После долгих динамичных и творческих лет я возвращался к исходной точке своих размышлений: в мой родной Египет. Как долго меня призывали его небеса, полные мягкой золотой пыли, неподвижное движение его жёлтых дюн, высокие треугольные императивы пирамид и безмятежные пальмы, славшие благословения Нилу, плодородному отцу, растянувшемуся на своём ложе посреди чёрной земли и зелёной травы.

Само имя судна «Гелуан» и непрерывная бортовая качка воскрешали воспоминания о томном колышущемся ритме песков и гигантских полотняных крыльях ветряных мельниц в Мексе, под прохладной сенью которых я играл в детстве. Температура моря и воздуха смягчилась, как будто внутри них дрожали раскрасневшиеся щёки моих девчушек.¹[1] Моя чувствительность обострилась до такой степени, что я ощутил себя открытой раной, наделённой сознанием и простирающей щупальца своих живых кровоточащих лохмотьев к линии морского горизонта.

Осторожно, чтобы ничего не упустить, я время от времени перебирал трепещущие листки моей вздрагивающей от скорости плоти. Странное желание бегства сводило меня с ума. Больше всего меня волновало долгое сладостное воспоминание о французском иезуитском пансионе с просторным двором, обсаженном пальмами, шумной путаницей быстрых голых ног, матросских воротников, летящих мячей, нырявших в густой зелёный эдем сикомор, магнолий и бамбука.

Вдруг припомнился благоухающий и звонкий праздник Святейшего Сердца Иисуса. Алтарь гнездился в глубине густых жасминовых зарослей, посреди листвы баобаба со стволом, усыпанным лепестками роз. В жарком полуденном майском воздухе колеблющееся пламя свечей, позвякивание мигающих кадильниц и быстрые пурпурные туники, приводящие в исступление горлиц, примостившихся на верхушках финиковых пальм, откуда доносится их журчащее сладострастное воркование, пробуждающее неясное томление в наших детских душах.

Этой нескончаемой, расшитой микроскопическими узорами лентой из тел продолжалась наша яростная игра в войну, которую вели две армии школяров, вооружившихся щитами из чугунных крестов против кровавой картечи упругой плоти жизнерадостных тридцатилетних иезуитов, которые, обливаясь потом, с подвёрнутыми рукавами и подоткнутыми полами чёрных сутан, из-под которых мелькали их голые ноги, возглавляли шествие, атакуя, контратакуя, преследуя и бросаясь в головокружительные стычки.

Между тем перед моим мысленным взором протянулась ещё одна ностальгическая нить моей плоти, и это была леска моего брата Леоне, заброшенная в воду уже погрузившегося в темноту порта Александрии, куда канули белые лучи закатившегося солнца. Брат удил рыбу, я дремал, ненавидя рыбную ловлю, слуга-суданец в галабее² готовил приманку. Наша лодка время от време – ни задевала сероватый и мрачный киль плавучей морской капеллы, чьи опущенные веки никогда не открывались в такие дни, храня верность своему экипажу.

Другой лоскуток моей плоти своим запахом напоминал гниющий, терпкий и медовый аромат акаций Фарнеза, разбрызгивавшийся поверх ограды садов Антониадиса,³ бросая вызов чистой и слепой воде канала Махмудие,⁴ его чёрным буйволам на гребне хлева и верблюжьему навозу.

В десяти милях от Александрии при неторопливом покачивании судна синеватая волнистая морская ртуть поднималась и опускалась в термометре иллюминатора. Сказочный морской горизонт венчали пальмы. Наш форштевень, опускаясь, поддевал их. Поднимаясь, он растворялся в дымах слева, цеплявшихся за облачный закат. Справа море то и дело вздымало наперерез форштевню край своих серых дюн, которые отбеливали и смягчали солнечные прожектора, пробивавшиеся сквозь узкие щели в облаках.

Часом позднее в тенистом саду виллы Амброн⁵ моя душа сливалась с огромным «ficus elastica»⁶, чьи широкие листья укоренялись в земле, подобно зелёным воспоминаниям, которые, в свою очередь, были озабочены тем, чтобы породить новые зелёные растительные воспоминания. В таком же спокойном и уверенном ритме на следующий день в королевском дворце Каира король Фуад⁷ проиллюстрировал для меня систематический и быстрый прогресс Египта.

Слушая его, я размышлял о мусульманской ценности фески, упразднённой Кемаль-пашой⁸ в Турции, потому что она порождала пассатистские⁹ настроения. Среди всех головных уборов феске труднее всего было бы придать воинственный или царственный вид. Плавные линии фески короля Фуада органично переходили в чувственные изгибы его щёк, образуя совершенный овал.

Его тонкие губы кривились в улыбке под свисающими усами, а сам он очень напоминал конных султанов под двойной аркой двойной турецкой сабли и полумесяца.

С жестами владельца, стоящего посреди своих федданов,¹⁰ только без привычного зонтика из серого шёлка, он прославлял теперь новый приморский город, чьи великолепные кварталы из мрамора, стекла, электричества, неона росли и множились на глазах до самой пальмовой рощи Виктории, Мекс, утративший свои ветряные мельницы, чтобы молоть зерно, используя силу пара, осушенные озёра, изобильные рынки тканей, драгоценностей, сластей выпечки, уже опустошённые механическими скоростями, толкотня в переполненных арабами трамваях, которые, казалось, уносят и сбрасывают их прямо в море, плотно утрамбованные запахи краски вкусы благовония и смрад, которые героически противостоят натиску европейской современности в районах Каира.

Я говорил себе: никогда больше я не попробую свежие и сочные устрицы моих пятнадцати лет среди бирюзовых деревянных кривых кабинок для купания в Рамле,¹¹ чьи металлические опоры дрожали при каждом порыве ветра! Никогда больше не впитаю я глазами и ноздрями это море из прекрасного солёного зелёного стекла, в которое отец когда-то грубо швырнул моё детское тельце, чтобы научить меня презрению к спасательному кругу.

Внезапно король Фуад сменил тон, возможно, он почувствовал, какая трагическая борьба между канувшим в вечность тяжёлым прошлым и пришедшим ему на смену великолепным будущим, бушевала в моей душе. Стремительные жесты и голос Его величества вновь приобрели свойственную мусульманам значительность:

– Сегодня я присутствовал на интересном концерте египетской музыки. Будущей зимой я собираюсь организовать и провести здесь, в Каире первый конгресс арабской музыки. Все композиторы, все странствующие исламские музыканты и импровизаторы будут приглашены вместе со своими инструментами и примут в нём участие. Мы обсудим то, каким образом лучше всего развивать музыкальный гений наших народов, сохраняя старые традиции и, вместе с тем, создавая новые оригинальные произведения.

В то время как король Фуад говорил, его руки с женским изяществом совершали движения в воздухе, как будто в поиске прекрасных песнопений минувших времён, призывных голосов муэдзинов, погонщиков верблюдов, пастухов и моряков. Несомненно, ему хотелось бы соединить их всех в одновременно гармоническом и политическом синтезе. Возможно, что с помощью даже самой вдохновенной арабской музыки было бы невозможно соблазнить и очаровать купидона, жестокую армаду Европы, которая слишком страстно обхватила богатый и созерцательный Египет.

С помощью сладостной египетской кантилены, льющейся вначале сквозь сомкнутые губы, при – обретающей затем печальное сдержанное и постоянно возобновляемое носовое звучание, можно было бы, наверное, растрогать, расшевелить и, наконец, разрешить сложную и заковыристую проблему Суэцкого канала, загромождённого и уже почти закупоренного бесконечными бумагами Лиги Наций. Однако в то же время мудрому королю приходилось противостоять торговле кокаином, погрузившем в наркотический дурман его дорогие селения, он мечтал с помощью искусства утихомирить свой непокорный народ, чьи честолюбивые тщеславные порывы, в противном случае, могли бы быть подавлены с самоубийственной жестокостью.

Король Фуад добавил:

– Итальянская колония восхищает своим умом, трудолюбием и скоростью!

Эти слова проникли в моё сердце, воскресив в памяти подвижническую жизнь моего отца, бывшего одним из первых адвокатов, высадившихся шестьдесят лет назад на берегу тонущей в грязи Александрии, где не было тогда ни газа, ни питьевой воды, которую он каждый вечер пересекал с фонарём в руке, чтобы вести запутанные процессы пузатых пашей, называвших его фелфел, то есть «перец» – за ум, работоспособность, скорость.

В заключение король Фуад сказал:

– Я испытываю к Савойскому дому¹² сыновние чувства. Королева Маргарита¹³ была мне как мать. О, мой прекрасный Турин! Меня связывала крепкая дружба с вашим министром иностранных дел, верным последователем дуче!

В тот день он поразительно раскрылся передо мной в атмосфере кантилен, пальм, дюн, пирамид и арабских селений, явив собой отважный и жизнерадостный образ родины, полуострова, бредившего мореплаванием, полностью электрифицированного волей своего правителя и неустанным усердием его сподвижников.

На следующий день я возвращался на поезде в Александрию, погрузившись в воспоминания. Подобно старинным хрупким безделушкам, они разбивались вдребезги при малейшем прикосновении. Первым из них был французский иезуитский колледж святого Франциска Ксаверия⁴؛ теперь превращённый в караульное помещение губернаторства!

Я мчался на автомобиле прочь от охватившей мою душу ностальгии вдоль решётки садов Ан – тониадиса. Солнце этого чахлого дня египетского декабря тщетно пыталось ласкать мою футуристическую кожу. Однако пылающие и чувственные акации моего отрочества исчезли! Вместо них мне в ноздри ударил сильный запах дёгтя, распространявшийся от киля баржи, до краёв нагруженной хлопком. Этот деготь стремлении, путешествии, опасностей, дорог и приключений, затуманил мне мозг и заставил поднять голову.

По ту сторону ограды зачарованного сада протянулась в идеальном геометрическом порядке полоса высоченных пальм с металлическими пучками на верхушках, служащая обозначением авиатрассы итальянских почтовых аэропланов. Они кружат с негромким, но упорным жужжанием воинственных пчёл. Чёрная флейта войны, суровая музыкальная лазурь. Вместо крыльев отрезанные руки музыканта, оставшегося лежать на земле.

Побеседовав с королём Фуадом, я заем обратился к нильским пальмам и странствующим дервишам. Они дали мне исчерпывающий ответ с точки зрения лирики пластики музыки и шумовых эффектов.

Командор Грасси, один из тех итальянцев, кто покорял Восток силой своего интеллекта и умением убеждать, предложил мне скорости, способные развеять даже самую неотвязную ностальгию моих блистательных собеседников.

