– Они сами себе сколько хотят, столько и платят.

Дядя Фёдор утверждал, что больше всех зарабатывает тот, кто умеет интересно жить.

– Можно без всяких денег в путешествия ходить. Книжки интересные читать. С друзьями у костра сидеть. А бедные министры и олигархи ничего, кроме своих компьютеров, не видят.

Почтальон Печкин свою линию гнул:

– Больше всех разные поэты зарабатывают. Вот я помню, в газетах читал, что поэтам за одну строчку рубль – нет, доллар сорок платят.

– Это как так за одну строчку?

– А так. Сочинил ты такую строчку: «Стою на полустаночке». Раз – и тебе доллар сорок. Понятно?

– Понятно.

– Придумал дальше: «В красивом полушалочке» – тебе ещё доллар сорок. Понятно?

– Понятно.

– «А мимо проезжают поезда» прибавил – уже больше четырёх рублей вышло.

Дальше Печкин одновременно пел и считал:

В результате у него за все строчки восемь рублей сорок копеек заработка получилось.

Эта арифметика Шарика потрясла.

Куда бы он ни шёл теперь, он всегда губами шевелил:

Пять рублей, то есть пять долларов шестьдесят копеек получается. Надо же, а я даже до остановки не дошёл.

– Да ничего подобного, – сказал сторож дед Сергей с горушки. – Он человек волевой, это сразу видно. Он на приплюснутого Дзержинского похож.

Клубная билетёрша тётя Дуня сказала: – Ерунда это всё, чего вы там думаете. Поэт Юрий Энтин – это композитор Владимир Шаинский.

Она так часто встречи устраивала, что в мозгах у неё всё запуталось.

В общем, народ решил с поэтом встретиться.

Шарик, Матроскин, дядя Фёдор и почтальон Печкин, разумеется, тоже пришли на концерт. Сели в самом дальнем ряду. Потому что если им вечер не понравится, они тихонько уйдут.

Троицкий клуб был такой маленький, что самый дальний ряд фактически ближним был.

Печкин взял счёты, чтобы поэтический заработок считать.

Поэт вышел на сцену – свободный и раскованный, совсем не такой, как на афише. И сразу начал:

В летнем месяце апрелеПотихоньку тает снег,И весёлые качелиНачинают свой разбег.

Печкин только успевал счётами щёлкать:

– Доллар сорок, доллар сорок, рубль сорок и ещё рубль сорок.

Взлетая выше ели… Щёлк.Не ведая преград. Щёлк.Крылатые качели. Щёлк.Летят, летят, летят.        Щёлк, щёлк, щёлк.

– Гражданин товарищ поэт, – просит Печкин, – повторите, пожалуйста, стихотворение про качели.

– Оно вам так понравилось?

– Я просто строки не успел сосчитать.

Тут записки из зала стали поэту приходить самые разные: «Ваша жена артистка?»

Поэт даже растерялся:

– Нет, но концерты устраивает.

«Прочтите ваше любимое стихотворение».

Юрий Энтин согласился:

– Хорошо. Прочитаю.

Ночь, улица, фонарь, аптека,Бессмысленный и тусклый свет.Живи ещё хоть четверть века –Всё будет так. Исхода нет.Умрёшь – начнёшь опять сначала.И повторится всё, как встарь:Ночь, ледяная гладь канала,Аптека, улица, фонарь.

– Восемь строчек всего, – говорит Печкин, – невыгодное стихотворение.

– Это стихотворение Александр Блок написал, – сказал Юрий Энтин.

Печкин расстроился:

– Он меня запутал. Придётся пересчитывать. Он же чужое стихотворение читал.

Поэт тут же исправился и стал читать только своё:

Прекрасное далёко,Не будь ко мне жестоко.Не будь ко мне жестоко,Жестоко не будь.

«Какой хитрый, – успел подумать Печкин, щёлкая счётами, – три раза повторяет».

Из чистого истокаВ прекрасное далёко,В прекрасное далёкоЯ начинаю путь.

«И опять повторяет. Вот экономия!»

В общем, Печкин насчитал за вечер четыре тысячи двести копеек, чем окончательно подкосил Шарика.

И верно, грибов столько было, что только собирай. Очень скоро корзинки у мальчика и кота были полными.

– Эх, обидно из леса уходить! – говорит дядя Фёдор. – Вон ещё сколько грибов осталось.

– И ещё обидно, что белых маловато, – говорит Матроскин.

И тут ему одна мысль в голову пришла:

– Ну-ка, Шарик, подойди ко мне. Ты умеешь по запаху сыроежку от белого отличить?

– Не знаю, не пробовал.

– А ну, закрой глаза, это что за гриб?

Шарик нюхает и говорит:

– Белый.

– Правильно. А это?

– Сыроежка.

– А это?

– Опять белый.

