрудников МИ-6 в Москве предупредили о его предстоящем приезде: возможно, ему понадобится выйти на связь или подать сигнал о необходимости побега.

Между тем «нэджеры» уже подбирались к человеку, чье присутствие в рядах британской разведки казалось — задним числом — какой-то несмешной шуткой.

Майкл Джон Беттани[44] был одиноким, несчастным и неуравновешенным человеком. В Оксфордском университете он развлекался тем, что печатал прусский строевой шаг во дворе колледжа и на полную громкость проигрывал на граммофоне речи Гитлера. Он носил твидовые костюмы с грубыми башмаками и курил трубку. «Он одевался как банковский служащий, а воображал себя штурмовиком»[45] — так высказывался о нем один бывший сокурсник. Однажды он поджег себя после вечеринки, как-то раз отрастил усы щеточкой а-ля фюрер, но девушкам это совсем не понравилось. Он избавился от северного выговора и научился тянуть слова, как это делают в высшем обществе. Как показало более позднее расследование, Беттани был человеком «со значительным чувством собственной неполноценности и неуверенности». Неконтролируемая неуверенность в себе — явно не идеальное качество для сотрудника службы безопасности, однако Майкла Беттани взяли на заметку еще в пору учебы в Оксфорде, а в МИ-5 он поступил в 1975-м.

После формального введения в курс дела его бросили, можно сказать, в самый омут: на борьбу с терроризмом в Северной Ирландии. Сам Беттани задавал руководству вопрос: годится ли он, по вероисповеданию католик, для такой работы? Но его сомнения были отметены. Его ждала мрачная, сложная и крайне опасная работа: ведение агентов внутри ИРА, прослушивание телефонов, разговоры с неприятными людьми в очень неприветливых пабах, причем ни на минуту нельзя было забывать о том, что один неверный шаг — и ему обеспечена пуля в голову в каком-нибудь белфастском переулке. Беттани был травмирован этой работой и не очень-то хорошо с ней справлялся. В 1977 году у него умер отец, а годом позже — мать. Несмотря на эту двойную потерю, служебную командировку Беттани в Белфасте продлили. Просматривая впоследствии папку с его делом, Элиза Маннингэм-Буллер пришла в ужас: «Это мы сделали из Беттани того, кем он стал. Он так и не оправился от Северной Ирландии». Это был человек, перенявший чужие выговор, гардероб и образ, человек без семьи, без друзей, без любви и без твердых убеждений, находившийся в поисках какого-то осмысленного дела и выполнявший работу, для которой он совершенно не годился. «Он жил не своей жизнью», — говорила Маннингэм-Буллер. Возможно, особая напряженность и секретность, присущие работе в разведке, еще больше оторвали его от действительности. Вероятно, если бы Беттани избрал какой-то другой род деятельности, он был бы вполне доволен своей жизнью, не отягченной лишними сложностями.

Вернувшись в Лондон, он провел два года в учебно-тренировочном подразделении, а потом, в декабре 1982 года, его перевели в К4 — отдел МИ-5, занимавшийся анализом советской шпионской деятельности в Британии и противодействием ей, в том числе и курированием особых агентов, использовавшихся для провокаций. Он жил один — с большой пластмассовой статуей Мадонны, несколькими русскими иконами, полным ящиком нацистских военных медалей и обширной коллекцией порнографии. Замкнутый и одинокий, он много раз уговаривал разных сотрудниц МИ-5 переспать с ним — безуспешно. На вечеринках изредка слышали, как он, напившись, кричит: «Я работаю не на ту сторону» и «Приходите ко мне на дачу, когда я выйду в отставку». За полгода до того, как в почтовом ящике Гука оказался первый конверт, полиция обнаружила Беттани сидящим на тротуаре в лондонском Уэст-Энде — он так нализался, что не мог встать. Когда его повели в участок за нахождение в пьяном виде в общественном месте, он орал полицейским: «Меня нельзя арестовывать, я — шпион!» Его оштрафовали тогда на 10 фунтов. В МИ-5 не приняли его заявление об увольнении. Это была ошибка.

Майкла Беттани нельзя было на пушечный выстрел подпускать к государственным секретам, а он к тридцати двум годам уже успел проработать в службе безопасности восемь лет и дослужился до сотрудника среднего чина в отделе противодействия советскому шпионажу МИ-5.

Очевидные знаки того, что Беттани слетает с катушек, были замечены, но их проигнорировали. Его католическая вера внезапно куда-то испарилась. В 1983 году он уже выпивал по бутылке чего-нибудь крепкого в день, и кто-то из начальства дал ему «дружеский совет» уменьшить потребление алкоголя. Больше никаких мер в его отношении не предпринималось.

Между тем сам Беттани не сидел сложа руки. Он начал запоминать содержание секретных документов и делать подробные конспекты, а потом перепечатывать их у себя дома, в южном пригороде Лондона, и снимать их на пленку. Всякий раз, приходя на ночное дежурство, он приносил в МИ-у фотоаппарат и снимал все материалы, до каких мог добраться. Никто его не обыскивал. Коллеги называли его Смайли — в честь вымышленного шефа разведки, персонажа Джона Ле Карре, — но при этом отмечали его «заносчивость и зазнайство». Как это случается со многими шпионами, Беттани хотелось знать — и скрывать — более важные тайны, чем те, что известны его товарищам.

В К4 работало четверо сотрудников. Двое из них были ознакомлены с делом Гордиевского. Беттани к ним не относился, но — и в переносном, и в самом буквальном смысле — он сидел совсем рядом с самым большим секретом во всей британской разведке: секретом о том, что у МИ-6 есть шпион прямо в лондонской резидентуре КГБ.

Позднее Беттани уверял, что в 1982 году сделался марксистом, и утверждал, будто его желание работать на КГБ родилось у него из чисто идейных убеждений. В длинном, полном самооправданий тексте он расцветил свои действия яркими красками политического мученичества, создав странную мешанину из обиды, конспирологии и праведного гнева. Он обвинял правительство Тэтчер в «рабской приверженности агрессивной авантюрной политике администрации Рейгана» и в намеренном увеличении числа безработных — с целью «еще больше обогатить тех, кто и так слишком богат». Беттани утверждал, что действовал во имя мира во всем мире, и осуждал МИ-у за использование «нечестных и аморальных методов… не просто для устранения советского правительства и компартии, но и для тотального уничтожения всего общества в СССР». Он прибегал к высокопарной революционной риторике: «Я призываю товарищей во всем мире снова преисполниться решимости и с удвоенными силами устремиться навстречу победе, которая исторически неизбежна».

Марксизм Беттани был такой же искусственной выдумкой, как и его сочный выговор. Он никогда не был убежденным коммунистом вроде Филби. Мало что указывает на то, что он вообще питал особую симпатию к Советскому Союзу, к неотвратимому приходу коммунизма или к угнетенному пролетариату. Однажды, на миг утратив бдительность, он выдал себя: «Я чувствовал, что мне необходимо влиять на события». Итак, Беттани было плевать на деньги, на революцию, на мир во всем мире: он жаждал внимания к собственной персоне.

Потому-то он был так больно уязвлен, когда КГБ не удостоил его ни малейшего внимания.

Беттани чрезвычайно удивился, когда его первое письмо с пакетом, опущенное в почтовый ящик Гука, осталось без ответа. Он несколько раз приходил на станцию «Пикадилли», но канцелярская кнопка на перилах так и не появилась, и он заключил, что просто неудачно выбрал место для тайника, да и место подачи условного сигнала должно находиться подальше от советского посольства. Во втором письме с инструкциями Беттани указал уже места не в центре Лондона, время подачи сигнала отодвинул вперед на несколько недель, а еще приложил один из самых секретных документов из К4. Затем он принялся ждать, теряться в догадках и крепко пить.

Конечно, проявляя задним числом предусмотрительность, можно было заметить тревожные признаки в поведении Беттани еще несколькими годами раньше. Но все три самые сильные разведывательные организации в мире — ЦРУ, МИ-6 и КГБ — в разное время становились жертвами внутреннего предательства со стороны людей, которые, если присмотреться, заметно отличались от остальных и вполне могли навлечь на себя подозрения. Разведслужбы славятся прозорливостью и хладнокровным профессионализмом, однако, несмотря на строгий отбор кандидатур при приеме на работу, они не реже других крупных организаций нанимают в штат и годами держат там совершенно неподходящих людей. Секретная работа была чревата сильным пьянством, причем по обе стороны фронта холодной войны: и штатные сотрудники, и агенты часто прибегали к выпивке как к верному средству снять напряжение, а алкоголь, как обычно, размывал их представления о реальности. Отношения между агентами и кураторами требовали больших энергозатрат, и здесь тоже часто приходил на выручку алкоголь, развязывающий языки и облегчающий процесс общения. В отличие от других ветвей правительства, секретные службы часто брали на работу людей творческих, обладавших, по выражению Уинстона Черчилля, «умом, похожим на штопор». Если приметами возможного предателя считались бы ум, эксцентричность и склонность к выпивке, то под подозрение попала бы добрая половина всех шпионов военной и послевоенной поры в Британии и США. Впрочем, в КГБ с этим как раз дело обстояло иначе: там официально не одобрялись ни пьянство, ни обладание яркой индивидуальностью. В Гордиевском не разглядели предателя, потому что он был трезвенником и конформистом; Беттани же проморгали именно потому, что он пил и чудил.

Между тем команда «нэджеров» сузила поиск, ограничив круг потенциальных кротов тремя подозреваемыми, причем возглавлял список Беттани. Однако возникал вопрос: как вести за ним наблюдение? Беттани хорошо знал в лицо всех из группы наружного наблюдения К4 и, конечно, сразу же заметил бы, что за ним следят. А если он узнает кого-то из «дозорных», то игра тут же и кончится. с другой стороны, и «дозорные» знали Беттани в лицо, и потому нельзя было исключить, что кто-нибудь случайно проболтается другим сотрудникам МИ-5, что за их коллегой следят. Потому вместо профессионалов из МИ-5 было решено задействовать людей из МИ-6, а именно — команду Ноктона: никого из них Беттани не знал. Глава МИ-5 недвусмысленно запрещал привлекать сотрудников МИ-6 к операциям МИ-5. Однако Деверелл проигнорировал этот запрет. К Беттани приставили сотрудников МИ-6, которые вели дело Гордиевского: они должны были ходить за ним следом и пытаться поймать его с поличным.

Беттани присвоили кодовое имя Пак (Puck), хотя у «нэджеров» оно восторгов не вызвало. «Все члены команды сочли, что шекспировские коннотации тут в высшей степени неуместны, да и само слово звучало уж слишком похоже на общеизвестное англо-саксонское ругательство».

Утром 4 июля в Коулсдоне, пригороде Южного Лондона, в конце Виктория-роуд без дела ошивалась неопрятная парочка в заношенной одежде. Это были Саймон Браун из Р5, глава отдела МИ-6, занимавшегося странами советского блока, и Вероника Прайс, разработчица плана побега для Гордиевского. Прайс, в которой все — от жемчугов до костюма — обличало жительницу Хоум-Каунтиз, не очень-то подходила на роль оборванки в этом маскараде. «Я взяла шляпку у нашей приходящей прислуги», — сообщила она напарнику, когда они принялись облачаться в тряпье.

В 8:05 из дома № 5 вышел Майкл Беттани. У ворот, прежде чем шагнуть на улицу, он задержался — и огляделся по сторонам. «В эту секунду я понял: это он, — говорил потом Браун. — Так ведут себя только те, кто чувствует себя виноватым и высматривает — нет ли за ним слежки». На парочку нищих или бродяжек Беттани не обратил внимания. Не заметил он и беременную женщину в вагоне поезда, отправлявшегося из Коулстона в центр Лондона в 8:36. Проглядел он и лысеющего мужчину, который минут десять шел за ним следом от вокзала «Виктория» до здания МИ-5 на Керзон-стрит. В тот день Беттани отлучался на два часа — и в какой-то момент бесследно затерялся в толпе горожан, тоже высыпавших на улицы в обеденный перерыв. В МИ-5 так и не узнали, ходил ли он тогда к Ганновер-сквер, чтобы проверить, не подал ли наконец советский резидент сигнал о согласии на сотрудничество, припарковав свой автомобиль на северной стороне площади. Гук, ясное дело, сигнала не подавал.

Раздосадованный и крайне встревоженный, Беттани решил попытаться еще раз склонить КГБ к сотрудничеству. 10 июля после полуночи он бросил в почтовый ящик Гука третье письмо: там он интересовался, получены ли два предыдущие и каков ответ советской стороны. Он сообщал, что намерен позвонить в советское посольство 11 июля, в 8:05 утра, и попросить к телефону Гука, назвав его по имени-отчеству. Резидент должен ответить и особой словесной формулой дать ему понять, интересуют ли его секреты, какие ему предлагает раскрыть Коба.

Почему МИ-5 не установила за домом Гука самое пристальное наблюдение, которое позволило бы застукать шпиона, когда он опускал в ящик свое третье письмо, остается загадкой. Гордиевский был теперь в Москве и никак не мог оповестить своих британских друзей о новом конверте. Но в любом случае Беттани разными способами выдавал себя, что говорило о сильном психическом перенапряжении и, возможно, даже о нервном срыве. Так, 7 июля он заговорил о Гуке с коллегами — как им показалось, с какой-то «навязчивостью» — и высказал мнение, что МИ-5 следует завербовать резидента КГБ. На следующий день он заметил, что, если бы КГБ предложили связаться даже с «первосортным» источником, тот все равно отверг бы предложение. Затем он начал задавать странные вопросы о разных сотрудниках КГБ и проявлять интерес к делам, выходившим за рамки его собственного круга обязанностей. Еще он пространно рассуждал о мотивах, двигавших шпионами прошлого, в том числе Кимом Филби.

Утром 11 июля Беттани позвонил в советское посольство из телефона-автомата, назвался мистером Кобой и попросил соединить его с Гуком. Но резидент КГБ не стал брать трубку. Беттани трижды подступался к главе лондонской резидентуры КГБ со своим дареным конем — и трижды Гук тупо смотрел этому коню в зубы. История разведслужб знает мало подобных случаев, когда кто-то вот так бездарно упускал удачу, которая сама шла в руки.

Прошло три дня, и Беттани вдруг спросил одного коллегу по МИ-5: «Как, по вашему мнению, поступил бы Гук, если бы кто-то из британской разведки подбросил ему в почтовый ящик письмо?» Теперь сомнений не оставалось: стало ясно, что Коба — именно Майкл Беттани.

И все же улики против Беттани оставались лишь косвенными. Его телефон прослушивали, но это не дало никаких результатов. У него дома произвели беглый обыск, но не нашли ничего обличающего. Беттани заметал следы как профессионал, придраться было не к чему. Чтобы предъявить ему обвинение по всем правилам, МИ-у нужно было застигнуть его за совершением предательских поступков — или вытянуть из него признание.

Гордиевский с семьей вернулись из отпуска io августа. На первой после возвращения в Англию встрече с кураторами на явочной квартире в Бейсуотере Гордиевский узнал, что, хотя теперь в деле уже имеется один явный подозреваемый, шпион внутри МИ-5 еще не арестован. У себя в резидентуре Олег невзначай наводил справки, интересуясь, имела ли какое-то продолжение история с таинственным Кобой за время его отсутствия, но не узнал ничего нового. Он попытался возобновить обычный ритм жизни и работы, снова принялся общаться с осведомителями КГБ и собирать данные для МИ-6, но ему было трудно сосредоточиться на чем-либо, его неотступно преследовала мысль о том, что тот шпион все еще на свободе, он где-то там, в недрах британской разведки. Очевидно, что этот человек не знал о том, что Гордиевский шпионит на Британию, когда писал первое письмо Гуку. Но ведь с тех пор прошло больше четырех месяцев. Вдруг за это время Коба успел докопаться до правды? А что, если Гук согласился воспользоваться его услугами? Тогда, быть может, его коллеги по КГБ уже сейчас тихонько наблюдают за ним, Гордиевским, и ждут, когда он совершит какую-нибудь оплошность? Пока тот шпион не изловлен, опасность с каждым днем возрастает. Олег забирал дочек из школы, водил Лейлу ужинать в рестораны, слушал Баха и читал книжки, пытаясь вести себя как ни в чем не бывало, но одна тревожная мысль не давала ему покоя: поймают ли его друзья из МИ-6 безымянного шпиона до того, как этот шпион уличит его самого?

Тем временем Беттани явно устал ждать ответа от Гука и решил сбыть свой незаконный товар в другом месте. На работе он обмолвился, что подумывает поехать в отпуск в Вену — известный в пору холодной войны центр шпионажа, где имелась обширная резидентура КГБ. При обыске шкафа Беттани на его рабочем месте обнаружились документы, где упоминался один сотрудник КГБ, выдворенный из Британии в рамках операции «Фут» и живший теперь в Австрии. Похоже, Беттани задумал выпорхнуть из клетки.

Тогда МИ-у решила схватить его — и попытаться вытянуть из него признание. Это был очень рискованный шаг: ведь если Беттани станет все отрицать, а потом уволится из спецслужб, по закону ему никак нельзя будет помешать уехать из страны. Новый план (получивший кодовое название «Коу») — вступить в открытое противоборство с Беттани и попытаться его разговорить — мог дать и обратный результат. «Мы не могли гарантировать успех», — предупреждали в МИ-6 и указывали, что если Беттани решит использовать все свои возможности, то «запросто сможет уйти от правосудия и будет дальше делать все, что захочет». А самое главное, нельзя было допускать, чтобы от поимки Беттани хоть какие-то следы вели к Гордиевскому.

15 сентября Беттани вызвали на заседание в штаб МИ-у на Гауэр-стрит — якобы для обсуждения одного срочного вопроса, связанного с контрразведкой. Но когда он пришел, его сразу же отвели в квартиру на верхнем этаже, и Джон Деверелл с Элизой Маннингэм-Буллер выложили перед ним на стол все имевшиеся против него улики — в числе прочего и фото входной двери Гука, которое должно было говорить о том, что, когда он бросал в ящик свои послания, за ним наблюдали (хотя это как раз было неправдой). Беттани был явно потрясен и «заметно нервничал», но держал себя в руках. Он заговорил в сослагательном наклонении о действиях этого предполагаемого шпиона, ничем не указав на то, что эти действия мог совершить он сам. Он отметил, что сознаваться вряд ли было бы в его интересах; это было скрытое допущение, но на признание оно никак не тянуло. Даже если бы Беттани и признал свою вину, его свидетельство не имело бы законной силы, так как пока он не был арестован и не давал показания в присутствии адвоката. МИ-5 хотела, чтобы он во всем сознался, затем его арестовали бы и во время допроса с предостережением добились бы повторного признания. Но он не стал ни в чем сознаваться.

Подслушивающие устройства передавали происходивший разговор вниз, в контрольное помещение, где целая команда сотрудников МИ-5 и МИ-6, затаив дыхание, ловила каждое слово подозреваемого. «Слушать, как он всеми силами увиливает от любых признаний, было поистине мучительно», — сказал потом один из тех сотрудников. Хотя нервы у Беттани явно были расшатаны, дураком он не был. «Мы всерьез опасались, что Беттани так и выйдет сухим из воды». К вечеру все страшно устали, а никакого прорыва так и не случилось. Беттани согласился провести ночь в квартире, куда его привели, хотя у МИ-5 не было законного права удерживать его там. От обеда он уже отказался, а теперь не желал и ужинать. Зато он потребовал бутылку виски и принялся пить — стакан за стаканом. Маннингэм-Буллер и два других куратора сочувственно выслушивали его, «изредка задавая коварные вопросы», а Беттани выражал свое восхищение «батареей улик», собранной против него МИ-5, однако не признавал их правдивыми. В какой-то момент он стал говорить о британцах «они», а о русских — «мы». Он признал, что хотел предупредить кагэбэшников о том, что за ними ведется слежка. Но настоящего признания он не сделал. А потом, в три часа ночи, он наконец рухнул в постель.

Утром Маннингэм-Буллер приготовила для Беттани завтрак, но он не стал его есть. Невыспавшийся, похмельный, голодный и крайне раздраженный, он объявил, что не собирается ни в чем признаваться. Но потом вдруг отказался от прежних околичностей и заговорил от первого лица. И еще он начал тепло отзываться о «Киме [Филби] и Джордже [Блейке]» — действовавших ранее шпионах времен холодной войны.

В 11:42, когда Деверелла не было в комнате, Беттани вдруг повернулся к допросчикам и объявил: «Кажется, я должен сделать чистосердечное признание. Скажите начальнику, что я готов во всем сознаться». Это было вполне в характере импульсивного Беттани: вот так железно держаться много часов кряду, а потом внезапно прогнуться. Через час он уже сидел в полицейском участке Рочестер-Роу и давал признательные показания.

При более основательном обыске дома № 5 на Виктория-роуд обнаружились доказательства шпионской деятельности Беттани: в футляре из-под электробритвы Philips оказались данные кагэбэшников, с которыми он планировал войти в контакт в Вене; под кучей хлама в угольном подвале нашлось фотооборудование; в шкафу для белья хранилась непроявленная пленка с отснятыми секретными материалами; в картонной коробке, под бокалами, лежали рукописные конспекты совершенно секретных материалов; в подушку были зашиты конспекты, отпечатанные на машинке. Самое странное, что Беттани раскаивался: «Я поставил спецслужбы в жуткое положение, это не входило в мои намерения».

Обнаружение очередного крота внутри британской разведки было преподнесено как триумф самой службы безопасности. Маргарет Тэтчер поздравила главу МИ-5 с «отлично проведенной операцией». «Нэджеры» прислали личное письмо Гордиевскому с выражением «самых теплых чувств». А Гордиевский отправил им ответ (через Спунера), где выражал надежду когда-нибудь поблагодарить сотрудников МИ-5 лично: «Не знаю, настанет ли когда-нибудь этот день — может быть, и нет. И все же мне хотелось бы, чтобы где-нибудь было записано: они укрепили мою веру в то, что они — настоящие защитники демократии в самом прямом смысле слова».

Маргарет Тэтчер была единственным членом кабинета министров, кто знал о роли Гордиевского в обезвреживании британского шпиона. В самой британской разведке о том, что в действительности происходило, были осведомлены только «нэджеры». Поскольку в прессе успел подняться ажиотаж, уже распространялась продуманная дезинформация, наводившая на мысль, что сигнал о предательстве Беттани поступил от «радиоразведки» (т. е. от перехватов) или что сами русские донесли службе безопасности о том, что в ее недрах затаился шпион. Одна газета ошибочно сообщила: «Русским в Лондоне просто надоел Беттани с его приставаниями, и, посчитав его классическим агентом-провокатором, они сообщили МИ-у, что Беттани попусту теряет время. Тогда-то в МИ-у и начали наблюдать за ним». На тот случай, если там засел еще один шпион, и для отвлечения внимания от истинного источника в МИ-у подготовили фальшивый отчет, указывавший на то, что сигнал о предложениях Беттани поступил от одного дипломата из советского посольства. Советская сторона все отрицала и утверждала, что любые разговоры о шпионаже КГБ — просто цинично сфабрикованная пропаганда, «направленная на нанесение ущерба нормальному развитию советско-британских отношений». В резидентуре же Гук продолжал стоять на своем: все эти махинации были заранее подстроены в МИ-у, чтобы заманить его в западню. (Отказаться от этой гипотезы значило бы расписаться в допущении чудовищной оплошности.) Гордиевский не заметил признаков того, что кто-то догадался об истинной причине провала Беттани: «Я не думаю, что Гук или Никитенко когда-либо считали меня причастным к аресту Кобы».

Среди множества догадок и домыслов, а также газетных публикаций, посвященных сенсационному разоблачению Беттани, на поверхность ни разу не прорвалась истина: что человека, сидевшего в Брикстонской тюрьме в ожидании суда по десяти пунктам обвинения в нарушении Закона о государственной тайне, посадил туда Олег Гордиевский.

Железная леди прониклась к своему русскому шпиону самыми нежными чувствами[46].

Маргарет Тэтчер никогда лично не встречалась с Олегом Гордиевским. Она не знала его настоящего имени и с необъяснимым упорством называла его мистером Коллинзом. Она знала, что он занимается шпионской деятельностью прямо в советском посольстве, тревожилась из-за психологического напряжения, которое он испытывает, и размышляла о том, что он мог бы «в любое время соскочить» и дезертировать. Когда этот момент наступит, неоднократно говорила премьер-министр, о нем и о его семье необходимо как следует позаботиться. Этот русский агент — не простой «икрометатель от разведки», повторяла миссис Тэтчер, а настоящий герой, полулегендарный борец за свободу, действующий в условиях чрезвычайной опасности. Его донесения доставлял ей личный секретарь, они были пронумерованы и имели гриф «Совершенно секретно и лично» и «Только для Великобритании», то есть для других стран эта информация не предназначалась. Премьер-министр жадно поглощала отчеты Гордиевского: «Она читала все от первой строчки до последней, делала комментарии, ставила вопросы, и бумаги возвращались от нее испещренные пометками, подчеркиваниями, восклицательными знаками и замечаниями». По словам биографа Тэтчер Чарльза Мура, «ее явно увлекала сама атмосфера секретности и романтика шпионажа», но при этом она сознавала, что загадочный русский делится с британцами политическими соображениями, имеющими уникальную ценность: «Донесения Гордиевского… давали ей представление о том, как советское руководство реагирует на западные явления и на ее собственную деятельность, и такую информацию она не могла бы почерпнуть больше ниоткуда». Шпион как бы приоткрывал для нее окошко, через которое можно было взглянуть на то, что творится в Кремле, о чем там думают, и она заглядывала в это окошко с замиранием сердца и с благодарностью. «Пожалуй, ни один другой британский премьер-министр никогда не следил за делом какого-либо тайного британского агента с таким заинтересованным вниманием, какое миссис Тэтчер уделяла Гордиевскому».

Пока британская разведка охотилась на Кобу, КГБ делал все возможное для того, чтобы Тэтчер проиграла на всеобщих выборах 1983 года. В глазах Кремля Тэтчер была Железной леди — впервые такое прозвище, считая его обидным, ей дали в газете Министерства обороны СССР, но оно ей очень польстило. с того самого момента, когда она пришла к власти в 1979 году, КГБ принимал «активные меры», нацеленные на подрыв ее авторитета, в том числе всячески проталкивал в печать статьи левых журналистов, критиковавшие Тэтчер. КГБ все еще поддерживал контакты с британскими леваками, и Москва не расставалась с иллюзией, будто ей каким-то образом удастся повлиять на выборы, склонив чашу весов в сторону Лейбористской партии, чей лидер, как-никак, продолжал числиться в архивах КГБ в качестве «негласного осведомителя». Словно предвещая более близкие нам времена, Москва приготовилась при помощи грязных фокусов и скрытого вмешательства воздействовать на ход демократических выборов, чтобы повысить шансы выгодного для нее кандидата.

Если бы лейбористы победили, Гордиевский очутился бы в довольно странном положении: ему довелось бы передавать секреты КГБ правительству, глава которого некогда охотно принимал денежные подачки от КГБ. В итоге информация о том, что Майкл Фут являлся в прежние годы агентом Бутом, так и осталась строго засекреченной, а попытки КГБ повлиять на исход выборов в Британии не возымели никакого успеха, и 9 июня Маргарет Тэтчер одержала решительную победу, чему в немалой степени поспособствовала победа в Фолклендской войне годом раньше. Вооруженная новым мандатом и тайно обеспеченная подсказками Гордиевского, которые помогали лучше разобраться в психологии Кремля, Тэтчер обратила взоры к ситуации с холодной войной. И то, что она там увидела, ее не на шутку встревожило.

Во второй половине 1983 года под воздействием «потенциально смертоносного сочетания рейгановской риторики и советской паранойи» Восток и Запад стремительно скатывались к вооруженному и, возможно, последнему конфликту. Выступая перед обеими палатами британского парламента, американский президент пообещал «выбросить марксизм-ленинизм на свалку истории»[47]. Полным ходом продолжалось наращивание военной мощи США, и параллельно велась интенсивная психологическая обработка — включая вторжения в советское воздушное пространство и тайные военно-морские операции, демонстрировавшие способность натовских кораблей подходить совсем близко к советским военным базам. Все это делалось для того, чтобы внушить русским тревогу, и своей цели американцы достигли. Операции «РЯН» было присвоено первостепенное значение, и КГБ принялся бомбардировать свои резидентуры по всему миру распоряжениями выискивать свидетельства того, что США и НАТО готовятся нанести по СССР внезапный ядерный удар. В августе по резидентурам была разослана личная телеграмма от начальника Первого главного управления (и впоследствии — руководителя КГБ) Владимира Крючкова, приказывавшая отслеживать любые признаки подготовки к войне, в частности, «тайного проникновения саботажных групп с ядерным, бактериологическим и химическим оружием» на территорию СССР. Те отделения КГБ, что послушно рапортовали о замеченной подозрительной деятельности, удостаивались похвалы; те, что молчали, подвергались суровой критике и получали наказ работать усерднее. Гука заставили признать «недоработки» в его стараниях выявить «особые планы США и НАТО по подготовке внезапного ракетно-ядерного нападения на СССР». Гордиевский называл всю операцию «РЯН» «смехотворной», однако донесения, которые он поставлял в МИ-6, не оставляли места для сомнений: советское руководство действительно боялось нападения, готовилось к отпору и настолько поддавалось панике, что полагало, будто выживание страны зависит от упреждающих действий. После трагического происшествия над Японским морем обстановка накалилась еще больше.

В ночь на 1 сентября 1983 года советский истребитель сбил корейский самолет Boeing 747 авиакомпании Korean Air Lines (KAL), по ошибке вошедший в советское воздушное пространство. Все пассажиры и члены экипажа — 269 человек — погибли. После атаки гражданского рейса KAL 007 отношения между Востоком и Западом резко испортились. Поначалу Москва вообще отрицала свою причастность к инциденту, а потом вдруг заявила, что это был шпионский самолет, намеренно нарушивший воздушную границу СССР, и что это была провокация со стороны США. Рональд Рейган осудил «кровавую расправу с корейским самолетом» как «проявление варварства… [и] нечеловеческой жестокости», и это заявление, подогревшее негодование в США и в мире, спровоцировало среди противников СССР «настоящую вакханалию фарисейства»[48] (как выразился позднее один американский чиновник). Конгресс США согласился снова увеличить расходы на оборону. Москва, в свой черед, истолковала негодование Запада из-за сбитого KAL 007 как искусственно раздутую моральную истерику, за которой должно последовать военное нападение. Вместо того чтобы принести извинения за трагическую ошибку, Кремль обвинил ЦРУ в «преступной провокации». На лондонскую резидентуру КГБ посыпался град телеграмм-молний с инструкциями: защищать советское имущество и советских граждан от возможного нападения, валить всю вину на Америку и собирать информацию, которая подкрепила бы теории заговора, в которые верили в Москве. Позже Центр похвалил лондонскую резидентуру за «усилия, направленные на противодействие антисоветской кампании, устроенной из-за южнокорейского самолета». Андропов, прикованный к постели тяжелой (и, как вскоре выяснится, смертельной) болезнью, с гневом обрушился на «возмутительный милитаристский психоз» Америки. Гордиевский тайно выносил все телеграммы из посольства и передавал их МИ-6.

Самолет, выполнявший рейс KAL 007, был сбит из-за элементарной профессиональной некомпетентности двух летчиков — корейского и советского. Но материалы, с которыми Гордиевский знакомил МИ-6, ясно показывали, что в условиях растущей напряженности и взаимного непонимания обычная человеческая трагедия до предела обострила и без того уже опасную политическую ситуацию.

На фоне этого взаимного злобного недоверия, непонимания и агрессии произошло событие, которое подвело холодную войну к самому краю пропасти и едва не вызвало настоящую войну.

