Наши новые друзья внимательно обследовали тридцатикилограммовый груз свинца, очень заинтересовались и, наконец, подняли его и понесли с собой.

Мы прошли не более сотни метров, пробираясь среди губок, и остановились перед небольшой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам. Дверь была открыта, мы вошли в большую пустую комнату и, управляемая скрытым, четко работавшим механизмом, тяжелая каменная дверь немедленно захлопнулась. Под своими колпаками мы, разумеется, ничего не могли слышать, но, постояв несколько минут, убедились, что пришел в действие какой-то огромный насос, потому что уровень воды вокруг нас стал быстро понижаться. Меньше чем через четверть часа мы стояли на слегка влажном полу, выложенном каменными плитами, а новые друзья хлопотливо освобождали нас от ненужных теперь прозрачных колпаков.

Через минуту мы уже жадно вдыхали совершенно чистый воздух в теплой, хорошо освещенной комнате. Смуглые обитатели бездны, улыбаясь и болтая, толпились вокруг нас, пожимая нам руки и дружески похлопывая по плечу. Они говорили на странном языке, мы не понимали ни одного слова, но улыбки на лицах и ласковые взгляды были понятны даже на глубине восьми километров под уровнем океана.

Повесив прозрачные колпаки на многочисленные крючки по стенам комнаты, бородатые незнакомцы ласково подталкивали нас к внутренней двери, за которой открывался длинный каменный коридор. Когда и эта дверь автоматически захлопнулась за нами, ничто больше не напоминало нам, что, в сущности, мы являемся невольными гостями неизвестного народа на дне Атлантического океана, навсегда оторванными от того мира, где мы родились, где мы жили…

Мы почти обессилели от изобилия переживаний. Даже Билл Сканлен, этот неутомимый силач, еле отдирал ноги от пола, а мы с Маракотом почти висели на руках проводников. И все же, несмотря на смертельную усталость, я отчетливо помню все подробности нашего путешествия по коридору и дальше.

Совершенно очевидно, что воздухом здание снабжала неведомая мощная машина – свежие струи его вырывались ритмичными порывами из маленьких круглых отверстий, рассеянных по стенам. Свет, несомненно, был электрический, и система его проводки могла бы заинтересовать европейских инженеров. Он исходил из длинных цилиндров хрустально прозрачного стекла, подвешенных к потолку коридора.

Вскоре мы вошли в обширную комнату вроде гостиной, застланную тяжелыми коврами и обставленную золочеными креслами и низкими диванчиками, напоминавшими отдаленно ту мебель, что находят в гробницах египетских фараонов. Группа провожатых разошлась, и остался лишь глава отряда и два его спутника.

– Манд! – повторил он несколько раз, ударяя себя в грудь.

Потом он стал указывать по очереди на нас и повторять наши имена – Маракот, Хедлей и Сканлен, – пока не научился выговаривать их вполне правильно.

Затем он усадил нас и сделал знак одному из помощников, который вышел и скоро вернулся в сопровождении очень старого человека с седыми кудрями и длинной бородой, с забавной конической шапкой черного бархата на голове. Я забыл сказать, что все эти люди были одеты в цветные туники[12], достигавшие колен, и в высокие сандалии из рыбьей кожи, напоминавшей шагреневую.

Старик, очевидно, был кем-то вроде врача, потому что по очереди осмотрел нас, возлагая каждому руку на голову и закрывая глаза, точно составляя таким путем впечатление о физическом состоянии пациента. Очевидно, обследование ни в какой степени его не удовлетворило, потому что он недовольно покачал головой и сказал несколько сердитых слов Манду. Тот сейчас же снова отрядил одного из помощников, который принес поднос с кушаньями и кувшин вина и поставил перед нами. Мы были слишком измучены, чтобы спрашивать, что там такое, и сочли за лучшее немедленно приступить к еде.

После этого нас провели в другую комнату, где были приготовлены три постели, и я немедленно свалился на первую попавшуюся. Смутно помню, что подошел Билл Сканлен и присел на край моей постели.

– Слышите, Хедлей, – сказал он. – Этот глоток водки спас мне жизнь. Где мы, собственно, находимся?

– Знаю столько же, сколько и вы.

– Что же, – сказал он, отходя. – Здесь не так плохо. И винишко у них не вредное…

Больше я не слышал ничего, погрузившись в глубочайший сон.

Придя в себя, я сперва никак не мог себе представить, где я нахожусь.

События прошлого дня казались далеким кошмаром, и я никак не мог примириться с мыслью, что мне придется принимать их как факты. Я с удивлением оглядывал большую комнату – без окон, со стенами, выкрашенными в спокойные цвета, красноватую мебель, две других постели, с одной из которых доносился глубочайший храп, который я еще на «Стратфорде» привык слышать от Маракота. Все это было слишком странно для действительности и, лишь потрогав одеяло, сотканное из сухих волокон неизвестного мне морского растения, я убедился, что необычайный «сон» длится и по сию пору. Я все еще никак не мог освоиться с этой мыслью, когда раздался взрыв хохота, и Билл Сканлен соскочил с постели.

– Доброе утро, Хедлей! – воскликнул он.

– Вы сегодня в хорошем настроении, – ответил я несколько неприязненно. – Я не вижу особых причин для восторгов.

– Я тоже, как и вы, повесил было нос, когда проснулся, – ответил он, – потом мне пришла забавная штука в голову, и я расхохотался.

– А что за штука? Я бы тоже хотел посмеяться.

– Ладно, Хедлей! Я подумал, как чертовски забавно было бы нам всем вчера прицепиться к этому самому лоту. Вот смеху было бы, когда старик Хови выудил бы нас в добром здравии. «Что за рыбины в банках?» – подумал бы он. Вот штука была бы!

Наш дружный хохот разбудил доктора Маракота, который сел на постели с тем же выражением удивления на лице, что было и у меня за минуту до того. Я позабыл о своих заботах, слушая сперва его удивленные восклицания, потом выражение необузданной радости при виде столь обширного поля для новых исследований, потом горькие жалобы, что он не сможет поделиться своими замечательными наблюдениями с земными коллегами. Наконец, излив свои жалобы, доктор перешел к более злободневным темам.

– Сейчас девять часов, – сказал он, посмотрев на часы.

Мы сверили часы: девять. Только вот вопрос – дня или вечера?

– Надо нам завести календарь, – предложил Маракот. – Мы совершили спуск третьего октября. Сюда мы попали к вечеру того же дня. Вопрос: сколько времени мы проспали?

– Что касается меня, то не меньше месяца, – ответил Билл Сканлен. – Ни разу я еще не спал так крепко с тех пор, как Микки Скотт шмякнул меня в шестом раунде[13], когда мы с ним боксировали на фабрике.

Мы вымылись и оделись. Все, что требовалось для этого, мы нашли без труда. Но дверь была заперта, и было очевидно, что мы находимся в плену. Несмотря на видимое отсутствие вентиляции, воздух был удивительно чист, и мы вскоре обнаружили, что он вливается в комнату через небольшие отверстия в стенах. Отопление было, очевидно, центральное; температура была приятная, комнатная.

Вдруг я заметил на стене кнопку и машинально нажал ее. Это был звонок или что-то в этом роде, потому что дверь тотчас же распахнулась и на пороге появился маленький смуглый человечек в желтой тунике. Он вопросительно смотрел на нас темными ласковыми глазами.

– Мы голодны, – сказал Маракот. – Дайте нам, пожалуйста, поесть.

Человечек покачал головой и улыбнулся. Ясно было, что он не понимал нас.

Сканлен попробовал счастья, изъяснив ему наши желания на крепком американском жаргоне, на что слуга ответил той же любезной, но непонимающей улыбкой. Когда же я открыл рот и выразительно пожевал палец, наш страж усиленно закивал и быстро исчез.

Через десять минут дверь снова распахнулась, и двое в желтых одеждах вкатили столик на колесах. Будь мы в Балтимор-Отеле, нам бы не сервировали лучшего завтрака. Здесь был кофе, горячее молоко, пирожки, нежная камбала и… мед. С полчаса мы были слишком заняты, чтобы поднимать дискуссию на тему, что именно мы едим и откуда это все появилось. Когда блюда опустели, снова появились желтые слуги, выкатили столик и тщательно заперли за собой дверь.

– Честное слово, я исщипал себя до синяков, – заявил Билл. – Спим мы или нет, позвольте вас спросить? Слышите, док, вы нас сюда притащили, и ваша святая обязанность объяснить нам – у кого мы, собственно, в гостях и за какие такие подвиги нас так знаменито угощают.

Доктор покачал головой.

– Для меня это тоже сон, – сказал он, – но какой изумительный сон! Какие замечательные вещи можно было бы рассказать там, наверху, сумей мы добраться туда.

– Ясно одно, – заметил я, – что в легендах об Атлантиде[14] было много истины, и часть погибшего народа спаслась каким-то нам пока неизвестным образом.

– Даже если они и спаслись, – ответил Билл Сканлен, почесывая в затылке, – то черт меня побери, коли я понимаю, как они получают свежий воздух, воду и все такое! Может быть, когда придет этот почтенный дядя с седой бородой, он сможет нас просветить на сей счет?

– Как же он это сделает, раз у нас нет общего языка?

– Пока подведем итоги собственным наблюдениям, – предложил Маракот. – Одно обстоятельство для меня совершенно ясно – я понял это, когда ел мед за завтраком. Мед был явно синтетический[15], какой мы только-только учимся делать на земле. Но раз есть синтетический мед, почему не быть синтетическому кофе и пшенице? Молекулы[16] элементов подобны кирпичам и разбросаны повсюду вокруг нас. Надо только знать, как переместить или вынуть некоторые кирпичи, – а иногда всего один кирпич, – чтобы получить новое вещество. Сахар превращается в крахмал, а эфир в алкоголь – простой перестановкой кирпичей. От чего же зависит эта перестановка? От теплоты, от электрических влияний, от других причин, которых мы совершенно не знаем. Некоторые вещества изменяются сами собой. Уран становится радием, радий превращается в свинец безо всякого вмешательства с нашей стороны.

