Весна 1920 года не принесла дождей. Из-за аномальной жары к посевной земля затвердела. Лето и осень тоже выдались засушливыми. Урожай был скудным. Малоснежная зима сменилась второй жаркой весной. Большую часть Советской России охватила самая сильная за тридцать лет засуха, которая бушевала почти на всей территории Поволжья, от Нижнего Новгорода на севере до Каспийского моря на юге, и от Украины на западе до Уральских гор на востоке. Деревни голодали. Более сотни тысяч крестьян покинули дом в поисках пропитания. Россия оказалась на пороге катастрофы.

Российскому крестьянству всегда жилось тяжело – и после отмены крепостного права в 1861 году жизнь крестьян легче не стала. В основном они влачили жалкое существование, с трудом обеспечивая себя пропитанием. Сельское хозяйство велось примитивными методами на слишком плотно заселенной территории, а налоги были высоки. В конце 1880-х годов российское государство начало масштабную программу индустриализации, финансировать которую предполагалось доходами от продажи зерна за границу. Фраза “недоедим, но вывезем” стала девизом, под которым царская Россия форсировала приближение к новым стандартам западной жизни. Налоговых инспекторов отправляли в деревни с наказом удвоить усилия, и крестьянам приходилось отдавать им еще большую долю пшеницы, ячменя и ржи. С 1881 по 1890 год объемы среднегодового экспорта основных типов зерна возросли почти в два раза.

На исходе лета 1891 года крестьяне собрали скудный урожай после опустошительной засухи. Исчерпав свои запасы продовольствия, они стали печь так называемый голодный хлеб смешивая небольшое количество муки с каким-либо съедобным заменителем – обычно с лебедой, которая при длительном употреблении приводит к серьезным болезням. К декабрю, по оценке министерства внутренних дел, в государственной поддержке нуждалось более десяти миллионов человек. Лев Толстой, совесть нации, привлекал внимание к масштабам голода и участвовал в организации помощи населению, тем самым сообщая миру правду о катастрофе. Среди прочих стран на помощь России пришла Америка. Из Миннесоты в Россию отправили целое судно зерна со Среднего Запада США. По прибытии в балтийский порт Либавы[5] в марте 1892 года корабль встретили ликованием и фейерверками. В итоге жители Миннесоты пожертвовали более 2,5 миллиона килограммов муки и продовольствие на сумму 26 тысяч долларов, чтобы победить голод на другом конце земного шара. Щедрость американцев увековечил великолепный художник-маринист Иван Айвазовский, написавший две картины, которые в 1893 году лично привез в США вместе с подарками от императора Александра III, присланными в знак признательности за помощь. Несколько десятилетий эти картины выставлялись в галерее Коркоран, пока их не увидела первая леди Жаклин Кеннеди, по просьбе которой их переместили в Белый дом[6].

Илл. 2. Владимир Ленин

Российское правительство разработало собственную программу помощи населению, и на пике, несмотря на множество недостатков и препятствий, продовольствие по ней получали более и миллионов человек. Государству помогало образованное общество. Видя страдания голодных масс, 27-летняя дворянка Анна Ульянова из волжского города Симбирска помогала снабжать нуждающихся продовольствием и лекарствами, как и многие другие представители ее сословия. Ее брат Владимир, однако, был исключением. Он не только отказывался помогать страждущим, но и радовался голоду, считая, что он наконец уничтожит народную веру в Бога и царя. Он утверждал, что крестьян спасет революция, а не благотворительность: “Только в свержении царской монархии, этого оплота помещиков, лежит выход к сколько-нибудь человеческой жизни, к избавлению от голодовок, от беспросветной нищеты”[7]. Владимир, прославившийся под революционным псевдонимом Ленин, даже в молодости понимал взаимосвязь голода и власти.

В 1921 году Россия страдала не только от засухи. Отсутствие дождей сыграло лишь вторичную роль в голоде. Гораздо важнее были долгие годы войны и революции. К концу 1916 года, по истечении двух лет жестоких сражений на полях Первой мировой войны, в России возник зерновой дефицит. Крупные города сотрясали хлебные бунты. В феврале 1917 года забастовка фабричных работниц, протестовавших против высоких цен на хлеб и его недостатка в столичном Петрограде, привела к началу революции, которая в следующем месяце свергла царский режим. Продовольственный кризис и неспособность властей с ним справиться стали непосредственной причиной гибели трехсотлетней династии Романовых.

В октябре, после свержения Временного правительства, стремясь к монополизации власти, большевики стали арестовывать и убивать своих политических оппонентов. Их действия привели к началу неописуемо жестокой Гражданской войны, которая растянулась на несколько лет. Российскую территорию наводнили иностранцы – включая британцев, французов, американцев и японцев, – которые сначала рассчитывали, что Россия не выйдет из войны против Германии, а затем стали оказывать номинальную поддержку Белой армии, сражавшейся против большевистской Красной. Еще сильнее ситуацию осложняла установленная Британским королевским флотом блокада Балтийского моря, которая на многие месяцы отрезала новое советское государство от Запада.

Большевики с самого начала видели в хлебе ключ к своему выживанию. Они понимали, что если не решить продовольственную проблему, то революция захлебнется. Великий революционер и видный советский политик Лев Троцкий, который среди прочего возглавлял Чрезвычайную комиссию по продовольствию и транспорту, в апреле 1918 года сказал на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета: “Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб. <…> Да здравствует гражданская война!”[8] Основной тактикой захвата продовольствия было разжигание классовой борьбы в деревне. Большевики создали Комитеты бедноты (Комбеды), чтобы изымать зерно у зажиточных крестьян, так называемых кулаков, и передавать его государству. Часто состоявшие из людей, не имевших отношения к деревне, Комбеды терроризировали и грабили местное население, производили аресты и всячески дестабилизировали сельскую жизнь в инициированной Лениным попытке уничтожить вековую и, по его мнению, отсталую крестьянскую культуру. Также была создана продовольственная армия (или продармия), составленная в основном из безработных петроградских рабочих, которых отправили в деревню, чтобы распространять большевистскую идеологию и содействовать реквизиции хлеба. Лидер партии меньшевиков[9] Федор Дан называл это “крестовым походом против крестьянства”[10].

Ленин, однако, только начинал свою деятельность. В августе 1918 года он велел брать зажиточных крестьян в заложники и казнить при невыполнении реквизиционного плана. Он отправил коммунистам Пензы следующую телеграмму:

Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению <…> Образец надо дать. 1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше too заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. 2. Опубликовать их имена. 3. Отнять у них весь хлеб. 4. Назначить заложников – согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков[11].

Даже других большевиков ужасало такое отношение к крестьянам. 14 февраля 1922 года один шокированный советский корреспондент сообщил из Омска: “Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы”[12]. В июне 1918 года Иосиф Сталин привел в Царицын[13] два бронированных состава с 450 красноармейцами, чтобы изымать продовольствие для столицы. Его первые успехи показались Ленину недостаточными: считая, что Сталин проявил мягкость, он приказал ему “быть беспощадным” по отношению к врагам в охоте за продовольствием. “Будьте уверены, что у нас не дрогнет рука, – ответил Сталин. – [Мы] не пощадим никого <…>, а хлеб все же дадим”[14].

Нормы сдачи хлеба, установленные центральным правительством, неизменно росли. К 1920 году они выросли с 18 до 27 миллионов пудов[15]. Крестьяне прозвали реквизиционную кампанию того года “железной метлой”, поскольку она выметала из деревень почти все до последнего зернышка, оставляя их с пустыми руками. Местные власти не могли поверить своим глазам и отправляли московскому начальству доклады, в которых называли эти действия “бессмысленными и бесплодными”[16]. Хотя война против белого движения фактически окончилась после победы над войсками генерала Петра Врангеля в конце 1920 года, кампании против крестьянства не прекращались.

Крестьяне реагировали на жестокую политику большевиков самыми разными способами. Они прятали хлеб – под полом, в колодцах, на соломенных крышах, за фальшивыми стенами и во всевозможных тайниках в избах. Вскоре бойцы продармии раскусили уловки крестьян и принялись с утроенной силой искать запасы, невзирая на причиняемый ущерб. Также крестьяне сокращали площадь обрабатываемых земель, выращивая лишь абсолютный минимум, необходимый им самим для выживания, и тем самым отказываясь отдавать государству излишки. С 1917 по 1921 год перестала обрабатываться треть пахотной земли в основных сельскохозяйственных регионах России. Урожай 1920 года оказался почти в два раза меньше урожая 1913 года[17].

Некоторые крестьяне давали властям отпор. Первые восстания против реквизиции зерна вспыхнули летом 1918 года, и со временем они лишь разгорались. Летом 1920-го волнения переросли в настоящую войну, когда бывший заводской рабочий и школьный учитель Александр Антонов организовал Партизанскую армию Тамбовского края, численность которой в итоге достигла примерно 50 тысяч человек с учетом множества дезертиров из Красной армии. Крестьянская армия Антонова вышла из Тамбова и вскоре вошла в нижнее Поволжье – Самару, Саратов, Царицын и Астрахань – и даже Западную Сибирь. “Бандитские выступления охватили всю губернию, – телеграфировали в Москву испуганные большевистские лидеры Саратова. – Все запасы зерна – три миллиона пудов – на государственных складах захвачены крестьянами. Они отлично вооружены благодаря дезертирам, доставшим им оружие. Надежные части Красной армии рассеяны”[18]. Огонь восстания разгорался все сильнее, и советское правительство теряло контроль над новыми и новыми территориями.

К концу 1920 года в ЧК – дальней предшественнице КГБ – признали, что вся страна, за исключением районов Москвы, Петрограда и русского севера, охвачена волнениями. В начале 1921 года ситуация усугубилась. Председатель ЧК Самарской губернии писал своим московским начальникам в совершенно секретном меморандуме: “Отношение масс к коммунистам и к власти враждебное. <…> Свирепствует холера и цинга. <…> Дезертирство гарнизона увеличивается”[19]. Ленин был вне себя. Крестьянская война, отмечал он, обращаясь к сподвижникам, “более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые”[20]. Иными словами, судьба советского государства оказалась в руках мятежных крестьян.

И крестьянами дело не ограничивалось. В городах большевики также начали терять поддержку рабочих и солдат, которые еще недавно были их самыми преданными сторонниками. В январе 1921 года в ряде городов на треть сократили норму выдачи хлеба. Рассерженные и голодные, петроградские рабочие вышли на забастовку. Демонстрации быстро переросли в бунты. На восстановление порядка были брошены отряды ЧК, в конце февраля 1921 года в городе ввели военное положение. Месяц спустя матросы Кронштадта восстали против “диктатуры коммунистов”, утверждая, что руководители страны “хуже [царя] Николая”, и призывая к собственной “третьей революции”[21]. Ленин обеспечил подавление бунта. Более двух тысяч человек были приговорены к смертной казни, более шести тысяч – отправлены в тюрьму.

Чтобы спасти режим, на X Съезде партии в марте Ленин объявил о стратегическом отступлении от экстремистской политики прошлого. На смену военному коммунизму первого этапа революции пришла новая экономическая политика (НЭП), которая стала уступкой капитализму и рыночным силам и санкционировала владение частной собственностью, ведение розничной торговли и организацию мелкой промышленности. Но главное – НЭП положила конец продовольственной реквизиции, заменив ее продовольственным налогом (который выплачивался зерном или другой сельскохозяйственной продукцией). Теперь крестьяне точно знали, сколько именно продуктов они должны отдавать государству, а это давало им стимул выращивать как можно больше и оставлять излишки себе.

Тем временем война с армией Антонова продолжилась и летом 1921 года. Стотысячная армия генерала Михаила Тухачевского при поддержке тяжелой артиллерии и авиации начала безжалостную кампанию против тех, кого государство называло бандитами[22]. Солдатам было приказано без предупреждения стрелять в любого, кто откажется назвать свое имя. За укрывательство бандитов целым семьям грозили арест и высылка за пределы губернии. Их собственность отходила государству, а старших сыновей казнили без суда. Армия Тухачевского захватывала в плен тысячи человек, которых переправляли в концентрационные лагеря[23]. К августу в десяти лагерях в одной только Тамбовской губернии содержалось более 13 тысяч заключенных. Тухачевский приказал задушить врага: “Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось”[24].

В конце концов Красная армия взяла ситуацию под контроль. Хотя Антонова поймали – и убили – лишь в июне 1922 года, остальных повстанцев уничтожили уже к осени 1921-го.

Но большевики одолели одного врага, только чтобы встретиться с новым, гораздо более серьезным. По количеству жертв голод 1921 года стал самым страшным в европейской истории. По оценкам советского правительства, на пороге смерти оказалось около 30 миллионов человек[25]. Уступки крестьянам, сделанные в марте на съезде партии, уже не могли изменить ситуации. “Если будет урожай, тогда все поголодают немножко, и государство будет спасено, – либо, если не сумеем взять у людей, которые не в состоянии наесться досыта, государство погибнет”[26], – сказал Ленин. Два засушливых года, несколько лет войны и бессмысленной жестокости – было очевидно, что теперь уже никакой урожай не сможет прокормить голодную Россию.

Правительство получало доклады об обострении кризиса с начала 1921 года. В одном январском рапорте ЧК описывался голод в Тамбовской губернии, который связывался с “разгулом”[27] реквизиции 1920 года. Количество беженцев, которые спасались от голода в Поволжье, стало слишком велико, чтобы их не замечать.

Илл. 3. Семья беженцев в поисках пропитания

И все же правительство не обращало на них внимания. Любые официальные сообщения о голоде были под запретом до 2 июля 1921 года, когда на последней полосе газеты “Правда” напечатали заметку, которая открывалась словами: “В этом году урожай зерновых обещает быть ниже среднего уровня десяти последних лет”[28]. Далее сообщалось о наличии “проблемы продовольствия на фронте земледелия”[29]. Что это, как не пример оруэлловского языка? Десять дней спустя в “Правде” вышла более полная и правдивая заметка, где голод назвали “общероссийским бедствием, которое отразится на всей хозяйственной и политической жизни страны”. Читателям в зоне голода велели оставаться на местах, не пополнять “переселенческую волну” и не поддаваться панике и слухам об “очень большой опасности” для страны. В “Правде” отмечали, что буржуазный Запад знает о голоде, но советовали не надеяться на “капиталистических хищников”, которые не только будут рады увидеть, как голодает рабочий российский народ, но и сочтут эти страдания возможностью для организации контрреволюции, направленной на свержение советского правительства[30].

Ранее в том же месяце Запад действительно проинформировали о катастрофе в двух воззваниях о помощи. Одно патриарх Русской православной церкви Тихон адресовал папе римскому, архиепископу Кентерберийскому и другим мировым религиозным лидерам. Другое составил писатель Максим Горький. Судя по всему, идея принадлежала не самому Горькому, который не слишком жаловал крестьянство. Через год он даже опубликовал статью “О русском крестьянстве”, в которой описал “полудиких, глупых, тяжелых людей русских сел и деревень” и выразил надежду, что они вымрут и им на смену придет “новое племя грамотных, разумных, бодрых людей”[31]. Друзья писателя убедили его воспользоваться своим авторитетом и предложить Кремлю обратиться с воззванием к миру. Похоже, Ленина уговаривать не пришлось.

В обращении “Ко всем честным людям” от 13 июля Горький написал: “Страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова, Мусоргского, Глинки и других дорогих всему миру людей ждут грозные дни <…> Бедствие России дает представителям гуманности блестящий случай доказать жизненность [их] идей <…> Я прошу всех европейцев и американцев помочь русскому народу со всей возможной быстротой. Дайте ему хлеб и медикаменты!”[32]Он упомянул о беспрецедентной засухе, которая бушевала в стране, но ничего не сказал о капиталистических хищниках и контрреволюционерах. Сначала Горький отправил свое воззвание знаменитому норвежскому исследователю, ученому и гуманисту Фритьофу Нансену, но Нансен ответил, что русским лучше обратиться к американцам, поскольку только они обладают необходимыми ресурсами, чтобы прийти на помощь стране.

22 июля 1921 года копия воззвания Горького, опубликованная в американской прессе, оказалась на столе Герберта Гувера, министра торговли США. Прочитав ее, Гувер понял, что делать.

Губеры покинули родную Швейцарию и перебрались в американские колонии в первой половине XVIII века. Через некоторое время они переделали фамилию на английский манер – Гувер – и перешли из лютеранской церкви в Религиозное общество друзей, то есть стали квакерами, поскольку квакеры отрицательно относились к рабству. Семья двигалась на запад вместе с молодой нацией и осела в небольшом коттедже у ручья Вапсинонок в холмистой местности на востоке Айовы. Именно там в августе 1874 года родился Герберт Гувер.

Джесс Гувер был кузнецом в деревне Уэст-Бранч, а его жена Хульда преподавала в воскресной школе и служила секретарем Женского христианского союза за воздержание. Они были простыми, работящими людьми. В семье был девиз: “Не важно, что мы благородного происхождения, если сами мы никто. Не сиди без дела”. Гувер был болезненным ребенком и часто страдал от крупа. Однажды родителям показалось, что их маленький Берти умер, и они положили его на стол, накрыв ему веки десятицентовыми монетками. Вдруг он пошевелился. “Бог уготовил этому мальчику великие дела, – сказала его пораженная бабушка, – и потому вернул его к жизни”[33]. В 1880 году Джесс умер, а четыре года спустя умерла и Хульда. В девять лет Берти остался сиротой.

Его отправили к дяде в Орегон. Там царили такие же строгие порядки, как в родительском доме. Тоже исповедуя квакерство, дядя внушал Берти важность личной ответственности, усердной работы и самосовершенствования. В школе учитель предлагал Берти поразмыслить над такими вопросами, как “что уносит больше жизней – выпивка или война?”. В 1888 году четырнадцатилетнего Берти отправили в Салем работать посыльным в офисе Орегонской земельной компании, и он не только зарекомендовал себя как превосходный работник, но и усвоил основы бизнеса. В 1891 году он поступил в только что созданный Университет имени Леланда Стэнфорда-младшего, который, по словам его основателя, должен был “работать на благо общества во имя гуманизма и цивилизации”. Когда четыре года спустя Гувер окончил университет со средними оценками и получил степень бакалавра геологии, никто из однокурсников не возлагал на него больших надежд. И все же главные черты характера, которые помогут ему стать успешным бизнесменом и великим гуманистом – острый ум, безграничная энергия, зарождающееся осознание своих необычных талантов, несомненные амбиции и верность долгу, – к тому времени у него уже сформировались.

Гувер отправился работать горным инженером в золотых шахтах австралийского аутбэка (который называл “адом”[34]), а затем перебрался в Китай, где наладил крупнейшее горное производство в истории страны, хотя ему еще не исполнилось и тридцати лет. В 1900 году, во время Боксерского восстания, он был в Тяньцзине. Отказавшись уехать в эвакуацию, он взялся на велосипеде развозить продовольствие жителям иностранного поселения, не обращая внимания на пули, свистевшие вокруг. Такой стала первая гуманитарная миссия Гувера – пусть скромная, но с известным риском для жизни.

Два года спустя он был принят в партнеры британской горнопромышленной компании Bewick, Moreingand Company и начал путешествовать по миру, налаживая процесс горной добычи в шестнадцати странах. Он умел превратить посредственное дело в прибыльное и обладал даром находить новые возможности. В 1905 году Гувер вложил собственные деньги в заброшенную шахту в Бирме, и под его руководством она быстро стала одним из богатейших в мире источников серебра, цинка и свинца. Административный талант, технические знания и финансовое чутье помогли ему заработать международную репутацию. Через несколько лет он ушел из компании и основал собственную, которую назвал своим именем. Отделения его предприятия открылись в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лондоне, Париже и Санкт-Петербурге.

Гувер впервые посетил Россию в 1909 году и за последующие несколько лет вложил в нее значительное количество времени и средств. Он участвовал в разработке нефтеносных районов у Черного моря, медных рудников в казахских степях, золотых и железных рудников на Урале. Однажды ему даже предложили возглавить императорские кабинетские рудники. Два года спустя он вернулся в Россию, чтобы проверить свои предприятия. Хотя Гувер остался удовлетворен состоянием дел, его обеспокоило положение российского императора Николая II. Он описал “жуткое” социальное напряжение, которое едва удавалось сдерживать. При виде закованных в кандалы каторжников, этапируемых в сибирскую ссылку, Гувер содрогнулся. Его испугала жестокость царской системы. По его словам, у него возникло чувство, что “однажды эта страна взлетит на воздух”. Гувер продал объекты своих российских капиталовложений, прежде чем страна пала под гнетом войны и революции. Россия виделась ему полной “беспокойства и тревоги”[35].

Когда в 1914 году началась Первая мировая война, Гувер с женой и детьми жил в роскоши в Лондоне. К сорока годам он сколотил солидное состояние и получал самые большие в мире гонорары за горное дело, но при этом потерял к нему интерес. Он отошел от дел. Судя по всему, Гувер столкнулся с кризисом: ему было мало денег и житейского успеха – хотелось иного, чего-то большего. Его воспитывали на идеалах великодушия и помощи ближнему, и теперь его мучила совесть.

В тот год американский консул в Великобритании обратился к Гуверу с просьбой помочь американцам, которые застряли в Европе из-за войны. Гувер тотчас принялся за работу и сумел вернуть на родину 120 тысяч человек. Так началась его политическая карьера.

Далее он обратил внимание на кризис в Бельгии. Не беря в расчет ее нейтралитет, Германия вторглась на территорию соседа на раннем этапе войны. Началось “изнасилование Бельгии”, в ходе которого немецкая армия убила тысячи мирных жителей и сожгла их дома. Это преступление вызвало бурное негодование международной общественности. Из-за немецкой оккупации и британской морской блокады Бельгия оказалась отрезана от поставок продовольствия, и вскоре запасы населения стали подходить к концу. Казалось, массового голода не избежать.

Гувер создал Комиссию помощи Бельгии, чтобы поставлять продовольствие примерно девяти миллионам человек, живущих на оккупированных немцами территориях Бельгии и Северной Франции. Но сначала ему нужно было убедить воюющие государства одобрить его план. Британцы, возглавляемые военным министром лордом Китченером, первым лордом Адмиралтейства Уинстоном Черчиллем и премьер-министром Дэвидом Ллойдом Джорджем, опасались, что немцы станут забирать продовольствие себе, в результате чего война затянется. Но Гувер сумел убедить их, что агенты Комиссии помощи будут контролировать транспортировку, хранение и распределение продовольствия, тем самым снижая риск перехвата продуктов немцами. В то же время он убедил и Британию, и Германию, что в их интересах разрешить США оказать гуманитарную помощь Бельгии, ведь это поможет улучшить общественное мнение об Америке, которая пока сохраняла нейтралитет, и, возможно, заполучить ее в союзники в конфликте. Хотя ни в Лондоне, ни в Берлине не стали слушать аргументы американского предпринимателя, в конце концов согласие было получено.

За следующие два с половиной года Комиссия поставила жителям Бельгии и Северной Франции более 2,5 миллиона тонн продовольствия. Это было беспрецедентное предприятие: деятельность Комиссии стала самой масштабной и амбициозной гуманитарной операцией в истории, и при этом руководство ею осуществляла организация, которая не была ни полностью частной, ни полностью государственной. Один чиновник британского министерства иностранных дел назвал ее “пиратским государством, созданным во имя благотворительности”[36]. Комиссия владела собственным флотом и имела собственный флаг. В нее вошли многие бизнес-партнеры Гувера, стипендиаты Родса и офицеры армии США, и все они с безграничной преданностью служили человеку, которого называли Шефом. Европейские правительства давали его агентам полную свободу действий, а начальник оказывал им огромное доверие в повседневной работе.

В то же время Гувер сосредоточил в своих руках полный контроль над операцией. Предприятие такого размера и сложности требовало незаурядных организационных навыков бизнесмена и абсолютной власти диктатора. “Борьба с голодом – это гигантская экономическая и государственная операция, проводимая специалистами, – утверждал он, – а не «благотворительная» работа по великодушной раздаче продуктов в очередях <…> Осуществлять руководство и координацию должен человек сильной руки”. Этим “человеком”, конечно, был сам Гувер. Посвящая все время борьбе с голодом, он не успевал заниматься личными финансами, но его это не тревожило. “К черту состояние”, – сказал он[37]. Он доставал деньги на поддержку Комиссии из любых источников. Гувер даже уговорил Великобританию и Францию субсидировать деятельность организации и получил от них более 300 миллионов долларов. Предприятие Гувера одобряли не все. Сенатор от Массачусетса Генри Кэбот Лодж назвал Комиссию помощи Бельгии преступной организацией, созданной отдельным гражданином, который узурпировал полномочия официальной дипломатии США, и пригрозил начать расследование.

Илл. 4. Герберт Гувер

Однако в итоге деятельность Комиссии обернулась огромным успехом. Она предоставила помощь на общую сумму свыше 880 миллионов долларов, а это больше обычного довоенного годового бюджета США. Ей удалось спасти миллионы жизней. Восхищенные люди по обе стороны Атлантики стали называть Гувера “спасителем Бельгии”.

Когда в апреле 1917 года США вступили в войну, Гувер оставил свой пост в Комиссии и вернулся домой, где президент Вудро Вильсон назначил его главой Продовольственной администрации США, учрежденной тем летом. В прессе Гувера прозвали “продовольственным диктатором”, ведь он теперь распределял продукты по всей стране. Имея четкую цель, он выступал за эффективность, стандартизацию и учет для минимизации потерь. Каждый американец научился “жить по Гуверу” во имя нужд фронта. По окончании войны Вильсон пригласил Гувера сопровождать его на Парижской мирной конференции в качестве неофициального советника. Чтобы организовать снабжение голодного, измученного войной континента и начать процесс восстановления экономики, Гувер порекомендовал президенту создать Американскую администрацию помощи, на финансирование которой конгресс в начале 1919 года выделил юо миллионов долларов. На посту генерального директора Гувер руководил организацией помощи в 32 странах, не только снабжая население продовольствием и одеждой, но и принимая участие в восстановлении разрушенной инфраструктуры и выполняя разведывательные и дипломатические функции для союзных держав. Узнав, что телефонные и телеграфные системы Европы большей частью уничтожены, Гувер создал эффективную беспроводную сеть, используя суда американского флота и специалистов войск связи. Ничто не могло помешать ему выполнить свою миссию. За десять месяцев АРА распределила более миллиарда долларов между нуждающимися в помощи странами[38].

Создание АРА символизировало выход США на международную арену и показало растущую уверенность американцев в своей способности распространять американское влияние и ценности по миру. Гувер разделял убеждение Вильсона, что Америка должна делать мир лучше. И все же, в отличие от президента, который был плохо знаком с заграничной жизнью, Гувер много лет провел за пределами США и гораздо глубже понимал, каков мир и насколько сложно сделать его лучше.

Как и многие президенты после него, Вильсон ошибочно полагал, что Америка может спасти человечество, но более мудрый и осведомленный Гувер видел ее цель в облегчении людских страданий. “Помогать нужно лишь из гуманизма, – отмечал он в декабре 1918 года. – Помощь не должна преследовать никаких других политических целей, кроме поддержания жизни и порядка”[39].

При этом он был убежден, что ни жизнь, ни порядок невозможны в тех странах, которые пали под натиском новой угрозы – большевизма. В меморандуме, выпущенном в ноябре 1918 года, он подчеркнул, что главная задача восстановления Европы заключается в “сдерживании волны большевизма”, а для ее выполнения необходимы мир и стабильность, которые невозможны без должного снабжения наций продовольствием. Согласившись с ним, в начале 1919 года Вильсон написал председателю Комитета по ассигнованиям Палаты представителей США: “Большевизм неуклонно движется на запад и отравляет Германию. Его нельзя остановить силой, но можно остановить продовольствием”[40]. Продовольствие, как правильно понимали оба политика, было действенным оружием.

Многие в США хотели, чтобы “фрицы” заплатили за войну, а потому были не столь дальновидны. Сенат США всячески старался запретить АРА использовать ассигнования в побежденных вражеских странах. Гувер выступал против ограничений и осуждал суровые условия Версальского договора в отношении Германии. Заставивший немцев признать вину за развязывание войны и выплатить карательные репарации договор, по его мнению, отдавал “ненавистью и мстительностью” и не мог не привести к негодованию и политической нестабильности. Чтобы узколобые сенаторы не мешали его работе, Гувер перехитрил собственное правительство, переправляя помощь по сложному лабиринту организаций и тем самым не позволяя понять, чем именно занимается АРА. В итоге Гувер сумел направить более 40 % чрезвычайной помощи АРА в Германию и бывшую Австро-Венгерскую империю.

Экономист Джон Мейнард Кейнс, представлявший британское казначейство на мирных переговорах, восхищался Гувером и АРА:

Никогда еще столь бескорыстное и благородное дело не выполняли с таким упорством, искренностью и мастерством, не прося и не получая благодарности. Неблагодарные европейские государства обязаны политической прозорливости и таланту Гувера и его союза американских работников гораздо большим, чем они готовы признать <…> Именно их усилия, их энергия и американские ресурсы, предоставленные им президентом, часто шли наперекор европейской обструкции, что не только облегчило страдания огромному количеству людей, но и предотвратило полный коллапс европейской системы[41].

Кейнс и Гувер, встретившиеся на конференции, придерживались одного мнения относительно мирного договора. Кейнс был уверен, что если бы больше дипломатов обладали “знаниями, благородством и бескорыстием” Гувера, то удалось бы заключить “хороший мир”[42].

Хотя Гувер понимал, что большевизм находит отклик у русских людей, веками подвергавшихся притеснениям, он оставался непримиримым противником коммунизма на протяжении всей жизни. Он выступал против официального признания советского государства Ленина, которое называл “кровожадной диктатурой”[43], не только опасаясь, что это приведет к усилению радикализма на Западе, но и осуждая отказ советской власти брать на себя ответственность по долгам царского режима[44] и подозревая, что большевики не станут охранять американских граждан и активы (с чем соглашался и Вильсон).

Тем не менее Гувер не поддерживал предложения о военном вмешательстве Соединенных Штатов. 28 марта 1919 года он написал в меморандуме, адресованном Вильсону: “Лучше всего, чтобы эти безрассудные идеи нашли возможность где-нибудь доказать свою несостоятельность”[45]. При этом он был не прочь предложить помощь тем, кто вел войну против Ленина и Советской России. В августе 1919 года он написал из Парижа государственному секретарю Роберту Лансингу, что АРА стоит поддержать белую армию генерала Николая Юденича, поскольку считал, что белые дадут России надежду на появление конституционного правительства и защиту личных свобод. Когда той осенью Юденич выступил в поход на Петроград, Гувер снабжал его продовольствием, одеждой и бензином. Генерал отправил благодарность “мистеру Гуверу, продовольственному диктатору Европы” и сообщил ему, что его армия “теперь практически живет на американской муке и беконе”, а для успеха это не менее важно, чем “винтовки и боеприпасы”[46].

Позже Гувер пытался скрыть, что поддерживал белых, но Ленин и советское руководство знали об этом. Разумеется, истинные мотивы великого американского гуманиста всегда вызывали у них подозрения.

Прочитав воззвание Горького 22 июля 1921 года, Гувер, которого новый президент Уоррен Гардинг назначил министром торговли, написал госсекретарю Чарльзу Эвансу Хьюзу: “Я искренне верю, что мы должны помочь детям и предоставить некоторые медикаменты”. Он сообщил, что намеревается ответить на воззвание Горького. “Полагаю, гуманизм обязывает нас вмешаться, если они согласятся на выставленные условия; если же они откажутся их принимать, мы будем освобождены от ответственности”[47].

Воззвание Горького не могло застать Гувера врасплох. В первую неделю июня АРА получала сообщения о масштабах кризиса в России. Гувер велел своим непосредственным подчиненным в АРА приостановить деятельность в других странах, чтобы начать накапливать запасы продовольствия для возможной миссии в России. Он хотел подготовиться, чтобы в случае, если советское правительство падет или окажется свергнуто, показать щедрость американского народа. У него было два стремления: одолеть голод и побороть большевизм.

23 июля Гувер отправил Горькому длинную телеграмму, в которой сообщил, что сочувствует страданиям русского народа, перечислил условия для оказания помощи и изложил основные принципы миссии. Прежде всего, отметил он, необходимо немедленно выпустить на свободу всех американских граждан, содержащихся в советских тюрьмах. Кроме того, нужно принять: (1) что советское правительство должно официально запросить поддержки Американской администрации помощи; (2) что Гувер будет действовать не в качестве министра торговли, а в неофициальном статусе главы агентства, в связи с чем помощь АРА ни в коей мере не будет свидетельствовать об официальном признании советского государства со стороны США; (3) что АРА будет работать в России точно так же, как в других странах, а следовательно, сотрудники АРА должны свободно приезжать в страну и покидать ее, беспрепятственно перемещаться по советской территории и на свое усмотрение организовывать местные комитеты помощи, в то время как советское правительство возьмет на себя все расходы, связанные с транспортировкой, хранением и распределением поставок АРА. В свою очередь, АРА обещает обеспечить продовольствием, медикаментами и одеждой один миллион детей “вне зависимости от расы, вероисповедания и общественного положения”. Наконец, Гувер засвидетельствовал, что представители АРА не станут принимать участия ни в какой политической деятельности[48].

Если у советского руководства и были сомнения, пришедшие в тот месяц сводки из губерний, вероятно, заставили лидеров их отбросить. В середине июля заместитель председателя исполкома Самарской губернии отправил Ленину секретную телеграмму, в которой ясно дал понять, насколько серьезна ситуация: “В уездных городах запасов нет. Столовые закрываются. В детских домах голодают. <…> Эпидемия холеры приняла грозные масштабы. <…> Самара является очагом заразы, последствия которой грозят всей республике. <…> Население бежит из Самарской губернии, вокзалы, пристани забиты беженцами. Голод, эпидемия”[49].

С самого начала миссия АРА в России подвергалась политическому давлению в США. Когда появились сведения об ответе Гувера Горькому, Американский союз защиты гражданских свобод выступил на страницах The New York Times против выдвижения политических условий для оказания помощи. В журнале The Nation тоже критиковали Гувера и отмечали, что в американских тюрьмах наверняка содержатся советские граждане, а потому как можно ожидать освобождения американцев, не освобождая русских? Некоторые правые считали, что голод дает возможность нанести удар по большевизму. Бывший социалист Джон Спарго, превратившийся в оголтелого республиканского борца с “красной угрозой”, написал госсекретарю Хьюзу: “Текущий кризис дает возможность, которая, если воспользоваться ею правильно, может привести к ликвидации большевистского режима и началу реставрации”[50]. Он рекомендовал вести совместную работу с недавно основанным Всероссийским комитетом помощи голодающим, куда вошли многие антибольшевистски настроенные деятели и дореволюционные политические и культурные лидеры. Ленин неохотно санкционировал создание этого комитета, главным образом преследуя циничную цель предстать в выгодном свете в глазах Запада. В советском руководстве прекрасно понимали, что комитет окажется в центре внимания, поэтому, как только он выполнил свою функцию, его расформировали, а с его членами разобрались. Спарго, как и другие противники советского режима, полагал, что комитет станет основой российского представительного правительства после падения большевиков.

Павел Рябушинский, советник в посольстве Временного правительства России в Вашингтоне, встретился с ассистентом Гувера Кристианом Гертером и тайно сообщил ему, что русские эмигранты готовы предоставить АРА деньги и продовольствие, чтобы организация переправила их Всероссийскому комитету помощи голодающим. Они намеревались использовать АРА, чтобы пошатнуть позиции советского правительства и заменить его комитетом после падения советской власти. Гертер отказался поддержать план Рябушинского.

Все это происходило в тени “красной угрозы”, которая нависла над США в 1919–1920 годах. После войны по стране прокатилась волна забастовок и недовольства рабочих и возникли опасения, что влияние большевиков может распространиться за пределы России и дестабилизировать Запад. Сенат США организовал комиссию для расследования серьезности “красной угрозы” цивилизации. Весной 1919 года анархисты устроили серию взрывов, выбирая жертвами ведущих политиков, государственных деятелей и предпринимателей, включая Джона Рокфеллера. Одну бомбу послали домой генеральному прокурору США Митчеллу Палмеру. Разъяренный Палмер ответил так называемыми рейдами Палмера. К декабрю были арестованы 249 радикалов, которых посадили на корабль, следующий в Финляндию, где их предполагалось отпустить, чтобы они самостоятельно добрались до большевистской России. Среди них оказалась Красная королева Эмма Гольдман. Одним из молодых агентов, нанятых Палмером для охоты на радикалов, был девятнадцатилетний государственный служащий Дж. Эдгар Гувер. В итоге были депортированы тысячи предполагаемых диверсантов. Палмер объявил, что красные планируют свергнуть американское правительство 1 мая 1920 года. Когда в назначенный день революции не произошло, доверие к Палмеру пошатнулось, но жестокость и истерия не прекратились. 16 сентября при взрыве бомбы на Уолл-стрит погибло 38 человек.

Непоколебимый в своем антибольшевизме, Гувер, судя по всему, считал истерию по поводу “красной угрозы” необоснованной и раздутой. К лету 1921 года “красная угроза” спала, но многие американцы по-прежнему не видели разницы между большевиками и русскими, а потому помощь одним в их глазах была помощью другим. Но Гувер настаивал, что не стоит их путать: “Мы должны отличать российский народ от группы, захватившей власть”[51]. Более того, репутация врага большевизма помогла Гуверу найти в Америке поддержку гуманитарной миссии в России, не позволяя никому предположить, что на самом деле он хочет спасти от гибели молодой советский режим.

26 июля, всего через три дня после отправки списка условий, Гувер получил от Горького ответ, в котором говорилось, что советское правительство благосклонно отнеслось к его предложению. Два дня спустя Лев Каменев, бывалый большевик, давний товарищ Ленина, председатель Моссовета и глава Комитета помощи голодающим, от имени правительства прислал Гуверу официальное письмо о принятии помощи[52]. Он обещал освободить американских заключенных и предложил немедленно обговорить все условия для начала великой миссии с целью спасения погибающих.

Переговоры начались 7 августа в Риге, столице новой независимой Латвии. В американскую делегацию вошли директор АРА в Европе Уолтер Лайман Браун из лондонского отделения агентства и его помощники Сирил Куинн, глава АРА в Польше, и Филип Кэрролл, руководивший отделением АРА в Германии. Советскую сторону представлял Максим Литвинов, заместитель народного комиссара по иностранным делам РСФСР. Заядлый курильщик Литвинов прекрасно владел английским, обладал даром убеждения и был мастером переговоров – умным, хитрым, непреклонным. Однажды из кармана его пальто на стол переговоров выпал револьвер. Куинн испугался, что, если все большевики такие, как Литвинов, американцам несдобровать.

За два дня до встречи Ленин велел Каменеву поторопиться с освобождением американских заключенных, и советское правительство вовремя выполнило эту задачу. Но стоило делегациям приступить к переговорам, как Литвинов отверг два главных условия АРА: право выбора регионов для работы и право на организацию местных комитетов помощи без вмешательства советского правительства. Также возникли разногласия насчет свободы передвижения сотрудников АРА внутри страны и по вопросу, кто будет осуществлять контроль за распределением продовольствия и других поставок – АРА или советские власти. Что касается американцев, Браун хотел откреститься от обещания помочь миллиону детей, данного Гувером в телеграмме Горькому, и предлагал вместо этого не указывать конкретное число, а дать слово накормить как можно больше голодающих. Он также добавил общее для всех стран, где работала АРА, требование явным образом пометить, что все склады, конторы, транспортные средства, железнодорожные составы и кухни, задействованные в операции, принадлежат Американской администрации помощи, и при возможности изобразить на вывесках начальника агентства, Герберта Гувера. Раз уж АРА брала на себя огромный труд по помощи российскому народу, то хотела, чтобы все знали, кто именно им помогает.

Стена недоверия разделила делегации. Американцы опасались лишиться независимости и потерять контроль над миссией, которая в таком случае сведется к передаче поставок советскому правительству. Они предлагали помощь на своих условиях, намереваясь по возможности накормить всех нуждающихся, а не только преданных сторонников режима, и старались не допустить, чтобы советское правительство использовало их в своих целях. Советская делегация опасалась почти всего – и главным образом того, что истинная цель миссии заключается в свержении правительства.