Able Archer 83[49] — «Меткий лучник ‘83» — так назывались военные учения НАТО, проходившие со 2 по 11 ноября 1983 года и призванные инсценировать нарастающий конфликт, который завершается ядерным нападением. В прошлом подобные «генеральные репетиции» военных действий проводились уже множество раз, причем обеими сторонами. В Able Archer участвовало 40 тысяч солдат США и других стран НАТО из Западной Европы; развертывание войск и координация действий осуществлялись при помощи шифрованных сообщений. На командных учениях отрабатывалась воображаемая ситуация, при которой «синие войска» (НАТО) защищают своих союзников после того, как «оранжевые войска» (страны Варшавского договора) вторглись в Югославию, намереваясь далее напасть на Финляндию, Норвегию и затем на Грецию. По мере разворачивания учебного конфликта обычная война постепенно переходила в войну с применением химического и ядерного оружия, что позволяло НАТО поупражняться в алгоритмах, связанных с разрешением на использование ядерного оружия. Настоящее оружие при этом не использовалось. Это был просто учебный прогон, но в лихорадочной атмосфере, какая создалась после инцидента с KAL 007, кремлевские алармисты усмотрели в учениях противника нечто гораздо более зловещее. Им примерещилась военная уловка, задуманная как прикрытие для настоящих действий — для первого ядерного нападения, которое как раз предсказывал Андропов и признаки которого выискивались уже больше трех лет в рамках операции «РЯН». Военным из НАТО пришло в голову инсценировать реалистичную ядерную угрозу именно тогда, когда КГБ усиленно искал признаки ее приближения. Подозрения советской стороны в том, что сейчас ведется не просто игра, подкрепили различные особенности Able Archer, каких не было у прежних учений: и бурный обмен шифрованными сообщениями между США и Великобританией месяцем ранее (в действительности вызванный вторжением США в Гренаду), и участие в начальном этапе игр западных лидеров, и характер переброски офицеров на американские базы, размещенные в Европе. Позже секретарь кабинета министров сэр Роберт Армстронг объяснил миссис Тэтчер, что в СССР отреагировали на происходившее так нервно потому, что учения «состоялись накануне и во время важного советского праздника и проводились в форме настоящих военных действий и сигналов тревоги, а не обычных военных игр».

5 ноября в лондонскую резидентуру пришла телеграмма из Центра, предупреждавшая о том, что после того как США и НАТО примут решение о нанесении первого удара, их ракеты окажутся на борту ракетоносцев через семь-десять дней. Гук получил приказ: вести усиленный надзор и высматривать признаки любой «необычной активности» в ключевых позициях — вблизи хранилищ ядерного оружия, центров связи, правительственных бункеров и, главное, на Даунинг-стрит, io, где чиновники могли лихорадочно готовиться к войне, «не информируя прессу». В одной директиве (говорившей довольно много о приоритетах самой советской верхушки) КГБ предписывал своим сотрудникам выискивать свидетельства того, что представители «политической, экономической и военной элиты» эвакуируют из Лондона собственные семьи.

Телеграмма, переданная Гордиевским в МИ-6, стала для Запада первым оповещением о том, что в СССР реагируют на штабные учения весьма необычным образом, и это должно было внушать большую тревогу. Два (или, быть может, три) дня спустя по резидентурам КГБ была разослана новая «молния», в которой сообщалось (ошибочно), будто американские военные базы приведены в боевую готовность. Центр предлагал этому различные объяснения, «одно из которых сводилось к тому, что под прикрытием учений Able Archer началась подготовка к нанесению первого ядерного удара». (В действительности на военных базах просто усилили меры безопасности после случившейся незадолго до этого террористической атаки на казармы американских солдат-миротворцев в Бейруте.) Разведданные от Гордиевского поступили слишком поздно: Запад уже не мог остановить начавшиеся учения. К тому моменту Советский Союз начал готовить к использованию собственный ядерный арсенал: размещенный в Восточной Германии и Польше воздушный флот принялись оснащать ядерными боеприпасами, около семидесяти ракет SS-20, нацеленных на Западную Европу, привели в состояние повышенной боеготовности, а советские подводные лодки с ядерными баллистическими ракетами развернули под арктическим льдом, чтобы противник не мог их заметить. В ЦРУ доложили о замеченной военной активности в Прибалтике и в Чехословакии. Некоторые аналитики считают, что Советский Союз действительно приготовил к запуску свои межконтинентальные баллистические ракеты, но удержался от действий в последний момент.

ii ноября учения Able Archer были свернуты по заданному графику, обе стороны начали постепенно зачехлять оружие, и устрашающая «мексиканская дуэль», совершенно никому не нужная и оставшаяся не замеченной широкой публикой, подошла к концу.

Историки расходятся во мнениях о том, насколько близко подошел тогда мир к новой войне. В официальной истории МИ-5 учения Able Archer названы «самым опасным моментом со времени Карибского кризиса 1962 года»[50]. Другие считают, что Москва с самого начала знала, что это всего лишь учения, и что советская подготовка к ядерной войне была лишь мнимой борьбой — фикцией в ответ на фикцию. Сам Гордиевский высказывался об этом флегматично: «Я понимал, что это — лишь новое и тревожное отражение нараставшей паранойи в Москве, а вовсе не повод для серьезного беспокойства ввиду отсутствия других знаков».

Но в британском правительстве те, кто читал донесения Гордиевского и знакомился с потоком телеграмм из Москвы, считали, что настоящей ядерной катастрофы едва удалось избежать. Вот что говорил об этом Джеффри Хау, министр иностранных дел Британии: «Гордиевский поставил нас в известность о поразительном, но искреннем страхе русских перед настоящим ядерным ударом. НАТО пришлось нарочно изменить кое-что в своих учениях, чтобы у СССР не осталось сомнений в том, что это всего-навсего учения»[51]. На самом же деле из-за отклонения от обычной практики намерения НАТО, возможно, стали выглядеть еще более зловещими. Позже Объединенный разведывательный комитет заключил: «Нельзя сбрасывать со счетов возможность, что по меньшей мере кто-то из советских чиновников/военачальников мог превратно усмотреть в учениях Able Archer… реальную угрозу».

Маргарет Тэтчер была сильно встревожена. Советские страхи в сочетании с агрессивной рейгановской риторикой вполне могли привести к ядерной войне, но в Америке не вполне сознавали опасность ситуации, которую отчасти сами же создали. Тэтчер решила, что необходимо что-то предпринять, «чтобы устранить вероятность того, что Советский Союз, неверно истолковав намерения Запада, неадекватно отреагирует на его действия». Она постановила, что Министерство иностранных дел «должно срочно придумать, как сообщить американцам о возможном неправильном представлении СССР о том, что НАТО готовит внезапное нападение». В МИ-6 согласились «поделиться с американцами откровениями Гордиевского». Использование секретных материалов из дела Ноктона ознаменовало новый поворот в сотрудничестве США и Британии: в порядке исключения МИ-6 проинформировала ЦРУ о том, что в КГБ считают, что развернутые военные учения — на самом деле продуманная прелюдия к настоящей войне.

«Не представляю, как им такое могло прийти в голову, — сказал Рональд Рейган, когда ему сообщили, что в Кремле на полном серьезе испугались ядерного нападения во время проведения Able Archer, — однако тут есть о чем подумать»[52].

В действительности президент США уже задумывался о возможности ядерного конца света. Месяцем раньше он посмотрел фильм «На следующий день», где изображалось разрушение ядерным ударом города на Среднем Западе США, и был «сильно потрясен». Вскоре после завершения учений Able Archer он посетил брифинг в Пентагоне, где рассказывалось о «невообразимо чудовищных» последствиях ядерной войны. Даже если бы Америка победила в такой войне, в ней погибло бы, возможно, около 150 миллионов американцев. Рейган отмечал, что присутствие на том брифинге «подействовало на него чрезвычайно отрезвляюще». В тот вечер он записал у себя в дневнике: «Мне кажется, Советский Союз… так боится нападения, что… мы должны сказать русским, что у нас никто не собирается на них нападать».

И Рейган, и Тэтчер видели в холодной войне прежде всего коммунистическую угрозу для мирной западной демократии. Теперь же, благодаря донесениям Гордиевского, они осознали, что советская тревога может представлять даже большую угрозу для всего мира, чем советская агрессия. В своих мемуарах Рейган писал: «За три года я узнал о русских нечто удивительное: многие люди в советском руководстве испытывали настоящий страх перед Америкой и американцами… Я начал понимать, что многие советские чиновники боятся нас не только как противников, но и как потенциальных агрессоров, которые способны первыми нанести по их стране ядерный удар»[53].

Учения Able Archer ознаменовали важную веху в ходе холодной войны, обозначив момент пугающего противостояния, которого не заметили ни западные средства массовой информации, ни западная широкая публика, а между тем он спровоцировал в итоге медленную, но весьма ощутимую оттепель. Администрация Рейгана начала смягчать свою антисоветскую риторику. Тэтчер решила, что нужно налаживать нормальный диалог с Москвой. «Она почувствовала, что пришла пора отказаться от прежней риторики и рассуждений об „империи зла“ и задуматься о том, как сам Запад мог бы покончить с холодной войной». Кремлевская истерика тоже начала затихать, особенно после смерти Андропова, скончавшегося в феврале 1984 года, — и, хотя сотрудникам КГБ по-прежнему вменялось в обязанности высматривать признаки подготовки к ядерной войне, операция «РЯН» постепенно начала терять динамику.

Отчасти благодарить за это потепление следует Олега Гордиевского. До той поры выведанные им секреты передавались американцам лишь в очень скупо отмерявшихся дозах и фрагментах. Отныне же британцы стали делиться с ЦРУ собранными им материалами все более щедро, хотя их происхождение по-прежнему старательно маскировалось. Американцам сообщили, что сведения о повышенной тревоге, какую вызвали в СССР учения Able Archer, поступили от «одного чехословацкого разведчика. которому было поручено наблюдать за масштабными учениями НАТО». Гордиевский был очень рад, что МИ-6 решила поделиться его разведданными с ЦРУ. «Олегу хотелось этого, — говорил потом один из его британских кураторов. — Ему хотелось как-то повлиять на ход событий». И ему это удалось.

У ЦРУ имелось в СССР несколько шпионов, но среди них не было ни одного источника, который мог бы подбросить им подобного рода «полезные представления о советской психологии» и раздобыть «подлинные документы, свидетельствовавшие об истинных страхах перед упреждающим ударом, который может быть нанесен в любое время». Роберт Гейтс, заместитель директора разведки в ЦРУ, прочитал отчеты, составленные на основе донесений Гордиевского, и понял, что его ведомство попало впросак: «Ознакомившись с этими донесениями, я понял, во-первых, что мы как разведка, похоже, допустили большой промах, но это еще не все. Самым ужасным было то, что из-за Able Archer мы, сами того не зная, оказались у самого порога ядерной войны»[54]. Как было отмечено в секретном сводном отчете ЦРУ для внутреннего пользования, посвященном вызванному учениями страху и написанном уже несколько лет спустя, «поступившая от Гордиевского информация открыла глаза президенту Рейгану… Лишь предупреждение Гордиевского, своевременно дошедшее до Вашингтона через МИ-6, позволило не зайти чересчур далеко»[55].

Начиная с Able Archer Рональду Рейгану передавали основное содержание политических донесений Гордиевского в виде регулярных сводок, поступивших от одного источника. Высказывая суждение уже задним числом, Гейтс писал: «Наши источники в Советском Союзе, как правило, снабжали нас информацией о тамошних вооруженных силах и военных исследованиях и разработках. Гордиевский же предоставлял нам сведения о том, как мыслит их руководство, — а как раз такой информации у нас было кот наплакал». Рейгана «глубоко трогало» то, что он читал, потому что он понимал, что эти сведения исходят от человека, который находится где-то внутри советской системы и рискует жизнью. Информация, поступавшая через МИ-6, «очень высоко ценилась в ЦРУ, и к ней допускали лишь узкий круг лиц, да и те знакомились с ней только на бумажных носителях и в условиях строжайшей секретности»[56], а потом ее перекомпоновывали и отправляли в Овальный кабинет. Разведданные Гордиевского подводили прочную основу под «убеждение Рейгана в том, что необходимо предпринимать более заметные усилия не только для ослабления напряжения, но и для прекращения холодной войны». В ЦРУ относились к этому с пониманием, но чувствовали раздражение и сгорали от любопытства, желая узнать: откуда же все-таки поступает этот бесперебойный поток секретов?

Шпионы обычно видят в собственной деятельности что-то исключительное и ценное, но правда о шпионаже заключается в том, что он редко меняет расклад сил всерьез и надолго. Политики высоко ценят секретную информацию именно потому, что она секретная, однако секретность сама по себе не делает ее надежнее другой — совершенно доступной — информации, а часто случается даже наоборот. Если у противника имеются шпионы в вашем лагере, а у вас — в его лагере, то мир, быть может, становится чуть-чуть безопаснее, но, по существу, в гонках по этому загадочному и неизмеримому кругу под названием «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…» вы снова и снова попадаете на точку старта.

Однако изредка шпионы все-таки оказывают большое влияние на историю. Дешифровка немецкого кода «Энигма» помогла укоротить Вторую мировую войну по меньшей мере на год. Успешный шпионаж и стратегический обман послужили подспорьем для Сицилийской операции и для высадки союзников в Нормандии. Внедрение советских агентов в сети западной разведки в 1930–1940-е годы предоставило Сталину значительное преимущество в его отношениях с Западом.

Круг таких шпионов, которые действительно что-то изменили в ходе мировых событий, узок и тесен, и Олег Гордиевский, безусловно, входит туда: он приоткрыл завесу над работой внутренних механизмов КГБ в переломный момент истории, не только рассказав о том, чем занята (и чем не занята) советская разведка, но еще и раскрыв мысли и планы Кремля, — и тем самым он в корне изменил представления Запада о Советском Союзе. Он рисковал жизнью, предавая свою страну и одновременно делая весь мир чуточку более безопасным. Как отмечалось во внутреннем секретном отчете ЦРУ, паника, вызванная учениями Able Archer, стала «последним пароксизмом холодной войны».

14 февраля 1984 года тысячи людей пришли на Красную площадь на похороны Юрия Андропова. Среди официальных лиц, представлявших разные страны мира, была и Маргарет Тэтчер в элегантном траурном платье. Ее фигура смотрелась несколько грузнее, чем обычно, из-за грелки, подоткнутой под пальто, — для защиты от московских морозов. Как она сказала потом вице-президенту США Джорджу Бушу, эти похороны стали «подарком небес» для отношений между Востоком и Западом. Тэтчер прекрасно сыграла свою роль. В то время как другие западные лидеры «рассеянно болтали между собой» во время похорон, а некоторые даже хихикали, когда гроб Андропова чуть не уронили, она с начала до конца церемонии сохраняла «надлежащую чинность». На прием в Кремль за Тэтчер последовал дородный британский телохранитель, у которого выпирали набитые чем-то карманы (оружием — решили кагэбэшники), а там неожиданно извлек из них пару туфель на высоких каблуках — сменную обувь для премьер-министра. Она сорок минут проговорила с преемником Андропова, старым и больным Константином Черненко, и сказала ему, что у них «есть шанс — возможно, последний шанс — добиться важнейших соглашений о разоружении». Черненко поразил ее своей старческой немощью — это был живой реликт коммунистического прошлого. «Ради бога, найдите мне какого-нибудь русского помоложе»[57] — с такой просьбой она обратилась к своим помощникам в самолете, летевшем назад в Лондон. На самом деле британские чиновники уже поняли, кто мог бы стать собеседником Тэтчер с советской стороны: они заметили восходящую звезду Политбюро — Михаила Горбачева.

Тэтчер исполнила свою роль безупречно, следуя сценарию, написанному отчасти и Гордиевским. Перед поездкой премьер-министра на похороны генсека Джеймс Спунер попросил Гордиевского подсказать, как Тэтчер лучше держаться в Москве. Тот сказал, что главное — это чинность и дружелюбие, но предупредил, что русские склонны к обидам и всегда остаются настороже. «Олег провел полный инструктаж, подсказал, как ей лучше вести себя, — говорил сотрудник МИ-6, отвечавший за анализ и распределение материалов из дела Гордиевского. — На трибуне она стояла в черном платье и меховой шляпке. Вышел обольстительный образ. Она подобрала ключ к психологии русских. Не будь Олега, она держалась бы гораздо жестче. Благодаря Олегу она узнала, как сыграть лучше. И русские это отметили».

Между тем в советском посольстве в Лондоне на встрече посольских работников, среди которых были и сотрудники КГБ, посол Попов сказал, что к появлению госпожи Тэтчер на похоронах Андропова в Москве отнеслись очень хорошо. «Подобающая случаю тактичность премьер-министра и ее блестящий политический ум произвели на всех глубокое впечатление, — доложил Попов. — Госпожа Тэтчер приложила все усилия к тому, чтобы очаровать своих хозяев».

Здесь круг разведки идеально замыкался: Гордиевский подсказал премьер-министру Британии, как лучше всего вести себя с советскими коллегами, а затем он сообщил ей о том, какая реакция последовала на ее поведение. Шпионы обычно поставляют факты, а анализом занимаются те, кто эти факты получает; Гордиевский же, пользуясь своим уникальным положением, мог истолковывать для Запада мысли, надежды и страхи КГБ. «В этом и заключалась суть пользы, которую приносил Олег, — говорил аналитик из МИ-6. — Он как бы залезал в чужие головы, постигал чужую логику, чужие рассуждения».

Шпионская деятельность Гордиевского носила одновременно позитивный и негативный характер: с одной стороны, он поставлял важные секреты, заблаговременные оповещения и соображения, с другой (и пользы от этого было не меньше) — заверял британцев в том, что резидентура КГБ в Лондоне в целом бездарна, что ее работа отличается такой же неуклюжестью, бесполезностью и лживостью, как и человек, который ею руководит. Аркадий Гук с презрением относился к своему начальству в Центре, однако бросался выполнять любые его распоряжения, даже самые нелепые. Услышав на BBC об учениях с крылатыми ракетами на авиабазе Гринэм-Коммон, резидент поспешил сфабриковать лживый отчет, из которого следовало, будто он заранее что-то знал об этих испытаниях. Когда в Британии начались массовые демонстрации против ядерного вооружения, Гук стал примазываться к ним и напрашиваться на поощрение, сочиняя, будто к этим протестам привели «активные меры» со стороны КГБ. А когда в Лондоне покончили с собой два советских гражданина — один работал в торговой палате, а вторая была женой сотрудника международной организации, — Гук проявил маниакальную подозрительность. Он распорядился отправить тела самоубийц в Москву и там провести экспертизу — с целью установить, не были ли они отравлены. Врачи КГБ догадались, чего от них ждут, и послушно подтвердили безумную версию резидента, хотя в действительности мужчина повесился, а женщина выбросилась с балкона. По замечанию Гордиевского, заключение врачей «являлось лишь еще одним свидетельством того, как паранойя, ставшая в нашем обществе вполне обыденным явлением, стимулировала у советских людей неврозы». Свою же собственную оплошность, допущенную в деле Беттани, резидент старательно прикрыл, заверив Москву, будто все это намеренное вранье, выдумки британской разведки.

Гук ревниво охранял собственные секреты, однако Гордиевскому удалось собрать поразительно большое количество полезных сведений — начиная с посольских сплетен и заканчивая информацией, имевшей политическую и государственную важность. КГБ курировал ряд нелегалов в Британии, и хотя линия «Н» внутри резидентуры действовала наполовину самостоятельно, Гордиевский всякий раз давал наводку МИ-5, когда ему становилось что-то известно о деятельности подпольной шпионской сети. В самый разгар шахтерских забастовок в 1984–1985 годах Гордиевский узнал о том, что Национальный союз горняков связывался с Москвой и просил о финансовой поддержке. КГБ высказывался против финансирования шахтеров. Сам Гордиевский говорил коллегам по КГБ, что для Москвы было бы «нежелательно и непродуктивно» субсидировать иностранное забастовочное движение. Но в ЦК КПСС рассудили иначе — и одобрили перевод более чем миллиона долларов из Совзагранбанка (в итоге швейцарский банк-получатель заподозрил неладное, и перевод так и не был осуществлен). Тэтчер обзывала шахтеров «внутренним врагом» — и эти ее предубеждения наверняка усилились, когда она узнала, что враг внешний готовился профинансировать забастовки горняков.

Шпионский радар Гордиевского обнаруживал и других врагов, находившихся далеко от Москвы. 17 апреля 1984 года сотрудницу британской полиции Ивонн Флетчер расстреляли из пулемета из здания ливийской дипломатической миссии на Сент-Джеймс-сквер в центре Лондона. На следующий день резидентура КГБ получила телеграмму из Центра, содержавшую «достоверную информацию о том, что стрельба произошла по личному приказу Каддафи», и сообщавшую, что «в Лондон для командования расстрелом был специально отправлен из Берлина опытный профессиональный убийца». Гордиевский немедленно передал телеграмму в МИ-6 — и она стала основанием для сурового ответа. Правительство Тэтчер разорвало дипломатические отношения с Ливией, выслало из страны наемных бандитов Каддафи и успешно искоренило ливийский терроризм в Британии.

Иногда разведданные «вызревают» долго. О шпионской деятельности Арне Трехолта Гордиевский впервые предупредил МИ-6 еще в 1974 году, но норвежская служба медлила десять лет, прежде чем решилась принять меры, — отчасти из желания защитить источник «слива». За это время Арне Трехолт, яркая звезда норвежского левого движения, стал начальником отдела прессы в Министерстве иностранных дел Норвегии. В начале 1984 года Гордиевскому сообщили, что норвежцы готовы взять Трехолта, и поинтересовались, не возражает ли он: поскольку наводка поступила изначально от него, в случае задержания Трехолта Гордиевский сам мог попасть под удар. Гордиевский не колебался: «Разумеется, не возражаю. Он предал НАТО и Норвегию, так что чем скорее его арестуют, тем лучше».

2о января 1984 года глава норвежской контрразведки задержал Трехолта в аэропорту Осло. Он собирался вылететь в Вену — предположительно для встречи с Геннадием «Крокодилом» Титовым, своим куратором из КГБ, с которым обедал вот уже тринадцать лет. В портфеле Трехолта обнаружили 65 секретных документов. Еще 8оо документов были найдены у него дома при обыске. Вначале он отвергал обвинения в шпионаже, но, когда ему показали фотографию, на которой он был заснят вместе с Титовым, его вдруг сильно стошнило, а потом он сдался: «Ну что тут сказать?»[58]

Титова тоже перехватила норвежская разведслужба и предложила ему сделку: если он соглашается перейти на другую сторону или дезертировать на Запад, то получит полмиллиона американских долларов. Он отказался — и его вышвырнули из страны.

В суде Трехолта обвинили в причинении «невозместимого ущерба» Норвегии путем передачи государственных секретов советским и иракским агентам в Осло, Вене, Хельсинки, Нью-Йорке и Афинах. Его обвинили в получении 81 тысячи долларов от КГБ. В газетах его называли «величайшим предателем Норвегии со времен Квислинга» (Квислинг сотрудничал с нацистами в военные годы, и в английском языке его имя даже сделалось нарицательным для обозначения изменника и коллаборациониста). Судья заметил, что Трехолт имел «необоснованное и преувеличенное мнение о собственной важности». Его признали виновным в государственной измене и приговорили к двадцати годам тюрьмы.

В конце лета 1984 года Джеймса Спунера перевели на другую работу, и новым куратором Гордиевского сделался Саймон Браун, владевший русским языком бывший глава бюро советских операций P5 — тот самый, что выслеживал Беттани, вырядившись бродягой. Брауна ознакомили с делом Ноктона еще в 1979 году, и тогда, возглавляя отделение МИ-6 в Москве, он отвечал за контроль над местами подачи условных сигналов для операции побега «Пимлико». Если со Спунером у Гордиевского с первого взгляда вспыхнула взаимная личная симпатия, то с новым куратором взаимопонимание установилось не сразу. Во время их первой встречи Вероника подала на обед сельдерей и поставила чайник на огонь. Браун нервничал. «Я думал: если я буду с трудом говорить по-русски, он примет меня за идиота. А потом, когда я прокрутил запись, то, к моему ужасу, услышал только нарастающий шум закипающего чайника и чье-то чавканье сельдереем». На этих встречах всегда присутствовала секретарь МИ-6 Сара Пейдж, неизменно невозмутимая и обнадеживающая: «Ее успокаивающее присутствие во многом помогало очеловечить и незаметно смягчить несколько накаленную атмосферу».

Между тем Гордиевский продолжал заниматься своей основной работой — поддерживал контакты с местными политическими осведомителями, одни из которых искренне симпатизировали советскому строю, а другие, вроде Розмари Спенсер, просто поставляли годный «цыплячий корм». Исследовательницу из штаб-квартиры Консервативной партии, не знавшую о том, что Гордиевский в действительности — двойной агент, работающий на британскую разведку, МИ-5 использовала специально для этой цели — снабжать его хоть какой-то информацией. Другим подобным агентом был Невилл Бил — представлявший партию тори член совета Большого Лондона от Финчли и бывший председатель объединения консерваторов Челси. Он передавал Гордиевскому документы, принимавшиеся в совете, — они не имели никакой секретности и были довольно скучными, зато подтверждали (в глазах кагэбэшного начальства) умение Гордиевского раздобывать разнообразную официальную информацию.

Из Центра часто приходили предложения о вербовке новых агентов — чаще всего совершенно нецелесообразные и неосуществимые. В 1984 году Гордиевский получил адресованную лично ему телеграмму из Центра: ему предписывалось возобновить контакты с Майклом Футом, бывшим агентом Бутом. После сокрушительного поражения на выборах Фут ушел в отставку с поста лидера Лейбористской партии, но оставался членом парламента и ведущим деятелем левого крыла. В телеграмме отмечалось, что хотя Фут и не взаимодействовал с КГБ с конца 1960-х годов, «было бы полезно восстановить контакт» с ним. Если бы стало известно, что шпион, курируемый МИ-6, активно пытается завербовать одного из самых высокопоставленных политических деятелей Британии, разразился бы немыслимый скандал. «Тяните резину, — посоветовали Гордиевскому в МИ-6. — Отвертитесь как только можете от этого поручения». Гордиевский отправил в Центр ответное сообщение: мол, он попробует заговорить с Футом на каком-нибудь приеме, «ненавязчиво» даст ему понять, что знает о его прошлых контактах с Москвой, и прозондирует почву. Потом он, естественно, не стал ничего делать, понадеявшись, что в Центре скоро забудут про эту идею. И в самом деле, от него на некоторое время отстали.

За первые два года дело Ноктона дало тысячи разрозненных данных разведки и контрразведки; одни состояли всего из нескольких предложений, другие — из множества страниц. Далее они дробились и распределялись по кусочкам — что-то уходило в МИ-5 и Маргарет Тэтчер, что-то доставалось разным ведомствам Уайтхолла и Министерству иностранных дел, и все больше материалов перепадало ЦРУ. Другие избранные союзники изредка получали директивы контрразведки, но только тогда, когда речь шла о важных вещах. В отношении ЦРУ действовал режим «наибольшего благоприятствования».

В МИ-6 были очень довольны Гордиевским — как и в КГБ. Руководство в Москве не переставало радоваться неиссякаемому потоку информации, поступавшему от него как от начальника линии «ПР». МИ-6 подмешивала к «цыплячьему корму» достаточно интересной информации, чтобы КГБ оставался сыт и доволен. И даже Гук оставался доволен работой Гордиевского, не подозревая о том, что вскоре его подчиненный положит бесславный конец его собственной шпионской карьере.

11 апреля 1984 года в Олд-Бейли начался суд над Майклом Беттани. Соблюдались строжайшие меры безопасности: окна в здании были затемнены, в зале присутствовало большое количество полицейских, использовалась особая телефонная линия с шифратором для связи со штабом МИ-5 на случай, если в процессе судебных слушаний возникнет необходимость в консультации. Свидетельства носили настолько секретный характер, что значительная часть процесса проходила в камере, вдали от публики и от репортеров. На Беттани был костюм в тонкую полоску и пятнистый галстук. Он утверждал, что им двигали «чисто идейные мотивы: он не был гомосексуален, не подвергался шантажу, не действовал из корыстных побуждений».

После пяти дней выслушивания свидетельских показаний суд приговорил Беттани к двадцати трем годам тюремного заключения.

«Вы избрали своим образом действий измену родине, — сказал верховный судья лорд Лейн, оглашая приговор. — Для меня вполне очевидно, что вы во многом человек инфантильный. Мне также ясно, что вы человек своевольный и опасный. Вы бы без колебаний стали раскрывать русским имена агентов, и это, без всяких сомнений, привело бы к гибели не одного человека».

Пресса охотно подхватила озвученное самоопределение Беттани как «коммунистического шпиона», потому что человека, который претерпел «постепенное, но в итоге решающее изменение политической ориентации», понять легче. Газеты увидели в Беттани то, что каждая из них желала увидеть. «Замухрышка и недотепа оказался коварным предателем», — выкликала Sun. «В разведке холодная война не утихает», — утверждали в Times. Журналисты Daily Telegraph из кожи вон лезли, роняя гомофобские намеки на то, что шпион в действительности был геем и потому изначально не заслуживал доверия: «По-видимому, Беттани очень нравилось эстетствующее и гомосексуальное университетское сообщество». Больше всего сочувствия проявила левацки настроенная Guardian: «Ему представлялось, что он, пользуясь своим положением в МИ-j, пытается удержать Британию и ее западных союзников от сползания к новой мировой войне». В Вашингтоне американский истеблишмент раздражался (и слегка злорадствовал) из-за того, что британская разведка в очередной раз стала жертвой внутреннего шпионажа. «Президент не на шутку обеспокоен», — сообщал пресс-секретарь Белого дома. Один источник из ЦРУ сказал репортеру Daily Express: «Нам снова приходится задумываться о том, хорошо ли британское разведывательное сообщество заботится о собственной безопасности». Расследование, проведенное позднее комиссией по безопасности, вынесло порицание МИ-; за неспособность разглядеть опасность, какую представлял Беттани с его неустойчивой психикой. В Times даже высказывали предположения, что, быть может, пришла пора объединить МИ-5 и МИ-6 в единое разведывательное агентство: «В конце концов, КГБ как-то справляется с делами и дома, и за границей».

Но ни одна из этих газет ни сном ни духом не догадывалась о том, что первого осужденного предателя из МИ-; разоблачил шпион МИ-6, служивший в КГБ. Гордиевский спас Британию от катастрофы в ее разведслужбе — и попутно снова вымостил самому себе путь к продвижению по карьерной лестнице.

В свидетельских показаниях, представленных на суде, Аркадий Гук назывался главой лондонской резидентуры КГБ. Репортеры подстерегли и сфотографировали грузного советского генерала, когда тот выходил из своего кенсингтонского дома вместе с женой в очках-бабочках. Его фотографиями запестрели первые полосы британских газет — под заголовками «Гук — агент разведки». Главу советской разведслужбы называли ротозеем, «прошляпившим первый со времен Второй мировой войны шанс завербовать агента внутри британской службы безопасности». Похоже, что Гук искренне наслаждался всеобщим вниманием к своей особе и «красовался, будто кинозвезда».

Вот тут-то и представилась великолепная возможность избавиться от него и очистить место для Гордиевского, чтобы тот поднялся еще выше по служебной лестнице в КГБ и получил еще больший доступ к секретным материалам. В МИ-6 потребовали немедленно выдворить Гука из страны. Уайтхоллу же не хотелось нарываться на очередной дипломатический скандал. Другой случай избавиться от резидента может и не подвернуться, указал Кристофер Кервен, новый директор контрразведки и безопасности в МИ-6: «Гук всегда вел себя крайне осторожно, стараясь не вмешиваться напрямую в операции, связанные с курированием агентов КГБ, и впредь, скорее всего, будет вести себя еще осторожнее»[59]. В МИ-5 кое-кто тоже высказывался против выдворения, указывая на то, что совсем недавно в Москву отправили нового сотрудника службы безопасности, и если сейчас Гуку велят убираться восвояси, то того британского сотрудника непременно выгонят в отместку. На это из МИ-6 возражали, что как раз такую цену и можно было бы заплатить. У Никитенко срок командировки подходил к концу, и если сейчас вышвырнуть Гука, то пост резидента КГБ в Лондоне в скором времени вполне может занять Гордиевский. «Ставки очень высоки, — убеждал один высокопоставленный чиновник. — Речь идет о том, что можно будет получить доступ ко всем или почти всем операциям КГБ против нашей страны». Для миссис Тэтчер подготовили черновик письма, адресованного Министерству иностранных дел, где говорилось, что, поскольку Гука изобличили публично, его следует выслать. В этом письме имелась одна тщательно продуманная деталь: фамилия Гука была написана по-английски как «Gouk» [а не «Guk»]. Именно так его фамилию передавала одна-единственная британская газета — Daily Telegraph. И именно эту газету читала сама Тэтчер. Намек, адресованный Министерству иностранных дел, был ясен: премьер-министр читала о шефе русской разведки в своей утренней газете и желала, чтобы его выслали из страны, а потому, если Министерство иностранных дел продолжит противиться его выдворению, она может и обидеться. Уловка сработала.