Пульмановский вагон от Александрии до Каира, мимо пролетают стройные ряды пальмовых войск. Со своими звериными, почти антропоморфными стволами, всегда лишёнными растительности, они стоят, всем своим видом напоминая о владыках этой равнины.

Они царствуют над ней. Отдельные беспорядочные группы. Плотные батальоны. Сторожевые посты. Философы, погружённые в уединённое созерцание.

Там, внизу, генеральный штаб пальм командовал незримым сражением. Остальные возносили хвалу солнцу, задрав к нему свои лишённые листьев верхушки, замершие, как будто в ожидании золотого дождя. На горизонте они маршировали, подобно стаду слонов. Особняком стояла старая пальма, согнувшаяся и искривлённая под тяжестью сельскохозяйственных забот.

Она не ответила мне.

Мой поезд скользил по плодородной египетской равнине. Низменность. Зелень. Бедные и невзрачные селения, грязь, коровий навоз, солома и верблюжий помёт, высохший на солнце покрытый коркой и наростами.

Мрачные буйволы как фурункулы. Кажется, что земля крепко прижала к своей груди все вещи: лачуги, поезда, элеваторы, неподвижные и медленные воды с парусами на баржах под слишком широким и пустым небом, которое, возможно, однажды решительно колонизирует рассерженный Нил.

Подобно вору, бегущему от погони, поезд слегка задевает банановую плантацию, полную живых изумрудов и пронизанную золотыми полосами. Каналы выхватывают из ножен кривые паруса, напоминающие клинки.

Верблюды и феллахи¹⁵ повторяют изгибы селений, рассеянных по равнине.

Ритм поезда сотрясает жирные комья земли. Вагон мягко покачивается на рессорах и, слегка вибрируя, баюкает моё тело среди стрёкота насекомых, влажного горячего дыхания притаившейся буйволицы, которая, похожая на большую черепаху, высовывает голову из огромной грязной скорлупы равнины, чтобы посмотреть на пьяную, беспорядочно разбросанную группу белых арабских могил.

Буйволица пережёвывает: «Я дочь этой чёрной земли и серого Нила. Лёжа, я напоминаю кучу ила. Меня заставляют подниматься ударами, и тогда мои круп и мои рога внезапно продолжают контуры низких крыш, крытых соломои, ребятишек, ветоши, козлят, сводов пекарен, земляных труб без дыма. Я люблю покой и неподвижность в нескольких шагах от рельсов и дороги. Я не поднимаю головы, чтобы посмотреть на феллаха, который, сидя боком на волнистой спине верблюда, уставился на меня невидящим взором, не удостаивая ни единым взглядом ни цели своего путешествия, ни окрестностей, раскинувшихся у него за спиноЙ. Атмосфера уже никогда не будет так густо напоена запахами, как прежде. Воздух пахнет илистыми испарениями. Он сдавливает мои щёки как тёплая губка. Длинные серебристые галабие, подметающие чёрные тропинки, или сверкающую зелень лугов, курят земной фимиам небесам!»

Между тем небесная лазурь раскалилась, и разбросанные там и сям серебристые облачка, казалось, зажглись и повисли как светильники, высоко над невидимым божеством.

Предчувствие воды.

Тревожный свет. Блеск страдающих от жажды камнеи.

Кафр-эз-Зайят!¹⁶ Это название бесцеремонно выдёргивает мою душу из реальности 1933 года и мгновенно переносит её в эпоху моих двадцати лет, радостных, лёгких, воодушевлённых. Тридцать лет назад, когда ночь пахла мумией, поезд остановился на станции Кафр-эз-Зайят, у простого деревянного навеса, прячущегося в банановых зарослях на берегу невидимого в темноте Нила.

Мохамед эль Раджел, посредник английского генерального штаба, которого мне с жаром рекомендовал сэр Вард, ожидал нас, чтобы отвести к месту охоты… а также, чтобы воздать полагающиеся нам деревенские эротические почести.

Я помню его настолько отчётливо, как будто мы расстались только вчера, шумного и церемонного, кланяющегося, хватающего нас за руки, ловко подносящего к губам наши пальцы и властно раздающего приказания двум нашим неграм, переносящим наши пожитки и съестные припасы.

Этот хитрющий проныра очаровал нас всех с первого взгляда. Смазливое лицо цвета шоколада, большие чёрные глаза, смышлёные и благодушные, и крючковатый нос.

Мохамед быстро шёл впереди, так что чёрный помпон на феске подпрыгивал в такт его шагам, указывая нам дорогу величественным жестом. Он, без сомнения, смотрелся достаточно благородно в своей развевающейся чёрной галабее, наброшенной поверх шёлковой туники в канареечно-жёлтую и фисташково-зелёную полоску.

Нас было десять страстных охотников: три грека, пять англичан и двое итальянцев, жаждущих подстрелить как минимум сотню перепёлок вдали от Александрии, казавшейся необитаемой по случаю праздника Байрам¹⁷ Кубические хижины показались сперва по обеим сторонам дороги; лачуги, почти полностью слепленные из нильского ила, желтоватые и окружённые крошечными садами. Затем пальмовые рощи замаячили на светлеющем горизонте.

Печальная, усталая и разочарованная заря. В темной деревне стояла мёртвая тишина. Небо медленно окрашивалось серебристо-зелёными полосами. Вдали, за возделанными полями убывающая луна мягко окрасила в сиреневый цвет волнистые песчаные барханы. Тёплая и мягкая луна цвета рыжей ржавчины опускалась, подобно золотой капле, в далёкое море.

Банановые плантации тесно обступали дорогу, и мы наслаждались восхитительной душистой садовой свежестью.

Палатка бедуинов, показавшаяся вдалеке, прорезала бледное небо, она напоминала гигантскую летучую мышь с распростёртыми перепончатыми крыльями, пригвождёнными к земле.

С любопытством изучал я причудливую геометрию покрывавших её заплаток, похожих на пёстрое трико Арлекина, цвета грязной охры и ржавчины, в окружении наметённых ветром песков.

Вход в палатку загораживала невысокая изгородь из веток и кусков жести, несколько отвратительно худых коз волочили дряблые и отвисшие сосцы.

Шелудивая, ободранная, похожая на скелет собака с сердитым лаем выбежала нам навстречу…

Это была палатка Абдула эль Раджела, брата Мохамеда.

– Саиди, Абдул! – воскликнул наш проводник.

– Саиди, Мохамед! – прозвучал голос из палатки.

Абдула появился из-за изгороди. У него был дерзкий и суровый профиль: просторное одеяние из белой шерсти ниспадало складками к нему на грудь; его жесты были величественными, во всей его наружности было одновременно что-то царственное и цыганское. Два брата долго о чём-то говорили вполголоса, нам не удалось расслышать ничего, кроме имени Фатма, повторённого несколько раз.

Сэр Вард много рассказывал мне о Фатме, самой прекрасной женщине на всём Востоке, а также о её муже по имени Мустафа эль Бар, бывалом охотнике, вынужденном из-за бедности и ревности освоить печальное ремесло бурлака на нильских дахабие.¹⁸

Он слыл непримиримым врагом Мохамеда, однако в чём именно заключались их разногласия, я уже не припомню.

Поздоровавшись с Абдулой, мы продолжили шагать вдоль становившейся песчаной дороги, через безлюдную деревню.

Остов верблюда.

К шести часам мы добрались до группы пальм, растущих на пляже. Море стального цвета посте – пенно окрашивалось розовым.

Устроившись на своих складных стульях в десяти метрах один от другого, мы погрузились в ожидание, приняв общее решение стрелять только в направлении моря, как только появятся перепёлки.

Мохамед принялся копать большую яму. Он хотел показать мне, на какую глубину солнце прогрело землю.

В полседьмого раздался шелест крыльев и первые перепёлки, как шары, выпущенные из пращи, появились перед нами. Они изнемогали от усталости.

Первые залпы мимо. Нам было плохо видно. В промежутках между выстрелами Мохамед забавно подпрыгивал и дрыгал ногами неподалёку от меня, протыкая длинной палкой воображаемых перепёлок, причмокивая и восклицая:

Чуфф! Чуфф! Пам! Пам!

Он принимал то героические, то томные позы, то имитируя перепелиный свист, то издавая победные вопли.

* * *

Мы продолжали охотиться до девяти часов. Появились несколько полуголых мальчишек, предлагавшие в обмен на несколько мелких монет полные корзины свежего сахаристого инжира.

Солнце поднималось. Становилось жарко, и насекомые начинали досаждать нам.

Пески теперь цветом напоминали пепел. Мохамед ловко соорудил веера из пальмовых листьев, а затем принялся декламировать басни Лафонтена. Я до сих пор вспоминаю гортанный звук его голоса и его ребяческие эксцентричные жесты, когда он имитировал зверей из басен.

На обратном пути мы шли вдоль берега Нила, медленно несущего свои маслянистые желтоватые воды среди берегов, покрытых густой растительностью. Между несколькими искривлёнными фиговыми деревьями и пальмами я с удивлением обнаружил виноградные лозы, росшие прямо в песке. Мохамед объяснил мне, что ягоды этого винограда обладают особенно изысканным вкусом, благодаря органическим соединениям, сохранившимся в этой почве от древних раковин. Тени, отбрасываемые пальмами, становятся более отчётливыми: настал полдень. Мы направляемся в деревню. Небольшое тесное скопление кубических хижин и лачуг, местами прикрытых ветками, казалось мне неподвижным, застывшим под раскалённым солнцем. Пейзаж блёкнул и плавился от жары.

В сопровождении Мохамеда мы поднялись по грязной лесенке к врытой в землю цистерне с чистой прозрачной водой.

Пока мы поднимались, какая-то женщина в бирюзовом одеянии прошла мимо нас. Она медленно поднималась по скользким ступенькам, неся на голове мокрый чёрный кувшин, который поддерживала поднятыми руками. При каждом шаге она колебалась. и под её одеждой обрисовывались маленькие, округлые и – твёрдые груди.

Она бросила на нас томный взгляд, её чёрные каучуковые зрачки расширились, почти полностью скрыв золотистую склеру. Её рот был прикрыт лоскутом чёрной ткани, соединённым с вуалью на голове шнурком, пропущенным сквозь полую трубочку, закреплённую на носу.

Мы последовали за ней. Однако Мохамед остановил нас жестом. Под палящим солнцем, подав предостерегающий знак и прижав палец к губам, он пообещал нам несравненную Фатму тем же вечером, когда её мужа не будет поблизости.