Страдая от бессонницы и ужасных головных болей, Ленин с замиранием сердца следил за ходом переговоров из Москвы. 11 августа он отправил Литвинову радиограмму: “Будьте настороже, старайтесь уловить намерения, не давайте нахальничать”. Он хотел, чтобы ему в подробностях докладывали о происходящем в Риге. Ознакомившись с условиями американцев, Ленин пришел в ярость, и особенно его разозлило требование не вмешиваться в дела сотрудников АРА, когда они окажутся в России. Гувер и Браун были “сугубыми подлецами”, как он в тот же день написал ответственному секретарю РКП(б) Вячеславу Молотову, который при Сталине займет пост наркома иностранных дел. “Надо наказать Гувера, публично дать ему пощечины чтобы весь мир видел”, – настаивал Ленин. Он потребовал, чтобы Литвинов поставил “условия архистрогие, за малейшее вмешательство во внутренние дела – высылка и арест”[53]. “Красная газета” уловила настроение в заметке “Грек Гувер и его дары”: АРА в ней сравнивалась с современным троянским конем, подаренным, чтобы подстегнуть контрреволюцию[54]. По утверждению газеты, если АРА позволят войти в Советскую Россию, ее деятельность нужно будет не просто отслеживать, а взять под строгий государственный контроль.

Самый экстравагантный комментарий об АРА сделал Лев Троцкий, блестящий теоретик марксизма и мастер затейливых интерпретаций. В речи, обращенной к Моссовету, он признал, что Россия столкнулась с серьезным голодом, но заверил слушателей, что страна способна справиться с ним без помощи извне. Нет, заявил он, это не Советская Россия нуждается в Западе, а Запад нуждается в Советской России, поскольку капиталистический мир переживает торговый и промышленный кризис беспрецедентных масштабов (депрессия 1920–1921 годов действительно оказалась серьезной, но худшее было уже позади) и его единственный шанс выжить – это найти способ вернуть Россию в мировую экономику. “На кону стоит фундамент буржуазного строя”, – заявил Троцкий[55]. Иными словами, Америка не могла спасти Россию, но Россия вполне могла спасти Америку. Предложение АРА о помощи якобы не имело ничего общего с искренним беспокойством о благополучии людей, а было лишь агрессивным ходом миссионеров американского капитала, за которыми не могли не последовать предприниматели, торговцы и банкиры.

Однако в описании ситуации, предложенном Троцким, зиял огромный пробел: раз страна действительно могла справиться с голодом без помощи Запада, то почему правительство готово было идти, как он выразился, на “большие уступки” АРА, особенно если американцы представляли столь серьезную контрреволюционную угрозу? На это у великого диалектика марксизма ответа не было. На самом деле Россия не могла справиться с кризисом без помощи извне, о чем месяцем ранее открыто заявил Каменев, признавший в своей речи: “Мы знаем, что у нас не хватит ресурсов, чтобы даже попробовать остановить эту катастрофу. Мы должны получить помощь из-за рубежа, особенно от иностранных рабочих и всевозможных общественных организаций Европы и Америки, которые способны разглядеть необходимость оказания помощи, невзирая на наши политические разногласия”.

В статье под заголовком “Сдержать красную волну”, опубликованной весной в журнале The World's Work, казалось, подкреплялись советские подозрения насчет АРА[56]. Автор, Т.Т. К. Грегори, нахальный адвокат из Сан-Франциско с раздутым чувством собственной важности, после войны служил в АРА в Центральной Европе. Грегори описывал, как они с Гувером вынашивали план свержения коммунистического правительства Белы Куна в Венгрии, летом 1919 года отказывая Будапешту в поставках продовольствия по гуманитарной программе. “В глубине души, – писал Грегори, – я понимал, что мы не только кормим людей, но и сражаемся с большевизмом”. Его действия продемонстрировали невероятную силу продовольствия “как современного оружия”. После столь хитрого маневра по сдерживанию “красной угрозы”, по мнению Грегори, никто уже не мог отрицать, что “хлеб сильнее меча”.

Хотя Гувер действительно на дух не переносил режим Куна, хвастливая история Грегори была целиком и полностью плодом его воображения (обладая богатой фантазией, Грегори также утверждал, что предотвратил реставрацию Габсбургов после падения Куна: “Я был вне себя… Представитель династии Габсбургов? Ни за что! Пока у меня есть влияние, я этого не позволю!”). Венгерская Советская республика просуществовала всего 133 дня и уничтожила себя сама, что в основном стало следствием военной агрессии в отношении соседей, а не безрассудной смелости адвоката Т. Т. К. Грегори. Тем не менее статья, вскоре перепечатанная в газете “Советская Россия”, подтвердила худшие опасения русских о Гувере и АРА.

Статья Грегори вооружила также американских левых. На основе этой истории журнал The Nation обвинил Гувера в том, что он ставит политику выше людей. В другом левом журнале отметили: “Известное нам о Гувере <…> позволяет с уверенностью заявить, что он использует свое положение в России в политических целях”[57]. Пока шли переговоры в Риге, Американский рабочий альянс провел в Нью-Йорке митинг, на котором главный оратор открыто обвинил Гувера в планировании свержения советского правительства путем захвата контроля над поставками продовольствия в страну.

Были нападки и со стороны правых. Газета Генри Форда The Dearborn Independent критиковала миссию и называла АРА продажной организацией с плохим руководством. Делались предположения, что АРА контролируют евреи и большевики. Другая газета со Среднего Запада спрашивала, зачем Америке “заниматься спасением династии тьмы, которая стоит на пороге смерти из-за собственной некомпетентности”[58]. Критикуемый и левыми, и правыми, Гувер сообщил своим сотрудникам, что АРА будет всеми силами сторониться политики. 6 августа, на следующий день после встречи Гертера с Рябушинским, он отправил Брауну в Ригу телеграмму:

Гувер не только проинструктировал агентов, но и велел, чтобы отдел связей с общественностью АРА, возглавляемый Джорджем Барром Бейкером в Нью-Йорке, обеспечил непрерывный поток жизнеутверждающих пресс-релизов, поддерживал хорошие отношения с западной прессой и старался противодействовать негативному информационному фону. Если у Гувера была возможность повлиять на ситуацию, он не собирался допускать, чтобы кто-либо порочил его репутацию и репутацию АРА.

Июльским вечером жаркого лета 1921 года два молодых американца коротали время в Cafe du Commerce в маленьком французском городе Шато-Тьерри. Читая парижский выпуск газеты Chicago Tribune Чарльз Вейл – летчик-истребитель эскадрильи “Лафайет” в военное время и искатель приключений в мирное – поднял голову, посмотрел на своего друга и невзначай отметил: “В России голод, к Америке обратились с просьбой о помощи. Похоже, Американская администрация помощи не пройдет мимо”. Дж. Ривз Чайлдс взял газету, прочитал обращение Горького и мгновенно загорелся идеей отправиться в Россию. “Если они договорятся, вот будет новость, – сказал Чайлдс Вейлу, улыбнувшись. – Сейчас Россия – настоящая загадка”[70].

Сын Юга, Чайлдс родился в старой вирджинской семье в Линчберге в 1893 году. Его отец во время Гражданской войны служил вестовым у генерала Ли, а затем занялся предпринимательством, но его дело прогорело после банковского краха. Мать Чайлдса обладала более сильным характером и была влиятельнее мужа. Она окончила колледж и первой из белых женщин Линчберга пошла преподавать в школу для чернокожих детей, к огромному неудовольствию местного белого школьного инспектора. Она позаботилась о том, чтобы ее сын получил образование, и отправила его сначала в Вирджинский военный институт, затем в колледж Рэндолфа – Мейкона и, наконец, в Гарвардский колледж, где он получил степень магистра английского языка и литературы. В молодости Чайлдс мечтал стать писателем. Однажды в колледж пришел радикальный журналист Джон Рид и рассказал студентам, как работал на Восточном фронте, рискуя жизнью. Романтика заграничных приключений вскружила Чайлдсу голову.

Вскоре после этого, летом 1915 года, они с другом записались добровольцами в санитарные войска США и отправились в Европу. Несколько месяцев Чайлдс под аккомпанемент далекой артиллерии вывозил раненых французских солдат из Компьена в Коллеж-де-Жюлли неподалеку от Парижа. Когда США вступили в войну, Чайлдса призвали на службу в звании младшего лейтенанта и отправили в разведшколу, после чего он служил в американских экспедиционных войсках в Бюро вражеских шифров во французском Шомоне. В декабре 1918 года он вошел в состав американской делегации, которая отправилась на Парижскую мирную конференцию, как офицер радиоразведки. Там он увидел, как его герой, президент Вудро Вильсон, едет в парадном кортеже по Елисейским полям среди ликующей толпы. Идеализм Вильсона, его прогрессивная политическая повестка и концепция нового миропорядка, основанного на демократии и национальном самоопределении, вдохновили Чайлдса и стали основными ориентирами его жизни. Когда Вильсон проехал мимо, Чайлдс так расчувствовался, что ему пришлось выйти из толпы, чтобы взять себя в руки.

Чайлдс полюбил Европу и, когда его работа в Париже подошла к концу, стал искать возможность остаться, вместо того чтобы возвращаться в США. Он услышал о только что созданной Американской администрации помощи и поступил туда на службу, чтобы кормить голодных детей Югославии. Именно об этом он и мечтал. “Балканы казались далекими и романтичными”, – вспоминал он впоследствии[71]. Работа продолжалась до осени 1919 года, после чего Чайлдс неохотно вернулся домой. Его разочарование несколько сгладилось, когда он получил место корреспондента агентства Associated Press в Белом доме. Ему еще несколько раз довелось встретиться со своим героем, но в 1920 году он пришел в отчаяние, когда на выборах победил республиканец Уоррен Гардинг, которого он называл “занудным типом” и “великой трагедией американского народа”. Чайлдс хотел видеть в президентском кресле Юджина Дебса из Социалистической партии Америки. Теперь его как никогда тянуло обратно в Европу. Весной 1921 года Чайлдс сумел получить на работе назначение, которое позволяло ему на несколько месяцев отправиться во Францию. Он не стал упускать такую возможность.

Первого августа Чайлдс пришел в отделение American Express на улице Скриб, и, в Париже. В зале ожидания для посетителей он написал письмо Уолтеру Лайману Брауну в Лондон, напомнил, что они встречались в 1919 году, прежде чем Чайлдс отправился в Югославию, и предложил свои услуги для российской миссии АРА. Он сообщил Брауну, что для него было огромной честью работать в АРА и никакая другая работа в жизни не приносила ему такого удовлетворения. Он готов по первому зову приехать в Лондон, чтобы лично обсудить с Брауном возможность участия в операции в России. В завершение письма он отметил, что владеет русским языком на разговорном уровне. Это было не так, но Чайлдс был готов на все, лишь бы только вернуться в АРА.

Два дня спустя Браун позвонил Чайлдсу и пригласил его в Лондон. Безмерно обрадованный, Чайлдс тотчас написал матери: “Появилась перспектива отчаянного приключения в России, поэтому можете быть уверены, что при возможности я отправлюсь туда, прежде чем вернуться домой”[72]. Он не упомянул ни голод, ни коммунизм, ни потенциальные возможности для бизнеса и лишь сказал, что работа с АРА даст ему “интересный материал для статей”[73]. Мотивы Чайлдса отправиться в Россию – жажда приключений, тяга к необычному и неизведанному – были общими для многих, если не для большинства, американцев, решивших принять участие в миссии АРА, но советские руководители о них не догадывались. За три революции и три войны, случившиеся за два десятка лет, русские повидали гораздо больше “искателей приключений”, чем большинство стран за столетие-другое. Они и представить себе не могли, что есть на свете страна, где жизнь настолько стабильна, что молодые люди стремятся уехать оттуда в неблагополучные уголки земного шара, чтобы пощекотать себе нервы. Между американцами и русскими стоял туман непонимания, который так и не рассеялся даже после нескольких лет совместной работы по борьбе с голодом. 20 августа, находясь в Вене, Чайлдс получил телеграмму, в которой ему сообщили о заключении договора с советским правительством и велели немедленно ехать в Ригу. Он чуть не лопнул от радости. “Нам предстоит громадная работа, участием в которой может гордиться любой человек. Я считаю возможность войти в состав первой экспедиции настоящим подарком небес”, – написал он матери[74]. Вспоминая о прежней работе с Гувером, он чувствовал, что они не просто помогают странам бороться с голодом. Истинная цель Гувера, по его мнению, заключалась “в полном экономическом восстановлении государства”[75]. Чайлдс не чувствовал такого воодушевления со времен работы в Югославии: “Скоро снова исполнится мое давнее желание оказаться в гуще событий и участвовать в великих делах”.

Вооружившись англо-русским словарем, Чайлдс отправился в Ригу через Берлин. Он попросил мать прислать ему шерстяные носки, три комплекта теплого белья и упаковку сигарет Camel. гу августа он добрался до Риги. Там он встретился с Эмметом Килпатриком, с которым подружился еще в Париже. Килпатрик был взят в плен красноармейцами, когда служил в Красном Кресте на юге России, и почти год провел в московской тюрьме на Лубянке, в основном в одиночной камере. Чайлдс был поражен переменой в давнем приятеле: весельчак, которого он знал, пропал навсегда. За обедом Килпатрик рассказал Чайлдсу об ужасах, с которыми столкнулся в тюрьме: о грязи, вшах, холоде, голоде и жестокости. Стараясь не сойти с ума, он повторял знаменитые строки стихотворения Ричарда Лавлейса “К Алтее из тюрьмы”: “Уму и сердцу не страшна решетка на окне”[76]. Чайлдс обратил внимание, что “глаза у него бегают, как у загнанного зверя”. Поздно вечером 29 августа Чайлдс приехал на вокзал и сел на поезд в Москву. Наконец-то он был на пути в “этот странный, загадочный мир”[77] Советской России.

В небольшой группе американцев, прибывших с Чайлдсом, был уже немолодой профессор российской истории из Стэнфорда. Фрэнк Голдер родился в Одессе и мальчиком эмигрировал в Америку вместе с семьей – скорее всего, после кровавых погромов начала 1880-х годов. Голдеры надеялись, что их, евреев, за океаном ждет лучшая жизнь, но в Нью-Джерси им пришлось несладко. Отец Фрэнка, талмудист, зарабатывал очень мало, и Фрэнку приходилось торговать на улице всякой мелочью, чтобы поддерживать семью. Однажды он встретил баптистского священника, которого так впечатлила рабочая дисциплина мальчика, что он убедил Голдеров позволить ему помочь им деньгами, чтобы Фрэнк смог пойти в школу.

Илл. 5. Дж. Ривз Чайлдс

Подростком Голдер изучал философию в Бакнеллском университете, затем поступил в Гарвард, который окончил в 1903 году, после чего занялся российской историей. В 1909 году, получив докторскую степень по истории, он устроился в Колледж штата Вашингтон в Пулмене, среди холмов Палуса. Голдер мечтал поработать в российских архивах и сумел побывать в Санкт-Петербурге летом 1914 года, как раз перед началом войны в Европе. Он вернулся в Россию в марте 1917 года и своими глазами наблюдал падение династии Романовых. Как и многие, он приветствовал Февральскую революцию как необходимый шаг к более свободной и справедливой России, но разочаровался в ней, увидев хаос и жестокость, которые последовали за переворотом. Ему не верилось, что страна может так быстро развалиться на части.

Илл. 6. Фрэнк Голдер

В 1920 году Голдер поступил на работу в Гуверовский военный архив (позднее – Гуверовская военная библиотека, ныне – библиотека и архивы Гуверовского института) при Университете имени Леланда Стэнфорда-младшего, чтобы составить коллекцию документов по истории Первой мировой войны. Он работал в Стэнфорде до конца жизни, занимая должности преподавателя и директора Гуверовской библиотеки. Путешествуя по Европе, Голдер скупал рукописи и библиотеки для Гувера. Его везде встречали с распростертыми объятиями. Скромный и учтивый Голдер прекрасно умел слушать и никогда не навязывал никому свою точку зрения. Он быстро наладил контакты со множеством представителей интеллектуальной элиты Европы, включая Россию. Мало кто из американцев в 1921 году мог похвастаться более глубокими знаниями о России – ее истории, культуре и политике, – и поэтому работодатель Голдера, Герберт Гувер, тем летом отправил его обратно в Россию, чтобы он продолжил пополнять коллекции и изучил ситуацию с голодом на правах специального следователя АРА. “Док” Голдер, как прозвали его сотрудники АРА, которые были значительно младше его и имели в большинстве своем гораздо более скромное образование, в последующие два года объездил больше мест, чем остальные американцы, пытаясь выяснить истинные масштабы голода.

Электричество в поезде выключилось, поэтому ночью зажгли свечи. Когда состав пересек границу, Чайлдс с ужасом увидел, что все вокруг одеты в лохмотья. Лица русских выдавали скудоумие, которого он никогда не видел в Европе. По пути они встречали составы с беженцами из Москвы. Их локомотив был таким маломощным, что не смог подняться на несколько небольших холмов. Машинистам дважды приходилось давать задний ход и разгоняться, чтобы на всех парах преодолеть пологие склоны. После 40-часового путешествия 31 августа состав наконец вошел в Москву, где делегацию встретил Филип Кэрролл.

Первая группа сотрудников АРА прибыла в страну на несколько дней раньше. К тому времени Россия более трех лет оставалась практически отрезанной от остального мира. При пересечении границы в вагоне поднялось волнение, причем предчувствия были и хорошими, и дурными. Американцы оказались на неизведанной территории и понятия не имели, что ждет их впереди. Оператор Universal News приехал снимать их работу за “красным занавесом”. Их было семеро, и возглавлял российскую миссию Кэрролл, опытный сотрудник АРА из города Худ-Ривер в Орегоне. Он приехал в Россию, не получив конкретных инструкций от нью-йоркского отделения и Гувера. Предполагалось, что в этой миссии сотрудники будут принимать решения на месте по ходу дела. На вокзале американцев встретили советские чиновники, которых застала врасплох численность делегации: они готовились к приезду трех человек, а потому не знали, куда поселить еще четверых. Казалось, это плохой знак. В конце концов Кэрролл сумел занять большой особняк из серого камня по адресу Спиридоновка, 30, всего в нескольких кварталах от Патриарших прудов. Тридцать комнат этой роскошной современной резиденции армянского сахарного магната были, по словам Кэрролла, приведены “в состояние абсолютной захламленности”[78]. Центральное отопление было сломано, электричество не работало, а от канализации, как отметил один из сотрудников АРА, остались “одни воспоминания”[79]. Разместившись в особняке, никто не стал снимать теплых пальто и перчаток. Из Лондона немедленно выписали тридцать переносных масляных обогревателей.

На вокзале Кэрролл встретил Чайлдса, Голдера и четверых других сотрудников миссии на одном из только что выкрашенных “кадиллаков” АРА. Чайлдс обратил внимание, что москвичи глазеют на автомобиль. Когда они остановились у своего нового дома, Чайлдсу показалось, что особняк на Спиридоновке напоминает темную и массивную тюрьму. Словно прочитав его мысли, Кэрролл заметил, проводя их внутрь: “Здесь можно выдержать долгую осаду”[80].

На следующий день Чайлдс отправился изучать город. “Хотелось бы мне правдиво описать свои впечатления от этого странного, невероятного города – Москвы, – писал он матери, – но, чтобы должным образом передать удивительные чувства, которые он пробуждает, нужно обладать мрачным гением Э.Т. Гофмана или По. Он похож на великий город, в котором воцарилась чума, и жители от часа к часу ожидают погибели”[81]. Повсюду виднелись выбоины от артиллерийского и пулеметного огня, здания стояли в руинах, а витрины изысканных магазинов были заколочены и затянуты паутиной. Улицы несколько лет не чистили от мусора, первые этажи заброшенных построек служили общественными туалетами. Но сильнее, чем сам город, поражали его жители. Чайлдс не мог смириться с “очевидным бездушием, которое сразу бросалось в глаза. Пожалуй, чтобы охарактеризовать Москву точнее и короче всего, стоит сказать, что это город, лишенный любви”[82]. Шагая по улицам, он не слышал смеха и не видел улыбок. “Сердце [города] покрылось ржавчиной, а душу сковал страх”[83].

Илл. 7. Штаб-квартира АРА в Москве на Спиридоновке. Перед зданием выстроились принадлежащие организации “кадиллаки” с шоферами. Крайний справа, с номером “A. R. А. 1”, – автомобиль, закрепленный за полковником Уильямом Хэскеллом, который прибыл в Москву в конце сентября, чтобы сменить Филипа Кэрролла на посту руководителя российской миссии

Американцы сразу принялись за работу. Первого сентября в Петроград из Гамбурга прибыл пароход “Феникс”, который привез 700 тонн продовольствия для АРА. Пять дней

спустя открылась первая кухня АРА в школе № 27 на Мойке. Первая кухня в Москве открылась 10 сентября, в бывшем ресторане “Эрмитаж”, любимом городскими богачами до революции. Учитывая, что продовольствие приходилось перевозить на большие расстояния, в пищу в основном шли калорийные продукты, которые легко было упаковывать и хранить: кукурузная крупа, рис, белый хлеб, свиное сало, сахар, сгущенное молоко и какао.

Голдер первые два дня встречался с советскими чиновниками, чтобы договориться о поездке в Поволжье, где голод был сильнее всего. Казалось, на советской стороне никто не хочет брать на себя ответственность за это решение, и Голдер никак не мог понять, когда все будет готово к его отъезду. Наконец, вечером 1 сентября ему велели ехать на вокзал, чтобы сесть в поезд, который должен был отправиться в полночь. Голдера сопровождали сотрудники АРА Джон Грегг и Уильям Шефрот, а также советский атташе, два русских носильщика и шофер фургона марки “Форд”, который планировалось погрузить на поезд.

На следующее утро они проснулись под шум дождя. Голдер отметил, что ландшафт напоминает ему равнины северного Айдахо, но отчаянные лица голодных людей, встречавшихся на станциях, не позволяли ему усомниться, что он в России. К обеду 3 сентября состав добрался до Казани, древней татарской столицы, стоящей на Волге примерно в 700 километрах от Москвы. Американцы оказались в зоне голода. Вокзал был полон голодных беженцев из окрестных деревень, которые, по словам Голдера, “жались друг к другу, как тюлени, собираясь в маленькие кучки, где дети держались своих матерей”[84]. Дети жили на жидком супе и маленьких кусочках хлеба из общественных столовых. Город стоял в руинах. По улицам ходили “жалкие, оборванные люди, которые умоляли Христа ради поделиться с ними хлебом”[85].

Илл. 8. Крыло Александровского дворца в Царском Селе, которое ранее занимал император Николай II с семьей, превратили в кухню АРА, которая кормила более двух тысяч детей в день. Кухней руководили один из бывших царских поваров и несколько слуг последних Романовых

Американцы отправились в правительство Автономной Татарской Советской Социалистической Республики, чтобы сообщить о своем прибытии местным властям. Татары отнеслись к ним с подозрением, словно им велели быть настороже. Впрочем, когда татарские руководители узнали, что Голдер был учителем, как и они сами до революции, и выяснили, что он прекрасно говорит по-русски, их подозрения рассеялись. Все вместе они посетили местную больницу. Картина была ужасающей: больнице не хватало основных медикаментов, а грязные палаты были переполнены больными туберкулезом, цингой, дизентерией и тифом. Когда американцы вернулись на вокзал, у их вагона скопились малолетние попрошайки и рыдающие родители. При виде этого страшного зрелища иностранцы забыли об отдыхе и еде. 5 сентября Грегг отправил в московский штаб телеграмму: “Я никогда не видел, чтобы страна так сильно нуждалась в помощи. Действовать необходимо быстро – повторяю, предельно быстро, – поскольку дети без преувеличения каждый день умирают [от] голода”[86]. Ситуация оказалась гораздо серьезнее, чем можно было себе представить.

В тот месяц Голдер объехал зону бедствия. Куда бы он ни приезжал, он видел только голод и отчаяние. На маленькой станции по пути в Симбирск два милиционера сказали ему, что уже несколько месяцев не получали от государства ни денег, ни чего-либо еще, кроме одной тарелки жидкого супа в день. Вместо хлеба они пекли суррогат из травы и желудей, который Голдер принял за лошадиный навоз.

Через несколько дней после выхода из Казани состав остановился из-за аварии на линии. Голдер вышел из вагона осмотреться и обнаружил, что платформа с “фордом” АРА полна крестьянок. Они сказали ему, что ушли из дома в поисках картошки и поделились своими историями. Отчаявшиеся матери бросали детей, которых не могли прокормить, на симбирском базаре, надеясь, что о них позаботится государство. Другие убивали детей и лишали себя жизни. Казалось, все, кого они встречали, отдались на волю судьбы. Женщины разволновались лишь при упоминании о советском правительстве, которое винили в своих несчастьях. Голдер отметил, что при царях жить тоже было нелегко, но они сказали, что все познается в сравнении. Да, царские чиновники воровали и грабили, но в изобильное время они этого даже не замечали. Теперь все было иначе. Советские власти умели только забирать – и Голдер не раз заметил это в ходе своей поездки. Он поделился с женщинами шоколадным тортом, и каждая из них аккуратно завернула свой кусок и положила в карман, чтобы принести домой, детям. Наконец аварию устранили, и состав тронулся снова. На ходу Голдер выглянул в окно и увидел, как из трубы вылетают искры. Падая на крестьянок, они поджигали их потрепанную одежду[87].

Илл. 9. Беженцы едут на крышах вагонов, спасаясь от голода

Группа Голдера остановилась на пристани неподалеку от деревни Хрущевка. Жители деревни, которые приходили на реку выпрашивать еду у пассажиров проплывающих судов, рассказали им, что в 1918 году большевики прислали туда городских рабочих, чтобы подавить крестьянское восстание. Голдер слышал подобные истории во многих деревнях. Все они представляли собой жалкое зрелище. Особенно Голдеру запомнилось, как старуха на четвереньках возилась в грязи, пытаясь отобрать у свиней кусок тыквенной корки. Местный стоматолог сказала американцам, что на всю деревню нет ни одной зубной щетки. Крестьяне ели одуванчики, полевую горчицу и лук, а потом заболевали цингой, но она лишь наблюдала, как у них выпадают зубы, не в силах им помочь[88].

14 сентября американцы добрались до Самары. “Всюду грязь и разруха, – написал в дневнике Голдер. – Окна разбиты, улицы разворочены и забросаны мусором. Под ногами валяются мертвые животные. Гостиницы, которые в прошлом могли сравниться с лучшими в Европе, разорены, церковные колокольни превращены в телеграфные станции, а богатые дома – в бараки. Словом, город разрушен, от него осталась одна тень”[89]. Люди ели корки и картофельные очистки, грызли кости. На вокзале толпились беженцы, которые пытались уехать в Сибирь – ходили слухи, что там еды предостаточно. Другие караулили суда у реки, надеясь добраться до Украины. Власти при этом делали все возможное, чтобы не позволить людям бежать и сеять панику и болезни. Ослабленные голодом, люди лежали, спали и ждали, из последних сил ловя вшей на телах близких. “Мне никогда не забыть увиденного в сентябре в Самаре”, – написал впоследствии Шефрот[90].

Особенно страшные сцены наблюдались в больницах и приютах. Детские дома, рассчитанные на 30 человек, теперь содержали по 450 воспитанников. Приняв вонючие тряпки на полу за выброшенную одежду, американцы с ужасом поняли, что ими прикрыты, по словам Голдера, “исхудалые тела маленьких детей со старыми, иссохшими, как у мумий, лицами”[91].

Стало очевидно, что АРА придется снабжать Россию медикаментами, хотя в прошлом организация этим не занималась. В стране не хватало элементарных вещей: аспирина, хлороформа, эфира. Вместо бинтов раны и хирургические разрезы закрывали старыми газетами. Еще до конца месяца АРА заключила с американским Красным Крестом соглашение на поставку медикаментов на сумму 3,6 миллиона долларов. В ходе миссии объем медицинской помощи вырос, и медицинские поставки стали важной частью работы АРА в России.

Илл. 10. Типичная ситуация в детском доме в зоне голода

30 сентября Голдер отправился обратно в Москву. Состав был полон беженцев, которые пытались выбраться из зоны бедствия. Они ехали на крышах вагонов, на ступеньках, на бамперах. Многие даже цеплялись за ходовые части, вися в нескольких сантиметрах над рельсами. Как отметил Голдер, казалось, что состав кишит насекомыми. Когда один изможденный беженец подошел слишком близко к их купе, советский атташе вытащил пистолет и пригрозил его пристрелить. “Стреляй! – воскликнул несчастный. – Думаешь, мне не все равно – умереть от пули или от голода?”[92] Поезд остановился на мосту через Волгу, и милиционеры прогнали всех беженцев. Но стоило составу пересечь мост, как новая толпа уже “поджидала” его, “крича, ругаясь и толкаясь”. Люди облепили состав и забрались на вагоны, прежде чем поезд успел разогнаться.

Из Москвы Голдер написал коллеге с исторического факультета Стэнфорда:

Голод невообразимо тяжел – я никогда в жизни не видел более страшного зрелища. Миллионы людей обречены на гибель и спокойно смотрят смерти в лицо. В следующем году умрет еще несколько миллионов человек <…> При виде России хочется умереть. Нет смысла спрашивать, куда подевались здоровые люди, красивые женщины, культурная жизнь. Все это исчезло, и вместо этого голодные, оборванные, истощенные мужчины и женщины думают лишь об одном – где раздобыть кусок хлеба <…> Во время этих странствий, пока я испытываю множество неудобств, меня согревает лишь одна мысль – что мне есть куда вернуться[93].

Когда новости об ужасах голода в Поволжье достигли Москвы, Кэрролл решил при первой возможности отправить группу для начала операции в Казани. Планировалось подготовить состав из 14 вагонов, загруженных достаточным количеством продовольствия для питания 30 тысяч детей в течение месяца. Кроме того, на большой платформе в Казань должны были отправиться два грузовика и один “кадиллак” АРА. К составу предполагалось также прицепить один вагон-кухню и два пассажирских вагона для сотрудников АРА, их переводчиков, шоферов и повара и группы репортеров из американских газет. Состав должен был выйти из Москвы в среду, 14 сентября.

Вскоре американцы поняли, что в Советской России далеко не всегда удавалось следовать составленному графику. Сначала возникла серия неожиданных задержек с предоставлением необходимых вагонов. Когда несколько вагонов все же появились на вокзале, они оказались слишком грязными и поломанными, чтобы их использовать. В этот момент американцы усвоили важный урок о работе в России: ЧК могла быть им другом, а не только врагом. Чекист Бубликов – по воспоминаниям Чайлдса, жилистый человек, “преисполненный нервной энергии”, с “холодным пронзительным взглядом, лишенным сострадания”[94], – сделал звонок, потребовал, чтобы необходимые вагоны в течение двух часов пригнали на вокзал, и пригрозил арестом за задержку. Само собой, вагоны появились вовремя, и ближе к вечеру 15 сентября состав вышел в Казань.

Помимо Чайлдса, от АРА в делегацию вошли Вернон Келлог, Ивар Варен и Элмер Берленд. Прессу представляли Уолтер Дьюранти из The New York Times, Ральф Пулитцер из нью-йоркской The World, Флойд Гиббонс из Chicago Tribune и прославленная журналистка Бесси Битти, которая своими глазами наблюдала российскую революцию и записывала свои впечатления. Кроме того, в поезд сел родившийся в Австралии искатель приключений Артур Альфред Линч, в прошлом входивший в состав британского парламента. На следующий день состав уже проезжал маленькие станции, полные беженцев. Чайлдс отметил, что лица ослабленных и потерявших надежду людей, которых он видел из окна, были “лишены остатков человеческой выразительности”[95]. При виде мальчиков и девочек с раздутыми животами он вспоминал об уродцах, тела которых выставлялись в музеях.

Однажды, не подумав, Чайлдс выбросил в окно яблочную кожуру, и стайка детей набросилась на нее, словно наткнувшись на сокровище. Линча, как ни странно, страдания людей как будто не трогали. Чайлдс заметил, что он при каждой остановке спрыгивал с поезда и кричал: “Да здравствует власть Советов!” Можно только гадать, что думали при этом несчастные изголодавшиеся русские.

Илл. 11. Дети – жертвы голода, сфотографированные в лагере беженцев в Самарской губернии

Состав вошел в Казань вечером 17 сентября. Моросил холодный дождь. Посмотрев по сторонам, Чайлдс увидел лишь грязь и нужду. Ему вспомнилась строка из стихотворения Томаса Мура “Пока я в тишине”: “Один, с трудом / Бреду в пустом / Когда-то пышном зале”[96]. В полумраке вокзала он увидел мальчишку, который с трудом катил тележку с гробом. На следующий день Чайлдс и Варен встретились с Рауфом Сабировым, председателем Центрального исполнительного комитета АТССР, и Кашафом Мухтаровым, председателем Совета народных комиссаров АТССР.

Встречи прошли хорошо, между американцами и татарским руководством установилось взаимопонимание. В тот же день, менее суток спустя с момента прибытия в Казань, сотрудники АРА начали кормить детей на временной кухне. Через несколько дней они развернули масштабную операцию по питанию тысяч молодых людей.

20 сентября Варен покинул Казань на пароходе с продовольствием для жителей окрестных деревень. Чайлдс остался, чтобы организовать отделение и обеспечить сотрудников АРА жильем. Дни тянулись долго, но Чайлдс был рад наконец заняться делом. Он писал матери, что гордится тем, что участвует в масштабной операции и спасает жизни, а не обрывает их, как во время войны. В один из первых дней после организации отделения, пока на стены клеили обои, а кабинеты обставляли мебелью, чекисты арестовали переводчика Чайлдса. Причину ареста не назвали, но больше Чайлдс его не видел. В тот же день к нему в кабинет вошел молодой красноармеец, который отдал ему честь, щелкнул каблуками и представился Уильямом Симеоном, новым переводчиком. Симеон родился в Эстонии, учился в Англии и служил камердинером в лондонском отеле “Савой”, где, вероятно, переделал свое имя на английский манер, прежде чем вернуться в Россию и вступить в ряды Красной армии. Его не раз арестовывали и приговаривали к смерти как шпиона-контрреволюционера, а затем сослали в Казань. По-английски он говорил безупречно. Естественно, Чайдлс решил, что чекисты отправили Симеона не только переводить, но и шпионить за ним, и был, несомненно, прав, но Симеон его совсем не беспокоил: по его мнению, ему самому и АРА было нечего скрывать. Более того, когда остальные американцы уехали из Казани, Чайлдсу стало ужасно одиноко. Он обнял Симеона и упросил его составить ему компанию за ужином. Вскоре они подружились и после этого разлучались редко. Позже Чайлдс даже спас Симеону жизнь.

Илл. 12. Одна из грязных главных улиц Казани в начале мая

В первые дни Чайлдс в основном занимался подбором персонала для миссии АРА. Одновременно в России никогда не находилось более 200 американцев, поэтому огромная часть работы ложилась на плечи местного населения. Устроиться в казанское отделение АРА хотели многие, но далеко не все владели необходимыми навыками. Среди прочих на поклон пришла внучка генералиссимуса Александра Суворова, прославленного фельдмаршала эпохи Екатерины Великой и одного из величайших российских полководцев, которая также привела с собой сына и дочь. Они были одеты в лохмотья, а их исхудалые лица свидетельствовали о долгом недоедании. Американцы взяли на работу дочь, которая владела английским и французским и умела печатать на машинке, но отказали ее матери и брату. Несчастная женщина, которую в прошлом принимали при дворе, слезно молила Чайлдса нанять ее. Она отказалась уходить и сидела в отделении до самого вечера. Чайлдс не знал, что делать, потому что никогда прежде не встречал людей с “безнадежно расстроенными” нервами[97].

Отчаянное желание русских работать на АРА сопровождалось не менее сильным страхом, что контакты с американцами впоследствии приведут к проблемам с ЧК. В городе ходили слухи, что АРА свернет операции через несколько месяцев, а после этого тайная полиция арестует всех, кто имел связи с американцами. Никто не сомневался, что чекисты внедрили своих агентов в организацию и внимательно следили за деятельностью всех ее сотрудников. Катастрофически наивный в подобных делах Чайлдс называл эти страхи необоснованными. Когда он задал прямой вопрос об этом местным чиновникам, те заверили его, что волноваться не о чем. Некоторые из этих чиновников при Сталине будут арестованы и расстреляны по обвинению в контрреволюционной деятельности. Родившийся в Латвии Ион де Якобс, нанятый в Казани в качестве еще одного переводчика, позже отметил, что среди российского персонала АРА было множество информаторов ЧК. Они даже предложили Чайлдсу поставить несколько их столов в его личный кабинет, и ничего не подозревающий Чайлдс с готовностью согласился.

Работая по восемнадцать часов в день, к концу сентября Чайлдс набрал в команду 50 человек. Хотя он один должен был обучить их, он сумел найти время, чтобы расширить деятельность и предоставлять питание 15 тысячам детей. Нагрузка была колоссальной, и порой ему казалось, что он вот-вот сломается под давлением. Ему было трудно отказывать огромному количеству людей, желающих получить работу в АРА, ведь он понимал, что без денег и пайков, положенных сотрудникам, многие из них не переживут грядущую зиму. Кроме того, сообщения из губерний свидетельствовали, что операцию придется расширить, включив в нее питание взрослых. Голод был гораздо хуже, чем они предполагали, и Чайлдс боялся, что руководители АРА в Лондоне и Нью-Йорке этого не понимают. Он бил тревогу. “Я не могу взять на себя даже часть ответственности за гибель тысяч человек”, – писал он в дневнике. Ситуацию немного облегчило прибытие двух американцев – высокого и стройного Джона Бойда, родившегося на Юге и получившего немалый опыт оказания помощи на Ближнем Востоке, и немного более уравновешенного Вана Арсдейла Тернера, который был чуть старше Бойда, вырос в семье проповедника и приехал в Россию в поисках приключений. Чайлдс отметил, что Тернер “говорил языком романтики” и был “непрактичным идеалистом, который в Америке не находил себе места”[98]. Бойд взял на себя организацию транспортировок и поставок в Казанском уезде, а Тернер и Чайлдс занялись питанием детей.

Вскоре Ленин разглядел творимое американцами добро. В середине октября он написал народному комиссару по иностранным делам Георгию Чичерину: “Hoover есть реальный плюс <…> Нам архиважны соглашения и концессии с американцами: с Гувером имеем нечто (не малое)”. Узнав, что чекисты Новороссийска обыскали американский эсминец с “гуверцами” на борту и обращались с американцами “крайне грубо”, он пришел в ярость. Он отправил Чичерину гневное письмо, в котором напомнил ему, что они ожидают необходимую поставку американского продовольствия по Черному морю, а следовательно, необходимо принять меры, чтобы усмирить чекистов, иначе возникнут “очень серьезные проблемы” с американцами. Ленин указал Чичерину, что тот проявил излишнюю мягкость и затянул с решением вопроса. Нужно было “арестовать паршивых чекистов и привезти в Москву виновных и их расстрелять”[99].

2 сентября в “Известиях” опубликовали приказ номинального главы советского правительства Михаила Калинина, адресованный всем народным комиссарам и председателям губернских исполкомов, которым предписывалось выполнять все требования АРА в течение 48 часов, поскольку работа американцев признавалась “чрезвычайно срочной и требующей придания ей характера боевой”. Все попытки замедлить работу АРА, не говоря уже о том, чтобы препятствовать ей, должны были “караться по всей строгости революционных законов”[100]. Позже в том же месяце ЦИК основал полномочное представительство для поддержки АРА. Когда первый полномочный представитель оказался некомпетентным, на смену ему пришел Александр Эйдук.

Илл 13. Александр Эйдук

Грозный латыш, Эйдук почти всю жизнь был революционером. Высланный из царской России после революции 1905 года, он, судя по всему, вернулся, когда большевики захватили власть, вступил в ряды ЧК, быстро поднялся по служебной лестнице и стал одним из руководителей организации, славясь при этом своей жестокостью и кровожадностью. Убийца с творческой жилкой, он – предположительно – написал следующие строки для сборника “Улыбка Чека”: “Нет большей радости, нет лучших музык, / Как хруст ломаемых и жизней, и костей”. О нем ходили всевозможные жуткие слухи. Его прозвали Палачом, поскольку он казнил многих белых офицеров из собственного пистолета. Сотрудник АРА отмечал, что у него было “одно из самых жестоких лиц, которые [ему] довелось видеть”[101].