14 мая 1984 года Гука объявили персоной нон грата за «деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом», велели ему покинуть Британию и дали неделю на сборы. Как и ожидалось, советская сторона ответила тем, что указала на дверь сотруднику МИ-5, недавно присланному в Москву.

Накануне отъезда Гука в советском посольстве устроили прощальную вечеринку — с обильными закусками и выпивкой, а также с речами в честь отбывающего на родину резидента. Когда очередь дошла до Гордиевского, он не поскупился на похвалы и комплименты. «Однако речь моя, должно быть, звучала чересчур уж льстиво и не вполне искренне». Не успел он кончить, как Гук заметил: «Вижу, вы много чему научились у посла». (Посол Попов славился своей велеречивостью и превосходил всех прочих лицемерием.) Гук, хотя уже успел порядочно набраться, верно угадал, что его подчиненный очень рад его отъезду. На следующий день генерал Гук улетел в Москву, и больше о нем не слышали. Он подложил свинью КГБ тем, что привлек к себе внимание. И если на его исключительный непрофессионализм долго смотрели сквозь пальцы, то этот последний грех оказался непростителен.

Леонида Никитенко назначили временно исполняющим обязанности резидента, и он незамедлительно начал маневры, добиваясь того, чтобы эта должность сделалась для него постоянной. Гордиевский же стал его заместителем, и у него появился более широкий доступ к телеграммам, приходившим в резидентуру, и к другим материалам. В МИ-6 внезапно хлынул поток свежих разведданных. Теперь до главного приза рукой было подать: если бы Гордиевский как-то ухитрился очутиться в кабинете резидента, то завладел бы всеми сокровищами секретов. На пути у него стоял только Никитенко.

Леонид Никитенко был одним из умнейших людей в КГБ и одним из тех немногих, кто видел в этой работе свое жизненное призвание. В дальнейшем он возглавит Управление «К», отвечавшее за контрразведку в КГБ. Один сотрудник ЦРУ, знакомый с Никитенко, описывал его так: «Человек-медведь с грудью колесом, полный жизни… Он любил драматизм шпионской игры и, бесспорно, преуспел в ней. В этой тайной вселенной он чувствовал себя как дома и упивался каждым мгновеньем: актер на сцене, которую сам же обустроил, он играл роль, которую сам для себя и придумал»[60]. Хотя желтоглазый контрразведчик провел в Британии уже больше четырех лет, то есть явно засиделся, и наверняка в скором времени его ждал перевод обратно в Москву, Никитенко, конечно же, хотел заполучить лакомую должность резидента и остаться в Лондоне. Обычно кагэбэшные командировки длились по три года, но иногда Центр продлевал их, поэтому Никитенко, не теряя надежды, принялся энергично демонстрировать начальству, что он — самый подходящий кандидат на освободившуюся должность или, точнее говоря, что Гордиевский для нее совсем не годится. Эти двое всегда недолюбливали друг друга, теперь же между ними началась настоящая война за гуковское наследство — война необъявленная и потому особенно ожесточенная.

В МИ-6 раздумывали: не вмешаться ли снова и не объявить ли персоной нон грата Никитенко? В таком случае перед Гордиевским открылся бы беспрепятственный путь наверх. Здесь срабатывала цепная реакция, или эффект домино. Эта стратегия казалась соблазнительной — ведь если бы Гордиевского удалось вознести на самый верх, тогда время его пребывания в Лондоне дало бы максимальные результаты, а в самом конце служебной командировки он просто дезертировал бы. Но после некоторых обсуждений и споров было решено, что выдворение Никитенко перегнуло бы палку и, возможно, оказалось бы «контрпродуктивным». Высылка двух сотрудников КГБ, практически одного за другим, была еще в порядке вещей, учитывая тогдашнюю накаленную обстановку; а вот устранение всех трех непосредственных начальников Гордиевского, пожалуй, уже смахивало бы на подозрительную закономерность.

Максим Паршиков, ближайший коллега Гордиевского, заметил, что его друг «как будто вошел в колею. с того момента, как Олега назначили заместителем резидента, он заметно смягчился, расслабился и стал вести себя спокойнее и естественнее». Кое-кому даже казалось, что Гордиевский задается. Михаил Любимов, его друг и бывший коллега, после увольнения из разведки пытался вести в Москве новую жизнь и заниматься писательством. «С ним мы переписывались, хотя мне не нравилось, что он отвечал с большим опозданием, иногда даже одним письмом на мои два, — власть портит людей, заместитель резидента в Лондоне — это шишка». Любимов даже не представлял, как занят теперь его старый приятель, разрываясь между двумя секретными работами и одновременно плетя интриги, которые обеспечили бы ему новое повышение.

Его семья совершенно обвыклась с жизнью в Лондоне. Девочки быстро росли, уже неплохо говорили по-английски и ходили в англиканскую школу. Столетием ранее Карл Маркс удивлялся, до чего быстро его дети привыкли к жизни в Англии. «Одна мысль о том, что можно покинуть родину их бесценного Шекспира, наводит на них ужас; они сделались англичанами до мозга костей»[61], — говорила госпожа Маркс. Гордиевский тоже удивлялся и радовался тому, что оказался в роли отца двух маленьких англичанок. Лейле тоже все больше и больше нравилась ее британская жизнь. Она уже лучше говорила по-английски, но заводить друзей среди англичан было трудно, так как женам сотрудников КГБ не разрешалось встречаться без сопровождения с британскими гражданами. В отличие от Олега, вечно ожидавшего подвоха от коллег, Лейла легко сходилась с людьми из кагэбэшного братства, с удовольствием чаевничала и сплетничала с женами других посольских сотрудников. «Я выросла в семье кагэбэшников, — сказала она однажды. — Мой папа служил в КГБ, моя мама служила в КГБ. Почти все в нашем районе, где я провела детство и юность, работали в КГБ. У всех моих друзей и одноклассников отцы работали в КГБ. Поэтому я никогда не считала КГБ чем-то чудовищным, он не внушал мне никакого ужаса. Это был просто фон всей моей жизни, что-то совсем будничное»[62]. Лейла гордилась быстрым карьерным ростом мужа, поощряла его в стремлении занять пост резидента. Олег часто выглядел озабоченным, иногда подолгу смотрел куда-то в пустоту, как будто улетая мыслями в другой мир. Он постоянно грыз ногти. Бывали дни, когда он казался особенно взволнованным, взвинченным, места себе не находил от нервного напряжения. Лейла объясняла все эти странности чрезмерной нагрузкой на работе.

Гордиевскому очень нравилась раскрепощенность Лейлы, ее жизнелюбие и увлеченность семейной жизнью. Ее милая наивность, полное отсутствие всякой подозрительности служили противоядием от вечных козней, интриг и махинаций, в которых проходила его собственная жизнь. Он еще никогда не был так близок с ней — хотя ложь, о которой знал только он, все равно разделяла их. «У меня был совершенно счастливый брак», — размышлял он. Время от времени он задумывался, не пора ли открыть жене главную тайну и сделать ее своей сообщницей? Тогда их супружеский союз стал бы до конца настоящим и правдивым. Ведь рано или поздно она все узнает — когда (и если) он решится наконец переметнуться на сторону Британии. Когда в МИ-6 его осторожно выспрашивали, как отреагирует на новость жена, когда пробьет час, Олег без тени колебаний отвечал: «Она меня поймет. Она хорошая жена».

Время от времени он открыто критиковал Москву при Лейле. Однажды, слегка увлекшись, он назвал коммунистический строй «плохим, неверным и преступным».

— Да хватит болтать! — осадила его Лейла. — Это просто треп, все равно ты ничего не изменишь, какой смысл вообще об этом говорить?

Гордиевского задели ее слова, и он не выдержал:

— Откуда тебе знать? Вдруг как раз я что-то изменю. Может быть, когда-нибудь ты узнаешь, что я мог что-то изменить — и у меня получилось?

И все же он вовремя осадил себя. «Я замолчал. Я понимал, что если продолжу, то скажу ей больше, чем следует, или подам намек».

Позднее Гордиевский размышлял: «Она не поняла бы меня. Никто бы меня не понял. Никто. Я никогда никому ничего не говорил. Это было немыслимо. Просто немыслимо. Я оставался в одиночестве. В полном одиночестве». В сердцевине его брака пряталась пустота — тайное одиночество.

Гордиевский обожал жену, но не мог рассказать ей правду, не мог довериться ей. Лейла все еще принадлежала к КГБ. А он — уже нет.

В то лето, когда Гордиевский ездил в отпуск в Москву, его вызвали в штаб Первого главного управления, где в «верхах» решался вопрос о его будущем. Николай Грибин — разносторонне одаренный, игравший на гитаре молодой специалист, с которым Гордиевский познакомился еще в Дании, — возглавлял теперь британо-скандинавский отдел. Он проявил «истинное дружелюбие» и сообщил Олегу, что речь идет о двух вариантах его повышения: на пост его заместителя тут, в Москве, и на должность резидента в Лондоне. Гордиевский вежливо, но твердо дал понять, что для него предпочтительнее второй вариант. Грибин посоветовал ему проявить терпение: «По мере возрастания чьих-либо шансов стать главой лондонского отделения, — заметил он, — обстановка накаляется все сильнее, интриги плетутся еще искуснее», — но обещал оказать Гордиевскому всяческое содействие.

Потом разговор перешел на политику, и Грибин очень тепло отозвался о Михаиле Горбачеве — новой яркой звезде на коммунистическом небосклоне. Сын комбайнера, Горбачев быстро поднялся по лестнице партийной иерархии и еще до пятидесяти лет умудрился стать членом Политбюро. Широко ходили слухи, что именно он сменит на посту генсека Черненко, уже явно стоявшего одной ногой в могиле. Как сказал Гордиевскому Грибин, «КГБ пришел к заключению, что это самая лучшая фигура для вывода страны из того положения, в котором она оказалась».

Ровно к такому же заключению пришла и Маргарет Тэтчер.

Она увидела в Горбачеве того самого энергичного русского лидера, какого и желала найти: реформатора, человека широких взглядов, бывавшего не только в странах социалистического лагеря — в отличие от остальных узколобых кремлевских геронтократов. Британский МИД осторожно забросил удочку — и летом 1984 года Горбачев принял приглашение посетить Британию в декабре того же года. Чарльз Пауэлл, личный секретарь миссис Тэтчер, сказал ей, что этот визит предоставит «уникальную возможность — попытаться проникнуть в умы следующего поколения советских руководителей»[63].

Не менее уникальная возможность открывалась и перед Гордиевским. Как начальнику линии политической разведки в резидентуре, ему предстояло отвечать за составление меморандумов для Москвы, то есть за информирование Горбачева о том, чего ему стоит ожидать; а как британскому агенту, ему предстояло извещать МИ-6 о подготовке советской делегации к предстоящему визиту. Такого в истории разведки не бывало еще никогда: шпион оказался в удивительно выгодном положении, благодаря которому он мог во многом направлять и даже режиссировать встречу двух мировых лидеров, шпионя на обе стороны и обеспечивая их важными разведданными. Гордиевский мог советовать Горбачеву, что ему лучше говорить Тэтчер, и одновременно подсказывать Тэтчер, что ей лучше сказать Горбачеву. И если встреча пройдет хорошо, это повысит шансы самого Гордиевского занять должность резидента — и вместе с ней получить доступ к невиданному богатству новых разведданных.

Новость о том, что в Лондон приедет вероятный будущий глава советского государства, ввергла лондонскую резидентуру в вихрь лихорадочных приготовлений. Из Москвы полился безостановочный поток распоряжений и запросов, понадобилось срочно предоставить подробнейшую информацию обо всех сторонах британской жизни — политической, военной, технической и экономической. Особый интерес представляло забастовочное движение шахтеров: одержат ли они победу? Кто и как их финансирует? В Советском Союзе забастовки, конечно же, были запрещены. Центр запрашивал подробные инструкции: чего ожидать Горбачеву от британцев и не замышляет ли британская разведка каких-нибудь неприятных сюрпризов. В 1956 году, когда с визитом в Лондон приезжал Хрущев, МИ-6 напичкала «жучками» гостиницу, где он остановился, отслеживала его телефонные звонки и даже подсылала аквалангиста — обследовать корпус крейсера, на котором советский вождь прибыл в Британию.

У обеих сторон взаимное недоверие давно вошло в привычку. Горбачев был преданным членом партии, порождением советского строя, Тэтчер же оставалась громогласным противником коммунизма как идеологии, которую она считала аморальной и деспотичной. В 1983 году, выступая в фонде Уинстона Черчилля в США, она говорила: «Есть ли совесть у Кремля? Задаются ли там вопросом, в чем состоит цель жизни? Зачем это все?… Нет. Их убеждения глухи к голосу совести, чужды понятиям о добре и зле». История отвела Горбачеву роль либерального прогрессивного деятеля. Будущий идейный вдохновитель гласности и перестройки возьмется за коренное преобразование Советского Союза и высвободит при этом такие силы, которые приведут в итоге к распаду страны. Но в 1984 году никто бы не сумел угадать признаки грядущих событий, которые были уже не за горами. Тэтчер и Горбачев стояли тогда по разные стороны обширной политической и культурной пропасти, разделявшей их. Успех их встречи отнюдь не был гарантирован. Для того чтобы произошло сближение, требовалось пустить в ход тонкую дипломатию и тайные интриги.

В КГБ увидели в предстоящем визите в Британию шанс усилить позиции Горбачева. «Когда он соберется в Лондон, мы попросим вас прислать нам краткий, но достаточно полный и глубокий анализ обстановки в Англии, — сказал Грибин Гордиевскому в завершение их беседы. — Такой, чтобы, изучив этот документ, он мог быть воспринят англичанами как человек исключительно высокого интеллекта».

Гордиевский и его команда принялись за работу. «Мы буквально засучили рукава, — вспоминал Максим Паршиков, — и принялись писать исчерпывающие докладные записки обо всех важнейших сторонах британской политики и подробно излагать все, что было известно обо всех видных британских деятелях». Все, что Гордиевский собирал для Никитенко, чтобы тот передавал это в КГБ в Москву, он передавал и в МИ-6. Кроме того, британская разведка подбрасывала Гордиевскому разную информацию, чтобы он включал ее в свои отчеты для Москвы: темы для обсуждения, возможные предметы согласия или разногласия вроде забастовок горняков, подсказки относительно того, как лучше общаться с разными участниками переговоров. Фактически британская разведслужба определяла круг вопросов для обсуждения на предстоящих встречах и инструктировала обе стороны.

15 декабря 1984 года Михаил и Раиса Горбачевы прибыли в Лондон с восьмидневным визитом. У них было время и на шопинг, и на осмотр достопримечательностей. В числе прочего они совершили благоговейное паломничество к тому столу в Британской библиотеке, за которым Карл Маркс писал свой «Капитал», однако по сути этот визит был лишь легким дипломатическим демаршем. Противники по холодной войне осторожно изучали друг друга, встречаясь раз за разом в Чекерсе — загородной резиденции британского премьер-министра. Каждое утро Горбачев запрашивал подробную докладную записку объемом в три-четыре страницы, где были бы собраны «предположения и догадки по поводу того, с чем может столкнуться Горбачев во время встреч, намеченных на следующий день». У КГБ таких предположений и догадок не было. И вот тут-то перед Гордиевским открывалась прекрасная возможность привести обе стороны к взаимопониманию и одновременно продемонстрировать московскому начальству собственную ценность. В МИ-6 раздобыли подготовленную британским МИДом для министра иностранных дел Джеффри Хау докладную записку, где перечислялись темы, которые он собирался затронуть в беседе с Горбачевым и его командой. Затем все это передали Гордиевскому, и тот помчался к себе в резидентуру — отстукивать на пишущей машинке черновой вариант краткой сводки. Затем он передал это все другому сотруднику, чтобы тот составил очередную докладную записку. «Да это же как раз то, что нужно!» — высказался Никитенко, ознакомившись с этим материалом.

Материал, подготовленный британским МИДом для Джеффри Хау, послужил основой для докладной записки, адресованной Михаилу Горбачеву. «Он вошел туда целиком, слово в слово».

Визит Горбачева в Британию имел оглушительный успех. При всех идейных разногласиях Тэтчер и Горбачев, похоже, оказались на одной волне. Конечно, не обходилось и без острых моментов: так, Тэтчер прочла своему гостю целую лекцию о плюсах свободного предпринимательства и рыночной конкуренции, а Горбачев на это ответил, что «советская система все равно лучше», и пригласил ее приехать в СССР, чтобы своими глазами увидеть, как «счастливо» живет там семья советских народов. Еще они заспорили из-за участи советских диссидентов, в том числе физика Андрея Сахарова, и из-за гонки вооружений. В ходе одной особенно ожесточенной перепалки Тэтчер обвинила СССР в финансировании британских шахтеров. Горбачев отмел это обвинение. «Советский Союз не перечислял никаких денег профсоюзу ваших горняков, — сказал он, а потом искоса поглядел на главного пропагандиста из своей делегации и добавил: — Насколько мне известно». Это была ложь, и миссис Тэтчер это знала. Еще в октябре Горбачев собственноручно поставил свою подпись под планом, предусматривавшим перечисление бастующим горнякам 1,4 миллиона долларов.

Однако, несмотря на все эти словесные поединки, британский и советский лидеры явно нашли общий язык. Создавалось такое впечатление, что они действовали слаженно, словно заглядывая в один сценарий, — да так оно, собственно, и было. Ежедневные записки Горбачеву от КГБ возвращались «с подчеркнутыми в знак благодарности или удовлетворения строчками». Горбачев читал все очень внимательно. «Мы инструктировали обе стороны, — говорил аналитик МИ-6. — Мы делали нечто новое — пытались честно использовать информацию, а не искажать ее, влиять на отношения между странами и открывать новые возможности. Нас было всего несколько человек, и, работая, мы испытывали эйфорию, потому что понимали, что в эти самые часы творим историю».

Очевидцы тогдашних событий отмечали, что видели «сильное взаимное притяжение сторон в действии». Под конец дискуссий Горбачев объявил, что «по-настоящему доволен». Тэтчер испытывала сходные чувства: «Он нисколько не напоминал тех чурбанов-чревовещателей, какими были в большинстве своем советские аппаратчики». Гордиевский доложил МИ-6 о «восторженных отзывах Москвы».

В записке Рейгану Тэтчер написала: «Безусловно, это человек, с которым можно иметь дело. Он очень понравился мне — и хотя можно не сомневаться в его полной преданности советскому строю, он все же готов слушать, вести настоящий диалог и думать собственным умом»[64]. Впоследствии слова Тэтчер из этого отзыва — «человек, с которым можно иметь дело», — прославятся и емко охарактеризуют энергичную деятельность Горбачева, которую тот разовьет на посту главы государства, сменив в марте 1985 года наконец-то умершего Черненко.

Прорыв, благодаря которому «иметь дело» с новым руководителем стало возможно, произошел отчасти стараниями Гордиевского.

В Центре были довольны. Горбачев — предпочтительный, с точки зрения КГБ, кандидат в лидеры — успешно продемонстрировал качества, подобающие государственному руководителю, и лондонская резидентура показала себя с лучшей стороны. Никитенко получил орден «за отличную организацию визита Горбачева». Однако основная заслуга в этом деле принадлежала Гордиевскому — умелому руководителю линии политической разведки, который составлял столь подробные и основательные докладные записки, опираясь на информацию, собранную из множества британских источников. Теперь Гордиевский был главным претендентом на должность резидента.

И все же, несмотря на удовлетворение от хорошо выполненной работы — и для КГБ, и для МИ-6, — в душе Гордиевского поселилась легкая тревога.

В один из дней визита Горбачева Никитенко, временно исполнявший обязанности резидента, вызвал к себе заместителя. Перед ним на столе лежали разложенные листы докладной записки, подготовленной для Горбачева, уже изученной им и испещренной его пометками.

На Гордиевского неподвижно смотрели желтые глаза специалиста по контрразведке КГБ.

— М-м-м. Очень хороший доклад о Джеффри Хау, — сказал Никитенко, а потом выдержал небольшую паузу. — Можно подумать, его составили в английском МИДе.

Бертон Гербер, глава советского отдела ЦРУ, был большим специалистом по КГБ и имел широкий оперативный опыт ведения шпионской войны против Советского Союза. Долговязый и худой уроженец штата Огайо, решительный и целеустремленный, он был представителем нового поколения американских разведчиков, которых не затронула маниакальная подозрительность прошлых лет. Он установил так называемые правила Гербера, которые гласили, что каждое поступающее предложение о шпионаже в пользу Запада следует принимать всерьез, каждому указанию следует уделять внимание. Одним из наиболее странных хобби Гербера было изучение волков, а в его способе охоты на кагэбэшную дичь было определенно что-то лисье. В 1980 году Гербера назначили главой московской резидентуры ЦРУ, а в начале 1983-го он вернулся в Вашингтон, чтобы возглавить самое важное отделение ведомства, курировавшее шпионов по другую сторону «железного занавеса». А их было множество. Неопределенность предыдущего десятилетия миновала, и при новом директоре ЦРУ Билле Кейси наступил период напряженной деятельности и значительных достижений, особенно в военной сфере. На территории Советского Союза ЦРУ проводило более ста тайных операций и имело как минимум двадцать активных шпионов — больше, чем когда-либо раньше: в ГРУ, в Кремле, в военных кругах и в научных учреждениях. В раскинутой ЦРУ шпионской сети состояло несколько сотрудников КГБ, но ни одного — такого, кто бы сравнился калибром с тем таинственным агентом, который снабжал МИ-6 отборным материалом из первых рук.

Если Бертон Гербер не знал чего-то о шпионстве за СССР, оно того и не стоило. Но было одно важное исключение: он не знал, кто шпионит на Британию внутри КГБ. И это незнание не давало ему покоя.

Гербер видел материалы, которые передавали в ЦРУ из МИ-6, и они очень впечатлили и заинтриговали его. Психологическое удовлетворение от всякой разведывательной работы получаешь тогда, когда знаешь больше, чем твои противники, — но также и больше, чем твои союзники. Во всеохватной, глобальной картине мира, какой она виделась из Лэнгли, ЦРУ имело право знать все, что только желало знать.

Отношения между английской и американской разведслужбами были тесными и строились на взаимной поддержке, однако в них наблюдалось неравенство. с ЦРУ — с его обширными ресурсами и раскинутой по всему миру агентурной сетью — в способности собирать разведданные мог тягаться только КГБ. ЦРУ делилось информацией с союзниками, когда это служило интересам США, хотя, как это делают все разведслужбы, оно тщательно оберегало свои источники. Обмен разведданными можно уподобить улице с двусторонним движением, но, по мнению некоторых цээрушников, Америка имела право знать все. От МИ-6 поступали разведданные высочайшего качества, но, сколько бы ЦРУ ни намекало, что желает знать, откуда они берутся, британцы с упрямой учтивостью, бесившей американцев, отказывались отвечать на этот вопрос.

Намеки постепенно становились все менее тонкими. На одной рождественской вечеринке Билл Грейвер, глава лондонской резидентуры ЦРУ, подошел к начальнику «совблока» МИ-6. «Он схватил меня, припер к стенке и сказал: „Ты мне можешь сказать, кто этот ваш источник? Нам нужно точно знать, что этой информации можно доверять, потому что она просто офигенная“».

Британец покачал головой. «Я не скажу, кто он. Могу только сказать, что мы целиком и полностью ему доверяем, и он занимает такое положение, что может подтвердить подлинность этих данных». Тогда Грейвер отстал.

Примерно в то же время МИ-6 попросила ЦРУ об одном одолжении. Вот уже много лет руководители британской разведки настоятельно просили технический отдел в Хэнслоп-парке разработать хорошую секретную фотокамеру, но правление МИ-6 всегда отвергало эти просьбы, ссылаясь на непомерные расходы. В МИ-6 продолжали пользоваться старомодной камерой Minox. ЦРУ же, как было известно, наняло одного швейцарского часовщика и поручило ему разработать хитроумную миниатюрную фотокамеру, которая пряталась в самой обычной зажигалке Bic и делала отличные снимки, когда к ней присоединяли нить длиной около 30 сантиметров и булавку. Нить прилеплялась к низу зажигалки кусочком жевательной резинки; когда булавка на ее конце плоско ложилась на документ, тем самым отмерялось идеальное фокусное расстояние, а чтобы щелкнуть затвором, нужно было нажать на кнопку зажигалки. Нитку и булавку можно было спрятать за отворот пиджака, зажигалка выглядела совершенно невинно. От нее даже можно было прикурить. Вот такая штука была бы идеальной фотокамерой для Гордиевского. Перед самой перебежкой он принес бы ее в резидентуру, чтобы «опустошить сейф» — то есть отснять все, что можно. Для принятия решения пришлось задействовать длинную цепь инстанций, вплоть до Билла Кейси, и наконец ЦРУ согласилось предоставить МИ-6 одну из своих фотокамер. Но перед ее вручением между ЦРУ и МИ-6 произошел интересный диалог.

Гордиевский снова проверил все замки, внутренне молясь о том, чтобы произошла ошибка. Но нет, ему не померещилось: третий замок — точнее, внутренний засов, которым Олег никогда не пользовался и давно потерял ключ от него, — оставался заперт. Значит, Гордиевский под колпаком у КГБ. «Вот и все, — мелькнуло у него в голове, а спину прошиб холодный пот. — Скоро меня прикончат». Теперь в любой момент, когда КГБ заблагорассудится, его арестуют, подвергнут допросу, выпытают все до последней тайны, а потом убьют. Его ждет «высшая мера наказания» — пуля в затылок и безымянная могила.

Но, пока мысли Гордиевского от ужаса разбегались в разные стороны и буксовали, его натренированный ум уже понемногу начинал включаться и соображать. Он ведь знал, как работает КГБ. Если бы в Управлении «К» обнаружили весь масштаб его шпионской деятельности, он бы ни за что не дошел до двери собственной квартиры: его арестовали бы прямо в аэропорту, и сейчас он сидел бы в одной из подземных камер на Лубянке. КГБ ведь шпионит за всеми. Возможно, в том, что к нему в квартиру проникали, нет ничего страшного: просто рутинная слежка. Совершенно ясно: даже если он попал под подозрение, следователи еще не собрали достаточного количества улик, чтобы схватить его.

Как ни странно — учитывая полное отсутствие моральных ограничений у этой организации, — в КГБ неукоснительно придерживались действующих законов. Гордиевский был уже полковником КГБ. Его нельзя было задержать просто по подозрению в измене. Относительно пыток, какие можно применять к полковникам, существовали строгие правила. Над Лубянкой все еще висела мрачная тень больших чисток 1936–1938 годов, когда погибло множество невиновных людей. На дворе же стоял 1985 год, и теперь необходимо было собрать доказательства, провести суд и надлежащим образом вынести приговор. Следователь КГБ Виктор Буданов делал ровно то, что в МИ-5 проделали в отношении Майкла Беттани, и ровно то, что делает любая нормальная контрразведка: он наблюдал за подозреваемым, слушал и ждал, когда тот совершит какую-нибудь ошибку или вступит в контакт с куратором, — вот тогда его можно будет брать. Разница была лишь в одном: Беттани не знал, что за ним следят, а Гордиевский знал. Или думал, что знает.

Однако ему нужно было проникнуть в квартиру. В подъезде жил один слесарь, бывший кагэбэшник, разбиравшийся в замках. У него нашелся целый набор инструментов, и он охотно помог соседу, забывшему ключ, попасть домой. Войдя в квартиру, Гордиевский невзначай осмотрелся — нет ли других признаков того, что здесь побывали ищейки из КГБ? Можно было не сомневаться, что тут все напичкано «жучками». Если техники установили где-то камеры, значит, за ним будут пристально наблюдать. Поиск «жучков» как раз можно было счесть подозрительным поведением. Отныне ему нужно помнить о том, что, скорее всего, каждое его слово будет услышано, каждый шаг замечен, каждый телефонный разговор записан. Нужно вести себя так, как будто ничего необычного не происходит. Нужно держаться спокойно, беспечно и уверенно. Но как раз спокойствия, беспечности и уверенности ему отчаянно недоставало. В квартире не видно было никакого беспорядка. В шкафчике для медикаментов Олег нашел упаковку влажных салфеток, запечатанную фольгой. Кто-то продавил фольгу пальцем. «Сделать эту дырку мог кто угодно: и Лейла, и кто-то из любопытствующих гостей, — сказал себе Гордиевский. — Вполне возможно, что она была тут с самого начала». А может быть, это сделал сыщик из КГБ, повсюду искавший улики. В коробке под кроватью хранились книги «крамольных», с точки зрения советской цензуры, писателей: Оруэлла, Солженицына, Максимова. Однажды Любимов дал ему совет: не держать эти книги на виду, в шкафу. В коробке все лежало как было. Гордиевский окинул взглядом книжный шкаф и отметил, что томик шекспировских сонетов, изданный Оксфордским университетом, стоит на месте, его явно никто не трогал.

Гордиевский позвонил домой Николаю Грибину и сразу понял: что-то не так. «Голос его звучал сухо, без обычных теплых, радушных интонаций».

Ночью он никак не мог уснуть, его не отпускал страх, в голове безостановочно крутились одни и те же вопросы: «Кто меня выдал? Что именно известно КГБ?»

Наутро Гордиевский отправился в Центр. Он не заметил за собой хвоста, но само по себе это ничего не значило. В Третьем отделе его встретил Грибин. Держался он «как обычно, но все-таки не совсем». «Вы должны как можно лучше подготовиться к предстоящей встрече, — сказал Грибин. — Ведь как-никак с вами хотят поговорить два человека из высшего руководства». Потом он «пустился в пространные рассуждения» о том, чего именно могут ожидать от нового лондонского резидента Чебриков и Крючков. Гордиевский сообщил, что привез, как его и просили, объемистые материалы о Британии: о ее экономике, отношениях с США, достижениях в науке и технике. Грибин слушал и кивал.

А через час Гордиевского вызвали к Виктору Грушко, который был теперь заместителем главы ПГУ. Украинец, всегда отличавшийся благожелательностью, был не похож на себя прежнего: на Гордиевского холодно смотрел начальник «с безжалостным инквизиторским взглядом».

— Что вы можете сказать относительно Майкла Беттани? — спросил он. — Все выглядит так, что, несмотря ни на что, он действительно желал сотрудничать с нами. Вполне возможно, из него вышел бы со временем второй Филби.

— Я ни чуточки не сомневаюсь в том, что он и в самом деле готов был работать на нас, — ответил Гордиевский. — Причем, как представляется мне, он мог бы стать значительно более ценным агентом для КГБ, чем Филби.

Тут он, конечно, сильно перегнул палку.

— Так как же мы допустили подобный просчет? И был ли Беттани искренен с самого начала?

— Думаю, да. Почему товарищ Гук не пожелал иметь с ним дело, это мне и самому невдомек.

Грушко немного помолчал, а потом сказал:

— Гук, между тем, был выслан из страны. И это вопреки тому факту, что с его стороны не было предпринято ни единой попытки связаться с Беттани. Мало того, он даже слышать не хотел ни о чем подобном. Так почему же в таком случае английские спецслужбы сочли необходимым объявить нашего резидента персоной нон грата?

Было в лице и в тоне Грушко нечто такое, от чего Гордиевскому сделалось не по себе. Он сказал:

— Он нередко вел себя именно так, как мог бы вести себя только кагэбэшник. Вы бы поглядели, с каким важным, напыщенным видом разъезжал он постоянно в своем дорогом «мерседесе», послушали бы, как превозносил он КГБ, разыгрывая при этом из себя генерала. Англичанам, естественно, не могло понравиться такое.

Грушко переменил тему.

Через несколько минут Грушко вызвал сотрудника, которому поручено было встретить Гордиевского в аэропорту, и принялся громко отчитывать его: «Что случилось? Вам поручили встретить Гордиевского и отвезти его домой. Где вы были?» Тот в свое оправдание пробормотал, что ждал в другом крыле аэровокзала. Гордиевскому вся эта сцена казалась разыгранной нарочно для него. Быть может, в КГБ сознательно решили никого не посылать в аэропорт, чтобы проследить, куда Гордиевский поедет и что станет делать.