Глаза прекрасной арабки, эти влажные глаза газели преследовали меня весь день в извилистых и зловонных улочках, полных больших зелёных жужжащих мух.

Признаюсь, что проституция Фатмы заставила меня призадуматься. Я заранее представлял себе отвратительный спор о цене и всю банальность продажного соития.

О, если вам посчастливилось встретить красотку, или увидеть ее мельком в окне, то вам захотелось бы, чтобы все сложилось более романтично!

На ходу я рассматривал двери, больше всего напоминавшие вход в нору, откуда струился красноватый дым, тошнотворный запах жареного и вонь экскрементов. Вдруг мне показалось, что я увидел её на пороге лачуги, настолько низкой, что куры могли легко выпрыгивать оттуда наружу.

Это была не она. Я оказался один; я отстал от своих друзей на последнем повороте, и уже начал тревожиться.

На площади слепые рапсоды нарушали знойное безмолвие звуками своих заунывных песен под аккомпанемент визгливых дудок.

После скверного завтрака, проглоченного впопыхах в маленьком греческом кафе, я покинул деревню, где уже не надеялся вновь увидеть Фатму до наступления ночи, чтобы насладиться зрелищем заката в пустыне.

Друзья окликнули меня сверху, с террасы. Они были в доме каких-то родственников Мохамеда, где их приняли со всеми полагавшимися почестями и по законам гостеприимства. С религиозным – трепе ом им поднесли виноградной водки из Кеи,¹⁹ хранившейся в бурдюке из просмолённой козьей кожи. Из глубины улочки, открывавшейся перед нами, из тихой лавчонки доносился аромат анисового ликёра и абсента.

Мимо прошли огромные негры в белоснежных одеяниях с букетиками жасмина за ушами и под тюрбанами. Прошествовали несколько женщин, все закутанные и таинственные. Среди них я надеялся узнать Фатму!…

Мои друзья лакомились рассыпчатыми восточными сладостями с ароматом граната и розы, запивая их медовым лимонадом с фисташками.

* * *

Смеркалось. Позади лачуг с цветущими террасами стекала раскалённая лава заката. Пустыня пламенела. Затем медленно дохнул морской бриз, пламя и пурпур уступили место прохладе. Пейзаж накрылся аметистовым бархатом, солнце, умирая, стекало вкусными золотыми каплями, заставившими меня подумать об улье, сочащемся мёдом. Вдалеке появился островок зелени, переливавшийся металлизированным и драгоценным блеском среди песков, как изумруд в золотой оправе. Мохамед наклонился в сторону Запада, приложив ладонь ко лбу, чтобы почтить злых духов ночи.

На террасе старик с седой бородой, одетый в синее, развернул небольшую циновку, опустился на неё, согнулся пополам и упал на колени ничком, лицом в землю, повторяя свою молитву Аллаху и обратившись в сторону Запада.

* * *

Женщины также поднялись на соседние террасы.

Когда влажная перламутровая луна показалась над лачугой напротив, Мохамед подал мне знак, подмигнув, и мы последовали за ним через деревню. Нас сопровождал аромат фиалок, предвестник вожделенных наслаждений.

Мы остановились перед группой из четырёх соединённых между собой и скособоченных домов, чьи террасы громоздились в причудливом и живописном беспорядке. Они походили на четырёх старых ведьм, испачканных мелом и хромых, застывших неподвижно на своём айном вечернем сборище.

Посреди этих домов располагался дворик. Мохамед зашёл в подобие чёрной двери и вскоре вернулся обратно в сопровождении низенькой и толстой женщины, голова и лицо скрывались под покрывалом. На ней было просторное развевающееся одеяние, под которым угадывались отвратительные огромные отвисшие груди. Это была мать Фатмы. Я подошёл к ней. На её лодыжках и запястьях позвякивали медные браслеты.

Вскоре до нашего слуха донёсся шорох из глубины дома. Несколько женщин, сопровождаемых оборванными ребятишками, окружили Мохамеда. Все они кричали, жестикулировали, воздевали к небу руки цвета кофе с молоком, сплошь покрытые красноватыми татуировками и позвякивавшие браслетами. Они обсуждали цену Фатмы.

* * *

Они затащили Мохамеда внутрь, чтобы поскорей покончить с переговорами. Полная луна уже безжалостно освещала стену, скрытую в глубине двора. Однако родственники Фатмы не отставали от нас, продолжая ожесточённо спорить. Это был мрачный и странный спор, сценарий которого разворачивался в роскошном лунном свете, окаймлённом тенями, родственники препирались, перессорившись из-за цены на девушку из их дома.

– Весь шум из-за того, что Мустафа, её муж, может неожиданно вернуться! – пояснил мне Мохамед.

Наконец, цена была установлена.

Мать отправилась за дочерью. Мохамед ловко вскарабкался по приставной лестнице на самую высокую из четырёх террас. Он остался там караулить, чтобы успеть предупредить нас, если вернётся муж. Выпрямившись и прикрыв рот ладонями, он монотонно запел:

Илаи, Илаи, твоя плоть нежна,твоя плоть сладка, как банан,твоя плоть перламутрова, как луна.Но луна холодна,а твои груди пылаютот моих поцелуев.Илаи, Илаи, твоя плоть нежна!…

Он стоял там наверху, возвышаясь над деревней, которая спала, убаюканная на берегу Нила. Мохамед пел и наблюдал за рекой, за её маслянистыми, тяжело текущими водами. Тут и там эти воды напоминали бархатные портьеры, прихваченные серебряными пряжками луны.

На Ниле ни единой барки. Высоко в небе, на самом краю облака ухмылялась луна, зловещий гипсовый диск с глазами, обведёнными бледноголубой каймой. Над головой Мохамеда изящно изгибалось небо, серебристое, глубокое и искусственное, какими изображали небеса на некоторых старинных панно. Вокруг неясное жужжание насекомых, откуда-то далеко, с реки доносится пение…

На самом деле, я уже не помню, какое наслаждение мне доставила прекрасная Фатма. Она была обыкновенной женщиной.

Мохамед продолжал пет под луной:

– Илаи, Илаи, твоя плоть нежна!…

В комнате было грязно; умывальный таз был пожелтевшим и растрескавшимся!. И ещё эта проклятая дверь, которая постоянно открывалась!…

Подумать только, что я так вожделел этих наслаждений!…

Внезапно раздался выстрел, затем мучительный крик в неверном лунном свете (Мохамед больше не пел) и шумное падение тяжёлого тела с верхнего этажа, возможно, с террасы!.

Я выскочил наружу. Во дворе неописуемая суматоха. Женщины надрывно кричали:

– Мустафа убил Мохамеда! Мустафа убил Мохамеда! – визжали испуганные дети.

Я растолкал всех локтями, чтобы взобраться по приставной лестнице на самую высокую из террас. Мохамед лежал ничком в луже крови.

Я попытался поднять мёртвое тело. Оно было холодным и очень тяжёлым. У меня не хватало сил, чтобы перенести его.

Во дворе мои друзья стояли, охваченные смятением, поскольку несколько арабов пришли, чтобы предупредить их о том, что Мустафа, муж Фатмы, хотел убить их.

* * *

Однако ему не нужны были другие жертвы. Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Он убил Мохамеда, потому что тот не заплатил ему в последний раз за проституцию Фатмы!

Бедный Мохамед эль Раджел!

Наконец, на остановке Кафр-эз-Зайят, полной повозок, шума, хиджабов и балахонов, мне открылся Нил во всём извилистом великолепии его мутного зелёного течения, в зеркальной глади которого отражались барки, оснащённые высоченными мачтами. Огромные клювы гигантских фламинго, потерпевших кораблекрушение. Это плавучий кортеж Его величества Хлопка с его моментальными опломбированными тюками. Великая торговая река цвета крокодила, буйвола и коричневого лондонского сукна несёт барки, полные до краёв, к морю, чтобы измениться, облёкшись в европейские одежды.

Спиральный полёт белых голубей наряжает, украшает и вышивает её маслянистую поверхность затейливыми стежками. Перевозящая меня дахабие напоминает бирюзовый домик, скользящий вниз вдоль сонных берегов. Под её просмолённым килем Нил бормочет: «Спите спокойно. Спите, плывя. Если моё неспешное течение тебе наскучит, то я могу предложить сады вдоль моих берегов, и ты вознесёшься в золотые небесные чертоги».

Это длиннейшие сады, растущие на плодородных чёрных илистых берегах. Дахабие бросает якорь в садах Гизы. За столом, среди трепещущих ближних и дальних парусов, украшенных гирляндами, мы пьём жидкое солнце в больших квадратных проёмах. Нам прислуживают негры, угольные лица с солнечными бликами в ослепительных галабеях с пламенеющими поясами.

Сверкающий Нил, насчитывающий 700 метров в ширину в этом месте и 1000 метров далее, после острова, драпирует в лёгкий серый туман похожие на ножницы клювы мачт. Я неторопливо изучаю их, сидя в моторной лодке и прихлёбывая турецкий кофе.

С извилистой томностью река показывает себя, над её ложем из чёрной земли и зелёной травы простирается пустыня. Дюны. Жёлтая твердеющая музыка песка и ветра с порывами, нарастанием, арпеджированными каденциями, затиханием под сурдинку и нежнейшими пиццикато.

Наступают ли пески?

Нил осмотрительно поднимается и раскрывает на солнце большой белый парус, желая защитить от самума²⁰ нежную поверхность воды.

С присущей мне магической быстротой я ускоряю подъём остальных белых парусов. Вот этот неторопливый парус кажется искренней чистосердечной молитвой реки, благоговейно простёршейся ниц. Распахнуты полотняные руки парусов. Паруса раздуваются в экстазе. Парус поднимается, уверенный, что он сможет усмирить свирепое солнце и обрести вскоре свежий алмазный мир звёзд. Дремлют, плывя в сумерках, матросы, разлёгшиеся поверх груза, заполнившего барку до краёв. Инстинктивно направляют форштевень. Позади виднеется длинный чёрный штурвал, бесполезный, как ком грязи. Невнятное бормотание Нила:

«Я медленно оплодотворяю свою подругу землю, но мои дети паруса надувает ветер, в них дует святой ветерок Аллаха, смешанный со звёздами, и его дуновение вновь ощущается в ювелирных витринах Сука!²¹»

Как магический насос, туф туф туф моторной лодки приближает горизонт слева, возникающий над зелёными каирскими садами, длинным розоватосиреневым плоскогорьем высотой 100 метров и драгоценностью Цитадели со стройными минаретами, и тяжёлыми куполами, пронзающими небо.