– Значит, вы полагаете, что у них очень развита химия?

– Совершенно уверен. Очевидно, они отлично умеют справляться с этими «кирпичами» элементов. Кислород и водород добываются непосредственно из морской воды. Углерод и уголь имеются в изобилии в составе водорослей, а кальций и фосфор в отложениях на дне. С умом и знанием чего только нельзя сделать!

Доктор еще продолжал свою лекцию по химии, когда дверь открылась и вошел Манд, дружески приветствуя нас. С ним вместе пришел старик, который осматривал нас накануне вечером. Очевидно, это был ученый филолог, потому что он обратился к нам на разных языках по очереди, но ни одного из них мы не понимали. Тогда он пожал плечами и заговорил с Мандом, который дал знак двум желтым слугам. Они внесли странный небольшой экран на двух подставках. Экран был похож на обыкновенный кинематографический, покрытый светлым металлом, блестевшим и переливавшимся в лучах света. Экран приставили к одной из стен. Старик отмерил несколько шагов и провел черту на полу. Став на нее, он обернулся к Маракоту и прикоснулся ко лбу, указывая на экран.

– Новое дело, – усмехнулся Билл. – Туманными картинками развлекать нас хочет!

Маракот покачал головой, показывая, что мы не понимаем, чего от нас ожидают. С минуту старик думал, потом, очевидно, приняв какое-то решение, провел рукой по лицу и, повернувшись к экрану, уставился на него, сосредоточив все внимание. Вскоре на экране появилось изображение группы людей. Это были мы – но не совсем мы! Сканлен имел вид опереточного китайца, Маракот выглядел как труп, но, очевидно, такими мы казались старику.

– Это отражение его мыслей! – воскликнул я.

– Правильно, – подтвердил Маракот. – Это удивительнейшее изобретение, которое мы еще еле-еле нащупываем на земле.

– Вот уж никогда не думал, что увижу себя в кино в виде такого конопатого мордоворота, – оскорбленно заметил Сканлен. – Передай мы все эти штуки редактору «Леджера», он бы нас обеспечил на всю жизнь!

– В том-то и дело, – возразил я. – Мы бы заставили весь мир разинуть рот от удивления, кабы могли выбраться отсюда. Но старик?

– Старина хочет, чтобы проделали такую же штуку.

Маракот занял назначенное место и, сосредоточившись, прекрасно воспроизвел картину. Мы увидели изображение Манда, потом «Стратфорд» – в тот момент, когда покидали его.

И Манд, и старик-ученый радостно закивали головами при виде парохода, а Манд начал делать плавные жесты от нас к экрану.

– Просит рассказать им все! – воскликнул я. – Они хотят знать по картинкам, кто мы такие и как сюда попали.

Маракот кивнул Манду, показывая, что мы поняли, и начал было «рисовать» картинки нашего путешествия, когда Манд прикоснулся к его руке и прервал рассказ. По его знаку слуги унесли экран, и атланты знаками пригласили нас следовать за ними.

Здание было огромное, и мы долго шли по запутанной сети коридоров, пока, наконец, не пришли в большой зал с сиденьями, возвышавшимися амфитеатром, как в университетской аудитории. Сбоку стоял большой экран – точно такой же, какой мы только что видели. Лицом к нему сидели люди; их было около тысячи человек, и при нашем входе раздался одобрительный шепот. Здесь были мужчины и женщины всех возрастов; мужчины все бородатые, женщины постарше имели весьма почтенный вид, а девушки блистали красотой. Мы лишь мельком могли охватить взглядом толпу; нас усадили в первом ряду, а Маракота поставили на кафедру перед экраном. Потом огни угасли, и был дан сигнал к началу.

Маракот прекрасно восстанавливал в своем воображении сцены пережитого. Сперва мы увидели наш корабль, выходящим из устья Темзы, и ропот удовольствия прошел по рядам при виде современного красавца-города. Потом появилась карта, на которой был отмечен наш путь. Потом показалась стальная кабинка, и при виде ее многие стали оживленно переговариваться. Кабина опускалась все глубже и глубже. Потом появился чудовищный рак, погубивший нас.

– Маракс! Маракс! – закричали зрители при появлении чудовища. Ясно, что они знали и боялись его. Но вот чудовище стало перетирать канат, и раздались крики ужаса, перешедшие в вопль, когда канат оборвался и кабина полетела в бездну. Рассказывая целый месяц, мы не объяснили бы все так подробно, как за получасовую лекцию-демонстрацию.

Когда зажегся свет, вся аудитория собралась подле нас, проявляя знаки симпатии и удовольствия, похлопывая нас по плечу и всеми силами показывая, что мы им весьма приятны. Нас по очереди представляли некоторым начальникам.

Но здесь, по-видимому, ценность личности определяется количеством знаний, потому что в остальном все стояли на одной социальной ступени и были одинаково одеты в цветные туники. У мужчин были короткие, до колен, пурпурные туники с поясами; обуты они были в высокие сандалии из какого-то эластичного материала – вероятно, из кожи морских животных.

Женщины живописно драпировались в розовые, синие, зеленые одежды и были украшены нитками жемчуга и мелких перламутровых раковин. Некоторые из них были так прекрасны, что на земле невозможно было бы найти им равных. Там была одна… Но зачем мне вмешивать личные переживания в рассказ общественной важности. Скажу лишь, что Мона – единственная дочь Манда, нашего друга, одного из вождей народа, и что с самой первой нашей встречи я прочел в ее взоре симпатию и сердцем почуял, что и она поняла мое восхищение перед ее красотой. Пока больше ничего я о ней говорить не буду. Достаточно сказать, что новое, всепоглощающее чувство охватило мое сердце.

Потом я увидел, как непривычно оживленный старый Маракот жестикулирует перед одной пожилой женщиной, сохранившей следы былой красоты, а Сканлен стоит, окруженный группой смеющихся девушек, и жестами и словами на самом изысканном английском языке объясняет им свои ощущения. Я увидел, что и мои спутники нашли в нашем приключении приятную сторону. Если мы погибли для надводного мира, то нашли иной, где, по-видимому, жизнь предоставляет некоторые компенсации за утраченное.

Позже Манд и другие наши новые друзья водили нас по различным помещениям бесконечного здания. Оно настолько вросло в дно океана, что проникнуть в него можно было лишь через крышу, и отсюда длинные коридоры лабиринтом спускались все ниже и ниже, пока не достигали глубины нескольких сот метров под уровнем входа.

Фундамент здания, покоившийся на первоначальном дне океана, сообщался с новыми коридорами и ходами, которые вели глубоко под землю. Нам показали аппараты, вырабатывающие воздух, и насосы, разгонявшие его по всему огромному зданию. Маракот с восхищением и уважением показал нам маленькие реторты, где вырабатывались аргон, неон и прочие газы, роль которых для дыхания мы на земле только-только еще начинаем понимать. Чрезвычайно интересны были огромные дистилляторы для свежей воды и огромные электрические установки, но большинство машин было так закрыто, что мы не имели возможности разобраться в их деталях. Могу лишь заявить, что видел собственными глазами и ощущал своими пальцами аппараты, в которые вводились различные химические элементы в жидком и газообразном состоянии, подвергались там обработке теплом, давлением и электричеством, – и в результате машины производили муку, чай, кофе, вино и множество других продуктов питания.

При самом поверхностном осмотре здания одно обстоятельство поразило нас. Нам стало совершенно очевидно, что затопление страны было предусмотрено ее обитателями задолго до катастрофы, и они своевременно озаботились организацией защиты от неминуемой гибели. Совершенно понятно и в доказательствах не нуждается то, что подобные предосторожности не могли быть приняты после катастрофы, что все огромное здание с самого начала строилось с расчетом послужить в случае наводнения убежищем и постоянным жильем для народа.

Огромные машины, вырабатывавшие воздух, пищу, дистиллированную воду и другие необходимые продукты были заблаговременно помещены в стенах здания и составляли его органическую, неотъемлемую часть. Были предусмотрены выходы с крыши, организованы мастерские, изготовлявшие прозрачные колпаки-скафандры, установлены колоссальные насосы для откачивания воды из специальных камер, сообщавшихся непосредственно с океаном. Все это было изготовлено с умом и дальновидностью удивительно культурного народа, который, как мы имели возможность убедиться, в свое время простирал свою руку к Египту и Южной Америке и таким образом оставил о себе память на земле даже после того, как сама чудесная Атлантида погибла под волнами.

Его потомки, как мы поняли, несколько выродились и застыли на одной точке прогресса: сохранили знания предков, ничего к ним не прибавив. Они располагали удивительными силами, огромными возможностями, и нам казалось, что от нас они ждут толчка, проявления инициативы, чтобы приумножить богатейшее наследие, доставшееся им от предков. Я уверен, что используй Маракот их огромные знания, он способен был бы сотворить великие дела. Что касается Сканлена с его острым, живым умом прирожденного механика, то он им все время показывал разные диковинки, так же удивлявшие их, как их изобретения удивляли нас. Садясь в стальную кабинку перед спуском, он случайно сунул в карман губную гармонику, и теперь она была непрерывным источником веселья для наших подводных друзей. Они сидели вокруг Билла живописными группами и слушали его, как мы слушаем Моцарта, а он наигрывал им то веселые, то грустные песенки далекой земли.

Я упомянул, что не все здание было нам предоставлено для осмотра, и хочу несколько подробнее рассказать об этом. В здании был один широкий коридор, по которому постоянно сновали люди, но наши проводники тщательно избегали его. Естественно, это возбудило наше любопытство, и однажды вечером мы решили на свой риск и страх предпринять исследование. Мы тихонько выбрались из нашей комнаты и направились к неизвестной части здания, где, по счастью, никого не встретили.