Гордиевский вернулся к себе в кабинет, стал перебирать бумаги и ждать, когда его вызовут к руководству КГБ, что будет означать, что все в порядке, или, наоборот, его похлопает по плечу кто-то из контрразведки, и это будет означать конец. Не произошло ни того, ни другого. Он поехал домой и провел еще один вечер в раздумьях, еще одну ночь — в полных страха догадках. На следующий день повторилось все то же самое. Гордиевскому впору было заскучать — если бы не ужас, не отпускавший его ни на минуту. На третий день Грибин сказал, что уйдет с работы пораньше, и предложил подбросить Олега на машине до центра Москвы.

— А что, если я вдруг понадоблюсь, а меня не окажется на месте? — спросил Гордиевский.

— О нет, сегодня вечером вас уж точно никуда не станут вызывать, — ответил Грибин.

Шел дождь, машина то и дело застревала в пробках. Гордиевский, стараясь сохранять небрежный тон, заговорил о том, что здесь он только впустую теряет время, а в Лондоне его ждет масса неотложной работы.

— Если нет каких-то веских оснований для дальнейшего пребывания в Москве, то я предпочел бы вернуться в Лондон и заняться работой. Ее же невпроворот: парламентский год подходит к концу, вот-вот состоится важная конференция стран — членов НАТО, сотрудники, курирующие осведомителей, нуждаются в руководстве…

Грибин только отмахнулся от его сетований — с какой-то наигранной беспечностью.

— Ерунда все это! — сказал он. — Люди порой отсутствуют месяцами, и то ничего. Незаменимых людей нет.

На следующий день Гордиевского опять никто никуда не вызвал, и опять он, борясь с внутренней паникой, всем своим видом показывал, будто все идет своим чередом. На следующий день — то же самое. Происходил какой-то странный обманный танец, в котором и Гордиевский, и КГБ как будто двигались синхронно, а на самом деле каждый ждал, когда же другой споткнется. Напряжение не ослабевало, и поделиться тревогой Гордиевскому было не с кем. Он не замечал наружного наблюдения, но шестое чувство подсказывало ему, что уши и глаза — повсюду, на каждом углу, в каждой тени. Большой Брат следил за ним. Вернее, за ним следил вон тот человек на автобусной остановке, сосед на улице, бабушка с самоваром в вестибюле. А может быть, ему это только мерещилось. Дни проходили один за другим, и Гордиевскому уже начинало казаться, что, быть может, его страхи напрасны. А потом явилось доказательство того, что все-таки нет.

В коридоре Третьего отдела он случайно встретил коллегу из Управления «С» (отвечавшего за работу сети нелегалов) Бориса Бочарова, и тот спросил его: «Олег, что творится в Британии? Почему отзывают всех нелегалов?» Гордиевский постарался скрыть изумление. Команда «отбой!» глубоко засекреченным разведчикам могла означать только одно: КГБ узнал, что их деятельность в Великобритании скомпрометирована, и спешно сворачивал свою сеть нелегалов. Агент Дарио, получивший недавно кирпич, нафаршированный деньгами, пробыл в Лондоне в качестве тайного шпиона меньше недели. Его личность так и не удалось установить.

А потом Гордиевский обнаружил на своем столе ящик с надписью «лично товарищу Грушко», прибывший с дипломатической почтой из лондонской резидентуры. Поскольку Гордиевский был теперь лондонским резидентом, люди, разбиравшие почту в Москве, предположили, что он же сам и отправил эту посылку в Москву. Дрожащими руками он встряхнул ящик и услышал сухой стук и звяканье металлической пряжки. Все стало ясно: это был его собственный портфель, оставленный им на столе в Лондоне, а в нем — важные бумаги. КГБ продолжал собирать свидетельства. Сохраняй спокойствие, приказал он сам себе. Веди себя как ни в чем не бывало. Он передал посылку в секретариат Грушко и вернулся к своему столу.

«Рассказывают, что солдаты, когда слышат грохот артиллерии, впадают в панику. Именно это произошло и со мной. Я не мог даже припомнить план побега. А потом я подумал: „Все равно этот план неосуществим. Можно про него забыть и просто ждать пули в затылок“. Меня словно парализовало».

В тот вечер он позвонил в кенсингтонскую квартиру. К телефону подошла Лейла. Записывающие устройства включились и в Лондоне, и в Москве.

«Как там успехи девочек в школе?» — спросил Гордиевский, четко выговаривая слова.

Лейла, не уловив ничего необычного, ответила, что у девочек все хорошо. Они проговорили несколько минут, а потом Гордиевский положил трубку.

Грибин, изо всех сил разыгрывая дружелюбие, стал настойчиво зазывать Гордиевского к себе на дачу на выходные. Очевидно, ему дали задание: по возможности не спускать глаз с подчиненного. Гордиевский вежливо отклонил приглашение, объяснив, что после возвращения в Москву еще не виделся с матерью и сестрой. Но Грибин продолжал настаивать, говоря, что им необходимо повидаться, и сказал, что они с женой сами к нему придут. Несколько часов кряду, сидя вокруг кофейного столика с мраморной столешницей, они говорили о жизни в Лондоне, о том, как подрастают девочки и что они уже говорят на английском языке как на родном. Дочь Мария даже выучила наизусть молитву «Отче наш». Со стороны могло бы показаться, что Гордиевский — просто гордый за детей папаша, рассказывающий старому приятелю и близкому коллеге за чашкой чая о радостях заграничной командировки. В действительности же между ними происходила жесткая и необъявленная психологическая дуэль.

В понедельник, 27 мая, Гордиевский уже еле держался на ногах от расстройства сна и нервного напряжения. Перед выходом из дома он проглотил одну из таблеток, которыми снабдила его Вероника Прайс. Это были кофеинсодержащие стимуляторы, какие продавали в аптеках безрецептурно, — обычно их употребляли студенты, чтобы ночами напролет готовиться к экзаменам. Добравшись до Центра, Гордиевский ощутил некоторую бодрость, утомление как будто отступило.

Он просидел за столом всего несколько минут, как вдруг зазвонил телефон — аппарат без диска, связывавший напрямую только с кабинетом начальника отдела.

В Гордиевском воспрянула слабая надежда. Может быть, вот-вот состоится долгожданная встреча с верхушкой КГБ.

— Наконец-то! Кто-то из высшего руководства? — спросил он у Грушко, когда тот попросил его зайти к нему.

— Пока нет, — вкрадчиво ответил Грушко. — с вами желают побеседовать два человека по поводу внедрения наших агентов в высшие звенья государственной структуры в Англии.

Еще он добавил, что встреча состоится не в его кабинете, а где-то в другом месте, за пределами здания. Сам Грушко тоже будет на ней присутствовать. Все это показалось Гордиевскому весьма странным.

Испытывая нарастающее волнение, Гордиевский оставил портфель на столе в кабинете и пошел вниз, в вестибюль. Вскоре появился Грушко и повел его к своей машине, уже ждавшей во дворе. Водитель выехал не из главных, а из задних ворот и, проехав пару километров, остановился возле обнесенного высоким забором комплекса, предназначенного для гостей и посетителей ПГУ. Дружелюбно поддерживая беседу, Грушко повел Гордиевского к небольшому дачному домику за невысоким сетчатым забором, симпатичному на вид и, похоже, не охраняемому. Стояла влажная духота, но в домике сохранялась приятная прохлада. В центре располагался узкий холл, обставленный новой мебелью из мореного дерева, а по обеим сторонам тянулись двери в спальни. У двери стояла прислуга: мужчина лет за пятьдесят и женщина помоложе. Они приветствовали Гордиевского с преувеличенной почтительностью, словно иностранного высокого гостя.

Сели за стол, и Грушко достал бутылку.

— Взгляните, какой раздобыл я армянский коньяк! — сказал он весело и наполнил рюмки.

Вслед за рюмками слуги принесли тарелки и блюдо с бутербродами — с сыром, ветчиной и красной икрой.

И тут в комнату вошли двое. Гордиевский никогда не встречал их раньше. У того, что постарше, лицо было изрезано глубокими морщинами, что говорило о пристрастии к табаку и крепким напиткам. Его коллега — высокий, с худощавым длинным лицом — был заметно моложе своего напарника. Ни тот, ни другой не улыбались. Грушко не стал представлять их по именам, лишь сказал, что эти двое — «как раз те люди, которые хотели побеседовать о возможности внедрения наших агентов в Англии». Гордиевский разволновался еще больше: «Я подумал: „Что за чушь! Какие еще агенты в Англии. Речь пойдет совсем о другом“». Грушко же, продолжая разыгрывать хлебосольного хозяина, созвавшего всех на дружеский деловой обед, сказал: «Давайте сперва перекусим, а делом займемся потом». Прислуга снова разлила по рюмкам коньяк. Гордиевский вслед за остальными выпил. Потом на столе появилась еще одна бутылка. Всем снова налили, и снова все выпили. Незнакомцы говорили о каких-то пустяках. Тот, что постарше, курил одну сигарету за другой.

А потом с ошеломительной внезапностью Гордиевский ощутил, как все вокруг словно пошло рябью и перетекло в галлюцинаторное видение: продолжая сознавать себя лишь наполовину, он как будто наблюдал теперь за самим собой со стороны, откуда-то издалека, сквозь преломляющее и искажающее реальность стекло.

В коньяк Гордиевскому явно подлили «сыворотку правды» — некое психотропное вещество, разработанное КГБ и известное как СП-117: разновидность тиопентала натрия, содержащая быстродействующий анестетик-барбитурат, без запаха, цвета и вкуса. Словом, это был химический коктейль, призванный вызывать расторможение и развязывать язык. Всем остальным слуга подливал коньяк из первой бутылки, а Гордиевскому, незаметно для него, — из другой.

Из двух неназванных тот, что постарше, как потом выяснилось, был генералом Сергеем Голубевым, главой Пятого отдела Управления «К», занимавшегося всеми подозрительными случаями в ходе внутренних расследований. Вторым был полковник Виктор Буданов, один из самых опытных следователей в КГБ.

Они начали задавать вопросы, а Гордиевский — отвечать на них, лишь смутно сознавая, что он говорит. Однако часть его мозга продолжала сохранять бдительность и защищаться. «Будь начеку», — говорил себе Гордиевский. Теперь, продираясь сквозь коньячно-наркотический туман, задыхаясь от испарений пота и страха, он боролся за жизнь. Ему доводилось слышать о том, что КГБ, желая вырвать у подозреваемых правду, иногда применяет не физические пытки, а наркотические препараты, но совершенно не ожидал, что подобной химической атаке подвергнется его собственная нервная система.

Впоследствии Гордиевский так и не смог во всех подробностях восстановить в памяти происходившее в течение следующих пяти часов. Он припоминал лишь некоторые эпизоды, будто вылавливая из медикаментозного марева отдельные кусочки жуткого кошмара и пытаясь склеить из них внятную картину. Перед ним внезапными вспышками проносились яркие сцены, обрывки слов и фраз, нависающие над ним грозные лица допросчиков.

На помощь ему, как ни странно, пришел не кто иной, как Ким Филби — престарелый британский шпион, доживавший свой век в Москве. «Никогда не сознавайтесь»[70], — внушал когда-то Филби слушавшим его студентам, будущим кагэбэшникам. И вот теперь, когда Гордиевский чувствовал, как его мозг все больше поддается действию психоактивного вещества, в его голове вдруг прозвучали те слова Филби. «Как и Филби, я стал все отрицать. „Нет, нет, нет“, — твердил я на все вопросы. Во мне заговорил инстинкт».

Буданову и Голубеву, похоже, вздумалось поговорить о литературе — об Оруэлле и Солженицыне.

— Почему вы держите у себя все эти антисоветские произведения? — допытывались они. — Пользуясь статусом дипломата, вы ввозили литературу, запрещенную, как вам было прекрасно известно, в нашей стране.

— Но я, как сотрудник сектора «ПР», просто обязан знакомиться с подобного рода литературой, — оправдывался он. — Без этого не обойтись. В таких книгах содержится много полезного для моей профессии.

Вдруг рядом с ним появилось лицо Грушко, расплывавшееся в улыбке:

— Молодец, Олег! То, что вы говорите, очень интересно! Продолжайте в том же духе! Расскажите им, пожалуйста, все как есть.

Потом Грушко опять куда-то исчез, и снова над Гордиевским нависли лица допросчиков.

— Мы знаем, что вы — английский агент. У нас имеются неопровержимые доказательства совершенного вами преступления. Вам лучше признаться во всем! Признайтесь же!

— Нет! Мне не в чем признаваться.

Едва держась на стуле, обливаясь потом, Гордиевский замечал, что его сознание то и дело отключается.

Буданов говорил мягким успокаивающим голосом, будто увещевая капризного ребенка:

— Несколько минут назад вы ведь уже признались во всем. Повторите же это еще раз. Подтвердите все то, что сказали тогда. Повторите признание.

— Я ни в чем не виноват, — твердил Гордиевский, цепляясь за собственную ложь, как утопающий за соломинку.

Он припоминал, что в какой-то момент, пошатываясь, встал и ринулся в ванную комнату, и там его сильно вытошнило в раковину. Прислуга смотрела на него с нескрываемой неприязнью — вся их почтительность куда-то улетучилась. Он жадно пил воду, проливая ее себе на рубашку. Грушко то появлялся, то исчезал. Следователи говорили то утешительным тоном, то обвинительным. Иногда они как будто мягко увещевали его:

— Как можете вы, коммунист, с гордостью разглагольствовать о том, что ваша дочь читает по-английски «Отче наш»?

Потом они сменили тему и стали сыпать градом секретных кличек шпионов и перебежчиков, надеясь подловить его хоть здесь.

— Что вы можете сказать о Владимире Ветрове? — грубым тоном спросил Буданов.

Речь шла о кагэбэшнике, которого расстреляли годом раньше за сотрудничество с французской разведкой.

— Я не понимаю, о ком это вы, — солгал Гордиевский.

Тогда Голубев пустил в ход козырную карту.

— Нам известно, кто завербовал вас в Копенгагене, — прорычал он. — Ричард Бромхед.

— Ерунда! Ничего подобного не было, — отнекивался Гордиевский.

— Но вы составили докладную записку о нем.

— Само собой разумеется. Я встречался с ним один раз. И после встречи с ним я сразу же написал отчет. Но я был для него лишь одним из многих. Он с любым был готов поговорить…

Буданов попробовал зайти с другой стороны:

— Нам известно, что ваш звонок жене был сигналом для британской разведслужбы. Просто признайтесь, что это так.

— Нет, — продолжал запираться Гордиевский. — Неправда.

На все — «нет, нет, нет».

Но его мучители тоже не сдавались.

— Признайтесь! — твердили они. — Вы ведь уже признались один раз. Признайтесь еще раз!

Гордиевский, чувствуя, как слабеет его воля, собрал все свои силы и смело сказал прямо в лицо допросчикам, что они ничем не лучше сталинских палачей, которые выбивали ложные признания из невинных людей.

Через пять часов после первого глотка коньяка свет в комнате вдруг померк. Гордиевский почувствовал, что его сковывает смертельная усталость. Голова его откинулась назад, и шпион провалился в черноту забытья.

Очнулся он на следующий день. Оказалось, что он лежит в одних трусах и майке в чистой постели. Через окно в спальню струился утренний свет. Во рту страшно пересохло, голова раскалывалась от резкой боли, какой Гордиевский не испытывал еще никогда. В первую секунду он не понял, где находится, не мог припомнить, что случилось. А потом медленно, по кусочкам, некоторые события вчерашнего дня стали всплывать со дна его памяти. На него опять навалился ужас, он ощутил новую волну тошноты. Гордиевский приподнялся в кровати, затем принял сидячее положение. «Им все известно, — пронеслось у него в голове. — Мне — конец».

Однако эту мрачную мысль перечеркивал другой очевидный довод, говоривший о том, что кагэбэшники, возможно, знают далеко не все: ведь он, Олег, все еще жив.

Мужчина из прислуги, снова сама учтивость, принес кофе. Гордиевский стал пить чашку за чашкой. Голова все равно продолжала болеть. Он надел костюм, аккуратно висевший возле двери. Гордиевский завязывал шнурки, когда на пороге снова показались те двое. Он приготовился к новым испытаниям. А что, если и в кофе опять что-нибудь подмешали? И он снова провалится сейчас в наркотический туман? Но нет — его затуманенный со вчерашнего дня мозг, наоборот, становился яснее с каждой минутой.

Двое следователей смотрели на него озадаченно.

— Вчера вы были грубы с нами, товарищ Гордиевский, — сообщил тот, что помоложе. — Вы обвинили нас в том, что мы возрождаем дух тридцать седьмого года, года страшного террора.

В голосе Буданова звучало оскорбленное негодование. Замечание Гордиевского о том, что он ничем не лучше сталинских палачей, явно задело за живое его, всегда так гордившегося своей приверженностью законам. Он считал себя следователем, блюстителем правил, искателем истины, беспристрастным вопрошателем, а не допросчиком-инквизитором. Он привык анализировать факты, а не фабриковать их.

— Запомните, товарищ Гордиевский: то, что вы сказали, — неправда, и я докажу вам это.

Гордиевский был поражен. Он ожидал, что следователи поведут себя с торжеством охотников, которые поймали добычу и уже приготовились ее убить. Они же выглядели расстроенными и раздосадованными. Гордиевский, хотя и продолжал пребывать в прострации, испытал внезапную вспышку прояснения в голове, и одновременно в нем воспрянула слабая надежда: до него окончательно дошло, что допросчики так и не добились от него того, чего хотели.

— Если я действительно допустил какую-то бестактность по отношению к вам, прошу меня извинить. Я ничего не помню.

Наступило неловкое молчание. Потом Буданов сказал:

— Сейчас подъедет один человек, чтобы отвезти вас домой.

Через час Гордиевский, растрепанный и ошарашенный, оказался перед дверью своей квартиры на Ленинском проспекте. И снова при нем не было ключей: он ведь оставил их на столе в рабочем кабинете. Так что ему пришлось опять беспокоить соседа-слесаря, чтобы тот впустил его. Было позднее утро. Гордиевский в изнеможении рухнул в кресло, ни на секунду не забывая, что за ним ведется наблюдение, и попытался восстановить в памяти события минувшего вечера.

Похоже, допросчики все знали про Ричарда Бромхеда. И, кажется, они догадались, что его звонок Лейле был в действительности условным сигналом для британской разведки. Но они явно не представляли истинных масштабов его шпионской деятельности. Гордиевский был уверен, что, сколько те двое ни требовали от него признания вины, он все упорно отрицал. «Сыворотка правды» не сработала, как надо. Возможно, той единственной таблетки-стимулятора, которую он принял вчера утром, хватило, чтобы нейтрализовать воздействие тиопентала натрия. Конечно, Вероника Прайс, давая ему эти таблетки, не ожидала, что они возымеют столь удачный побочный эффект. И все равно робкая надежда, что он по-прежнему вне подозрений, теперь улетучилась. КГБ уже взял след и шел по нему. Следователи еще вернутся за ним.

Последействие наркотиков продолжало сказываться — на смену тошноте пришли приступы паники, с каждым разом усиливавшиеся. К середине дня нервное напряжение стало невыносимым. Гордиевский позвонил Грушко и сказал, изо всех сил стараясь сохранять нормальный тон:

— Я глубоко сожалею, если был невежлив с теми людьми, но они вели себя как-то странно.

— Нет-нет, — ответил тот. — Поверьте мне, это замечательные, славные люди.

Потом Гордиевский позвонил Грибину, начальнику своего отдела.

— Со мной приключилась довольно странная история, и я теперь сам не свой, — сообщил он ему и рассказал, как его отвезли в дачный домик, как он выпил с двумя незнакомцами и потом свалился без сознания. Он нарочно притворился, будто не помнит допроса.

— Не волнуйтесь, мой друг, — фальшиво-ободряющим тоном отозвался Грибин. — Я уверен, все это не имеет никакого значения.

Гордиевский вернулся из «Семеновского» окрепшим, встревоженным, но в то же время — впервые со дня возвращения в СССР — полным решимости: он должен совершить побег. Вначале нужно было предупредить британских друзей о том, что за ним следит КГБ, передав записку связному в соборе Василия Блаженного, затем подать сигнал Пимлико о необходимости бегства и, наконец, бежать. Шансы на успех были исчезающе малы. Если его выдал крот внутри МИ-6, значит, КГБ будет сидеть в засаде. Быть может, там ожидают как раз этого шага с его стороны — и готовят западню? Ну что же, тогда он погибнет при попытке спастись, зато вырвется из этой адской паутины надзора и подозрений, потому что больше нет сил ждать, когда за ним придут.

Готовность рискнуть жизнью была самой легкой частью этого решения. А как быть с семьей? Попытаться взять с собой Лейлу и дочерей — или бросить их здесь? За десяток лет шпионской жизни Гордиевскому не раз приходилось вставать перед трудным выбором, но такой мучительной раздвоенности он не испытывал еще никогда. Теперь ему приходилось выбирать между верностью и благоразумием, между выживанием и любовью.

Он поймал себя на том, что присматривается к дочерям и старается запечатлеть их лица в памяти. Пятилетняя Маша была очень энергичной и смышленой, прирожденной спортсменкой, вся в папу. Трехлетняя пухленькая Аня очень любила животных, особенно насекомых. Гордиевский слышал, как вечером, перед сном, девочки переговаривались по-английски. «Мне не нравится здесь, — заявляла Маша младшей сестренке. — Поедем назад в Лондон». Отважится ли он взять их с собой, когда соберется бежать? Лейла, чувствуя, что мужа что-то терзает, но не зная, в чем дело, сказала его матери, что Олег сам не свой, у него большие неприятности на работе. Ольга Гордиевская, женщина очень прагматичная, посоветовала отвлечь его мелкими домашними поручениями, хозяйственными делами и подготовкой машины к техосмотру. Лейла не донимала мужа лишними вопросами, не упрекала за то, что он запил, хотя это очень тревожило ее. Чутье подсказывало ей, что любимый мужчина проходит через какой-то личный внутренний ад, о котором никак не может рассказать ей, и она окружала его мягкой заботой. Поэтому Гордиевскому особенно тяжело было примириться с уже принятым решением.

Взяв с собой Лейлу и дочерей, Гордиевский существенно повысил бы вероятность провала всей операции. Сам он умел ловко уходить от слежки, а они — нет. Семья из четырех человек будет гораздо больше бросаться в глаза, чем одинокий путешественник. Даже если дать девочкам сильное снотворное, они могут проснуться в багажнике, громко заплакать, задохнуться там. И, конечно же, они сильно испугаются. Если их всех поймают, Лейлу сочтут сообщницей его шпионской деятельности и будут обращаться с ней соответственно. Ее ждут допросы, тюрьма или что-нибудь похуже, а потом — травля. Дочери станут отверженными. Он-то выбрал свой путь, а они — нет. Имеет ли он право подвергать их столь страшной опасности? Гордиевский был строгим отцом и требовательным мужем, но он любил жену и детей. Мысль о предстоящей разлуке с семьей доставляла ему такие страдания, что он задыхался, корчился от физической боли. Если ему удастся сбежать, может быть, британцы со временем убедят Кремль выпустить его семью на Запад. В пору холодной войны обмены шпионами были устоявшейся практикой. И все же переговоры могли затянуться на долгие годы — и ни к чему не привести. Возможно, он больше никогда не увидит свою семью. Может быть, лучше рискнуть и попытаться сбежать всем вместе, единой семьей, без оглядки на опасность, — и будь что будет! По крайней мере они или вырвутся на волю, или провалятся — зато вместе.

Но и в эту мысль закрадывался червь сомнения. Главное для шпиона — это вопрос доверия. За долгие годы шпионажа у Гордиевского появился особый профессиональный навык — умение быстро понимать, насколько тот или иной человек надежен или подозрителен и каковы его убеждения. Он любил Лейлу, но не доверял ей до конца, а в глубине души даже чуть-чуть побаивался ее.

Дочь генерала КГБ, с пеленок впитавшая официальную пропаганду, Лейла оставалась советской гражданкой и хранила беспрекословную верность своей стране. Конечно, ей нравилась жизнь на Западе, но она никогда не погружалась в нее так беззаветно, как он. Что окажется для нее важнее — политическая ответственность или верность мужу? Во всех тоталитарных системах человека приучают ставить интересы общества и государства выше личных интересов. И в нацистской Германии, и в коммунистической России, и в Камбодже при режиме красных кхмеров, и в сегодняшней Северной Корее готовность предать близких ради некоего общего блага считалась (или считается) главным признаком верности родине и идейной чистоты. Если он откроется Лейле, не отречется ли она от него? Если он расскажет ей о плане побега и предложит бежать вместе с ним, откажется она или согласится? Не выдаст ли его властям? Сомнения Гордиевского говорили о том, как глубоко въелись в сознание советских людей идеология и политика, насколько подорвали в них человеческий инстинкт: он не мог угадать, что именно пересилит — любовь жены к нему или ее коммунистические взгляды. Поэтому он решился испытать ее.

Однажды вечером, когда они с Лейлой сидели на балконе, где можно было не бояться прослушки, он попробовал прозондировать собственную жену, прибегнув к классическому кагэбэшному методу «подставы».

— Тебе ведь нравилось в Лондоне, правда? — спросил он.

Лейла ответила, что, конечно, в Лондоне у них была волшебная жизнь. Она уже соскучилась по ближневосточным ресторанчикам на Эджвер-роуд, паркам и музыкальным концертам.

Олег продолжал допытываться:

— Помнишь, ты говорила, что очень хочешь, чтобы наши девочки учились в английских школах?

Лейла, еще не понимая, куда ведут все эти вопросы, кивнула.

— Здесь у меня враги. Нас больше никогда не отправят в Лондон. Но у меня есть идея: мы можем поехать в Азербайджан, к твоим родственникам, а оттуда переберемся через горы в Турцию. Понимаешь, Лейла? Мы можем бежать за границу и снова попасть в Англию. Что ты на это скажешь? Давай сбежим, а?

Азербайджан и Турцию разделяла пятнадцатикилометровая граница, усиленно охранявшаяся военными. Конечно же, Гордиевский не собирался нелегально пересекать ее. Это было просто психологическое испытание. «Мне хотелось увидеть ее реакцию на мое предложение». Если Лейла согласится — значит, она уже морально готова нарушить советские законы и сбежать вместе с ним. Тогда он ознакомит ее с планом «Пимлико» и откроет ей истинную причину своего побега. Если же она откажется, а потом, после его исчезновения, ее станут допрашивать, она может дать следователям ложную подсказку и тем самым направить погоню в противоположную сторону — к азербайджано-турецкой границе.

Лейла посмотрела на мужа как на буйнопомешанного.

— Не болтай глупостей.

Гордиевский быстро переменил тему разговора. И где-то глубоко внутри него укоренилась ужасная мысль. «Мое сердце буквально разрывалось на части от безысходности положения». На преданность жены нельзя было положиться — значит, ему придется и дальше обманывать ее.

Возможно, он пришел тогда к неправильному выводу. Много лет спустя, когда Лейлу спросили, стала бы она доносить на мужа властям, если бы узнала о плане побега, она ответила: «Я бы дала ему сбежать. Олег сделал свой моральный выбор и хотя бы за это заслуживает уважения. Каким бы человеком его ни считали — плохим или хорошим, — он выбрал свой путь в жизни, потому что считал его необходимым. Я понимала, что ему грозит смертельная опасность, и я не стала бы брать грех на душу и отправлять его на смерть»[73]. Однако она не стала говорить, готова ли была сама бежать вместе с ним. Тогда, на балконе, Гордиевский снова сказал ей: «Против меня возник заговор, кое-кто очень завидует мне из-за того, что меня назначили резидентом. Но, если со мной что-нибудь случится, не верь ничему, что тебе станут рассказывать. Я — гордый, честный русский офицер, и я не сделал ничего дурного». Лейла поверила его словам.

Гордиевский не был склонен к самокопанию, но после этого разговора, лежа ночью в постели рядом с мирно спящей Лейлой, задумался о том, каким же человеком он стал. «Двойная жизнь… пагубно сказалась на моем эмоциональном состоянии». Он ведь так и не рассказал Лейле о том, кто он на самом деле. «Лейла воспитывалась как типичная советская девушка, и я не осмелился признаться ей, что работаю на британскую разведку, опасаясь, как бы она не донесла на меня. Поэтому был вынужден скрывать от нее главный смысл моего существования. Что более жестоко по отношению к жене или мужу — обман духовный или физический? Кто знает?»

Но он уже решился. «Первостепенной для меня оказалась необходимость спасти собственную шкуру». Что ж, он попытается сбежать в одиночку. В таком случае и Лейла, когда придет время, сможет с чистой совестью сказать кагэбэшникам, что ничего не знала.

За его решением оставить семью скрывалось или колоссальное самопожертвование, или эгоистичное чувство самосохранения, или, быть может, то и другое сразу. Гордиевский внушал себе, что у него нет выбора, но ведь именно это мы всегда внушаем себе, когда в действительности оказываемся перед чудовищным выбором.

У отца Лейлы, пожилого генерала КГБ, была дача в Азербайджане, на берегу Каспийского моря, где в детстве Лейла всегда проводила каникулы. Было решено, что сейчас она съездит с дочками туда, чтобы побыть на море и повидаться с азербайджанской родней. Маша и Аня очень обрадовались, что проведут целый месяц на юге, на дедушкиной даче, будут купаться и играть на солнце.

Прощание с семьей стало для Гордиевского одним из самых тяжелых испытаний. Оно было тем мучительнее, что ни Лейла, ни дети не понимали, что им предстоит за разлука. Это печальнейшее событие в жизни Гордиевского произошло среди городской толчеи и суеты — у входа в универмаг. Мыслями Лейла была уже далеко, ей еще нужно было успеть купить кое-что из одежды и еды перед тем, как садиться в поезд. Девочки забежали в магазин — Олег даже не успел обнять их на прощанье. Лейла чмокнула мужа в щеку и помахала рукой. «Поцелуй мог бы быть и понежнее», — сказал он, обращаясь наполовину к самому себе. Это был упрек человека, готового совершить дезертирство, которое приведет в лучшем случае к бессрочной разлуке, а в худшем случае — к его аресту, позору и расстрелу. Лейла не расслышала его слов. Даже не оглянувшись, она бросилась искать дочерей и растворилась в снующей магазинной толпе.

В воскресенье, 30 июня, после трехчасовой «проверки», измотанный и оцепеневший от нервного напряжения, Гордиевский пришел на Красную площадь, заполненную толпами советских туристов.

Он зашел в Музей Ленина и устремился в подземный туалет. Заперся в кабинке, вынул из кармана шариковую авторучку и конверт. Дрожащими руками написал большими печатными буквами записку:

НАХОЖУСЬ ПОД СТРОГИМ НАБЛЮДЕНИЕМ И В БОЛЬШОЙ ОПАСНОСТИ. НУЖДАЮСЬ В СКОРЕЙШЕЙ ЭКСФИЛЬТРАЦИИ. ОПАСАЮСЬ РАДИОАКТИВНОЙ ПЫЛИ И АВТОКАТАСТРОФ.

Гордиевский подозревал, что его вещи обрызганы особой шпионской пылью. Он знал, что КГБ иногда прибегает к отвратительным операциям: нарочно подстраивает автокатастрофы или наезды для устранения своих жертв.

Напоследок, желая еще раз убедиться в отсутствии хвоста, Гордиевский зашел в ГУМ — большой универсальный магазин, тянущийся вдоль одной из сторон Красной площади, — и долго бродил по этажам, переходя из секции в секцию. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним в те минуты, то решил бы, что этот странный покупатель слишком нервничает и потому не решается ничего купить или — что он целенаправленно пытается уйти от слежки.

Только теперь Гордиевский заметил изъян, допущенный в плане условленной очной встречи: его должны были опознать по кепке, а на входе в собор Василия Блаженного мужчинам полагалось снимать головные уборы. (Религия в коммунистической России оказалась на птичьих правах, но, как ни странно, некоторые православные традиции все же соблюдались.) Но уже скоро этот прокол утратил всякое значение: около трех часов пополудни, когда Гордиевский вошел в просторный храм Покрова и устремился к лестнице в его дальнем конце, путь ему преградила большая табличка с объявлением: «ВЕРХНИЕ ЭТАЖИ ЗАКРЫТЫ НА ПЕРЕОФОРМЛЕНИЕ».