Мой друг Грасси догадался о моём желании и осуществил его, на предельной скорости промчавшись сквозь квартал мёртвых, до самой могилы дервишей Абдуллы и Мегаури.

В спешке мы бросаем взгляд на крепостные стены Цитадели, на её отвесные каменные облачения пустынного цвета, грубые складки и чёрные отверстые пасти английских пушек в бойницах.

У подножия плато Мокаттам²² лестница привела нас в комнату-обсерваторию Главы дервишей. Дворик с пыльными приморскими соснами и кипарисами. Обмотав ноги тряпками, мы заходим в просторную пещеру, выдолбленную в известняке. Могилы справа и слева. В глубине её, в квадрате, застеленном циновками и ограждённом железными решётками, три араба, все в чёрных одеяниях, опустившись на пол и повернув лица к входу, катаются как типографские валики, когда их густо пропитывают краской.

Снаружи, на террасе, засаженной эвкалиптами, другие дервиши медитируют, свернувшись клубком, или пристроившись на мраморе в своих длинных чёрных одеяниях и серых головных уборах с белой перевязью. У их начальника была перевязь зелёного цвета на головном уборе и опахало, выделявшееся издали, над английским пороховым складом, над рифлёными и колючими луковицами мёртвых куполов, над Нилом, текущим среди зелёных садов и оранжевого великолепия пирамид. Три. Геометрические. Каждая со своим теневым треугольником, ниспадающим, как мантия, закреплённая назатылке. Механический шум послышался из священной пещеры. Как волчки, дервиши кружились, раскинув руки в стороны. Их казакины и белые юбки при вращательном движении принимали коническую форму. Мистика, наивность, мольба запечатлелись на их изнурённых лицах, обращённых к потолку.

Там наверху вибрировал и гудел священный мотор. Сейчас функционировали 15 токарных станков огромного звёздного цеха. Шлифовка земли. Полировка шероховатой поверхности. Остальные серые головные уборы без повязки буравят твёрдый воздух. Время от времени на них, подобно машинному маслу, капает сверху жалобная молитва, успокаивающая ржавые подёргивания арабских музыкальных инструментов.

Скрипит оборванный оркестр:

«Мы подражаем ритмам вселенной!

Мы механизируем планетарную человекозубчатую передачу!»

Останавливается человеческий токарный станок. Два. Пять. Вспотевшие. Один из них, измученный, прикорнувший рядом со мной на циновке. Другие, более выносливые, пошли за бурнусами своих старших товарищей, почтительно принесли их, затем все, скрестив ноги, приступили к молитве. Только их глава, единственный из всех, оставался неподвижно сидеть на циновке, пока остальные кружились. Его серый головной убор над пепельно-серым лицом внимал молитве. Он поднялся. Все остальные поднялись вслед за ним. Они последовали вслед за ним с длинным уууу сирены, звучащей в тумане над Темзой.

Толпа арабов в зелёных, жёлтых, синих лохмотьях пялится на скрипящие оси и манёвровые колёса металлического моста, который, медленно поворачиваясь, пропускает высокие парусники и грязных бурлаков, привязанных к длинным тугим канатам.

Сомнамбулическая толпа. Ошеломлённая светом. К тому же вся прокопчённая и грязная, как их селение цвета шоколада, низкие убогие лачуги, коровы, козы, собаки, куры, смрад, оглушительное петушиное кукареку и чёрные буйволы, упирающиеся рогами в великолепную, начисто вымытую майолику неба.

Давка в бассейне шлюза, барки, до краёв заполненные грубым необработанным хлопчатником: стенания, бормотание, гневные возгласы в адрес этой европейской ловушки! Тяжёлыми и ритмичными шагами выступают четверо оборванных полуобнажённых бурлаков-негров. Без конца, сгорбленные, раскапывающие и укладывающие в сторону ил, без конца.

Тянущие канат, за которым волочится огромный полузатопленный парусник с драгоценным грузом хлопка, расплющенные горячие мешки с семенными коробочками. В них уже созревает будущая ткань, самая белая, самая блестящая, самая длинная. Управляет навигацией, сидя верхом на румпеле,²³ негритёнок, грызущий кусок сахарного тростника.

Барки с хлопчатником осаждают расположенное на берегу маленькое арабское кладбище, серые могилы которого со стелами, тюрбанами и мечами агав постепенно сползают в Нил. Звон и заунывное монотонное пение в горячей шерсти атмосферы.

На блестящих рельсах пыхтит маневрирующий поезд с цистерной для воды, с предупреждающей надписью: «Берегитесь поезда», под командой чернокожих машинистов, которым досаждают мухи и уже высоко стоящее солнце. Плотный круглый белый дым локомотива, курящий фимиам голубому минарету, муэдзин и его вопль, брошенный на Север – Юг— Восток – Запад:

Аллах Акбар؛

Быстрые соколы, которые, как истинные «крылатые дворники», высматривают с высоты труп собаки, чьё зловоние подслащиваес кислый острый дым печи, сложенной из лепёшек высушенного на солнце верблюжьего помёта.

Острое ощущение опалило мои губы и ноздри. Мои нервы, которые, удлинившись, намотались на колёса автомобиля, транслировали мне наслаждение, испытываемое туго накачанными шинами.

Дорога, жирная от чернозёма и ила. Мясистая, маслянистая, насыщенная зародышами растений. Обочины опускаются вниз, в долину с мутными прудами, тощие водочерпалки, которые волокут тощие лошади, бронзовые буйволы в оправе изумрудных лугов, экстатические ибисы и летающие хлопья голубей.

Моя кожа, умащённая нильским елеем, малодушно трепещет на краю нового тактильного мира, сухого, стеклянного или металлического: это пустыня!

Я вступаю в удушливую атмосферу песчаного горизонта. Сахара. Я еду верхом на ослике, и мои высушенные руки благодарно впитывают влагу его крупа, вспотевшего под седлом. Воздух накаляется. Драгоценная капля пота сверкает как идеальная жемчужина на лбу моей спутницы, которая представляется мне царицей Савской²⁴ посреди чумазых физиономий запыхавшихся и орущих погонщиков ослов.

Мы скачем как дети на бесконечном матрасе песков. Это притягивающие и мимолётные ласки пустыни.

Пустыня – это нечеловеческое сердце земною шара. Несомненно быстрые и тонкие ноги наших осликов разматывали клубки её самых холодных и таинственных чувств. Песок живёт и мыслит, но не желает говорить. Однообразное рассеянное ничто. Ничего не говорящее и ничего не дающее человеку. Прорезанное морщиной тропинки, оно молча собирает нас. Трепетное молчание подземного Серапеума²⁵ с его гранитными саркофагами со священными быками внутри. Тем не менее их с максимальной осторожностью пропитали горной смолой, селитрой, ароматическими травами, смесью из золота, драгоценных камней и папируса! Это было ошибкой, поскольку человеческая жадность и любопытство возобладали, победили и рассеяли их бессмертное единство.

Однако посредством какого рычага, состоявшего из дерзости, мышц и железа, грабителям удалось приподнять или расколоть эти огромные могильные плиты? Конечно, мычащее проклятие этого гигантского искусственного рукотворного стада настигло их всех в песках, которые, как верные стражи, коварно захватили их ночью в плен.

Так мне чувствовалось и виделось, пока мы поднимались как длинные чёрные лучи по пластам пустыни, движимые упорной волей, которая некогда клокотала в голове и в груди всех этих царей, завоевателей, магистратов, крокодилов и священных быков. Они продолжали реально существовать в своих царственных портретах из золота серебра меди и камня!

голоден. Через час можно будет поесть в гостинице «Меана». Между тем раскалённая пирамида превосходила все привычные представления: старое золото, оранжевый бархат, застывшее розоватое пламя и т д. и т. п. Ничего ностальгического. Ничего вечного. Они ничему не учат. Никому не повелевают. Скорее, предлагают поскорее сесть за стол, или, ещё лучше, устроиться прямо здесь, посреди роскошно сервированной пустыни. Ароматный пар её сытных блюд извивается, пытаясь проникнуть в мои ноздри. Её корка растрескивается с грандиозной и мудрой мощью отражательной солнечной печи. Всё готово. Я невольно прищёлкиваю языком. Не зря далёкие пальмы приветственно кивают пучками листьев на своих верхушках поверх дюн, волшебным образом превращающихся в горы халвы и лукума, украшенные миндалём и орехами. Небо сладкое и маслянисто-белое как превосходная мастика²⁹ та самая, в какую упала и умерла любимая дочка самого гениального кондитера Египта.

Устроившись в растущей тени Сфинкса, я совсем забыл о завтраке в отеле «Меана» и задремал, пережёвывая лакомый кусочек Пирамиды. Когда я очнулся от сна, то тени уже шагали по пустыне как призрачное войско. Пирамиды Гизы представлялись мне построенными из кристаллизованных фисташек. Я отведал ещё и их, предвидя, что когда я вернусь в Каир на немыслимой скорости, то буду вспоминать их как промелькнувшее романтическое видение. Уже разливалось жидкое красноватое золото заката, романтического, как в романах Виктора Гюго. Справа светлая сияющая игла минарета и высокий пучок на верхушке самой высокой из пальм растворялись как две сладкие пастилки в серебристой воде сумерек.

В полночь в гостинице «Семирамида» дыхание Нила мягко приоткрыло моё окно. В пустоте ночи круглая луна легко балансировала на пышной листве банана.

– Эх! Эх! Эх! – доносились ночные гафиры,³⁰ окликая одна другою.

Затем я проглотил луну, пока её не украли, подумав, что подкрепиться никогда не поздно, настолько я был зачарован этим соревнованием арабских сладостей.

В один из обычных январских египетских дней, медлительных, мягких, экстатических и золотистых, я отправился навестить Константиноса Кавафиса,³¹ знаменитого греческого поэта, отдававшего предпочтение своей родной Александрии перед своими далёкими и отвлечёнными Афинами.

Он с воодушевлением рассказывал мне об известном итальянском публицисте Катраро³² пока я обдумывал и оценивал причины исторической ностальгии, могущие связать душу поэта с лазурным полукругом Старого Порта, теперь заброшенного, но когда-то заполненного роскошными двухмачтовыми галерами.

Это была одна из тех вечерних прогулок, какие так любила моя мать, и в которых я, тогда шестнадцатилетний, сопровождал её, стараясь согласовывать свои мечтательные шаги с её решительной и торопливой поступью. Казалось, что она гналась за своими горестными воспоминаниями; я был зачарован пламенеющим закатом, мастером войны и героизма, раз за разом разыгрывавшим всевозможные сцены сражений облаков, пурпурной кавалерии, залпов солнечных лучей, крушения золотых замков и т. п.