Коридор привел нас к высокой двери-арке, которая, как мне показалось, была из чистого золота. Войдя через эту дверь, мы очутились в большой зале, образующей четырехугольник площадью не меньше ста метров. Стены были разрисованы яркими красками и украшены изображениями и статуями уродливых животных со странными головными уборами, вроде тех, что носили в старину американские индейцы. В конце большой залы возвышалась огромная сидячая фигура со скрещенными, как у Будды, ногами, но на лице ее не было того выражения нерушимого спокойствия, что типично для изображений Будды. Наоборот, это было воплощение зла, идол с открытой пастью и свирепыми красными глазами, изнутри освещенными электрическими лампочками. На коленях идола был большой черный жертвенник – очаг, в котором мы нашли, подойдя поближе, кучи пепла.

– Молох! – сказал Маракот. – Молох, или Ваал, древний бог финикийцев!

– Черт возьми! – воскликнул я, вспомнив о Карфагене. – Неужели вы хотите сказать, что этот дивный народ совершает человеческие жертвоприношения?

– Не думаю, – ответил Билл. – На собственном несчастье они, наверное, научились тому, что такое жалость.

– Правильно, – поддержал Маракот. – Бог-то изрядно староват, но формы культа, видно, обновились. Посмотрите на этот пепел. Это – остатки сожженных овощей и тому подобное. Но возможно, было время, когда…

Наши размышления прервал сердитый голос и, обернувшись, мы увидели нескольких людей в желтых одеждах и высоких шапках, по всей видимости жрецов храма. По выражению их лиц я увидел, что мы были весьма близки к тому, чтобы стать последними жертвами Ваала; один из жрецов угрожающе вытащил из-за пазухи нож. С криками и грозными жестами они вытеснили нас из храма.

На мгновение я испугался, что Билл зайдет слишком далеко, но нам удалось увести разъяренного механика. Потом, по выражению лиц Манда и других, мы поняли, что наша проделка получила большую огласку, и все ее осуждали.

Но было и другое отделение здания, куда нам не возбранялось входить и где совершенно случайно мы нашли возможность – правда, весьма несовершенную – для сношений с нашими хозяевами. Это была комната в нижней части храма без всяких украшений. В одном углу ее стояла статуя, ставшая от времени цвета слоновой кости и изображавшая женщину с копьем в руке. На плече у женщины сидела сова. Комнату охранял дряхлый старик и, несмотря на его старость, сморщенную кожу на лице, мы поняли, что это представитель иной древней расы. Мы с Маракотом стояли, смотря на статую и стараясь припомнить, где мы ее видели раньше, когда старик обратился к нам.

– Теа, – сказал он, указывая на статую.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Он говорит по-гречески!

– Теа Афина, – повторил старик.

Сомнений не было. Он говорил: «Богиня Афина».

Маракот, этот удивительный универсальный ум, начал задавать ему вопросы на классическом греческом языке, которые старик понимал лишь отчасти и отвечал на столь архаическом диалекте, что, по-видимому, его нельзя было понять. И все же Маракот нашел, наконец, посредника для сношений с атлантами.

В тот же вечер Маракот говорил нам возбужденно тоном лектора, обращающегося к большой аудитории:

– Это поразительное доказательство правильности древней легенды об атлантах. В легендах вообще всегда бывает фактический базис, на который последующие века наслаивают свои добавления. Вам известно, – или, вернее сказать, – вам неизвестно, что во время катастрофы, разразившейся над несчастным островом, между древними грекам и атлантами проходила кровопролитная война. Эти факты описаны Солоном со слов жрецов храма в Саисе. Мы можем допустить, что в эту эпоху у атлантов были греческие пленники, что некоторые из них были отданы для службы в храмы и принесли с собой свою религию. Насколько я мог понять, старик – единственный наследник знаний древних греческих жрецов, и когда мы его узнаем поближе, то, вероятно, узнаем больше и обо всем, нас интересующем.

– Можете рассчитывать на мое полное содействие, – заявил Билл. – В конце концов, лучше иметь богиней интересную женщину, чем красноглазое чудовище с камином на коленях.

– К счастью, они не могут знать наших мыслей, – сказал я. – Иначе нам пришлось бы окончить дни весьма печально.

– Ну, на этот счет будьте покойны, – возразил Билл. – Пока я им изображаю джаз-банд на гармошке, нас не тронут. Кто же, иначе, их будет забавлять?

Это был веселый народ, и мы вели чудесную жизнь, но бывали и бывают времена, когда сердце стремится к воспоминаниям и перед глазами встают картины квадратных башен Оксфорда и знакомых полей Гарварда. В те дни начала нашей подводной жизни они мне казались такими же далекими, как лунный ландшафт, и лишь теперь меня часто охватывает безудержное желание снова увидеть их…

Через несколько дней после нашего появления, наши хозяева (или тюремщики – мы иной раз не на шутку ломали над этим голову) взяли нас с собой в экспедицию на дно океана. С нами отправилось шестеро, в том числе Манд, вождь. Собрались мы все в той же входной камере, через которую проникли впервые в здание Храма Безопасности – так называли атланты свой подводный город. Теперь мы более подробно осмотрели устройство этой камеры. Это была большая квадратная комната, не менее тридцати метров в длину и ширину; ее низкие стены и потолок были сплошь покрыты зеленой плесенью. По стенам комнаты виднелся длинный ряд крючков со знаками, которые, как нам объяснили, были цифрами, и на этих крючках висели прозрачные водолазные колпаки; каждый из них был снабжен парой наплечных батарей для дыхания. Пол был выстлан плитами из светлого известняка, выщербленными шагами многих поколений, и в углублениях его застаивалась мутная вода. Комната была ярко освещена трубками, подвешенными к карнизу. Нас заключили в стеклянные колпаки и дали каждому по толстой остроконечной палке, вроде багра, из неизвестного, чрезвычайно легкого металла.

Потом, по сигналу, Манд велел нам ухватиться за перила, окружавшие комнату. Он сам подал нам пример, а за ним и другие атланты. Скоро выяснилась причина этой предосторожности. Как только открылась наружная дверь, в комнату ворвались воды океана с такой силой, что не держись мы за перила, бушующий поток тотчас же свалил бы нас с ног. Вода быстро поднималась и, когда она покрыла нас с головой, напор сразу ослабел. Манд двинулся к выходу, знаками приглашая нас следовать за собой, и мы вышли на дно океана, оставив за спиной открытую дверь входной камеры.

Оглядываясь по сторонам в холодном, мерцающем свете, слабо озарявшем дно океана, мы могли свободно разглядеть все на расстоянии полукилометра вокруг себя. Больше всего нас удивила яркая светящаяся вдалеке точка, но что это было – мы пока не могли разобрать. К этой точке и направил шаги наш предводитель, а мы шли за ним гуськом, растянувшись длинной вереницей.

Идти приходилось медленно из-за упругости водной среды, да и ноги глубоко вязли в мягком иле, покрывающем дно океана. Вскоре мы ясно увидели тот предмет, откуда лился загадочный свет, привлекший наше внимание. Это была наша стальная кабинка – последнее воспоминание о земной жизни! Она лежала боком на одном из куполов Храма Безопасности, все еще ярко освещенная изнутри. Сжатый воздух сохранил от вторжения воды ту ее часть, где были электрические установки.

Странное ощущение испытывали мы, рассматривая через иллюминатор такую знакомую внутренность нашей стальной тюрьмы, наполненной водой, в которой скользили, как в аквариуме, бесчисленные странные рыбы. Один за другим мы проникли в кабинку через открытый люк на дне. Маракот хотел непременно спасти записную книжку, плававшую на поверхности воды, а мы со Сканленом решили захватить кое-что из личного имущества. За нами влез и Манд с двумя спутниками и стал с интересом рассматривать глубиномер, термометр и другие инструменты, прикрепленные к стенам. Кое-какие из них мы сняли и забрали с собой.

Ученым будет небезынтересно знать, что на самой большой глубине, куда только спускался человек, температура равна 5° по Цельсию, то есть значительно выше, чем в верхних слоях океана. Объясняется это непрерывным химическим процессом разложения ила и развивающейся в связи с этим теплотой.

Оказалось, что наша экспедиция имела определенную цель, помимо легкой прогулки по дну океана. Мы охотились, мы добывали пищу. Я видел, как наши спутники вдруг ударяли острыми баграми, всякий раз пронзая большую коричневую плоскую рыбу, несколько похожую на камбалу. Этих рыб было множество, но они так сливались окраской с илом, что лишь опытный глаз мог их нащупать. Мы со Сканленом тоже вскоре наловчились бить рыбу и поймали каждый по паре, но Маракот двигался точно во сне, не обращая внимания на чудеса морского дна, и произносил длинные речи, пропадавшие для наших ушей. Мы видели только, что губы его беспрерывно шевелились.

Первое впечатление от дна океана – унылая монотонность, бесконечное однообразие, но вскоре мы убедились, что зеленая равнина была изборождена бесчисленными подводными теченьями, пересекающими ее, как подводные реки. Эти теченья прорывают каналы в мягком слое ила и образуют настоящие речные ложа. Дно каналов состоит из красной глины, которая является фундаментом всего дна океана, и сплошь устлано какими-то белыми предметами, которые я сперва принял за раковины. При ближайшем рассмотрении они оказались отдельными костями китов, зубами акул и других морских чудовищ.

Один из таких зубов, поднятый мною, был пять метров в длину! Какое счастье, что чудовища, обладающие таким страшным оружием, живут преимущественно в глубинных слоях океана! По мнению Маракота, этот зуб принадлежал гигантскому полулегендарному хищнику «Орка-гладиатор», и находка лишний раз подтверждала нашумевшее в ученых кругах заявление Митчелла Хиджеса. Последний утверждал, что у самых огромных акул, которых ему удавалось поймать, на теле имелись исполинских размеров раны – следы их встреч с еще более свирепыми и сильными чудовищами, чем они сами.