Вход на лестницу, на которой он надеялся передать записку, перекрывала запретительная лента. Гордиевский, мигом вспотевший от страха и выброса адреналина, не знал, что делать. Он притворился, будто любуется интерьером храма, а сам, вопреки очевидности, высматривал в толпе посетителей женщину в серой одежде. Но приглядывался он напрасно — только люди, похоже, начали недоуменно приглядываться к нему. В метро он тщательно изорвал свой «сигнал бедствия» в клочья, потом изжевал каждый клочок в кашицу и по дороге домой выплюнул их мелкими частями в несколько приемов. Уже на грани отчаяния он вернулся домой через три часа блужданий по городу, не понимая, когда и где кагэбэшные соглядатаи потеряли его след и снова нашли (если, конечно, они его теряли).

Очная встреча со связным провалилась. Сотрудники МИ-6 в Москве явно не получили сигнала, поданного Гордиевским на Центральном рынке 15 июня.

Причина же была простая. В МИ-6 уже знали, что верхний этаж Василия Блаженного закрыт на ремонт. «Мы, конечно, исходили из предположения, что, прежде чем подавать сигнал у Центрального рынка, Гордиевский на всякий случай наведается в собор Василия Блаженного. Тогда бы он сам понял, что встречаться там — дурная идея».

Уже много лет спустя Аскот говорил, что тот пропущенный сигнал стал огромной удачей: «И слава богу! Красная площадь была чудовищно неудачным местом для шпионской встречи, там же на каждом шагу шныряли кагэбэшники. Я сам пытался отменить тот план. Нас бы обязательно поймали».

КГБ ждал и наблюдал.

В Лондоне в МИ-6 пытались сообразить, что же случилось с их шпионом, и надежда постепенно угасала.

Московские сотрудники МИ-6 продолжали проверять место подачи сигнала о побеге. Каждый вечер в половине восьмого Аскот, Джи или секретарь Вайолет отправлялись к тротуару перед булочной — или пешком, или на машине (время подачи сигнала нарочно было выбрано так, чтобы приблизительно совпадать со временем возвращения сотрудников с работы домой). Они покупали гораздо больше хлеба, чем могли съесть. Между ними было условлено, что, если кто-то заметит человека с сумкой от Safeway, он (или она) немедленно позвонит Аскоту и произнесет условную фразу про теннис: это послужит сигналом о начале операции «Пимлико».

А на другом конце города Гордиевский с горечью размышлял о том, до какой же жизни он докатился. Мало того, что он изменник родины, — он еще и собрался бросить семью, пристрастился к выпивке и к успокоительным. А теперь он набирается храбрости, чтобы задействовать, возможно, самоубийственный план побега. Он еще раз навестил Михаила Любимова, которого снова поразила перемена в поведении Гордиевского. «Выглядел он еще хуже, чем в первый раз, нервно достал из портфеля уже початую (!) бутыль экспортной „Столичной“, налил себе трясущейся рукой». Любимов, тронутый и опечаленный несчастным видом бывшего коллеги, пригласил его к себе на дачу в Звенигород, чтобы там «неторопливо и подробно пообщаться». У Любимова сложилось впечатление, что Гордиевский, возможно, близок к самоубийству.

Сидя дома, Гордиевский действительно был на грани помешательства, в его хмельном мозгу беспрестанно, по кругу, вертелись одни и те же вопросы: почему явка оказалась провалена? может быть, МИ-6 бросила его? почему КГБ продолжает играть с ним в кошки-мышки? кто его выдал? удастся ли ему бежать?

Ответы на большинство жизненных вопросов можно найти у Уильяма Шекспира. В «Гамлете» величайший из поэтов, писавших на английском языке, размышлял о судьбе и о мужестве, которое откуда-то берется у человека, когда на него вдруг навалится сразу много несчастий. «Повадятся печали, так идут не врозь, а валом[74]».

В понедельник, 15 июля 1985 года, Олег Гордиевский достал с полки томик сонетов Шекспира.

Он заранее замочил в ванной белье и теперь сунул книгу в таз под белье, в мыльную воду. Через десять минут книга размокла.

Единственным местом во всей квартире, где точно не могло быть никаких скрытых камер, был чулан, в который вела дверь из коридора. Гордиевский закрылся там, при свете свечи отклеил форзац книги и извлек из-под него листок целлофана с инструкцией, где говорилось про поезд из Парижа в Марсель, указывались расстояния и упоминался дорожный знак с километровой отметкой «836». Если он подаст сигнал завтра, во вторник, и его получат, то подобрать возле границы его смогут уже в субботу. Гордиевского немного успокоил сам вид инструкции. Он спустил в мусоропровод то, что осталось от сонетов Шекспира. Перед тем, как лечь спать, он положил на металлический поднос листок с инструкциями и коробок спичек, прикрыл все это газетой и поставил на тумбочку у кровати. Если бы ночью к нему ворвались кагэбэшники, он, наверное, успел бы сжечь опасную улику.

На следующее утро, 16 июля, он в последний раз изучил в чулане план побега, а потом сжег инструкцию в пламени свечи. Тут зазвонил телефон. Звонил тесть Олега, Али Алиевич Алиев, генерал КГБ в отставке. От дочери он знал, что у Олега неприятности на работе, а еще она попросила отца позаботиться о зяте, пока тот живет бобылем. «Приходи на ужин сегодня часикам к семи, я приготовлю замечательного цыпленка с чесноком», — сказал он.

Гордиевскому пришлось соображать быстро. Приглашение на семь часов вечера было не совсем кстати, ведь в семь тридцать он должен подать условный сигнал. Можно не сомневаться, что в КГБ подслушивают его разговор, и если он сейчас откажется, это может вызвать подозрения. А если он примет приглашение, значит, соглядатаи будут поджидать его неподалеку от дома тестя, который жил в Давыдкове, на окраине Москвы. Получается, что в то самое время, если он появится на Кутузовском проспекте, в месте подачи сигнала, он как раз будет свободен от слежки. «Спасибо. Приеду непременно».

Гордиевскому захотелось выглядеть элегантно в день встречи с МИ-6, пускай даже его будут ждать кагэбэшники. Он нарядился в костюм и галстук, надел свои радиоактивные ботинки и датскую кожаную кепку. А потом вынул из ящика стола полиэтиленовый пакет от Safeway с ярко-красным логотипом.

Тут снова зазвонил телефон. Это оказался Михаил Любимов — он звал Гордиевского к себе на дачу, предлагал провести там несколько дней на следующей неделе. Гордиевский, снова быстро соображая, принял приглашение. Он сказал, что приедет в понедельник в последнем вагоне электрички, прибывающей в Звенигород в 11:13. В записной книжке, лежавшей рядом с телефоном, он пометил: «Звенигород, 11:13». Пусть будет еще один ложный след для КГБ. В следующий понедельник он будет или в тюрьме, или в Британии, или на том свете.

В четыре часа он вышел из квартиры и в течение следующих двух часов сорока пяти минут выполнял сложнейшую операцию «проверки», или отрыва от хвоста: магазины, автобусы, метро, лестничные клетки многоэтажек, покупка съестного, чтобы было чем наполнить пустую сумку от Safeway. Гордиевский методично уходил от слежки и перемещался достаточно проворно и хаотично, чтобы его было почти невозможно нагнать, но при этом не настолько быстро, чтобы его спешка бросалась в глаза. По этому искусственному лабиринту за ним могли бы угнаться лишь самые ловкие сыщики. Без пятнадцати семь он оказался на станции метро «Киевская» и поднялся в город. Никакого хвоста за собой он не заметил. Он оторвался — во всяком случае, он всей душой надеялся на то, что это ему удалось.

Во вторник вечером, 16 июля, стояла великолепная летняя погода, было тепло и ясно. Гордиевский медленным шагом дошел до булочной и, чтобы убить время, купил в магазине пачку сигарет. До времени подачи сигнала, половины восьмого, оставалось еще десять минут. Он встал у бровки тротуара неподалеку от магазина. Проспект был запружен машинами, мимо то и дело проезжали правительственные лимузины, на которых возвращались домой члены Политбюро и начальники из КГБ. Гордиевский закурил. Вдруг ему показалось, что стоять вот так на виду, на самом краю тротуара, — верх идиотизма. Вокруг было слишком много народу — люди читали афиши и расписание автобусов или, может быть, делали вид, что читают. Здесь наблюдалась какая-то подозрительная толчея. Внезапно из потока автомобилей вынырнула и притормозила у тротуара черная «волга» (любимая машина кагэбэшников). Из нее выскочили двое мужчин в темных костюмах. Гордиевский обмер от страха. Водитель остался за рулем и как-то подозрительно поглядел на Гордиевского. Те двое вошли в магазин и вскоре вышли с сейфом в руках: это оказались инкассаторы. У Гордиевского отлегло от сердца. Он снова закурил.

В тот день проверять место у булочной должен был Артур Джи, но поток машин двигался медленно.

Рой и Каролина Аскот ехали на званый ужин к одному русскому знакомому, бывшему дипломату. Когда они выехали на Кутузовский проспект на своем «саабе» и поехали на восток, за ними, как обычно, пристроилась машина наружного наблюдения. Машины кагэбэшников легко было узнать по лобовым стеклам: щетки в кагэбэшных автомойках по непонятным причинам не дотягивались до середины капота, поэтому у каждой машины посередине стекла виднелся предательский треугольник грязи. Аскот бросил взгляд в сторону от широкого проспекта и похолодел: перед булочной стоял мужчина и держал в руках импортный пластиковый пакет с кричащим узором, «словно сигнальный огонь среди серого моря блеклых советских хозяйственных сумок». На часах было семь сорок. У Гордиевского были инструкции: оставаться на месте не дольше получаса.

«Артур его прозевал, — подумал Аскот и тихонько выругался. — У меня все внутри оборвалось». Он ткнул Каролину в бок, показал на тротуар и начертил на приборном щитке букву «П» — что означало «Пимлико». Каролина едва сдержала порыв резко обернуться и посмотреть туда, куда показал муж: «Я сразу поняла, что он хотел сказать».

У Аскота было десять секунд на то, чтобы решить: не свернуть ли вбок и не подать ли ответный сигнал. Батончики KitKat в бардачке были. Но ведь КГБ уже дышит ему в затылок, и любое изменение поведения мгновенно вызвало бы подозрения. Из подслушанного телефонного разговора кагэбэшники знали, что Аскоты едут в гости. Если сейчас сделать резкий разворот, выскочить из машины и, ступая по тротуару, откусить от шоколадки, — все это неизбежно наведет КГБ прямиком на Пимлико. «Я поехал дальше, и у меня было такое чувство, что мир только что рухнул, а я поступил дурно — хотя и абсолютно правильно». Ужин в гостях оказался чудовищен. Хозяин, коммунист-аппаратчик с закоснелыми взглядами, весь вечер «рассказывал о том, какой великий человек Сталин». Аскот же не мог думать ни о чем другом, кроме шпиона с пакетом от Safeway, который тщетно дожидается человека с шоколадной плиткой.

В действительности же, пока Аскот ехал на восток по Кутузовскому проспекту, Артур Джи проехал мимо булочной на своем «форде-сиерра», слегка замедлил ход и хорошенько оглядел тротуар. Там сновало довольно много народу — заметно больше, чем обычно бывало будними вечерами. И там, на краю тротуара, если только ему не померещилось, стоял мужчина в кепке с козырьком и держал в руках необычный пакет. Была ли на пакете большая красная буква S, рассмотреть не удалось.

Джи с колотящимся сердцем поехал дальше, в конце проспекта развернулся, заехал в придомовой гараж и оставил там машину. Старательно делая вид, будто никуда не спешит, он поднялся на лифте к себе на этаж, вошел в квартиру, поставил на пол портфель и громко сказал, обращаясь к Рейчел: «Пойду куплю хлеба!»

Рейчел сразу же поняла, в чем дело. «Хлеба у нас было полно».

Джи быстро переоделся в серые брюки, схватил пакет от Harrods и вытащил батончик Mars из ящика кухонного шкафа. Было уже без четверти восемь.

Лифт полз вниз, наверное, целую вечность. Артур зашагал к подземному переходу, борясь с желанием перейти на бег. Человека с пакетом уже не было. Артур засомневался — узнает ли он Пимлико? Ведь ему показывали только одну зернистую фотографию, на которой тот был запечатлен возле мясной лавки в пригороде датской столицы. «Я был абсолютно уверен, что видел кого-то», — вспоминал потом Джи. Он пристроился к очереди в булочной, не спуская глаз с улицы, где теперь народу, казалось, толклось еще больше. Джи решил пройтись мимо того места еще раз и полез в карман за пакетом от Harrods. И тут он увидел его.

Человек среднего роста, державший пакет от Safeway, стоял неподалеку в тени. Он курил сигарету. На секунду Джи пришел в замешательство. Вероника ни разу не упоминала о том, что Пимлико курит, а уж такую-то подробность она вряд ли упустила бы.

И в ту же секунду Гордиевский заметил Джи. Он уже собрался уходить и отступил на шаг от края тротуара. Его внимание привлекли даже не серые брюки и не движение, которым тот вынул из кармана зеленый пакет, вытащил шоколадный батончик и оторвал кончик черной обертки. Его внимание привлекло нечто неуловимое в повадках незнакомца. Изголодавшийся по Англии Гордиевский мгновенно и безошибочно опознал в человеке, который шел ему навстречу и жевал шоколадку, британца.

Они встретились взглядами меньше чем на секунду. Гордиевский «посмотрел ему в глаза с молчаливым призывом: „Да! Это я!“». Джи еще раз медленно откусил от батончика Mars, медленно отвел взгляд и пошел дальше.

Оба они с совершенной ясностью поняли, что сигнал подан — и получен.

Генерал Алиев принялся ворчать, когда Гордиевский, опоздав почти на два часа, наконец явился к нему, весь в поту и с какими-то историями, сочиненными в оправдание. «Замечательный цыпленок» оказался пережарен, но зять почему-то был «в приподнятом настроении» и с удовольствием уплетал неудавшееся угощенье.

Рой и Каролина Аскот вернулись с мучительного для них званого ужина около полуночи, за ними следовал хвост из пяти машин. Рядом с телефоном лежала записка от няни, где говорилось, что звонил Артур Джи и оставил сообщение.

Незадолго до того семнадцатилетний немецкий теннисист Борис Беккер впервые победил на Уимблдонском турнире. В оставленном сообщении говорилось: «Не зайдете ли ко мне на этой неделе посмотреть видео с записью турнира?»

Аскот улыбнулся и показал записку жене. Значит, Джи все-таки получил сигнал и ответил на него. «Я испытал огромное облегчение: он увидел! Но для нас все это было как начало Армагеддона».

Операция «Пимлико» была приведена в действие.

Группа наружного наблюдения, которой было поручено следить за Гордиевским, теряла его дважды. Оба раза он вскоре показывался снова, но понимал при этом, что после его исчезновений соглядатаи будут гораздо бдительнее, чем раньше, — если, конечно, они ответственно относятся к своей работе. Как ни странно, все оказалось иначе.

Решение использовать для наружного наблюдения команду из Первого главного управления — вместо опытнейших профессионалов из Седьмого управления — принималось исходя из соображений внутриведомственной политики. Виктор Грушко хотел, чтобы об измене Гордиевского узнало как можно меньше людей. Заместитель главы ПГУ вознамерился решить эту проблему — неприятную саму по себе и, возможно, грозившую новыми неприятностями — келейно, то есть своими силами. Но группа сотрудников, которой поручили наблюдать за подозреваемым, привыкла следить за китайскими дипломатами, а эта скучная работа почти не требовала ни опыта, ни фантазии. Исполнители этого поручения не знали, ни кто такой Гордиевский, ни что он натворил; они понятия не имели, что их приставили ходить хвостом к опытному шпиону и опасному предателю. И потому, когда Гордиевский оторвался от них, они подумали, что это простая случайность. В КГБ не было принято признавать свои неудачи, так как это не способствовало продвижению по службе. Поэтому, вместо того чтобы доложить начальству, что их добыча дважды от них уходила, приставленные к Гордиевскому сотрудники лишь испытали облегчение, когда он снова появился в их поле зрения, — и промолчали о случившемся.

Утром в среду, 17 июля, Гордиевский вышел из квартиры и, выполняя на ходу все описанные в шпионских учебниках фокусы, позволяющие уйти от слежки, поехал на Ленинградский вокзал на Комсомольской площади, чтобы купить билет на поезд. Он снял в сберкассе 300 рублей (гадая, не следят ли в КГБ за операциями на его счете). Пройдя через торговый центр, он вышел на уже привычную пешеходную дорожку между домами. В конце дорожки он свернул, пробежал метров тридцать до ближайшего подъезда и поднялся по лестнице на один пролет. Затаившись у окна на площадке, он увидел внизу толстяка в пиджаке и галстуке, который бегом огибал здание, но тут, явно запыхавшись, остановился, поднял голову и стал всматриваться в окна лестничных клеток. Гордиевский немного отступил в тень. Толстяк что-то сказал в микрофон, спрятанный под лацканом пиджака, и побежал дальше. А несколько секунд спустя из-за угла показалась кофейного цвета «лада» (еще одна любимая кагэбэшниками машина) и покатила по пешеходной дорожке. Впереди сидели мужчина и женщина и одновременно говорили что-то в микрофон. Гордиевский ощутил очередную волну страха. Он, конечно, знал, что КГБ неотступно следит за ним. Но сейчас он впервые увидел свой хвост вживую. Похоже, они действовали по классическому кагэбэшному методу наружного наблюдения: одна машина шла впереди, две другие, вспомогательные, немного позади, в каждой сидело по двое сотрудников с рациями: один должен был идти за поднадзорным пешком, когда это необходимо, а второй — ехать следом. Гордиевский постоял еще минут пять, потом вернулся на улицу, быстро вышел на проезжую дорогу, сел в автобус, затем перебрался в такси, потом спустился в метро и, наконец, доехал до Ленинградского вокзала. Там он купил билет в плацкарт на поезд, отходивший в Ленинград в пятницу, 19 июля, в половине шестого вечера. Добравшись до дома, он заметил на улице, чуть вдалеке, уже знакомую «ладу» кофейного цвета.

Саймон Браун находился в отпуске. Куратор Гордиевского все еще не мог до конца смириться с мрачной действительностью: одного из лучших агентов, когда-либо завербованных британской разведкой, отозвали в Москву, и там он, скорее всего, попал в лапы к КГБ. Неизбежно возникали вопросы: как Гордиевского вычислили? Может быть, в МИ-6 завелся еще один крот? Уже знакомый тяжелый страх перед внутренней изменой подкатывал и начинал разъедать душу. Можно было не сомневаться: Гордиевский теперь томится в застенках КГБ, если он, конечно, еще жив. Отношения между агентом и куратором — это особый сплав профессиональных и эмоциональных элементов. Хороший куратор обеспечивает своему подопечному психологическую и финансовую поддержку, дарит надежду, окружает душевным теплом и даже некоей странной любовью. А еще он обещает ему защиту. Вербовка и ведение шпионов — это обязанность, подразумевающая внимание и неустанную заботу в первую очередь о безопасности шпиона, и риск в этой работе никогда не должен перевешивать вознаграждение. Каждый куратор ощущает бремя этого договора, и Браун, как человек очень совестливый, ощущал это острее, чем большинство других. Он лично все делал правильно, но вверенное ему дело пошло вкривь и вкось, и ответственным за это он чувствовал, в конечном счете, себя. Браун старался не думать о муках, через которые сейчас наверняка проходит Гордиевский, но больше ни о чем он думать не мог. Потерять своего агента, оказывается, все равно что предать близкого человека.

Глава P5, бюро советских операций, в половине восьмого вечера в среду, 17 июля, находился у себя в Сенчури-хаус, когда зазвонил телефон. Накануне из московской службы МИ-6 в потоке обычных беспроводных сообщений для МИДа пришла дважды зашифрованная телеграмма. В ней говорилось: «ПИМЛИКО НУЖЕН ПОБЕГ. ПРИСТАЛЬНЫЙ НЗ [надзор]. ЭКСФИЛЬТРАЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ. ПОМОГИТЕ СОВЕТАМИ». Глава P5 ринулся в кабинет К. Кристофер Кервен был хорошо ознакомлен с делом, но сейчас, казалось, он не сразу понял, о чем речь.

— А у нас есть план? — спросил он в замешательстве.

— Да, сэр, — ответил глава P5. — План есть.

Браун сидел у себя в саду и пытался отвлечься, читая на солнце книжку, когда ему поступил звонок из P5: «Пожалуй, вам стоит заглянуть к нам». Голос звонившего звучал нейтрально.

Браун положил трубку, а через минуту в голове у него что-то щелкнуло. «Была среда. Значит, во вторник что-то произошло. Наверное, подан сигнал к побегу. Внезапно вновь блеснула надежда». Вдруг Гордиевский еще жив?

Казалось, поезд из Гилдфорда в Лондон тащился целую вечность. Браун поднялся на двенадцатый этаж — и застал всю команду за лихорадочными приготовлениями.

«Все вдруг закрутилось, причем безостановочно», — вспоминал потом Браун.

После ряда торопливо проведенных встреч Мартин Шоуфорд вылетел в Копенгаген, чтобы предупредить датскую разведслужбу и скоординировать с ней план дальнейших действий, а затем отправился в Хельсинки, чтобы продолжить подготовительную работу, связаться с тамошней службой МИ-6, арендовать автомобили и произвести рекогносцировку в месте встречи вблизи финской границы.

Если Гордиевского и его семью удастся незаконно провезти через советско-финскую границу, останется выполнить вторую часть плана, потому что, даже попав в Финляндию, Гордиевский еще не окажется в безопасности. Аскот напоминал: «У финнов было соглашение с русскими — передавать КГБ любых беглецов из Советского Союза, какие попадали к ним в руки». Возникло даже особое понятие — «финляндизация», применявшееся к любому малому государству, которое покорялось воле гораздо более могучего соседа и при сохранении формальной независимости фактически попадало к нему в рабство. В пору холодной войны Финляндия официально соблюдала нейтралитет, но Советский Союз опутал ее множеством условий, ограничивавших ее свободу: Финляндия не могла вступать в НАТО, ей не разрешалось пропускать через свою территорию войска западных стран или размещать у себя их системы вооружения; кроме того, на ее территории запрещалось распространять антисоветские книги и фильмы. Сами финны очень болезненно относились к термину «финляндизация», однако он давал весьма точное представление о положении страны, вынужденной смотреть одновременно в обе стороны. Финляндия изо всех сил старалась выглядеть западной страной, но в то же время не желала и не могла портить отношения с Советским Союзом. Финский карикатурист Кари Суомалайнен назвал однажды стесненное положение, в каком пребывала его страна, «искусством кланяться Востоку, не показывая зада Западу».[75]

За несколько месяцев до описываемых событий глава отдела МИ-6, занимавшегося странами советского содружества, побывал в Финляндии и встретился с Сеппо Тиитиненом, главой финской службы безопасности и разведки (известной как СУПО). Гость из МИ-6 задал отвлеченный вопрос: «Если бы нам понадобилось переправить одного перебежчика через Финляндию, вы, наверное, предпочли бы, чтобы вас не вмешивали в эту историю?» Тиитинен ответил: «Совершенно верно. Лучше расскажите нам потом, как все прошло».

Финны ничего не хотели знать заранее, и если бы Гордиевского задержали финские власти, то, можно почти не сомневаться, его бы вернули в СССР. Если бы этого не произошло, а в СССР узнали, что он в Финляндии, на финнов оказали бы очень жесткое давление и заставили бы схватить беглеца. А если бы они проявили упрямство, КГБ запросто мог бы распорядиться об отправке в Финляндию специального подразделения для поимки шпиона. Известно было, что советские агенты ведут наблюдение за финскими аэропортами, поэтому о простом вылете из Хельсинки для Гордиевского и его семьи даже речи не шло.

Было задумано, что беглецов на двух автомобилях перевезут на крайний север Финляндии, за 1300 километров. Одну машину будут попеременно вести Вероника и Саймон, а другую — двое сотрудников датской разведки: Йенс Эриксен (он же Астерикс, работавший вместе с Ричардом Бромхедом десятью годами раньше) и его напарник Бьёрн Ларсен. К юго-востоку от Тромсё, в пограничном пункте Каригасниеми, они въедут в Норвегию — и на территорию НАТО. Вначале команда заспорила, не задействовать ли для вывоза Гордиевского военно-транспортный самолет C-130 Hercules, но в итоге решено было воспользоваться регулярным рейсом из Норвегии, чтобы не привлекать лишнего внимания. Из Хаммерфеста, самого северного города Европы, расположенного за Полярным кругом, беглецам предстояло вылететь в Осло, а там сделать пересадку на коммерческий рейс до Лондона. Датчане с самого начала были посвящены в план побега, и двоим сотрудникам ПЕТ предстояло вести вторую машину, привлеченную к операции, и сопровождать эксфильтрационную команду до самого Хаммерфеста. «Отчасти это была просто любезность с их стороны, но еще нам могло понадобиться датское прикрытие, чтобы попасть в Норвегию. Так сказать, местная скандинавская помощь на случай, если мы наскочим на какую-нибудь корягу».

Вероника Прайс достала коробку из-под обуви с пометкой «Пимлико», где хранились четыре фальшивых паспорта для Гордиевского и его семьи — на имя Ханссенов. Она уложила в багаж средство от комаров, чистую одежду и набор для бритья. Гордиевскому ведь наверняка понадобится побриться. Она понадеялась, что московская команда не забудет прихватить запасные шины в хорошем состоянии — на случай проколов. Этот пункт тоже был учтен в плане побега.

В течение почти двух месяцев команда Ноктона (теперь переименованная в «Пимлико») ждала в мрачном бездействии, изводясь от тревоги. Теперь же всех накрыла волна возбуждения, они внезапно лихорадочно засуетились.

«Все переменилось буквально в одну минуту, — вспоминал Браун. — Это было фантастическое чувство. Мы ведь готовились к этому годами, тренировались. И вот теперь мы все думали: господи, да ведь все это придется проделать уже по-настоящему… А получится ли?»

В британском посольстве в Москве сотрудники службы МИ-6 собрались в «комнате для безопасных разговоров», чтобы отрепетировать любительскую театральную постановку.

Для поездки в Финляндию двух дипломатических машин требовалось придумать какую-нибудь историю, в которую бы в КГБ поверили. Дело осложнялось еще и тем, что в четверг в Москву должен был приехать новый британский посол, сэр Брайан Картледж, и вечером следующего дня в посольстве намечался прием с коктейлями в его честь. Двум автомобилям необходимо было оказаться на условленном месте неподалеку от финской границы ровно в половине третьего в субботу, но если Аскота и Джи — двух высокопоставленных дипломатов при британском после — не окажется на приеме в честь приезда Картледжа, КГБ немедленно что-то заподозрит. Для отсутствия им необходим был какой-то правдоподобный предлог. Перед возвращением домой Джи передал жене записку на клочке туалетной бумаги: «Тебе придется заболеть».

Действие должно было разворачиваться так: у Рейчел Джи внезапно появится резкая боль в спине. Хотя женщина она была довольно крепкая и здоровая, в прошлом у нее была астма и другие заболевания, о чем всеслышащий КГБ наверняка знал. Они с мужем решат поехать в Хельсинки к врачу-специалисту. Каролина Аскот, ее близкая подруга, вызовется сопровождать их и прихватит мужа, чтобы «заодно развеяться на выходных». Две супружеские пары договорятся поехать на двух машинах и вместе пройтись по магазинам в столице Финляндии. Аскоты решат взять с собой пятнадцатимесячную дочь Флоренс, а двух других детей оставить в Москве с няней. «Мы подумали, что, если возьмем малышку, у нас будет более надежное прикрытие». В пятницу они собирались ненадолго заглянуть на прием в честь нового посла, а после этого сразу пуститься в путь, доехать прямо до Ленинграда и затем пересечь советско-финскую границу, чтобы попасть на прием к врачу в Хельсинки в субботу, ближе к вечеру.

Спектакль с участием всех четверых «актеров» начался в тот же день. У себя в квартире Рейчел Джи принялась жаловаться — так, чтобы было слышно в скрытые микрофоны кагэбэшных «жучков», — на пронзительную боль в пояснице. с каждым разом стоны и жалобы становились все громче. «Я постаралась как следует», — говорила она. К Джи зашла Каролина Аскот и предложила помощь. «Я стонала изо всех сил, а Каролина ахала и охала», — вспоминала Рейчел. Она так искусно притворялась больной, что ее свекровь, как раз гостившая тогда у них дома, не на шутку встревожилась. Артуру Джи пришлось выйти с матерью на прогулку, где их не могли бы подслушивать через микрофоны, и объяснить ей, что у Рейчел в действительности ничего не болит. «Рейчел оказалась прекрасной актрисой», — говорил Аскот. Артур позвонил своему приятелю-врачу в Финляндии — по телефону, который прослушивался, — чтобы посоветоваться. Еще он позвонил в несколько авиакомпаний, поинтересовался ближайшими рейсами, но потом сказал, что лететь самолетом слишком дорого. «Может, нам поехать вместе с вами?» — предложила Каролина, когда Рейчел сказала ей, что поедет в Финляндию на машине. Теперь местом действия была уже квартира Аскотов. Когда Каролина сообщила мужу, что они поедут ночью на машине в Финляндию, да еще с маленькой дочерью, чтобы отвезти бедняжку Рейчел к врачу и заодно походить по хельсинкским магазинам, Аскот разыграл крайнее недовольство: «О боже! Этого еще не хватало! Зачем нам туда тащиться? Тут как раз новый посол приезжает, и вообще, у меня работы навалом…» Но в конце концов он, конечно же, согласился.

Где-то в российских архивах наверняка хранятся расшифровки тех подслушанных разговоров, из которых можно было бы составить маленькую странную мелодраму, срежиссированную МИ-6 исключительно для КГБ.

Аскот и Джи сомневались: не окажется ли весь этот балаган пустой тратой времени, не обречен ли план побега на провал? «Чутье нам говорило, что здесь что-то не так», — вспоминал потом Джи. Оба заметили, что во вторник вечером на месте подачи сигнала наблюдалась какая-то чрезмерная суета: слишком уж много было припарковано машин рядом, слишком много пешеходов сновало по тротуару — возможно, все это указывало на повышенный уровень надзора. Если КГБ будет столь же пристально наблюдать за ними на всем пути следования до финской границы, они не смогут свернуть на запасную полосу в лесу и подобрать, как условлено, беглецов, не попавшись на глаза соглядатаям, а значит, вся операция провалится. К тому же у Джи даже не было уверенности, что тот человек с пакетом от Safeway в самом деле был Пимлико. Может быть, КГБ раскрыл план побега и послал на место подачи сигнала дублера-провокатора, а настоящий Пимлико взят под стражу?

Вокруг посольства и дипломатического комплекса слежка тоже как будто усилилась. «Я опасался, что все это — ловушка», — говорил Джи. Как знать, не затеял ли КГБ собственное театральное представление, чтобы заманить МИ-6 в западню и потом разоблачить и выдворить обоих британских агентов за «деятельность, несовместимую…», а заодно устроить грандиозный дипломатический скандал, который скомпрометирует британское правительство и в столь важный момент отбросит назад уже начавшие налаживаться англо-советские отношения? «Даже если нам готовили засаду, я понимал, что у нас нет другого выхода, нам в любом случае отступать некуда. Ведь сигнал о необходимости побега был подан». Аскот до сих пор не знал, кто такой Пимлико, но теперь в Лондоне решили, что пришла пора открыть карты, и сообщили, что это полковник КГБ, давний британский агент и человек, ради которого стоит пойти на столь колоссальный риск. «Это подняло наш моральный дух», — писал потом Аскот.

Московская служба МИ-6 извещала Сенчури-хаус о том, как ведется подготовка к операции, хотя количество телеграмм, которыми обменивались Лондон и Москва, постарались свести к минимуму, чтобы внезапно возросшая активность этого обмена не возбудила у КГБ подозрений.

В Лондоне в узком кругу людей, знавших о начале операции «Пимлико», тоже царило беспокойство. «Кое-кто говорил, что все это слишком опасно. Провал операции грозил полным прекращением англо-советских отношений». Крайне озабочены планом побега были и некоторые высокопоставленные чиновники британского МИДа — в том числе сам министр Джеффри Хау и сэр Брайан Картледж, недавно назначенный послом в Москву.