Нас осаждало ужасное зловоние огромной скотобойни, лиловатой лачуги, заваленной окровавленными шкурами, кучами отходов в сопровождении раздражённого мычания. Мои ноздри помнят отвратительное дыхание всемогущей смерти в этом зловещем пейзаже, посреди теней призрачного стада, испугавшегося арабов в чёрных юбках и шлёпанцах, проходивших мимо по берегу, вдоль сверкающей воды. Теперь огромной скотобойни больше нет, просторный мощёный причал, защищённый бетонными блоками, позволяет без труда подойти к римским развалинам, выступающим из синей морской глубины.

Свежая летучая морская соль горьких воспоминаний. Дерзкий шёпот пены, подстрекавший меня в детстве к нырянию. Два наших эбеновых профиля на фоне светящегося неба из белой мастики, выделяющиеся на розовом ногте пальца одной из двух рук Старого Порта. Другая рука выдвигает далеко в открытое море форт Кайд-Беи³³ древнее строение, белёсое и обветшавшее, которого, вероятно, не замечали мечтательные глаза Кавафиса, поскольку перед его взором высился когда-то стоявший на его месте древний маяк, одно из семи чудес света.

– Вернёмся домой, Том! – сказала мать.

– Вернёмся назад, – говорю я сейчас моему спутнику. Внезапно мутный закат превращается в огромную скотобойню прежних времён, дымящиеся красноватые внутренности вываливаются наружу над банановой плантацией, испепеляя её изумрудные листья.

На перекрёстке я обнаружил целый геометрический лабиринт сооружений английской караульной службы и ступеньки, которые я, возможно, видел ещё в детстве, и которые остались в памяти, как и балки балкона в моём отчем доме. Этот шум голосов школьников и куриное кудахтанье доносятся до меня из сегодняшнего дня, или из далёкого прошлого? Над минаретом и муэдзином, уже поглощёнными ночной тьмой, высится пальма, благословляющая порог дома поэта Кавафиса.

Вот он, маленькая седая голова умной учтивой черепахи, тщедушные руки, гребущие откуда-то из глубины вечной греко-римской тени, тёмно-красный бархат и покрытые вековой пылью картины.

Также расшиты золотом тёмно-красные панталоны слуги суданца, подающего мне бокал виски с содовой и традиционное мезе,³⁴ из греческого сыра. Угощаясь тем и другим – он неторопливо, подобно аркадскому пастуху, а я, напротив, как будто мне нужно куда-то бежать – мы ведём беседу о поэзии будущего.

Кавафис хвалит футуристическое движение, но при этом объявляет гигиенической свою «символическую интерпретацию исторических периодов, на которые делится наше бренное существование».

Он добавляет:

– Эта интерпретация, лишённая старого метра и рифмы, должна иметь форму верлибра.

Я отвечаю ему, что можно обойтись без верлибра, достигнув желаемого эффекта при помощи свободной поэтической прозы, лучше отражающей нашу великую механическую скоростную цивилизацию.

Беседа становилась всё более увлекательной. В спор вступали остальные почитатели. Звучали дифирамбы в честь нашего знаменитого хозяина. Я продемонстрировал на примерах, что греческий поэт Паламас,³⁵ соперник Кавафиса, напоминает Виктора Гюго с его словесными излишествами, а также Ламартина с его сентиментализмом; Малакассис³⁶ это ничто иное как смесь де Мюссе и Салли Прюдом; Порфирас³⁷ самый юный из греческих поэтов, объединяет черты Бодлера и Верлена; сонеты Грипариса³⁸ заставляют вспомнить о сонетах Жозе Мария де Эредиа.³⁹

Растроганный хозяин дома предложил нам новую порцию мезе из сыра и объяснил мне своё желание уточнить, буквально запечатлеть в своих вольных стихах народный язык димотику,⁴⁰ то есть, греческий народный язык, прославленный знаменитым лингвистом Психарисом.⁴¹

Димотика отличается мощной витальностью по сравнению с классической грамматикой, которая, будучи строго традиционной, уже давно обречена закончить своё существование в библиотечной пыли.

Димотика динамична. В ней представлены все необходимые заимствования. В особенности, итальянские заимствования.

Кавафис продекламировал несколько стихотворений, в которых итальянские слова дверь шляпа чулки перчатки карьера⁴² звучат гармонично, как необходимые, хорошо пригнанные неологизмы. Он показал мне, насколько фальшиво в данном случае звучали бы английские, французские или испанские эквиваленты.

Он говорил об ибсенизме⁴³ театральных авторов Ксенопулоса⁴⁴ и Нирванаса.⁴⁵ Спиро Мелас,⁴⁶ напротив, разворачивает почти футуристическую деятельность в своей «Свободной сцене», где произведения авангардистского французского театра великолепно интерпретируются им вместе с Марикой Котопули,⁴⁷ Дузе,⁴⁸ по мнению влиятельной греческой ежедневной газеты «Элефтерон вима».

Когда наконец Кавафис, уступив настойчивым просьбам присутствующих, решил продекламировать кое-что из своей неизданной лирики, то Катраро вмешался, чтобы объяснить нам загадочное название: Бог покидает Антония. У Плутарха написано, что когда в Александрии Антоний⁴⁹ поддался чарам Клеопатры, то однажды вечером он услыхал, как вдали над морем мелодично звучал хор в сопровождении мандол и флейт. Все в восхищении прибежали на берег, но никого там не увидели. Это был Дионис, покровитель Антония, покинувший своего протеже.

Кавафис медленно читал свои стихи, сопровождая их жестами, которые словно арабески заполняли пространство.

Время от времени его рука опускалась, словно под томной тяжестью музыки слов.

Катраро переводил для нас:

Когда ты слышишь внезапно, в полночь,незримой процессии пенье, звукимерно позвякивающих цимбал,не сетуй на кончившееся везенье,на то, что прахом пошли все труды, все планы,все упования. Не оплакивай их впустую,но мужественно выговори «прощай»твоей уходящей Александрии.Главное – не пытайся себя обмануть, не думай,что это был морок, причуды слуха,что тебе померещилось: не унижай себя.Но твёрдо и мужественно – как присталотому, кому был дарован судьбой этот дивный город, —шагни к распахнутому окнуи вслушайся – пусть с затаённым страхом,но без слез, без внутреннего содроганья, —вслушайся в твою последнюю радость: в пеньестранной незримой процессии, в звон цимбали простись с навсегда от тебя уходящей Александрией.⁵⁰

Час спустя, распрощавшись с поэтом, я нёсся в автомобиле, наслаждаясь в сумерках ароматом акаций, доносившемся до меня из садов Антониадиса.

Полная луна. Соловьи. Экстатическая атмосфера, колоннада высоких деревьев вдоль дороги, с вершин которых стекает вниз имматериальное молоко. Время от времени доносится глухой шум падения: это разрушают старинную виллу, пол – ную воспоминаний, чтобы построить на её месте другую, современнейшую, предназначенную для визитов европейских правителей.

Гул грузовиков, нагруженных античным мрамором. Иногда падение груды обломков вызывает в памяти радостный звук взрыва гранаты.

Канал Махмудие полон жидкой луной, ностальгической, как современнейшие и древние верлибры греческого поэта из Александрии Константиноса Кавафиса.

пытаюсь понять психологию древнего и современного Египта, изучая его народ, рассеянный между памятниками архитектуры, священными и бесценными статуями и саркофагами.

Поэт Нельсон Морпурго,⁵¹ глава движения египетских футуристов, ведёт меня в музей Александрии. Мы одни лицом к лицу с прошлым в молчании, пропитанном запахами горячей шерсти, селитры и ароматических растений. Его нарушает фугато⁵² смеющихся голосов и беспокойный звук шаркающих шагов. Это группа школьников, глаза из-под шарфов и чёрных покрывал; однако белые как лепестки камелии руки беззастенчиво ощупывают внушительную группу быков Аписов, поражённые размерами их детородных органов. Подобно тому, с каким благоговением она пьёт воду из Нила, точно так же любая девчушка надеется отыскать в этом почитаемом камне силу сотворения жизни.

Греков и римлян мало волновала эта проблема, и они часто отказывались от детей: египтяне, напротив, презирали и ненавидели бесплодных женщин. Уже окончательно установлено, что Сфинксов усердно тёрли, чтобы накормить женщин массой, которую удавалось соскрести: считалось, что это гарантирует их плодовитость. Такая любовь к жизни оттесняла саму смерть, придавливала её тяжестью полного и неразрушимого саркофага.

Гордость царей продолжала править мумиями или жизнями, навечно заблокированными в роскошных полостях пирамид.

Горячая человеческая солидарность, сила любви и братства и, прежде всего, желание одурачить смерть, привели к созданию общества бессмертных. Они были настолько счастливы вместе наслаждаться жизнью, что желали продлить её вместе в царстве побеждённой смерти.

Перед тем как обессмертить тело, плотно обернув его бинтами, пропитанными солью, его заполняли мясом специально выбранных для этой цели животных, обладавших особыми качествами.

Трудолюбивый и съедобный бык, свирепый и наводящий страх крокодил обожествлялись.

Эта навязчивая мысль о бессмертии сопровождала меня во время посещения университета в аль-Азхар.⁵³ Просторный внутренний двор, окружённый портиками.

В глубине мечеть с куполом, теряющимся вверху в солнечной пыли, и минарет, отбрасывающий вниз, на циновки свежую тень. Атмосфера переполненного гудящего улья под многочисленными стрельчатыми арками. Около двадцати групп студентов.

Каждая из них насчитывает примерно тридцать учащихся. Все возраста. Красные и белые фески и тюрбаны. Они слушают, сгрудившись вокруг скамьи, на которой сидит, скрестив ноги, профессор; он говорит, раскачиваясь всем телом. Ученики копируют колебания его торса, заворожённые вращением и гнусавой кантиленой вечного толкования Корана. Концентрические круги шёпота и молчания вокруг камня мудрости, падающего время от времени.

Сладковатый застоявшийся запах халвы, пищи и испражнений тел, занятых монотонными движениями и не ведающих приключений.

Покидая университет аль-Азхар, мы замечаем что-то вроде кучи дров, среди которых навалены башмаки и шлёпанцы студентов. Густо покрывающая их ностальгическая пыль всех дорог Африки и Азии ведёт беседу с просторной священной нишей, обращённой к Мекке. Синтетическая драма немых объектов, которые вбирает в себя необъятный ислам.