Одна странность особенно поражает наблюдателя океанского дна. Это, как я уже упомянул, постоянный холодный свет, излучаемый огромными фосфоресцирующими массами разлагающихся органических веществ. Но выше темно, как ночью. Это создает иллюзию сумеречного зимнего дня, когда низко над землей тянутся огромные мрачные тучи. И из мглы этой черной ночи медленно, но беспрестанно падают легкие белые хлопья снега, ложащиеся на мягкую вязкую почву. Это – раковины морских улиток и других мелких морских животных, которые живут и умирают в том восьмикилометровом слое воды, который отделяет нас от поверхности. Они падают год за годом, образуя мягкий органический вековой слой, погребающий великий город, в верхней части которого мы теперь находимся.

Со вздохом покинув стальную кабинку – последнее звено, связывавшее нас с землей, – мы вышли в сумрак подводного мира и вскоре наткнулись на новое зрелище.

Впереди замаячила смутная движущаяся масса, оказавшаяся группой людей в прозрачных колпаках. Люди эти неутомимо раскапывали толстые пласты каменного угля на дне океана. Это была тяжелая работа, и бедняги напрягали все мускулы, врубаясь в пласты и вытаскивая отбитые куски при помощи веревок из рыбьей кожи. При каждой группе рабочих находился один, – по-видимому, надзиратель, – и мы с удивлением заметили, что рабочие и надзиратели принадлежали к совершенно разным расам. Рабочие были высокие люди, красавцы с голубыми глазами и могучим телом. Надзиратели, как я уже описывал, были брюнеты с примесью негритянской крови, коренастые, бородатые. В ту минуту мы не могли выяснить интересующий нас вопрос, но Маракот позднее подтвердил, что голубоглазые по всей вероятности, являются потомками греческих пленников, чью богиню мы видели в храме.

Манд вел нас все дальше и дальше. Мы попали, очевидно, в центр каменноугольной промышленности атлантов. Здесь органический слой и песчаные напластования дна были сняты целиком, и обнажилось широкое пространство, откуда начиналась шахта, где чередовались слои угля и глины, веками наращивавшиеся на дне Атлантического океана. Во всех концах грандиозных раскопок мы видели группы людей за работой. Они отбивали пласты, грузили куски в корзины, поднимали их наверх. Площадь раскопок была настолько обширна, что мы не могли видеть другого края огромного колодца, который пробивали в дне океана многочисленные поколения рабочих. Уголь, превращаемый в электрическую энергию, являлся основной движущей силой, приводившей в движение все машины Атлантиды.

Кстати, любопытно отметить, что самое имя древнего города совершенно точно сохранилось легендами. Когда мы упомянули слово «Атлантида», Манд и другие наши спутники чрезвычайно удивились, что мы его знаем, а потом одобрительно закивали, показывая, что они нас поняли.

Миновав огромный колодец-шахту, мы подошли к цепи базальтовых скал с поверхностью столь же ясной и блестящей, как в тот день, когда недра земли извергли их впервые. Вершины скал уходили в темноту непроглядной ночи, а подошвы терялись в густой чаще водорослей, поднимавшихся на бугристых наслоениях окаменевших кораллов-криноидов, строивших здесь свои колонии в отдаленнейшие доисторические времена. Некоторое время мы шли вдоль опушки этих густых подводных зарослей, причем наши провожатые изредка ударяли по ним палками, извлекая оттуда удивительнейший ассортимент рыб и ракообразных; часть бросали, часть отбирали для своего стола. Таким образом мы прошли около двух километров, как вдруг я увидел, что Манд внезапно остановился и стал озираться, жестами выражая удивление и тревогу. Его выразительные движения и мимика подвижного лица вполне заменяли язык, потому что атланты мгновенно уяснили себе причину его беспокойства, и лишь тогда мы с испугом тоже поняли, в чем дело. Доктор Маракот исчез!

Я отчетливо помню, что доктор был с нами, когда мы шли мимо угольной шахты. Он дошел с нами до базальтовых утесов. Было бы совершенно невероятным предположить, что он ушел вперед, так что оставалось искать его лишь позади, вдоль линии подводных зарослей. Наши друзья были чрезвычайно встревожены исчезновением Маракота, а мы со Сканленом, хорошо знакомые с эксцентричностью рассеянного ученого, были убеждены, что тревожиться тут совсем не из-за чего, и мы скоро найдем его, забывшего все на свете и с головой ушедшего в изучение какой-нибудь диковинной морской зверюги, случайно встретившейся на его пути. Мы повернулись и пошли обратно. Действительно, не сделали мы и сотни шагов, как увидели Маракота.

Он бежал, бежал со скоростью, которой я никак не ожидал от человека его возраста и привычек. Самый плохой спортсмен может показать недурной рекорд, если его подгоняет безудержный страх. Маракот бежал, спотыкаясь и увязая, широко раскинув руки, словно взывая о помощи. Причина столь странного поведения почтенного ученого была уважительной: три ужасных существа преследовали его по пятам. Это были тигровые крабы с чередующимися черными и желтыми полосами, каждый размером с ньюфаундленда. К счастью, они не могли быстро передвигаться по илу и как-то странно, боком, прыгали по мягкому дну океана со скоростью немного большей, чем развил испуганный Маракот.

Таким образом, они постепенно догоняли беглеца и через несколько минут схватили бы его страшными клешнями, не вмешайся наши друзья. Они бросились навстречу крабам с острыми баграми наперевес, а Манд зажег мощный электрический фонарь, висящий у него на поясе, и пустил сноп света в глаза чудовищ, которые поспешно свернули в заросли и пропали из виду. А доктор бессильно опустился на обломок кораллового рифа, и по его лицу было видно, что он совершенно измучен этим приключением. Позже он рассказывал нам, что проник в подводные джунгли, желая достать то, что показалось ему редким экземпляром глубоководной химеры[17], и тут-то попал в гнездо свирепых тигровых крабов, мгновенно бросившихся за ним в погоню. Только после продолжительного отдыха он набрался сил и смог продолжать путешествие.

* * *

Миновав базальтовые утесы, мы, наконец, подошли к настоящей цели нашей экскурсии. Серая равнина, открывавшаяся перед нами, была покрыта раскинутыми в беспорядке пригорками, высокими холмами, выступами. Это было все, что осталось от великого города древних атлантов. Он был бы совершенно и навсегда погребен под слоем ила, как Геркуланум под лавой и Помпеи под пеплом[18], если бы жители Храма Безопасности не прокопали вход в него. Входом служил длинный покатый коридор, оканчивавшийся на широкой улице, по обе стороны которой тянулись ряды строений. Стены домов были изборождены трещинами, частично развалились, но внутренность домов большей частью осталась в том же состоянии, в каком захватила их разразившаяся катастрофа; разве только в иных местах морские волны похозяйничали в домах, или века внесли свои поправки в украшения комнат.

Наши проводники не дали нам времени осмотреть первые встречные дома и увлекали нас вперед, пока мы не добрались до здания, которое, очевидно, было большой центральной крепостью или дворцом, вокруг которого концентрическими кругами разрастался весь город.

Колонны, огромные скульптурные карнизы, площадки и лестницы этого здания превосходили все, что я когда-либо видел на земле. Здание можно было сравнить с остатками храма в Луксоре в Египте, и – странная особенность – украшения и полустертые надписи в мелочах напоминали такие же украшения и надписи великих развалин близ Нила, а колонны, увенчанные огромными капителями[19] в виде цветов папируса, были точно такие же.

Мы проходили по мозаичному мраморному полу огромных зал с большими статуями, стоящими у стен, и видели стаи крупных серебристых угрей, мелькавших над нашими головами, и стаи перепуганных рыб, без оглядки удиравших от снопа света, которым Манд освещал нам дорогу. Мы переходили из комнаты в комнату, подолгу задерживаясь в богато обставленных покоях, носящих следы той непомерной пресыщенной роскоши, которая, по преданию, и навлекла гнев богов на Атлантиду.

Одна комната, сравнительно небольшая, была чудесно украшена перламутровой инкрустацией, которая еще до сих пер переливалась мягкими опаловыми бликами, когда луч света, играя, скользил по стене. Орнаментированное причудливо-изысканной резьбой по желтому металлу ложе на возвышении занимало целый угол, и эта комната казалась опочивальней королевы атлантов. Но около ложа теперь лежал уродливый черный скат, и его безобразное тело вздымалось и опускалось в тихом пульсирующем ритме; он казался сердцем, еще бьющимся, в центре этого страшного дворца… Я был рад, – да и мои товарищи тоже, – когда атланты вывели нас отсюда.

На мгновение мы заглянули в большой цирковой амфитеатр, дальше увидели длинную набережную с маяком в конце, и это позволило нам заключить, что погибший город был в свое время морским портом. Скоро мы выбрались из этих мест, на которых лежала жуткая печать разложения, и снова очутились на знакомой подводной равнине.

Но наши приключения на этом не закончились; произошло еще одно, встревожившее нас не меньше, чем наших друзей-атлантов. Мы направлялись обратно, когда один из атлантов вдруг остановился и с беспокойством стал указывать на что-то наверху. Мы взглянули в этом направлении, и оригинальное зрелище предстало перед нами. Из черного слоя воды какой-то темный предмет быстро опускался прямо на нас. Сперва он показался нам бесформенной массой, но когда опустился пониже, мы увидели в слабом свете, что это труп огромного кита, раздувшийся до такой степени, что за ним тянулся след непрерывно выходящей струйки газа. В течение всей нашей прогулки мы натыкались не раз на гигантские скелеты, начисто обглоданные рыбами, но это чудовище, если не считать некоторых признаков разложения, сохранилось совсем недурно и выглядело почти живым.

Атланты вцепились в нас, намереваясь оттащить с пути падающего тела, но потом отпустили и стояли спокойно, видя, что падающая масса минует нас. Водолазные колпаки не позволяли нам различать звуков, но, вероятно, последовал сильный удар при падении тяжелого тела кита на дно; слой свежего ила взлетел кверху, как взлетает тина в пруду, если бросить в нее камень.