Картледж должен был приехать в Россию в четверг, 18 июля. с операцией «Пимлико» его ознакомили двумя месяцами ранее, но при этом ему сказали, что вряд ли когда-либо дело дойдет до ее выполнения. Теперь же ему сообщили, что уже через два дня после его приезда в Москву МИ-6 планирует тайно вывезти высокопоставленного сотрудника КГБ из СССР в багажнике дипломатической машины. Эксфильтрация тщательно спланирована и отрепетирована, сказали ему в МИ-6, но все равно это чрезвычайно рискованная операция, и в случае провала — как и в случае успеха — предвидятся значительные дипломатические последствия. Сэр Брайан, профессиональный дипломат с академическим стажем, успел послужить в Швеции, Иране и СССР, а затем — впервые в ранге посла — в Венгрии. Назначение послом в Москву ознаменовало пик его карьеры. Поэтому он очень расстроился, услышав о предстоящей операции. «Бедный Брайан Картледж, — вспоминал Аскот. — Его только-только назначили — и тут ему вручают эту дымовую шашку… Он сразу же понял, что его новенькая посольская работа вот-вот полетит ко всем чертям». Если команду, осуществляющую план побега, поймают с поличным, нового посла могут объявить персоной нон грата еще до того, как он представит свои верительные грамоты Кремлю, что станет для него первым и огромным дипломатическим унижением. Новый посол высказал сильнейшие возражения и потребовал отмены операции.

В британском МИДе созвали заседание. Там присутствовала делегация из МИ-6, состоявшая из его главы Кристофера Кервена, его заместителя, главы P5, бюро советских операций, а также разных мидовцев, включая Брайана Картледжа и Дэвида Гудолла, помощника заместителя министра. По словам одного из участников того заседания, Гудолл «страшно разнервничался» и все время повторял: «Что же делать?» Картледж продолжал кипятиться: «Это просто полная катастрофа! Мне завтра нужно ехать в Москву — а через неделю я снова окажусь здесь». Замглавы МИ-6 железно стоял на своем: «Если мы не провернем это дело, наша служба больше никогда не сможет высоко держать голову».

Тут на заседание явился сэр Роберт Армстронг, секретарь кабинета министров, — он только что перешел дорогу, выйдя из резиденции на Даунинг-стрит. Армстронг с шумом плюхнул на стол свой кожаный портфель: «Я совершенно уверен: премьер-министр чувствует, что наш первейший моральный долг — спасти этого человека». Эти слова положили конец спорам. Сэр Брайан Картледж принял вид «человека, которого отправляют на виселицу», а мидовцы пошли сообщать новость министру, который только что вернулся с похорон. Хау продолжал сомневаться. «А если все провалится? — спросил он. — Что, если машину обыщут?» К чести нового посла, тут он не растерялся: «Мы скажем, что это — наглая провокация. Скажем, что они сами засунули нам в багажник какого-то парня». Хау с сомнением промычал: «М-м… Ну, разве что…»

Оставалось еще получить для операции «Пимлико» разрешение на высшем уровне. Нужно было, чтобы на плане побега поставила гриф одобрения лично миссис Тэтчер. Но премьер-министр находилась в тот момент в Шотландии — у королевы.

Гордиевский тоже готовился — а именно, занимался самыми разными вещами, которыми, казалось бы, совсем не стоило заниматься человеку, готовящемуся к побегу. Внимание к деталям помогало ему унимать страх. Теперь перед ним стояла конкретная задача, он был уже не просто добычей, преследуемой сыщиками, а снова профессионалом при деле.

Почти весь четверг Гордиевский провел со своей младшей сестрой Мариной и ее семьей у них в московской квартире. Добрая и ничего не подозревавшая Марина, наверное, пришла бы в ужас, если бы узнала, что ее любимый брат — иностранный шпион. Еще он навестил мать. Ольге Гордиевской было семьдесят восемь лет. Она, теперь уже совсем слабая, в его детские годы воплощала для него тихое сопротивление — в отличие от робости и конформизма отца. Из всех родственников одна только мать Гордиевского могла бы, пожалуй, оценить его поступок. Она бы ни за что не стала выдавать его, но, как и любая мать на ее месте, попыталась бы отговорить его от того шага, который он готовился совершить. Он обнял ее и ничего не сказал, понимая, что, независимо от того, чем обернется его побег — удачей или провалом, — он, скорее всего, больше никогда не увидится с матерью. Придя домой, он позвонил Марине и условился встретиться с ней в начале следующей недели: так он оставлял ложный след для ищеек, чтобы те думали, что он останется в Москве и после выходных. Чем больше встреч он сейчас назначит, тем лучше: это отвлечет внимание КГБ от его действительных намерений. Конечно, неприятно было заведомо обманывать родных и друзей, но что делать, они наверняка поймут его потом, даже если не смогут простить.

А потом Гордиевский сделал нечто исключительно безрассудное — и очень смешное.

Он позвонил Михаилу Любимову и подтвердил, что приедет к нему на дачу в Звенигород на следующей неделе. Любимов сказал, что будет ждать его. Он и его новая подруга Таня встретят его на станции в понедельник, в 11:13.

Потом Гордиевский сменил тему.

— Помнишь рассказ Моэма «Стирка мистера Харрингтона»? — спросил он приятеля.

Это был один из рассказов о шпионе Эшендене. Лет десять назад, когда оба работали в Дании, Любимов познакомил Гордиевского с сочинениями Моэма. Гордиевский знал, что у его приятеля есть полное собрание сочинений Моэма. Любимов этого рассказа не помнил.

— Это в четвертом томе, — сказал Гордиевский. — Посмотри, и ты поймешь, что я имею в виду.

Они поболтали еще немного и простились.

Таким способом Гордиевский передал Любимову закодированное сообщение о своем отъезде с довольно недвусмысленной литературной разгадкой: в «Стирке мистера Харрингтона» рассказывается о британском шпионе, который бежит из охваченной революцией России через Финляндию.

Действие в рассказе Моэма разворачивается в 1917 году — британский тайный агент Эшенден, выполняя задание, едет в поезде по Транссибирской железной дороге. В вагоне он знакомится с американским предпринимателем мистером Харрингтоном, очень говорливым и невероятно привередливым человеком. Потом страну охватывает революция, и Эшенден уговаривает Харрингтона бежать на поезде на север, пока еще можно. Но американец не хочет уезжать без своей одежды, которую он отдал в стирку в петроградской гостинице. Он возвращается в гостиницу за одеждой, но на улице его убивает революционная толпа. Это рассказ о риске («человеку всегда легче пожертвовать жизнью, чем выучить таблицу умножения»[76]) и о том, как важно бывает вовремя сбежать. Эшенден садится в поезд и успевает выехать из России через Финляндию.

Едва ли кагэбэшники, занимавшиеся прослушиванием разговоров, разбирались в английской литературе начала ХХ века, и еще менее вероятно, чтобы они сумели разгадать эту загадку и принять меры меньше чем за сутки. И все же Гордиевский играл с огнем.

Его бунт всегда носил отчасти культурный характер — это был бунт против советского убожества. Оставляя туманный намек с аллюзией на произведение западной литературы, он как бы делал прощальный выстрел — демонстрировал собственное культурное превосходство. Неважно, удастся ли его побег, кагэбэшники потом обязательно будут просматривать расшифровки его телефонных разговоров — и уже задним числом поймут, что над ними напоследок посмеялись. Тогда они возненавидят Гордиевского еще больше — а может быть, и невольно зауважают.

Ежегодный визит к королеве в Балморал был одной из тех премьерских обязанностей, которые нравились Маргарет Тэтчер меньше всего. Традиция, согласно которой премьер-министры Британии каждое лето гостили несколько дней в этом королевском замке в Шотландии, была, по словам самой Тэтчер, «скучной и пустой тратой времени»[77]. Королева тоже не очень-то жаловала госпожу Тэтчер и высмеивала ее мелкобуржуазный выговор, называя его «королевским шекспировским нормативным произношением образца 1950 года». Тэтчер отвели не покои в самом замке, а отдельную хибарку на прилегающей территории, и там она проводила целые дни со своими красными чемоданчиками для документов и единственным секретарем, стараясь держаться как можно дальше от королевского мира с его волынками, веллингтонами и корги.

В четверг, 18 июля, Кристофер Кервен договорился о срочной встрече с личным секретарем Тэтчер Чарльзом Пауэллом на Даунинг-стрит, 10. Там, в зале для закрытых заседаний, К рассказал Пауэллу, что операция «Пимлико» уже задействована и теперь необходимо получить личное согласие премьер-министра на ее проведение.

Чарльз Пауэлл, самый надежный и доверенный советник Тэтчер, был посвящен во все глубочайшие секреты ее правительства. Он стал одним из немногих чиновников, которых ознакомили с делом Ноктона, и позже он называл планировавшуюся попытку побега «единственным большим секретом», о каком ему когда-либо доводилось слышать. Ни ему, ни Тэтчер не сообщали настоящего имени человека, которого премьер-министр прозвала мистером Коллинзом. Пауэлл не сомневался, что Тэтчер даст добро, однако сам план побега был «чересчур секретным для телефонного разговора». Разрешение на операцию придется получать лично, причем выполнить это задание мог только сам Пауэлл. «Я даже не мог рассказать никому в № 10, за какое дело я берусь».

В тот же день Пауэлл покинул Даунинг-стрит, не сказав никому ни слова о том, куда он отправляется, доехал на поезде до Хитроу и вылетел в Абердин (билет на самолет он резервировал самостоятельно). («Дело было настолько секретное, что потом у меня возникли сложности с получением компенсации за дорожные расходы».) Там он арендовал автомобиль и под проливным дождем помчался на запад. Замок Балморал, с 1852 года служащий летней резиденцией королевской семьи, представляет собой внушительную гранитную громаду, украшенную башенками и стоящую среди шотландских вересковых пустошей площадью 20 тысяч гектаров. В пасмурный и влажный шотландский вечер его очень трудно было отыскать. Время бежало, и к тому времени, когда Пауэлл наконец подъехал к массивным воротам замка на своей маленькой арендованной машине, он успел порядком вымотаться и разнервничаться.

Шталмейстер, или главный конюший королевского двора, стоявший у ворот, разговаривал по телефону. Он вел обсуждение на высшем уровне, касавшееся дела величайшей важности: королева желала взять на время видеомагнитофон у королевы-матери, чтобы посмотреть сериал «Папашина армия». Переговоры продвигались с большим скрипом.

Пауэлл попытался прервать разговор, но шталмейстер вынудил его умолкнуть, смерив ледяным взглядом. Таким взглядам наверняка специально обучают в шталмейстерских школах.

В течение еще двадцати минут, пока Пауэлл переминался с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывал на наручные часы, конюший продолжал говорить о монаршем видеомагнитофоне, о его точном местонахождении и о том, что его нужно перенести из одного замкового зала в другой. Наконец, эту сложную задачу удалось решить. Пауэлл назвал себя и сказал, что ему необходимо срочно увидеться с премьер-министром. После очередной долгой проволочки его провели к личному секретарю Ее Величества, сэру Филипу Муру (позднее — барону Муру Вулверкотскому, кавалеру ордена Бани i-й степени, кавалеру Большого креста Королевского Викторианского ордена, кавалеру ордена Святых Михаила и Георгия, кавалеру ордена «За верную службу королеве» и члену Тайного совета), главному хранителю секретов королевы. Это был придворный, наделенный врожденной осторожностью, не привыкший ни на йоту отступать от протокола. Позже, выйдя в отставку, он сделается пожизненным камергером. Он очень не любил, когда его торопят.

— Зачем вам встречаться с миссис Тэтчер? — спросил он.

— Этого я не могу вам сказать, — ответил Пауэлл. — Это тайна.

Чувство благопристойности Мура было задето.

— Мы не можем пускать в поместье Балморал посторонних, не зная, зачем они сюда явились.

— Что ж! Вам придется это сделать, потому что мне необходимо увидеть премьер-министра. Сию же секунду.

— Зачем вам она?

— Этого я не могу вам сказать.

— Вам придется это сделать.

— Нет, не придется.

— Что бы вы ни сообщили премьер-министру, она расскажет королеве, а Ее Величество расскажет мне. Так что лучше сразу объясните мне, в чем дело.

— Нет. Если премьер-министр пожелает рассказать об этом королеве, а королева пожелает рассказать вам, это их личное дело. Я же вам ничего не могу сказать.

Королевский придворный уже начинал внутренне закипать. Если ты — личный секретарь, никто не взбесит тебя больше, чем другой личный секретарь, мнящий себя более важной персоной, чем ты.

Пауэлл поднялся.

— Я сам разыщу премьер-министра.

Приняв оскорбленный вид человека, столкнувшегося с проявлением чудовищной невоспитанности, Мур вызвал лакея, и тот вывел Пауэлла через боковую дверь в мокрый сад и повел по тропинке к какому-то строению, похожему на «садовый сарайчик».

Маргарет Тэтчер сидела в кровати, обложившись документами.

«При виде меня она чрезвычайно удивилась».

Пауэллу понадобилось всего несколько минут, чтобы полностью разъяснить ситуацию, и еще меньше — чтобы получить от Тэтчер разрешение на операцию «Пимлико». Не названный по имени шпион сыграл очень важную роль в ее премьерстве — с большим риском для себя самого. «Мы обязаны сдержать обещания, которые мы давали нашему агенту», — сказала она.

Позже Пауэлл пояснил: «Она очень им восхищалась, хоть это и шло вразрез с ее принципами: она ведь ненавидела предателей. Но он к ним не относился. Он принадлежал к другой категории. К тем, кто имел мужество противостоять режиму, она питала огромное уважение».

Мистер Коллинз — кем бы он ни был — оказал Западу неоценимую услугу, а теперь ему грозила опасность, и Британия, невзирая ни на какие дипломатические последствия, должна была сделать для его спасения все, что в ее силах.

Миссис Тэтчер не знала тогда — и не узнала позже, — что давала свое согласие на операцию, которая уже началась. Если бы она тогда отказалась санкционировать попытку побега, уже никто не смог бы сообщить Гордиевскому, что на условленном месте встречи его не будут ждать. Он оказался бы брошен на произвол судьбы.

Операцию «Пимлико» нельзя было остановить.

По мере того как время отправления приближалось, Рой Аскот испытывал все нараставшее волнение, с которым соревновался поминутно усиливавшийся страх. Часть ночи он провел в молитвах. «Я был совершенно уверен, что, как бы мы ни готовились, только молитва поможет нам благополучно выполнить операцию». МИ-6 еще никогда прежде не переправляла никого через советскую границу, даже не пыталась. Если Пимлико прибудет на место встречи один, задача и так предстоит непростая, если же (как и ожидалось) он возьмет с собой жену и детей, шансы на успех операции становятся ничтожными. «Я думал: ведь его же застрелят. План может не сработать. Мы все понимали, насколько это все ненадежно. Мы стремились выполнить обещание, мы должны были это сделать — даже если брались за непосильную задачу. Я прикинул, что вероятность успеха — процентов двадцать, а то и меньше».

Из Сенчури-хаус пришла телеграмма. Начальство в Лондоне «заметило признаки шатания» среди посольского руководства — и сочинило «духоподъемное» послание. Там говорилось: «Премьер-министр лично одобрила эту операцию и выразила полную уверенность в том, что вы с нею справитесь. Мы все присоединяемся к ее мнению, на 100 процентов поддерживаем вас и не сомневаемся в вашем успехе». Аскот показал телеграмму Картледжу, чтобы продемонстрировать «абсолютную поддержку из Лондона на высшем уровне».

Потом возникла еще одна заминка, грозившая погубить все дело. Чтобы выехать из Советского Союза на машине, иностранным дипломатам требовалось получить официальное разрешение и специальные автомобильные номера. Гараж, выдававший эти спецномера, по пятницам закрывался в полдень. Для «форда» Джи новые номера удалось получить без помех, а вот «саабу» Аскота дали от ворот поворот со словами: «Сожалеем, но выдать спецномера вашей машине не можем, потому что у вашей жены нет водительских прав». Месяц назад у Каролины украли сумочку, где лежали ее советские права, и, чтобы получить замену, она отправила в консульство свои британские права. Документы с новыми советскими правами к ней еще не вернулись. Дело в том, что дипломатам не разрешалось ездить в одиночку; без спутника с действующими советскими водительскими правами Аскоту не имели права выдать спецномера, а без этих спецномеров они с женой не могли выехать из Советского Союза. Операция «Пимлико» могла разбиться вдребезги об эту крошечную, но неустранимую подводную скалу советского бюрократизма. В 11 часов, за час до закрытия государственного гаража на выходные, Аскот все еще мучительно искал в уме решение, когда из советского МИДа вдруг пришел конверт: внутри лежали и британские, и новые советские водительские права Каролины. «У нас оставался всего час на то, чтобы приделать к машине новые номерные знаки. Я поверить не мог, что все уладилось, — нам просто невероятно повезло». Но потом, взвесив все еще раз, Аскот задумался: а было ли столь неожиданное и своевременное возвращение прав действительно счастливой случайностью — или, быть может, частью коварного замысла КГБ? «Последнее препятствие на нашем пути было устранено, но уж слишком как-то гладко все получалось».

Гордиевский все утро старательно убирал и мыл квартиру. Уже очень скоро КГБ все здесь разгромит — поотрывает половицы паркета, разорит библиотеку, выдергивая из книг страницу за страницей, разнесет в щепки мебель. И все же с какой-то странной гордостью Олег решил, что его жилище должно быть «в идеальном порядке», когда эти варвары явятся крушить его. Он вымыл полы, расставил в шкафы посуду, постирал в тазу одежду и развесил ее сушиться. На полке он оставил сберкнижку, положив рядом аккуратную стопку денег — 220 рублей. Лейле должно хватить этого на пару месяцев. Это был небольшой жест… Вот только что он символизировал? Неустанную заботу о семье? Просьбу о прощении? Сожаление? Деньги, возможно, даже не дойдут до Лейлы, их наверняка конфискуют или прикарманят кагэбэшники. И все же, оставляя их, как и вылизывая до последней пылинки квартиру, Гордиевский посылал определенный сигнал, который, пожалуй, рассказывал о нем гораздо больше, нежели он сам предполагал, а именно: ему хотелось, чтобы его считали хорошим человеком. Он хотел, чтобы в КГБ — учреждении, которое он так долго и сознательно обманывал, — зауважали его. Он не оставил никакой записки с попыткой оправдать себя, объяснить, почему же он предал Советский Союз. Если его поймают, КГБ вытянет из него все эти объяснения — и на сей раз, можно не сомневаться, уже не столь деликатными методами, как подмешиванье «сыворотки правды». Он оставил безукоризненно убранную квартиру и много чистого белья. Как и моэмовский мистер Харрингтон, Гордиевский не хотел пускаться в бега, не покончив со стиркой.

А потом он приготовился выполнить уже четвертую по счету «проверку» — операцию по избавлению от кагэбэшного хвоста. Важно было вовремя выйти из дома. Если он покинет квартиру и уйдет от преследователей слишком рано, они могут в конце концов понять, что происходит, и забить тревогу.

А если он выйдет слишком поздно, то может не успеть избавиться от слежки — и тогда притащит за собой на вокзал остатки кагэбэшного хвоста.

Он уложил в обычную полиэтиленовую сумку немногочисленные отобранные вещи: легкий пиджак, датскую кожаную кепку, успокоительные таблетки и маленький атлас пограничного с Финляндией района — скорее всего, неточный, потому что на советских картах прилегающие к границам (и потому особенно важные в военном отношении) зоны намеренно искажались.

Про нюхательный табак он забыл.

Финская часть операции «Пимлико» шла по плану. Команда собралась в маленьком мотеле километрах в пятнадцати от границы. Вероника Прайс и Саймон Браун прибыли с поддельными паспортами в Хельсинки накануне вечером и переночевали в гостинице при аэропорте. Мартин Шоуфорд, молодой сотрудник МИ-6, отвечавший за координацию действий в Финляндии, уже ждал их, когда они подъехали к парковке при мотеле, а еще через несколько минут появились и двое датчан из ПЕТ — Эриксен и Ларсен. Так совпало, что все они взяли автомобили в одной и той же прокатной компании прямо в аэропорту, и теперь Шоуфорд с ужасом увидел, что на стоянке припаркованы три совершенно одинаковые машины — ярко-красные новехонькие «вольво» с последовательными числами на номерных знаках. «Мы смотрелись как одна шайка-лейка. Мы бы сразу всем бросились в глаза». Еще до наступления завтрашнего дня нужно было заменить хотя бы один автомобиль.

Место встречи на финской стороне границы выбиралось давно — еще когда Вероника Прайс разрабатывала план. В 8 километрах к северо-западу от пограничного пункта от шоссе уходила вправо и углублялась в лес лесозаготовительная дорога. Впереди, на расстоянии 1.5 километров, слева от дороги находилась небольшая поляна, куда заворачивали лесовозные грузовики. Вокруг росли деревья, и с основной дороги это место не было видно. Это было достаточно близко к границе, чтобы можно было поскорее выпустить Олега и его семью из багажников на свежий воздух, но достаточно далеко, чтобы не бояться бдительного надзора пограничников.

Совместная команда МИ-6 и ПЕТ провела полную рекогносцировку окрестностей намеченного места встречи. Оттуда во все стороны тянулся сплошной финский сосновый лес. Никаких домов поблизости не просматривалось. Здесь команде предстояло встретить беглецов, быстро пересадить перебежчиков в финские арендованные машины, а затем разбиться на две группы. Финская часть команды вновь соберется уже в другом месте, в лесу, километрах в пятнадцати от первого места, чтобы там проверить состояние здоровья беглецов, дать им переодеться и спокойно поговорить, не боясь быть подслушанными через «жучки» в дипломатических машинах. Тем временем московская команда поедет в сторону Хельсинки и остановится у первой же заправки. А беглецы начнут долгое путешествие на север, к финско-норвежской границе: Лейла с одной дочерью поедет в машине с датчанами, Гордиевский со второй дочерью — вместе с Брауном и Прайс. Шоуфорд присоединится к московской команде из МИ-6 на заправочной станции, там он примет отчет Аскота и Джи и сделает важный звонок из телефонной будки.

Этот звонок будет автоматически направлен начальнику отдела операций в странах советского блока, который вместе с командой бюро P5 будет ждать в Сенчури-хаус. Телефон при заправочной станции, вполне вероятно, прослушивается КГБ или финской разведкой, поэтому о результате операции «Пимлико» нужно будет доложить иносказательно. Если Гордиевского с семьей удастся благополучно вывезти, Шоуфорд должен сообщить, что рыбалка прошла удачно. Если же попытка побега провалится, ему нужно сообщить, что сегодня улова не было.

Хорошенько осмотрев место встречи, команда поехала в Хельсинки, заменила одну из ярко-красных «вольво» на машину другой модели, а потом все разъехались по разным гостиницам.

В своих дипломатических квартирах Каролина Аскот и Рейчел Джи паковали вещи. Личную одежду они не могли брать, потому что все место в багажниках предназначалось для Гордиевского и членов его семьи. Зато они брали несколько пустых дорожных сумок, которые выглядели довольно объемистыми, если затолкать внутрь подушки, зато пустыми, в сложенном виде почти не занимали места. Из сейфа в британском посольстве был вытащен специальный набор для побега, приготовленный еще семь лет назад: бутылки для воды и детские пластмассовые чашки-непроливайки (в тесном багажнике девочкам будет легче пить из таких поильников), две большие пустые бутылки, куда при необходимости можно помочиться, и четыре термоодеяла из теплоотражающего тонкого синтетического материала, какие обычно используются для уменьшения потери тепла при переохлаждении или физических перегрузках. Считалось, что тепловые датчики и инфракрасные камеры на советских погранпунктах могут выявить спрятанного человека, но никто в МИ-6 не знал в точности, как именно работает эта аппаратура, да и применяется ли она там вообще. Беглецам придется раздеться до нижнего белья, а затем натянуть на себя эти термозащитные одеяла: внутри багажников будет жарко, и чем ниже будет у них температура тела, тем меньше шансов, что их почуют служебные собаки.

Каролина собрала принадлежности для пикника — большую корзину с крышкой, подстилки, бутерброды и картофельные чипсы. Все это они разложат на траве у обочины — для вида. Возможно, беглецы не сразу вылезут из укрытия. Может быть, они даже опоздают на место встречи. На площадке для отдыха могут оказаться и посторонние люди, и они могут заподозрить неладное, если четверо иностранцев будут околачиваться там просто так, без видимой причины. Аскотам и Джи нужен был какой-то безобидный предлог, который объяснял бы, почему они вдруг свернули с шоссе, — а традиционный британский пикник служил как раз идеальным прикрытием. Каролина приготовила и отдельную дорожную сумку для Флоренс, положив туда запас одежды, детского питания и чистых подгузников.

Рейчел Джи сходила прогуляться в парк с двумя детьми и свекровью. То и дело она останавливалась и хваталась за поясницу, как будто ее скручивала боль. Она притворялась так искусно, что мать Артура потом спрашивала сына: «Ты уверен, что у нее действительно ничего не болит? Знаешь, мне она совсем не показалась здоровой».

В Москву из поездки в Финляндию вернулся заместитель военно-морского атташе — один из нескольких военных экспертов при посольстве Британии — и, сам того не подозревая, подложил большую свинью разведчикам, планировавшим побег. Он рассказал о том, что в Выборге кагэбэшники из пограничной службы сильно цеплялись к нему — и когда он выезжал, и когда въезжал обратно в СССР. Вразрез с дипломатическими правилами пограничники распорядились обыскать его машину, и атташе не возражал. «Этот болван разрешил им подойти с собакой!» — возмущался Аскот. Если пограничные органы пошли на грубое нарушение дипломатической конвенции и досматривают теперь британские дипломатические автомобили с участием служебных собак, значит, на плане побега можно ставить крест. Четыре тела, горячие и живые, затолканные в багажники двух машин, будут издавать сильный запах. Атташе, сам того не зная, создал опасный прецедент в самый неподходящий момент.

Аскот спешно сфабриковал официальную дипломатическую ноту протеста от имени посла в советский МИД, пожаловавшись на то, что машину атташе подвергли обыску, и подчеркнув, что тем самым была нарушена дипломатическая неприкосновенность сотрудника британского посольства. Нота не была отослана адресату, но Аскот снял с нее копию (чтобы создать впечатление, что все-таки была) и присовокупил к ней перевод на русский язык соответствующих пунктов Венской конвенции. Если кагэбэшники попытаются обыскать машины на границе, он начнет размахивать у них перед носом этим фальшивым письмом. Впрочем, не было никакой гарантии, что этот фокус сработает: если пограничники вознамерятся заглянуть в багажники машин, их не остановят никакие официальные ноты протеста.

Осталось подготовить еще одну бумажку. Вайолет, секретарь московского отделения МИ-6, отпечатала экземпляр инструкций к плану побега на растворимой бумаге. Если КГБ всех арестует, эту шпаргалку «можно растворить в воде или, в худшем случае, рассосать во рту». В случае крайней необходимости команда МИ-6 просто съест операцию «Пимлико».

Гордиевский надел тонкий зеленый свитер, старые зеленые вельветовые брюки и поношенные коричневые ботинки — их он вытащил из дальнего ряда в шкафу, надеясь, что на них не распыляли радиоактивной пыли или каких-то других веществ, которые могли бы привлечь внимание собак-ищеек. Эта «спортивная» одежда должна была навести консьержку (а заодно и соглядатаев из КГБ) на мысль, что, скорее всего, он отправляется на пробежку. Гордиевский запер снаружи дверь квартиры. Уже через несколько часов ее вскроют кагэбэшники. «Я понимал, что не просто запираю дом и свое имущество, а навсегда расстаюсь с семьей и прежней жизнью». Он не стал брать с собой ни фотографий близких, ни других памятных вещиц. Не стал делать прощальных звонков ни матери, ни сестре, хотя понимал, что, скорее всего, никогда больше их не увидит. Не оставил записок с объяснениями или оправданиями. Он не сделал ничего такого, что выходило бы за рамки его обычной жизни, как-то выделяло бы этот день среди прочих. Консьержка даже не подняла головы, когда он проходил мимо. У него оставалось ровно полтора часа на то, чтобы через всю Москву добраться до Ленинградского вокзала и в последний раз уйти от хвоста.

В предыдущие разы, уходя от слежки, он заворачивал для начала в ближайший торговый центр. В этот раз он сразу пересек проспект и направился к лесу, тянувшемуся с другой его стороны. Оказавшись среди деревьев, перешел на бег трусцой, затем стал постепенно увеличивать скорость и наконец помчался во весь опор. Теперь за ним точно не угнался бы тот толстяк-кагэбэшник. В конце лесопарка он снова пересек дорогу, повернул, а затем вошел в торговый центр, но уже с обратной стороны. Полиэтиленовые хозяйственные пакеты были тогда относительной редкостью и слишком бросались в глаза, поэтому он купил небольшую дешевую сумку из кожзаменителя, переложил туда содержимое пакета и вышел из магазина с другой стороны. Потом он методично прошел все привычные этапы «проверки»: в метро впрыгнул в уже закрывавшиеся двери вагона, через две остановки вышел, дождался следующего поезда, убедился в том, что в него вошли все до одного пассажиры, стоявшие на платформе, а потом, когда двери захлопнулись, сел в поезд, который шел в противоположную сторону. Выйдя из метро, он зашагал сначала по одной улице, затем дважды свернул, зашел в магазин с одной стороны, а вышел с другой.

На Ленинградском вокзале наблюдалась необычайная толчея, его патрулировало множество милиционеров. В Москву съезжалось около 26 тысяч леваков из 157 стран — со следующей недели как раз начинался XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов, проходивший под лозунгом «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу». На торжественном открытии Горбачев заявит участникам фестиваля: «Здесь, на родине великого Ленина, вы можете непосредственно ощутить, сколь глубоко предана наша молодежь благородным идеалам гуманизма, мира и социализма»[78]. Большинство участников фестиваля приехали в Москву, конечно, совсем не ради Ленина, а ради музыки: среди исполнителей должны были выступать Дин Рид — американский просоветский певец, перебравшийся по другую сторону «железного занавеса», — британский поп-дуэт Everything But the Girl, а также Боб Дилан, которого пригласил лично поэт Андрей Вознесенский. Многие молодые делегаты приезжали из Скандинавии через Финляндию. Гордиевский вначале встревожился, увидев столько милиции на платформах, но потом успокоил себя: раз такое количество людей пересекает сейчас северную границу, у пограничников и так хлопот полон рот, может быть, они обратят меньше внимания на дипломатические машины, едущие в противоположную сторону. Он купил в ларьке хлеб и сосиску. Хвоста за собой не заметил.

Ночной поезд «Москва — Ленинград» состоял в основном из плацкартных вагонов, где в каждом отсеке имелось по шесть коек, с общим открытым коридором. Гордиевскому досталась верхняя полка. Он взял у проводницы комплект белья и постелил себе постель. Проводница — девушка, скорее всего студентка, подрабатывавшая в летние каникулы, — не обратила на него особого внимания. Ровно в половине шестого поезд тронулся. Гордиевский съел свой скромный ужин, стараясь унять беспокойство. Рядом его соседи по отсеку дружно решали кроссворд. Часа через три Гордиевский принял двойную дозу успокоительного, залез на свою полку и провалился в глубокий сон, осложненный умственным утомлением, страхом и химикатами.

Фуршет в честь вступления нового посла в должность прошел очень удачно. Сэр Брайан Картледж, приехавший в Москву накануне вечером, произнес небольшую речь, из которой сотрудники МИ-6 впоследствии не могли вспомнить ни единого слова. Рейчел осталась дома, продолжая исправно стонать в спрятанные микрофоны, то и дело «всхлипывая для разнообразия». После часа дипломатического трепа под канделябрами двое сотрудников разведки вежливо откланялись, сказав, что им необходимо сегодня же вечером выехать в Ленинград, чтобы завтра показать Рейчел врачу в Финляндии. Из всех присутствовавших на приеме лишь посол, министр Дэвид Рэтфорд и секретарь МИ-6 Вайолет Чэпмен знали об истинной цели этой поездки. Под конец вечеринки Вайолет достала из принадлежавшего МИ-6 сейфа «дорожную аптечку», подготовленную для операции «Пимлико», и вручила ее Аскоту. Там лежали транквилизаторы для взрослых и два шприца — для вкалывания успокоительного двум перепуганным маленьким девочкам.