Когда затем, мчась в автомобиле, я поднял голову, то мне тут же представилось, как окружённая башнями песочного цвета Цитадель пытается наколоть на острые концы своих минаретов опостылевшее жужжание английских аэропланов, продолжая, между тем, философически нацеливать свои пушки на молчаливое скопление мусульманских толп.

Они движутся, медленно колыхаясь, мимо известнякового подножия крепостных стен, но при этом кажутся неподвижной, изваянной из одного куска древнейшей вереницей верблюдов, перевозящей камни для построек европейцев.

Истошно сигналя, мы проезжаем между обезглавленных мечетей, однако наша скорость лишь слегка колышет чёрные покрывала арабок, сгрудившихся перед тюрьмой и терпеливо ожидающих, сидя на соломе, часа, когда они смогут увидеться со своими родственниками, заключёнными в тюрьму иноземными захватчиками.

Нил. Неподвижный, перегревшийся на солнце; дахабие, или плавучие лачуги дремлют вдоль берега, под сонными опьянёнными пальмами. Вон та наклонилась. А эти обнялись, чтобы не упасть. Новый сад в Гизе, зелёная футуристично-кубическая геометрия самшита, подстриженного в виде сфер конусов кубов, включает также большой пруд из бирюзовой майолики, вожделенную свежесть, о которой мечтают бредущие по пустыне странники.

Сияющая полированная лазурь пустого неба. На что надеются вон те воздушные дугообразные паруса, блуждающие между рассеянных пальм и плакучих ив?

Сможет ли вскоре египетский национализм осуществить мечту об абсолютной автономии и вступить в Лигу Наций в качестве свободного союзника Англии, дружественной державы, всегда владевшей Верхним Нилом и берегом Суэцкого канала?

Время покажет!

Однако гармонируют ли завывания пустынных шакалов и домашних гафиров с вечным ночным течением Нила?

Между тем драматические контрасты, образов, идей, красок, ритмов, голосов, чувств с течением времени должны будут занять своё место на сцене истории, превратившись в Египетский театр. Которого, напротив, пока ещё не существует. Он лишь только-только забрезжил.

Кроме европейского театра, переведённого на арабский и представляющего сегодняшний репертуар, имеются также театральные работы Юсефа Вахби,⁵⁴ Мохамеда Теймура⁵⁵ и некоторых других.

В марте 1923 г. Юсеф Вахби основал свою компанию «Рамзес», которая, благодаря деловым качествам капиталиста, директора театра и первого актёра, с триумфом выступала по всему Египту, в Сирии, Тунисе и Алжире.

У этого исторического театра был свой поэт: Шауки,⁵⁶ прославленный автор Клео патры и своя актриса: Фатма Маруск. Эта юная прекрасная умная и восприимчивая актриса продемонстрировала арабской публике, кроме томных модуляций своих рыданий над бездыханным телом Антония, также свою гибкую и соблазнительную обнажённую спину. Аутентичная революция мусульманских костюмов.

Лучшими актёрами театра были Заки Телемат, Азиз Эид, Юсеф Вахби, Джордж Абид. Среди них блистали Негиб Рихани, Абдель Рахман Рушди, Ибрагим эль-Масри, Махмуд Камель, Исмаил Собри, Али Лабиб.

Эти аксёры сремились создась настоящий национальный египетский театр, отказавшись от языка классики.

Заки Телемат мечтал о Театре исторических обзоров, способного предложить парижской парижской публике что-то в этом роде.

С такой повесткой выступил актёр и автор Али Кассар.

Где я? Это Верхний Египет? Тунисская глубинка? Нет! На самом деле, этот автомобиль, прорезывающий тунисскую равнину, одновременно отделяет Ассуан от Нила, ведущего к Элефантине,⁵⁷ покачивающейся на его поверхности как гигантский ананас. Сегодня гранатовые деревья, банановые плантации, пальмовые рощи с силой наращивают стволы и листву, которая наматывается на колёса, крутящиеся, одновременно тормозящие и свободные, мчащиеся по бесконечной тунисской равнине, центробежно перемешивая её. Ветер, грубо дующий мне в лицо, плюётся визжащими протестами против наших запредельных скоростей. Жёлто-зелёные виноградники устремляются к изогнутой линии горизонта, кажется, что каждый из них покачивается на хребте тщеславного треугольника верблюда: он торжественно волочит позади небольшой плуг, похожий на сломанную игрушку. Сейчас он также описывает поднятой вверх мордой свод неба. Густые заросли, напоминающие спутанные заржавленные сетчатые клубки, защищают от посягательств ветра разбойников, грабителей, животных, хлипкие деревенские постройки с навесами для грязных буйволов, ослов, собак и кур, живущих в своём жирном илистом мире.

Вот, поднимаясь мало-помалу, равнина рождает перед нами Кайруан,⁵⁸ белый, опоясанный извилистыми и подвижными кружевными стенами. Яйцевидные перпендикулярно рифлёные купола, похожие на белые сочные плоды, изящно чередуются с воинственными квадратными башнями минаретов, наводящими, скорее, на мысли о войне, а не о молитве. С их балкончиков город представляется мне бесконечным собранием пустых коробов и тяжёлых перевёрнутых крышек. Террасы из пыльного серебра. Синеватые дворы. Улочки цвета бархатистого индиго.

Преобладает открытая геометрия внутренностей пустыни, сплошь состоящих из кубов сфер треугольников конусов, образующих мочевой пузырь мышцы нервы. Вверху золотисто-зелёные искры венчают стены, стекающие, как кажется, вниз молочно-голубым потоком. Пылающая атмосфера плотно заполняет свинцом и горячей шерстью мои ноги и спину, пока я медленно следую в глубокую и извилистую печь крематория улочки. Впереди спутанный клубок чёрной ткани, наверное, женщина. В пыли, она бесшумно проходит мимо меня, мельком кинув взгляд сквозь узкую прорезь на своём покрывале.

Слева, театрально закутанные в грубые шерстяные одеяния, толпятся арабы, как будто явившиеся из волшебного сна; там стряпают: бульон из костей, мясо, кус-кус, бобы, морщины, шерсть, пот, навоз. Всё подаётся на блюде, в ослепительной нише в стене.

В вышине перевёрнутый кратер солнца низвергает вниз смертоносную лаву, которая загоняет меня в ловушку в дальнем углу кафе: вместо желанной свежести я получаю вонь мух и тошноту от плесени прогорклого масла, корицы, ванили, акации каррубы,⁵⁹ бобов, пота, ладана, аммиака, аниса, жасмина и клоаки. К счастью, чашка вербены увлажнила мой раскалённый мозг между позвякиванием посуды и тунисско-французским голосом, рассказывавшим:

– Первая часть фильма разворачивается в маслянистых водах Нила на дахабие, вторая между двух громадных тюков хлопка, нагретых августовским солнцем, а третья – в Константинополе. Это оригинальный и шумный город. Очень громкий и звучный! Каждое утро нас будили весёлые голоса буйволов, кур, ослов, коз, коров. Большая гостиница, расположенная отвесно, над расположением кочевников, чьи просторные дворы забиты сеном, отходами, собаками, верблюдами, гусями, голубями. Изящные аисты возвышаются на красной черепице низких крыш, которые, как кажется, пережёвывают и выплёвывают наружу караваны домашней скотины и пыльные лоскутки людей, еле волочащих ноги. Великолепная панорама, подходящая буквально для всего! Мы достигаем кинематографического эффекта посредством массы кривых, с пятнами бирюзовой краски лачуг, высовывающихся слева, за круглым виадуком, закреплённом на изящных арках. Главная сцена разворачивается в автомобиле, мчащемся на огромной скорости по этому виадуку, спускающемуся в глубокую долину, где лиловый дым медленно поднимается над покрашенными в синий цвет домами.

– Здесь трещина! – бормочет чернокожий авиатор. – Кайруан это город медленной смерти в полной жизни долине! Мне надоело поджариваться на солнце как яичница. Мне следует лететь в направлении оазисов. Вчера на заре я вылетел из Каира на своём маленьком туристическом аэроплане. Миновал Триполитанию⁶⁰ и Тунис и взял курс на Эль-Канару.⁶¹ Какая воздушная пантомима! После того как две огромных волны известняка, гранита и песка колыхались передо мной в небе в течение получаса полёта, они, кажется, внезапно окаменели в конвульсиях горных ущелий. Они хотят преградить мне путь в пустыню! Однако Геракл пробил эту стену для меня, именно для меня легендарным ударом своей ноги. Я пролечу сквозь пробоину на высоте ста метров, пока десять тысяч пальм толкаются и теснятся, быстро-быстро, активизируя вращающийся зубчатый механизм их верхушек, обеспокоенных тем, как бы им избегнуть самум, и придерживаясь водной нити отеческого уэда,⁶² питающего их…

– В направлении Бискры⁶³ я пролетел над колонной бедуинов земледельцев, вынужденных работать на чужой земле, чтобы иметь возможность обрабатывать свою собственную. Покачивание верблюдов, нагруженных палатками кухонной утварью детьми. На верху самых высоких из них колыхаются богатые женщины под балдахинами из красного шёлка: у каждой сбоку к седлу приторочена любимая белая курица, или белая собака мохнатая верная дремлющая. Статуи из чёрной бронзы на помпезных шагающих пьедесталах. Между складок пустыни виднеются стада белых овец, благодаря красным и лиловым пятнам, которыми помечены их головы. В поисках прохлады я наконец обнаружил уэд Бу-Саада,⁶⁴ зажатый вместе со своими изумрудными садами между крепостными укреплениями из оранжевого известняка. Я приземлился перед гостиницей Эль-Каид на закате из шелковистого розового песка. Гостиница была переполнена туристами, и в оазисе, под арабским навесом в коричневую и алую полоску спалось плохо! Без красивой алжирки под боком! Крупные звёзды и полумесяц повисли низко над верхушками пальм. Сонная борьба с задиристым собачьим лаем, звоном насекомых и ночными птицами, которые ворковали и долбили кору. Однако едва луна скрылась за дюнами, как райские наслаждения заполнили оазис вместе с мелодичным бризом, который привёл в движение бесчисленные перья пальм; все они, занятые тем, чтобы вновь и вновь целовать друг друга, сладострастно разносили полифонию сладчайшего шелеста и лёгкого обманчивого потрескивания. Кильватерные струи на море? Дождь и град под сурдинку? Несмотря на усталость, моё растроганное сердце бодрствовало как единственный островок в этом бескрайнем океане блаженных листьев. Я продолжил полёт среди криков и косых лучей солнца, напоминавшего гнездо красных огненных птиц. На металлических губах полётных приборов заря оставила полоски клубнично-ванильного мороженого.