Мы бросились к месту падения кита. Это было животное метров двадцати пяти в длину, и из радостной жестикуляции подводных людей я заключил, что они сумеют найти хорошее употребление для его жира.

Через некоторое время после встречи с мертвым китом мы, уставшие телом, но бодрые духом, снова очутились перед знакомой квадратной дверью с тяжелыми колоннами по бокам. Вскоре мы уже стояли, сухие и невредимые, на слегка сыроватом полу входной камеры, вместе со стеклянными колпаками сбросив кошмары подводной экскурсии…

* * *

Через несколько дней – нам трудно точно определять время – после того, как Маракот демонстрировал атлантам наши переживания на экране «кинематографа мысли», нас пригласили на еще более пышную, торжественную демонстрацию, где мы узнали историю и прошлое этого удивительного народа.

Я не обольщаюсь тем, что сеанс был организован исключительно в нашу честь; я скорее склонен думать, что такие демонстрации нередко повторялись публично в качестве своеобразного обряда, и та часть, на которую мы были приглашены, являлась, по-видимому, лишь одним из этапов длинной церемонии. Как бы то ни было, я постараюсь описать ее.

Нас привели опять в тот же большой зал, где Маракот при помощи экрана рассказывал о наших приключениях. Здесь уже собралась вся коммуна обитателей Храма Безопасности, и нам, как и в прошлый раз, отвели почетные места перед большим блестящим экраном. Атланты запели длинную торжественную песнь; потом дряхлый, седой старец, – историк или хроникер атлантов, – напутствуемый аплодисментами, занял кафедру и стал проецировать на экран ряд картин, изображавших возвышение и падение его народа.

У меня не хватит сил достаточно ярко передать содержание развернувшейся перед нами драмы. Я и мои товарищи совершенно потеряли представление о времени и пространстве – так были мы увлечены великолепной, сказочной демонстрацией, а сзади вздыхала аудитория, гудела и проливала слезы, пока на экране разворачивалась трагедия, рисовавшая разрушение их отечества и гибель их народа.

В первой серии изображений мы увидели древний материк во всем блеске его славы, поскольку память об этом историческом для атлантов периоде сохранилась в народе, передаваясь из поколения в поколение. Мы наблюдали великую страну с птичьего полета, ее огромные владения, прекрасно возделанные и орошенные, ее беспредельные поля, где росли культурные злаки, ее цветущие фруктовые сады, веселые ручьи, лесные массивы, спокойные озера, живописные горы. Повсюду были разбросаны селения, фермы и дворцы величественной архитектуры.

Потом наше внимание привлекла столица страны – удивительный, великолепный город на берегу моря. Гавань его была полна галерами[20], пристани полны людьми; город был защищен крепкими стенами, высокими боевыми башнями и глубокими рвами; все это имело колоссальные размеры. Дома вдоль улиц тянулись на много километров, а в центре города возвышался окруженный зубчатой стеной замок, огромный и грозный. Потом мы увидели лица обитателей страны того века: почтенных старцев, мужественных воинов, прекрасных женщин, веселых крепких детей.

* * *

Затем замелькали картины другого рода. Мы видели войны – беспрерывные войны, войны на суше и на море. Мы видели полудикие беззащитные племена, уничтожаемые огнем и мечом. Их резали ножами колесницы, топтала тяжелая конница. Мы видели сокровища, доставшиеся победителям, но с увеличением богатств изменялись и лица на экране; они приобретали все более жестокие, животные черты. Из поколения в поколение все животнее становилось выражение лиц, все ниже и ниже опускалась культура.

Мы наблюдали все типичные признаки жадности и похотливости, разложения, вырождения, падения большой культуры… Жестокие извращенные удовольствия заняли место мужественной скромной жизни прошлого. Простая, здоровая, крепкая жизнь отошла в область предания; мы видели беззаботные легкомысленные толпы, бросавшиеся от одного увлечения к другому, гонявшиеся лишь за порочными наслаждениями, никогда не находившие их…

На этой смрадной гниющей почве вырос, с одной стороны, класс эксплуататоров, сверхбогачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям, с другой стороны – обнищавшее до последней степени население, все назначение в жизни которого было – беспрекословно исполнять желания и капризы господствующего класса, как бы жестоки и отвратительны эти желания ни были.

Потом потянулся ряд страшных картин. Среди появившихся реформаторов-мудрецов выделился один, крепкий духом и телом, возглавлявший все реформистское движение. Он был влиятелен, силен, и его считали пришельцем из другой страны. Мы видели его в глубоком раздумье, размышлявшим о судьбах Атлантиды. Это он собрал всех выдающихся ученых страны, копил высшие знания и применил их для постройки убежища от грядущей катастрофы. Мы видели тысячи рабочих за постройкой; с каждым днем росли стены, а вокруг толпились беспечные граждане, смотрели, хохотали и удивлялись столь сложным и ненужным предосторожностям. Другие спорили с мудрецом и говорили, что если он чего-то боится, то не проще ли уехать в другую, более безопасную страну.

А он отвечал (насколько мы могли понять), что здесь есть честные, простые люди, которых можно спасти в последний момент, и для их-то спасения он и должен остаться в своем Храме Безопасности. Понемногу он собрал в него своих приверженцев и поселил их в Храме, потому что точно не знал ни дня, ни часа надвигавшейся беды.

И гроза разразилась! Это было ужасное зрелище – даже на экране!

Сперва мы увидели, как вдали поднялась страшная сверкающая гора воды, поднялась на огромную высоту из спокойной глади океана. Потом она двинулась вперед, сметая все перед собой; километр за километром двигалась по морю водяная стена, взметая на гребне клочья пены, стремясь вперед со все возрастающей яростью. Два кораблика, мотающихся в потоках белоснежной пены на вершине волны, оказались – когда волна подкатилась ближе – обломками крупных галер.

Потом мы увидели, как гигантская волна с силой ударила в берег и понеслась на город, и дома никли перед ее напором, как спелая рожь под порывами бури. Мы видели людей, взбегающих на крыши домов, спасающихся от неминуемой гибели; их лица были искажены ужасом, глаза дико блестели, рты взывали о помощи; они ломали руки и в неописуемом ужасе метались из стороны в сторону. Те самые люди, что насмехались над строителем, теперь взывали о пощаде, бросаясь на колени, простирая руки, в животном ужасе моля о спасении. Они не имели времени добраться до убежища, построенного за городом, и тысячи беглецов бросились к центральной крепости, стоявшей на холме, и зубчатые стены ее потемнели от толпы беглецов.

Вода все прибывала. Город начал тонуть. Через расселины на дне океана вода хлынула в глубины земли, внутренний огонь превратил ее в пар и произошел гигантский взрыв, разрушивший и исковеркавший почвенные слои древнего материка. Город уходил в воду на глазах. Плотина раскололась пополам и исчезла. Гигантский маяк медленно погрузился в воду. Еще некоторое время виднелись крыши и купола высоких домов – точно острые скалистые рифы, – но скоро и они скрылись под водой. Над поверхностью бушующего океана высилась лишь одна крепость, как чудовищной величины корабль. Потом и она стала медленно опускаться в бездну, и на вершине ее качался лес рук, простертых вверх.

Ужасная драма подходила к концу. Беспредельное море расстилалось над всем материком, – море, на котором не виднелось ни одного живого существа. На его поверхности то там, то тут всплывали трупы людей и животных, обломки, одежда, головные уборы, тюки с товарами, и все это ныряло и носилось в пенистом водовороте. Потом вращение воды стало понемногу стихать. Раскинулась необъятная водная гладь, спокойная и блестящая как ртуть, и мрачное солнце на горизонте скупо освещало могилу некогда блестящей страны.

* * *

Рассказ был окончен. Нам не о чем было расспрашивать; догадка, логика и воображение восстановили все пробелы рассказа. Мы представили себе мысленно медленное, но неуклонное опускание Атлантиды в бездны океана среди вулканических конвульсий, воздвигнувших вокруг нее огромные подводные горы. Мы представляли себе государство атлантов, обратившееся теперь в глубочайшее место Атлантического океана. Мы поняли теперь, как сумели беглецы спастись от смерти, как использовали они разнообразные достижения науки, которыми снабдил их гениальный строитель Храма Безопасности, как он обучил их всем наукам и искусствам перед своей смертью, как кучка в пятьдесят – шестьдесят спасшихся атлантов выросла теперь в значительное общество, которое должно было вгрызаться в недра земли, чтобы расширить свою «страну». Целая справочная библиотека не смогла бы проще и подробнее рассказать все это, чем серия картин-мыслей.

Таковы были участь и обстоятельства разрушения древнего государства атлантов.

В отдаленном будущем великий город, возможно, еще раз будет вынесен новым катаклизмом[21] на поверхность земли, и геологи будущего, роясь в каменоломнях, найдут не отпечатки растений, не раковины, а остатки погибшей цивилизации, и следы непонятной им катастрофы древнего мира.

Один лишь пункт оставался несколько неясным: сколько прошло времени с того дня, когда произошла трагедия? Доктор Маракот прибегнул к довольно несовершенному методу для определения даты. Среди множества помещений огромного здания Храма Безопасности была большая пещера, служившая местом погребения вождей атлантов. Здесь, как и в Египте, практиковали мумификацию трупов, и в нишах, по стенам, стояли бесчисленными рядами эти мрачные реликвии прошлого.

Манд гордо указал на одну свободную нишу и дал нам понять, что она заготовлена специально для него.

– Если мы обратимся к родословной европейских правителей, – объяснил нам Маракот профессорским тоном, – то найдем, что они сменялись приблизительно по пять человек в столетие. Эти цифры мы можем применить и в данном случае. Конечно, мы не можем гарантировать абсолютной точности, но приблизительные данные получить нетрудно. Я сосчитал мумии, их больше четырехсот.

– Значит, получается около восьми тысяч лет!