На Кутузовском проспекте, пока мужчины относили в машины все необходимое, Рейчел вошла в спальню, где уже спали дети, и поцеловала их на прощанье. Она не знала, когда увидит их в следующий раз. «Если нас поймают, — думала она, — мы застрянем где-нибудь очень надолго». Джи отвел свою ковыляющую жену с негнущейся спиной к «форду-сиерре» и усадил на переднее пассажирское сиденье.

Примерно в четверть двенадцатого автоколонна из двух машин выехала на широкий проспект и поехала на север. Джи ехал первым на «форде», за ним следовал Аскот на «саабе». Обе супружеские пары взяли с собой кучу кассет с разной музыкой, чтобы было что слушать во время долгой поездки до Хельсинки.

До Сокола за ними следовала машина наружного наблюдения КГБ, а потом отстала. Выезжая на широкое шоссе, Аскот и Джи не заметили за собой явной слежки. Но само по себе это не должно было слишком их обнадеживать. У КГБ не было необходимости просто все время сидеть на хвосте у машин: вдоль каждой из основных автомагистралей через некоторые промежутки располагались посты ГАИ (Государственной автоинспекции), и их сотрудники отмечали, когда именно мимо проехала машина, находящаяся под наблюдением, передавали по рации сообщение об этом следующему посту, а в случае необходимости связывались с автомобилями кагэбэшников, которые могли ждать неподалеку, в неприметном месте.

Внутри машин атмосфера сохранялась неестественная и напряженная. Поскольку считалось, что дипломатические автомобили напичканы «жучками», которые или записывают на пленку, или транслируют все звуки из салона в какую-то невидимую машину с радиосвязью, спектакль нужно было разыгрывать и дальше. Теперь начался его второй акт — на колесах. Рейчел жаловалась на боли в спине. Аскот ворчал, что ему приходится ехать куда-то за сотни миль с маленьким ребенком, да еще сразу же после приезда нового посла. Никто ни слова не говорил ни о побеге, ни о том человеке, который сейчас, как все очень надеялись, едет в поезде в Ленинград.

«Все это какая-то западня, — мрачно думал Джи, сидя рядом с уснувшей Рейчел. — Нам ни за что не прорваться».

Гордиевский проснулся на нижней полке. У него раскалывалась голова, и вначале он долго не мог сообразить, где же он находится. Наверху, на его месте, лежал какой-то молодой человек, и на вопрос, что случилось, тот ответил: «Вы упали на пол». Приняв успокоительное, Гордиевский погрузился в такой глубокий сон, что, когда поезд резко затормозил, он скатился с верхней полки, свалился на пол и ударился обо что-то виском. Свитер у него был весь в крови. Он слез вниз, выглянул в проход — оттуда тянуло свежим воздухом. Оглядевшись, он увидел в соседнем отсеке молоденьких девушек из Казахстана, которые оживленно беседовали. Гордиевский попытался было вступить в их разговор, но едва открыл рот, как одна девушка в страхе отпрянула и сказала: «Оставьте нас в покое, а то закричу». Только тогда он осознал, какой у него жуткий вид. Он встал, собрал свои вещи и прошел по проходу к купе проводников. Ехать до Ленинграда оставалось еще около часа. Гордиевский испуганно думал: не сообщат ли другие пассажиры в милицию, приняв его за пьяного? На всякий случай он дал проводнице пять рублей (огромные чаевые) и тихонько сказал: «Спасибо за помощь», — хотя никакой помощи она ему не оказывала, только выдала, как и положено, постельное белье. Девушка посмотрела на него как-то укоризненно, но деньги все-таки взяла. Поезд продолжал с грохотом нестись, за окном уже светало.

На полпути к Ленинграду, на Валдайской возвышенности, перед англичанами предстал величественный рассвет, и на Аскота нашло лирическое настроение: «Над озерами и реками поднимался густой туман, растягиваясь в длинные полосы вдоль холмов, окутывая деревья и деревни. Земля медленно сливалась в единое целое, зримо проступая сквозь эти пенящиеся фиолетово-розовые берега. На небе, являя совершенную симметрию, сияли три яркие планеты: одна — слева, вторая — справа, третья — прямо впереди. Мы проехали мимо одиноких фигурок людей, которые уже косили сено, собирали травы или выводили коров пастись по склонам холмов и оврагам общинного выгона. Это было потрясающее зрелище, настоящая идиллия. Трудно было поверить, что в день, начавшийся с такой красоты, может произойти что-то дурное».

Флоренс безмятежно спала на заднем сиденье.

Как истовый католик и вообще религиозный человек, Аскот подумал: «Мы выбрали путь и движемся по нему — есть лишь один путь, и именно тот, которым мы решили двигаться».

Между тем во второй машине Артур и Рейчел Джи переживали собственный необыкновенный опыт, глядя, как над горизонтом восходит солнце и как окутанный мглой русский холмистый пейзаж заливает свет.

В магнитофон была вставлена кассета с альбомом Brothers in Arms («Братья по оружию») группы Dire Straits, и казалось, что виртуозная гитарная мелодия Марка Нопфлера звучит в унисон с рассветом.

«Вот тогда я впервые подумала: а может, у нас еще все получится», — вспоминала потом Рейчел.

В ту же минуту за британским «эшелоном», на расстоянии метров шестидесяти, пристроился тупоносый коричневый «фиат» советского производства, известный больше под названием «жигули» — стандартная патрульная машина КГБ. «За нами хвост».

Когда поезд подошел к платформе, Гордиевский первым из пассажиров спрыгнул на перрон. Он быстро зашагал к выходу, не осмеливаясь оглядываться, чтобы проверить: не показывает ли на него проводница вокзальной милиции, не рассказывает ли, что этот странный человек упал ночью с верхней полки, а потом сунул ей непомерные чаевые? Площадь перед вокзалом была пуста, к такси выстроилась длинная очередь, но неподалеку крутилось несколько частников. Гордиевский не торгуясь сел в одну из машин. «До Финляндского вокзала», — сказал он.

На Финляндский вокзал он прибыл без четверти шесть. В центре почти пустой площади возвышается большой памятник Ленину, увековечивающий тот момент в 1917 году, когда великий теоретик революции прибыл из Швейцарии на этот вокзал, чтобы встать во главе большевиков. По преданию, широко тиражировавшемуся коммунистами, Ленин выступал там перед толпой, взобравшись на броневик, и потому Финляндский вокзал стал символом революционной свободы и рождения Советского Союза. Для Гордиевского же он символизировал еще и путь к свободе — только в противоположном направлении от Ленина (во всех смыслах).

Первая электричка в сторону границы отправлялась в 7:05. На ней Гордиевский собирался доехать до Зеленогорска, расположенного в 45 километрах к северо-западу от Ленинграда, что составляло чуть больше трети расстояния до финской границы. Там он сойдет и пересядет на автобус, идущий по главному шоссе до Выборга. Гордиевский вошел в вагон, сел на лавку и притворился спящим. Электричка ползла мучительно медленно.

Осталось неясным, когда именно в КГБ заметили, что Гордиевский куда-то пропал. Но к рассвету 20 июля группа наружного наблюдения из китайского отдела ПГУ, должно быть, не на шутку встревожилась. В последний раз объект видели в пятницу, во второй половине дня, когда он совершал пробежку в лесопарке у Ленинского проспекта, с полиэтиленовым пакетом в руках. В предыдущие три раза, исчезнув из поля зрения соглядатаев, Гордиевский через несколько часов показывался снова. На этот раз он не вернулся домой. Он не объявлялся ни у сестры, ни у тестя, ни у своего друга Любимова, ни по какому-либо другому из известных сыщикам адресов.

В тот момент разумнее всего было бы забить тревогу. Тогда КГБ немедленно начал бы погоню, перерыл бы квартиру Гордиевского в поисках улик, которые могли бы указать на его местонахождение, опросил бы всех друзей и родственников, удвоил бы надзор за британскими дипломатами, а затем перекрыл бы все пути к бегству — по воздуху, по суше и по морю. Однако нет никаких свидетельств того, что группа наружного наблюдения что-либо предпринимала утром 20 июля. Более того — похоже на то, что ее участники поступили ровно так, как поступают все приспособленцы во всех автократических системах, где честное признание своих ошибок сурово карается: они вообще ничего не стали делать — просто понадеялись, что проблема как-нибудь рассосется сама собой.

Эксфильтрационная команда МИ-6 припарковалась рядом с ленинградской гостиницей «Астория». Кагэбэшные коричневые «жигули» ехали за ними до самого центра города, а потом отстали. «Наверное, у нас появился новый хвост», — решил Аскот. Британцы открыли багажники и «принялись нарочито копаться внутри, чтобы продемонстрировать соглядатаям: нам нечего прятать, в багажниках у нас действительно полно багажа». Джи и обе женщины зашли в гостиницу, чтобы покормить младенца и позавтракать («отвратительными яйцами вкрутую и деревянным хлебом»), а Аскот остался сидеть в машине и делал вид, будто дремлет. «Вокруг шныряли кагэбэшники, а мне не хотелось, чтобы кто-то заглядывал к нам в салон». К его машине дважды приближались какие-то люди (поодиночке) и всматривались сквозь стекло; оба раза Аскот делал вид, будто внезапно проснулся, и очень сердито смотрел на незнакомцев.

По оценке Аскота, чтобы преодолеть примерно 160 километров до условленного места встречи, понадобится часа два. Таким образом, чтобы успеть туда к половине третьего (с большим запасом), им нужно выехать не позже 11:45. И то, что до Ленинграда за ними ехали «жигули», и то, что здесь ошивались какие-то чрезмерно любопытные типы, говорило о повышенном интересе КГБ к их машинам. «В тот момент я уже понимал, что они собираются пасти нас до самой границы, и это как-то обескураживало». Конечно, мощные западные автомобили были вполне способны оторваться от одной кагэбэшной машины советского производства и успеть свернуть на запасную полосу, оставшись незамеченными. Но что, если кагэбэшники пустят еще одну свою машину спереди, как они это иногда делают? Если Пимлико не сумеет уйти от надзора, они, быть может, едут прямиком в засаду. «Больше всего я боялся того, что две команды КГБ замышляют двойной захват прямо на нашем месте встречи. Мой прежний оптимизм быстро испарялся».

Нужно было как-то убить два часа, и Аскот предложил, смеха ради, сходить в Смольный институт и монастырь — одну из самых чтимых святынь коммунистов. Когда-то там располагался Смольный институт благородных девиц — первое в Российской империи женское учебное заведение (только для дворянок). Затем, в дни Октябрьской революции, Ленин приспособил это величественное здание в стиле классицизма под свой революционный штаб, а потом там размещалось правительство большевиков — до тех пор, пока его не перенесли в Москву, в Кремль. Теперь, по словам Аскота, в Смольном выставлялась всякая лениниана.

В саду возле Смольного четверо британцев уселись на скамейку и для вида дружно склонились над путеводителем. «На самом деле мы устроили последний военный совет — повторили все, что нужно было помнить», — вспоминал Аскот. Если они благополучно доедут до места встречи, содержимое багажников нужно будет перераспределить, чтобы там могли поместиться беглецы. Пока мужчины будут разгружать багажники, Рейчел разложит на обочине все приготовленное для пикника, а Каролина тем временем, держа на руках Флоренс, направится к началу съезда на запасную полосу и будет смотреть в оба. «Заметив что-нибудь подозрительное, она должна была снять платок». Но если горизонт будет чист, Джи поднимет капот своей машины, чтобы подать Пимлико сигнал: все в порядке, можно вылезать из укрытия. Поскольку все боялись невидимых микрофонов в автомобилях, все действия следовало совершать без единого слова. Если Гордиевский будет один, его спрячут в багажник к Джи. Подвеска у «форда» была более высокая, чем у «сааба», и если в багажнике окажется лишний вес, со стороны это будет чуть менее заметно. «Артур должен был первым отъехать от места встречи, — писал Аскот. — А я должен был прикрывать его сзади — на случай попытки протаранить его багажник».

Штаб Ленина по подготовке революции оказался удачным местом для сборища заговорщиков. «Мы, можно сказать, щелкали КГБ по носу».

Перед тем как снова рассесться по машинам и преодолеть последний отрезок пути, британцы прогулялись по берегам Невы и понаблюдали, как река течет мимо заброшенной верфи, «заваленной теперь останками ржавых бесколесных автобусов, с ошметками целлофана, запутавшимися в прибрежных камышах». Аскот решил, что теперь — самое время пообщаться со Всевышним. «Мы все четверо погрузились в размышления. Все мы очень остро ощущали связь с каким-то потусторонним началом — и она нам была необходима».

На окраине Ленинграда они проехали мимо большого поста ГАИ с дозорной вышкой. А уже через несколько секунд за ними пристроилась голубая «лада» с двумя пассажирами-мужчинами и высокой радиоантенной. «Мы сразу приуныли, — писал Аскот. — Но худшее было еще впереди».

Гордиевский сошел с поезда и огляделся по сторонам. Городок Зеленогорск (до 1948 года известный под своим финским названием — Териоки) уже просыпался, и на станции было людно. Казалось невероятным, что хвост за Гордиевским мог добраться и сюда, но в Москве, наверное, группа наружного наблюдения уже подняла тревогу. Возможно, пограничный пункт в Выборге — в 75 километрах к северо-западу отсюда — уже предупрежден. Согласно плану побега, теперь Гордиевский должен был сесть в автобус, проехать на нем оставшуюся часть пути и выйти возле дорожного указателя «836» — в 836 километрах от Москвы и примерно в 25 — от приграничного города. На автостанции Гордиевский купил билет до Выборга.

Старенький автобус был наполовину пуст, и когда он с хрипом выехал из Зеленогорска, Гордиевский попытался устроиться поудобнее на жестком сиденье и закрыл глаза. Перед ним уселись два мужика лет тридцати, разговорчивые и дружелюбные. А еще, хоть было только девять утра, они оказались уже сильно навеселе (такое явление можно наблюдать, наверное, только в России). «Вы откуда? — спрашивали они заплетающимися языками. — Куда едете?» Гордиевский пробормотал что-то неразборчивое, но, как это бывает с пьяными, жаждущими общения, они повторили свои вопросы уже громче. Он ответил, что навещал друзей в деревне поблизости, вспомнив какое-то название из атласа. Даже ему самому такой ответ показался отъявленной ложью. Но подвыпивших мужиков он вполне устроил, а минут через двадцать они, слегка покачиваясь, вышли и приветливо помахали ему на прощанье.

По обеим сторонам шоссе тянулись густые леса — хвойные деревья вперемежку с низкорослыми березами и осинами, и изредка виднелись поляны со столами для отдыха. Здесь легко заблудиться, но еще здесь хорошо прятаться. Навстречу ехали автобусы с туристами-скандинавами, спешившими на молодежный фестиваль. Еще Гордиевский заметил большое количество военной техники и бронетранспортеров для личного состава с вооруженными солдатами. Здесь, в приграничном районе, размещалось много воинских частей, и, возможно, прямо сейчас велись учения.

Показалась развилка: шоссе шло дальше прямо на север, а боковая дорога отходила вправо. Гордиевский вдруг опознал ту местность, которую Вероника Прайс часто показывала ему на фотографиях. Он не заметил нужного километрового указателя, но был уверен, что это — то самое место. Вскочив на ноги, он стал смотреть в окно. Автобус уже почти опустел, и водитель вопросительно поглядывал на него через зеркало. Потом он остановил автобус. Гордиевский все еще колебался. Автобус снова тронулся. Тогда Гордиевский спохватился и побежал по проходу, приложив ладонь ко рту. «Простите, я плохо себя чувствую. Позвольте мне сойти!» — обратился он к водителю. Тот с явной досадой остановил автобус еще раз и открыл двери. Когда он уже отъезжал, Гордиевский наклонился над придорожной канавой и сделал вид, будто его тошнит. Похоже, он все время привлекал к себе лишнее внимание. Теперь его наверняка хорошо запомнили около полудюжины человек: проводница из поезда, тот молодой человек, что обнаружил его на полу вагона и уложил на нижнюю полку, двое подвыпивших мужиков и водитель автобуса, который наверняка припомнит странного пассажира, которому вдруг стало плохо, и при этом он явно не знал, где ему выходить.

Съезд на запасную полосу был впереди, до него оставалось метров триста, там лежал огромный валун. Дальше дорога образовывала D-образную петлю длиной метров в сто, и от основного шоссе ее скрывал ряд деревьев с густым подлеском из кустарников и папоротника. В самом широком месте этой петли вправо, в еще более густой лес, отходила военная дорога. На грунтовом покрытии запасной полосы лежал слой пыли, а почва вокруг оказалась сырой и даже заболоченной — с озерцами стоячей воды. Становилось теплее, и от земли исходил резкий неприятный запах. Рядом запищал комар, потом другой. Они принялись кусаться. В лесу стояла какая-то звенящая тишина. На часах была только половина одиннадцатого. До приезда машин с агентами МИ-6 — если, конечно, они вообще приедут — оставалось еще часа четыре.

Страх и адреналин оказывают странное воздействие на поведение человека — и на его аппетит. Гордиевскому следовало бы затаиться в подлеске, натянуть на голову пиджак и отдаться на растерзание комарам. Ему нужно было просто ждать. А он вместо этого сделал нечто такое, что задним числом выглядит чистым безумием с его стороны.

Он решил отправиться в Выборг и там чего-нибудь выпить.

Два автомобиля МИ-6 покидали окраины Ленинграда, а за ними следом ехали кагэбэшные «жигули», как вдруг перед носом у «сааба» Аскота на трассу вывернула советская милицейская машина и возглавила всю автоколонну. А вскоре навстречу проехала еще одна милицейская машина, потом она подала сигнал, развернулась и пристроилась позади кагэбэшного автомобиля. Кортеж замкнула четвертая машина — горчичного цвета «жигули». «Нас взяли в вилку», — подумал Аскот. Он бросил тревожный взгляд на Каролину, но ничего не сказал.

Минут через пятнадцать милицейская машина внезапно вырвалась вперед. В тот же момент кагэбэшная машина тоже ускорилась и, обогнав британцев, поехала перед ними. Километрах в полутора оказалось, что первая милицейская машина остановилась на обочине. Как только вереница проехала, она снова тронулась и поехала в самом хвосте. Британцы снова оказались в вилке — только теперь кагэбэшники ехали впереди, а две милицейские машины — позади. Произошла классическая властная перестановка, скоординированная при помощи рации и вылившаяся в причудливый моторизованный танец: «Кагэбэшники явно сказали милиции: „Можете остаться, но вести эту операцию будем мы“».

В каком бы порядке они ни предпочитали ехать, все равно это был усиленный надзор — без малейшей попытки замаскироваться. Аскот совсем приуныл. «Я думал, что нам готовят двойной захват. Я прямо-таки видел эту картину: вот мы приезжаем на условленное место, а там нас уже ждет целый комитет — и из кустов вылезает толпа людей в форме».

У дороги один за другим мелькали километровые столбы. «У меня не было никакого плана, подготовленного на такой случай: я просто не представлял себе, что нам предстоит двигаться к месту встречи в сопровождении КГБ в нескольких метрах и впереди, и позади нас». Пока одна машина едет впереди, а позади — еще три, сворачивать на запасную полосу просто немыслимо. «Если они не отстанут от нас, когда мы туда подъедем, — думал Аскот, — операцию придется отменить». Тогда Пимлико — и его семья, если они собрались бежать все вместе — останутся ни с чем. Если, конечно, им вообще удалось выехать из Москвы.

Первой машиной, ехавшей в сторону Выборга, оказалась «лада», и она охотно остановилась, как только Гордиевский проголосовал. В СССР был распространен автостоп, власти даже поощряли его. И в районе, где повсюду размещались воинские части, автостопщик-одиночка, в принципе, не вызывал особых подозрений. Молодой водитель был в гражданской одежде, но Гордиевский принял его за военного или кагэбэшника. Впрочем, он оказался совсем не любопытен, ни о чем его не спрашивал, и всю дорогу до окраины города в машине гремела западная поп-музыка. Выходя, Гордиевский протянул водителю трехрублевку (очень много за такую короткую поездку), тот принял деньги, не сказав ни слова, и поехал дальше, не оборачиваясь. Через несколько минут Гордиевский уже сидел в кафетерии. Он заказал жареную курицу и две бутылки пива.

Покончив с первой бутылкой, Гордиевский почувствовал блаженную сонливость: выброс адреналина прекратился. Куриная ножка показалась ему чуть ли не самой вкусной едой, какую он когда-либо ел. Пустой кафетерий на окраине Выборга был абсолютно невзрачным и безликим: просто пузырь из стекла и пластика. Официантка, принимая заказ, едва взглянула на него. Он не то чтобы почувствовал себя в безопасности, но ощутил какое-то странное спокойствие — и внезапную усталость.

В разные столетия Выборг много раз менял подданство: от Швеции он переходил Финляндии, от Финляндии — России, потом Советскому Союзу, затем снова Финляндии и наконец опять СССР. В 1917 году в Выборге проездом оказался Ленин во главе своей организации большевиков. До Второй мировой войны в городе насчитывалось 8о тысяч жителей, среди них большинство составляли финны, но были и шведы, немцы, русские, цыгане, татары и евреи. Во время Зимней войны между Финляндией и СССР (1939–1940) практически все население было эвакуировано, и больше половины зданий подверглось разрушению. После ожесточенных боев город заняла Красная армия, а в 1944 году СССР его аннексировал. Тогда изгнали последних финнов и заселили Выборг советскими гражданами. В облике города наблюдалась та особая вялость и безжизненность, какая свойственна всем городам, которые пережили разрушение, этническую чистку и быструю и дешевую перестройку. Все здесь казалось ненастоящим. Зато в кафе было тепло.

Гордиевский вдруг очнулся. Он что, уснул? Оказалось, что уже час дня. В кафетерии теперь сидели три молодых человека, они смотрели на Гордиевского, как ему показалось, с подозрением. Одеты они были модно. Стараясь не делать торопливых движений, Гордиевский положил вторую, непочатую, бутылку пива в сумку, оставил на столике деньги и вышел. Собравшись с духом, он зашагал в южном направлении и, лишь пройдя метров четыреста, отважился обернуться. Те трое по-прежнему сидели в кафе. Но куда же утекло время? На дороге было пусто. Близилось обеденное время, и поток машин почти иссяк. Гордиевский побежал. Уже через пару сотен метров он начал обливаться потом, но только развил скорость. Он ведь был хорошим бегуном. Несмотря на пережитые за последние два месяца терзания, он оставался в форме. Перейдя на бег, он почувствовал, как колотится сердце — и от страха, и от физической нагрузки. Автостопщик не должен был привлекать внимания, а вот человек, быстро бегущий по пустому шоссе, наверняка вызвал бы любопытство. Что ж, он хотя бы бежит от государственной границы, а не в ее сторону. Гордиевский увеличил скорость. Почему же он не остался в условленном месте? Успеет ли он пробежать 26 километров за оставшиеся час двадцать минут? Конечно, нет. Но все равно он продолжал бежать во весь опор. Речь шла о спасении жизни.

На финской стороне границы команда встречающих сотрудников МИ-6 прибыла на условленное место заранее. Они знали, что накануне вечером Аскот и Джи вовремя выехали из Москвы, но с тех пор никаких новостей о них не получали. Прайс и Браун припарковали свои красные «вольво» неподалеку от дороги, на краю поляны. Шоуфорд и датчане расположились по обе стороны от шоссе. Было решено, что, если за беглецами будут по горячим следам ехать кагэбэшники, Эриксен и Ларсен попытаются перегородить им дорогу своим автомобилем или даже протаранить преследователей. Похоже, их очень веселила такая перспектива. Было жарко и тихо — и эта мирная тишина очень удивляла после лихорадочной деятельности, происходившей в течение последних четырех дней.

«Находясь в центре вертевшегося мира, я ощущал необыкновенный покой», — вспоминал потом Саймон Браун. Он взял с собой «Отель „У озера“» — роман Аниты Брукнер, получивший в тот год Букеровскую премию. «Я подумал, что брать с собой книгу потолще — значит искушать судьбу, потому выбрал короткую». Датчане дремали. Вероника Прайс пробегала в уме все этапы плана побега. Браун нарочно читал как можно медленнее и старался не думать о пролетающих минутах. То и дело у него в голове проносились какие-нибудь мрачные мысли: «Я подумал, уж не убьем ли мы детей инъекциями снотворного?»

Советские дорожно-строительные службы гордились своим шоссе, тянувшимся от Ленинграда до финской границы, — главными воротами между Скандинавией и СССР. Это была образцово-показательная дорога — широкая, с грамотно положенным асфальтовым покрытием и изгибами, с аккуратно расставленными дорожными знаками и указателями. Маленькая автоколонна мерно продвигалась вперед, набирая скорость до 120 километров в час; впереди ехала машина КГБ, посередине — патрулируемые машины МИ-6, а позади, на некотором отдалении, — две милицейские машины и вторая кагэбэшная. Уж слишком гладко все выходило у кагэбэшников — и Аскот решил немного усложнить им задачу.

«Я находился под надзором много лет, и мы уже проникли в психологию людей из Седьмого управления КГБ. Они часто и сами знали, что мы знаем, что они за нами следят, но их по-настоящему смущало и обижало, когда кто-нибудь нарочно показывал им, что засек их. Это вполне можно понять — ни одной команде сыщиков не понравится, когда объект их наблюдения ясно дает им понять, что они замечены, а значит, недостаточно профессиональны. Они терпеть не могут, когда им делают козу и, по сути, говорят: „Да видим мы вас, и знаем, чем вы тут заняты“». Аскот всегда принципиально делал вид, что не замечает группы наружного наблюдения, как бы сильно те ни светились. Теперь же он впервые поступился собственным принципом.

Виконт-шпион стал сбрасывать скорость, пока не снизил ее до 55 километров в час. Все остальные машины последовали его примеру. У столба с километровой отметкой «800» Аскот снова замедлился — и вот уже вся колонна тащилась со скоростью меньше 45 километров в час. Головная машина КГБ замедлила ход и стала ждать, когда ее нагонят британцы. За колонной уже растянулась целая вереница машин.

Водителю-кагэбэшнику все это не понравилось. Британцы явно издевались над ним, намеренно мешая движению. «Наконец, нервы у него не выдержали, и он умчался вперед на полной скорости. Ему не хотелось выглядеть посмешищем». Через несколько километров выяснилось, что голубые кагэбэшные «жигули» дожидаются у съезда на боковую дорогу, ведущую к поселку Климово. Потом «жигули» пристроились за другими машинами слежения. «Сааб» Аскота вновь оказался первым.

Постепенно он принялся увеличивать скорость. Его примеру последовал Джи — сохраняя между своим «фордом» и «саабом» дистанцию не больше полутора метров. Три машины преследователей начали отставать. Дорога впереди была ровной и пустой. Аскот разогнался еще больше. Теперь они мчались уже со скоростью 140 километров в час. Между машиной Джи и «жигулями» кагэбэшников образовался зазор уже более чем 8оо метров. Вот просвистел мимо столб с указателем «826». До условленного места оставалось всего 10 километров.

Вынырнув из-за очередного поворота, Аскот нажал на тормоза.

Шоссе слева направо пересекала армейская колонна: танки, гаубицы, реактивные пусковые установки, бронетранспортеры для личного состава. Впереди уже остановился хлебный фургон, пропуская технику. Аскот окончательно затормозил и занял место за фургоном. За ним встал Джи. Машины кагэбэшников нагнали их и скопились позади. Русские солдаты, ехавшие в танках, заметили иностранные машины, подняли руки со сжатыми кулаками и стали выкрикивать какие-то насмешливые приветствия с явным намеком на противостояние в холодной войне.

«Ну, все, — подумал Аскот. — Вот мы и попались».

Гордиевский услышал шум автомобильного двигателя раньше, чем увидел грузовик, и проголосовал. Водитель охотно подобрал его. «Чего ради вы собрались туда ехать? Там на километры кругом нет ничего», — заметил он, когда Гордиевский, шумно дыша, сообщил, что хочет доехать до километрового указателя «836».

Гордиевский состроил хитрую мину и ответил: «Да вы просто не знаете! Там в лесу несколько дач, и в одной из них меня ждет милая женщина». Водитель грузовика одобрительно хмыкнул и заговорщически ухмыльнулся.

«Какое у него славное лицо, — подумал Гордиевский, когда водитель десять минут спустя высадил его в нужном месте и поехал дальше, дружелюбно подмигнув ему и положив в карман три рубля. — Какое славное, открытое русское лицо».

Он быстро свернул на запасную полосу и заполз в подлесок. Комары радостно зазвенели. Мимо вдруг проехал автобус с женщинами, видимо, ехавшими к мужьям на военную базу. Гордиевский вжался в сырую землю, боясь, как бы его не заметили. Потом наступила тишина — если не считать комариного звона и стука его собственного сердца. Гордиевского давно мучила жажда, и он наконец осушил вторую бутылку пива. Он стал посматривать на часы: вот уже и половина третьего. А вот и 2:35.

В 2:40 на него вдруг нашло второе умопомрачение: он вскочил на ноги, вышел из укрытия, пересек кружную дорогу и зашагал по основному шоссе в сторону Ленинграда, откуда должны были ехать его спасители. Он подумал, что, выйдя им навстречу, сбережет несколько драгоценных минут. Но потом разум все-таки вернулся к нему. До него дошло, что, если за британцами идет на хвосте КГБ и его сейчас засекут, то их всех тут же поймают. Он побежал обратно в укрытие и снова залег в зарослях папоротника.

«Надо ждать. Держи себя в руках!» — приказал он самому себе.

Последняя единица военной техники наконец проехала. Аскот дернулся, стремительно обогнал хлебный фургон и рванул вперед. Джи отставал от него всего на несколько метров. Они унеслись уже метров на сто, пока кагэбэшники только заводили двигатели. Впереди на дороге — никого. Аскот вжал педаль газа в пол. Музыкальная приставка проигрывала ораторию Генделя «Мессия». Каролина включила звук на полную громкость. Из динамиков лились слова: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет»[80]. Аскот подумал: «Если бы только…»

Сотрудники МИ-6 уже несколько раз ездили этой дорогой, и оба они знали, что до нужного поворота остается всего несколько километров. Через считаные секунды они снова разогнались до 140 километров в час, машины преследователей отстали от них уже на 500 метров, и разрыв увеличивался с каждым мгновеньем. Как раз перед указателем «836» дорога выпрямлялась, и начинался небольшой уклон длиной около полукилометра, затем — снова подъем и резкий поворот вправо. Заветный поворот был справа, метрах в 200 впереди. А вдруг на запасной полосе окажется куча русских пикникеров? Каролина Аскот все еще не знала, рискнет ли ее муж свернуть туда — или промчится мимо условленного места. Не знал этого и Джи. Не знал даже сам Аскот.

Когда после спуска они снова поднялись и Аскот уже скрывался за поворотом шоссе, Джи взглянул в зеркало заднего вида и отметил, что голубые «жигули» только-только показались на горизонте, примерно в полукилометре позади. Разрыв во времени составлял всего полминуты или даже меньше.

Вот показался приметный валун — и тут Аскот, почти не сознавая, что он делает, нажал на тормоза, вырулил на запасную полосу и со скрежетом остановился. Джи в точности повторил его маневр, и их забуксовавшие шины взметнули целое облако пыли. От шоссе их отгораживали только деревья и тот здоровенный валун. На площадке для отдыха не было ни души. Часы показывали 2:47. «Господи, только бы они не заметили поднятой пыли», — мысленно взмолилась Рейчел. Вылезая из машин, они услышали, как за заслоном из деревьев, всего в 5 метрах от них, по главному шоссе с недовольным бурчаньем двигателей пронеслись три «лады». «Если хоть один из них посмотрит в зеркало заднего вида, то засечет нас», — подумал Аскот. Шум двигателей вскоре затих. Пыль улеглась. Каролина повязала голову платком, взяла на руки Флоренс и направилась к наблюдательному пункту у съезда на запасную полосу. Рейчел, следуя сценарию, достала корзину с припасами и стала расстилать подстилки для пикника. Аскот принялся перемещать сумки из багажника на задние сиденья, а Джи встал впереди «сааба», приготовившись открыть капот, как только Каролина подаст сигнал, что опасности не видно.