– Отлично, – говорит Матроскин. – А сейчас я отойду на пять метров. Какой гриб у меня в руке?

Шарик носом потянул:

– Белый.

– А сейчас я на десять метров отойду. Какой гриб я держу?

Шарик воздух нюхает:

– Сыроежку. А сейчас белый.

Матроскин говорит:

– Дядя Фёдор, ты всё понял?

– Что я понял? – спрашивает дядя Фёдор.

– Ты понял, какая от Шарика может быть польза?

– Какая?

– А такая. Мы сейчас домой пойдём, а наш папарацци в лесу останется. Он по запаху нам грибы будет собирать белые и в кучку складывать. А мы к вечеру с тележкой вернёмся.

Шарик даже рот раскрыл и стал лапами водить, как будто он тонет.

– Дядя Фёдор, как же так? Я же фотографический пёс, не грибной.

– Это верно, – согласился дядя Фёдор. – Но грибы в доме – вещь необходимая. Потому что грибы и мясо, и овощи, и даже фрукты заменяют. Насушим их целый мешок, меньше будем в магазин за продуктами ходить.

– Меньше будем денег тратить, – сказал кот.

Так они и сделали. Дядя Фёдор и Матроскин с корзинками домой пошли за тележкой, а Шарик остался грибы нюхать и в кучку складывать.

Он много грибов собрал. Когда дядя Фёдор и Матроскин с тележкой вернулись, там столько грибов собралось, что они еле в тележку уместились.

Матроскин всё переживал:

– Эх, жаль, я не догадался, чтобы Шарик грибы и чистил заодно. Вон сколько мусора мы на корешках везём.

А Шарик так грибов нанюхался, что слышать о них больше не мог. И когда Матроскин грибной суп варил, Шарик всегда к почтальону Печкину убегал журналы про охоту читать.

Он начал потихоньку её сочинять:

Правильно было написать: «Один человек имел собаку», но тогда получалось нескладно. А с «чел-веком» вышло лучше. Кому надо, поймёт, что «чел-век» – это «человек». Итак:

«Педагога» тоже была неправильным словом, но «педагогика» никак не влезала. Пришлось оставить «педагогу».

Дальше поехало веселее и без неправильных слов.

В поэме было много недостатков. Например, что такое «сын Дружка»? Это – «собачий сын»?

«Эх, на компьютере своём…» – тоже было какой-то сомнительной строчкой, но деваться было некуда. Без «эх» никак не получалось.

Поэты бывают разные. Некоторые поэты специально ломают слова, чтобы яснее выразить свою мысль. Некоторые ломают слова, потому что они малограмотные, косноязычные и иначе у них не получается.

Шарик был поэт-чувственник, поэт-нутренник. Он нутром чувствовал, как лучше писать. И иногда у него выходило малограмотно, но образно и понятно.

Он дошёл до завязки поэмы, пора было что-то завязывать. Шарик решил, что суровый папа прогонит Дружка, но потом за это поплатится.

Он не бросал на ветер слов –Сердитый папа Иванов.Он сыну строго наподдалИ пса в милицию отдал.И вот зима, идёт снежок,В милиции живёт Дружок.Он поступил туда весной,Ку-курс окончив разыскной.

Шарик не очень понимал, при чём тут весна, если идёт снежок. Ещё его сильно смущал этот «ку-курс», но без «ку» правильный ритм не получался.

– Пусть думают, что автор, например, был заика, – решил он. – А теперь про-до-до-лжим.

Ему развили слух и нюх,И он работать стал за двух.Вообще-то лучше «за двоих»,Но только рифмы нет для них.

«Пора переходить к более решительным событиям», – решил Шарик. И продолжил:

Однажды в суровую зимнюю пору,Когда всё живое запряталось в нору,Раздался встревоженный звон –Это звонил телефон:– У нас слу-случилась пропажа,Мне кажется, что это кража.

«Какая-то здесь есть неправильность, – подумал Шарик. – Все стали заикаться».

Но он успокоил сам себя, решил, что если у человека что-то украли, то он непременно станет заикаться от волнения.

Дальше у него как-то легко прорвались следующие строчки:

– Вы, вы, гражданин, не дрожите,Спокойно всё нам доложите,Что в вашем доме пропало?– Диван, чемодан, одеяло,Корзина, картина, картонка…– И маленькая собачонка?– Ах, нет, у нас нет собачонки!

Здесь Шарик с наслаждением дописал крупными буквами:

– Вот и пропадают картонки.

Дальше Шарик, как настоящий сыщик-разыскник, провёл допрос своего героя:

– Так, значит, пропала картина?– Картина.– И что там на ней?– Бригантина.– Так, значит, пропала картонка?– Картонка.– И что же в картонке??– Дублёнка.