Эйдук сразу отметил эффективную работу, прекрасную организацию и административную мощь АРА. Все это подчеркивало недостатки советского правительства, особенно на местах. В первые месяцы работы с АРА Эйдук пытался побороть бюрократию, дезорганизацию и сидящие в большинстве русских страхи (боязнь проявлять инициативу, действовать без письменных приказов сверху, контактировать с иностранцами, принимать незнакомые идеи и внедрять новые методы), которые мешали деятельности АРА. Он добился, чтобы русских сотрудников АРА обеспечивали государственными пайками, и позволил американцам носить оружие для обеспечения личной безопасности. В то же время он приказал установить внимательное наблюдение за сотрудниками АРА – как иностранцами, так и русскими. Эйдук намеревался помочь АРА в работе, но при этом проследить, чтобы организация не занималась ничем, кроме заявленной миссии.

Илл. 14. Полковник Уильям Хэскелл и Сирил Куинн

Тем временем Кэрролла, временного исполнявшего обязанности руководителя миссии АРА в России, сменил полковник Уильям Хэскелл, который стал ее постоянным директором. Строгий и молчаливый, Хэскелл был военным до мозга костей. Он окончил Вест-Пойнтскую академию, служил на Филиппинах, а затем во 2-м Армейском корпусе во Франции во время Первой мировой войны. Учитывая, что Хэскелл зарекомендовал себя как прекрасный руководитель, не был вовлечен в политику, но занимал при этом однозначно антисоветскую позицию, Гувер счел его идеальным кандидатом на должность, хотя многие давние сотрудники АРА опасались, что он быстро введет в организации военные порядки и субординацию, положив конец сложившейся неформальной структуре, не имеющей четкой вертикали власти. Хэскелл приехал в сопровождении семнадцати сотрудников. Начальником штаба был назначен Томас Лонерган, а его заместителем – Сирил Куинн.

Одной из первых задач Хэскелла стал поиск нового места для быстро растущей миссии. Штаб АРА находился на Спиридоновке, но особняк был недостаточно большим, чтобы разместить всех сотрудников, количество которых стремительно возрастало. Множество людей изъявляло желание принять участие в российской миссии, отправляя заявки в отделения АРА в Нью-Йорке и Лондоне. Куинн набирал сотрудников из числа американских военных, расквартированных в Кобленце, и стипендиатов Родса из Оксфорда. За два года на работу в Россию приехало около 380 американцев – исключительно мужчин, поскольку заявки от женщин не рассматривались, так как миссия считалась для них слишком опасной. Также в АРА не брали евреев – и тоже для их же блага из опасения, что в случае волнений они станут жертвами антисемитских погромов. Поскольку в Америке в то время процветал расизм, неудивительно, что в АРА не были представлены никакие другие расовые и этнические меньшинства. И все же в миссии работали не исключительно белые мужчины: в архивах АРА сохранились две фотографии чернокожей женщины, которая названа просто Эммой.

Она была родом из Вашингтона и каким-то образом оказалась в Москве, где ее наняли в АРА прачкой. Из подписи на одной из фотографий следует, что Эмма “блестяще” справлялась с работой и жила с “белым мужем”, хотя ее соотечественникам этот союз наверняка казался неподобающим.

Илл. 15. Эмма. Из-за господствовавших в то время расовых предрассудков фотограф АРА не потрудился записать ее фамилию

Хэскелл нашел два больших особняка для размещения сотрудников АРА. В прошлом они принадлежали российской элите, но теперь были национализированы и превращены в государственные музеи под контролем Натальи Седовой, жены Троцкого, которая заведовала музейным отделом народного комиссариата просвещения. Троцкая и слышать не желала о том, чтобы сдать музеи американцам, ведь внутри находилась ценная мебель и предметы искусства. Один из особняков, по адресу Большой Знаменский переулок, 8, был домом знаменитого коллекционера Сергея Щукина, и на его стенах по-прежнему висели великолепные работы Моне, Пикассо и Матисса. Хэскелл сдаваться не собирался и письменно пообещал, что имущество не пострадает, так что Троцкая в конце концов уступила. В итоге, не считая штаба на Спиридоновке, АРА заняла пять зданий в районе Арбата, и каждое из них прозвали в соответствии с цветом фасада: дом Щукина – Розовым, а остальные – Коричневым, Синим, Зеленым и Белым.

Уладив дела в Москве, Хэскелл в сопровождении нескольких сотрудников АРА отправился в двухнедельную поездку по зонам бедствия. Увидев все своими глазами, они согласились с Голдером и Чайлдсом, что голод гораздо серьезнее, чем они полагали, и потребует большего объема помощи и большего количества рабочих рук, чем планировалось. Вернон Келлог, старый друг и один из полномочных представителей Гувера в России, 7 октября отметил, что программу, вероятно, придется значительно расширить, не ограничивая помощью одному миллиону детей, и обратился к Гуверу с призывом в два раза увеличить масштабы операции. Он подчеркнул, что нужда в России немыслимая и огромная трагедия разворачивается прямо у них на глазах. Голод охватил территорию протяженностью более 1300 километров с севера на юг, от Вятки до Астрахани, и более 560 километров с востока на запад, от Пензы до Уфы. Получив информацию от Келлога и Хэскелла, Гувер согласился, что нужно увеличить масштабы операции, и задумался о возможности предоставления питания взрослым.

27 октября Хэскелл приехал с инспекцией в Казань. В числе его сопровождающих были Джеймс Гудрич, бывший губернатор Индианы, которого Гувер отправил в Россию анализировать голод, и английский журналист и писатель Филип Гиббс. Два дня спустя делегация выехала из Казани в Москву, но Гиббс и еще один британский репортер решили отправиться в сельскую местность, чтобы увидеть голод своими глазами. Гиббс, которого Чайлдс называл “этаким герцогом”, заявил, что не верит в сообщения о серьезности голода, потому что западная пресса склонна к антироссийской пропаганде. Чайлдс нашел переводчика и организовал Гиббсу небольшую поездку по Волге в Спасский кантон, чтобы журналист смог лично во всем убедиться.

Илл. 16. Тела, лежащие в морге в ожидании похорон после весеннего таяния снегов

Всего один день спустя Гиббс вернулся в Казань другим человеком. Потрясение оказалось столь велико, что Чайлдс не сразу смог его разговорить. Только на второй день он собрался с силами, чтобы описать ужасы, увиденные в Спасске. Хотя Гиббс освещал резню, которую наблюдал на Западном фронте во время Первой мировой войны, ничто не могло подготовить его к такому. Вскоре это состояние стали называть “голодным шоком” по аналогии со “снарядным шоком” времен войны, и Гиббс испытал его одним из первых. Другой случай наблюдался у сотрудника АРА, который в конце лета обнаружил в Поволжье амбар, забитый трупами. Он начал пересчитывать тела, но стоило ему дойти до сорок восьмого, как что-то у него внутри оборвалось. Он не мог продолжать, хотя оставалось еще много непересчитанных тел. Остаток дня он снова и снова повторял: “Сорок восемь… сорок восемь… сорок восемь”. Больше он не мог сказать ни слова. Дар речи вернулся к нему лишь на следующий день, и он закончил дело.

В личных письмах сотрудники АРА часто упоминают об эмоциональной тяжести их труда. Нервы натягивались до предела и иногда не выдерживали. Генеральный директор АРА Эдгар Рикард, работавший в нью-йоркском отделении организации, так переживал за психическое состояние сотрудников, что рекомендовал удлинить их европейские отпуска и сократить рабочие смены. “Судя по неофициальным личным рассказам, – телеграфировал он Брауну 7 апреля 1922 года, – эта российская миссия привела к возникновению среди сотрудников «голодного шока», с которым мы не сталкивались во время всех остальных операций, и этот шок, похоже, делает прекрасных в остальном работников некомпетентными”[102].

Оправившись от шока и вернувшись в Англию, Гиббс опубликовал восторженный отзыв на работу Американской администрации помощи, деятельность которой он назвал “самой поразительной вещью в истории человечества”. Он отметил усилия своих сограждан, но подчеркнул, что “нужно отдать должное размаху и благородству американской инициативы”. Ничто не могло сравниться с “неустанной самоотверженностью”[103] молодых американцев, рискующих здоровьем и жизнью на службе человечеству.

6 октября 1921 года Чайлдс выехал из Казани на большом, но довольно грязном речном пароходе “Варлен”, на который погрузили 75 тысяч пайков для голодающих деревень, расположенных ниже по течению Волги. Его сопровождали переводчик Якобс, Рауф Сабиров и Михаил Скворцов, еще один местный партийный чиновник с неуемной энергией и искренней приверженностью высоким идеалам революции, с которым Чайлдс быстро подружился. На следующий день они прибыли в Богородск, вид которого был жалок. “Унылая и грязная русская деревня”, – отметил Чайлдс[104]. По берегам реки сидели беженцы. Многие были мертвы или умирали, а те, у кого еще оставались силы, копали неглубокие могилы в грязи.

Илл. 17. Девочка, умирающая от голода на улице. У нее не осталось сил, чтобы съесть остатки еды, лежащие перед ней на земле

Чайлдс был поражен, увидев рядом с ними груду американской провизии, которая ожидала отправки вглубь страны. Ее охранял всего один солдат с винтовкой, которая казалась слишком старой, чтобы из нее стрелять. Беженцы смотрели на вожделенную пищу, но никто не пытался к ней подойти. Чайлдс счел, что увиденное доказывает правдивость слухов о свойственных русским пассивности и фатализме, “за долгие века укоренившихся в славянской природе”[105].

Конечно, он не понимал, что после многих лет войны, революции, болезней и голода несчастные люди были слишком слабы и опустошены, чтобы и дальше бороться за жизнь, какой бы ни была их славянская природа. Они страдали годами и больше не могли сопротивляться. Еще более странной сцену делал тот факт, что чуть ниже по течению находился базар, где крестьяне продавали яйца, масло, молоко и мясо. Но денег у беженцев не было, поэтому они умирали от голода. Чайлдс не мог поверить своим глазам, но вскоре сотрудники АРА поняли, что такова неизбежная реальность голода: пока миллионы людей умирали, другие рядом с ними ели. Продукты можно было купить, но цена была высока, а торговцы на рынках не собирались отдавать свои товары бесплатно, хотя и сочувствовали ходячим скелетам, которых встречали. Голдер сделал такие же наблюдения в своих поездках. Продовольствие было сосредоточено в руках небольшого количества людей на местах, но из-за плохой системы снабжения и отсутствия денег деревенские жители голодали. Получавшие жалованье горожане имели большие шансы на выживание, но все те, кому жалованье не полагалось, были их лишены.

На следующий день американцы встретились с жителями Лаишева, чтобы организовать местный продовольственный комитет. АРА разделила страну на крупные округа и открыла отделения под руководством нескольких американцев, которые курировали работу в каждом из округов. Татарская республика вошла в Казанский округ площадью около юо тысяч квадратных километров с населением 2 456 074 человек. Он был расширен в декабре, а затем еще раз – в мае 1922 года. В итоге в его юрисдикцию вошли 4,5 миллиона человек, проживающих на территории площадью более 230 тысяч квадратных километров, где вполне могли бы разместиться штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси и вся Новая Англия за исключением Мэна. Управляли этим округом лишь несколько американцев, находившихся в Казани. Огромные размеры округа усугублялись ужасным состоянием транспортной сети, которая делала перемещение по округу медленным, сложным и утомительным. На пике операции в одном Казанском округе 30 тысяч русских сотрудников АРА ежедневно кормили 2 миллиона человек.

Каждый округ АРА был разделен на меньшие подокруга под контролем инспекторов, местных гражданских лиц, ответственных за организацию отделения АРА и помощи на уровне деревень. Инспекторы нанимали примерно по десять помощников, называемых инструкторами: как правило, это были молодые русские мужчины, имевшие несколько классов образования и обученные грамоте. Каждый инструктор обслуживал около 20 деревень, где проживало примерно 1500 человек, и обычно жил в уездном городе. Они создавали в каждой деревне комитет АРА, куда входило от шести до двенадцати человек, и всегда включали в его состав деревенского старосту и местного священника. Хотя бы один член комитета должен был знать грамоту, чтобы служить секретарем. Этим комитетам давалось две недели на организацию кухонь – чаще всего в школах или брошенных крестьянских избах – и составление списков для кормления самых нуждающихся детей. Каждую кухню снабжали большой уличной вывеской, которая сообщала о присутствии Американской администрации помощи, а также включала номер конкретной кухни. Кроме того, комитет должен был проверять, что продовольствие уходит нужным людям в нужных объемах. Риск воровства, пусть даже мелкого (например, при разбавлении водой какао и каш), представлял серьезную проблему, но реальных случаев воровства зафиксировано на удивление мало.

Илл. 18. Чайлдс (в темном костюме) на кухне АРА в Казанском округе. За правым плечом у него стоит переводчик Симеон

Инструкторам АРА доставалась, пожалуй, самая тяжелая работа. Часто передвигаясь пешком и почти не имея еды и возможности согреться, они должны были даже зимой посещать отдаленные деревни и проверять, что продовольствие, как полагается, получают те, кто нуждается в нем больше всего. Когда в АРА вошли в их положение и решили снабжать их американскими пайками, большинство инструкторов, вместо того чтобы съедать пайки, стали приносить их домой, своим семьям. Американцы тоже проверяли ход операции во внутренних районах, но посещали лишь небольшую часть кухонь, а потому полагались на усердие и честность советских коллег, следивших, чтобы работа выполнялась как положено.

Из Лаишева делегация направилась по реке в Елабугу. Чайлдс восхитился красотой осенней листвы, которая маскировала страдания. Накануне ночью ему во сне снова и снова являлись лица изможденных детей. Прибыв на место в воскресенье, американцы сразу приступили к работе. Гадая, что подумали бы люди в Линчберге, узнав, что он пропускает воскресную службу ради “мирской встречи”, Чайлдс предположил, что “многие фанатики <…> осудили бы [его] действия”. Раньше он, возможно, согласился бы с ними, но сейчас пришел к пониманию, что за подобными суждениями стоят слепые предрассудки. Хотя он недолго пробыл в России, его система ценностей уже пошатнулась, и он чувствовал, что проходит “радикальную трансформацию”. “Кажется, я сбрасываю с себя тяжкий груз и, очищая жизнь от всего несущественного <…> получаю право не на спасение души, поскольку мне претит эта фраза, а на саму жизнь”, – писал он[106].

Чайлдс вернулся в Казань 13 октября. “Я и представить себе не мог, что в мире могут быть такие страшные страдания”, – написал он матери. Сюрреальный характер происходящего в России усугублялся тем, что, несмотря на страдания, повседневная жизнь каким-то образом шла своим чередом. Всего через несколько дней после возвращения Чайлдс посмотрел “Кармен” в Красноармейском дворце. “Тысячи людей умирают от голода, но советское правительство должно понимать, что не хлебом единым жив человек”. Чайлдс признал, что, несмотря на посредственность труппы и потрепанность декораций, представление понравилось ему больше всех тех, что он видел в нью-йоркской Метрополитен-опере, поскольку “там у [них] на глазах разыгрывалась небольшая вымышленная трагедия, поставленная в разгар огромной настоящей трагедии <…> Действующие лица огромной трагедии становились зрителями малой, чтобы, погрузившись в трагедию других людей, забыть о своей собственной”[107]. Очарованный звездой постановки – родившейся в Персии меццо-сопрано Фатьмой Мухтаровой, которая произвела на него большее впечатление, чем великий Карузо, – Чайлдс пригласил ее и нескольких других актрис труппы присоединиться к ним за ужином в доме АРА. Чары рассеялись, когда женщины набросились на еду.

Илл. 19. Погрузка продовольствия на складе АРА в Казани

Неделю спустя Чайлдс снова поднялся на палубу парохода, везущего продовольствие в деревни Прикамья. Съев испорченную еду, он отравился и несколько дней провел в постели, используя это время, чтобы описать свои наблюдения в письме старому другу. Россия, отмечал он, оказалась не царством хаоса, изображаемым на Западе, а хорошо организованной страной, правительство которой пользуется поддержкой населения. Чиновники, с которыми он познакомился в Казани, были, по его мнению, честными людьми. Свой недостаток образования они компенсировали несгибаемой волей, которая все делала возможным. Русские, которых он встречал, обладали достоинством. “Мы проехали несколько тысяч миль среди голодающего населения, но ни разу к нам не приставали с просьбами поделиться едой, которую мы везли с собой, и ни разу ничего не было украдено. В других странах в подобных условиях мы рисковали бы жизнью”[108].

Но смерть в Казани была повсюду. Примерно в это время учительница русского языка, которая занималась с Чайлдсом, заболела тифом, только что похоронив брата, скончавшегося от той же болезни. На грани смерти была и ее сестра. Вскоре тифом заразились горничные дома АРА, а затем и экономка. “Люди здесь в буквальном смысле мрут как мухи”, – отметил Чайлдс[109]. Кроме того, чекисты вели себя все более дерзко. Утром, приходя на работу, Чайлдс замечал, что они успели покопаться в бумагах у него на столе. Внедренные в штат шпионы доносили начальству “о каждом шаге”[110], омрачая рабочую атмосферу недоверием. Агенты следили за Чайлдсом даже при походе на рынок. Когда он пожаловался на это местным властям, ему сказали, что он все выдумывает.

Но опасения Чайлдса имели основание. 25 октября ЧК издала особый приказ, наделяющий всех сотрудников ЧК исключительными полномочиями по слежке в борьбе с АРА. “По нашим сведениям, американцы в организации АРА привлекают враждебные Советской власти элементы, собирают шпионскую информацию о России и занимаются скупкой ценностей”[111]. Последнее определит судьбу Чайлдса в России.

К началу ноября АРА организовала кухни по всему Поволжью. И все же голод усиливался. 19 ноября советский чиновник, курировавший распределение продовольствия в селе Сорочинском, на пути из Самары в Оренбург направил своему начальству доклад о ситуации в регионе. Он подчеркнул, что значительная часть взрослого населения “обречена на смерть от голода, если только не будет оказано скорой помощи”[112]. Толпы людей ходили по берегам рек в поисках трав и кореньев, надеясь хоть чем-то наполнить желудки. Целые семьи приходили в местные советские органы с мольбой о помощи: их животы были раздуты, лица обезображены, глаза воспалены. Для многих борьба уже окончилась:

Чайлдса одолевали противоречивые чувства. 6 ноября он написал матери, что рад творить добро: “Человек счастлив, только когда он приносит пользу”. Затем, четырьмя днями позже, он погрузился в отчаяние, уверенный, что страдания так огромны, что любая помощь, которую они могут предоставить, “прискорбно недостаточна”. Он все больше убеждался, что нужно делать больше – и особенно американцам на родине. Уверенный, что они не понимают, насколько тяжела ситуация, которую он называл “величайшей трагедией двадцатого века”, он отправил редактору газеты Lynchburg News письмо, укоряя американцев за то, что они “препираются из-за долгов и политики”, пока 20 миллионов человек умирают от голода. Он опроверг слухи, что помощь России направляется не по назначению или разворовывается, и раскритиковал популярное мнение, что у Америки достаточно собственных проблем, чтобы помогать еще кому-то. “Никогда в Америке не случалось сравнимой трагедии, – написал он. – Америке представляется великая возможность, и я, как американец, очень хочу, чтобы она воспользовалась ею себе во благо”[114].

Он сообщил читателям в Вирджинии о новой программе АРА и призвал принять в ней участие. В октябре АРА договорилась с советским правительством запустить программу посылок с продовольственной помощью, чтобы таким образом поддержать снабжение текущих операций. В отделениях АРА в Нью-Йорке, Лондоне и других европейских городах можно было оплатить отправку большой посылки с продовольствием частному лицу в России. Обычная посылка весила почти 55 кг и включала 22 кг муки, и кг риса, 1,5 кг свиного сала и других жиров, 4,5 кг сахара и 20 банок сгущенного молока по 450 г. Каждая посылка стоила 10 долларов, то есть более чем на 2 доллара больше стоимости продовольствия, и излишек АРА использовала для расширения изначально заявленной миссии по организации питания голодных детей. Впервые АРА предложила программу продовольственных посылок на переговорах в Риге, но подозрительные советские чиновники отвергли эту идею. Однако к началу октября Ленин отбросил свои страхи по поводу работы с АРА, стал искать возможностей для расширения сотрудничества с американцами и лоббировать программу в советском руководстве. На состоявшемся в том месяце заседании Политбюро Сталин выступил против программы, утверждая, что это не благотворительность, а форма капиталистической торговли, которая не была предусмотрена изначальным соглашением. Но Ленин не видел в этом проблемы: “Если даже цель – торговля, то мы должны сделать этот опыт, ибо нам дают чистую прибыль голодающим”[115]. Ленин одержал верх в споре, но сторонники жесткого курса, включая Сталина, не собирались сдаваться американцам. Чайлдсу и остальным сотрудникам казанского отделения это объяснили в середине ноября.

11 ноября Чайлдс и Варен посетили выставку в Казанском художественно-техническом институте. Они ходили по залам, дрожа от холода в неотапливаемом здании, и внимание Чайлдса привлекла картина, посвященная голоду. На холсте оборванные беженцы брели по унылому полю в последней попытке спастись от смерти. Он купил картину за 6 миллионов рублей, то есть менее чем за юо долларов. Художник, Николай Фешин, родился в Казани и учился у великого мастера Ильи Репина в Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге, а теперь вместе со своей семьей влачил жалкое существование в родном городе. Чайлдс передал Фешину, что хочет заказать у него портрет, за который заплатит продовольствием АРА. Художник обрадовался заказу, и вскоре Чайлдс стал ежедневно позировать ему.

Илл. 20. Портрет Чайлдса кисти Фешина

Пока Чайлдс наслаждался искусством, чекисты нанесли удар по АРА. В тот же день они арестовали трех русских сотрудников организации: завхоза по фамилии Соломин, инспектора по кухням АРА мадам Депу и ассистентку Варена по фамилии Красильникова. Аресты были явным и провокационным нарушением Рижского договора и возмутили американцев. Тернер заявил, что они свернут миссию и следующим же утром уедут в Москву: он опасался, что они на очереди, и вовсе не хотел оказаться в застенках ЧК. Варен, однако, сумел его переубедить. Он предложил сначала прекратить все поставки продовольствия, одежды и медикаментов в округе и отправить официальную жалобу правительству Татарской республики, потребовав немедленного освобождения и возвращения к работе сотрудников АРА, если не будут названы законные основания для их задержания. Варен подозревал, что выпад против АРА совершили не местные власти, с которыми у американцев установились хорошие отношения, а московские, и он был прав. Подобные аресты произвели в отделениях АРА в Царицыне и Самаре.

Тактика Варена сработала, и днем 14 ноября бледный, осунувшийся Соломин пришел на работу прямо из тюрьмы. Чайлдс сравнил его с напуганным рэт-терьером. Явно потрясенный случившимся, Соломин сказал американцам, что в ЧК его заставили подписать признание в антисоветских симпатиях. Вскоре освободили и женщин. На следующий день Варен написал в московское отделение АРА, чтобы сообщить, что вопрос успешно разрешился, как только стало очевидно, что они “отвечают за свои слова и ожидают от них того же”[116].

Но Эйдук в Москве был не готов закрыть эту тему. 20 ноября он написал Хэскеллу и пожаловался, что АРА нанимает исключительно представителей бывшей буржуазии, несомненно являющихся врагами государства. Он отметил, что Соломин имеет “несомненно контрреволюционное прошлое”, а Депу назвал “бывшей баронессой”, которая “в высшей степени разделяет антисоветские настроения”[117]. К ее преступлениям он причислял появление на кухнях АРА в бриллиантовых кольцах, браслетах и декольте, что шло вразрез с советской моралью и оскорбляло голодных детей и их матерей. У сотрудников ЧК не оставалось выбора, кроме как арестовать ее. На допросе в ЧК выяснилось, что ее муж воевал в армии Колчака. Как жену бывшего белого офицера ее полагалось сослать в исправительно-трудовой лагерь.

Американцы дали отпор. Хэскелл напомнил Эйдуку, что, согласно Рижскому договору, АРА имеет право нанимать кого угодно вне зависимости от “расы, вероисповедания и политических пристрастий” и не собирается отказываться от этого права. Эйдук пошел на попятную и пообещал, что постарается в будущем свести аресты к минимуму, но все же подчеркнул, что среди русского персонала немало преступников и политических оппонентов власти. В конце концов стороны договорились, что АРА будет давать советскому правительству списки всех будущих кандидатов на трудоустройство вместе с их автобиографиями, и если у советских чиновников будут достаточные основания отказать кому-либо из кандидатов, АРА будет с этим считаться.

Тем не менее подозрения не рассеялись. Понаблюдав за деятельностью АРА в Самарской губернии, советский чиновник написал: “Создается впечатление, что АРА, организуя рабочий аппарат, как бы подготовляет аппарат, способный при случае заменить нас. Тяготение к ним антисоветских элементов иначе объяснить не могу. Мы будем стоять на страже”[118].

Голдер тем временем тоже испытывал затруднения. В начале декабря, вернувшись в Москву из очередной поездки, он написал коллеге по Стэнфорду, что “секретная служба, так называемая Че-Ка, охотится за [его] головой”[119]. Прекрасное знание русского, глубокое понимание страны и ее истории и многочисленные связи с писателями, учеными и другими интеллектуалами отличали Голдера от остальных сотрудников АРА, в массе своей ничего не знавших о России. Все это возбуждало у ЧК подозрения, что Голдер не тот, за кого себя выдает. Распространились слухи, что он воевал в армии Колчака и вернулся в Россию, чтобы вести пропаганду против правительства. “Кажется, надо мной зависло лезвие меча”, – жаловался он[120]. Это было слишком, и он сообщил АРА, что хочет покинуть Россию к концу января 1922 года.

Очередная поездка Голдера продлилась целый месяц, начавшись ранним утром 9 октября. Он приехал из Москвы в Уфу, которая находится более чем в иоо километрах по прямой к востоку от столицы, в предгорьях Уральских гор, вернулся в Самару на Волге, затем посетил Пензу и Саратов, а оттуда уехал в Астрахань. Последний отрезок пути дался ему особенно тяжело, поскольку поезд плелся пять дней со скоростью не более 15 километров в час. Где бы он ни останавливался, Голдера повсюду сопровождали чекисты, которые, по его словам, давали ему понять, что рады ему не больше, “чем скарлатине”[121], а потому Голдеру трудно было откровенно обсуждать с людьми масштабы голода в различных регионах и действия местных правительств.

В конце октября он на пароходе отправился обратно в Москву. Над Волгой роилось такое количество мух, что ему пришлось спуститься в каюту, где он обнаружил, что ему негде сесть, не говоря уже о том, чтобы лечь спать ночью, поскольку вся мебель кишела клопами. Он нашел складной стол, который приспособил в качестве кровати. На пристани в Саратове сотрудники АРА встретили Голдера на автомобиле. Он позволил себе подумать, что дела налаживаются, но не тут-то было. “Через десять минут у нас пробило колесо, – записал он в дневнике. – Американская администрация помощи быстро обрусевает”[122].

Голдера раздражали и соотечественники. Порой казалось, что Розовый дом напоминает роскошную резиденцию студенческого братства. Заезжий американский репортер назвал его “позолоченным бараком”: армейская койка одного из сотрудников организации стояла прямо под подлинником Рембрандта. Американцы много курили, гасили сигареты обо что придется и бросали окурки на пол. Голдер не в силах был смотреть, как молодые дебоширы громят великолепный дом Сергея Щукина. В ночь после Дня благодарения Голдер лежал в постели без сна, потому что на первом этаже гремело торжество. Американцы пригласили балерин “и других женщин такого рода”, написал Голдер в письме, когда решил, что заснуть не удастся, и теперь они “все изрядно напились”. Вечеринка была не совсем обычной. “Главная гостья – Айседора Дункан, и она либо пьяна, либо не в своем уме, а возможно, и то и другое. Она полуодета и призывает мальчиков стянуть с нее чулки – или как там они называются <…> Не знаю даже, что еще случится до утра”[123].

Пьянство среди сотрудников АРА было повальным. Помощник Хэскелла, Лонерган, был особенно ему подвержен, несколько раз напивался чуть ли не до потери сознания и впоследствии лишился работы из-за пристрастия к бутылке. Кэрролл тоже страдал от алкоголизма и был отправлен домой, когда болезнь вышла из-под контроля. Одним выпивка позволяла расслабиться после тяжелой работы, а для других была необходимостью – особенно при встречах с советскими чиновниками.

Ночные торжества особенно расстроили Голдера, поскольку на следующий день он должен был отправиться в очередную поездку, на этот раз на Украину. Подготовиться к ней было нелегко: Эйдук и советское правительство не давали Голдеру разрешения на въезд, утверждая, что там голода нет, а потому американцам следует сосредоточиться на работе в Поволжье. Недосказанным при этом оставалось то, что некоторые районы Западной Украины были еще не конца покорены после подавления недавних крестьянских восстаний, в связи с чем возникали серьезные опасения, что присутствие американцев вдохновит оставшихся партизан продолжать сопротивление. Руководители АРА напомнили Эйдуку, что по Рижскому договору они имеют право решать, какие районы обслуживать, и ему в итоге пришлось уступить. “С Украины доносятся мольбы о помощи, – писал Голдер. – Житницы России пусты, и жители страдают от голода и ужасных бандитских налетов”[124]. Он чувствовал, что обязан лично оценить ситуацию и понять, чем могут помочь американцы.

Первым делом Голдер приехал в Киев, где провел приготовления к запуску программы продовольственных посылок, а затем отправился в Харьков, чтобы встретиться с украинским руководством. В то время Харьков был столицей Украинской Советской Социалистической Республики, независимой от России до образования Союза Советских Социалистических Республик (СССР) в конце 1922 года. Было непонятно, впустят ли украинцы АРА, не подписывая отдельного договора, поскольку действие Рижского договора, по их мнению, не распространялось на Украину. Желая получить американскую помощь, украинцы хотели при возможности самостоятельно определить условия функционирования миссии. Голдер вернулся в Москву в начале декабря, раздосадованный тем, что ему так и не удалось прийти к взаимопониманию с украинским правительством, хотя он и смог оценить масштабы голода на территории Украины. Несомненно, некоторые регионы страны страдали не меньше Поволжья, и около 9 миллионов человек из населения в 26 миллионов оказались в ловушке в зоне голода. Прочитав доклад Голдера о ситуации на Украине, Хэскелл понял, что АРА придется расширить миссию за пределы России. Но у него не было ни единого пенни на обеспечение новых территорий продовольствием.

6 декабря, возвращаясь на поезде в Москву, опечаленный Голдер записал в дневнике: “Вся Россия в движении, в поисках хлеба. Она ни о чем больше не думает, ни о чем больше не говорит <…> Если ситуация не изменится к лучшему, будущее – по крайней мере, ближайшее будущее – представляется поистине мрачным <…> Все спрашивают: «Когда этому наступит конец?» Но никто не знает ответа. Многие русские утверждают, что только Америка может спасти страну, и даже ходят слухи, что Америка так и поступит, но когда я спрашиваю, чем Америка может помочь, никто не предлагает ничего определенного”[125]. Голдер встречался с русскими, которые не сомневались, что Америка и Россия нужны друг другу, чтобы они обе сумели выжить. Многие настаивали, что американская экономика рухнет без торговли с Россией, а потому Америке и России предначертано работать вместе. Подобные представления о зависимости Америки от Советской России разделяли даже некоторые руководители РКП(б).

Карл Радек, польский еврей, член Исполнительного комитета Российской коммунистической партии и видный деятель Коммунистического интернационала (Коминтерна) – организации, которая занималась разжиганием мировой революции, – 17 декабря пригласил Голдера в Кремль, чтобы обсудить российско-американские отношения. На смеси ломаного русского и немецкого Радек объяснил Голдеру, что назначил встречу, чтобы убедить его, что будущее Америки связано с Россией, а следовательно, в интересах США наладить отношения с советским правительством. Он отметил, что поскольку США имели официальные отношения с царской Россией, которая не была демократической, у Америки нет оснований не признавать новое правительство. Он утверждал, что установление отношений пойдет на пользу обеим странам. Прежде чем Голдер собрался уходить, Радек предложил ему познакомиться с другими большевиками, которые разделяли его взгляды.

Голдер признал, что Радек прекрасно осведомлен об американской политике, но все же счел абсурдным представление, что Америка нуждается в России, не говоря уже о том, что она может спасти Россию. Он всем говорил, что у России нет денег для покупки американских товаров, а кроме того, русские не производят ничего, что американцы захотели бы купить. И все же русские неоднократно пытались убедить его, что США стоит сейчас пойти на жертвы ради Советской России с целью выгодной торговли в будущем. “Россия, – отметил Голдер, – полна мечтателей”[126].

Но русскими дело не ограничивалось: мечтатели были и среди американцев. 8 декабря в письме матери из Казани Чайлдс расхваливал советское правительство и обвинял капитализм во всех проблемах мира. Он не сомневался, что Вильсон хотел построить в Америке социалистическое общество подобное тому, которое Ленин создавал в России, но бывшему президенту помешали хитрые маневры американских капиталистов и глупость масс, которые не понимали, что Вильсон работает им на благо. Он писал, что “российское руководство демонстрирует более искреннее желание служить народу, чем американское”. “В некотором роде, – добавлял он, – я больше верю в то, что Россия сумеет внедрить принципы истинной демократии, чем в то, что Америка сумеет их сохранить”. Он отдавал себе отчет, что, услышав его рассуждения, соотечественники причислили бы его к “болыиевистам”[127].

На следующий день Чайлдс отправился в двухнедельную поездку по Татарской республике, в которой его сопровождали Скворцов, Симеон и два американских журналиста – Эдвин Халлингер из United Press и Амброз Ламберт из Chicago Tribune. Они уехали на ночном поезде в Свияжск, а затем на санях – в деревню Юматово, где была запланирована их первая остановка. Потрясения начались с самого начала. Жители Юматово, “честные крестьяне с темно-коричневой кожей и бородами, словно принявшими цвет земли, которую они обрабатывали”[128], сказали им, что без продовольственной помощи зиму переживет не более 3 % деревни.

Чайлдс две недели ездил по снегу от деревни к деревне. Одетый в тяжелую теплую одежду, шапку и варежки, он время от времени прикладывался к бутылке с коньяком, который согревал его изнутри, немного смягчая холодный ветер. В татарской деревне Бекбулатово местный комитет АРА сообщил делегации, что численность населения сократилась с 580 до 300 человек всего за несколько месяцев. Многие умерли и многие ушли из дома в поисках пропитания. Но теперь никто больше не хотел уходить. Для путешествий было слишком холодно, а люди слишком ослабли от недоедания. Ходили слухи, что многие бежавшие жители деревни погибли в степях. Оставшиеся люди отдались на волю судьбы. Секретарь сельсовета сказал американцам, что считает своим долгом оставаться в деревне, пока его не настигнет горький конец, и помогать жителям чем может. Продовольствия у них оставалось не более чем на шесть недель. После этого их всех ждала смерть. Подобная ситуация наблюдалась и в деревне Тетюши. Большинство людей там выживало, питаясь оставшимися в районе собаками и кошками, и Чайлдс обратил внимание, что многие из них начинают опухать от голода и питания суррогатами.

Иногда американцы передвигались по ночам, ведомые ярким светом луны, который отражался в море белого снега. 15 декабря они ехали вдоль берега Камы и наблюдали, как луна зашла за горизонт, после чего на юго-востоке стало медленно подниматься солнце. Чайлдс был очарован прекрасным силуэтом православной церкви, очерченным на холодном горизонте. Позже в тот же день Халлингер отправился в Москву, чтобы посетить грядущий IX Всероссийский съезд Советов, а другие остановились на ночь в селе Алексеевское. Грязный дом кишел паразитами. Той ночью Симеона укусила вошь.

Илл. 21. Столовая № 1 в деревне Тетюши.

На детей с портрета взирает Герберт Гувер

18 декабря они оказались в городе Мамадыш на Вятке, который был основан булгарами более половины тысячелетия назад. В поездке они посещали детские дома – переполненные, грязные и мрачные. Мамадышский детский дом не стал исключением. Там не было ни кроватей, ни одеял, и дети лежали в тряпье прямо на полу, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. “В грязной одежде, с потухшими взглядами они скорее напоминали животных, чем людей”, – написал Чайлдс[129]. Он выдал директору детского дома 2 миллиона рублей, чтобы купить детям одежды, и американцы поехали дальше.

Перед отъездом из Мамадыша им посоветовали остерегаться волков и бандитов, которые недавно совершили налет на склад АРА. На этот случай Чайлдс и его спутники выехали из Казани вооруженные револьверами. Один из ямщиков рассказал Чайлдсу, как однажды темным утром встретился в пустынном лесу со стаей из пятнадцати волков. Ему пришлось разжечь вокруг себя и своей лошади кольцо из костров, чтобы отпугнуть волков и сбежать. А еще он слышал, как волки напали на сани школьной директрисы в безлюдной части леса. Ямщик, сопровождавший ее, пытался обогнать их, но как он ни стегал лошадь, волки не отставали. Когда они готовы были наброситься на свою жертву, ямщик развернулся, выбросил женщину в снег и умчался прочь, слушая, как она кричит, пока волки разрывают ее плоть. В какой-то момент члены делегации заметили, что Симеона с ними нет. Обеспокоенные, они повернули назад. Оказалось, он брел за ними по дороге, с трудом переставляя замерзшие ноги. Снова собравшись вместе, они продолжили свой путь.

Илл. 22. Чайлдс и советский чиновник Михаил Скворцов в ходе инспекционной поездки

Утром 20 декабря Симеон проснулся от ужасной боли. Его лихорадило. У него был тиф, который он подхватил, когда нескольким днями ранее его укусила вошь. Видя, в каком тяжелом он состоянии, все понимали, что необходимо как можно скорее доставить его к врачу в Казань. Ближайшая железнодорожная станция находилась в Агрызе, до которого было почти 130 километров, поэтому члены делегации сели в сани и сорвались с места. Они ехали весь день и всю ночь, останавливаясь в каждой деревне, чтобы сменить лошадей. Однажды, когда председатель местного сельсовета отказал им, Скворцов пригрозил ему арестом, если в течение часа им не предоставят лучших лошадей в деревне. Через несколько минут они продолжили путь. Посреди ночи они зашли в крестьянскую избу, чтобы согреться и отдохнуть, но увидели, что ее стены и пол кишат насекомыми. Боясь присесть, не говоря уже о том, чтобы прилечь, они постояли внутри, пока не согрелись, а затем вернулись в сани. Изнуренный Чайлдс заснул, пока они ехали по заснеженным равнинам, но через некоторое время его выбросило из саней, когда они налетели на ухаб. Он врезался головой в стену деревянного здания, но большая меховая шапка спасла его от серьезной травмы. Они добрались до Агрыза рано утром 22 декабря, надеясь, что там уже стоит поезд, который отвезет Симеона в Казань, но выяснилось, что поезд еще не прибыл. В конце концов состав подошел, и позже тем же вечером заболевшего переводчика погрузили в вагон. Вместе с ним в Казань отправились Скворцов и Чайлдс. Безумная гонка в Агрыз на протяжении почти двух суток спасла Симеону жизнь, и впоследствии он полностью оправился от болезни.

За две недели Чайлдс преодолел 750 километров на санях и 290 на поезде. Он посетил 12 из 13 кантонов Татарской республики, провел 12 встреч с кантонными комитетами АРА, 14 встреч с волостными комитетами, 18 встреч с деревенскими комитетами, а также проинспектировал 10 больниц, 33 общественные кухни и 36 детских домов. После поездки он был разбит.

В Рождество он написал матери из Казани:

Этот день “мира на земле, в человеках благоволения” показал мне ужасную иронию, пока я обдумывал положение русских деревень, где побывал несколько дней назад и где увидел смерть и опустошение. Кажется, я никогда еще не страдал так сильно, как в прошедшие дни <…> Может, душа мира была уничтожена после 1914 года? <…> Мне хочется проклясть весь мир за пределами России за ужасное бессердечие, ведь он позволяет этой кошмарной трагедии разворачиваться, не делая никаких попыток помочь в необходимом объеме[130].

Он предполагал, что зиму переживет не более 20 % населения, поскольку даже объединенные усилия АРА, советского правительства и других групп помощи не могли удовлетворить такую огромную нужду.