– Правильно. И это вполне совпадает со сведениями Платона. Катастрофа, разумеется, произошла еще до зарождения египетской письменности, а она берет начало между шестью и семью тысячами лет от нашего времени. Да, я думаю, мы имеем право сказать, что наши глаза видели воспроизведенную на экране трагедию, случившуюся не менее восьмидесяти веков назад. Но, разумеется, создание той культуры, следы которой мы находим здесь, само по себе потребовало многих тысячелетий. Таким образом, – закончил он торжественно, – мы расширили горизонт достоверной истории человечества до таких пределов, до каких не доходил ни один человек!

* * *

Это случилось приблизительно через месяц после посещения погребенного города. Произошла удивительная, неожиданная история. В то время мы уже думали, что застрахованы от всяких неожиданностей, и ничто больше не сможет нас удивить, но этот факт превзошел все, что могло бы только изобрести наше разгоряченное воображение.

Сканлен известил нас, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вы должны знать, что к тому времени мы чувствовали себя как дома в огромном здании; мы прекрасно знали расположение комнат, мы присутствовали на концертах атлантов (их музыка очень странна и сложна для нашего уха) и на театральных представлениях, где непонятные нам слова прекрасно пояснялись живыми выразительными жестами, – короче говоря, мы стали членами своеобразной коммуны атлантов. Мы посещали отдельные семьи в их частных помещениях, и наша жизнь – моя, во всяком случае, – была согрета бесконечным гостеприимством этих милых людей, особенно одной милой девушки, чье имя я уже однажды упоминал. Мона была дочерью одного из вождей, и в ее семье я встретил такой теплый и милый прием, который стирал всю существовавшую между нами разницу. А когда дело доходит до нежнейшего из языков, я, право, почти не нахожу больших различий между древней Атлантидой и современной Америкой. Я полагаю, то, что может нравиться массачусетской девушке из Броун-колледжа, понравится и девушке, живущей под водой.

Но вернемся к моменту прихода Сканлена, сообщившего о том, что произошло нечто важное.

– Один из негров, – возбужденно рассказывал Билл, – сейчас ворвался в музыкальный зал в таком исступлении, что забыл снять стеклянный колпак, и несколько минут болтал без толку, пока не понял, что из-за колпака никто его не может понять. Потом он стал что-то бормотать до полного изнеможения, сорвался с места, и все помчались за ним в выходную комнату. Вы как хотите, а я побегу за ними, потому что там, наверно, есть на что посмотреть.

Выбежав в коридор, мы увидели, что атланты бегут по направлению к выходу, оживленно жестикулируя. Присоединившись к ним, мы смешались с толпой и, наскоро надвинув колпаки, помчались по дну океана вслед за возбужденным вестником. Атланты бежали так быстро, что нам нелегко было следовать за ними, но с нами были электрические фонарики, и мы, отстав, все же знали, куда нам направляться.

Дорога тянулась вдоль базальтовых утесов, пока мы не достигли места, откуда начинались ступени, полустертые от многолетнего хождения. По ним мы взобрались на вершину базальтовой скалы. Спустившись с нее, мы очутились в разрушенной деревне, загроможденной осколками скал, сильно затруднявшими передвижение. Пробежав по единственной узкой и извилистой уличке деревни, мы вышли на круглую равнину, блестевшую фосфорическим светом. В центре равнины лежало нечто, при взгляде на которое у меня захватило дух.

Слегка зарывшись в мягкий ил, перед нами лежал на боку большой пароход. Труба его была сбита, грот-мачта тоже сломана почти у самого основания, но в остальном корабль был нетронут и так чист и свеж, словно только что вышел из дока. Мы поспешили обойти кругом него и очутились перед его кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством я прочел его название:

«СТРАТФОРД», Лондон

Наш корабль последовал за нами в Маракотову бездну!

Когда первое сильное впечатление прошло, зрелище показалось нам не таким уж загадочным. Мы вспомнили пасмурную погоду, зарифленные паруса норвежского барка и черное клубящееся облако на горизонте перед нашим спуском. Ясно, что наверху внезапно разразился чудовищной силы циклон, разбивший вдребезги «Стратфорд». Было совершенно очевидно, что команда яхты погибла, потому что все шлюпки, хотя и полуразбитые, висели на талях[22]. Да и какая шлюпка могла бы спастись в такой ураган? Трагедия, несомненно, произошла через час-два после катастрофы с нами. Лот, который мы видели на дне, был, возможно, брошен за несколько минут до первого порыва циклона, и было нечто странное в сознании, что мы еще живы, а те, кто, может быть, оплакивал нашу гибель, погибли сами.

Бедный капитан Хови – вернее, то, что от него осталось, – все еще стоял на своем посту на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила окоченевшими пальцами. Только он и трое кочегаров в машинном отделении утонули вместе с яхтой. Всех их, по нашим указаниям, вынули и погребли под слоем векового ила, украсив могилы подводными цветами. Я упоминаю об этой подробности в надежде, что она несколько смягчит тяжкое горе мистрис Хови. Имена кочегаров нам неизвестны.

Пока мы выполняли этот скорбный долг, по яхте сновали атланты. Они кишели всюду, как мыши в забытом сыре. Их любопытство и возбуждение ясно доказывало, что «Стратфорд» – первый современный корабль, – может быть, первый пароход, – когда-либо попадавший в их бездну. Позже мы узнали, что кислородные аппараты внутри стеклянных колпаков позволяли атлантам находиться под водой всего несколько часов без перезарядки на особой станции, поэтому их познания по топографии морского дна были ограничены сравнительно небольшой территорией – не более десяти километров от центральной базы.

Атланты сразу же принялись за дело, роясь в каютах «Стратфорда», снимая с него все, что им могло пригодиться. Это паломничество за оборудованием яхты происходит непрерывно и теперь еще не совсем закончено. Мы тоже были рады случаю проникнуть в свои старые каюты и унести оттуда всю одежду и книги, уцелевшие при катастрофе.

Среди имущества, снятого нами со «Стратфорда», был и судовой журнал, который велся капитаном до самого последнего момента. И опять странно было читать о собственной гибели и видеть гибель того, кто о ней писал.

Вот последняя запись в судовом журнале:

«3 октября. Трое храбрых, но безумных искателей приключений, вопреки моей воле и совету, сегодня спустились в своем аппарате на дно океана, и произошло несчастье, которое я предвидел. Они начали спуск в одиннадцать часов утра, и я долго колебался, прежде чем дать свое согласие, заметив надвигающийся шквал. Я жалею, что не послушался своего инстинкта, но уже не в силах был предупредить трагическую развязку. Я попрощался с ними, предчувствуя, что никогда больше не увижу их.

Некоторое время все шло хорошо, и в одиннадцать сорок пять они достигли глубины 540 метров, где и обнаружили дно. Доктор Маракот давал мне по телефону ряд распоряжений, и все, казалось, шло отлично, как вдруг я услышал его взволнованный голос, и проволочный канат сильно заколебался. Через мгновение он лопнул.

По-видимому, в эту минуту они находились над глубокой расселиной; перед этим доктор приказал яхте медленно двигаться вперед. Воздушные трубки еще некоторое время продолжали разматываться и спустились, по моим расчетам, еще на километр, а потом и они оборвались. Теперь больше нет надежды услышать о судьбе доктора Маракота, мистера Хедлея и мистера Сканлена.

Затем я должен отметить одно удивительное происшествие, значение которого я не имею времени расшифровать, так как надвигается шторм и надо торопиться с записями. Был брошен лот, который отметил глубину семь тысяч шестьсот пятьдесят метров. Груз его, конечно, остался на дне, канатик мы вытащили и, как это ни невероятно, над фарфоровой чашечкой, берущей образцы поч вы, нашли привязанный носовой платок мистера Хедлея с его меткой. Команда поражена, и никто не может догадаться, как это могло произойти. В следующей записи я постараюсь сообщить больше подробностей.

Мы прождали несколько часов в надежде, что на поверхность что-нибудь всплывет, и вытащили остаток каната, конец которого был словно перепилен. Теперь я должен прервать запись и заняться яхтой: никогда не видел я такого грозного неба, барометр быстро падает».

Так получили мы последнюю весточку от наших погибших товарищей. Тотчас же после этой записи налетел ураган и уничтожил пароход.

* * *

Мы оставались подле корабля, пока не почувствовали, что воздух внутри колпаков стал более плотным и в груди ощущается тяжесть. Мы поняли, что это предупреждение о необходимости скорее возвращаться. На обратном пути мы испытали приключение, показавшее нам, каким серьезным опасностям подвергается подводный народ, и почему за такой огромный промежуток времени численность атлантов возросла так незначительно – до четырех-пяти тысяч человек, не более.

Мы спустились со ступеней и шли вдоль опушки подводных джунглей, растущих у подножья базальтовых утесов, когда Манд взволнованно указал вверх и замахал руками одному из атлантов, отделившемуся от группы и шедшему поодаль по открытому месту. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собой. Только забравшись под прикрытие валунов, мы узнали причину внезапной тревоги.

На некотором расстоянии от нас сверху быстро спускалась крупная рыба, имевшая удивительнейший вид. Формой она напоминала огромный плавучий пуховый матрас, мягкую, рыхлую перину; нижняя часть имела светлую окраску; вокруг тела свисала длинная красная бахрома, вибрации которой давали поступательное движение всему телу. По-видимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но вскоре мы заметили, что она обладает чрезвычайной чуткостью.

Атлант, остававшийся на открытом месте, со всех ног бросился к нам под прикрытие. Он сделал это поздно, слишком поздно. Его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что смерть неминуема. Страшное существо опустилось прямо на него, обволокло его со всех сторон, прижало к почве, жадно пульсируя, точно раздавливая его тело о кораллы. Вся трагедия развернулась в нескольких шагах от нас; атланты были застигнуты врасплох, растерялись и, казалось, потеряли всякую способность к сопротивлению. Тогда Сканлен бросился вперед и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, испещренную красными и коричневыми точками, вонзил острый конец металлического копья в его мягкое тело.