После этого у Шарика все рифмы ушли из головы, и он перешёл на полу-прозу. Но он быстро выправился:

Начальник к себе вызывает ДружкаИ треплет его по загривку слегка:– Мой верный товарищ,Пора, брат, пора!Что хочешь проси,Но поймай мне вора.Дружок подумал со всех силИ ничего не попросил.

Так получилось не потому, что Дружок был такой гордый, и не потому, что нечего было просить. А потому, что ничего не укладывалось в размер. Шарик решил, что Дружок попросит что-нибудь на обратном пути.

И вот, поднимая морозную пыль,Несётся по городу автомобиль.Ночь, улица, фонарь, стройбаза…Дружок взял след почти что сразу.

Поэт Шарик к этому месту не просто устал, а основательно переутомился. Он посчитал строчки. Их получилось пятьдесят восемь строк. Или восемьдесят с чем-то долларов-рублей…

– Для одного дня больше чем достаточно, – решил он. – Можно и отдохнуть.

Теперь он, конечно, поставит на место Шарика. Шарик окончательно распоясался. Ловит блох прямо на глазах у людей. И котов».

«16 мая. Мы с дядей Фёдором торжественно ничего не делаем. Пойду дам Мурке сена».

«17 мая. Сегодня с утра торжественно ничего не делал, но сначала подоил корову и сходил в магазин. Шарик стал совсем другим. Его вымыли. А я мыться не люблю и не буду».

Ему понравилось вести дневник, и он стал записывать события каждого дня.

«18 мая. Все блохи с Шарика ушли. Он больше не ловит их, как раньше, целыми днями. А я стал весь чесаться. Это не могут быть блохи. Наверное, это раздражение. Насекомые на интеллигенции не разводятся».

«19 мая. Оказывается, разводятся. Стараюсь держаться ближе к Шарику. Может быть, уйдут на него обратно».

«20 мая. Всю ночь не спал. Не ушли».

«25 мая. Прочитал свой дневник. Ничего интересного, кроме блох. А ведь есть рассветы и закаты, есть духовная жизнь, например театры. Но разве с такими блохами пойдёшь в театр? Каждая размером с клюкву».

Дядя Фёдор как-то заглянул в дневник Матроскина и увидел эту блошиную эпопею.

– Матроскин, как тебе не стыдно! Давай немедленно купаться.

– Нельзя.

– Это почему?

– Я воды боюсь.

– Но ты же у нас морской кот.

– Да, морской. Я морской воды не боюсь, а у нас вода речная.

– Ну и отлично, – говорит дядя Фёдор. – В аптеке в селе Троицком морскую соль продают. Я видел, там ребята для аквариума покупали. Бери, Матроскин, тележку и шагай в Троицкое за солью. Будем тебе морские купания устраивать.

Матроскину деваться было некуда. На другой день он на тележке привёз соль из Троицкого. Стали думать, где его купать. Ванны в сельской местности в домах из дровишек обычно не заводили.

Шарик говорит:

– А вон у нас есть бочка для дождевой воды. Мы туда Матроскина и запихнём.

– Не надо меня запихивать, – говорит Матроскин. – Отойдите все в сторону. Я буду всё по-своему делать.

Сначала он бочку как следует отмыл. Потом вставил в неё кипятильник. Потом соли насыпал.

Шарик говорит:

– Это как в «Коньке-Горбунке». Сейчас он туда прыгнет. А вылезет оттуда тигром.

– Я не знаю, каким он оттуда вылезет, – говорит дядя Фёдор. – Только у него всё правильно получается.

Матроскин сказал:

– Я буду всё делать так, как белые медведи делают.

Он стал постепенно погружаться в воду. Сначала задние лапы, потом пузико. Потом сам медленно-медленно стал опускаться вниз.

Он вниз опускался, а все насекомые наоборот вверх по нему лезли. Он всё ниже – они всё выше. Кот сказал Шарику:

– Вот эту щепочку я себе на нос положу. Когда все блохи на неё переползут, ты, Шарик, зачерпни её своей миской и вместе с водой в помойку вылей.

Так они и сделали. Матроскин глаза зажмурил, щепочку себе на нос положил и в воду до конца погрузился. Блохи все на щепочку и попрыгали.

Шарик взял миску, только не свою, а кота Матроскина, поймал плавающую щепочку, зачерпнул её и отнёс подальше от дома.

Он подумал:

«Хороший способ придумали белые медведи. Только где они там в тундре кипятильник брали?»

После этого мемуары кота Матроски-на больше наполнились духовной жизнью:

«Июнь. Шарик совсем меня замучил своими стихами. «Один чел-век имел собаку». Этот «чел-век» у него занимается «педагогой». Мы с дядей Фёдором объясняем Шарику, что это неграмотно. Что так стихи не пишут. А он нам нахально отвечает: «Много вы понимаете в высокой поэзии!» Он никого не слышит и «педагогит» и «педагогит» дальше.