Тем не менее в мире оставались искры доброты. Когда американцы собрались за рождественским ужином в Казани, вдали от дома и близких, русские женщины, работавшие в отделении АРА, пробрались в жилую часть особняка, поставили елку, украшенную игрушками и огнями, и оставили мужчинам подарки и торт, испеченный из муки, которую взяли из собственных американских пайков. Мужчин глубоко тронул их жест. Чайлдс не сомневался, что никто из американцев не забудет это Рождество и особенную елку, которая явно свидетельствовала о расположении жителей Казани к сотрудникам Американской администрации помощи.

Через три месяца после прибытия в Россию АРА кормила почти 570 тысяч детей в день на 3 тысячах кухонь в 191 городе и деревне. Она вела операции не только в Центральном Поволжье, а на огромной территории, которая на востоке доходила до Уфы, лежащей в предгорьях Урала, и на юге – до Астрахани у Каспийского моря. Главное отделение в Москве также расширилось. В нем появился отдел по взаимодействию с советским правительством, бухгалтерия для учета каждого потраченного пенни, транспортный отдел для надзора за транспортировкой продовольствия и материальными поставками по железной дороге, исторический отдел для протоколирования всех операций и автомобильный отдел, осуществлявший обслуживание автопарка АРА, в который входило 149 автомобилей, в основном турингов “кадиллак” и фургонов “форд”, а также два типа грузовиков – Pierce-Arrow Rf и Standard В Liberty, – сконструированных для американской армии во время Первой мировой войны. Максимальная скорость: 25 км/ч. К окончанию миссии эти автомобили преодолели 2,25 миллиона километров по худшим дорогам, какие только можно себе представить.

Несмотря на изначальный успех операции, многим в АРА и советском правительстве было очевидно, что масштабы помощи нужно увеличить. 1 декабря Хэскелл написал Уолтеру Лайману Брауну в лондонское отделение АРА, что до сбора урожая в 1922 году миллионы людей в России неминуемо погибнут, если только не получат дополнительную помощь извне. Через неделю он телеграфировал Гуверу, что не менее 7 миллионов детей в России умрут, если Америка не увеличит объем помощи. “Как христиане, мы должны приложить больше усилий, чтобы предотвратить эту трагедию. Разве вы не можете попросить всех тех, кто уже помогал нашей организации кормить более восьми миллионов детей во время голода в других регионах Европы, снова откликнуться на зов и предоставить максимум помощи?”[131] – спросил он Шефа. Очевидно, телеграмма Хэскелла была согласована заранее: ее цель состояла не в том, чтобы убедить Гувера предоставить больше помощи (он уже поддерживал эту идею), а в том, чтобы Гувер, сославшись на нее, смог убедить в необходимости этого конгресс США. Гувер уже некоторое время хотел расширить российскую миссию. У него не было желания взывать ко всей нации, поскольку экономика оставалась ослабленной, а следовательно, воззвание могло не принести необходимых плодов, заставив Гувера работать со всевозможными общественными группами, чего он надеялся избежать. Вместо этого он хотел задействовать федеральные средства, в частности почти 20 миллионов долларов в распоряжении Зерновой корпорации США, которая сменила Продовольственную администрацию, созданную во время Первой мировой войны. Телеграмма Хэскелла должна была помочь Гуверу настоять на своем.

Тем временем 6 декабря президент Гардинг порекомендовал конгрессу выделить средства на покупку 10 миллионов бушелей кукурузы и 1 миллиона бушелей зерновых для АРА. В обращении к парламенту Гардинг отметил, что, хотя США не признают советское правительство и не собираются мириться с его пропагандой, они “не забывают традиций русской дружбы” и должны сделать все возможное, чтобы помочь миллионам голодающих людей. Он сказал, что в рождественский сезон нужно отринуть политику и проявить щедрость. “Главное, что страждущие и умирающие молят о помощи”[132]. Обращение Гардинга подготовил не кто иной, как Гувер. Цены на сельскохозяйственную продукцию в США сильно упали из-за перепроизводства, и Гувер нашел способ помочь не только голодным, но и американским фермерам: государство должно было купить зерно, которое они не могли продать, и тем самым положить им в карман деньги для покупки фабричной продукции, что дало бы толчок промышленному сектору и помогло бы стране выйти из кризиса 1920–1921 годов.

В голову Шефу приходили и другие политические идеи. В тот же день, когда Гардинг отправил свое предложение конгрессу, Гувер написал госсекретарю Хьюзу, что, хотя США в отличие от ряда других стран официально не признали Советскую Россию, “американцы в России бесконечно более популярны, а большевики больше всех остальных уважают [американское] правительство”. Одной из главных причин этого была работа АРА, которая помогала повысить уважение к США. Гувер сообщил Хьюзу, что не сомневается, что большевики падут, ведь их идеология имеет слишком много изъянов, а после их краха будет построена новая демократическая Россия, которую возглавят десятки тысяч русских, бежавших за границу после революции. Он надеялся, что в свете хорошего впечатления, создаваемого АРА, Америка сможет “взять на себя руководящую роль в реконструкции России, как только настанет подходящий момент”[133]. Впрочем, Гувер предусмотрительно не распространялся по поводу своих представлений о потенциальных плодах миссии АРА.

12 декабря Гувер вместе с бывшим губернатором Индианы Гудричем, который недавно вернулся из России, где искал правду о голоде, предстал перед Комитетом по иностранным делам палаты представителей США, чтобы лоббировать выделение средств. Они удивили членов комитета, удвоив изначальный запрос Гувера. “Для вас было бы неприемлемо, а для меня огорчительно видеть, как наша страна начинает дело, но не делает его должным образом из-за нехватки двух-трех миллионов долларов”, – сказал Гудрич комитету. Гувер сразу перешел к вопросу о том, может ли страна позволить себе оказывать иностранцам помощь в таких объемах: “Американская публика ежегодно тратит миллиард долларов на табак, косметику и подобные вещи, а потому я считаю, что 20 миллионов долларов – это не слишком много”[134]. Кроме того, американцы в то время скармливали молоко свиньям и сжигали кукурузу в бойлерных. Ущерб экономике? Слишком большие объемы? На самом деле, как он отметил, выделение средств поможет американским фермерам. В конце концов, по словам Гувера, “кроме простой человечности, других аргументов не требовалось”[135].

Новости о законопроекте в основном встретили одобрение. 8 декабря в The New York Tribune вышла редакционная статья под заголовком “Настоящая помощь России”, в которой выражалась поддержка предложенному плану: “Америка остается Америкой, и она не глуха к мольбам людей в беде”. И все же благотворительность не предполагала опасного незнания фактов. “Помогать ли России? Да. Но, помогая, не стоит забывать, что каждое слово в поддержку большевизма хоронит Россию, повышая вероятность нового голода”[136]. Многие группы предложили Гуверу поддержку. Президент Американо-Русской торговой палаты Уильям Редфилд заверил Гувера, что сделает все возможное, чтобы склонить конгресс принять законопроект, и написал конгрессмену от Вайоминга Фрэнку Монделлу, лидеру большинства палаты представителей, что выделение средств даст

США огромные торговые преимущества в будущем, когда Россия оправится и откроет свои двери миру для ведения бизнеса: “Ничто не скажется на американском бизнесе более благотворно, чем бескорыстие, проявленное в текущий момент”. Лоббист из Американской федерации фермерских бюро привел подобный аргумент, обращаясь к комитету: “Мы не только спасем жизни голодающих в России, но и получим воздаяние, ведь хлеб, отпущенный по водам, имеет тенденцию возвращаться к дающему”. Поддержка пришла также с другой стороны политического спектра. Либеральная газета New Republic, обычно доставлявшая Гуверу головную боль, назвала выделение средств на борьбу с голодом “прецедентом для нового миропорядка, основанного на человечности и доброй воле”, а журнал The Nation отметил, что “Америка, похоже, наконец осознает реальность русского голода”[137] (и это та же газета, которая в сентябре назвала сообщения о голоде “преувеличенными”).

На волне поддержки Гувер попытался побыстрее провести законопроект в палате представителей, чтобы противники не успели организоваться. Он был выставлен на голосование после всего одной недели обсуждений и принят 181 голосом против 71, хотя почти 180 членов палаты предпочли воздержаться, вместо того чтобы отдавать свой голос за или против, поскольку политическая атмосфера была накалена “красной угрозой” и экономической депрессией. Большое количество не определившихся представителей подготовило почву для противников законопроекта в сенате. 20 декабря Том Уотсон от Джорджии заявил, что в России нет никакого продовольственного кризиса, а пшеницы у русских предостаточно. Уотсон утверждал, что законопроект был подарком не России, а Гуверу и АРА. “Благотворительность – это бизнес, это профессия”, – настаивал он[138]. На самом деле Россия, по его мнению, нуждалась в официальном признании и заслуживала его, но Америка упрямо не соглашалась мириться с тем типом правительства, который русские выбрали для себя. Сенаторы выдвигали множество возражений. Одни хотели, чтобы правительство предоставило помощь 4 миллионам нуждающихся ветеранов, прежде чем помогать России. Другие утверждали, что конституция США запрещает пускать налоговые поступления на помощь кому-либо, кроме американских граждан. Третьи пытались доказать, что американская помощь лишь укрепит Красную армию и тем самым нанесет ущерб безопасности США.

В поддержку законопроекта в сенате приводились те же аргументы, что и в палате представителей, и вскоре его противники потерпели поражение. Получив одобрение обеих палат конгресса, 22 декабря законопроект был подписан президентом Гардингом. Через несколько недель конгресс одобрил закон, позволяющий военному министерству и другим правительственным организациям передать АРА излишки материалов, в основном медикаментов, на сумму 4 миллиона долларов для оказания помощи России.

IX Всероссийский съезд Советов открылся в Москве 23 декабря. Ленин сообщил делегатам, что американцы выделили 20 миллионов долларов на борьбу с голодом, и назвал это огромным успехом, особенно в сравнении с мизерной, по его словам, помощью Западной Европы. Он признал, что американской помощи будет недостаточно, чтобы полностью разрешить ситуацию, но подчеркнул, что усилия американцев значительно облегчат страдания голодающих[139].

Илл. 23. Продовольствие на складе АРА в Нью-Йорке ожидает отправки в Россию

Не все коллеги Ленина разделяли его позицию по этому вопросу. Всего за несколько дней до открытия съезда Сталин написал в “Правде”, что работники иностранных миссий помощи “являются вместе с тем лучшими разведчиками мировой буржуазии, что теперь она, мировая буржуазия, знает ввиду этого Советскую Россию, ее слабые и сильные стороны, лучше, чем когда бы то ни было, – [и это] обстоятельства, чреватые серьезными опасностями в случае новых интервенционистских выступлений”[140]. Со Сталиным соглашался другой партийный лидер, Григорий Зиновьев, а также главный редактор “Правды” Николай Бухарин, который опубликовал множество разгромных разоблачений деятельности АРА. “Американцы, как и другие европейские капиталисты, стремятся в Россию не для того, чтобы спасать голодающих, улучшить положение рабочих, – утверждалось в одной статье. – О, нет! Они куют цепи для рабочего класса, они готовят петлю для него. А потому, рабочие, будьте на страже. <…> При первой попытке набросить цепи и петлю на нас мы должны сделать обратное”[141]. Эйдук ответил Сталину на страницах “Известий”. Он встал на защиту АРА, работавшей бок о бок с советским правительством. Да, признавал он, американцы теперь лично узнали Советскую Россию, но бояться не стоит: как непредвзятые, беспристрастные наблюдатели, они активно развенчивают множество заблуждений, господствующих на Западе. Хэскелл оказался особенно полезен в этом отношении, поскольку сообщает достоверную информацию многочисленным иностранным корреспондентам, работающим в Москве[142].

Если публично Эйдук занимал такую позицию, то в личном порядке он высказывал совсем другое мнение об АРА. В “совершенно секретном” письме наркому по иностранным делам Чичерину Эйдук написал, что со дня назначения полномочным представителем при АРА он “старался вникнуть в глубь работы представителей Гувера” и теперь может сказать наверняка, что “эта организация не может быть рассматриваема как аполитичная и работа ее в пределах РСФСР[143]не является лояльной”[144]. Хотя американцы следуют букве Рижского договора, они ищут любые возможности “выявить недочеты советского аппарата”. “Я могу уверять, – продолжал Эйдук, – что и вся работа АРА показывает, что не в их интересах нам или голодающим оказывать существенную помощь, а больше всего АРА бьет на рекламу”[145].

Но факт оставался фактом: несмотря на все страхи, советское государство нуждалось в американской помощи. 24 декабря Владимир Антонов-Овсеенко по прозвищу Штык, закаленный в боях большевик, который участвовал в подавлении крестьянских волнений в Тамбовской губернии с генералом Тухачевским, а затем был назначен руководить борьбой с голодом в Самарской губернии, отправил рапорт с описанием ужасной обстановки в регионе. Было известно о случаях, когда матери уводили детей в степь и оставляли там умирать, а другие, обезумев от голода, резали детей, чтобы не видеть, как они страдают. И этим дело не ограничивалось. Из Рамышковской волости докладывали, что люди едят трупы. Похороны приходилось проводить тайно – иначе голодные жители деревни выкапывали и съедали тела. На кладбище поставили караул. Исполком Усьминской волости сообщал о женщине, которая разрубила тело умершего 11-летнего мальчика и сварила мясо в большом котле[146].

Через три дня доклад Антонова-Овсеенко подтвердился сообщением сотрудника самарской ЧК. Голод многих толкал на самоубийство. Родители приводили детей в города и бросали на произвол судьбы. Случаев каннибализма становилось все больше, причем часто родители поедали собственных детей. Совершались кражи и ограбления, царило беззаконие, население охватывала паника. Рабочие были сердиты и озлоблены: “Отношение масс к коммунистам враждебное”. Им необходима была “чрезвычайно срочная помощь”, чтобы справиться с катастрофой[147].

Гувер решил использовать выделенные конгрессом средства, чтобы заставить советское правительство активнее участвовать в борьбе с голодом. Еще в конце августа он сообщил Брауну, что хочет убедить советских руководителей пустить часть золотых запасов на оплату издержек. Русские согласились предоставить АРА 4,5 миллиона долларов золотом для покупки американского зерна по себестоимости. Теперь же Гувер поднял цифру. Он сообщил наркому внешней торговли Леониду Красину, что АРА ожидает 10 миллионов долларов советским золотом для покупки зерна для обеспечения продовольственной миссии в Поволжье. Красин послал в Москву телеграмму с требованием Гувера, и Ленин немедленно ответил, что необходимо принять новые условия, – так велико было его желание получить дополнительную помощь от США[148].

Америка дала России новую надежду на победу в борьбе с голодом, но Россия почти не выказывала благодарности. Когда 28 декабря Съезд Советов завершил свою работу, он выразил витиеватые благодарности Нансену и “пролетариям всех стран” за помощь и осудил буржуазные правительства всего мира, утверждая, что они все еще пытаются воспользоваться катастрофой для свержения советского правительства. Ленин заверил делегатов, что не питает иллюзий по поводу коварных целей иностранных миссий, а ЧК готова подавить любые попытки контрреволюции. Работа АРА в последние четыре месяца удостоилась лишь скупой благодарности, выраженной с большой неохотой[149].

Голдер был оскорблен. “Они находят тысячу и один способ докучать нам, они арестовывают русских, которые работают на нас, они препятствуют нам и сбивают нас с пути, – жаловался он в письме калифорнийскому другу в последний день года. – Смею сказать, нигде в Европе наши сотрудники не сталкивались с таким количеством унижений и нигде наша работа не ценилась так мало, как здесь. Если бы мы не понимали, что эта миссия – дело чести для АРА и Гувера, многие здесь не остались бы. Как бы то ни было, мы все говорим, что должны каким-то образом довести это дело до конца”[150].

Несмотря на трудности, сотрудники АРА продолжали работу. К концу 1921 года голод усилился – теперь на пороге голодной смерти стояли 36 миллионов мужчин, женщин и детей. В последние дни кошмарного года в голове у всех вертелся лишь один вопрос: успеет ли американская помощь спасти их?

Он и представить себе не мог, какой ужасной окажется поездка. Была суббота, 17 декабря 1921 года, и он уже неделю ехал из Риги, но Москвы было все еще не видно. За семь дней он лишь однажды вышел из грязного вагона, чтобы набрать воды и дров для печки, которые выменял на американские сигареты и консервированную солонину. Большую часть времени поезд стоял без движения. Они со спутником по очереди следили за печкой, огонь в которой гас каждые пятнадцать минут, если ее оставляли без присмотра, а допустить этого в колючий мороз было никак нельзя. Ответственный за печку также должен был оставаться начеку: беженцы по пути пытались открыть тяжелую дверь, но вкупе с их слабостью ее вес не давал им проникнуть в вагон. Накануне ночью из-за сильной нижней тяги вагон заполнился дымом, в котором они чуть не задохнулись. Они подумали было открыть дверь, чтобы впустить внутрь свежий воздух, но решили, что лучше рискнут удушьем, чем обморожением. Казалось, что хуже быть уже не может, но теперь у них стали заканчиваться запасы еды. По подсчетам, их должно было хватить до понедельника, и оставалось только надеяться, что к тому времени они доберутся до конечной точки своего маршрута.

Как и многие молодые сотрудники АРА, Уильям Келли не мог дождаться отправки в Россию. Теперь он гадал, зачем же так спешил. Келли приехал спасать голодающие массы – и вот он сидел в вагоне, замерзший, голодный и грязный, хотя еще даже не успел приступить к делу Келли родился в большой семье ирландского происхождения в Лексингтоне, Кентукки, в 1895 году. Умный и прилежный, он прекрасно учился в школе, и один из учителей посоветовал ему поступить в колледж, хотя его одноклассники не планировали продолжать учебу. Он поступил в Школу журналистики Колумбийского университета, недавно основанную Джозефом Пулитцером, а через два года перевелся в Гарвард, где уделял особенное внимание экономике и социологии. Университет он окончил в 1917 году. Кроме того, он прошел военную подготовку в Кембридже, после чего в августе 1917 года был призван в резерв военной разведки в чине капитана. В начале 1918 года его направили в штаб Американского экспедиционного корпуса во французском Шомоне. Именно там он познакомился и подружился с другим американским офицером, который был на два года его старше, вырос в Вирджинии, тоже окончил Гарвард и мечтал стать писателем. Этим офицером был Дж. Ривз Чайлдс.

После заключения перемирия Келли был прикреплен к американской делегации в Париже, опять же вместе с Чайлдсом, а затем вошел в организационный комитет Союзнических игр, которые состоялись летом 1919 года на только что построенном стадионе Персеи в Венсенском лесу. Более тысячи атлетов – бывших военных из разных союзных армий – приняли участие во множестве спортивных соревнований, организованных в честь окончания войны. Той осенью, вернувшись в США, Келли демобилизовался и устроился на работу в Associated Press в Вашингтоне. Там он часто встречался со старым армейским приятелем Чайлдсом, но затем переехал в Нью-Йорк, где сначала занял должность ассистента руководителя Гуверовского национального республиканского клуба, организации сторонников Гувера, которые пытались (безуспешно) убедить его выставить свою кандидатуру на президентские выборы 1920 года, а затем устроился в Американско-Польскую торговую палату.

В начале сентября 1921 года майор Мальборо Черчилль, в прошлом штабной офицер Американского экспедиционного корпуса во Франции, а затем глава отдела военной разведки министерства обороны, написал в АРА письмо, в котором дал Келли рекомендацию, хваля его самого и его “исключительную репутацию” и называя его “во всех отношениях подходящим для работы в Американской администрации помощи”. Начальник отдела по связям с общественностью Джордж Барр Бейкер пригласил Келли на собеседование в нью-йоркское отделение АРА, где попросил его написать несколько слов о себе. Келли выполнил задачу в тот же день и, в свою очередь, попросил Бейкера “простить его за сухость стиля, обусловленную неудачным выбором темы”. В этих словах нашло отражение свойственное ему остроумие. Если Чайлдс в АРА был идеалистом, а Голдер – реалистом, то Келли взял на себя роль циника. Он без прикрас изложил свою биографию в нескольких кратких предложениях и завершил рассказ следующими словами: “Не женат, не влюблен, собственности не имею, подоходный налог уплатил”[151]. Все это было правдой, за исключением одной детали: Келли встречался с Джейн Сеймур, молодой выпускницей колледжа Вассар из Нью-Йорка. Вскоре отношения переросли в любовный роман, а затем в помолвку, и Келли впоследствии использовал этот предлог, чтобы уволиться из АРА задолго до завершения российской миссии.

Илл. 24. Уильям Келли

Бейкер нанял Келли ассистентом в начале сентября. К середине месяца в АРА оценили его опыт, деловитость, усердие и смекалку и признали его прекрасным кандидатом для работы в России. Осенью Хэскелл встретился с Келли во время своего визита в Нью-Йорк, одобрил его кандидатуру и попросил, чтобы его отправили в Россию при первой возможности. Сначала Келли обрадовался этому и 12 ноября написал в Лексингтон своему брату Дж. Фрэнку Келли, чтобы тот получил в канцелярии муниципалитета копию его свидетельства о рождении и “мигом” прислал ее в Нью-Йорк для оформления паспорта. При поддержке министерства торговли паспорт выправили за несколько дней и отправили курьером Келли, чтобы тот смог подняться на борт парохода “Зеландия”, который 19 ноября отправлялся в английский Плимут.

В суете приготовлений Келли сделал предложение Джейн, и она ответила согласием. Отныне командировка в Россию сулила Келли не великое приключение, а бесконечную разлуку с любимой женщиной. Он встретился с Бейкером и попробовал отказаться от назначения, но начальник и слышать об этом не желал. В конце концов Келли, по собственному признанию, прислушался к “отцовскому совету Бейкера” и согласился поехать в Россию, но только на период действия своего трудового договора, то есть всего на шесть месяцев. Он получал стандартную для большинства сотрудников российской миссии АРА зарплату: 200 долларов в месяц плюс суточные – 6 долларов в день.

Келли прибыл в Ригу 7 декабря. В тот день он встретился с Карлом Флёте, сотрудником АРА, недавно высланным из России из-за нервного срыва после работы в Поволжье. Флёте чудом выжил при нападении восьмисот бандитов-казаков на город Пугачёв, на улицах которого пало множество красноармейцев. Он забаррикадировался в штабе АРА и не получил ни царапины, но пережил ужасное нервное потрясение. Встреча с дерганым Флёте явно не помогла Келли справиться с тревогой из-за “входа” в большевистскую Россию, которую сотрудники АРА между собой называли Бололендом.

“Два наивных молодых человека”, как сказал Келли о себе и своем соотечественнике Эдварде Бергфелде, выехали из Риги в Москву 9 декабря с вагоном медикаментов от Красного Креста. Им сказали, что поездка займет шесть дней. 18 декабря, все еще сидя в вагоне, Келли написал: “Думаю, в России нас не ждет ничего противнее последних восьми дней”. Вскоре он понял, что катастрофически ошибался. Исчерпав все запасы пищи, они берегли только две сигары, которые собирались выкурить по случаю приезда в Москву. 20 декабря, когда они почти потеряли надежду, состав наконец въехал в столицу. Их встретил Лонерган, с которым Келли познакомился в Париже после войны. По прибытии в Синий дом они узнали, что на следующий день снова отправятся в путь. “Завтра я выезжаю в Уфу, – написал Келли Джейн, – и буду кормить младенцев на границе с Сибирью”[152]. Но назавтра нужный поезд не пришел, поэтому отъезд пришлось отложить.

25 декабря Келли все еще был в Москве и присоединился к другим американцам за рождественским ужином – это был настоящий пир с вином, шампанским и сливовым пудингом, который мать прислала ему из Лексингтона. Трапеза проходила под пение цыганского хора. Затем Келли увезли на вокзал, где он сел на ночной поезд до Самары. Хотя теперь он ехал в спальном вагоне, а не в теплушке, его заблаговременно предупредили об опасности вшей и других паразитов, поэтому, ложась спать, он постелил на полку свое пальто. О чистоте он мог только мечтать. Он не менял и не стирал одежду с момента отъезда из Лондона – целых 25 дней, – а его волосы отчаянно нуждались в шампуне и стрижке, но в сравнении с ехавшими в поезде русскими, как он сострил в письме Джейн, он был “настоящим Красавчиком Браммеллом”[153].

В последний день года, через 43 дня после отъезда из Нью-Йорка, Келли прибыл в Уфу. На вокзале его никто не встретил, поэтому он сел в дрожки и поехал в местное отделение АРА, где его тепло принял глава округа Уолтер Белл.

Родившемуся в Бруклине Беллу было 47 лет. Он был на целое поколение старше большинства других американцев, но, как и многие из них, служил в армии – сначала на Испано-Американской войне, а затем на Первой мировой. Он был в Вердене в 1916 году и участвовал в Мёз-Аргон-ском наступлении двумя годами позже. В августе, когда шла подготовка миссии, генерал-майор Джон О’Райан порекомендовал полковника Белла Хэскеллу, назвав его “пробивным человеком [154] – находчивым, неутомимым, приятным, – и хотя у Белла не было опыта работы с АРА или другими гуманитарными организациями, Хэскелл с радостью его нанял. Белл приехал в Москву в середине октября и через две недели отправился в Уфу со своим переводчиком Борисом Эльпериным, который владел русским, английским и французским языками и происходил из еврейской семьи, жившей в Российской империи. Белл и Келли сблизились с исполнительным, надежным и обаятельным Эльпериным, и он единственный стал им настоящим другом в Уфе. Впоследствии Белл помог Эльперину уехать из России в Америку.

Уфа находится в западных предгорьях Урала, на границе Европы и Азии, примерно на полпути между Пермью на севере и Оренбургом на юге. Свою историю она ведет как минимум с VIII века. В XIII веке она была захвачена Золотой Ордой, а затем взята Россией в правление Ивана Грозного, который в 1574 году приказал построить там кремль. До прихода русских в этом регионе долгое время жили башкиры, тюркский народ с собственным языком, родственный татарам и казахам. При Золотой Орде башкиры отказались от традиционных анимистических верований и перешли в ислам. Но в регионе проживали и другие этнические группы – татары, чуваши, марийцы, мордва и удмурты, каждая из которых имела собственную историю, язык, религию, культуру и костюм. Летом 1922 года Уфа стала столицей Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики.

Илл. 25. Талисман АРА Мишка с Гиббсом Лайксом, сотрудником самарского отделения АРА, и полковником Беллом

Новости о прибытии АРА молниеносно распространились по городу. За несколько дней работу в агентстве попросили пять тысяч человек. Среди них был шестнадцатилетний Алексей Лаптев. Хотя он немного говорил по-английски, на работу его не взяли, но это не помешало ему возвращаться в АРА изо дня в день, снова и снова пытая судьбу. В конце концов его наняли, чтобы он помогал с рассылкой продовольствия по вечерам, после школы. “Мне невероятно повезло, ведь это изменило мою жизнь и спасло мою семью от голода и тягот тех жутких лет”, – вспоминал он десятки лет спустя, переехав в Америку[155]. Он получал столько же, сколько большинство остальных местных работников: 25 кг муки, 13 кг риса, по 5 кг сахара и свиного сала, 10 банок сгущенки и 1,5 кг какао. Все это он раз в месяц привозил домой на санках по заснеженным улицам. Его семья не могла поверить ни своим глазам, ни своим языкам, которые уже несколько лет не пробовали ни сахара, ни белого хлеба, ни шоколада. Через некоторое время Лаптев стал помощником Белла, его паек удвоился, и вдобавок ему назначили жалованье. Когда его мать заболела туберкулезом, Белл устроил, чтобы АРА бесплатно снабжала ее медикаментами. Подобные поступки были вполне в характере Белла, и вскоре он завоевал расположение уфимцев. Ему стали приносить подарки, включая медвежонка, которого американцы назвали Мишкой и оставили в качестве талисмана миссии. Белл обожал сажать игривого Мишку в свой “форд” и вместе с ним ездить по делам по городу.

Первый состав с продовольствием прибыл в Уфу 12 ноября 1921 года. К концу этой недели АРА уже кормила 1600 детей. Со временем округ Белла разросся и стал одним из самых больших: на пике он ежедневно осуществлял питание 1,6 миллиона человек. Штаб АРА находился в одном из лучших домов города по адресу улица Пушкина, 83. В прошлом этот большой двухэтажный дом с несколькими надворными постройками и гаражом принадлежал богатым землевладельцам Рязанцевым и был достаточно просторен, чтобы в нем могли жить и работать все сотрудники АРА. Во время Гражданской войны Рязанцевы бежали из Уфы на Дальний Восток, а после смерти родителей Елена Рязанцева вернулась в Уфу и устроилась в АРА переводчицей. Один из американцев, Саймон Бэрд, безнадежно влюбился в Елену, которая была, по рассказам, умна и жизнерадостна, и она долго играла с ним, но в конце концов ответила отказом на его мольбу выйти за него замуж. Сердце Бэрда было разбито, и несчастного американца пришлось отправить обратно в Москву.

В доме хорошо работало электричество и отапливались все комнаты, что было в диковинку. На окнах висели красивые шторы, на полу лежали турецкие ковры. Интерьер дополняли рояль и декоративные безделушки. Белл запросил в лондонском отделении АРА несколько пластинок для фонографа “Виктрола” —Allah's Holiday из бродвейской оперетты “Катинка”, The Greenwich Village Follies и свежие записи популярного саксофонного секстета из Канады The Six Brown Brothers.

Хотя АРА повезло с резиденцией, в Уфе было опасно. Уровень преступности был настолько высок, что, как отметил Белл, американцам “приходилось одеваться на манер Брета Гарта и носить с собой револьвер”. Военная служба во Франции была “летним курортом в сравнении с текущим заданием”. При работе с различными государственными органами мирные переговоры в Версале “казались пансионом для благородных девиц”[156].

Полковник – Белл любил, чтобы его так называли, – едва успел поставить округ на ноги, как в ноябре подхватил тиф в поездке по республике. Его привезли в Уфу в бреду, и его состояние становилось все хуже. Возникали серьезные опасения, что он не выживет. Врач АРА, доктор Уолтер Дэвенпорт, прибыл в Уфу лечить Белла. Он велел сообщить семье умирающего в США, что конец близок. Но 9 декабря кризис миновал. Белл чудом выжил и начал выздоравливать. Остаток месяца он провел в постели – слабый и осунувшийся, с потухшим взглядом.

Илл. 26. Полковник Белл выздоравливает после перенесенного тифа в Уфе

К приезду Келли Белл уже был на ногах. Он присутствовал на небольшом торжестве, организованном американцами по случаю нового года, а также на более масштабном празднике, который 2 декабря 1922 года устроили для двух десятков русских. Келли счел этот вечер проверкой собственной стойкости. Хотя он не знал ни слова по-русски, он старался изъясняться по-английски, включая в свою речь обрывки немецкого и французского, и даже станцевал хиленький фокстрот с женой офицера-красноармейца. Он вздохнул с облегчением, когда около двух часов ночи торжество окончилось.

Следующий день стал для Келли первым рабочим. Белл познакомил его с коллегами, после чего Келли несколько часов читал корреспонденцию между Уфой и Москвой, чтобы понять, как идет операция. Старшим помощником Белла служил Пит Хофстра, а Келли занял должность начальника по снабжению округа, то есть фактически стал третьим человеком в местном отделении АРА. Вскоре Келли отметил непринужденность Белла, который управлял миссией в расслабленной манере, что обеспечивало ему популярность среди русских сотрудников миссии. Келли одобрял подход начальника, но считал, что сложности работы в российской реальности поразили бы воображение любого американца. “На одну дезинсекцию и оборудование канцелярии уходит невероятное количество терпения и времени, – писал он в своем отчете о работе в Уфе. – Чтобы получить столы, телефон, русские пишущие машинки, формуляры, печки и т. д., приходилось без конца вести переговоры с деморализованным правительством, которое неизменно давало один ответ: завтра. Вскоре мы поняли, что «завтра» в России – понятие расплывчатое и скорее означает «рано или поздно», чем «завтра» <…> Ни один американец не смог бы работать среди мусора и неудобств, которые, казалось, не беспокоили представителей Советской России”[157]. Его досаду усугубляли официальные часы работы – с 10 до 16, что примерно соответствовало световому дню. Никто из русских не работал после наступления темноты, и Келли этого не понимал и не мог с этим смириться, ведь он сам и остальные американцы каждый день сидели допоздна, обслуживая нужды операции.

4 января Келли сопровождал Белла и Рухса – их прибалтийского завхоза, который прекрасно говорил по-русски и по-немецки, но не знал ни слова по-английски, – при инспекционной проверке нескольких кухонь АРА. Он написал об этом Джейн: “На первой кухне я увидел карапуза, которого бросила мать. Он стоял у печки, протягивая ручонки, чтобы согреть их, и тихонько всхлипывал. Клянусь, ему было не больше двух с половиной лет. Когда я остановился возле него, он подошел ко мне и схватился за мое пальто. Русские дети редко подходят к американцам и обычно просто глазеют на нас, когда мы появляемся на кухне”[158].

Увиденное тронуло Келли, но его предупреждали, что нельзя позволять чувствам брать над собой верх. “Мы никогда не берем детей на руки и даже не гладим их по голове, опасаясь инфекции”[159]. В то время шесть работников кухни болели тифом.

На следующей кухне работники выдавали детям их порцию на день: по сто граммов хлеба и тарелке кукурузной каши.

Когда мы пошли на кухню, тотчас воцарилась тишина, прямо как при входе директора в школьный класс. Я прошел вдоль длинной очереди из 200 детей, внимательно рассматривая каждого. Ни один не улыбнулся мне и не выказал никаких чувств. Ты и представить себе не можешь, какими безразличными стали эти дети – плачут очень и очень немногие из них. Они стоят в очереди за карточками, отходят от прилавка, садятся с тарелкой на лавку и съедают все до последней крошки, не издавая ни звука[160].

Келли признал, что беспризорники одеты в “грязные лохмотья”, но у многих из них “умные, открытые лица, которые не могут не взывать к нашим чувствам”[161].

Как и многие американцы, он отмечал любопытную пассивность русских людей. В статье для New York Evening Post он написал:

Большевики прославили Россию жестокостью. И все же не найти более миролюбивых и безобидных людей, чем крестьяне, которые составляют девять десятых населения страны. Голодая, они безропотно наблюдают за тем, как другие едят. Я никогда не видел голодного бунта или демонстрации ни в одном из российских городов и не слышал ни о чем подобном. Они терпеливо несут свой крест, не пытаясь найти причины своих бед и не тая ни на кого великой обиды[162].

Подобные комментарии говорили не столько о природе российских масс, сколько о неосведомленности американских сотрудников гуманитарных миссий. Если бы Келли больше знал о насилии, которое бушевало на российской земле с 1914 года, не говоря уже о масштабной крестьянской войне в революционные 1905–1906 годы и периодических кровавых восстаниях, вспыхивавших в XVIII и XIX веках (Пугачевское восстание 1773–1775 годов, пошатнувшее основы империи Екатерины Великой, стало самым знаменитым примером), он бы понял, что перед ним предстают не живые воплощения русской души, а жалкие остатки поверженного и умирающего народа.

7 января, в православное Рождество, Келли, Белл и Эльперин приехали в бедную лачугу, чтобы навестить мать с четырьмя детьми. Американцы прочитали в газете, что вся семья страдает от тифа, и Белл, неожиданно тронутый историей, отправил им особые пайки с кухни АРА. Семья жила в одной комнате в задней части двора. Едва одетые дети от голода были медлительны и лениво играли с несколькими обрывками цветной бумаги. Они были симпатичными, отметил Келли, но “очень бледными и совершенно лишенными эмоций – никак не реагируя на наш визит, они просто глазели на нас”[163]. Их мать была одета в лохмотья. Плача, она объяснила, что обменяла одежду на еду и сожгла всю мебель, чтобы обогреть дом. Ее муж лежал в больнице с тифом. Уже несколько дней семья голодала, сидя в холодном доме.

Келли описал увиденное в письме Джейн:

Когда надежды не осталось, они начали молиться, потому что маленькая девочка заверила ее [мать], что Бог услышит их молитвы. Затем появилось американское продовольствие, а вместе с ним и обещание, что продукты будут поставляться и дальше, пока дети не окрепнут, чтобы самостоятельно ходить на кухню. Мы успокоили ее как могли и вечером в качестве рождественского подарка отправили ей свитера, носки и одеяла из наших небольших запасов, сформированных Красным Крестом. Бедная женщина дважды падала на колени и пыталась поцеловать Беллу ноги. И это лишь один случай из тысяч, о которых нам известно[164].

Проработав в Уфе всего пять дней, Келли полностью осознал важность того, что раньше пренебрежительно называл кормлением младенцев. “Удивишься ли ты, если я скажу, что прикипел к этой работе и начну протестовать, если меня попробуют вернуть в Москву, в штаб-квартиру миссии?”[165] Становясь свидетелями страданий, они чувствовали, как их сердца “томятся желанием помочь всем этим людям. Во всем огромном округе, где живет 3 ооо ооо человек, нет иного источника помощи, кроме АРА. Четверо американцев – их единственная связь с внешним миром”[166].

Со временем АРА открыла в Уфимском округе около 2 тысяч кухонь, и Келли посетил примерно 50 из них – лишь малую часть, как признавал он сам, но больше, чем любой другой сотрудник АРА. Для него ничто в России не могло сравниться с этими визитами. “Входя на кухню и видя, как голодающие дети глотают нашу еду, я забывал обо всех тяготах и неудобствах нашего быта”[167]. Когда в нем накапливалось раздражение от взаимодействия с советскими чиновниками, он “бросал все и шел на ближайшую кухню АРА, чтобы посмотреть на детей и вернуть себе уверенность, что помощь им того стоит”[168].

Вечером 7 января американцев пригласили на рождественский ужин у Рухса. Среди гостей оказался новый башкирский представитель при АРА. Побеседовав с Келли, он пообещал сообщить ему огромное количество интересной информации о Башкирии, не сомневаясь, что американцы будут рады больше узнать об этой республике. “Кто вообще слышал о Башкирии? – спросил Келли у Джейн. – Я не слышал о ней ничего. Эти башкиры относятся к нам очень дружелюбно, и кажется, что в их столице у наших ног – вся страна. Возможно, мы сойдемся на нескольких затейливых полотенцах с необычными цветастыми узорами”[169]. Со временем Келли проникался все большим уважением к башкирам. Работать с “башами”, как он их называл, было гораздо легче, чем с русскими, – возможно, потому что они казались “гораздо более сообразительными”. Башкиры, в свою очередь, прекрасно ладили с американцами и были высокого мнения о них, отчасти потому что при первой встрече Белл напоил президента Башкирской республики до бессознательного состояния, а это была задача не из легких.

Впрочем, не все в Уфе спешили помогать американцам. Через несколько дней в коридоре возле комнаты Келли начался пожар. Сам Келли в это время спал, но внимательный служащий заметил пламя и быстро его потушил. Когда дым рассеялся, на месте пожара нашли канистру из-под керосина: это был поджог. “Какой-то добрый и благодарный русский сегодня ночью пытался поджечь наш дом”, – саркастично заметил Келли[170]. Они с Эльпериным сообщили об инциденте в ЧК, и там им предложили приставить постоянный караул к дому АРА на улице Пушкина. Идея показалась американцам хорошей, но когда караульный пришел в отделение, сотрудникам хватило одного взгляда на этого мужлана, чтобы понять, что им будет спокойнее без него, и его отправили домой. Решение, впрочем, оказалось поспешным – на той неделе дом ограбили четыре раза. Американцы не знали, что им делать. “Мы могли поставить на караул военных, – пояснял Келли, – но они воровали не меньше остальных”[171].

Сведения о грядущих больших переменах пришли в Уфу 4 января, когда американцы получили телеграмму, в которой сообщалось, что президент Гардинг поручил АРА распределить в России 20 миллионов бушелей пшеницы. Никаких подробностей в телеграмме не было. “Подробностей нет, – написал Келли. – Нам просто сказали «готовиться к большим делам»”[172]. Перспектива казалась одновременно волнующей и пугающей. Поздно вечером 6 января Келли с Беллом решили обсудить эту новость. Они радовались, что Америка готова прислать больше продовольствия, чтобы помочь нуждающимся, но понятия не имели, как будет распределяться это продовольствие. Ожидалось, что в последующие шесть месяцев в Уфу прибудет 350 тонн пшеницы – тогда еще никто не знал, что вместо пшеницы пришлют кукурузу, – а значит, в день в город будет приходить не по два, а по двадцать вагонов зерна. Опираясь на свои знания о российской железнодорожной системе, Келли не сомневался, что она не выдержит такого количества грузов и сломается. Более того, даже если железные дороги справятся с нагрузкой и зерно будет доставлено на станции, не найдется достаточного количества здоровых лошадей, чтобы развезти продовольствие по деревням, многие из которых лежали под снегом в сотне километров от ближайшей железной дороги. По оценке Келли, перед ними стояла “ужасающая” задача.