Рассказ чернокожего авиатора пробудил во мне осрое желание выйси наружу. В Кайруане было душно как никогда, улочка вывела меня за пределы городских стен. В зелени лугов дремали вперемежку табуны могил и овец. Нежная музыка превращала в камень кровь мозг кости и шерсть. Длинный аккорд.

Вечность.

Нежное ритмическое анданте автомобиля, уносившего меня прочь от Кайруана, ускорило лихорадочное мелькание неприличной для их касты полоски кружевных стен города. Позади них притаился грубый квадратный страж домов, желавших сбежать от огненной пальбы звёзд и их серебристых прицелов.

Ясным оптимистичным вечером, под уже далёкими стенами, я наблюдаю за ароматным падением нежных кладбищ лепестков, похожих на цветы жасмина и жимолости, сорванных ветром в небесном саду.

Остальные лепестки разлетелись. Они напомнили мне о белоснежном молоке верблюдицы, вынесенном, чтобы не скисло, на ночную прохладу.

1 Виктория, Ала и Люче (ит. Vittoria, Ala, Luce – в переводе с ит. Победа, Крыло, Свет) три дочери Ф.Т. Маринетти и Бенедетты Маринетти.

2 Г алабея – национальная одежда народов Северной и Центральной Африки, длинная (до пят) мужская рубаха без ворота с широкими рукавами. Более дорогие делаются из тонкого сукна, у бедняков – из самой дешёвой ткани.

3 Сады Антониадиса – это дворцово-парковый комплекс конца XIX века, принадлежавший когда-то богатому греку. Здесь множество деревьев и цветов, по всему парку установлены мраморные статуи известных путешественников (Васко де Гамы, Христофора Колумба, Магеллана, Нельсона) и античных богов. В центре сада находится дворец Антониадиса, построенный по его заказу. Сады находятся в глубине города, за железнодорожной станцией Сиди Габер. Рядом – зоопарк и парк Эль-Нузха.

4 Махмудие (Mahmudieh) – канал в нижнем Египте, между Розеттой и Александрией, проведенный в 1819-20 гг.

Мегемедом-Али и обошедшийся в 7/ млн. франков. Около 250000 феллахов были принуждены работать над его постройкой, причём погибло от болезней и чрезмерного напряжения 20000 чел.

5 Вилла Амброн в Александрии Египетской была построена еврейским архитектором Альдо Амброном для своей семьи. В доме часто бывали в гостях представители египетской и зарубежной творческой элиты.

6 Фикус каучуконосный, или Фикус эластичный (лат. Ficus elastica) – вид растений из рода Фикус (Ficus) семейства Тутовые (Moraceae). Родина растения – северо-восток Индии (Ассам) и юг Индонезии (Суматра и Ява).

7 Ахмед Фуад I (26 марта 1868-28 апреля 1936) – 2-й султан (1917–1922), а затем 1-й король Египта и Судана (1922–1936).

8 Мустафа Кемаль Ататюрк, ранее Гази Мустафа Кемаль-паша (тур. Mustafa Kemal Ataturk; 1881-10 ноября 1938) – османский и турецкий государственный, политический и военный деятель. Основатель и первый лидер Республиканской народной партии Турции; первый президент Турецкой Республики, основатель современного турецкого государства.

9 Пассатизм (ит. passatismo) – консерватизм, привязанность к прошлому, антоним понятия «футуризм».

10 Феддан (феддан) (араб.ن1تف, faddan) – египетская мера измерения площади, использовалась также в Сирии и Судане. Различают:

Фаддан до начала XIX века = 400 квадратных касаб = 6368 м2. Фаддан с начала XIX века до 1830 года = 333 1/3 квадратной касабы = 5306 2/3 м².

Фаддан после 1830 года = 24 кирата = 72 хаббы = 144 даника = 576 сахмов = 4201 м².

11 Рамла – административный центр окружающих ее сельскохозяйственных поселений – находится в 20 километрах от Тель-Авива. Название города восходит к арабскому слову «рамель» – песок, т. к. изначально поселение было построено на песках.

В прошлом роль Рамлы была очень велика, так как город находился у «морского пути», проходившего из Египта в Сирию и Месопотамию. Также Рамла служила мостом, связывающим город Яффу (порт на побережье Средиземного моря) с Иерусалимом.

12 Савойская династия – род, правивший с XI века графством Савойя и маркграфством Суза, с 1416 года – Савойским герцогством, с 1720 года – Сардинско-Пьемонтским королевством и с 1861 г. до конца Второй мировой войны – Итальянским королевством. В разное время власть Савойского дома распространялась и на другие территории, включая Во и Ниццу. При Эммануиле Филиберте в конце XVI века столицей савойских владений стал город Турин.

13 Маргарита Савойская (итал. Margherita di Savoia; 20 ноября 1851, Турин – 4 января 1926[, Бордигера, Лигурия) – королева Италии, жена (с 1868 года) одного короля (Умберто I) и мать другого (Виктора Эммануила III). В её честь была названа пицца «Маргарита» (по легенде, в 1889 году королева поучаствовала в разработке состава этого изделия).

14 Франциск Ксаверий (лат. Franciscus Xaverius, Франсиско Хавьер, исп., 7 апреля 1506, Хавьер, Наварра – 2 декабря, 1552, остров Шанчуаньдао у побережья Китая) – католический святой и миссионер. Один из основателей Общества Иисуса (ордена Иезуитов). Был первым католическим миссионером в Японии.

15 Феллах – крестьянин в странах Ближнего Востока и Северной Африки. Во времена распространения ислама этот термин использовался, чтобы отличать арабских завоевателей, обычно кочевников (бедуинов), от местных деревенских жителей (феллахов) на оккупированных территориях, таких как копты или арамеи/сирийцы в странах Ближнего Востока.

16 Кафр-эз-Зайят – город и центр района в губернаторстве Гарбия в Египте. Находится на западе губернаторства, в 14 км к западу от центра губернаторства Танты, на правом берегу основного западного рукава Нила (Рашид), почти ровно между Каиром и Александрией.

17 Байрам – часть названия главных тюркских, исламских и некоторых светских праздников. Ураза-байрам – исламский праздник окончания поста в месяц Рамадан (Рамазан). Курбан-байрам – исламский праздник окончания хаджа, отмечаемый через 70 дней после праздника Ураза-байрам.

18 Дахабие – разновидность плоскодонных полуторамачтовых парусно-гребных судов, использовавшихся для вояжей по реке Нил в 1820–1920 годах зажиточными европейцами. Конструкция дахабие совмещает в себе элементы традиционного египетского судостроения с влиянием европейской инженерной мысли. Полная длина судна достигала 15 метров, ширина была около 3,5 метров. В кормовой части располагалась просторная надстройка с каютами на 8-10 человек. Над открытыми частями верхней палубы и над надстройкой размещался лёгкий тент, создающий тень в светлое время суток и позволяющий прогуливаться по палубе. Плоское днище позволяло легко преодолевать речные отмели. Дизайн обводов корпуса был явно построен на основе европейских идей.

19 Кея (Кеос, Тсия, греч. Κέα ή Τζια) – остров в Греции, в южной части Эгейского моря. Самый ближний к Афинам остров архипелага Киклады.

2 °Cамум – горячая, сухая, внезапно начинающаяся пыльная буря в пустынях Малой Азии, Аравии, Сахары, южного побережья Средиземного моря и северо-западного побережья Африки, Марокко (в отличие от пыльных бурь типа сирокко, дующих из пустынь). Обычно сопровождается западными или юго-западными шквалами. Длится до 20 мин. Представляет собой вихрь раскалённого воздуха, насыщенного пылью и песком. Сопровождается резкими изменениями атмосферного давления.

21 Голд-Сук – большой фешенебельный рынок, расположенный в центре Дубая, в котором на продажу выставлена золотая продукция 400 магазинчиков.

22 Плато Гиза сложено карбонатными отложениями двух формаций – Mokattam (средний эоцен) и Maadi (верхний эоцен). Северная часть плато «бронирована» пластами массивного известняка формации Mokattam, южная – пластом массивного известняка «Ain Musa Bed» формации Maadi.

23 Румпель (от нидерл. roerpen, roer – «весло, руль», pen – «шпенёк») – специальный рычаг, закреплённый в головной части баллера руля, перпендикулярно его оси. Составная часть рулевого устройства.

24 Царица Савская, X век до н. э. – легендарная правительница аравийского царства Саба (Шеба), чей визит в Иерусалим к царю Соломону описан в Библии.

25 Серапеум (Серапеон) (лат. Serapeum, др. – греч. Σεραπεΐον) – храм или другое религиозное сооружение, посвящённое эллинистическому богу Серапису в Египте, соединявшему в себе черты Осириса и Аписа в образе человека (по одной из многих версий), который был более привычен для греков. Существовало несколько таких религиозных центров, каждый из которых назывался «серапеум».

26 Наиболее простым водоподъёмным приспособлением было кожаное ведро, которым черпали воду и выливали в канаву. Значительным усовершенствованием явился шадуф. Кожаное ведро привязывалось верёвкой к концу длинного шеста, укреплённого на стойке таким образом, чтобы шест мог опускаться вверх и вниз. На другом конце шеста привязывался груз, который уравновешивал ведро, наполненное водой. Произведённые расчёты показывают, что с помощью такого сооружения можно было в течение часа поднять на высоту двух метров 3400 л воды, на 3 м – 2700 л, на 4 м. – 2050 л, на 5 м – 1850 л и на 6 м – 1650 л. Если судить по аналогичным шадуфам, применяемым в Египте ещё и теперь, когда нужно было поднять воду на высоту нескольких метров, считали более рациональным устраивать своего рода лестницу шадуфов: из нижнего шадуфа вода наливалась в расположенный выше, и уже из этого последнего она выливалась в канавки, идущие по полям. Понятно, что при этом терялось много воды, и только нужда в земле, заставлявшая пользоваться и высоко расположенными участками, оправдывала такую неэкономную работу.

27 Хартум (араб. 1موطرظ) – столица Судана. Расположен в месте слияния рек Белый Нил и Голубой Нил. Отсюда река Нил течёт на север к Египту и Средиземному морю.

28 Мелайя, длинная шаль прямоугольной формы чёрного цвета. Изначально мелайя являлась повседневной одеждой, которую носили женщины Александрии и старого Каира, и которая окутывала женщину с ног до головы.