Если уж Шарик стал высоким поэтом, может, мне тоже попробовать сочинять?»

И он действительно как-то с утра уселся за стих. Он решил не прославлять себя поэмами, как Шарик, а написать простое деловое стихотворение в подарок дяде Фёдору.

Он начал:

Я новый стих сейчас создамИ дяде Фёдору отдам.

– Ой, – говорит Матроскин. – Вот и всё. Готовое стихотворение получилось.

Он пошёл к дяде Фёдору и дал ему листок. Дядя Фёдор прочитал и говорит:

– Ну и создавай.

– А я уже создал.

– Где оно?

– Да вот оно и есть «оно». Ты его держишь.

– Но тут написано «создам». Значит, ты его только будешь создавать.

– Да нет, – говорит Матроскин. – Это я так подумал сначала, что создам и отдам. А когда я это записал, всё – теперь есть что отдавать. Уже есть две строчки, и рифма есть.

– Нет, – решил дядя Фёдор. – Мне ещё хотя бы две строчки нужны.

Матроскин думал, думал, думал… Ничего у него не получалось. Он к большому поэту Шарику пошёл.

– Шарик, что надо писать, когда ничего не пишется?

– Когда ничего не пишется, тогда про природу писать надо.

Эта мысль столкнула кота Матроски-на с места. Он сразу придумал:

Веточки, цветочки,Бабочки, листочки,Перелески, тополя –Это всё моя земля.

Он радостно пошёл сдавать работу дяде Фёдору.

– Вот это другое дело, – сказал дядя Фёдор. И положил это стихотворение в коробочку, где он письма папы и мамы хранил. – Только ты, Матроскин, лучше стихов не пиши. У тебя проза лучше получается. Я твои мемуары про блох до сих пор забыть не могу.

Тогда Печкин написал ему записку:

«У меня к тебе, Шарик, есть разговор. Секретный».

Шарик как увидел записку, сразу как проснулся.

– Что за разговор?

– Шарик, а Шарик? Можно, я вашего козлёночка у вас заберу, а своего принесу? У меня он как-то похуже вырос. Больно тощенький получился.

Шарик подумал:

«Как это заберу? Мы к этой Нюше уже привыкли. Она у нас уже часы разбила и целый угол клеёнки съела. Она у нас как своя».

А Печкин продолжает:

– Я тебе за это всё лето буду косточки приносить.

Всё дело было в том, что из печкинского козлёночка козлик постепенно вырастал. А ему молочная коза была нужна.

Шарик задумался. Матроскин в последнее время только грибные супы варил, а у Шарика грибной суп полное отвращение вызывал. Ему очень хотелось, чтобы ему каждое утро косточки приносили. Но он спросил:

– А как же Матроскин?

– А мы ему ничего говорить не будем. Матроскин в поле уйдёт, мы козлёночка и подменим.

Шарик подумал, а потом твёрдо сказал:

– Нет. Он эту Нюшу из соски молоком поил магазинным. С собой в кровать клал в холодные дни. И потом, наш козлик серенький, а твой беленький.

– Какая разница? – говорит Печкин. – Серенький, беленький, красненький – это всё равно.

– Раз вам всё равно, дядя Печкин, – сказал Шарик, – пусть у вас беленький и остаётся.

На этом происки почтальона Печкина закончились. А Шарик ещё долго читал ему свою поэму:

Пока Печкин не заснул. И это ещё был не конец поэмы. Конец был Шариком ещё не придуман.

– Слушай, Шарик, что-то у тебя поэма бесконечная. Попробуй её сокращать.

– А как?

– А вот Дружок у тебя бежит десять раз. Пусть бежит один раз.

– Но там дорога длинная. Грузовик далеко уехал.

– Допустим, – говорит Матроскин. – А чего это ты всё украденное перечисляешь? Корзина там, картина, картонка и маленькая собачонка. Ты бы ещё носки перечислил, ботинки.

– Собачонки там не было, – спорит Шарик.

– Как не было? Была. Вот же у тебя написано: «Ах, нет у нас собачонки. Вот и пропадают дублёнки». Значит, собачонка была.

– Вообще-то она была. Но у них её не было. Поэтому вещи и пропали.

– Ладно, – согласился дядя Фёдор. – Читай дальше.

Шарик стал читать, пропуская целые куски:

– Может, она всё-таки была собачья? – спросил дядя Фёдор.

– Она, конечно, была собачья, – согласился Шарик, недовольный тем, что его перебивают. – Но тогда нескладно получается. Слушайте. Дальше будет самое неожиданное:

– Ура! Мама приехала!

Мальчики всегда кричат: «Ура, мама приехала!» Хотя папы всегда вместе с мамами приехивают. То есть приезжают.

Теперь уже начались настоящие, всехние каникулы! До самой осени!