Тем временем в штаб-квартиру АРА стали приходить сообщения о массовом голоде к востоку от Уральских гор[173] – в районе Челябинска, стоящего на Транссибирской магистрали. Хэскелл из Москвы распорядился, чтобы уфимское отделение увеличило количество детей в окружных списках на пропитание до 150 тысяч, и велел Беллу и Келли лично оценить ситуацию в Сибири. “Мы оба жаждем отправиться в путь и покорять новые миры”, – сообщил Джейн восторженный Келли[174]. Он похвастался, что они первыми из сотрудников АРА ступят на территорию Азии.

В 1924 году эмигрировавший из России ученый приехал в Миннеаполис, чтобы устроиться преподавателем в Миннесотский университет. Питирим Сорокин, который стал одним из величайших социологов XX века, родился в крестьянской семье на Крайнем Севере России. В юности он добрался до столицы, где поступил в университет и присоединился к революционному движению. Он посчитал большевистский переворот контрреволюционным, но после нескольких арестов – во время которых он не раз стоял на пороге казни – новая власть все же позволила ему выйти на свободу и вернуться к преподаванию в Петрограде.

Зимой 1921–1922 годов Сорокин с несколькими коллегами решил посетить Самарскую и Саратовскую губернии, чтобы, как он выразился, провести “научное изучение массового голода”. Исследование у них не получилось, но поездка прошла не зря[175].

Особенно ужасная ситуация сложилась в “деревне N” в Самарской губернии. Избы стояли покинутыми, не было ничего живого. “Мертвая тишина царила [в деревне]”, – написал Сорокин в “Листках из русского дневника”. Затем раздался скрип, и появились сани. Двое мужчин и женщина везли тело мертвого мальчика, но, выбившись из сил, повалились на снег. Сорокин со спутниками подошли к ним. “Мне приходилось видеть голодные лица в городах, но таких живых скелетов, как эти трое, я не видел никогда”. Одетые в лохмотья, они дрожали от холода, а их лица были не бледными, а “синими, темно-синими с желтыми пятнами”[177].

“Бог в помощь”, – сказал им Сорокин, не зная, что еще сказать.

“Бог! – ответил один из крестьян. – Забыли мы Бога, и Он нас забыл”[178].

Они везли тело мальчика в амбар, чтобы положить его к десяткам других окоченевших трупов. Закончив дело, самый сильный крестьянин из группы запер дверь и шепотом пояснил: “Надо запирать… а то сопрут”. Сорокин со спутниками не поняли его. Сопрут? Зачем?

“Чтобы съесть, – ответил крестьянин. – Вот до чего мы дошли. В деревне караулят у кладбища, чтобы мертвых не выкопали из могил”[179]. После этого он рассказал им страшные истории о крестьянах, которые убивали друг друга, чтобы съесть, и даже о матери, убившей ради этого собственного ребенка.

Позже в тот же день, уже в сумерках, ученые встретили обезумевшего мужчину, который тряс своими длинными волосами и бородой и размахивал руками, стоя возле заброшенной церкви. “Звоните в колокол! – хрипло кричал он. – Звоните в колокол! Они услышат! Они услышат!”

“Сумасшедший, – пояснил урядник, тащивший сани. – Он всегда звонит в церковный колокол. Думает, что колокол разбудит мир и к нам придут на помощь. Но никто не услышит, – мрачно заключил он. – Даже Бог”[180]. И все же безумец зазвонил в колокол. Это потрясло Сорокина до глубины души, и он заплакал.

Небольшой отряд Сорокина переходил из деревни в деревню, и везде они видели лишь смерть и страдания. Они встречали родителей, которые пытались отдать своих детей, потому что нечем было их кормить; людей, лежавших в своих избах в ожидании смерти; женщин и девушек, готовых за кусок хлеба торговать своим телом; и тысячи беженцев, бредущих неведомо куда, лишь бы только спастись. Кроме того, они нашли неопровержимые доказательства каннибализма. “Революция обещала избавить народ от деспотизма. Большевики обещали всех обеспечить едой. Если они не сдержали своих обещаний, то по крайней мере обеспечили народу возможность причаститься человеческими жертвами, человеческой плотью и кровью”[182][183].

Увиденное заставляло вспомнить о наказаниях, которые Бог сулил всем, кто откажется повиноваться, в 28 главе Второзакония: “Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь в поле… Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих… Плоды земли твоей и все труды твои будет есть народ, которого ты не знал… И ты будешь есть плод чрева своего, плоть сынов твоих и дочерей твоих”.

Двадцать дней, путешествуя по территориям, охваченным голодом, Сорокин снова и снова повторял про себя это древнее проклятие. Воспоминания об увиденном преследовали его всю жизнь. “Многочисленны и велики были грехи, совершенные русским народом, но за эти годы голода, страданий и смерти он ” 2 искупил их, заплатив полную цену за все свои прегрешения.

В ленинской России не терпели людей, выражавших такие идеи, как Сорокин. В 1922 году Ленин лично приказал выслать из страны несколько десятков лучших умов России – философов, ученых, писателей и эрудитов, – сливки старой российской интеллигенции, которых Горький называл “творцами русской науки и культуры” (а Ленин – “говном”). Вместе с семьями их погрузили на два парохода, которые вошли в историю под общим названием “Философский пароход”, и отправили из Петрограда в Европу. Среди изгнанников оказался и Сорокин. Когда в сентябре того года он уехал из Москвы, чтобы присоединиться к соотечественникам, ожидающим высылки в бывшей столице империи, на нем был костюм, полученный в АРА. В кармане у него лежало 50 долларов.

Пока Сорокин ездил по зоне голода, сотрудница гуманитарной миссии Английского общества друзей Эвелин Шарп занималась организацией помощи в Бузулукском уезде, расположенном к юго-востоку от Самары. В своей дневниковой записи она вторит Сорокину при описании ужасов голода: “Этим утром, выйдя из дома, мы увидели тело мужчины, лежащее лицом вниз на снегу. Не успел день подойти к концу, как я решила, что это была самая счастливая картина, которую мне довелось наблюдать”[184][185]. В тот день Шарп пришлось столкнуться с таким количеством страданий в “принимающих домах”, полных голодающих и больных детей, стоящих на пороге смерти, что наконец добраться до кладбища было даже приятно: “Безмолвные мертвецы на кладбище были избавлены от мучений. Огромная груда примерно из четырехсот тел ожидала погребения в промерзшей земле – там были мужчины, женщины и дети, многие полуголые, все истощенные и окоченевшие, из-за чего издалека они казались клубками червей. Первым делом ощущались не ужас и не отвращение, а облегчение, что их страдания закончились”[183].

В отчете от 15 января председатель Пугачевского уездного исполкома писал Владимиру Антонову-Овсеенко о множестве случаев “ЛЮДОЕДСТВА” (так в документе) в округе. Крестьяне настолько ослабели от голода, что не могли более хоронить умерших, а потому вынуждены были складывать тела в сараях, амбарах и на конюшнях. Если трупы оставались на улицах, голодающие быстро забирали их, чтобы съесть дома. В селе Каменка гражданка Жигунова вместе со старшей дочерью и гражданкой Пышкиной съели трупы двух своих детей. Далее они убили и съели двух взрослых женщин – гражданку Фофанову, проживавшую у них в деревне, и неизвестную 70-ти лет. Когда мясо кончилось, мать и дочь Жигуновы убили и съели Пышкину. Множество подобных страшных историй случилось в селах Семеновка, Пестравка, Бартеневка, Ивановка, Большая Глушица, Порубежка и Таловое. В беседах с людоедами власти выяснили, что особенно ценятся “мозги и бедренные мягкие части тела”[186]. С неожиданной искренностью председатель уездного исполкома признал, что работа с такими жуткими делами “притупляет нервы”[187], и выразил озабоченность, что чиновники из крупных городов не понимают всей серьезности ситуации. “Такие кошмарные факты заставляют кричать на каждом перекрестке и углу о скорейшей, немедленной помощи населению, которое старается продержаться всеми силами и мерами до весны… Но ведь Центр до таких кошмарных ужасов не доходил”[188]. Уездные власти требовали, чтобы им дали прямые и четкие указания, “какие меры принимать против ТРУПОЕДОВ”[189].

К концу месяца чиновники Пугачевского уезда все еще ждали инструкций. Количество арестованных людоедов росло, и власти не знали, что с ними делать. Они явно нарушили какой-то закон, но какой именно? И как их следовало наказывать? Когда на допросах арестованных спрашивали, зачем они совершали преступления, все давали одинаковый ответ: “Хочу есть”[190].

Не стоило удивляться, что в Пугачевском уезде свирепствовало людоедство. К январю 1922 года из 357125 жителей уезда не голодало лишь 4700. Учитывая, что сотни тысяч людей стояли на пороге смерти, скорее удивительно, что людоедство не распространилось шире.

Келли, Белл, Эльперин и доктор Фрэнсис Роллинс, служивший в их округе врачом, планировали выехать из Уфы в Сибирь 14 января, но поезд не пришел даже 15-го. “Мы предполагаем, а железные дороги располагают”, – отметил Келли[191]. Наконец поезд прибыл, и поздно вечером 16 января группа покинула Уфу, а на следующий день приехала в уральский город Златоуст. Американцы изучили ситуацию в сопровождении местных русских сотрудников АРА, которые потом устроили попойку, затянувшуюся до поздней ночи. “Кстати, опохмеляются эти безумцы тоже водкой”, – написал страдающий от похмелья Келли[192]. Их поезд добрался до Челябинска утром в четверг, 19 января. Теперь они были в Азии, но оказалось, что не первыми из АРА заехали так далеко на восток: их опередили американцы из Оренбурга. На улице было так холодно, что у Келли заболели брови, как только он сошел с поезда.

Ситуация в Челябинске была немыслимой. В пятницу Келли и Роллинс объехали город. На следующий день, все еще потрясенный, Келли описал увиденное:

Мне не стоит и пытаться описать эти больницы. Ты никогда не увидишь ничего подобного и не встретишь таких людей. Нет ни одеял, ни постельного белья, ни одежды. Еда отвратительная, тепла мало, здания хлипкие – все настолько плохо, насколько вообще можно вообразить. Было бы лучше сразу избавить их всех от мучений. Весь округ, где живет более 2 миллионов человек, обслуживают всего 56 врачей. Никогда прежде я не видел таких безобразных представителей рода человеческого, каких увидел в больницах вчера. На людей похожи только дети. Доктор Роллинс почувствовал такое отвращение при виде всего этого, что отказался пройти по палатам[193].

Далее они направились в детский дом – очередной мрачный приют, полный детей, подобранных на вокзалах и улицах. Келли не понимал, как хоть кто-то из них сможет дожить до весны. “С таким количеством еды и тепла их смерть просто станет медленной”.

Илл. 27. Мертвых детей увозят из приюта. От руки написано: “Самарский Советский детский дом, [снимок] № 138. Урожай голода”

После этого Келли с переводчиком поехали в башкирское село Аргаяш, где около сотни деревянных изб стояли вдоль железной дороги на просторной и пустой равнине. Келли был не в силах видеть страдания местных жителей.

Я съездил в Аргаяш и вернулся назад. Поездка утомила меня своими неудобствами, походной едой, ужасным холодом и – главное – неизбывными человеческими страданиями, такими тяжелыми, каких я не мог и представить. Я искренне рад, что Белл решил отправить меня прямиком в Уфу, пока они с доктором сделают крюк, чтобы по узкоколейной дороге добраться до другого башкирского кантона. У меня пропало любопытство исследовать этот регион. Я могу заранее сказать, что увижу, если отправлюсь в глубь Башкирии. У зоны голода, похоже, нет границ. Сомневаюсь, что мы нашли бы людей в другом состоянии, даже если бы добрались до Китая.

Почти все, кого он встретил в Аргаяше, питались голодным хлебом. Келли восхитился местными сотрудниками АРА, которые работали с невероятным усердием, несмотря на ужасные условия, но после посещения нескольких кухонь был вынужден остановиться, хотя его провожатые хотели продолжить осмотр. Нет, сказал Келли, он уже увидел достаточно. В поезде по дороге в Челябинск он написал Джейн:

Я часто вспоминаю, как многие в Нью-Йорке позавидовали мне, узнав, что я получил возможность увидеть столько интересного. Да, именно интересного. Да, очень интересно ходить среди людей, которые одним взглядом говорят, что предпочли бы умереть. Даже в этом вагоне мне нет спасения от людей, которые приходят просить хлеба, а под любым окном, где виден свет, плачут дети[194].

Как только стали понятны огромные масштабы кризиса в районе Челябинска, Белл отправил телеграмму в штаб-квартиру АРА в Москве и запросил немедленной поддержки. Однако предложить людям было почти нечего. Было получено разрешение увеличить количество детских пайков до 50 тысяч, как только они появятся. К концу августа 1922 года АРА успела накормить 11625 детей и 273 тысячи взрослых в Челябинской губернии. “Невозможно описать страдания и муки, которые были видны всюду, – сетовал Белл. – Живые скорее напоминали скелеты, чем людей”[195].

Келли вернулся в Уфу в конце января. Эмоционально опустошенный и потрясенный масштабами голода, он с трудом продолжил работу. Он гадал, сколько смертей им действительно удастся предотвратить. Впрочем, он понял, что может помочь хотя бы русским сотрудникам отделения, и устроил, чтобы отныне всем им платили зарплату американским продовольствием, а не советскими рублями. Сотрудники несказанно обрадовались, услышав об этом. Келли несколько переживал из-за своего решения, потому что не получил одобрения из Москвы, но по большому счету ему было все равно. Даже если бы его приказ отменили, чтобы вернуться к прошлым порядкам, сотрудники успели бы получить хоть немного еды.

4 января Чайлдс написал матери из Казани о грядущем расширении операции. Он признал, что задача будет трудной, но сказал, что все готовы взять ее на себя. Фешин завершил его портрет – коллегам показалось, что Чайлдс вышел слишком серьезным, но сам Чайлдс с ними не соглашался, – а уроки русского шли своим чередом. Он уже мог говорить “на ломаном русском”. Наконец, Чайлдс поведал матери, как он рад, что его “дорогой старый друг Келли”, который шел с ним почти одинаковым путем с самого 1917 года, теперь тоже работает в АРА в России.

9 января Чайлдс выехал на поезде в Москву, чтобы сообщить Хэскеллу о результатах своей инспекционной поездки. Поезд шел долго – чтобы преодолеть 550 километров, понадобилось 60 часов, – и Чайлдс прибыл в Москву в морозный день, когда столбик термометра опустился до отметки -29 °C. Пока сани неслись по городским улицам, Чайдлс удивлялся, как Москва изменилась за четыре месяца, прошедших с его прошлого визита. Все разоренные и заколоченные магазины отремонтировали и наполнили новым товаром. Повсюду была “жизнь, все было в движении… Зрелище было таким невероятным, что оставалось только тереть глаза и гадать, как еще, если не по воле джинна, явившегося Аладдину, могло произойти такое скорое преображение города”[196].

Он должен был уехать 15 января, но поезд снова не подали. После жалобы АРА в ЧК состав появился. “Несомненно, в России существует одна абсолютно надежная государственная организация, – написал Чайлдс в дневнике, – и это Чрезвычайная комиссия”[197]. Вагон не отапливался, и Чайлдс никак не мог согреться. Проведя в поезде целый день, он почувствовал необычную усталость и сонливость. В затылке начались боли, глаза перестали фокусироваться. Он нашел печку, но все равно не сумел прогнать пронизывающий его холод, даже когда у него начался жар. Он едва доехал до Казани, и там вечером 17 января его сразу уложили в постель.

Чайлдс заболел сыпным тифом. Он лежал в бреду. Порой он терял сознание, а порой страдал от пугающих галлюцинаций. В Казань вызвали доктора Дэвенпорта. Два дня Чайлдс оставался на грани жизни и смерти. Группа русских женщин организовала в местной церкви молебен о его выздоровлении, а новость о его болезни была опубликована в американской прессе. Кризис миновал к первой неделе февраля, но встать с постели он смог лишь в середине месяца. Ноги его не держали, и ему понадобилось две недели, чтобы снова научиться ходить с помощью сиделок. Хэскелл дал ему трехнедельный отпуск, и Чайлдс вместе с Уолтером Дьюранти из Москвы через Ригу отправился в Берлин, где поселился в роскошном отеле “Адлон”. Хотя Чайлдс еще плохо стоял на ногах, ему хотелось обратно в Россию. “Мне не терпится вернуться в Казань, где осталось мое сердце, – писал он матери. – Такого богатого опыта, как в России, я не получал нигде и ни на что его не променяю”[198]. Не каждый скажет такое о стране, где едва не лишился жизни.

Несмотря на очевидные успехи, которых АРА добилась всего через несколько месяцев, Гувер и его организация продолжали подвергаться нападкам. В США в газете Soviet Russia, которая издавалась коммунистическим обществом “Друзья Советской России”, печатались статьи, порочащие работу АРА и другие “буржуазные” гуманитарные миссии. Soviet Russia публиковала “воззвания к рабочему классу” и призывала американцев: “Помогите не только накормить голодающих, но и спасти революцию российских рабочих. Помогайте, не устанавливая империалистических и реакционных условий, как Гувер и остальные”[199]. Газета собирала деньги, но было непонятно, как именно они использовались. Судя по всему, большая часть средств шла на деятельность, которую “Друзья” называли “пропагандой помощи”, а не на помощь как таковую.

Миннесотский журналист и общественный деятель Уолтер Лиггетт основал Американский комитет помощи голодающим в России, который поддержали в числе прочих многие католические епископы, губернаторы штатов и американские конгрессмены, в частности сенатор от Мэриленда Джозеф Франс, противник Гувера и главный пропагандист официального признания Советской России правительством США. По мнению Гувера, Американский комитет Лиггетта был очередной “красной” организацией, хотя на самом деле, скорее всего, это было не так, и он использовал свое положение министра торговли, чтобы убедить Бюро расследований при министерстве юстиции (предтечу ФБР) проверить организацию на наличие связей с советским правительством. Неутомимый любитель разоблачений, не привыкший отступать в разгар битвы, Лиггетт отомстил Гуверу за несправедливое отношение, опубликовав его уничижительную биографию во время президентской кампании 1932 года, в которой Гувер проиграл Франклину Рузвельту[200]. Жизнь Лиггетта трагически оборвалась три года спустя, когда его на глазах у жены и дочери застрелил печально знаменитый миннеаполисский гангстер Айседор Блуменфельд (он же Малыш Канн), таким образом отплатив Лиггетту за его расследование связей организованной преступности с Демократической партией фермеров и лейбористов.

Некоторые американцы, например Ральф Изли – председатель исполнительного совета Национальной гражданской федерации, основанной для решения споров между предпринимателями и профсоюзами, – были убеждены, что недавнее выделение конгрессом средств на деятельность АРА не имело никакого отношения к борьбе с голодом и было, по сути, “хитрой схемой”[201], которую аграрные лидеры из Южной Дакоты провернули, чтобы положить деньги в карман фермеров Среднего Запада, сидящих на горах лишнего зерна.

Гувер жалел, что вообще связался с Россией. “Вам станет очевидно, – писал он в феврале Руфусу Джонсу, лидеру американских квакеров, – что я занялся российской ситуацией с огромной неохотой, ведь на меня давила мысль, что я обязан использовать свое влияние, чтобы поступить по совести <…> С личной точки зрения, у меня есть множество причин сожалеть о том, что я ввязался в ситуацию, которая со всех сторон сопряжена с такой грязью и очернительством”[202]. Гувер не был честен. Его никто не заставлял помогать России – он с самого начала поддержал операцию, надеясь не только исполнить гуманитарный долг, но и сделать АРА примером, который мог бы привести к политическим переменам в Советской России. Кроме того, Гувер никогда не понимал, что, настаивая на полном контроле за гуманитарной миссией, ради которого он даже выступал против воззвания к американскому народу и отказывался принимать великодушные и серьезные предложения о помощи, он делал себя самого и АРА объектами вполне объяснимой критики. Даже если значительная часть нелестных отзывов не имела оснований, отчасти Гувер сам был виноват в их появлении.

Советские власти также продолжали недоумевать относительно Гувера. В свете великолепной работы и аполитичной природы АРА некоторые руководители государства надеялись, что гуманитарная миссия приведет к потеплению и установлению официальных отношений между Советской Россией и США. Их обескураживало отсутствие пробных шагов со стороны американского правительства. В январе нарком по иностранным делам Георгий Чичерин, пребывая в замешательстве, написал для “Известий” статью, в которой признал: “Америка – это загадка”[203]. Он затруднялся объяснить отношение Америки к советскому государству и пришел к (ошибочному) выводу, что политика США контролируется реакционерами, эмигрировавшими из царской России.

Хотя Чичерин и некоторые другие представители советской верхушки относились к АРА благосклонно, их взгляды разделяли далеко не все. Так, в ЧК всегда подозревали, а со временем все сильнее убеждались, что АРА представляет серьезную угрозу советскому государству. Согласно внутренней служебной записке от 26 января, в ходе наблюдения за АРА было установлено, что сотрудники организации в большинстве своем прежде служили в армии и разведке, причем многие из них владели русским языком (что было неверно), поскольку посещали страну до революции или сражались на стороне одной из белых армий в Гражданской войне (что было также неверно). В записке утверждалось, что Голдер был замечен за антисоветскими беседами с крестьянами, Хофстра в Уфе поднимал тосты за старые добрые времена, а некий Томпсон был пойман с поличным, когда срывал портреты Ленина и Троцкого со стены кухни АРА. Кроме того, в записке подчеркивалось, что АРА открывает отделения в приграничных городах (Петрограде, Витебске, Минске, Киеве, Одессе, Харькове, Уфе), а это служит неопровержимым доказательством, что американцы берут советское государство в кольцо и создают базы, которые будет несложно обеспечить военной техникой в случае контрреволюции (не стоит и говорить, что американцев просили проводить продовольственные операции в этих регионах, но в основном они все равно работали в Поволжье, в самом сердце России). Русские сотрудники организации, отмечалось в записке, представляют исключительно старую царистскую элиту, а потому по определению враждебны советскому режиму. Они снабжают своих американских начальников информацией о политике, экономике и быте, которая может сыграть чрезвычайно важную роль при организации антиправительственных бунтов. Очевидно, что необходимо “в срочном порядке принять меры, которые, не мешая делу борьбы с голодом, могли бы устранить все угрожающее в этой организации интересам РСФСР”[204].

Реальные меры не заставили себя ждать. п февраля Государственное политическое управление (ГПУ), преемник ЧК[205], отдало своим сотрудникам приказ: “Принять все меры для очистки организации АРА от нежелательных элементов”[206]. Аресты русских сотрудников по политическим обвинениям прошли в Царицыне, Самаре и Пугачевском уезде. Рассерженный Хэскелл написал жалобу Эйдуку, заявив, что такие действия подрывают работу АРА, поскольку местные сотрудники организации теперь “живут в страхе под угрозой ареста, который может произойти в любое время дня и ночи”[207]. От Хэскелла отмахнулись. Давление на тысячи русских, работающих в АРА, усилилось.

Несмотря на волну ужасающих сообщений о масштабе голода, которые приходили в Москву на протяжении нескольких месяцев, правительство не отказалось от применения карательных мер к крестьянству. Реквизиция закончилась, зверства – нет. В конце 1921 года Феликс Дзержинский, первый председатель ЧК и впоследствии ГПУ, был отправлен в Сибирь в качестве чрезвычайного представителя, чтобы лично проверить уплату продовольственного налога. Он создал “летучие революционные трибуналы”[208], которые ездили по деревням и отправляли крестьян, не уплативших налог, в тюрьмы или трудовые лагеря. Злоупотребления властью достигли такого размаха, что было начато расследование. Были сообщения, что крестьян запирали в неотапливаемых амбарах, хлестали кнутом и держали под страхом казни. Некоторых раздевали, связывали и заставляли голыми бегать по улице – зимой. Многих женщин избивали до бессознательного состояния, а затем голышом бросали в снег. В ряде регионов продналог был настолько высок, что фактически гарантировал голод. В отчете спецслужб от осени 1922 года сообщалось “о массовых самоубийствах крестьян вследствие непосильности продналоговых ставок и конфискации оружия”[209].

Илл. 28. Транспортная колонна АРА проходит по Царицыну

Пока Америка спасала страну от краха, Ленин понял, что настало время для нападок на другого принципиального врага государства – церковь. 23 февраля 1922 года Центральный исполнительный комитет постановил начать массовое изъятие ценностей Русской православной церкви для направления средств на борьбу с голодом. Троцкий провозгласил: “Превратим золото в хлеб!”[210] Если истинная цель кампании – помощь голодающим или уничтожение церкви – еще вызывала какие-то сомнения, то Ленин сделал ее предельно ясной в совершенно секретном письме членам Политбюро от 19 марта: “Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления”[211]. Голодающие крестьяне, по его мнению, вполне могли встать на сторону государства и ополчиться против церкви, но даже если бы этого не произошло, они были слишком слабы, чтобы оказывать сопротивление.

Таковы были расчеты Ленина. Патриарх Тихон назвал эту кампанию “святотатством” и пригрозил отлучить от церкви любого, кто примет в ней участие. В ответ правительство заклеймило Тихона и других священнослужителей, которые решили высказаться, врагами народа. Начались жестокие столкновения между сотрудниками ГПУ и крестьянами, которые защищали местные церкви. К середине мая произошло более 1400 таких стычек. 15 марта в городе Шуя в 320 километрах к северо-востоку от Москвы войска ГПУ применили пулеметы и убили пятерых протестующих. Разозленный готовностью людей сопротивляться, Ленин приказал арестовать и расстрелять несколько десятков человек, чтобы показать людям, что правительство не остановится ни перед чем. “Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше”[212], – утверждал он.

Кампания продолжалась почти целый год и принесла более 12 тонн золота, серебра, бриллиантов, жемчуга и других драгоценных камней. В апреле состоялся первый в советской истории показательный процесс над ее противниками. Более 1200 представителей духовенства были признаны виновными и казнены. По оценкам, в общей сложности около 8 тысяч человек было казнено или погибло, защищая святые места. Экспроприированные богатства церкви в итоге оказались в Гохране – Государственном хранилище ценностей. Неизвестно, какая именно часть этого золота превратилась в хлеб[213].

6 февраля в черноморский порт Новороссийск прибыл пароход “Виннебаго” – первое судно с грузом кукурузы, купленной на средства, выделенные конгрессом в декабре 1921 года. Корабль встречали духовой оркестр и ансамбль Красной армии. Местные власти и представители АРА выступили с торжественными речами. Вскоре пароходы стали доставлять грузы в Одессу и балтийские порты – Петроград, Ревель (ныне Таллин), Вентспилс и Лиепаю. Чтобы помочь с коммуникацией и координацией операции ВМС США отправили в регион несколько эсминцев под командованием контр-адмирала Марка Бристоля, верховного комиссара США в Константинополе. Один эсминец всегда стоял в порту Одессы, осуществляя беспроводную связь с лондонским отделением АРА. В то же время ВМС пользовались его положением для наблюдения за советскими радиопереговорами, включая дипломатические. Перехваченные сообщения записывались и отправлялись в Вашингтон. Зная об этом, советское правительство ничего не могло с этим поделать, и потому такую слежку считали небольшой платой за американскую помощь. Тем не менее ГПУ не теряло бдительности. Через несколько недель после прибытия американских судов Иосиф Уншлихт, заместитель Дзержинского, выпустил директиву о необходимости подготовиться к возможной весенней интервенции под руководством АРА, которая планирует высадить войска в черноморских и финляндских портах с приказом двигаться к Петрограду. “Надо лишний раз указать, что… «АРА» – это подлое учреждение”[214], – отметил он.

Илл. 29. Пароход “Виннеконн” на разгрузке в Одессе. Он привез 22 500 ящиков молока, 3000 тонн муки и 350 тонн сахара из Америки

Гуверу не нравилось, что ВМС злоупотребляют своим положением. Еще в сентябре американский офицер с эсминца “Гилмер” составил подробный отчет об увиденном в Новороссийске, включая сведения о расположении артиллерии и минных заграждений. Он утверждал, что раздобыл у “информанта” план городских укреплений и отправил его в Военно-морское министерство США. Узнав об этом, Гувер приказал немедленно прекратить такую деятельность, поскольку она мешает работе АРА. Он также потребовал, чтобы американские суда покинули черноморские порты, как только необходимость в них отпадет. Планировалось, что суда уйдут осенью[215].

В Одессу первым пришел пароход “Дипуотер”, который привез 10 234 тонны кукурузы и 40 тысяч метров пиломатериалов. До революции огромные объемы зерна экспортировались из Одессы, когда Украина была житницей Европы. “Дипуотер”, однако, не экспортировал, а импортировал кукурузу, и портовое оборудование оказалось неприменимо к разгрузке таких объемов продовольствия. Поскольку большая часть кукурузы перевозилась без упаковки в трюме, на Украине бросили клич о сборе тары, и перед разгрузкой и перемещением кукурузы в железнодорожные вагоны ее пришлось вручную раскладывать по мешкам.

Илл. 30. Симбирск и железнодорожный мост через Волгу

Несмотря на ослабленное состояние, портовые грузчики работали быстро, чтобы выполнить задачу как можно скорее. Присланные из Америки пиломатериалы были пущены на ремонт вагонов, ведь иначе кукурузу невозможно было отправить в глубь страны, поскольку в военные годы вагоны не ремонтировались и пребывали в ужасном состоянии. После загрузки каждый вагон запирался и дважды опечатывался – печатью АРА и печатью советского правительства. На борт вагона приклеивали большой плакат, обычно с изображением американского судна, везущего зерно в голодающую Россию. АРА хотела, чтобы любой, кто увидит составы, идущие по огромной стране, знал, кто именно оказывает помощь несчастному населению.

Логистика требовала титанических усилий. Советское правительство обещало присылать в порты по 400 пустых вагонов в день, но присылало лишь около 60. Помимо проблем с подвижным составом, путями и дорожным полотном, железная дорога постоянно испытывала недостаток топлива. Когда обледенение на Балтике помешало доставить заказанный в Англии уголь, локомотивы пришлось топить замерзшими дровами. Движение по железной дороге было медленным. Первый состав, вышедший из Одессы в Симбирск, добрался до пункта назначения лишь через месяц, хотя между городами было не более 2500 километров. Многие другие отправляемые на восток составы – около трети из них к концу января 1923 года – вообще не достигали цели, терялись, случайно отклонялись от маршрута или захватывались всевозможными бандитскими формированиями по пути.

Проблем было столько, что в первый месяц в АРА всерьез задумывались о прекращении операций. Затем АРА взяла ситуацию под контроль – и некоторое время все шло гладко, но в марте разразился еще более серьезный железнодорожный кризис, который чуть не положил конец деятельности организации в России и потребовал вмешательства самого Дзержинского.

Голдер прибыл в Новороссийск в один день с “Виннебаго”, 6 февраля. Сотрудник АРА сообщил ему, что все с самого начала пошло не так. Группа местных греков прознала о грузе и явилась в порт с корзинами, предполагая поживиться кукурузой. Когда их попробовали прогнать, они возмутились и сказали американцам, что кукурузу из-за границы прислали специально для них. Подобные требования выдвигали не только греки. Железнодорожники сообщили, что намереваются удержать часть груза за свои труды. По словам местного представителя АРА, список людей, считающих, что они имеют право на получение продовольствия, казался “бесконечным”.

На следующий день Голдер отправился в порт, чтобы проследить за разгрузкой “золотого зерна”. Он писал:

Американская администрация помощи взвалила на себя самую серьезную и сложную работу в своей истории, и все мы вздохнем с облегчением, когда она будет сделана. Работать приходится несмотря на непреодолимые препятствия, несмотря на подозрения правительства, несмотря на эгоизм железнодорожных чиновников и работников, которые думают только о себе, несмотря на транспортную систему, готовую испустить последний вздох, несмотря на непорядочность, жульничество, моральное разложение, некомпетентность, апатию, голод, тиф и т. д.[216]

Его отчаяние при виде того, в каком состоянии пребывает его родная страна, усиливалось с каждым днем.

Приехав в Москву в конце января, Голдер узнал, что его доклад о ситуации на Украине сыграл важную роль при принятии решения о помощи этому региону, 10 января Хэскелл подписал с украинскими властями отдельный договор, в котором, по сути, повторялись условия Рижского договора с Россией. Масштаб миссии АРА значительно разросся с включением дополнительных 220 тысяч квадратных километров территории, на которой проживало 10 миллионов человек. Нужда в помощи была огромной: к апрелю 1922 года голодала уже треть населения Украины.

Теперь Гувер хотел, чтобы Голдер отправился на Кавказ и оценил ситуацию там. Голдер предпочел бы этого избежать. Он все еще надеялся к концу марта покинуть Россию и вернуться в Стэнфорд, поскольку он закончил сбор материалов для Гуверовской военной библиотеки, куда должны были отправиться 50 больших ящиков книг, периодических изданий и документов, но верность Шефу и беспокойство за репутацию АРА перевесили его личные желания, как всегда происходило в прошлом и как будет происходить и впредь. Бушевал тиф, и ходили слухи о трех американцах, которые пропали, скорее всего став жертвами безжалостных грабителей с большой дороги, но все же, несмотря на риски, Голдер стал готовиться к поездке. “Жизнь в России, – философски отметил он, – нельзя назвать скучной”[217]. У него возникли привычные трудности с поиском транспорта, но три пачки Lucky Strike, подаренные механику на московском вокзале, сделали свое дело, и 2 февраля, в ужасную метель, Голдер отправился в путь в сопровождении Линкольна Хатчинсона, гарвардского экономиста, которого в АРА называли просто Профессором и с которым они часто ездили вместе. Бампер вагона облепили несчастные в заснеженной и обледеневшей одежде. Все они надеялись бежать из города, и американцы пустили их в вагон, чтобы спасти от смерти в ночи.

На следующее утро они проснулись и обнаружили, что поезд застрял в снегах. Отопление в вагоне отключилось, и они сидели, закутавшись, пока не встретили начальника ближайшей станции, который принес им дрова в обмен на кофе, аспирин, немного сахара и американских сигарет. Он сказал американцам, что каждый день с поездов на станции снимают до тридцати тел беженцев, которые умирают от голода, тифа или холода. 5 февраля состав миновал Ростов-на-Дону и поехал дальше на юг, в Краснодар, а затем повернул на запад, в Новороссийск. Весна здесь наступила рано, и окрестные поля стали морями из слякоти и грязи.

Проведя в Новороссийске несколько дней, Голдер и Хатчинсон поднялись на борт американского эсминца и по неспокойному морю пошли в грузинский порт Батуми, а оттуда отправились на автомобиле в столицу, Тифлис (ныне Тбилиси). Следующий месяц они путешествовали по горам Грузии, Армении и Азербайджана на поездах или на одном из двух “фордов”, привезенных с собой. Чтобы покрывать расходы, Голдер носил с собой потрепанный старый чемодан, в котором лежало 50 миллионов рублей, а также несколько десятков миллионов в местной закавказской валюте, хотя значительная ее часть, по словам Голдера, “уже не действовала”, поскольку печатавшие ее правительства больше не существовали. Куда бы ни отправились американцы, везде они видели одно и то же: “Нам рассказывают старую историю о несчастьях – нет еды, нет работы, нет денег”[218]. Чиновники повсюду хотели получить американскую помощь, но Голдер не видел признаков голода, сравнимого с тем, что поразил Россию и Украину.

Отчасти проблема заключалась в недостатке надежной информации – поскольку ею, похоже, не обладал никто, точно оценить серьезность ситуации не представлялось возможным. В Баку министр сельского хозяйства описал гостям страдания, сходные с теми, что они видели во многих других местах. “Со всех сторон протягиваются руки, доносятся мольбы о еде, о зерне, об орудиях труда, об оборудовании, об одежде и, главное, о капиталистах”, – отметил Голдер[219].

Возвращаясь на север, они заметили, что в противоположном направлении по путям бредут беженцы. Большинство из них сами не знали, куда направляются. Некоторые говорили, что надеются найти еду на Кавказе, в Туркестане и даже в Персии, где хлеб должен быть дешев. Голдер не решился сказать отчаявшимся людям, что даже если они доберутся до Персии, их рубли там будут бесполезны. В основном беженцы выживали на “макухе” – липких отходах от производства подсолнечного масла. Одни просто ели жмых, другие смешивали его с мукой и древесной корой. На одной станции американцы встретили состав АРА, который вез кукурузу в Поволжье. Хорошо вооруженные солдаты, охраняющие состав, не подпускали к нему беженцев, время от времени пугая их предупредительными выстрелами.

Тем не менее некоторые залезали под вагоны, пробивали дырки в полу и воровали зерно. Один русский спросил Голдера, почему американцы помогают России. Услышав, что помощь обусловлена исключительно гуманитарными соображениями, он ответил: “Само собой, мы отплатим вам при первой возможности”. Голдер не мог представить такой возможности: ситуация казалась безнадежной, а глубокое отчаяние охватило всю страну. И все же, оказывая помощь, АРА играла важнейшую роль, поскольку дарила русским надежду. “Единственное, что дает этим людям смелость и силы, – писал Голдер, – это мысль о том, что им помогают иностранцы”[220].

Илл. 31. Русские солдаты охраняют продовольственный поезд

10 марта американцы приехали в Ростов-на-Дону. Голдеру претило смотреть на полки магазинов, полные лучших продуктов и предметов роскоши для “красных богачей”, ведь на улице толпились “истощенные люди, которые протягивали костлявые руки и умоляли Христа ради поделиться с ними хлебом”[221]. Рынки здесь, как и в зоне голода, были полны продовольствия, но цены были так высоки, что почти никто не мог ничего купить. “В сегодняшней России достаточно еды у трех классов – воров, взяточников и спекулянтов, – и обычно они работают вместе”[222]. У Голдера разрывалось сердце:

Некоторые регионы России возвращаются не просто к примитивному, но к животному состоянию <…> Днем люди дерутся с собаками за мусорные кучи или бандами совершают налеты на продовольственные рынки, а ночью рыскают в поисках добычи, как звери. В любом большом городе вечером опасно выходить в одиночку на улицу после определенного часа <…> Наблюдая такие сцены, образованные и умные русские всеми силами борются с судьбой, которая настигнет их, если помощь не придет извне, а надежды на это мало. Они похожи на гостей, которые оказались ночью в горящем отеле и бегают из стороны в сторону, пытаясь найти несуществующий выход. Советская власть не выпустит их, а иностранные государства не впустят, поэтому им приходится лишаться рассудка и умирать. История знает немного таких трагедий, как в России[223].

первую неделю февраля Келли, вернувшись из Сибири, снова работал в Уфе, хотя управлять целым округом в одиночку было невероятно сложно. Хофстра болел и был прикован к постели, а Белл и Эльперин отправились с инспекцией в Стерлитамак, столицу Башкирской республики, расположенную в 130 километрах к югу от Уфы на реке Белая. В отсутствие Эльперина в уфимском отделении по-английски говорил лишь один русский сотрудник, мистер Уилл иг, без которого Келли был бесполезен. “Я и двух слов по-русски не прочитаю”, – смущенно признавался он. Ситуация была бы напряженной даже в обычных обстоятельствах, но Келли только что узнал, что вскоре они должны получить 12 тысяч тонн кукурузы, которые прибудут по железной дороге с Черного моря. Кроме того, ему не дали никаких указаний относительно того, как предполагается осуществлять хранение, транспортировку и развоз этого зерна.

Хофстра вскоре поправился, а также в Уфу вернулся Гарольд Бленди, еще один сотрудник уфимского отделения, который только что совершил поездку по губернии. Бленди вырос в Нью-Йорке, в семье уважаемого адвоката. Он окончил Йельский университет, во время войны записался добровольцем в британский Королевский летный корпус, а после остался в Англии, окунулся в ночную жизнь Лондона и принялся копить долги с такой скоростью, что более не успевал по ним платить. Очевидно, необходимость скрыться от кредиторов привела Бленди в АРА, а затем – в Россию. Сотрудники московского отделения не прониклись к нему симпатией и вскоре заметили, что ему сложно устоять перед искушениями большого города, а потому решили избавиться от нерадивого коллеги и отправили его в Уфу, полагая, что он вряд ли сможет навлечь на себя неприятности в предгорьях Урала. Они ошибались.