29 Мастика (греч. μαστίχα) – ароматическая смола мастикового дерева. Выделяется при подсочке стволов или крупных ветвей в виде вязкой жидкости, при высыхании образует золотистые прозрачные комки. Растворима в эфирных маслах, скипидаре, спирте. При жевании размягчается и приобретает белёсый цвет. Традиционно производится на греческом острове Хиос, откуда происходит местное название «слёзы Хиоса». Используется в парфюмерии, косметологии, пищевой промышленности, изобразительном искусстве.

30 Гафир (араб. رفاء – Прощающий) – сороковая сура Корана. Сура мекканская. Состоит из 85 аятов.

31 Константинос Кавафис (греч. Κωνσταντίνος Π. Καβάφης; 29 апреля 1863, Александрия – 29 апреля 1933, Александрия) – греческий поэт, широко признанный величайшим из всех, писавших на новогреческом языке. При жизни опубликовал 154 стихотворения. Большая часть стихотворного наследия была создана Кавафисом, когда ему было уже за сорок.

32 Атаназио Катраро родился в 1898 г. в г. Триесте (Италия) в зажиточной греческой семье. Он занимался журналистикой и литературными переводами на итальянский, включая стихотворения Константиноса Кавафиса. Он также опубликовал книгу своих воспоминаний об этом греческом поэте, с которым находился в дружеских отношениях. В 1954 г. он был награждён орденом Звезды Италии (тогда Звезды итальянской солидарности).

33 Кайт-бей (араб.ي سأة) – крепостное сооружение XV века, расположенное на побережье Средиземного моря на руинах одного из семи чудес света – античного маяка в Александрии, Египет.

34 Мезе или меззе (араб., هزم, греч. μεζέ, болг. мезе́, макед. ме́зе, от турецкого meze, изначально от персидского هزم «вкус, закуска») в Восточном Средиземноморье – это набор закусок или маленьких блюд, часто подаваемых с алкогольными напитками, такими как арак, узо, ракы, ракия или различными винами. f реческое мезе это тарелка с сыром фета, приправленным оливковым маслом и посыпанным орегано, сервированная с оливками и хлебом.

35 Костис Паламас (греч. Κωστής Παλαμάς; 13 января 1859, Патры – 27 февраля 1943, Афины) – греческий поэт, беллетрист и критик. Основатель Новой Афинской школы. В творчестве Паламаса нашли выражение гуманистические и революционнодемократические идеалы конца XIX – начала XX веков.

36 Милтиадис Малакасис (греч. Μιλτιάδης Μαλακάσης; Месолонгион 1869 – Афины 27 января 1943) – греческий поэт, прозаик и переводчик конца XIX – первой половины XX века. В 1904 году он создал, вместе с Константином Хадзопулосом (1868–1920) и Ламбросом Порфирасом (1879–1832), общество «Греческий язык» («Εθνική Γλώσσα») для продвижения и утверждения в литературе разговорного греческого языка. Основной характеристикой его поэзии, которая пронизана пессимистическими настроениями является мастерство стихотворца и чувство музыки.

37 Порфирас Ламброс (наст. имя Димитриос Сипсомос; 18791932) – греческий поэт. Его мать – из семьи, давшей Греции ряд писателей и муз. деятелей. Первые стихи принесли ему большой успех. Опубликовал поэтический сборник «Тени» (1920). После смерти поэта был издан сборник «Музыкальные голоса» (опубл. 1934).

38 Иоаннис Грипарис (греч. Ιωάννης Γρυπάρης, 29 июля 1870, Сифнос – 13 марта 1942, Афины) – греческий поэт, переводчик и театральный деятель конца XIX – начала XX веков. Один из пионеров движения за утверждение разговорного языка димотики в качестве литературного языка современной Греции. Переложил на разговорный язык большое число древних театральных и философских текстов – эти его работы характеризуются современными греческими энциклопедическими источниками как «образцовые».

39 Жозе Мария де Эредиа (фр. Jose-Maria de Heredia; 22 ноября 1842, поместье Ла-Фортуна близ Сантьяго-де-Куба – 3 октября 1905, замок Бурдонне близ Удана, Иль-де-Франс) – французский поэт кубинского происхождения.

40 Димотика (греч. δημοτική [γλώσσα], [Simotì’cì] – «народный [язык]») – современная народная разговорная форма греческого языка. Термин используется с 1818 года. Димотика относится к форме языка, естественным путём развивавшейся от древнегреческого, в противовес искусственной, архаичной кафаревусе, которая являлась официальным стандартом греческого языка до 1976 года. Обе формы дополняли друг друга в типичном примере диглоссии, пока языковой вопрос не был разрешён в пользу димотики.

Часто димотика отождествляется с новогреческим языком, однако эти два термина не являются полностью синонимичными. В то время как димотика является термином, применяемым к естественным путём развившемуся разговорному языку греков, современный греческий язык (стандартный новогреческий язык, греч. Νεοελληνική Κοινή) является скорее синтезом димотики и кафаревусы, хотя, конечно, с гораздо большим влиянием первой.

41 Яннис Психарис (греч. Γιάννης Ψυχάρης; 15 мая 1854, Одесса – 29 сентября 1929, Париж) – греческий писатель и языковед, главенствующая фигура в борьбе за отстаивание димотики как основного языка греческой художественной и деловой литературы.

42 На итал. яз., соответственно: porta cappello calze guanti carriera.

43 Генрик (Хенрик) Юхан Ибсен (норв. Henrik Johan Ibsen; 20 марта 1828, Шиен – 23 мая 1906, Кристиания) – норвежский драматург, основатель европейской «новой драмы»; поэт и публицист.

44 Григориос Ксенопулос (греч. Γρηγόριος Ξενόπουλος; Константинополь 9 декабря 1867 – Афины 14 января 1951) – греческий писатель прозаик XX века, драматург, журналист и издатель. Вместе с Паламасом, Сикелианосом и Казандзакисом создал Общество греческих литераторов. Был членом Афинской академии.

45 Павлос Нирванас (греч. Παύλος Νιρβάνας; 1866, Мариуполь— 28 ноября 1937, Афины) – греческий учёный, писатель и поэт. Нирванас был подвержен влиянию эстетизма и символизма, а также философии Фридриха Ницше. Его проза пронизана этическими и психологическими элементами. Его характерный литературный псевдоним происходит от индийского нирвана. Нирванас начал писать на «чистом» греческом языке (Кафаревуса), но постепенно перешёл на народный (Димотика).

46 Спиро Мелас [1883–1966] – современный новогреческий поэт и драматург.

47 Марика Котопули (греч. Μαρίκα Κοτοπούλη, 3 мая 1887, Афины – 3 сентября 1954) – выдающаяся греческая актриса первой половины XX века.

48 Элеонора Дузе (итал. Eleonora Duse; 1858, Виджевано, Италия – 1924, Питтсбург, США) – итальянская актриса. Обладательница прозвища «Божественная», считается величайшей театральной актрисой своего времени и одной из величайших актрис всех времён, критик [ерман Бар назвал её «величайшей актрисой».

49 Марк Антоний (лат. Marcus Antonius; предположительно 14 января 83 года до н. э. – 1 августа 30 года до н. э., Александрия Египетская) – древнеримский политик и военачальник, участник второго триумвирата 43–33 годов до н. э., трижды консул 44 до н. э., 34 до н. э. и 31 до н. э. (в последний раз официально не вступил в должность).

50 Константинос Кавафис, «Бог покидает Антония», пер. т. Шмакова, редакция И. Бродского.

51 Нельсон Морпурго (1899–1978) итальянский юрист и поэт, родился в Каире.

52 Полифоническая музыкальная форма, родственная фуге.

53 аль-Азхар (араб.رهزلذا) – один из старейших в мире университетов, а также наиболее престижный мусульманский духовный университет. Основан в Каире династией Фатимидов.

54 Юсеф Абдалла Вахби Котб (Фаюм, Египет; 14 июля 189817 октября 1982) был египетским театральным и киноактёром и режиссёром, ведущей звездой 1930-х и 1940-х годов, одним из самых выдающихся египетских театральных актёров, также входил в состав жюри Каннского кинофестиваля в 1946 году. Он родился в семье высокопоставленного государственного чиновника в Египте, но отказался от богатства своей семьи и в 1920-х годах отправился в Рим, чтобы изучать театр. Помимо сценической работы, он снялся примерно в 50 фильмах.

55 Мухаммед Теймур (1892, Каир – 24 февраля 1921, там же) – египетский новеллист и драматург. Один из создателей реалистического театра в Египте. Организовал в Каире «Общество друзей театра». Выступал на сцене. Автор нескольких бытовых комедий и драм на разговорном языке, ряд статей, посвящённых истории арабского театра и отдельным актёрам и режиссёрам. Рассказы в сборнике «Что видят глаза» (1918) – первые образцы египетской реалистической новеллы, в которых заметно влияние Г. де Мопассана.

56 Ахмед Шауки (16 октября 1868, Каир – 14 октября 1932, Каир) – египетский драматург, поэт, писатель, переводчик.

57 Элефантина – название острова с одноимённым древним (ранее III тыс. до н. э.) городом на реке Нил после первых порогов. Ныне остров называется Гезирет-Асуан (араб.هريزج ناوس.أ) в черте современного египетского города Асуана. Протяжённость острова с севера на юг – 1200 м, с запада на восток в самом широком месте – около 400 м.

58 Кайруан – город в Тунисе, самый святой город мусульман Магриба. Соединён шоссе и железной дорогой с Сусом, расположенным в 61 км к востоку. В 1988 году внесён в число памятников Всемирного наследия ЮНЕСКО.

59 Карруба – это плод вечнозелёного рожкового дерева, родиной которого является Аравийский полуостров.

60 Триполитания – историческая область и бывшая провинция Ливии, Северная Африка. Располагается по побережью от залива Малый Сирт (совр. Габес) до залива Большой Сирт (совр. Сидра) не более 400 км вглубь материка. В древности Триполисом назывался небольшой район трёх городов Лептис Магна, Сабрата и Эя (Эа), в III веке название распространилось на область Сиртика, благодаря римлянам, образовавшим здесь свою провинцию.

61 Эль-Кантара – город на севере Египта, расположенный на территории мухафазы Исмаилия. К югу от города находится автомобильный мост через Суэцкий канал, соединяющий Африку с Азией.

62 Уэд – арабское название сухих русел рек и эррозионных речных долин временных или периодических водных потоков, заполняемых, главным образом, только после сильных ливней, в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки.

63 Бискра – город на севере Алжира, административный центр одноимённых вилайета и округа.

64 Бу-Саада – город на севере Алжира, на территории вилайета Мсила. Административный центр одноимённого округа.

См. примечания на стр. 123 настоящего издания.