Я последовал примеру Сканлена и, наконец, Маракот с атлантами атаковали чудовище, которое медленно заскользило прочь, оставляя за собой клейкий маслянистый след. Наша помощь подоспела слишком поздно; тяжесть колоссальной рыбы раздавила стеклянный колпак атланта, и он захлебнулся. Это был день скорби, когда мы несли тело погибшего обратно в Храм Безопасности, но это был и день триумфа для нас. Быстрая сметка и энергия возвысили нас в глазах подводных людей. О страшной рыбе Маракот говорил, что это разновидность рыбы-покрывала, хорошо известной ихтиологам, но экземпляр такой величины не грезился никому и во сне.

Я упоминаю об этом существе лишь потому, что оно едва не послужило причиной нашей гибели, но я могу – и, может быть, начну – писать целую книгу о той удивительной жизни на дне океана, которой я был свидетелем. В глубине океана преобладают красный и черный цвета, растительность имеет бледно-оливковый цвет и столь упругие плети и листья, что наши драги чрезвычайно редко вытаскивают их; на этом основании наука пришла к убеждению, что дно океана совершенно оголено. Многие глубоководные животные необычайно красивы, а другие – уродливы и страшны, как видения в кошмаре, и гораздо опаснее всех земных тварей.

Я видел черного ската с шипами десять метров длиной и ужасным когтем на хвосте, один удар которого способен уложить на месте любое живое существо. Я видел лягушкоподобное создание с зелеными глазами навыкате… огромный прожорливый рот с желудком в качестве придатка. Встреча с этим существом смертельна, если у вас нет с собой электрического фонаря, чтобы ослепить животное. Я видел слепого красного угря, который лежит среди камней и убивает жертву, выпуская сильнейший яд. Я видел ужас глубин – гигантского морского скорпиона, и рыбу-черта, шныряющего в подводных зарослях.

Однажды я удостоился чести увидеть настоящего морского змея – существо, которое редко видели глаза человека, потому что оно живет на огромной глубине и на поверхности океана показывается лишь в тех случаях, когда его выталкивают из бездны какие-либо подводные сотрясения. Пара морских змеев проскользнула однажды мимо нас с Моной, укрывшихся в густых зарослях водорослей. Они были огромны, эти змеи, метра три в ширину и около семидесяти метров в длину, черные сверху, серебристо-белые снизу, с огромными бахромчатыми плавниками на спине и крошечными, как у быка, глазками. Об этом и о многих других интересных вещах вы найдете подробный отчет в бумагах доктора Маракота, если когда-нибудь они до вас дойдут.

* * *

Неделя за неделей тянулась наша новая жизнь. Существование наше было вполне удовлетворительно. Мы понемногу усваивали чуждый нам язык, так что уже могли говорить со своими друзьями. В подводном городе было бесконечно много разных областей для изучения и наблюдения, и вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил, что может перевернуть вверх дном всю современную науку, «революционизировать» все ее принципы и законы, если сумеет передать культурным странам то, что знает теперь.

Между прочим, атланты давно научились разлагать атом и, хотя освобождающаяся при этом энергия значительно меньше, чем предполагали наши ученые, все же она настолько велика, что служит им неисчерпаемым резервуаром движущей силы. Их знания в области энергетики и природы эфира также намного обширнее наших, и то непостижимое для нас превращение мысли в живые образы, посредством которого мы смогли рассказать им нашу историю, а они нам свою, явилось следствием открытого атлантами способа превращать колебания эфира обратно в материальные формы.

Их наука знала много такого, что у нас является последним словом в области знания; многие наши открытия были предвосхищены ими.

На долю Сканлена выпала особая честь. Неделями он пребывал в состоянии загадочного волнения, едва сдерживаясь от великого секрета и постоянно ухмыляясь собственным мыслям. За это время мы видели его лишь изредка и случайно; он был очень занят, и единственным его другом и поверенным тайны был толстый жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который работал в машинном отделении Храма Безопасности. Сканлен и Бербрикс, беседы которых велись главным образом посредством жестикуляции и частых приятельских шлепков по спине, скоро стали большими друзьями и подолгу запирались вдвоем.

Однажды вечером Сканлен пришел, весь сияя.

– Послушайте, доктор, – сказал он Маракоту. – Я обмозговал тут одну штуковину и хочу ее представить почтеннейшей публике. Они показали нам пару пустяков, и я полагаю, что пора утереть им нос. Как вы думаете, что если пригласить их завтра вечером на представление?

– Джаз или чарльстон? – спросил я.

– Чепуха ваш чарльстон! Погодите – увидите! Это замечательная штука, товарищи, но больше я ни слова не скажу. Так вот, хозяин. Я не хочу вас посвящать в свою музыку, мне самому лестно ею щегольнуть.

На следующий вечер вся коммуна собралась в музыкальном зале. На эстраде стояли Сканлен и Бербрикс, сияя от гордости. Один из них тронул кнопку, и тут – выражаясь языком Сканлена – нас здорово ошарашило.

– Алло, алло, говорит 2 LO[23], – раздался звонкий голос. – Лондон вызывает Британские острова. Слушайте метеорологический бюллетень.

Затем последовали стереотипные фразы о давлении и антициклоне.

– Первый бюллетень новостей дня. Сегодня состоялось открытие нового корпуса детской больницы в Хаммерсмите…

И так далее, и так далее, знакомые слова! И снова мысленно мы унеслись в Англию…

Потом мы услышали иностранные новости и хронику спорта. Наземный мир жил по-прежнему. Наши друзья атланты с любопытством слушали, но не понимали. Но когда в перерыве гвардейский оркестр грянул марш из «Лоэнгрина», крики восторга раздались с трибун, и было забавно видеть, как слушатели ринулись к эстраде, заглядывали за занавес, искали за экраном чудесный источник музыки. Да, и мы свою руку приложили к чудесам подводной цивилизации!

– Нет, сэр, – говорил потом Сканлен. – Передающую станцию я сам смастерить не сумел. У них нет подходящего материала, а у меня малость не хватает мозгов. Но дома, там, наверху, я сам состряпал двухламповый приемник, натянул антенну на крыше между веревок для просушки белья, научился им владеть и мог поймать любую станцию Штатов. Стыдно было бы, имея под рукой все их электрические штуки и стеклодувные мастерские, далеко опередившие наши, не смозговать машинку, улавливающую эфирные волны; а ведь волны проходят по воде не хуже, чем по воздуху. Старина Бербрикс чуть с ума не сошел, когда мы в первый раз зацепили волну, но теперь попривык, и я думаю, что радио тут станет привычным, обиходным делом.

* * *

Среди изумительных открытий химиков Атлантиды имеется газ в девять раз легче водорода, которому Маракот дал название «левиген». Его опыты с этим газом навели нас на мысль послать на поверхность океана в шаре, сделанном из эластичного стекла атлантов, сообщение о нашей судьбе.

– Я говорил с Мандом и разъяснил ему, в чем дело, – объяснил Маракот. – Он отдал распоряжение в стеклодувную мастерскую, и через день два стеклянных шара будут готовы.

– Но как мы положим внутрь записки? – спросил я.

– В шаре обычно оставляют небольшое отверстие для наполнения газом. В него можно просунуть свернутый в трубочку листочек бумаги. Потом эти умницы-стекольщики запаяют шар. Я уверен, что когда мы выпустим шары, они стрелой помчатся кверху.

– И будут годами блуждать, никем не замеченные.

– Возможно. Но шары будут отражать лучи солнца и, вероятно, привлекут внимание. Мы находимся под оживленным морским путем из Европы в Южную Америку, и я не вижу причин, почему бы хотя б одному из шаров не дойти по назначению.

Так, мой дорогой Тальбот, или вы, кто читает эти строки, было найдено средство сообщения с миром. Но этим дело не кончилось. За этой мыслью появилась другая, еще более смелая. Ее родил изобретательный мозг механика-американца.

– Послушайте, друзья, – сказал он, когда мы сидели одни в своей комнате. – Здесь очень славно, и выпивка недурна, и закуска – как быть должно, и славу я тут стяжал такую, после которой на всю Филадельфию плевать хочется, но все-таки бывают времена, когда до зарезу хочется увидеть родную землицу и солнышко в небе!

– Мы все об этом мечтаем, – возразил я, – но положительно не видно, как могли бы мы осуществить мечту.

– А ну, погодите, хозяин. Коли эти шары с газом могут унести от нас весточку, может быть, они смогут и нас самих утащить наверх. Да вы не думайте, что я дурака валяю. Я все это прикинул и высчитал. Скажем, если связать три-четыре шара вместе и устроить эдакий лифт на одну персону… Понимаете? Потом мы надеваем наши колпаки, привязываем стеклянные шары и берем груз. Третий звонок, занавес поднимается, мы бросаем груз и улетаем. Что нас может задержать между дном и поверхностью?

– Акула, например.

– Подумаешь! Тьфу на вашу акулу! Да мы так проскочим мимо всякой акулы, что она и не расчухает в чем дело. Да мы разгонимся до такой скорости, что выскочим метров на двадцать над поверхностью. Поверьте моему слову, самая злющая акула зачитает молитвы, когда увидит, с какой скоростью мы несемся!

– Ну, предположим, достигли мы поверхности, а что будет потом?

– Да бросьте вы к черту ваше «потом»! Надо попытать счастья или засесть здесь на веки веков. Я-то, во всяком случае, полечу.

– Я тоже сильнейшим образом хочу вернуться на землю, хотя бы для того, чтобы представить результаты своих наблюдений научным обществам, – отозвался Маракот. – Только мое влияние и личное присутствие даст им возможность уяснить себе огромное богатство и значение моих наблюдений. Я всегда готов с полным удовольствием принять участие в вашей попытке, Сканлен.

Может быть, блестящие глазки Моны так влияли на мой ответ, но я много меньше других стремился наверх.

– Это – сплошное безумие! Так поступать страшно рискованно. Если наверху нас никто не будет ждать, мы будем бесконечно носиться по волнам и погибнем от голода и жажды…

– Да позвольте, как же может кто-нибудь нас ждать?