Бленди любил поспать и приходил на работу поздно, гораздо позже Келли и остальных. Он часто жаловался на плохое самочувствие и утверждал, что не может работать. Один русский сотрудник и вовсе назвал его “мертвым грузом”. Ходили слухи, что он, испытывая слабость к русским женщинам, платил продовольствием за секс. Келли терпеть не мог Бленди и не пытался этого скрыть: “Настала трудная пора, – написал он Джейн 19 февраля. – У меня в голове крутится тысяча мыслей о важных делах. Белл в отъезде, а от Бленди никакого толку. Работать приходится вдвоем с Хофстрой”.

Одна из главных претензий Келли к Бленди была связана с чрезмерной эмоциональностью последнего. Однажды февральским вечером Бленди чуть ли не в истерике позвонил Келли с вокзала. Сказав, что шестерых детей собираются отправить в четырехдневную поездку, не снабдив пайками, он слезно попросил предоставить им любые излишки продовольствия, имеющиеся в наличии. Келли нашел три буханки хлеба и печенье, но подобные поступки казались ему нерациональными: “Суматошные подачки при виде любого печального зрелища кажутся жалкими в своей ничтожности. Уверен, бедняга Бленди доволен, ведь он считает, что сделал доброе дело, но подобные инциденты ввергают меня в уныние. На мой взгляд, в таких случаях еда одного голодающего ребенка просто передается другому”[224].

Илл. 32. Келли (сидит за столом) и Гарольд Бленди (левее, с усами, в меховой шапке) принимают заказы на продовольственные посылки из США. На плакате написано: “Хотите ли вы продовольствия из Америки?” Среди представленных продуктов рис, сгущенное молоко Van Camp's и мешки с “первоклассной беконной грудинкой”

Вечером 15 февраля Уильям Гарнер из отдела АРА по связям с общественностью приехал в Уфу в сопровождении фоторепортера Флойда Трейнхема. На следующий день Келли организовал для них экскурсию по городским больницам, кухням и детским домам. Гости успели многое посмотреть. “Они искали местный колорит и, кажется, нашли его, – написал Келли с некоторой издевкой. – Один несчастный бродяга упал к их ногам, и его пришлось везти в больницу на нашем «форде». Позже мы проехали мимо двух окоченевших трупов, лежащих в санях. Вид приюта для беженцев оказался невыносим для фотографа, который пулей выбежал из здания. Как бы то ни было, они увидели худшее и сделали ряд снимков, в том числе запечатлев меня за беседой с примечательным советским чиновником”[225]. Судя по всему, Гарнер и Трейнхем оказались не готовы к тому, что им пришлось увидеть, и на следующий день никто из них не явился в отделение. 17 февраля они пришли снова и сфотографировали Келли и Хофстру с тремя представителями татарского мусульманского духовенства, одетыми в традиционное облачение, а затем сняли Келли с муллами на улице, на фоне снега, где муллы показали свой Коран, которому, как утверждалось, было более тысячи лет.

Илл. 33. Пит Хофстра (слева) и Келли принимают трех мулл в отделении АРА в Уфе

Уже к 23 февраля переводчик Уиллиг был психологически измотан, он был не в состоянии работать целый день, и Келли начал отпускать его домой пораньше. Келли боялся, что несчастный Уиллиг стоит на грани нервного срыва, и не мог его в этом винить, ведь картина перед ними была безрадостной. Грядущее лето не сулило ничего хорошего, а заглянуть еще дальше в будущее не представлялось возможным. “А что будет следующей зимой? – гадал Келли. – Может, ситуация улучшится после смерти двадцати, тридцати, сорока миллионов людей”[226].

Через три дня в отделение пришли попавшие в затруднительное положение французы. Супруги только что приехали в Уфу из Центральной Азии, не подозревая, что голод добрался и до этих мест. Оставшись без еды и денег, они обратились к Келли с мольбой о помощи. Пожалев французов, Келли дал мужчине работу. Хотя он не спешил этого признавать, в глубине души он наверняка понимал, что суматошными подачками занимается не только Бленди.

В тот день Келли дождался, когда остальные сотрудники отделения соберутся расходиться по домам. Никто не хотел уходить последним. В одиночку на темных улицах Уфы было опасно. Неподалеку от отделения АРА убили 12 человек. Белл обращался по этому поводу в милицию, но там лишь пожимали плечами и признавали, что больше не контролируют город, а потому могут лишь выдать американцам большой запас оружия, чтобы у них была возможность себя защитить. Уходя с работы, каждый сотрудник АРА проверял, лежит ли у него в кармане пальто револьвер. В тот день, прежде чем отправиться домой, Келли написал:

По дороге я всегда держу правую руку на своем кольте 45-го калибра. Возможно, раньше в Уфе и были фонари, но теперь не осталось и намека на них. Свет дают лишь луна да снег. Сообщения о налетах приходят с неприятной частотой, поэтому я всегда предпочитаю ходить прямо посреди улицы, где ни один человек, каким бы голодным он ни был, не сможет подойти ко мне, не рискуя серьезным потрясением. Если он выживет, кто-нибудь сможет спросить у него на родном языке, чего он хотел. Должен признать, пока немногочисленные пешеходы, которых я встречал в ночи, старались держаться от меня как можно дальше. Несомненно, они не хотели нарываться на неприятности или не имели такого защитника от хулиганств и нападок, какой лежит у меня в кармане[227].

Первую неделю марта Келли готовился к прибытию кукурузы, почти каждый день работая до полуночи. Хотя он он был измучен и ошеломлен масштабами стоящей перед ним задачи, ведь в тот месяц Уфа должна была получить около 500 тысяч пайков с кукурузой, Келли находил в себе силы шутить в письмах к Джейн: “Думаешь, теперь я понял, что такое дневная выработка?” – острил он[228]. Первый состав из Новороссийска пришел в Уфу 7 марта. Только после его прибытия Келли и остальные сотрудники АРА поняли, с чем имеют дело. До этого момента они не знали, ожидать им пшеницу или кукурузу, приедет она россыпью или в мешках, а если первое, то кто будет ее молоть и где предполагается ее хранить, ведь советское правительство пока не удосужилось выделить им дополнительные склады. Красноармейцы из отряда, охранявшего состав, сказали Келли, что поезд шел в Уфу несколько недель, потому что не раз терялся по пути на восток, к Уралу. Солдаты давно не ели, и Келли выделил им 2 миллиона рублей, чтобы они купили себе черного хлеба. Ему понравились бойцы, которые рассказывали увлекательные истории о своем путешествии. Надеясь спасти другие составы от долгих задержек по пути в Уфу, Келли телеграфировал в Новороссийск, чтобы там не забывали снабжать конвой “картой мира и компасом”. Впрочем, это ничего не дало: его телеграмма дошла до адресата лишь через два месяца.

После множества поспешно организованных встреч с местными чиновниками Келли и Белл сумели найти склад для кукурузы – и как раз вовремя, ведь за несколько дней в Уфу пришло 113 вагонов зерна. Американцы едва успевали следить за поставками – работать приходилось в бешеном темпе. Девизом отделения давно стала нехитрая фраза “делай что можешь”, но теперь не получалось и это. Они повесили на стену огромную схему организации, полагая, что визуализация операции поможет им найти способ упростить процессы, исключить ненужные шаги и повысить эффективность. Но схема не принесла пользы, потому что у них не было ни минуты, чтобы ее изучить. Тем не менее Келли полагал, что со схемой отделение стало выглядеть солиднее.

Голова шла кругом от работы, и вечером ему не удавалось отключиться и отдохнуть. Он чувствовал, что вот-вот не выдержит давления. В довершение всех бед у него начал расти зуб мудрости, отчего челюсть постоянно ныла. Он писал Джейн:

В последние дни я задаюсь вопросом: “Добросовестный ли я парень?” Я не могу объяснить тебе, почему в последние несколько дней я работаю именно так. Я не жду никаких почестей – никто, кроме разве что моего переводчика, не узнает, как мне было тяжело. Я совершенно лишен энтузиазма, ведь я понимаю, что мы лишь продлеваем жизнь людям, судьба которых уже решена. Меня не волнуют мысли и благодарности русских <…> Федору[229] приказано не читать мне письма благодарности от людей, которым я направлял продовольственные посылки. И все же что-то толкает меня отдаваться этой работе без остатка. Может, в армии я глубже, чем мне казалось, впитал идею воинской дисциплины?[230]

Ситуация усугубилась, когда вскоре после начала поставок кукурузы отделение АРА уведомили, что ГПУ арестовало заведующего центральным складом по обвинению в воровстве. Он был не единственным. В том же месяце работника одной из уфимских кухонь АРА поймали на разбавлении муки суррогатами. Были также сообщения о том, что русские продают кукурузные пайки на местных рынках. Белл попросил ГПУ арестовать работника кухни и, если его признают виновным, посадить его в тюрьму, а за рынками установить наблюдение, чтобы положить конец нелегальной торговле. Он поблагодарил сотрудников ГПУ за помощь в прошлом и сказал, что надеется на “сотрудничество в будущем”. Завскладом Лингарт пришел в отделение в слезах, моля простить его и снова взять на работу. Он сказал Келли, что они с женой голодают, и попросил хотя бы выдать ему паек за прошлый месяц. Но Келли и слышать об этом не желал. Лингарт сменил тактику. Он перестал плакать, вытер слезы, сказал Келли, что знает, кто еще ворует со склада, причем гораздо больше его самого, и предложил назвать всех воров поименно. Келли не купился и на это. Оставить Лингарта или проявить к нему сострадание значило закрыть глаза на мелкое воровство, а следовательно, обделить продовольствием действительно нуждающихся[231].

“Его жизнь и жизнь его жены ничто в сравнении с жизнями множества детей, которых можно было бы спасти от смерти или хотя бы накормить украденной им едой”, – написал Келли Джейн[232]. “Как бы ты поступила? – спросил он, словно ища поддержки. – Он просит лично, а дети не просят ничего. Они жмутся в углу детского дома… молча”[233]. Инцидент с Лингартом навсегда изменил Келли. Он больше не хотел иметь дела с русскими, не хотел пытаться подружиться с ними, не хотел верить им на слово: “Отныне я не доверяю никому”[234]. Он прекратил любое неформальное общение с русскими сотрудниками отделения. Его не пугало, что он потеряет их симпатию. Если только так можно было свободно нанимать и увольнять людей, чтобы обеспечить выполнение задачи, он готов был на это пойти.

Число голодающих росло, и АРА не могла позволить собственным сотрудникам воровать, пока никто не смотрит. Когда о помощи попросила Туркестанская республика, великодушный Белл не смог отказать. Поскольку во всем округе работали лишь семеро американцев, Келли снова и снова просил Москву прислать подкрепление, но ответа не получал. Всего за восемь месяцев численность голодающих в Уфимском округе выросла с 50 тысяч до 1,15 миллиона. В апреле на пайках АРА жила целая треть населения Башкирской республики. К сентябрю американцы в Уфе руководили 30 тысячами русских сотрудников и кормили 1,6 миллиона человек на 2750 кухнях.

Весь март шел снег, и казалось, что зиме не будет конца. Высота сугробов у отделения АРА доходила до трех с половиной метров. Пробираясь по тропинкам, прорубленным на манер каньонов в снегу, Келли не мог не думать, что все их проблемы были бы решены, если бы только этот снег был съедобным. Он достаточно повидал в России. “Ты не можешь найти нам способ поселиться во Флориде или на Ривьере? – спросил он Джейн. – Я предпочел бы больше никогда не видеть снега”[235]. 27 марта он телеграфировал ей, что планирует отправиться домой в июне. Через два дня он сообщил, что уйдет со службы 1 мая.

Белл не собирался терять лучшего сотрудника без боя, тем более что его привязанность к Келли разделяло все отделение. Он пригласил Келли на разговор, похвалил его работу, объяснил, что без него они бы не справились, и попросил его пересмотреть решение. Но Келли твердо стоял на своем. Он боялся, что голод усиливается, и не хотел видеть больше, чем уже увидел, ведь ему и так было невыносимо наблюдать такое количество страданий на улицах Уфы. “Шагая по городу, я смотрю под ноги, – признался он Джейн, – отчасти чтобы не оступиться, но главным образом чтобы не видеть прохожих [236].

о время визита в Уфу специалист АРА по связям с общественностью Уильям Гарнер пытался выведать у Келли особо животрепещущую информацию – о людоедстве. Он сказал, что до отъезда домой хотел бы взять интервью у людоеда. Дело было не в нездоровом любопытстве – начальство велело ему найти явные, неопровержимые доказательства каннибализма. Сотрудники АРА получали советские доклады на этот счет, но хотели найти подтверждение словам чиновников. “Они здесь есть, – сказал Келли Гарнеру, – но не будут говорить для прессы”[237].

С момента своего прибытия в Россию Келли успел услышать множество жутких историй[238]. Он был уверен, что в ту зиму были зафиксированы тысячи случаев людоедства, но получить подробности оказалось сложно. Немногие советские чиновники готовы были говорить с американцами об этом кошмарном аспекте голода, в основном потому, что стыдились представлять свою страну в дурном свете. Тем не менее некоторые делились с Келли тем, что знали сами: так, они утверждали, что с пойманными людоедами не церемонились – их судили и наказывали, а порой даже приговаривали к смертной казни. Однажды Келли видел протокол судебного заседания, к которому прилагалась фотография обвиняемого с вареной человеческой головой. Официально АРА, по словам Келли, спускала эти ужасы на тормозах, чтобы никто не мог обвинить американцев в дешевой попытке привлечь к себе внимание. В начале февраля из московского отделения в лондонское телеграфировали, что “нужно тщательно избегать любых намеков, что Американская администрация помощи подтверждает существование людоедства”[239]. Генри Вольф, школьный учитель истории из Огайо, писал брату Эдди, учившемуся в Академии Филлипса в Массачусетсе: “Здесь не стихают слухи о людоедстве. Говорят, были случаи, когда голодающие люди ели трупы. Я слышал странные истории, но не знаю, правдивы ли они”. Отправив это письмо 12 февраля из Самары, он вскоре отправился в посад Мелекесс, расположенный примерно в 400 километрах от Самары. Оттуда Вольф снова написал Эдди 5 марта: “Почти в каждой деревне, которую мы посещали, нам рассказывали о людоедстве. О нем сообщали надежные люди, слова которых подтверждали все жители деревни <…> Здесь, в этом городке, в тюрьме сидит женщина, которая съела своего ребенка (никому не говори об этом). Сегодня я ее увижу. Ты и представить себе не можешь, в каких ужасных обстоятельствах пребывают крестьяне в зоне голода”[240].

Вольф захотел устроиться в АРА, как только услышал о переговорах в Риге. В августе 1921 года он приехал в Нью-Йорк, чтобы лично подать заявку, не дожидаясь подписания договора. Сотрудник АРА сказал, что с ним, возможно, свяжутся позже, но не стал ничего обещать, поскольку в отделении уже скопилось около 500 заявок от кандидатов. Вольф подождал несколько дней, надеясь получить обратную связь. “Чем больше я думаю об этом российском проекте, тем больше он мне нравится и тем больше я надеюсь, что меня возьмут в штат”, – написал он матери[241]. Но с ним так и не связались, поэтому Вольф отправился обратно в Огайо готовиться к очередному учебному году – ему предстояло преподавать историю в государственных школах округа Кошоктон. Это и рядом не стояло с его службой добровольцем во время войны, когда он был шофером санитарного автомобиля – сначала в Американской полевой службе, а затем в Красном Кресте в Италии, где встречался с Хемингуэем и Дос Пассосом. Подобно Чайлдсу, Келли и многим другим представителям своего поколения, Вольф скучал по острым ощущениям, которые успел испытать в Европе. Той осенью он отправлял в АРА письмо за письмом, но вакансий для него не было. В конце концов в декабре ему сообщили, что он получит работу, если сможет подготовиться к отъезду из Нью-Йорка 7 января. С собой велели взять теплое белье, сапоги, галоши и спальный мешок.

Когда в конце января Вольф прибыл в Москву, он с удивлением понял, что служба в армии не подготовила его к работе в России. На вокзале стояла неописуемая вонь, в темноте ютилась масса оборванцев. Через два дня, по дороге с самарского вокзала в отделение АРА, Вольф увидел, как две собаки на улице дерутся за полусъеденный труп. Ужаснувшись, Вольф посмотрел на шофера, но тот и бровью не повел. Подобное было в порядке вещей. На прогулке после ужина Вольф насчитал четырнадцать трупов, которые валялись на улицах прямо возле резиденции сотрудников АРА.

Большую часть времени Вольф работал на севере Самарской губернии, в Мелекессе (ныне Димитровград), где был единственным американцем. Объезжая окрестные деревни, он видел те же тяготы, что описывали другие сотрудники АРА: окоченевшие трупы лежали в амбарах, как дрова, ожидая весеннего захоронения; в зловонных больницах не хватало коек, одеял, аспирина и мыла; ходячие мертвецы с ввалившимися глазами и пустым взглядом едва переставляли ноги, а затем и вовсе от изнеможения валились на заснеженную улицу. Вольфу были особенно любопытны “бесчеловечные преступления” – так он называл кошмарные поступки, на которые людей толкал голод. В деревне за деревней он встречал крестьян, которые признавали, что ели человеческую плоть – хоть с найденных трупов, хоть с убитых ради пропитания людей. Одержимый этими историями, Вольф несколько недель шел “по следу людоеда”, как он написал в начале марта коллеге по АРА Уильяму Шефроту, и помогала ему “надежная информация о людоедах”, предоставленная местными чиновниками. На всякий случай он всегда брал в поездки револьвер. Одно дело – слушать рассказы о людоедах и совсем другое – поймать их с поличным. “Если удастся это показать, возможно, АРА пригодятся эти сведения”[242]. Вскоре после этого Вольф нашел что искал и вместе с советскими помощниками сфотографировался с находкой, всем своим видом показывая, что исполнил свою задачу. АРА получила доказательства. Вольф отправил снимок московскому начальству. К несчастью, подробности о фотографии – где она была сделана, кто стоит рядом с Вольфом, как были обнаружены части тел – были утеряны.

По официальным советским донесениям, первые случаи каннибализма были зафиксированы летом 1921 года[243]. Правительство, что неудивительно, такие сообщения тревожили, и все же оно не запрещало публиковать статьи о них в ведущих газетах – “Правде” и “Известиях”. Однако уже весной 1922 года некоторым чиновникам стало казаться, что пресса заходит слишком далеко. Нарком здравоохранения Николай Семашко жаловался на страницах “Известий”, что пресса освещает происходящее, как “бульварную сенсацию”[244]. Полученные из вторых рук истории газеты преподносили как факты, а репортеры вся больше склонялись к преувеличениям и необоснованным спекуляциям.

Критика Семашко подтолкнула врача и поэта-любителя Льва Василевского провести собственное исследование людоедства. По мнению Василевского, проблема была слишком серьезна, чтобы отмахнуться от нее или отдать ее на откуп беспринципным репортерам. Нужно было установить истину и наказать виновных, а в случае невменяемости – отправить их в специализированное учреждение. Василевский решил провести серьезное расследование, побеседовать с врачами, государственными и местными чиновниками и изучить материалы, собранные самарским “Музеем голода”, который двое местных ученых основали, чтобы документировать ужасы голода и способствовать просвещению общественности. В музейных коллекциях хранилась серия жутких фотографий людоедов, как правило снятых вместе с фрагментами тел, которые были найдены у них при аресте.

Фотографии голодающих крестьян и людоедов также демонстрировались на разных государственных выставках, которые знакомили людей с ужасами голода[245].

Илл. 34. Три арестованных за людоедство женщины с вещественными доказательствами преступления

В 1922 году Василевский опубликовал на основании своих исследований брошюру “Жуткая летопись голода (самоубийства и антропофагия)”. Скупым языком он составил леденящий душу каталог убийств, насилия, безумия и неописуемых страданий. Он цитировал башкирскую версию “Известий”: “В кантонах очень часты случаи употребления человеческого мяса. Доведенные до одичания голодные люди режут своих детей и едят. Едят трупы умерших от голода”[246]. Василевский также привел слова чиновника из села Большая Глушица в Пугачевском уезде, который выразил опасение, что теперь всем “грозит полное людоедство”[247]. По свидетельству Василевского, случаи каннибализма исчислялись сотнями, и он предполагал, что их количество будет расти по мере усугубления голода и ослабления табу на поедание человеческой плоти. Именно опасение “психологической инфекции” заставило Василевского опубликовать свое исследование, поместив на первую страницу предупреждение, что его не стоит распространять в зоне голода: он опасался, что читатели сделают неверные выводы из его работы. Среди случаев, описанных в “Жуткой летописи”, была история трех подростков из Уфимской губернии. Прежде чем их поймали, они заманивали маленьких детей в стоящую на отшибе избу, душили, разрубали тела на части, варили и съедали. Власти не смогли установить точное число их жертв. Подростков отправили в специализированное учреждение для малолетних преступников, где надзиратели разделили их из страха, что они продолжат совершать преступления, пребывая в заключении.

Василевский побеседовал с врачом, который проводил собственное исследование. Тот счел этот случай особенно тревожным. Оказалось, что у троих заключенных дома было достаточно еды, а потому они занялись своими жуткими делами из чистого любопытства. На допросах они казались нормальными, спокойными и даже вежливыми, но он не сомневался, что их “помешательство достигло критической стадии, и надежды на выздоровление уже не было”.

Их случай напомнил Василевскому о прочитанном в курской газете: “Люди перестали быть людьми. Потухли человеческие чувства, проснулся зверь, не имеющий разума и жалости”[248]. Хотя Василевскому пришлось с этим согласиться, он настаивал, что происходящее было не проявлением русского характера, а закономерным результатом долгих лет страданий и мук. В этом Василевский был прав. Случаи каннибализма наблюдались во время голода в других частях света, например в Ирландии времен Конфедерации XVII века и в Китае периода Большого скачка при Мао.

Примерно в одно время с брошюрой Василевского Самарское государственное книжное издательство выпустило “Книгу о голоде”, гораздо более полную работу, в которую вошли официальные документы – телеграммы, письма, фотографии, протоколы допросов и милицейские сводки, – страшным образом описывающие множество случаев убийств, самоубийств и каннибализма.

В подробностях был изложен случай 56-летнего неграмотного крестьянина Петра Мухина из села Ефимовка Бузулукского уезда. 12 января 1922 года, давая показания следователю Самарского губернского революционного трибунала Балтеру, он сказал, что его семья не ела с прошлогодней Пасхи.

Илл. 35. Трупоед Мухин Петр Капитонович

Сначала они питались травой, кониной, а затем стали есть кошек и собак. После этого им пришлось собирать кости и перемалывать их в пригодную для употребления пасту. Но затем закончилась и она, а животных в селе не осталось.

В нашем селе масса трупов, которые валяются по улицам или складываются в общественном амбаре. Я, Мухин, вечерком пробрался в амбар, взял труп мальчика лет семи. Я на салазках привез его домой, изрубил труп топором на мелкие части и вечером стали варить. Потом мы разбудили детей – Наталью 16 лет, Федора 12 лет и Афанасия 7 лет – и все вместе ели. За одни сутки мы съели весь труп, так что остались лишь одни кости. У нас в селе многие едят человеческое мясо, но это скрывают[249].

Вскоре после этого член сельсовета спросил у Мухина, правдивы ли слухи о том, что они ели человечину. Мухин сказал, что это правда, ведь в деревне многие ею питаются, хоть и не говорят об этом. Его привели в сельсовет на допрос. “Вкус мяса мы в настоящее время не помним, так как ели мы человеческое мясо в состоянии беспамятства. У нас никогда не было случая, чтобы с целью получить человеческое мясо кого-либо убивали. У нас полно трупов, и мы никогда не думали даже о том, чтобы убить кого-либо. Больше я показать вам ничего не могу… [250]

В тот же день Балтер допросил 28-летнего зятя Мухина, Прокофия, бывшего красноармейца. Он сказал Балтеру, что за неделю до того, как он начал есть человечину, ему пришлось за 10 дней похоронить деда, отца и мать. Все они умерли от голода. Ранее, весной 1921 года, он похоронил своего единственного сына, который скончался от голода в возрасте двух лет. За неделю до Рождества беременная жена Прокофия Степанида принесла домой вареную человечину, которой с ней поделился отец, Петр Мухин, и они съели ее вместе с сестрой Прокофия Ефросиньей. Их троих арестовали и привели в сельсовет, куда принесли также фрагменты человеческих тел, обнаруженных у них дома.

Их три дня держали без еды, а затем отправили в Бузулук, до которого было четыре дня пути. По дороге их не кормили, поэтому они спросили у одного из сопровождающих, можно ли им съесть человечину. Он этого не позволил, потому что в документах она значилась уликой. Не послушав его, крестьяне все равно ее съели.

Самого Мухина, его дочь и зятя поместили в Бузулукский исправительно-трудовой дом, где в середине января их осмотрел психиатр из Самарского университета. По его мнению, ни один из них не демонстрировал “ни бреда, ни обманов чувств (галлюцинаций и иллюзий), маниакального возбуждения, меланхолического состояния и тому подобных картин душевного расстройства”[251]. Они не были ни сумасшедшими, ни невменяемыми, а пребывали в здравом уме. Один лишь голод заставил их заняться трупоедством, и они не представляли угрозы для общества. Они “представляли собою обычных нормальных субъектов, поставленных в исключительное внешнее условие, принудившее их к совершению актов античеловеческих и не свойственных нормальным проявлениям человеческой природы”[252]. Неизвестно, какая судьба постигла далее Мухина, его дочь и зятя.

Будничный тон, которым каннибалы описывали свои действия, весьма типичен. Согласно отчету инспектора АРА по Пугачевскому уезду Зворыкина, однажды отведав человеческой плоти, голодающие переставали считать трупоедство преступлением. Труп, лишенный души, становился пищей – либо для них, либо для “червей в земле”. Зворыкин отмечал: “Говорят об этом с каким-то тупым равнодушием и спокойствием, и порой кажется, что разговор идет о какой-нибудь дунайской селедке”[253]. В этом уезде трупоедство стало таким привычным делом, что крестьяне даже обратились к властям с просьбой его узаконить. Неудивительно, что такое творилось в Пугачевском уезде Самарской губернии. Эта часть Поволжья, куда входил и Бузулук, где жили Мухины, страдала особенно сильно. К июлю 1922 года численность ее населения сократилась с 491 тысячи до 179 тысяч человек: всего за два года более юо тысяч умерли от голода и болезней, 142 тысячи были эвакуированы государством и различными гуманитарными организациями, а еще около 70 тысяч просто исчезли без следа. Пугачевский уезд находился далеко от железных дорог, а потому был отрезан от внешнего мира и принужден выживать самостоятельно. Именно в таких местах отчаявшиеся жертвы голода обращались к каннибализму.

Но не все крестьяне готовы были принять судьбу и есть мертвецов. Утром 8 декабря 1921 года на хуторе Тананык в Бузулукском уезде группа из почти 50 негодующих крестьян на санях привезла тело жестоко убитого мужчины к дому товарища Головачева, который занимал должность председателя местного сельсовета. Крестьяне колотили в его дверь, пока он не вышел к ним, а затем потребовали, чтобы он дал им еды, ведь иначе им придется съесть окровавленный труп, который они бросили у порога. Неизвестно, что ответил Головачев и исполнили ли крестьяне свою угрозу[254]. Описавший этот случай милиционер добавил: “Преступное трупоедство случается все чаще”.

Даже если в АРА не хотели упоминать о каннибализме при общении с прессой, тема была слишком острой, чтобы западные газеты воздержались от ее освещения. Как правило, они преподносили истории с тем же дешевым сенсационализмом, который злил наркома Семашко. В апреле 1922 года агентство Reuters сообщило, что во время бунта в Самаре был убит и съеден сотрудник АРА[255]. В том же месяце в парижской газете вышла статья, в которой утверждалось, что американский руководитель самарского отделения АРА был убит, приготовлен и съеден местным населением[256]. Ошеломленный Вольф в середине мая написал брату, что не сомневается, что Эдди записал его в жертвы, услышав об убитом и съеденном в Самаре американце, но причин для беспокойства нет: этот слух ходит уже много месяцев, а Вольф цел и невредим.

29 мая в The New York Times вышла статья о каннибализме, в которой упоминалась выставка жутких фотографий, незадолго до этого устроенная в Кремле, всего в нескольких метрах от кабинета Ленина. В статье строились догадки относительно причины выставки: предполагалось, что правительство использует ужасные снимки и рассказы, чтобы получить дополнительную помощь с Запада. Многие фотографии были сделаны сотрудниками ГПУ для использования в качестве улик в уголовных делах. Хотя в статье давались яркие, кошмарные описания снимков, некоторые подробности в Times печатать отказались, заменив их заключенными в квадратные скобки словами: “Далее следуют подробности отвратительного характера, не подлежащие публикации”[257].

К осени 1922 года Россия утомила Вольфа. 9 ноября он написал Хэскеллу письмо, в котором сообщил, что страдает от “депрессии и нервного напряжения, отчего работать в полную силу не представляется возможным”[258]. Учитывая, чего он насмотрелся, никто не мог его в этом винить. Он на время уехал в отпуск в Москву, надеясь, что это поможет ему поправить психику, но как только он вернулся в зону голода, его снова поразил голодный шок. Ему оставалось лишь уволиться и отправиться домой. Комфорт нормальной жизни в родном Чикаго никогда еще не казался таким привлекательным.

Когда он вошел, она сидела за рабочим столом. Он заметил ее карие глаза, а затем – улыбку. И был сражен.

Чайлдс вернулся в Россию после реабилитации в Германии 24 марта. На следующий день он заглянул в петроградское отделение АРА, чтобы поздороваться с директором Хершелом Уокером, прежде чем на поезде отправиться в Москву. Девушка, сидевшая за столом, была прекрасна. Чайлдс попросил Уокера познакомить их.

Георгина Брылкина-Клокачева родилась в богатой и привилегированной семье. Ее отец, дворянин Павел Брылкин, был офицером Императорского флота, как и все его предки со времен Петра Великого. Ее мать, Матильда Блан-Гарен, родилась в Париже. Брак родителей Георгины оказался несчастливым, и Матильда ушла от мужа, когда ее дочь была совсем маленькой. Много лет мать и дочь жили за границей. Георгина училась в пансионах в Англии и Германии, а накануне Первой мировой войны вернулась с матерью в Россию. Отец Георгины к тому времени умер. После революции большевистское правительство лишило семью всей собственности. Оказавшись на улице, мать и дочь нашли приют в двух небольших комнатах на Мойке. Георгина вышла замуж за молодого белогвардейца, но вскоре его убили на Гражданской войне. Чтобы заработать денег, Георгина торговала спичками на улицах Петрограда.

Тем вечером, через несколько часов после знакомства с Георгиной, Чайлдс посетил оперу в сопровождении нескольких сотрудников АРА. К компании присоединились Георгина, ее мать и их друзья-аристократы. Чайлдс впервые встретился с представителями дореволюционной элиты, которых новая власть называла “бывшими людьми”. Его поразило, какими они стали: “Они сломлены духовно и телесно <…> Их дух и воля сокрушены силами большевистского правительства, которое великолепно справилось с достижением хотя бы одной из своих целей – искоренением буржуазного элемента из российского общества <…> Никогда прежде ни один класс людей не был так сломлен духом”[259].

Чайлдс не сводил с Георгины глаз. Его удивило, что в ее волосах уже серебрилась седина, хотя ей было всего 24 года. На следующий день он зашел к матери и дочери на чай и, слушая их печальные рассказы, понял, почему эта девушка поседела так рано. Матильда, в прошлом настоящая красавица, в свои 42 года оставалась эффектной, но революция уничтожила ее, навсегда расшатав ее нервы. Георгина, однако, сумела выстоять. Она была умна, жизнерадостна, полна энергии. Из гостей Чайлдс уехал прямо на вокзал и всю дорогу в Москву, откуда ему предстояло вернуться в Казань, думал только о Георгине. Добравшись до столицы, он написал ей письмо, в котором сообщил, что она произвела на него неизгладимое впечатление. Его жизнь перевернулась. Не сомневаясь, что их встреча была судьбоносной, Чайлдс не мог и думать о работе, ведь отныне им руководило лишь одно желание – желание угождать девушке.

В ответном письме Чайлдсу Георгина поблагодарила его. “Как бы мне ни хотелось сопровождать вас в прекрасных мечтах и грезах, – написала она, – жизнь слишком сильно ударила меня, чтобы я могла себе такое позволить”. Тем не менее она обнадежила очарованного Чайлдса, выразив надежду, что в обществе хорошеньких казанских девушек он все же найдет время ей писать, и поинтересовавшись, сдержит ли он свое обещание вскоре снова ее навестить. Большего влюбленному и не требовалось. Чайлдс признался, что она является к нему во сне, и начал искать способ перевести ее на работу в Казань. Он написал, что снова и снова повторяет ее имя – Джорджи, Джорджи, Джорджи, – ведь это, несомненно, “самое красивое имя средь всего списка женских имен”. Чайлдс утверждал, что лишь великие мастера слова, такие как Бодлер, Байрон и Гете, сумеют помочь ему выразить свои чувства к Георгине. Описывая свое томление, он цитировал “Похороненную жизнь” Мэтью Арнольда: “Меня объяла безымянная печаль”[260].

Несмотря на влюбленность, Чайлдс был слишком занят, чтобы весь день думать о Джорджи. Первый состав с кукурузой – 37 вагонов из Одессы – прибыл в Казань 2 апреля, за несколько дней до возвращения Чайлдса, и все теперь возились с ее рассылкой по деревням. Ивар Варен, казанский начальник Чайлдса, был в Москве, а потому Чайлдс временно руководил работой во всем округе. Кукурузой занимались целый месяц. “Я работаю на износ, – писал он матери, отмечая при этом, что никогда не чувствовал себя счастливее. – Мне начинает казаться, что я уже не смогу жить за пределами России. Старики называют этот российский зуд болезнью, которая не оставляет тебе шансов, стоит ей только проникнуть в кровь, ведь нет на свете ничего, что могло бы сравниться с тоской по России”[261]. Он написал, что служит людям, как его учили родители, и никакая другая работа и никакая другая страна не принесут ему такого же бесконечного удовлетворения. “Полагаю, мое будущее здесь”[262].

Конечно, Чайлдс был счастлив не только из-за возможности творить добро для людей на другом конце земли. Ничего не скрывая от матери, он сообщил ей, что встретил девушку. Он рассказал о красоте Георгины и “ее героическом духе и характере” и назвал ее “аристократкой из аристократок”[263]. Он сообщил матери, что хочет жениться на ней. “Да, – признался он, – твой сын влюбился навсегда”[264]. Его родители в Линчберге не слишком этому обрадовались.

После неожиданной поставки огромного количества кукурузы сотрудники АРА в разных округах работали не покладая рук, но вдруг составы с грузом необъяснимым образом перестали приходить в их города. Бурный поток кукурузы сменился тонким ручейком. Как и опасались многие американцы, российская железнодорожная система не справлялась с нагрузкой: на ходу оставалось лишь около 20 % довоенного подвижного состава, и страна была усеяна так называемыми кладбищами паровозов, где железные махины стояли без движения, постепенно покрываясь ржавчиной. Составы начали ломаться по дороге к зонам голода, блокируя пути и провоцируя заторы. Вскоре движение прекратилось вовсе. Целых 60 тысяч тонн американского продовольствия и медикаментов лежали на складах из-за отсутствия транспорта.

Однако проблема заключалась не только в плачевном состоянии железных дорог. Государство месяцами не платило железнодорожникам зарплату, и некоторые из них решили взять ситуацию в свои руки. В Козлове (ныне Мичуринск), в юс километрах к западу от Тамбова, они стали срывать печати с простаивающих вагонов АРА и выгружать зерно на собственные склады, несмотря на протесты американцев, один из которых был арестован ГПУ после попытки вмешаться в происходящее. В других местах пустые грузовые вагоны, подготовленные для АРА, пускали на перевозку зерна, закупленного советским правительством для весенней посевной. Ситуация сложилась критическая. Нужно было как можно скорее доставить кукурузу на узловые станции, чтобы там ее могли перемолоть, погрузить в мешки и разослать по деревням, находившимся в сотнях километрах от станций и связанным с ними ужасными проселочными дорогами. В ином случае операцию ждал бы провал. Теперь все зависело от погоды. При ранней весне от тающего снега дороги покрылись бы таким глубоким слоем грязи, что проехать по ним никто бы уже не смог. Печально знаменитая распутица – сезон плохих дорог, когда российские деревни превращались в острова, отрезанные от мира, – не позволила бы кукурузе добраться до голодающих. Долгие месяцы усердного труда прошли бы зря, и миллионы людей умерли бы от истощения. Все в АРА уповали на долгую зиму.

Между тем в Москве Хэскелл отчаянно пытался понять, что пошло не так. Эйдук утверждал, что держит ситуацию под контролем и скоро все исправит, но Хэскелл терял на это надежду. Для начала он позволил некоторым железнодорожникам присваивать часть американского зерна, чтобы тем самым подтолкнуть их вернуться к работе. Эйдук воспользовался этим, и вскоре захват американской провизии вышел за установленные Хэскеллом рамки. Получив отказ при попытке назначить встречу с Каменевым, Хэскелл начал склоняться к мысли, что кризис возник не в силу обстоятельств, а стал результатом тайной правительственной кампании по саботажу миссии АРА.

Когда железнодорожный кризис приближался к своему пику, в Италии собрались представители более 30 государств, которые предполагали обсудить вопросы экономической реконструкции Центральной и Восточной Европы, все еще не оправившихся от разрушительной войны. Одним из ключевых на повестке дня был вопрос о статусе Советской России. Генуэзская конференция начала свою работу 10 апреля, и Ленин надеялся, что переговоры приведут к крупным инвестициям со стороны Союзников, а также импорту западных технических знаний и навыков, которые были крайне необходимы для перестройки страны. Русские ехали в Геную “не как коммунисты, а как купцы”, отмечал Ленин в “Правде”[265]. Но его надежды разбились о противоречия между Советской Россией и Союзниками по вопросу о российских иностранных долгах и выплате компенсаций иностранцам, лишившимся собственности в России. И все же переговоры не обернулись полным провалом. Советские представители тайно встретились с немецкой делегацией с целью подписать двустороннее соглашение, которое должно было противопоставить государства-изгои Союзникам. Рапалльский договор, заключенный 16 апреля в нескольких километрах от Генуи на Итальянской ривьере, нормализовал отношения между странами и подтвердил их готовность содействовать удовлетворению “экономических нужд обоих государств”. Более важным, хотя и не вошедшим в официальный обнародованный договор, стало секретное соглашение, позволившее Германии в нарушение Версальского договора размещать военные и оборонные объекты на советской территории в обмен на помощь с модернизацией советских вооруженных сил. На ранних порах своего становления свирепый немецкий вермахт, вторгшийся в СССР летом 1941 года, был многим обязан закулисной дипломатии Ленина в Рапалло.

США в Генуэзской конференции не участвовали, и американцам казалось, что транспортный кризис объяснялся именно их отказом вести переговоры с советским правительством, не говоря уже о его признании. На встрече с Каменевым, состоявшейся примерно в это время, Куинну, назначенному в марте заместителем Хэскелла, сказали, что, пока США официально не признают Советскую Россию, свобода действий АРА будет ограничена. Иными словами, проблема была в американцах, а не в русских. В попытке заставить русских сделать хоть что-нибудь 10 апреля (в день открытия Генуэзской конференции) Хэскелл отправил Гуверу телеграмму, открытым текстом советуя приостановить закупки продовольствия в США и отправку зерна в Россию, пока советское правительство не продемонстрирует, что хочет продолжения гуманитарной операции. Как и планировал Хэскелл, советское правительство перехватило и прочитало его незашифрованную телеграмму, после чего Эйдук незамедлительно связался с ним, чтобы назначить встречу на следующий день.