В эту секунду из подлеска вдруг выскочил какой-то бродяга — небритый, неопрятный, весь в грязи, в пыли, в мокрых ошметках папоротника, с засохшей кровью в волосах. с самым диким выражением лица он сжимал в руках какую-то дешевую коричневую сумку. «Он совсем не походил на фотографию, которую нам показывали, — вспоминала потом Рейчел. — Мы-то ожидали увидеть элегантного, утонченного шпиона, и тут эти фантазии вмиг развеялись». Аскот подумал, что перед ними будто из-под земли вырос «какой-то лесной тролль или дровосек из сказок братьев Гримм».

Гордиевский узнал в Джи человека с батончиком Mars. Но Джи толком не успел разглядеть его там, перед булочной на Кутузовском, и теперь в недоумении смотрел на него: неужели этот грязнуля — тот самый человек? с секунду, застыв на этой пыльной дороге в русском лесу, шпион и люди, которых отрядили спасать его, глядели друг на друга в полном замешательстве. В МИ-6 готовились увидеть четверых — двух взрослых и двух малышей, но Пимлико явно был один. Гордиевский же полагал, что его подберут двое агентов. Вероника ничего не говорила ему о женщинах. К тому же эти женщины явно выкладывали всякую снедь для настоящего английского пикника — даже чайные чашки с собой прихватили. А это еще что такое? Младенец? Неужели сотрудники МИ-6, идя на такую опасную операцию, действительно могли взять с собой маленького ребенка?

Гордиевский переводил взгляд с одного британца на другого и, наконец, хрипло спросил по-английски: «В какую машину?»

Аскот жестом показал на открытый багажник машины Джи. Каролина, прижимая к себе младенца, поспешила назад. Рейчел взяла покрытые засохшей грязью, вонючие и, возможно, радиоактивные ботинки Гордиевского, положила их в полиэтиленовый мешок и засунула под переднее сиденье. Гордиевский залез в багажник «сиерры» и улегся там. Джи передал ему воду, аптечку и пустую бутылку и показал знаками, что ему нужно раздеться там, внутри. Сверху на него набросили алюминиевое одеяло. Женщины свалили принадлежности для пикника на задние сиденья. Джи аккуратно закрыл багажник, и Гордиевский очутился в темноте. Обе машины выехали на шоссе и стали набирать скорость. Аскот ехал впереди.

Вся операция подбора беглеца заняла восемьдесят секунд.

У километрового столба «852» показался очередной пост ГАИ, а рядом с ним — незабываемая сцена. Справа от дороги стояли «жигули» горчичного цвета и две милицейские машины, все двери были распахнуты. Кагэбэшники в штатском о чем-то серьезно беседовали с пятью милиционерами. «При нашем появлении все быстро обернулись». Они с раскрытыми ртами уставились на машины британцев, на лицах у них явно читалось замешательство с облегчением пополам. «Как только мы проехали, водитель-кагэбэшник побежал садиться за руль, — писал потом Аскот. — Лицо у него было очень озадаченное и недоверчивое, и я ждал, что нас остановят и как минимум расспросят о том, куда мы подевались и зачем». Но машины наружного наблюдения просто пристроились сзади, как и раньше. Сообщили ли они по рации пограничникам, чтобы те готовились к приезду группы иностранных дипломатов? Доложили ли они наверх, что на несколько минут потеряли британцев? Или, быть может, просто подумали, что иностранцы ненадолго съехали с основной дороги, чтобы облегчиться по советскому обычаю в кустах, и решили скрыть от начальства, что на несколько минут объект наблюдения куда-то пропадал? Точного ответа на этот вопрос нет, но угадать его легко.

Рейчел и Артур Джи слышали из багажника приглушенное пыхтенье и стук — видимо, это Гордиевский в страшной тесноте с большим трудом стаскивал с себя одежду. Затем отчетливо послышалось журчанье — он явно опорожнял мочевой пузырь от выпитого пива. Рейчел включила музыку: «Лучшие хиты» американской рок-группы Dr. Hook — компиляцию из альбомов «Only Sixteen», «When You’re in Love with a Beautiful Woman» и «Sylvia’s Mother». Композиции Dr. Hook часто называют «легкой музыкой». Гордиевский не нашел в ней ничего легкого. Даже втиснутый в раскаленный багажник автомобиля, спасая свою жизнь, он с отвращением отметил и надолго запомнил, что его заставили прослушать какую-то низкопробную слащавую попсу. «Это была ужасная, ужасная музыка. Терпеть не могу такую».

Но Рейчел больше всего беспокоили не звуки, которые производил их тайный пассажир, а исходивший от него запах: сложная смесь запахов пота, дешевого мыла, табака и пива. Не то чтобы запах был очень неприятный, но он был весьма характерным и ощущался очень сильно. «Это был типично русский запах. Его было бы очень странно обнаружить в нормальной английской машине». Служебные собаки наверняка учуяли бы, что задняя часть машины пахнет совершенно иначе, чем пассажиры, сидящие впереди.

Старательно изворачиваясь, Гордиевский сумел снять с себя рубашку и брюки, но на это ушло столько физических сил, что ему перестало хватать воздуха. И без того было очень жарко и душно, и воздух внутри багажника, казалось, уплотнялся с каждым судорожным вдохом. Гордиевский проглотил успокоительную таблетку. Он уже представил себе сцену, которая разыграется, если его обнаружат пограничники. Британцы изобразят изумление и заявят, что все это провокация, беглеца им подбросили в Ленинграде. Их всех задержат. Его увезут на Лубянку, заставят во всем сознаться и потом расстреляют.

Между тем в Москве КГБ наверняка уже понял, что что-то неладно. Однако оттуда не поступали распоряжения закрыть ближайшую сухопутную границу, и, похоже, никто не заметил связи между исчезновением Гордиевского и отъездом двух британских дипломатов, которые накануне вечером ушли пораньше с вечеринки в посольстве, чтобы отправиться на автомобилях в Финляндию. Поначалу кагэбэшники почему-то решили, что Гордиевский, наверное, покончил с собой и лежит теперь на дне Москвы-реки или, может быть, напился где-то до бесчувствия. Выходные — это маленькое летаргическое оцепенение во всех крупных бюрократических аппаратах: в эти дни на работу заступают сотрудники второго звена, а начальство отдыхает. КГБ начал искать Гордиевского, но без особой расторопности. В конце концов, куда ему бежать-то? А если он совершил самоубийство, то можно ли найти лучшее доказательство его вины?

На двенадцатом этаже Сенчури-хаус Дерек Томас, заместитель второго секретаря отделения разведки Министерства иностранных дел, вместе с командой Пимлико ждал в кабинете главы P5 телефонного звонка Шоуфорда, чтобы узнать о результатах «рыбалки» в Финляндии. В самом МИДе Дэвид Гудолл, постоянный второй секретарь, созвал своих старших советников, и они все вместе ожидали новостей от Томаса. В половине второго — в половине четвертого по московскому времени — Гудолл, набожный римский католик, поглядел на часы и объявил: «Дамы и господа, в эти самые минуты они должны пересекать границу. Думаю, сейчас самое время вознести маленькую молитву». И полдюжины чиновников склонили головы.

В Выборге улицы оказались запружены, транспорт еле полз. Если КГБ замышлял вывести британцев на чистую воду — а именно, подстроить дорожно-транспортное происшествие и протаранить одну из машин, — то это должно было случиться здесь, в центре города. «Жигули» уже куда-то пропали. Потом отстали и милицейские машины. «Если они собираются нас схватить, то схватят уже на границе», — подумал Джи.

Рейчел вспоминала, как по настоянию Вероники Прайс они тренировались в лесах под Гилдфордом: втискивались в багажник, заворачивались в термоодеяло, слушали звуки двигателя, музыку из магнитофонной приставки, неожиданные толчки, остановки и голоса, разговаривавшие по-русски. «Тогда это все казалось каким-то безумием». Теперь же все это обрело смысл: «Мы все понимали, каково ему там, внутри».

Гордиевский принял еще одну таблетку и почувствовал некоторое умственное и физическое расслабление. Он укрылся с головой термоодеялом. Хотя он и разделся до трусов, с него градом лил пот и скапливался лужицей на металлическом полу багажника.

Километрах в 15 к западу от Выборга они подъехали к началу военизированной приграничной зоны, обнесенной сетчатым забором с колючей проволокой наверху. Ширина приграничной зоны составляла приблизительно 20 километров. Между этим местом на дороге и Финляндией находилось пять погранзастав — три советские и две финские.

На первом КПП пограничник лишь «пристально посмотрел» на британцев, но пропустил их, даже не проверив документы. Пограничников явно предупредили о приезде группы дипломатов. На следующем КПП Аскот вгляделся в лица пограничников, «но не ощутил особой бдительности» по отношению именно к подъехавшим британцам.

Между тем во второй машине Артура Джи одолевала другая тревожная мысль. Это состояние знакомо каждому, кто, отъехав на порядочное расстояние от дома, вдруг спохватывался: «А выключил ли я утюг?» Он никак не мог вспомнить, запер ли в спешке багажник. Он даже не был уверен, что закрыл его как следует. Джи вдруг очень зримо представил себе кошмарную картину — как крышка багажника внезапно отскакивает, как раз когда они проезжают пограничную зону, и все видят шпиона, лежащего там в позе эмбриона. Он не выдержал напряжения, остановил машину, выскочил, побежал к краю леса и помочился в кусты. На обратном пути он проверил — как бы невзначай, — заперт ли багажник. Он оказался заперт (как и утюг обычно оказывается выключенным). Задержка заняла меньше минуты.

Следующая застава оказалась собственно пограничным переходом. Британцы припарковали свои машины в зоне ожидания миграционного контроля, а сами встали в очередь у будки таможенного досмотра. Заполнение документов, необходимых для выезда из Советского Союза, иногда занимало очень много времени. Рейчел и Каролина приготовились к долгому ожиданию. Из багажника не доносилось ни звука. Рейчел оставалась на пассажирском сиденье и делала вид, что скучает и иногда страдает от боли. Маленькая Флоренс раскапризничалась, и очень кстати: ее крики хоть как-то отвлекали от тревожных мыслей и заодно заглушали посторонние шумы. Каролина вышла из машины и, тихонько укачивая дочку на руках, начала беседовать с Рейчел через открытую автомобильную дверь. Между рядами автомобилей расхаживали пограничники. Рейчел уже приготовилась «закатить истерику», если они вдруг вздумают досмотреть машину. Если же они будут настаивать, тогда Аскот вытащит свою ноту протеста и перечень условий Венской конвенции. Если у пограничников и после этого не пропадет охота заглянуть в багажник, Аскот и сам закатит дипломатическую истерику и заявит, что они немедленно возвращаются в Москву, чтобы заявить официальный протест советским властям. Вот тогда-то их всех, наверное, и арестуют.

Рядом были припаркованы два больших туристических автобуса, их пассажиры или дремали, или праздно смотрели в окна. Под забором с колючей проволокой тянулись обильные заросли иван-чая в цвету. Откуда-то доносился сильный запах свежескошенного сена. За окошечком таможенного контроля сидела хмурая, усталая женщина. Она очень медленно рассматривала документы и жаловалась, что из-за молодежного фестиваля и наплыва пьяных молодых иностранцев на них навалилась лишняя работа. Аскот поддержал с ней пустяковый разговор по-русски, борясь с желанием поторопить ее. Пограничники внимательно досматривали другие автомобили — принадлежавшие в основном западным предпринимателям, временно жившим в Москве, и финнам, возвращавшимся домой.

Было душно и безветренно. Рейчел услышала из багажника тихое покашливанье и увидела, что машина слегка покачнулась: это Гордиевский ворочался, меняя положение тела. Не зная о том, что здесь уже погранзона, он прочищал горло, чтобы сильно не раскашляться потом. Рейчел включила музыку. Над залитой бетоном площадкой нелепо зазвучал Dr. Hook — «Only Sixteen». Появился кинолог с собакой и, остановившись метрах в восьми от машин британцев, принялся внимательно их разглядывать, поглаживая овчарку. Вторая служебная собака обнюхивала контейнеровоз. Первая собака подошла поближе — она тяжело дышала и натягивала поводок. Рейчел как бы невзначай потянулась за пакетиком с чипсами, открыла его, угостила Каролину и уронила парочку чипсов на землю.

Британские сырно-луковые чипсы имеют весьма характерный запах[81]. Эту искусственную смесь лукового, сывороточного и сырного порошков, декстрозы, соли, хлористого калия, усилителей вкуса, глутамата натрия, 5’-рибонуклеотидов натрия, дрожжей, лимонной кислоты и красителей изобрел в 1958 году ирландский картофельный магнат Джо «Картошка» Мерфи. Каролина купила пачку этих чипсов Golden Wonder в магазине при посольстве, куда регулярно поставляли дрожжевую пасту Marmite, диетическое печенье и прочие типично британские продукты, которые невозможно было достать в СССР.

Советские служебные собаки, скорее всего, никогда раньше не нюхали ничего похожего на сырно-луковые чипсы. Рейчел угостила одну из собак, и та успела жадно проглотить хрустящую субстанцию, пока ее не окликнул неулыбчивый кинолог. Но другая собака уже вовсю обнюхивала багажник «сиерры». Гордиевский слышал прямо над собой приглушенную русскую речь.

Видя, что собака кружит около багажника, Каролина Аскот пустила в ход оружие, какое еще никто и никогда не применял ни в холодной, ни на какой-либо другой войне. Поверх багажника, прямо над спрятанным шпионом, она положила Флоренс и стала менять ей подгузник, который малышка только что, по счастливой случайности, замарала. Перепеленав девочку, Каролина бросила перепачканный и сильно пахнущий подгузник совсем рядом с любопытной овчаркой. «Как я и ожидала, собака обиженно убралась прочь». Обонятельная диверсия изначально не входила в план побега. Уловка с подгузником стала полнейшей импровизацией — и сработала как нельзя лучше.

Мужчины вернулись с заполненными бумажками. Через пятнадцать минут показался пограничник со всеми четырьмя паспортами, сверил фотографии с лицами пассажиров, вручил паспорта их владельцам и пожелал всем счастливого пути.

Перед последним заслоном образовалась очередь из семи машин. Там тоже тянулось заграждение с колючей проволокой, высились два наблюдательных пункта, а пограничники были вооружены пулеметами. В течение двадцати минут британцы медленно-медленно продвигались, помня о том, что с дозорных вышек за ними пристально наблюдают в бинокли. Теперь Джи был впереди, а Аскот за ним. «Нервы у нас были напряжены до предела».

Последним советским барьером был собственно паспортный контроль. Советские пограничники изучали британские дипломатические паспорта, казалось, целую вечность. Потом, наконец, шлагбаум открылся.

Теперь они были, в принципе, уже в Финляндии, но впереди оставались еще два заслона: финская таможня и финский паспортный контроль. Достаточно было бы одного телефонного звонка из СССР, чтобы там их развернули. Финский таможенник внимательно изучил документы Джи, а затем указал на то, что всего через несколько дней у него истекает срок автомобильной страховки. Джи возразил, что они вернутся в СССР раньше. Таможенник пожал плечами и поставил на документ печать. Гордиевский почувствовал, что дверь со стороны водителя закрылась, а вскоре машина дернулась и снова поехала.

Автомобили съезжались к последнему заслону. Дальше простиралась Финляндия. Джи просунул через решетку паспорта. Финский чиновник медленно их рассмотрел, вернул и вышел из будки, чтобы поднять шлагбаум. Но тут у него зазвонил телефон. Он вернулся в будку. Артур и Рейчел Джи молча смотрели прямо перед собой. Казалось, протекла вечность. Затем пограничник снова вышел и, позевывая, открыл дорогу. Было уже 4:15 по московскому времени, в Финляндии — 3:15.

Гордиевский во тьме багажника услышал, как шины с шипеньем начинают двигаться по асфальту, и ощутил вибрацию, когда «форд» начал набирать скорость.

Внезапно из магнитофонной приставки на полную громкость зазвучала музыка. Это был уже не ненавистный Гордиевскому Dr. Hook — это были звуки классического произведения для оркестра, которое он хорошо знал. Артур и Рейчел Джи еще не могли сообщить своему тайному пассажиру словами, что теперь он на свободе. Зато они могли сделать это при помощи музыки — а именно, торжественными начальными аккордами симфонической поэмы финского композитора, в которой он прославил свою родную землю.

Звучала «Финляндия» Яна Сибелиуса.

Через месяц после побега Гордиевского советника по науке при советском посольстве в Париже неожиданно пригласил на чай в «Альянс Франсез» один британский дипломат, почти незнакомый ему. А во второй половине дня 15 августа к нему подошел англичанин, которого он никогда раньше не видел. «У меня для вас очень важное сообщение, которое вы должны передать главе резидентуры КГБ», — сказал ему незнакомец.

Русский побледнел. Похоже, его собирались втянуть в какую-то очень мутную историю.

Англичанин спокойным тоном сообщил, что высокопоставленный сотрудник КГБ, недавно занимавший должность резидента в Лондоне, жив и здоров и находится в Великобритании под надежной защитой. «Он всем доволен, но хотел бы воссоединиться с семьей».

Так началась операция «Гетман» — кампания по добыванию разрешения для Лейлы и детей выехать в Британию и по воссоединению семьи Гордиевских.

Внутри МИ-6 возникли споры по поводу того, какие именно действия следует предпринять. Идею послать в КГБ официальное письмо с предложением сделки отвергли как слишком рискованную. «Любой письменный документ могли бы исказить и пустить в ход против нас же самих». В итоге было решено передать устное сообщение через какого-нибудь благонадежного советского дипломата, несшего службу за пределами Великобритании, и выбор пал на того невезучего советника по науке, сочтенного лучшим передаточным звеном.

«Я еще никогда не видел подобного испуга, — сказал потом сотрудник МИ-6, передававший сообщение. — Он уходил, весь трясясь».

Условия были изложены прямолинейно. Благодаря Гордиевскому британцы знали теперь поименно всех сотрудников КГБ и ГРУ, находившихся в Британии. Им придется покинуть страну. Но Москва могла бы «отзывать этих людей постепенно, в течение длительного периода — при условии, что семью Гордиевского выпустят». Таким образом Кремлю давали шанс сохранить лицо и незаметно убрать из Британии своих шпионов, избежав дипломатического скандала, а Гордиевские получали возможность воссоединиться. В случае же, если Москва откажется отпустить Лейлу с дочками, советских шпионов выдворят всех разом. На раздумья кагэбэшникам давали две недели.

Гордиевский с каждым днем все больше волновался за семью. К гордости от сознания того, что он перехитрил КГБ, примешивалось сокрушающее чувство вины. Люди, которых он любил больше всего на свете, оказались из-за него пленниками Советского Союза. Предложение Маргарет Тэтчер заключить тайную сделку с Москвой было крайне неординарным, как признавал сам Гордиевский в письме, адресованном премьер-министру: «Отход от привычных методов и выбор в пользу неофициального подхода к этому делу — очень гуманный и великодушный поступок»[86].

Но эта тактика не сработала.

В Москве к предложенному тайному соглашению отнеслись сначала с недоверием, а затем с возмущением. За месяц, истекший со дня исчезновения Гордиевского, КГБ успел прочесать всю страну: там все еще не верили, что предатель мог сбежать за границу. Лейлу много раз допрашивали, требуя открыть местонахождение мужа, и вызывали на допросы других родственников — сестру и мать. Марина оцепенела от страха. Ольга Гордиевская была потрясена. Следователи перетормошили всех коллег и друзей беглеца. Лейле удавалось сохранять достоинство: она твердо стояла на том, что ее муж — жертва какого-то заговора или ужасного недоразумения. За ней повсюду следовала шестерка кагэбэшных соглядатаев. Неотступно наблюдали даже за ее дочерьми. Почти каждый день Лейлу таскали в Лефортовскую тюрьму на очередной допрос. «Как это вы не знали, что он шпионит на британцев?» — спрашивали ее снова и снова. Наконец ее терпение лопнуло. «Знаете что? Давайте говорить начистоту. Я — жена. Моя работа — убирать, готовить, ходить за покупками, спать с ним, рожать и растить детей, быть мужу верной подругой. Со всем этим я справлялась хорошо. И я благодарна ему за то, что он ничего мне не рассказывал. Шесть лет своей жизни я была идеальной женой. Я делала для него все. А у вас в КГБ тысячи людей получают зарплату за то, чтобы следить за другими людьми, проверять их. И они проверяли его и следили за ним. А теперь вы во всем обвиняете меня, да? Вам не кажется, что это очень глупо? Вы сами не справились со своей работой. Это была ваша работа, а не моя. А вы погубили мою жизнь».

Со временем она узнала своих допросчиков поближе. Однажды один из кагэбэшников, проявлявший к ней больше сочувствия, чем другие, спросил: «А как бы вы поступили, если бы знали о том, что ваш муж планирует побег?» Наступила долгая пауза, а потом Лейла ответила: «Я бы отпустила его. Я бы дала ему три дня, а потом, как лояльная гражданка, доложила бы властям. Но прежде чем это делать, я бы убедилась в том, что он уже бежал». Следователь отложил ручку: «Пожалуй, не станем вносить это в протокол». Лейле и без того было несладко.

Михаила Любимова срочно вызвали в Управление «К» и засыпали вопросами о Гордиевском: «Где он может быть? Что могло произойти? Женщина? Забился в избу где-нибудь в Курской области?» Любимов, разумеется, ничего не знал. «Снова прошлись по моим взаимоотношениям с Гордиевским, словно во мне таился ключ к разгадке его измены». Но Любимов был так же озадачен, как и все остальные. «Моя теория была проста и зиждилась на его внешнем облике: глубокое нервное расстройство, возможно, самоубийство».

Через десять дней после встречи в Париже из Центра пришло ответное сообщение, переданное все тем же злосчастным советником по науке, — в виде «длинной бранной тирады». Суть сообщения сводилась к следующему: Гордиевский — изменник родины, его семья останется в СССР, никакой полюбовной сделки не будет.[87]

Британия подготовила свой ответ — операцию «Эмбейз». В сентябре Министерство иностранных дел выпустило новость о перебежке Гордиевского (хотя пока еще утаило сенсационные подробности его побега). Первые полосы всех британских газет украсили драматичные заголовки: «Поймана самая крупная рыба», «Друг Олег, резидент разведки», «Виртуоз шпионажа: русский супершпион сбежал на Запад», «Наш человек в КГБ». В тот же день британское правительство объявило о выдворении двадцати пяти сотрудников КГБ и ГРУ, указанных Гордиевским. Так началась массовая чистка страны от советских шпионов. В тот день Тэтчер написала Рональду Рейгану: «Мы ясно даем понять русским — и я несу за это личную ответственность, — что мы больше не можем терпеть их шпионские операции, о которых рассказал нам Гордиевский, но, с другой стороны, мы сохраняем желание поддерживать с ними конструктивные отношения. Между тем, мне кажется, будет очень неплохо, если мы наглядно продемонстрируем ему [Горбачеву] уже в начале его правления, что за действия КГБ подобного масштаба и подобного характера на территории западных стран придется расплачиваться».

Ответ Москвы пришел незамедлительно. Посла Великобритании, сэра Брайана Картледжа, вызвали в Министерство иностранных дел к Владимиру Павловичу Суслову — главе отдела, отвечавшего за связи с иностранными посольствами. На столе перед Сусловым лежала фотография, на которой новый посол был снят в окружении своих сотрудников. с каменным лицом Суслов ткнул двумя пальцами в головы Роя Аскота и Артура Джи. «Вот эти двое — политические бандиты», — заявил он. Значит, у КГБ уже начала складываться картина случившегося. Картледж разыграл непонимание: «О чем вообще речь?» Суслов осудил «возмутительную деятельность» сотрудников британской разведки в посольстве и добавил, что советским властям «известно о той роли, которую сыграли в этой истории первые секретари Джи и Аскот». Особенно разозлило Суслова притворство Рейчел Джи — «симулянтки», разыгравшей боль в спине. Затем он зачитал вслух имена двадцати пяти британских чиновников, в том числе уже названных сотрудников МИ-6 и их секретаря, Вайолет Чэпмен, и заявил, что им придется покинуть Советский Союз к третьей неделе октября (это был ровно тот же крайний срок, какой миссис Тэтчер дала выдворяемым сотрудникам КГБ в Лондоне). Большинство названных людей не имели никакого отношения не то что к эксфильтрации Гордиевского, а вообще к разведке.

Сэр Брайан Картледж встретился с Аскотом в комнате для безопасных переговоров и обрушил на него всю накопившуюся ярость. Посол, конечно, знал о том, что премьер-министр лично одобрила проведение операции побега, но последствия начали сказываться только сейчас. «Он был просто в бешенстве, — вспоминал потом Аскот. — Говорил, что мы уничтожили его посольский штат — и как раз тогда, когда у Тэтчер наладились хорошие отношения с Горбачевым (отчасти стараниями нашего друга, но этого я Брайану сказать не мог). Есть люди, которые чем больше злятся, тем красноречивее становятся. Он заявил мне, что мой прапрадед, премьер-министр, наверняка ворочается сейчас в гробу». Но если бы знаменитый предок Аскота в ту пору в самом деле занимался чем-нибудь у себя в гробу, он, скорее всего, вопил бы от радости и гордости.

Картледж сгоряча (и понапрасну) отправил в Лондон телеграмму весьма недипломатичного содержания. «Никогда не состязайтесь со скунсом в умении напустить больше вони: у него большие врожденные преимущества», — написал он. (Он разъярился еще сильнее, когда узнал, что его сообщение было дословно передано премьер-министру.) Но Тэтчер еще не закончила свое состязание в зловредности с СССР. Секретарь ее кабинета министров, сэр Роберт Армстронг, предложил выдворить еще четверых человек. Она сочла такой шаг «неадекватным» и настояла на высылке еще шести советских чиновников. Разумеется, это вызвало немедленное выдворение еще шестерых британских дипломатов. Таким образом, общее количество высланных лиц достигло шестидесяти двух — по тридцати одному с каждой стороны. Опасения Картледжа полностью подтвердились: «Я разом лишился всех русскоговорящих сотрудников… мы потеряли половину всего посольского штата».

Гордиевский оставался в своем потайном убежище в форте. Изредка он покидал его стены и исследовал окрестности, но всегда — под пристальным присмотром охраны. Он ежедневно бегал трусцой вокруг крепости или по лесу Нью-Форест в сопровождении сотрудника МИ-6 Мартина Шоуфорда. Но он не мог заводить новые знакомства или видеться со старыми друзьями в Британии. МИ-6 всячески пыталась сделать его жизнь похожей на нормальную, но пока Гордиевский поддерживал социальные контакты исключительно с представителями разведсообщества и членами их семей. Он всегда был занят, но остро ощущал одиночество. Разлука с семьей стала для него постоянной мукой, а полнейшее отсутствие известий о жене и дочерях — источником страдания, которое периодически прорывалось наружу горькими упреками. Чтобы заглушить душевную боль, он с головой погружался в составление отчетов и старался работать до глубокой ночи. Он метался между покорностью судьбе и надеждой, между гордостью за свои достижения и отчаянием при мысли о том, какой личной ценой все это далось. Вот что он писал Тэтчер: «Хотя я молился о том, чтобы как можно раньше воссоединиться с женой и детьми, я полностью принимаю и понимаю те соображения, исходя из которых выбор был сделан в пользу решительных действий. Однако я должен и дальше надеяться на то, что будет найден какой-нибудь способ добиться освобождения моей семьи, потому что без нее моя жизнь лишена смысла».

Тэтчер ответила ему: «Мы продолжаем тревожиться за вашу семью и не забудем о ней. Я сама мать и потому хорошо понимаю те мысли и чувства, с которыми вам приходится жить каждый день. Пожалуйста, не говорите, что жизнь лишена смысла. Всегда остается надежда». Затем премьер-министр, упомянув о том, что хотела бы когда-нибудь лично встретиться с Гордиевским, добавила: «Я очень ценю ваше личное мужество и вашу твердость в отстаивании свободы и демократии».

Внутри КГБ известие о бегстве Гордиевского в Британию вызвало мощную вспышку взаимных обвинений. Все принялись осыпать друг друга упреками и сваливать вину на кого угодно, лишь бы не брать ее на себя. Чебриков, председатель КГБ, и Крючков, глава Первого главного управления, обвиняли в случившемся Второе главное управление, которое, по идее, отвечало за внутреннюю безопасность и контрразведывательные операции. Начальство ПГУ винило во всем Управление «К». Грушко валил вину на Грибина. И все дружно винили группу наружного наблюдения, которая, занимая низшую ступень в иерархии, уже никого не могла ни в чем обвинить. Непосредственным виновником позора назначили ленинградское отделение КГБ, отвечавшее за слежку за британскими дипломатами, и многих его старших сотрудников или уволили, или понизили в должности. Среди тех, кого коснулись эти события, оказался и Владимир Путин: он служил тогда в ленинградском КГБ, и большинство его друзей, коллег и покровителей лишились своих мест из-за побега Гордиевского.

КГБ, находившийся в замешательстве и в ярости и все еще не знавший точно, как именно Гордиевскому удалось сбежать, ответил кампанией дезинформации: начал распускать ложные сообщения, будто британцы вывезли шпиона прямо из посольства во время дипломатического приема, сильно его загримировав и снабдив поддельными документами. При этом звание и должность предателя намеренно занижались. Позднее КГБ заявил (в точности как некогда МИ-6 — про Кима Филби), будто Гордиевского с самого начала подозревали в измене. В мемуарах Евгения Примакова, бывшего министра иностранных дел, есть намек на то, что во время допроса Гордиевский якобы выражал желание переметнуться обратно на советскую сторону. «Гордиевский был близок к признанию, и он стал зондировать возможность своего активного использования против англичан, даже предлагал различные „гарантии“ того, что будет „надежно“ действовать на этом направлении. Об этом результате первого дня работы с Гордиевским доложили руководству КГБ. Работники внешней контрразведки были уверены, что на следующий день он полностью признается во всем. Но вдруг поступил приказ: дебрифинг прекратить, наружное наблюдение с Гордиевского снять, направить его на отдых в подмосковный санаторий. Оттуда он и сбежал… через границу с Финляндией»[88]. Версия Примакова не выглядит вразумительной. Ведь если Гордиевский лишь «был близок к признанию», значит, он ни в чем не признавался; а раз он не признавался в том, что является британским агентом, то с чего бы он вдруг вызывался стать двойным агентом?

И Примаков, и Виктор Черкашин из КГБ, первый куратор Эймса, утверждали, будто еще за несколько месяцев до возвращения Гордиевского в Москву некий неназванный источник известил КГБ о его предательстве. Но, сколько бы КГБ ни врал и ни юлил, его руководство прекрасно знало правду: оно уже держало в руках самого значительного шпиона эпохи холодной войны — а потом дало ему ускользнуть сквозь пальцы.

Через два дня после англо-советской дипломатической расправы по шоссе от Ленинграда в сторону Выборга покатилась длинная колонна легковых машин — всего около двадцати. Из них восемь были дипломатическими автомобилями британцев, а каждая вторая — машиной наружного наблюдения КГБ. Дипломатов выдворяли через Финляндию: Аскоту и Джи пришлось еще раз проехать по хорошо знакомому им маршруту побега, только на сей раз их выпроваживали из СССР — «как пленников, которых победители проводят в триумфе у всех на виду». В багаж Джи бережно уложил пакет от Harrods и кассету с «Финляндией» Сибелиуса. Когда автоколонна подъехала к тому самому съезду на запасную полосу с характерным большим валуном, машины КГБ замедлили ход, все советские соглядатаи вдруг повернули головы и, проезжая на малой скорости мимо, во все глаза смотрели на этот съезд и этот камень. «До них вдруг дошло».

Но и на этом КГБ, до конца верный букве закона, не покончил с делом Гордиевского. 14 ноября 1985 года его заочно судили на Военном трибунале, признали виновным в измене и приговорили к смертной казни. Семь лет спустя Леонид Шебаршин, сменивший Крючкова на посту главы ПГУ, давая интервью, выразил надежду на то, что Гордиевского когда-нибудь убьют в Британии, — и намекнул на то, что эти слова стоит истолковать как угрозу. «В принципе, сделать это несложно»[89], — сказал он.