– Возможно, и это не так трудно организовать, – вмешался Маракот. – Мы можем сообщить довольно точно широту и долготу, где находимся.

– И нам сейчас же бросят лестницу? – не без иронии перебил я.

– Какая там еще лестница? Хозяин прав. Слушайте, мистер Хедлей, вы напишите в своих бумажках, которые посылаете наверх, что мы находимся под 27° северной широты и 28°14 западной долготы, или как там еще, – ну, словом, поставьте нужные цифры. Поняли? Потом еще пишите, что три самых знаменитых в истории персоны: великий деятель науки Маракот, восходящая звезда по части собирания жуков Хедлей и Билл Сканлен, краса механического цеха и гордость заводов Меррибэнкс – все они вопиют и взывают о помощи со дна морского. Чувствуете?

– Ладно, что же дальше?

– Ну, для них тогда все станет ясно. Это такое дело, которое нельзя оставить без ответа. Я читал то же самое насчет Стенли, который спасал Ливингстона[24]. Уж их забота – вытащить нас отсюда или поджидать нас на поверхности, если мы ухитримся выпрыгнуть сами.

– Мы сможем выбраться самостоятельно, – сказал Маракот. – Пусть они спустят сюда глубоководный лот, мы к нему привяжем письмо с точными пояснениями.

– Вот это здорово! – воскликнул Боб Сканлен. – Ну и здорово же вы придумали!

– А если некая леди пожелает разделить нашу участь, то четверо так же легко поднимутся, как и трое, – произнес Маракот, ехидно посмотрев на меня.

– Правильно, – добавил Сканлен. – Ну, как вы теперь уразумели, мистер Хедлей? Запишите это все, и через шесть месяцев мы снова будем гулять по набережной Темзы.

* * *

Сейчас мы выпустим пару шаров в воду, которая для нас является тем же, чем для вас воздух. Шары помчатся вверх. Пропадут ли оба в пути? Можно ли надеяться, что хоть один пробьется на поверхность? Все может быть!.. Поручаем их судьбу счастливому случаю. Если для нашего спасения ничего нельзя предпринять, то хотя бы дайте знать тем, кто нас оплакивает, что мы, во всяком случае, живы и счастливы. Если же представится случай прийти нам на помощь и найдутся энергия и средства для нашего спасения, мы даем вам достаточные указания, где нас искать.

– А пока – прощайте, или, может быть… до свидания?!

* * *

На этом окончились записки, вынутые из стеклянного шара.

Предыдущая часть повествования излагает факты, которые были известны к моменту сдачи рукописи в набор. Когда книга уже находилась в печати, развернулся совершенно неожиданный сенсационный эпилог. Я ссылаюсь на известный всем рейс паровой яхты «Марион», снаряженной м-ром Фавержэ на поиски Маракота и на отчет, переданный с яхты по радио и перехваченный радиостанцией на острове Кап-де-Верде, которая немедленно передала его дальше – в Европу и Америку. Отчет этот был составлен м-ром Кеем Осборном, известным сотрудником агентства «Ассошиэйтед пресс».

Оказалось, что немедленно после того, как в Европе стало известно о несчастье с экспедицией доктора Маракота, началась энергичная организация спасательной экспедиции. Фавержэ предоставил прекрасную паровую яхту для нужд экспедиции и решил сам на ней отправиться. «Марион» отплыла из Шербурга в июне, захватила в Саутгемптоне м-ра Кея Осборна и кинооператора и немедленно вышла в океан, направляясь к пункту, точно указанному в документе. На место она прибыла первого июля.

Был спущен глубоководный лот на крепком проволочном канатике, и его медленно повели по дну океана. К концу лота, кроме свинцового груза, была привешена бутылка с письмом внутри. В этом сообщении говорилось:

Ваш отчет получен и опубликован во всем мире. Мы прибыли сюда спасти вас. Это же сообщение мы посылаем вам и по радио в надежде, что оно тоже дойдет до вас. Мы будем медленно двигаться над вашей пропастью. Вынув это письмо из бутылки, положите на его место ваши инструкции. Мы их выполним в точности.

Два дня медленно и безрезультатно крейсировала «Марион». На третий день спасательную экспедицию ожидал большой сюрприз. Маленький блестящий шарик выскочил из воды в нескольких метрах от корабля; это оказался стеклянный почтальон того именно типа, что описан в документе Хедлея. Когда шар не без труда был вскрыт, в нем оказалось письмо следующего содержания:

Благодарим вас, дорогие друзья! Приветствуем вашу смелость, доброту и энергию. Мы легко уловили ваши радиопризывы и имеем возможность отвечать вам с помощью шаров. Мы попытались поймать ваш лот, но течение относит его высоко наверх, и он скользит так быстро, что самый проворный из нас, преодолевая сопротивление среды, не может за ним угнаться. Мы предполагаем назначить свое отплытие отсюда на шесть часов утра завтра, среды 5 июля, если не ошиблись в вычислении. Мы будем отправляться поодиночке, так что все замечания и указания, возникшие после появления первого из нас, можно сообщить по радио тем, кто отправится позже. Еще раз сердечно благодарим вас.

Маракот, Хедлей, Сканлен * * *

Дальнейшие строки являются выпиской из отчета м-ра Кея Осборна.

* * *

Было прекрасное утро. Темно-сапфировое море было спокойно, как озеро, и небосвод не омрачался ни единой тучей. Еще до восхода солнца вся команда «Марион» была на ногах и с живейшим интересом ожидала событий. Когда время стало приближаться к шести часам, общее волнение достигло апогея. На сигнальной мачте был помещен особый дозорный, и было без пяти шесть, когда мы услыхали его крик и увидели, что он указывает на что-то справа от корабля.

Сквозь слой прозрачной воды я увидел нечто вроде серебристого пузыря, с большой скоростью поднимавшегося из глубины океана. Пузырь вырвался на поверхность метрах в ста от яхты и взлетел в воздух; он оказался красивым блестящим шаром около метра в диаметре; шар легко опустился на воду и медленно поплыл по ветру, покачиваясь, как детский воздушный шарик. Это было волшебное зрелище, но оно заронило тревогу в наши сердца. Под шаром болтался обрывок веревки.

Тотчас же была послана следующая радиограмма:

Ваш шар вынырнул рядом с судном. Ни в нем, ни под ним ничего не было найдено. Тем не менее, мы спускаем лодку, чтобы быть готовыми ко всему.

Вскоре после шести часов раздался новый сигнал дозорного, и через мгновение я увидел другой отливающий серебряным блеском шар, поднимающийся из глубины, но гораздо медленнее, чем первый. Достигнув поверхности, он слегка поднялся в воздух и приподнял над водой привязанный к нему груз. При ближайшем рассмотрении груз оказался пачкой книг, бумаг и разнообразных мелких предметов, обернутых в непромокаемую рыбью кожу. Он был доставлен на борт, о его прибытии отправлена радиограмма, а мы с нетерпением стали ожидать появления следующего шара.

Ждать пришлось недолго. Опять показался серебристый пузырь, опять он всколыхнул и прорвал гладь океана, но на этот раз поднялся в воздух очень высоко, увлекая за собой, к нашему удивлению, тонкую женскую фигуру. Она медленно опустилась на воду и через мгновение уже была на борту яхты. Вокруг стеклянного шара, выше его экватора, было прикреплено кожаное кольцо, с которого свисали длинные ремни, привязанные к широкому кожаному поясу, обхватывающему грудь женщины. Выше пояса голова и плечи девушки были заключены в оригинальный грушевидный стеклянный колпак – я называю его стеклянным, но он был из того же легкого упругого материала, похожего на стекло, что и шары. Колпак был совершенно прозрачный, с легкими серебристыми прожилками.

С некоторым усилием мы сняли колпак и уложили атлантку на палубе. Девушка лежала в глубоком обмороке, но равномерное дыхание внушало надежду, что она скоро оправится от последствий стремительного полета и перемены давления, которое было сведено к минимуму тем обстоятельством, что плотность воздуха в защитном колпаке была значительно выше, чем в нашей атмосфере, являясь той средней точкой, которую без особого труда выносят ловцы жемчуга, ныряющие на дно.

По всей видимости, это была та женщина из Атлантиды, которую в первом письме Хедлей называл Моной и, если судить по ней, атланты действительно являются прекрасной расой, достойной снова появиться на земле. Она очень смуглая, обладает прекрасной изящной фигурой, у нее длинные черные волосы и великолепные глаза газели, которые теперь осматриваются кругом с очаровательным любопытством. Морские ракушки и перламутр украшают ее кремовую тунику и блестят в ее темных локонах. Нельзя представить себе более прекрасной наяды из пучины океана; это – само воплощение очарования моря. Мы видели, как в ее глазах постепенно появляется вполне сознательное выражение, потом она вдруг вскочила на ноги с грацией лани и подбежала к борту яхты.

– Сайрес! Сайрес! – кричала она.

Немедленно был послан вниз тревожный запрос по радио, как вдруг быстро один за другим прибыли все трое, подпрыгивая на десять-пятнадцать метров в воздух и снова опускаясь на воду, откуда их быстро извлекали. Все трое были без сознания, а у Сканлена текла кровь из ушей и носа, но уже через час все они были в силах подняться на ноги. Мне кажется, что первые действия каждого из них удивительно характерны. Хохочущая группа увлекла Сканлена в буфет, откуда и сейчас доносятся веселые возгласы. Доктор Маракот схватил пачку бумаг, вытащил тетрадь, исписанную, насколько я могу судить, алгебраическими формулами, и молча пошел в каюту. А Сайрес Хедлей бросился к странной девушке и, по последним данным, имеет твердое намерение никогда от нее не отходить.

Вот каково положение дел в данный момент, и мы надеемся, что наш слабый радиопередатчик доставит этот отчет ближайшей станции на Кап-де-Верде. Подробности этого удивительного приключения будут сообщены дополнительно из уст самих вырвавшихся из подводной Атлантиды.