По одну сторону стола расположились Хэскелл и Куинн, по другую – Каменев и Эйдук. С самого начала стало очевидно, что Каменев готов на все, только бы не лишиться американской помощи. Он признал, что реквизиция продовольствия носила “криминальный”[266] характер, и дал слово, что она немедленно прекратится. Он также пообещал прекратить аресты сотрудников АРА без согласования с американцами и увольнять любого своего подчиненного, виновного в препятствовании работе АРА. Каменев заверил Хэскелла, что на железной дороге составам АРА будет даваться тот же приоритет, что и составам советского правительства. В ходе встречи Каменев отчитал Эйдука за плохую работу на посту полномочного представителя и отметил, что внимание к этому вопросу нужно было привлечь гораздо раньше. Под конец Каменев дал Хэскеллу понять, что правительству известно, что никто, кроме американцев, не способен справиться с текущим кризисом в стране.

На следующий день Каменев назначил еще одну встречу с участием Хэскелла, Эйдука и Феликса Дзержинского, который совмещал должности председателя ГПУ и наркома путей сообщения, а потому отвечал за российские железные дороги. При встрече с грозным “Железным Феликсом” Хэскелл был ошарашен. Дзержинский был вежлив и учтив, даже обходителен, а взгляд его голубых глаз казался мягким.

Илл. 36. Феликс Дзержинский

Дзержинский спросил, что случилось, и Хэскелл перечислил ему длинный список проблем, которые возникали при взаимодействии с Эйдуком. На каждую жалобу Эйдук находил оправдание, но на каждое оправдание Хэскелл отвечал предъявлением письма, телеграммы или другого документа, уличающего Эйдука во лжи. Дзержинский рассердился на своего подчиненного. Тоном, которого Хэскелл никогда прежде не слышал, “внушая страх одним взглядом”, Дзержинский сказал: “Товарищ Эйдук, вы все совещание меня обманываете”. Эйдук задрожал, а затем застыл на своем стуле, не в силах произнести ни слова. Поняв, в чем заключается проблема, Дзержинский пообещал Хэскеллу проследить, чтобы составы снова пошли, и вскоре они действительно сдвинулись с места: через две недели худшая фаза кризиса миновала[267].

Илл. 37. Карл Ландер

Утративший доверие Дзержинского Эйдук в июне был заменен другим сотрудником ГПУ, еще одним латышом Карлом Ландером, давним большевиком и закаленным революционером, который в период Гражданской войны запомнился разнузданным террором в Донской области и на Северном Кавказе, приведшим к расстрелу многих тысяч казаков.

Хэскелл не сомневался, что Дзержинский сумел запустить перевозки только посредством арестов, тюремных заключений и расстрела железнодорожных чиновников. По меркам АРА подобные методы были ужасны, но Хэскелл решил, что в конце концов они того стоили, ведь число спасенных жизней значительно превышало число прерванных. “Мне не важно, какое у него прошлое, – заявил Хэскелл. – В этой стране можно вести дела с Дзержинским – он достигает целей”. В середине апреля благодарный Каменев написал Хэскеллу: “Правительство и российский народ никогда не забудут предложенную великодушную помощь

<…> и особенно потому, что страна не в состоянии справиться с национальным бедствием, ослабленная Мировой и Гражданской войной”[268].

Сотрудники казанского отделения спешили разослать кукурузу по деревням. Всего за десять дней они сумели упаковать и передать 145 795 пайков в руки 7300 человек, которые приехали в город на запряженных лошадьми санях, чтобы отвезти продовольствие в свои деревни. Еще 12 тысяч человек понесли кукурузу домой на руках. Но по пути возникали проблемы. Так, в Спасске подготовили 3250 саней для отправки в Казань, но добрались до города лишь по, потому что низины затопила талая вода. Более десятка крестьян утонули, пытаясь переправиться через разлившиеся реки на своем пути.

Генри Вольф встретил первую кукурузу в Мелекессе 19 апреля. Новости распространялись быстро, и вскоре голодающие крестьяне стали стекаться в село. Люди – русские, татары, калмыки и мордва – терпеливо ждали, пока местная мельница, работавшая день и ночь, перемолет кукурузу. На следующее утро дороги наводнили запряженные лошадьми повозки, которые аккуратно загружались в порядке очереди, и при этом не было ни спешки, ни паники. Вольф обратил внимание, что люди держат свои мешки “как матери младенцев <…> Ни один скупец не берег свое золото с большим тщанием, чем эти истощенные крестьяне – свою муку”[269]. Некоторые из них пешком пришли из деревень, преодолев немало километров. Они забрасывали мешки на спину – маленькие несли дети и старики, большие брали крепкие мужчины – и пешком отправлялись домой.

23 апреля председатель местного комитета из деревни Новая Майна лично посетил Вольфа, чтобы поблагодарить его за кукурузу, которая спасла жизнь 15 тысячам человек в его волости. “Когда повозки показались на горизонте, все, кто еще мог ходить, вышли им навстречу, – сказал он Вольфу. – Люди, которые от голода ослабели настолько, что уже не могли ходить, волочились вслед за остальными. Люди вставали на колени, крестились и благодарили Бога и Америку за спасение из могилы. Многие плакали”[270]. Прежде чем уйти, он протянул Вольфу листок с написанным им стихотворением:

АМЕРИКАНСКОМУ НАРОДУ

Великая Страна, великий Народ…

Вольфа очень тронула его благодарность. Он написал:

Невозможно переоценить важность прибытия кукурузы. Ситуация в этом уезде была неописуемо ужасной. Каннибализм стал обычным делом. Люди приводили детей в Мелекесс и бросали. Я лично видел, как люди едят лошадиный навоз и другие кошмарные вещи. Недавно в деревне Моисеевка за день умерло тридцать человек. Без помощи извне сельские регионы вымерли бы полностью. Прибытие кукурузы все изменило. По всему уезду люди снова, по прошествии многих месяцев, питаются хорошей едой. Печаль и смерть в уезде сменились жизнью и счастьем[271].

Той весной русские встретили американскую кукурузу с огромной благодарностью. “Вы спасли наших детей из глубокой бездны и открыли им глаза, – писали крестьяне татарской деревни. – Да здравствует американское правительство и АРА!”[272] Письмо прислали и крестьяне деревни Матюшкино: “Американская помощь для нас как манна небесная! <…> Оказанная американцами помощь никогда не будет забыта, и деды из поколения в поколение будут рассказывать внукам об их великих делах”[273].

Илл. 38. Дети стоят на коленях, выражая благодарность за прибытие американской кукурузы в село Васильевка Самарской губернии 10 апреля 1922 года

Значительную часть кукурузы в деревнях получили к Пасхе, а потому американскую помощь связали с праздником Воскресения Христова. Церковные колокола в тот год звонили, возвещая не одно, а целых два чуда, ведь именно чудом многие считали неожиданное появление еды после долгих лет голодной жизни. Русские часто называли сотрудников АРА “посланниками небес”. И сквозь призму христианской веры на появление еды смотрели не только крестьяне, воспитанные в традиционной православной культуре: в Петрограде прославленный художник Александр Бенуа в разговоре с сотрудником АРА отметил, что американская продовольственная посылка “представлялась [ему] как дар Божий”[274]. Впоследствии сотрудники АРА вспоминали, что русские останавливали их на улице, чтобы в благодарность поклониться им в ноги. Однажды несколько стариков прорвались в комнату к Вольфу в разгар ужина, упали на колени и принялись креститься, не сдерживая слез. Они сказали Вольфу, что почитают представителя АРА, поскольку у него единственного была возможность их спасти. Америка приобрела ореол святой земли. Возле Саратова группа беженцев окружила одного гуманитарного работника, чтобы узнать, как попасть в Америку. Этот вопрос задавали многим сотрудникам АРА.

Но поставка кукурузы не прошла без проблем. У русских не было опыта приготовления этой американской культуры, и многие не понимали, что с ней делать. Съедая ее в сыром виде, крестьяне заболевали, а некоторые и умирали. Большая часть продовольствия, поставляемого из Америки, казалась русским странной. Газета “Известия” отмечала, что матерям и детям сначала не нравилось американское меню. Каша и какао были сладкими до тошноты. Американская еда казалась крестьянам хуже традиционного рациона, состоящего из капусты и других простых и сытных вещей. Однажды Михаил Калинин поднял этот вопрос в беседе с Хэскеллом: поблагодарив американцев за помощь, он подчеркнул, что русские привыкли питаться черным хлебом и рыбой. Американцы предлагали слишком сложные блюда, по питательным свойствам сравнимые с “коробкой конфет”[275]. Один иностранный гуманитарный работник объяснил сотруднику АРА преимущества использования цельнозерновой муки: она позволяла готовить более здоровые блюда, привычные для российского рациона, а стоила втрое дешевле белой муки, благодаря чему американцы могли накормить гораздо больше детей за те же деньги. Не зная, что на это ответить, американец пробормотал, что АРА поставляет лишь лучшее продовольствие.

Несмотря на недостатки американских продуктов, кукурузная кампания обернулась огромным успехом. Она спасла крестьян, не только наполнив их пустые животы и дав им сил вернуться на работу в поля, но и не позволив им съесть импортированное советским правительством посевное зерно, которое необходимо было посеять весной, чтобы собрать приличный урожай летом. Русские не полюбили кукурузу, но она положила конец худшему периоду голода. Кроме того, кампания принесла другие выгоды. Необходимость перевозки зерна заставила Россию улучшить транспортную систему и переоборудовать морские порты. Появление десятков тонн импортного зерна снизило цены на продовольствие и помогло ограничить приток беженцев в города. Оно даже подтолкнуло к приведению в порядок городов и сел. Сотрудники АРА сформировали так называемые кукурузные бригады, в основном из беженцев, которые чинили дороги, мосты, здания и железнодорожные пути, получая жалованье кукурузой. Работа в кукурузных бригадах с целью побороть грязь, которая рождала болезни, также заставляла русских воспрянуть духом. Один сотрудник АРА, Гарольд Бакли, описал новую жизнь в российском городе Орске:

Кукуруза превратила Орск из мертвого города, на который было жалко смотреть, в город счастливых людей, которые живут обычной жизнью, поют песни, небольшими группами прогуливаясь вечером по улицам, танцуют в парке под аккомпанемент оркестра – словом, делают все, что делали в лучшие дни[276].

Вместе со смертью голод принес в деревни тишину. Исчезли звуки сельской жизни, рождаемые огромным количеством животных, диких и домашних, и людей – поющих в полях женщин, запрягающих повозки мужчин, играющих детей и церковных колоколов, созывающих верующих на молитву. Теперь, с прибытием кукурузы, в деревни вернулась жизнь, а вслед за ней – и этот радостный шум.

Сотрудники АРА считали, что пик кризиса миновал. В апреле Гувер решил, что нужно запланировать окончание миссии в течение полугода. В мае нью-йоркское отделение получило от начальников округов отчеты, поддерживающие решение Гувера. При хорошем урожае Россия могла положить голоду конец, более не нуждаясь в американской помощи. Российская миссия была почти закончена. По крайней мере, так тогда казалось.

28 апреля Чайлдс выехал из Казани на пароходе, чтобы проинспектировать распределение кукурузы в округе. Теплым солнечным днем он наблюдал, как зерно загружают на судно, и не мог поверить, что всего десять дней назад по реке еще шел лед. Повсюду были голодные люди. “Как хищные птицы, они слетались к машинам и кораблям, падали на колени и подбирали из пыли и грязи зерна кукурузы, высыпавшиеся из мешков, которые ворочали грузчики”[277]. Когда они подошли слишком близко, красноармеец выстрелил из винтовки, чтобы на время их отпугнуть. Лишь после отплытия Чайлдс проверил собственные припасы: в двух ящиках, упакованных русской экономкой, не оказалось ничего, кроме хлопьев (Quaker Oats, Shredded Wheat, Grape-Nuts и Corn Flakes). “Терпеть не могу этот типично американский институт еды для завтрака”, – разочарованно отметил он[278].

Илл. 39. В комитете АРА в Тетюшах

Две недели он ездил по округу. 30 апреля пароход причалил к берегу в Тетюшах, где предполагалось проинспектировать склады, стоящие в тени высоких утесов у реки. Собралась большая толпа – люди ждали своей очереди получить кукурузу и отнести паек домой. Председатель Тетюшинского комитета помощи заверил Чайлдса, что местные жители никогда не забудут, как американцы спасли им жизнь.

5 мая Чайлдс и переводчик Симеон застряли в Спасске без транспорта. День рождения Карла Маркса был объявлен выходным днем. Не теряя времени зря, Чайлдс решил записать свои мысли об увиденном в последние дни.

“Словно дразня советское правительство, голод пробудил в людях самые индивидуалистические инстинкты. Более удачливые обитатели деревень не спешат помогать тем, кто пребывает в самой сильной нужде”[279]. Он слышал, что в некоторых случаях семьи даже не помогали ослабленным родственникам. “Умирающим от голода не стоит надеяться на поддержку собственной семьи. Когда человек ложится в постель, ослабев от голода, его оставляют без присмотра и без помощи”[280]. Теперь, когда на улице стало теплее, больные выходили из дома и ложились на дорогу, надеясь, что найдется “добрый самаритянин”, который решит им помочь. Но никто к ним не подходил. Они лежали, умирая, “опухшие от голода, с желтой, как пергамент, кожей”[281].

Голодая, тело прежде всего начинает черпать силы из собственных запасов глюкозы. Исчерпав их, оно обращается к жирам, затем к белкам. Голодный организм начинает пожирать себя изнутри. Кожа теряет здоровый цвет и становится тоньше. Квашиоркор, тяжелая отечность, вызываемая дефицитом белка, приводит к опуханию рук, ног и живота. Волосы и зубы выпадают, а пораженная всевозможными инфекциями кожа лопается и сочится жидкостью с неприятным запахом. Белки глаз приобретают нездоровый оттенок, и некоторые жертвы начинают страдать от ночной слепоты. Лишенный энергии, разум постепенно помутняется. В конце концов жертва перестает двигаться и умирает.

Путешествуя по деревням, сотрудники АРА научились оценивать масштабы голода по соломенным крышам. Нетронутые – свидетельствовали, что голод щадил людей. Если амбары стояли без крыш, а на избах они были целыми, голод был серьезен. Если соломы не было ни на амбарах, ни на избах, масштабы голода были ужасны. Сначала крестьяне кормили соломой скот, чтобы животные не погибли. Съев животных, люди начинали есть солому, перемешивая ее с глиной или лебедой. Сначала они съедали солому с амбаров, затем с изб. Если в избе было две комнаты, они старались не съедать солому, покрывающую крышу одной из них, чтобы было где укрыться от снега и дождя.

В деревне за деревней люди обступали Чайлдса, чтобы поблагодарить его и Америку за помощь. К ним присоединялись даже чиновники, которые забывали об официальных условностях, знакомых Чайлдсу по первым визитам, и во всеуслышание благодарили не только американский народ, но и правительство США. В Буинске благодарный чиновник утверждал, что если американцы столкнутся с национальным бедствием, они могут рассчитывать на сочувствие и поддержку российского народа.

Георгина не выходила у Чайлдса из головы, и он часто писал ей. “Хотелось бы мне быть в Петрограде”, – снова и снова повторял он и выражал желание навестить ее в июне. В своих письмах он рассказывал ей обо всем – о том, как страдал из-за того, что не смог стать писателем, о своей мечте отправиться в поход по Центральной Азии, о трагической гибели старшего брата, который был любимцем родителей, о своем пристрастии к бутылке, о взглядах на религию, политику и смысл жизни. Люди, писал он, “похожи на миллионы листьев, которые раскрываются, а затем желтеют и опадают. Если и возможен рай, то только тот, что мы сотворим в этом мире, а если и возможен ад, то лишь такой, в котором мы живем”[282]. Человеческий долг, по его мнению, заключался в том, чтобы попытаться сделать мир немного лучше, чем он был до сих пор. “Такова моя религия, и я имею смелость предположить, что если бы она стала религией всего мира, то совсем скоро мы создали бы свой рай – здесь, на земле. Это объясняет, почему я социалист, почему я циничен, почему я люблю иронию <…> и почему острее всего я чувствую, что жизнь моя лишится смысла, если я проживу ее, не сделав своего вклада в развитие человечества”[283]. Порой Чайлдс боялся, что заходит слишком далеко и Георгина сочтет его “жалким сентиментальным дураком”.

Георгина подталкивала Чайлдса открывать ей душу, хотя по очевидным причинам не могла одобрить его веру в социализм и восхищение советским проектом. Ей очевидно, писала она, что он просто не может понять, какие страдания выпали на долю ее семьи и других людей ее круга: “Нам, прошедшим разорение и глубокие муки, кажется странным слышать, что вас восхищает «современная Россия», ведь для нас она перестала быть домом, и мы постоянно мечтаем выбраться отсюда и страдаем, что не можем найти ни единого способа это сделать!”[284] Из писем понятно, что Георгина искренне интересовалась Чайлдсом, но в них есть и намеки на сомнения: насколько честны его признания в любви и насколько серьезны намерения? Могла ли она ему доверять? Что сулила ей жизнь с Чайлдсом? Смела ли она предположить, что он может увезти ее из России к лучшей жизни на Западе?

Недели сменяли друг друга, а чувства Чайлдса крепли. Он часами смотрел на фотографию Георгины и мечтал увидеть возлюбленную снова. Он писал, что спрашивает себя, реальна она или же, “словами По, лишь «мечта во сне»”. С каждым новым письмом от нее он увлекался ею все сильнее. “Быть может, вы богиня в человеческом облике? Я готов в это поверить, ведь я не мог и предположить, что в нашем мрачном мире вообще существуют такие, как вы”[285]. К концу мая он сообщил матери, что собирается при следующей встрече сделать Георгине предложение, а если она ответит отказом, то он навсегда останется холостяком. Он надеялся, что летом они смогут пожениться, а затем покинуть Россию. Чайлдс запросил у Хэскелла отпуск, чтобы съездить в Петроград. 1 июня ответа он еще не получил.

Поздно вечером 5 апреля Келли, Борис Эльперин, бухгалтер АРА, несколько проводников и ямщиков на трех санях выехали из Уфы. Взяв с собой продуктов на неделю, они отправились в Стерлитамак. Местное отделение АРА навлекло на себя подозрения после пропажи нескольких миллионов рублей. Предполагалось, что часть вины лежит на Хофстре, который открыл отделение и нанял нечистых на руку сотрудников. Местное башкирское правительство было недовольно происходящим. Это привело к возникновению трений в Уфе – между Беллом, Келли и Хофстрой, – и теперь Белл отправил Келли исправить ситуацию. “Я отправляюсь на секретное задание в качестве полномочного представителя, который должен произвести зачистку и наладить отношения с правительством. Если все получится, в Москве о скандале не узнают”[286]. Келли был рад на время уехать из Уфы и заняться решением непростой задачи.

Два дня они ехали по ухабистым дорогам. Стоял мороз, и путешествие было не из приятных. Их заранее предупредили о волках и бандитах, орудующих по пути. Келли также не проникся доверием к ямщикам, которые казались ему подозрительными, и клал руку на рукоятку лежавшего в кармане кольта, когда один из них подходил к нему слишком близко.

Беспокойство Келли было оправданно: он вез с собой 200 миллионов рублей. В этом регионе царило такое беззаконие, что башкирское правительство, опасаясь разбойников, отказалось перевезти 50 миллионов рублей из Уфы в Стерлитамак.

7 апреля они без проблем добрались до города, который предстал перед ними унылым оплотом грязи и нищеты. К концу следующего дня Келли уже мечтал его покинуть. “Я уже вздыхаю по соблазнам Уфы! Надеюсь, тебе не придется познать это странное чувство пребывания на краю света”, – писал он другу[287]. Знай Келли тогда, что застрянет в Стерлитамаке на три недели, он, возможно, сошел бы с ума.

Тепло встретив Келли, башкиры устроили настоящее торжество в его честь. “Был шумный праздник, и я, признаюсь, оскандалился, – написал Келли, когда похмелье рассеялось. – Имея благородные намерения, я неверно оценил крепость башкирского самогона. Сегодня, двадцать часов спустя, я как новенький. Зуб болит даже меньше, чем до этого дебоша. Стоит мне об этом вспомнить, как голова кружится. Как его ни назови, это был, по сути, чистый спирт”[288]. Пьяный Келли поднимал тосты и рассуждал о недостатках советской экономической системы, а Эльперин исправно переводил его речи хозяевам, которые вежливо слушали. “Мы расстались лучшими друзьями. Борис говорит, что я им понравился. Концовка вечера плохо сохранилась в моей памяти. Говорят, я пел, но я этого не помню. Зато помню, как упал с повозки. И как выстрелил из пистолета на базарной площади, а потом еще раз, у себя на пороге. Причины на то были, но я их уже забыл”[289].

Вскоре Келли выполнил свою секретную миссию и исправил ситуацию в местном отделении. Он также посетил несколько детских домов. Было непросто. Келли огорчали страдания, свидетелем которых он становился, и он начинал подозревать, что американцы не в силах помочь нуждающимся. Он делал вид, что все это его не заботит, отчасти чтобы справляться с эмоциональной нагрузкой, но сквозь его мрачный юмор просвечивает душевная боль. “Я постепенно закаляюсь. Сегодня прошел мимо двух лежащих на улице трупов и почти на них не взглянул”[290].

Илл. 40. Труп в снегу на улице Стерлитамака

Ситуация в Башкирской республике ужасала. В ней проживало 1269 ооо человек, из которых 999 боо голодали. Чиновники в Стерлитамаке неделями посылали телеграммы наркому по делам национальностей Сталину, надеясь получить больше помощи от АРА. Теперь они сообщили Келли, что в одних башкирских деревнях умерло до половины жителей, а другие вымерли полностью и “исчезли с лица земли”[291].

Сотрудники АРА планировали отправиться на инспекцию округа, но лед на реке Белая еще не полностью растаял, поэтому они остались в Стерлитамаке. Келли чувствовал себя “узником грязи”. Хотя дружелюбные башкиры все еще приглашали его на застолья, он отказывался, ссылаясь на зубную боль. Наконец, 17 апреля, он все же принял приглашение в гости к башкирскому наркому путей сообщения. Выйдя из дома, они с Эльпериным наткнулись на тело ребенка, лежащее в грязи. Обступившие его собаки срывали с него лохмотья и обгладывали маленькие кости. Мужчины обошли труп и продолжили свой путь.

И снова самогон лился рекой. На старом фонографе играл какой-то вальс. Мужчины и женщины курили и выпивали. “С первым тостом началась борьба – они пытаются меня напоить, но я твердо намерен остаться на ногах”[292]. Вместо того чтобы осушать стакан при каждом тосте – как требовала традиция, особенно от мужчин, – Келли пил самогон маленькими глотками. Женщинам его поведение казалось оскорбительным и недостойным мужчины. Келли выругался на них по-английски. Эльперин тем временем забыл, что должен переводить, напился и ускользнул куда-то с одной из женщин. Мужчины ушли рано утром. Пока они шли домой, звучали выстрелы, и оба держали руки на пистолетах. На следующее утро, выйдя из дома, они увидели на дороге лужу из человеческих мозгов. Каждый день на городских улицах подбирали по дюжине трупов.

Не зная, чем заняться, и не имея возможности вернуться в Уфу из-за распутицы, Келли коротал дни в местном отделении АРА. Чтобы убить время, он писал Джейн и друзьям. В одном длинном письме он изложил свои пессимистические взгляды на Россию и ее будущее. “Эффективно ли работает правительство? Палата олдерменов в любом городе Дакоты смогла бы управлять знакомыми мне губерниями или этой Башкирской республикой лучше, чем текущее руководство <…> За редким исключением эти люди не имеют компетенций, даже чтобы управлять делами маленького продовольственного магазина”[293]. Он признал, что ничего не знает о людях из центрального правительства, но, учитывая, кто руководит губерниями, начальники из Москвы не могли бы ничего добиться, даже будь у них таланты Герберта Гувера. Насколько Келли мог судить, русские не знали слова “инициатива”. Что касается высокопоставленных российских чиновников, они показались ему “усталыми, запуганными людьми, лучшими в стране, но катастрофически непригодными для своей работы <…> Начисто лишенные амбиций, они все же опасались, что после ухода АРА нажитые во время работы враги им навредят”[294]. Хотя хороший урожай действительно мог избавить людей от страданий, он не мог помочь “сдержать откат к варварству, который неизбежен при износе средств производства, имеющихся в стране”[295]. Им нужны были инвестиции, но, поскольку они упорно пытались дискредитировать западный капитализм, называя его злом, трудно было понять, кто решится инвестировать в эту страну.

День за днем шел дождь. Пока мужчины ждали прибытия из Уфы парохода, который должен был отвезти их домой, Келли листал старые номера The Saturday Evening Post. Цветная реклама еды не улучшала настроения. Вынужденный простой “чуть не свел [его] с ума”. “Я уже несколько дней пребываю в коматозном состоянии”, – жаловался он в одном из писем[296]. Никто не хотел выходить на улицу, ведь на каждой прогулке они видели трупы, лежащие лицом в грязи. В конце концов они убедили татарских ямщиков попробовать выехать в Уфу 30 апреля, несмотря на ужасные дороги, затопленные равнины и слякотные моря. Через 36 часов утомительного пути мужчины наконец добрались до Уфы. Белл так обрадовался Келли, что кинулся ему на шею.

Белл не только скучал по Келли, но и отчаянно нуждался в дополнительной паре рук. Шестнадцать сотрудников отделения заболели тифом. Среди них был и Хофстра, а это значило, что Келли стал вторым человеком в округе. Прекрасный переводчик Уиллиг умер от тифа, пока Келли был в отъезде. Впрочем, несмотря на дефицит рабочих рук, первым делом Келли отправил Бленди в Стерлитамак – отчасти чтобы он взял на себя руководство поставками кукурузы в регион, но главным образом чтобы просто убрать его с глаз долой. Бленди там долго не продержался. Когда у него поднялась температура, он вернулся в Уфу, где оказалось, что у него тиф. Он умер через неделю, 17 мая. Келли не оплакивал его, но переживал за свое здоровье, ведь он общался с Бленди во время его болезни. В знак траура по одному из сотрудников отделение АРА в Уфе закрылось всего на день. Российским сотрудникам это показалось странным проявлением холодности, но Келли было “наплевать”, что они думают: “Человеку, мечтающему о торжественных похоронах, не стоит умирать в Уфе. Нам же важно оставлять прошлое в прошлом”[297].

Тело Бленди отправили на бальзамирование местному гробовщику, но его плохую работу пришлось переделывать. Вместе с остальными американцами Келли отвез накрытый флагом гроб на вокзал, чтобы отправить в Москву. По пути за грузовиком бежали дети, пришедшие попрощаться с добрым мистером Бленди, который приходил к ним в школу и учил их фокусам. После официального прощания с Бленди в Москве по улицам столицы прошла пышная погребальная процессия, в ходе которой рядом с катафалком, запряженным шестеркой нарядных лошадей, шли одетые в белые фраки и цилиндры мужчины, сопровождавшие украшенный лилиями гроб. По завершении торжественной церемонии останки отправили в Америку.

В знак признательности за помощь Бленди российскому народу советское правительство оплатило похороны. АРА оснастила центральную уфимскую больницу новым медицинским и хирургическим оборудованием и назвала ее Мемориальной больницей имени Гарольда Бленди. Городские власти установили на главной площади памятник Бленди и назвали его именем один из детских домов. Казалось, имя Бленди навсегда останется символом жертвы, принесенной одним американцем во имя жизни российских людей.

Илл. 41. Похороны Бленди в Москве

Бленди был не единственным американцем, скончавшимся в ходе российской миссии. Клейтон Крэтц, работавший в Американской меннонитской гуманитарной миссии на Украине, осенью 1920 года был арестован красноармейцами по обвинению в шпионаже. Больше его не видели, и причина его смерти остается неизвестной. Кроме того, одним октябрьским вечером 1922 года на улицах Симбирска без следа пропал Филип Шилд. Ходили слухи, что он покончил жизнь самоубийством, страдая из-за любовного романа с замужней женщиной, или был убит бандой, которую поймали за воровством сахара со склада АРА, или просто стал очередной случайной жертвой насилия. Несмотря на тщательное расследование, правду о его таинственном исчезновении выяснить так и не удалось, а его тело не было найдено.

Испытания долгих дней в Стерлитамаке убедили Келли, что России с него хватит, и по возвращении в Уфу он сообщил Беллу, что намерен уволиться не позже 20 июня. Не стоит и говорить, что его решение расстроило Белла. “Мы здесь одни, Кел, и дело нужно довести до конца”, – сказал он. Келли был для Белла настоящим “спасителем”, и полковник не представлял, как продолжать работу без него[298]. Американская группа была очень маленькой – Хофстра болел, Бленди умер, поэтому в Уфе осталось всего пять человек, хотя из Москвы обещали прислать подкрепление, – но при этом им приходилось кормить более 400 тысяч детей и 80о тысяч взрослых. Кроме того, американцы основали в Уфе и пяти других городах “Комитеты городского благоустройства”, которые должны были принимать участие в ряде строительных проектов – от прокладки дорог и возведения мостов до рытья колодцев и ремонта больниц. В Златоусте они руководили строительством 270 автомобильных мостов, починили 160 существующих мостов, установили 94 питьевых колонки, отремонтировали две большие школы и проложили 840-метровый водоотводный канал, планы об устройстве которого обсуждались на протяжении 70 лет, но были реализованы лишь при поддержке американцев.

Келли не сомневался, что Белл попросит его остаться, и понимал, что работы еще много, но с него было достаточно. 20 мая он написал Хэскеллу и запросил у него разрешения уволиться через 30 дней, ровно через шесть месяцев после прибытия в Москву. Он выразил надежду, что Хэскеллу хватит времени, чтобы найти ему замену, и пообещал обучить новичка. Он сказал, что ему жаль уходить, но его вынуждают “неотложные обстоятельства личного характера”. Называть обстоятельства он не стал.

15 мая Гувер обратился с речью к Международной торговой палате в Вашингтоне и описал ситуацию в Советской России. Он сказал собравшимся, что свержение царского режима, который, по его словам, веками “плохо управлял” страной, было благом, но теперь “великий народ испытывает такие муки, каких мир не знал с самых Темных веков”. Маятник качнулся слишком далеко в сторону разрушения, и люди в России медленно умирают, причем убивают их не внешние, а внутренние причины. Хотя годом ранее большевики отказались от экстремальной формы коммунизма в пользу более мягкого варианта социализма, в настоящее время экономическая система государства непродуктивна и обречена на крах. Если русские выбрали для себя такую форму государственного устройства, это их дело. С помощью США было спасено более десяти миллионов российских жизней, но судьба народа остается в руках русских, а не в руках иностранцев.

Гувер признал, что, по мнению многих, лишь установление официальных дипломатических отношений с США поможет оживить российскую экономику, но назвал эту мысль – вполне справедливо – ошибочной. Во-первых, Россия была банкротом, а следовательно, не имела средств, чтобы вести торговлю. Во-вторых, пока юридическая система не обеспечивает безопасность инвестиций, иностранный капитал будет обходить Россию стороной. В-третьих, даже до Первой мировой войны, в более благоприятный экономический и политический период, объемы русско-американской торговли были незначительны. Американский народ не оставил Россию и оказывал ей благотворительную помощь, но одной благотворительностью было не решить всех российских проблем[299].

Речь Гувера прозвучала прямо перед закрытием Генуэзской конференции, которая окончилась провалом. Это устраивало и Гувера, и госсекретаря Чарльза Эванса Хьюза, ведь ни один из них не хотел, чтобы американская помощь открыла дверь для официального признания Советской России. Переговоры продолжились в июне в Гааге, но США снова не приняли участия в конференции, и снова Союзники не смогли решить вопросы о российских иностранных долгах и дипломатическом признании страны[300].

Специальный представитель Гувера – Голдер – в последние месяцы стал еще пессимистичнее взирать на американо-советские отношения и разделял взгляды своего начальника. “Шесть месяцев назад я считал большевистских лидеров настоящими государственными деятелями, – писал он в апреле, – но теперь я вижу в них дешевых истсайдских политиков и лавочников. Они считают, что могут купить американцев, соблазняя их торговлей свиной щетиной; они думают, что могут запугивать нас, пока мы не решим откупиться от них предложением кредита или признания”[301]. На встречах с Каменевым Голдеру стало очевидно, что правительство специально осложняет жизнь АРА, чтобы заставить США установить официальные отношения с советской страной. Работать с большевиками, с отвращением заметил он, было все равно что работать с “торговцами живым товаром”[302]. Впрочем, губернатор Гудрич, еще одни глаза и уши Гувера на месте событий, не согласившись с Голдером, в том же месяце порекомендовал Гуверу лоббировать признание Советской России как лучший способ сдержать правительство, который может даже привести к его смене.

Хотя представители США не участвовали в переговорах в Гааге, Гувер хотел поддерживать диалог с советскими чиновниками в надежде улучшить отношения между странами. Он поручил эту задачу Голдеру и Гудричу. С июня они стали назначать встречи с российскими чиновниками, и Голдер сообщал о них в регулярных письмах Кристиану Гертеру, помощнику Гувера и будущему госсекретарю. Президент Гардинг поддерживал такую закулисную дипломатию и встретился с Гудричем перед его возвращением в Россию, чтобы поручить ему прощупать советское руководство по вопросам о торговле и установлении политических отношений.

Вечером 8 июня Голдера и Гудрича привезли в Кремль на встречу с высокопоставленным коммунистическим лидером Карлом Радеком, чтобы продолжить разговор, начатый Голдером и Радеком еще в декабре. Разозленный выступлением Гувера, Радек назвал США “злейшим врагом” России и заявил пораженным гостям, что без торговли с Россией процветания Америке не видать. Беспокойство о защите частной собственности, по словам Радека, было чисто “теоретическим вопросом”[303]. Русские строят свою армию и обхаживают японцев, а когда они достигнут в этом успеха, американцы запоют на другой лад и пожалеют, что не приняли российское предложение установить хорошие отношения.

Пока шли эти разговоры, АРА пыталась понять, сколько ей еще оставаться в России. В апреле Гувер решил завершить миссию за полгода, не сомневаясь, что пик голода пройден, и мечтая отделаться от необходимости вести дела с Советской Россией. Желая понять, какая ситуация складывается в сельской местности, и принять на этом основании окончательное решение об уходе из России, Хэскелл в середине июня вызвал руководителей округов в Москву, чтобы они доложили обстановку на вверенных им территориях. На встрече Голдер отметил, что кукурузная кампания утомила людей и многие хотели отправиться домой. Несколько руководителей округов признали огромный успех кампании и выразили мнение, что следующего урожая России хватит, чтобы прожить без американской поддержки. Советские дипломаты в Гааге действительно заявили, что голод в России кончился и страна больше не нуждается в гуманитарной помощи. Весной в советской прессе начали публиковаться оптимистичные прогнозы на осенний урожай. На основе прочитанного Хэскелл, несмотря на возражения некоторых руководителей округов, утверждавших, что голод еще не побежден, решил, что АРА следует как можно скорее свернуть миссию. Передав свои выводы Гуверу, Хэскелл предложил закончить работу к середине октября и покинуть страну в декабре. “Великий голод в России закончится с нынешним урожаем”, – сообщил он начальнику[304]. По сути, Хэскелл просто подтвердил решение Гувера завершить операцию до конца года.

Прежде чем покинуть Уфу, Келли пришлось дождаться возвращения Белла с московского совещания АРА. Ему не терпелось собрать вещи и отправиться в путь. Белл наконец вернулся 24 июня, и они допоздна проговорили о будущем операции. Белл сказал, что Хэскеллу надоел советский обструкционизм и он готов завершить миссию. 26 июня в отделении состоялась небольшая прощальная вечеринка, на которой Келли подарили серебряный кубок с выгравированными словами благодарности на русском языке. В его честь сказали несколько речей. Келли отметил в письме, что его не раз заставили покраснеть, хотя прежде в России никто еще не вгонял его в краску. Его проводили на вокзал, где он со всеми простился. Тяжелее всего ему было прощаться с Борисом Эльпериным, который стал его единственным русским другом. Келли был уверен, что никогда больше его не увидит. Когда поезд отошел от станции, Белл послал Хэскеллу телеграмму, в которой похвалил замечательный характер и рабочую дисциплину Келли. Всем было ужасно жаль его отпускать.

Келли планировал выехать из Москвы утром 4 июля, но авария на линии его задержала. Он присоединился к остальным сотрудникам АРА на традиционно американском праздновании Дня независимости, устроенном в парке старого дворянского имения. В программе были пикник и бейсбольный матч. На праздник пригласили русских девушек, которые говорили по-английски, “чтобы все казалось естественным”, как сострил Келли. Матч “Синего дома” и “Бандитов” привлек любопытных зрителей, которые наблюдали за ходом игры, стоя у кромки поля и лузгая семечки. Противостояние чуть не завершилось дракой после сомнительного решения арбитра, но более хладнокровные участники встречи сумели всех успокоить и продолжить игру. В конце концов “Бандиты” вырвали победу у своих противников со счетом 13:12. Келли ушел с последнего аута. Услышав, что аварию устранили и поезда снова пошли, он сорвал с руки перчатку и поспешил на вокзал. “Выбрался из России! – через несколько дней написал он Джейн из Риги. – Я ужасно грязный и выгляжу непрезентабельно, но зато я здесь!”[305] Из Риги он отправился в Лондон, а затем в Нью-Йорк.

В тот день в России прошли и другие бейсбольные матчи, включая встречу команды Казани и Симбирска с командой Самары. Питчером казанско-симбирского клуба стал Дж. Ривз Чайлдс.

2 июля Чайлдс и шестеро коллег выехали из Казани в Симбирск на пароходе “Печерец”. Расстояние между городами составляло около 225 километров. В Симбирске на борт поднялись еще трое американцев, и все вместе они продолжили путь в Самару.

Это был самый красивый отрезок реки, и американцы весь вечер сидели на палубе, наблюдая игру цвета на воде и восход луны. 4 июля, прибыв в Самару, они спустили на пристань свой “кадиллак” и поехали в отделение АРА. Познакомившись с коллегами и перекусив, они расселись по автомобилям и отправились на пустырь на окраине города, чтобы исполнить свой американский долг, как отметил Чайлдс в своем дневнике. Самара потерпела поражение со счетом 7:12 – и Чайлдс не преминул объяснить это качеством своих подач. Он гордился тем, что они “доказали свой патриотизм”, а также привезли национальный спорт “в российские степи и под сень Уральских гор”[306].

Илл. 42. На борту парохода “Печерец”. Слева направо: Чайлдс (в белой блузе в русском стиле), Генри Вольф и Элвин Бломквист, работавший в АРА в Симбирске

Тем летом Чайлдс был полон энтузиазма. Казалось, все складывается в его пользу. Он замечал, что отношение советского правительства к Америке становится все более доброжелательным, и надеялся, что это приведет к достижению официального дипломатического взаимопонимания между странами. Он слышал, что по окончании гуманитарной миссии будет создана новая организация – Американская администрация восстановления, – которая станет содействовать экономической реконструкции страны. Лучших сотрудников АРА планировалось оставить в России, и Чайлдс имел все основания полагать, что войдет в их число. Его надежды укрепились, когда в конце июня в Казани побывал помощник Гувера Кристиан Гертер, которого сопровождали Хэскелл, Гудрич, Браун и Эдгар Рикард, генеральный директор АРА из Нью-Йорка. Гертер с глазу на глаз сказал Чайлдсу, что его доклады читает не только Гувер, но и сам президент Гардинг, причем оба они ими очень довольны. Он также сообщил, что Россия может вновь открыть двери Западу, а когда это произойдет, Чайлдсу, вероятно, предложат должность торгового представителя. О лучших новостях Чайлдс не мог и мечтать.

Илл. 43. Сотрудники АРА в Симбирске играют в бейсбол за своим домом. Слева видно русского, который наблюдает за странной игрой, стоя за забором

Не стоит также забывать о Георгине. 7 июня Чайлдс получил от Хэскелла разрешение взять отпуск и отправиться в Петроград. Он написал Георгине, что едет к ней, и сказал, что собирается преподнести ей сюрприз. Чайлдс решил никому не рассказывать о своем желании сделать ей предложение. Хотя он уже сообщил о своих планах матери, теперь он снова написал ей и взял с нее слово не рассказывать знакомым о прошлом Георгины. Он заверил ее, что женится на Георгине, несмотря на ее аристократическое происхождение. Сказав матери, что никто из них не склонен к снобизму, он велел при любых вопросах о его взглядах повторять его слова:

“Я остаюсь СОЦИАЛИСТОМ”[307]. Если же кому-то это не понравится, “им придется с этим смириться”[308].

Его поезд прибыл в Петроград утром 13 июня, и Чайдлс отправился прямиком в отделение АРА, к Георгине. Ее начальник Хершел Уокер отпустил ее после обеда, и они с Чайлдсом пошли в местный парк, где Чайлдс попросил Георгину стать его женой. Она была потрясена. Девушка сказала, что не ожидала предложения, ведь они едва знали друг друга, а затем отметила, что первым делом им следует поговорить с ее матерью. Матильду предложение Чайлдса удивило еще сильнее. Он весь вечер убеждал их в искренности своих намерений и здравости ума. После ужина он ушел и сказал, что вернется на следующий день, чтобы услышать ответ Георгины.

Когда он пришел к ним на следующее утро, Матильда все еще считала, что Чайлдс слишком спешит, но Георгина переменила мнение. После долгого спора Матильда сдалась. Чайлдс заверил ее, что после свадьбы, когда его работа в АРА будет закончена, он поможет им с Георгиной уехать из России. Не стоит сомневаться, что это обещание повлияло на решение Матильды.

Посетив революционный суд, чтобы оформить документы, Чайлдс и Георгина поженились на скромной церемонии 16 июня. Тем вечером дочь и мать проводили Чайлдса на вокзал. Он дал слово вернуться в августе и устроить настоящую свадьбу в Исаакиевском соборе. Он также намеревался сделать все возможное, чтобы добиться перевода жены в Казань. В поезде Чайлдс написал домой: “Дорогая мама, я не могу передать, как я счастлив”[309]. Судя по всему, мать Чайлдса не сообщила новость его отцу, который не одобрил союза, и тот узнал о свадьбе только 28 июня, прочитав объявление в The New York Times. С тех пор он не прислал сыну ни единого письма.

Летом 1922 года слава АРА достигла пика. По словам одного американца, АРА стала “самой популярной организацией Советской России”. Доктор Бабаев, работавший в АРА в Одессе, отметил, что “слово «американец» приобрело обаяние и вес среди всех классов населения <…> Американскую администрацию помощи будут помнить долго”. Писатель Корней Чуковский вспоминал:

Завидев американцев на улице, русские дети кричали: “Ара!” Вместо того чтобы произносить аббревиатуру по буквам, они делали из нее целое слово из двух слогов на манер возгласа “ура”. Стали появляться неологизмы, которые свидетельствовали о культурном влиянии американцев. Сотрудников АРА называли “аровцами” или “арцами”. АРА упоминалась в театральных постановках и сочинениях таких писателей, как Владимир Маяковский, Велимир Хлебников и Михаил Булгаков. О продуктах АРА даже слагали стихи:

Очарование Америкой отражало размах деятельности АРА в Советской России. Американцы теперь не только снабжали страну продовольствием, но и работали на многих других фронтах.

В июле АРА занималась организацией масштабной кампании по вакцинации против холеры, тифа и оспы. В программу предполагалось включить всех детей и взрослых, получающих американское продовольствие, а также любого, кто пожелает сделать прививку. Вакцины готовились в Институте Пастера в Париже и еженедельно отправлялись с курьером в Москву, а оттуда распределялись по округам. К середине лета АРА заказала 7 миллионов доз, и половину из них уже доставили в Россию.

Илл. 44. АРА прививает петроградских детей от холеры и тифа

Кампания сразу стала такой популярной, что американцы решили привить французскими вакцинами как можно больше людей. Чтобы местные врачи выезжали из городов в зоны голода, где вакцинация требовалась особенно остро, АРА предлагала им хорошие пайки, и эта стимулирующая мера доказала свою эффективность. Когда летом в Поволжье вспыхнула малярия, АРА поставила 120 тысяч доз хинина для подкожной инъекции, а также 500 тысяч таблеток хинина и 135 килограммов порошкового вещества. К концу года АРА импортировала 91 миллион доз дифтерийного антитоксина, 8 миллионов доз столбнячного антитоксина и 4,5 миллиона доз вакцины от оспы.

В стране по-прежнему не хватало основных медицинских принадлежностей. Доктор Марк Годфри, работающий в Симбирске, отметил, что в одном из городов округа уже четыре года не видели марли. Его ассистенту пришлось пройти 50 километров, чтобы принести марлю из амбулатории Годфри. Перед уходом он сказал доктору, что будет сторониться главной дороги и срезать путь по лесам, чтобы у него не украли такое богатство на обратном пути.

АРА загрузила медицинскими принадлежностями целый железнодорожный состав: 22 вагона были полны всевозможных медикаментов, оборудования, одеял, постельного белья и дезинфицирующих средств. “Санитарный поезд № 1” под руководством врача из АРА, которому подчинялся целый штат медсестер и санитаров, курсировал по России с остановками в Туле, Курске, Орле, Рязани и других городах. Американские медицинские принадлежности поступили примерно в j тысяч больниц и поликлиник.

В Петрограде АРА провела очистку системы водоснабжения, использовав 250 тонн хлорной извести, и вакцинировала 75 тысяч человек от холеры. В Самаре – пожертвовала городу хлоринатор Wallace and Tiernan вместе с полугодовым запасом газообразного хлора, чтобы обеспечить 200 тысяч человек чистой водой. Газообразный хлор также поставили в Оренбург. Местное управление здравоохранения Марийской автономной области обратилось к медицинскому отделу АРА с просьбой помочь с прокладкой новой системы подачи воды. В московской амбулатории АРА устроили стоматологическую клинику, к работе в которой привлекли добровольцев. Получая от русских любое золото – царские рубли, украшения, медали, – стоматологи плавили его, чтобы чинить старые коронки и пломбы. Не столь удачливым людям проводили процедуры попроще – вырывали зубы, – зато бесплатно. По всей России АРА стерилизовала кишащую паразитами одежду, выдавала людям мыло, снабжала нуждающихся медикаментами, открывала клиники для лечения венерических болезней, финансировала строительство общественных бань и спонсировала санаторий для больных туберкулезом детей.

Российская миссия приобрела всеобъемлющий характер. В мае 1922 года врачи киевской больницы написали письмо, в котором попросили АРА взять больницу под свой контроль, поскольку потеряли веру в Народный комиссариат здравоохранения. Подобные просьбы звучали все чаще. Русские просили помочь им с основанием и реорганизацией детских приютов, больниц, поликлиник, амбулаторий и общежитий.

Илл. 45. Трое одесских детей в новых американских ботинках и одежде, сшитой из мешковины, благодаря АРА

АРА также распределила по стране более 250 тысяч килограммов одежды и обуви, которые были пожертвованы целым рядом американских организаций[312].

Московские чиновники подозревали, что американцы наводняют страну дешевыми товарами, полагая, что русские всему обрадуются, и подвергли американскую одежду проверке. Их поразили результаты после нескольких стирок. С каждой следующей стиркой ткань не расходилась, а становилась, как сказано в отчете, “все мягче и белее. После четвертой стирки кисея бела как снег, притом так мягка и плотна, что никто не мог бы найти в ней недостатка”[313]. Один советский чиновник заказал себе костюм из американской ткани, которая оказалась такой теплой и качественной, что он спокойно работал в конторе и даже закатывал рукава, пока его коллеги дрожали в дешевых костюмах и пальто.

АРА помогала российским ученым, студентам и художникам, а также передала 1,1 миллиона долларов от Фонда Рокфеллера школьным учителям. Отрезанные от западного научного мира, российские врачи умоляли американцев снабдить их новейшей литературой по специальности, и АРА нашла способ распределить подписки на 27 различных медицинских журналов между российскими университетами. АРА организовала поставку 12,5 тысяч килограммов научной литературы, пожертвованной Смитсоновским институтом, Американским обществом инженеров-механиков, Институтом Карнеги и другими организациями. В Москве американцы создали программу для пропитания более 4 тысяч студентов, в том числе учившихся на врачей.

АРА распределила помощь, пришедшую от Студенческого фонда дружбы YMCA, и благодаря этому накормила 10 тысяч студентов в Москве, Петрограде, Киеве, Екатеринославе и Одессе. В конце июня 300 танцоров балета пришли на кухню АРА, устроенную в легендарном московском ресторане “Эрмитаж”, чтобы забрать продовольственные пайки, оплаченные великой прима-балериной Анной Павловой. Когда Моррис Гест, театральный продюсер из Нью-Йорка, который хотел в 1923 году привезти Константина Станиславского и Московский художественный театр в Америку, выразил желание отправить 250 продовольственных посылок актерам Одессы, АРА помогла ему это устроить. Более 200 американцев, застрявших в России после революции без надежды покинуть страну, вернулись на родину с помощью Джона Лерса, руководившего отделом связей АРА.

Илл. 46. Среди ученых, получивших поддержку от АРА, был нобелевский лауреат физиолог Иван Павлов. Сотрудники АРА сделали этот снимок при посещении его петроградской лаборатории

В середине июля Гувер составил промежуточный отчет о ходе миссии для президента Гардинга. К тому моменту АРА распределила 637 тысяч тонн зерновых на посев и пропитание, 55 ill тонн сгущенного молока, 25 тысяч тонн сахара и жиров, 3400 тонн какао и 29 721 тонну медицинских принадлежностей, одежды и прочих материалов. Теперь в АРА работало около 200 американцев в России и США, и 80 тысяч русских заведовали 15 700 кухнями, обслуживающими 8,5 миллиона человек[314]. Было невозможно установить, сколько именно жизней удалось спасти. Усердная работа привела к значительному повышению авторитета американцев. “Российский народ испытывает глубокую благодарность, и не возникает сомнений, что результаты принесут долгосрочное удовлетворение американскому народу”[315].

Через несколько дней в “Известиях” отметили, что американцы кормят даже большее количество людей – 9 миллионов – и собираются добавить к этому числу еще 1,2 миллиона человек на Украине. В той же статье эти цифры сравнивались с показателями других иностранных миссий: квакеры кормили 28 тысяч человек; итальянский и швейцарский Красный Крест – 94 тысячи; Международная рабочая помощь (Межрабпом) – too тысяч. Миссия под руководством норвежца Фритьофа Нансена помогла чуть более чем миллиону человек[316]. К августу, на пике миссии, число мужчин, женщин и детей, ежедневно питающихся на кухнях АРА, почти достигло ю,5 миллиона[317], что соответствовало четверти всего населения зоны голода. Это было в десять раз больше, чем АРА планировала изначально, и превышало совокупную численность населения 16 американских штатов – Невады, Вайоминга, Делавэра, Аризоны, Вермонта, Нью-Мексико, Айдахо, Нью-Гэмпшира, Юты, Монтаны, Род-Айленда, Северной Дакоты, Южной Дакоты, Мэна, Орегона, Колорадо – и округа Колумбия.

Несмотря на огромную работу АРА во имя российского народа секретные службы отказывались признавать реальную ценность этой деятельности и по-прежнему утверждали, что на самом деле оказание помощи остается прикрытием для коварных планов американцев, о чем сообщает внутренний рапорт, составленный летом 1922 года:

Наблюдения за работой русского отделения АРА в продолжение нескольких месяцев дали возможность ГПУ установить истинный характер ее деятельности. В настоящее время из имеющегося в распоряжении ГПУ материала видно, что, помимо помощи голодающим, в России АРА преследует другие цели, ничего общего не имеющие с гуманитарными идеями и филантропией. Личный состав сотрудников АРА, приехавший из Америки в Россию, вербовался при участии консервативных, патриотических американских клубов и под влиянием бывшего русского консула в Соединенных Штатах Бахметьева <…> Почти все сотрудники АРА имеют военный стаж. Большинство из них – это или быв. чины разведывательных и контрразведывательных американских органов, или люди, работавшие в белых русских и других противостоящих армиях. Наконец, часть из этих сотрудников принимала деятельное участие в работе АРА по свержению советской власти в Венгрии. Полковник Хаскель Вильям, уполномоченный АРА в России, был одно время верховным комиссаром на Кавказе. Он отличался тогда непримиримостью к Совроссии, возбуждая против нее Грузию, Азербайджан, Армению. Распространял в прессе небылицы о большевиках[318].

Правительству везде мерещились заговоры. Роберт Карклин, полномочный представитель при АРА в Самаре и товарищ наркома по делам национальностей Сталина, в мае отправил в Центральный исполнительный комитет секретное письмо, в котором предупредил правительство, что евреи на Украине используют АРА в качестве прикрытия для установления контактов с буржуазными еврейскими и сионистскими организациями Запада[319]. Власти с подозрением относились к тому, что американские евреи отправляли большое количество продовольственных посылок друзьям и родственникам с Украины. Рассматриваемые сквозь призму антисемитизма, связи западных и советских евреев намекали на существование международного еврейского заговора. По мнению Карклина, нужно было принять меры. С точки зрения секретных служб, попытки советских евреев организовать собственные комитеты помощи, сотрудничающие с зарубежными организациями, приравнивались к саботажу, а следовательно, все такие комитеты необходимо было немедленно обнаружить и распустить.

Впрочем, большинство русских не разделяло циничного недоверия ГПУ. Услышав, что Гувер собирается отправить продовольственные посылки российским ученым, Максим Горький написал ему 30 июля:

Ваша великодушная поддержка достойна величайшей похвалы. Тем не менее позвольте мне выразить благодарность всем гражданам Соединенных Штатов Америки и полное удовлетворение гуманитарной работой Американской администрации помощи, которой вы руководите. За прошедший год вы спасли от смерти три с половиной миллиона детей, пять с половиной миллионов взрослых, пятнадцать тысяч студентов, а теперь добавили к этому и еще около двухсот русских ученых профессий. Насколько мне известно, эта благотворительность обошлась Америке в 59 миллионов долларов, и все эти цифры говорят сами за себя. Во всей истории человеческих страданий мне неизвестно ни о чем, что было бы для человеческой души мучительнее того, через что проходят русские люди, а история практических гуманитарных миссий не знает ни одного достижения, сравнимого по масштабу и щедрости с оказанной вами помощью <…> Щедрость американского народа воскрешает мечту о человеческом братстве в момент, когда человечество отчаянно нуждается в поддержке и сострадании. Ваша помощь будет вписана в историю как уникальное, гигантское свершение, достойное величайшей славы, и надолго останется в памяти миллионов русских детей, которых вы спасли от смерти[320].

В день, когда Горький написал это письмо, в штаб-квартире АРА в Нью-Йорке состоялось внеочередное заседание руководителей организации, включая Гувера, Рикарда, Гудрича, Брауна и Гертера. На заседании обсуждался вопрос о будущем миссии. Несмотря на полученную в прошлом месяце от Хэскелла рекомендацию уйти из России к декабрю, по сути поддержавшую высказанное в апреле желание Гувера свернуть операцию к октябрю, руководители предложили новый план. Было решено, что АРА продолжит деятельность до сбора урожая 1923 года, но сократит масштабы операции: взрослых перестанут кормить 1 сентября, а детские программы будут нацелены на наиболее пострадавшие регионы, особенно на крупные города, где советское правительство испытывает трудности. Продолжится и программа продовольственных посылок. Хотя советские руководители заявили, что голод завершился и ситуация теперь по большей части под контролем, их слова не убедили АРА. Часто сообщения о ситуации в стране противоречили друг другу, а проверить их было непросто. Эта проблема не разрешилась и осенью. Всего за десять дней до заседания АРА 30 июля Нансен во всеуслышание объявил, что прошлый урожай был скудным и голод еще не отступил. В московское отделение АРА приходили отчеты от сотрудников на местах, которые подтверждали эту оценку. Кроме того, большинство американцев полагали, что голод все еще представляет огромную опасность, и Гувер опасался, что если АРА уйдет из России, пока она продолжает голодать, то репутация организации будет разрушена. В конце концов рекомендацию Хэскелла, данную после июньского совещания в Москве, решили не принимать во внимание. Российская миссия еще не закончилась.

Многие сотрудники АРА обрадовались, что миссию продлили, и особенную радость, пожалуй, испытал Гарольд Флеминг, который пытался попасть в Россию с тех самых пор, как в прошлом августе услышал о рижских переговорах. Флеминг в то время работал в АРА в Праге и составлял для лондонского отделения отчеты о ходе продовольственных операций и общей экономической ситуации в Чехословакии. Он родился в Салеме, в Массачусетсе, в 1900 году и учился в Брауновском университете. Он входил в Студенческий армейский учебный корпус и готовился к отправке на поля сражений в Европу, но конец войны разбил его мечты о заграничном приключении. Он перевелся в Гарвард, где изучал экономику, и получил степень бакалавра в 1920 году, а остаток года проработал в отделении YMCA в Лондоне. После этого, скопив немного денег, он отправился в поездку по Европе, добрался до Праги и поступил на работу в АРА.

Через несколько дней после того, как в августе 1921 года Флеминг написал Уолтеру Лайману Брауну в лондонское отделение АРА, что хочет принять участие в российской миссии, у него обострилась болезнь почек. В последующие недели его состояние ухудшалось, поэтому в октябре его пришлось перевести в университетскую больницу в Вене. Врачи боялись, что придется делать операцию. О болезни Флеминга сообщили его родственникам в Массачусетсе. В декабре Флеминг все еще оставался в больнице. В АРА решили отправить его назад в США, как только он достаточно окрепнет, хотя Флеминг утверждал, что по выздоровлении хочет остаться в Европе и продолжить работу в АРА. Капитан Артур Ринг-ленд, под началом которого он работал в Праге, исключительно высоко отзывался о его профессиональных и личных качествах, но стоял на своем. В середине декабря Флеминга наконец выписали из больницы, но оказалось, что возвращаться ему некуда: Рингленд сообщил ему, что пражская миссия завершает свою работу, а российская в нем не нуждается. Флеминг некоторое время провел в Италии, а затем вернулся в австрийскую столицу, надеясь устроиться в местное отделение АРА, но там сказали, что вакансий для него нет. Удрученный, Флеминг отправился в США.

И все же он не опустил руки. Он писал в нью-йоркское отделение АРА и получал отказ в ответ на каждое письмо. В конце концов удача ему улыбнулась. 15 мая 1922 года, всего через четыре дня после очередного письма с отказом, из лондонского отделения в нью-йоркское телеграфировали, что Флеминг может немедленно приступить к работе в России и занять должность в историко-статистическом отделе. “Дело срочное”, – говорилось в телеграмме. Флеминг несказанно обрадовался. Его мечта наконец сбылась.

Илл. 47. Гарольд Флеминг

Через пять дней он поднялся на борт парохода “Райндам”, принадлежащего компании Holland America Line, и отправился из Нью-Йорка в Лондон. Он зашел в штаб-квартиру АРА на Итон-сквер в Белгравии, чтобы оформить документы: ему полагалось жалованье 200 долларов в месяц плюс суточные – 6 долларов в день. Его официально предупредили, что при “вовлечении в политическую или коммерческую деятельность любого характера” он будет незамедлительно уволен, после чего ему придется оплачивать возвращение домой из собственного кармана. Прежде чем отправиться в Россию 5 июня, Флеминг заглянул в универмаг “Селфриджес”, чтобы купить продуктов в дорогу.

Он приехал в Москву 10 июня. Первым делом ему велели привиться от тифа, паратифа и холеры, а затем заняться подготовкой большой карты, показывающей охват операции АРА по стране. Он написал родителям в Беверли, Массачусетс, что чувствует себя гораздо лучше, чем перед отъездом, главным образом благодаря обилию свежего воздуха и физической активности: опасаясь подхватить тиф в переполненных трамваях, он везде ходил пешком. “Москва – это нечто среднее между современным Лондоном и древними Помпеями”, – написал он[321]. На улицах бурлила жизнь, магазины были полны товаров, люди сидели в ресторанах и кафе, но при ближайшем рассмотрении все оказывалось не таким, как на первый взгляд. Проходя мимо большого универмага Моссовета напротив Большого театра, Флеминг заметил в витрине коробки с пленкой Kodak. Удивленный, он остановился и заметил на коробках надпись: “Проявить до 1 февраля 1918 года”. Его изначальный восторг от прибытия в Россию вскоре развеялся. Он назвал Москву “самым отсталым и устаревшим метрополиям, который [ему] довелось повидать”[322]. Работа ему нравилась, но вечера казались невыносимыми. Читать было нечего, а театры ему быстро наскучили, поэтому в свободное время он гулял в одиночестве по паркам, бросая полные вожделения взгляды на русских женщин.

Затем все изменилось. Ее звали Полина Жирнова. Они познакомились в конце июля, когда она пришла преподавать ему русский. “Дорогие мои, – написал он, сразу став другим человеком, – прежде всего хочу сообщить вам, что дела у меня идут превосходно. Дни напролет я счастлив, пребываю в добром здравии и чувствую себя готовым к новым начинаниям”[323]. Он сказал родителям: “Я нашел хорошенькую азбуку, которая говорит исключительно на русском и, кажется, симпатизирует мне не меньше, чем я симпатизирую ей, а мне она весьма симпатична”[324]. Он устроил, чтобы ее стали снабжать продовольственными посылками.

Вскоре Гарольд и Полина стали неразлучны. Все время они проводили вместе: по выходным гуляли в парках в Москве и Подмосковье, где устраивали пикники, купались и катались на лодках. Вечерами они посещали ужины с “бывшими графинями, княжнами или кем-то в этом духе”[325], как писал он сам. До поздней ночи они вели беседы за чаем, а иногда ходили на балет и затем отправлялись в гости к друзьям, где вино лилось рекой. Поздние сборища утомляли Флеминга: “Эти русские убивают меня своим полуночничеством”[326]. Из любви к фотографии он купил две камеры – VPK, карманный автографический Kodak, невероятно популярный у солдат во время войны, и немецкий Atom с цейсовским объективом. В начале августа он сообщил родителям, что стремительно влюбляется в Москву и сильно расстроится, когда ему придет пора уезжать.

Впрочем, был один аспект московской жизни, который Флемингу не нравился, и это российская рабочая этика. Вскоре после приезда он нанял чертежника, которому велел каждый день приходить на работу ровно в 9 утра. “Конечно, – ответил чертежник, – вот так нас и эксплуатируют капиталисты”. Неудивительно, что Флеминг с ним не сработался: через несколько недель чертежника пришлось уволить. “Я собираюсь внедрить несколько способов контроля работы машинисток, – писал он родителям. – Среди неторопливых, медлительных, мечтательных бездельников они хуже всех. Стоит кому-нибудь подойти к двери, как все машинки затихают; стоит начать ругать одну из них или разъяснять ей суть новой задачи, как все машинки во всем отделении перестают печатать <…> Похоже, они считают коллег семьей, а рабочие часы – развлечением”[327]. Впрочем, он довольно быстро сколотил небольшую команду из двух чертежников и четырех машинисток, “которые дрожали, заслышав [его] шепот”. Теперь работа спорилась. Его личная и профессиональная жизнь пришли в гармонию. “Полагаю, я не прочь остаться в России на пару лет <…> Все идет великолепно, и мне в жизни не было так хорошо”[328].

Вскоре после возвращения в Казань Чайлдс снова уехал в инспекционную поездку по двум новым территориям – Вотской автономной области[329] и Пермской губернии, – после включения которых Казанский округ стал обслуживать около 4,5 миллиона человек и 230 тысяч квадратных километров. 19 июля Чайлдс, Симеон и шофер Анатолий отправились в путь на “кадиллаке”. “Подобно непроезжим дорогам на западе Америки, дорогу, по которой мы ехали, порой было трудно различить в зарослях травы, – отметил Чайлдс в дневнике. – Часто нам было легче ориентироваться по телеграфным столбам, чем по следам, оставленным прошлыми путешественниками”[330].

Через два дня они остановились в селе Каракулино, находящемся на Каме в Пермской губернии. Чайлдс встретился с молодым человеком, очевидно секретарем уездного совета, и спросил его, как обстоит ситуация с продовольствием и насколько хорошо идет гуманитарная операция. Ему хотелось знать, понимают ли крестьяне, кто именно им помогает и откуда поступают продукты. Но чиновник сообщил Чайлдсу, что нет никакого смысла сообщать крестьянам, что продовольствие приходит из Америки, потому что крестьяне не имеют представления ни об Америке, ни о любых других местах за пределами их маленького мирка. Его слова подтвердили наблюдения Чайлдса:

Если и считать это комплиментом, то выражен он весьма неловко.

Большинство советских чиновников полагали, что крестьянам известно, откуда приходит помощь и кто их спасает, и власти опасались, что из-за этого крестьяне составят слишком высокое мнение о далеких благодетелях. Тем летом жители села Большая Глушица в Самарской губернии отправили в губисполком письмо, явно составленное под диктовку властей: “Советская власть дала нам озимое и яровое зерно, наша народная власть призвала американскую помощь; мы благодарны родной нашей власти за приглашение и обещаем на нашей советской земле обойтись без помощи заграничной буржуазии в дальнейшем, о чем просим передать товарищу Ленину”[332].

Советские власти посылали огромное количество заводских рабочих, состоящих в ВКП(б), в сельскую местность, где работала АРА, чтобы наблюдать за политическими настроениями крестьян и противостоять любому выражению благодарности американцам. Высказывались мнения, что американцы хотят не просто накормить голодных, но и провести их идеологическую обработку:

Из Каракулино Чайлдс отправился в Сарапул, стоящий ниже по течению Камы. Вскоре он отметил, что люди там находятся в “весьма отчаянном положении”[334]. В городе проживало 236 тысяч человек, из которых почти 75 тысяч получали помощь от АРА или – реже – от советского правительства. Но этого было мало: более 45 тысяч детей испытывали острую нужду, но не получали поддержки. Этим несчастным оставалось только умирать с голоду. Русский председатель местного комитета АРА, который также занимал пост председателя уездного совета, обратился к Чайлдсу с просьбой осенью кормить хотя бы часть взрослого населения Сарапула. В ходе поездки Чайлдс слышал подобные просьбы во многих городах, но каждый раз ему приходилось давать людям один и тот же ответ: АРА прекращает питание взрослых 31 августа. Как ни печально, Чайлдс “не мог ему ничего обещать”[335].

Из Сарапула они двинулись на восток, от речного простора в предгорья Урала. Здесь деревни напоминали Чайлдсу городки в американских Скалистых горах, а величественные сосновые и еловые леса поднимали ему настроение. 23 июля он добрался до Перми. Встретившись с чиновниками и представителями АРА, Чайлдс и Симеон поужинали в одном из городских ресторанов: на столе были суп, телятина, белый и черный хлеб, бутылка вина и мороженое. Заплатить за это пришлось 18 миллионов рублей, что по тем временам было немногим меньше 5 долларов. После ужина они прогулялись и зашли в небольшой парк, где оркестр играл классическую музыку. Высокомерному Чайлдсу это понравилось: ему показалось, что музыка “гораздо лучше”, чем можно услышать в подобном американском городке, “где гремит на всю округу дребезжащий регтайм, если его вообще можно назвать музыкой”[336].

Поездка убедила Чайлдса, что, хотя в Татарской республике голод удалось взять под контроль, в двух новых регионах ситуация ужасная – гораздо более серьезная, чем ранее в татарских селах. Помощь здесь оказывалась в недостаточном объеме. Значительная часть посевного зерна, судя по всему, была съедена, а это не сулило ничего хорошего грядущей зимой. Прежде чем измениться к лучшему, положение не могло не стать существенно хуже. Несмотря на мрачную картину, 29 июля Чайдлс написал матери с парохода “Печерец”, что ему очень нравятся такие поездки, которые, несмотря на физические неудобства, всегда были “увлекательны” и полны “откровений”. Они питали его жажду странствий. “Я стал настоящим кочевым цыганом и уже не знаю, смогу ли когда-нибудь обосноваться на одном месте”[337]. Он так нигде и не осел почти до самого конца своей долгой жизни.

Вернувшись в Казань, Чайлдс написал отчет о поездке и постирал одежду, а затем отправился к Георгине в Петроград. Вечером 10 августа он отправил ей из Москвы телеграмму, в которой просил встречать его на вокзале на следующий день в и часов. “С огромной любовью и поцелуями, Ривз”. Той ночью в поезде он написал матери письмо, чтобы в очередной раз объяснить свое решение. Четыре года Георгина с матерью жили “в маленьком аду на земле”, сказал он, а глубина чувств и смелость характера его невесты проявляются в том, что она идет на риск, не желая ставить крест на их отношениях. Учитывая ее согласие выйти за него замуж, угроза “инквизиции” со стороны ГПУ была вполне реальной, и нельзя было забывать о возможности более серьезных наказаний.

Георгина пришла на вокзал с кузиной. Встретив Чайлдса, они заехали за Матильдой, а затем отправились на обед в “Донон”, в прошлом один из самых модных ресторанов имперской столицы, снова открывшийся в годы НЭПа. За едой обсуждались последние приготовления к церемонии, назначенной на воскресенье. Чайлдс был так взволнован, что едва держал себя в руках.

Вскоре после полудня в воскресенье, 13 августа, он вошел в величественный Исаакиевский собор, увенчанный золотым куполом. На нем была заказанная по такому случаю из Лондона визитка. Под пение церковного хора появилась Георгина, одетая в синий шелк. Ее сопровождали двое свидетелей: кузен по отцовской линии Клокачев и господин Дюшен, бывший чиновник министерства финансов Российской Империи. Свидетелями Чайлдса были его казанский начальник Варен и руководитель транспортного отдела АРА майор Филип Мэтьюс. Короткая служба завершилась уже к трем часам. На обручальном кольце Георгины сиял бриллиант-солитер, подаренный матерью.

Гости расселись по трем автомобилям и поехали на прием в дом АРА. Чайлдсу особенно понравились подруги новоиспеченной тещи, несколько очаровательных немолодых женщин, “которые словно сошли со страниц старинного романа”[338]. Он весь вечер завороженно слушал их рассказы о старой петербургской жизни. Рядом с Вареном за столом сидела молодая княжна Чегодаева, представительница старинного русского рода, по легенде ведущего свое начало от Чингисхана. Чегодаева работала в отделении АРА в Москве, где привлекла внимание Варена. Между ними завязался роман, и он пригласил ее вместе с ним отправиться в Петроград на свадьбу. Глядя на счастье своего коллеги Чайлдса, Варен тоже начал задумываться о женитьбе.

На следующий день молодожены отправились на поезде в Москву. Чайлдс с Георгиной поселились в новых комнатах дома АРА в Казани, где их соседями по этажу стали Варен и княжна Чегодаева. Первые недели после свадьбы прошли в гармонии. Георгина играла на пианино, читала, а по утрам позировала Фешину, которому Чайлдс заказал написать портрет своей жены. В выходные они выезжали в Шеленгар, где АРА на лето сняла дачу, стоящую на берегу Волги, или наведывались в гости к Фешину, дом которого стоял в тихой сосновой роще за городом. “Я влюбляюсь в Ривза все сильнее (если это вообще возможно), – писала Георгина матери Чайлдса. – Он очень мил, очень внимателен и очень нежен по отношению ко мне”[339]. Вечером Георгина перепечатывала рукопись книги Чайлдса “Красные дни в России”, на которую сам Чайлдс возлагал большие надежды. Прочитавший ее журналист Артур Рул похвалил Чайлдса и отметил, что именно такой книги о России сейчас не хватает. Чайлдс планировал отправить рукопись в Macmillan Publishers в США, поскольку издательство выразило интерес, получив его предложение. Он чувствовал, что стоит “на пути к литературному успеху”[340].

В конце сентября Варена перевели в Москву, и они с Чегодаевой, которая теперь была его невестой, уехали из Казани. Чайлдс расстроился из-за отъезда одного из лучших своих друзей, даже несмотря на то что сам теперь стал главой округа. По его оценкам, миссия должна была продлиться еще месяцев восемь, и Чайлдса это вполне устраивало, ведь ему очень нравилось в России. Они с Георгиной начали строить планы на будущее и даже обдумывать поездку в Туркестан весной. В октябре Чайлдс взял Георгину с собой в короткую инспекционную поездку. Его впечатлили ее энтузиазм и любознательность, а также готовность посещать все встречи и сидеть до конца, как бы долго они ни продолжались. Основываясь на наблюдениях, сделанных в округе, Чайлдс пришел к выводу, что пик голода пройден и худшее позади. Среди его американских коллег немногие разделяли его оптимизм, но его это не заботило. Он восхищался стойкостью русских и безгранично верил в них. “Исключительная жизнестойкость русского крестьянина достойна огромной похвалы, – писал он матери. – Кажется, его ничто не пугает <…> В момент величайших испытаний русский восклицает: «Ничего!» Это характерное выражение значит: «Не велика беда»”[341].

Илл. 48. Портрет Георгины кисти Фешина

Чайлдс считал, что у России большое будущее. “Если ничто не помешает программе практического социализма, сегодня разрабатываемой в России, я уверен, что она восстановится гораздо быстрее, чем многие другие европейские страны”[342]. Он посоветовал матери прочитать опубликованную в 1908 году книгу Герберта Уэллса “Новый мир для старого”, в которой писатель защищал социализм. Чайлдс подчеркивал, что ничто не сможет лучше объяснить преимущества социалистической программы и опасности излишнего индивидуализма и частной собственности. По мнению Чайлдса, американцы в массе своей понятия не имели, что такое настоящий социализм, потому что массовая “истерия” ввела их в заблуждение. В его представлении социализмом было “все, что способствует всеобщему благосостоянию и сулит благо наибольшему числу людей”. По его оценке, президент Линкольн был социалистом, потому что боролся за создание правительства из народа и для народа, а не для отдельного класса. Но пока, печально заключал Чайлдс, люди были лишь “рабами под игом капитала”[343].

28 октября в Казани прошел сильный снегопад, после которого Фешин привез портрет Георгины. Чайлдс похвалил его и счел, что он еще лучше его собственного портрета, написанного Фешиным. Чайлдс был влюблен и счастлив. “Жены чудеснее мужчине не найти”, – признавался он матери[344].

Получив долгожданный отпуск, в октябре усталый Голдер покинул Россию и через Ригу отправился в Париж, а затем в Лондон. Август и сентябрь он частично провел в очередной инспекционной поездке. Ситуация на железной дороге улучшилась, но пока еще не все шло гладко. В эту поездку Голдер отправился в сопровождении Гарольда Фишера, официального историка российской миссии АРА, и перед выездом из Москвы сотрудники ГПУ посоветовали им в дороге не терять бдительности, поскольку на линии орудовали воры. Нескольких сотрудников АРА ночью ограбили, раздев до трусов, поэтому Голдер и Фишер забаррикадировали дверь и наглухо закрыли окно, прежде чем ложиться спать. На ночь они на всякий случай спрятали одежду под подушками.

Путь на Украину лежал через Брянск. На одной из станций американцы купили за 3,5 миллиона рублей жесткую жареную курицу. Киевские знакомые Голдера сообщили, что ситуация с продовольствием с его прошлого визита улучшилась, и все были благодарны Америке за помощь, которая также заставила спекулянтов снизить цены. Далее американцы отправились в Одессу. Город лежал в руинах, в отличие от Киева, не показывая никаких намеков на возрождение. Железнодорожные пути были забиты сломанными вагонами и паровозами, все деревья в городе были срублены, а некогда красивые дома лишены всего декора, который пошел на дрова. 1 сентября американцы вместе с толпой зевак наблюдали за военным парадом. У них на глазах одна из “летающих машин” упала с неба и убила несколько стоявших на земле человек, среди которых были и дети. Позже в тот же день полковник Уильям Гроув провез их с инспекцией по городу. Он сообщил, что в регионе свирепствуют бандиты, но АРА они при этом не трогают, предпочитая убивать евреев и коммунистов.

С весны Голдер переменил свое мнение о советском правительстве. Большевики перестали походить на “торговцев живым товаром”, как он писал в апреле, и теперь были нацелены на честную работу с США, надеясь на улучшение отношений. В середине октября Голдер из Парижа написал длинное письмо Гертеру, утверждая, что России и миру пойдет на пользу официальное признание страны со стороны США. Он отметил, что это укрепит позиции коммунистов, но лишь на время, поскольку, “установив официальный контакт с остальным миром, большевики автоматически обретут респектабельность, и эта респектабельность их убьет”[345]. Относясь к ним “по-человечески”, американцы имели все шансы оказать влияние на большевиков и изменить советское государство. Что бы ни сказали американские правые, продолжал Голдер, “мы должны пойти на это ради кровоточащей, страдающей России. При необходимости мы можем проглотить свою гордость и забрать назад свои слова, но мы обязаны спасти Россию, ведь она достойна спасения”[346]. Иначе им оставалось только ждать, а это грозило смертью миллионам россиян.

Эти аргументы не убедили Гертера. Он по-прежнему полагал, что к изменению политики советское правительство могут склонить лишь западные кредиты и инвестиции, а не дипломатическое признание, но Россия не получит ни кредитов, ни инвестиций, пока новое правительство не признает иностранные долги старого режима и не гарантирует право на частную собственность. Получив копию письма Голдера, Гувер и госсекретарь Хьюз согласились с Гертером.

Резкая перемена взглядов Голдера удивляет. Никто из американцев, работавших в АРА, не знал Россию лучше его, и он, казалось бы, должен был понимать, что обмен послами не решит глубоких противоречий между странами, а также не поможет справиться с серьезным недоверием по отношению к США, которое наблюдалось не только в советской элите, но и во всем государственном аппарате.

Очевидно, Голдер забыл о совете своего друга Сергея Ольденбурга. Ранее тем летом Голдер спросил Ольденбурга, видного специалиста по древней Индии и министра народного просвещения Временного правительства, стоит ли США признать Советскую Россию, чтобы обеспечить приток западного капитала для оживления российской экономики. Ольденбург, который лучше Голдера понимал сложившуюся в стране ситуацию, ответил, что помощь извне не решит текущих проблем. “Наше спасение, – сказал он, – должно прийти не извне, а изнутри”. Большее американское участие лишь вызовет гнев коммунистов и приведет к резкой негативной реакции, которая выльется в новую волну экстремизма наподобие той, что поднялась накануне перехода к НЭПу. Русские должны были сами решить свои проблемы, и Ольденбург не сомневался, что у них все получится. “Все страдания, все печали, с которыми мы столкнулись и сталкиваемся сейчас, учат нас, русских, мыслить ясно, а это великий шаг на пути к прогрессу”[347]. Старый ученый был прав насчет опасностей американского вмешательства, но ошибался, считая, что страдания научили русских мыслить ясно, и кровавый террор 1930-х доказал, как сильно он заблуждался на этот счет.

На позицию Голдера влияли частые встречи с Карлом Радеком, который к тому времени перестал быть главным критиком американцев. По свидетельству Голдера, они с Радеком “довольно близко сошлись” за ужинами в Розовом доме. Снабжая Радека книгами по американской политике и культуре, Голдер убедил себя, что ему удалось смягчить взгляды старого коммуниста. Дружба с Радеком – и высказывания других высокопоставленных чиновников, включая члена Политбюро Алексея Рыкова, занимавшего пост председателя Высшего совета народного хозяйства, о преимуществах использования американского капитала для развития ключевых регионов страны – заставили Голдера поверить, что советское правительство отошло от коммунизма навсегда.

Однако взгляды Голдера изменились не только благодаря его прочтению сложившейся политической ситуации. Голдеру было больно смотреть на страдания родной страны, и он хотел увидеть ее возрождение. 5 ноября, накануне отъезда из Лондона в Россию, он написал коллеге из Стэнфорда, что радуется возвращению не больше, чем “путешествию в ад”. “Жизнь здесь тяжела, уныла и безнадежна, – писал он через две недели из Москвы. – Чем ближе мы были к России, тем острее я чувствовал тоску. Печаль, уныние, подавленность, упадок духа повсюду”[348]. Он пытался подавить в себе порыв к состраданию и взглянуть на ситуацию с отстраненностью интеллектуала: “Но все это интересно с точки зрения социальной науки. Это жестокий социальный эксперимент[349].

10 сентября Гарольд Флеминг сел на поезд, следующий из Москвы в Оренбург. С собой у него был большой запас пленки, выжимки из статистики по зерновым и карта железной дороги – огромное полотно размером три на полметра, которое чертежник подготовил специально для него, отметив все промежуточные станции. Флеминга отправили с проверкой в оренбургское отделение, которое готовилось к закрытию. Он был рад отправиться в поездку и впервые посетить Азию. Его тревожила лишь Полина, которая болела лихорадкой. За неделю до его отъезда ее состояние так сильно ухудшилось, что Флемингу пришлось взять у Хэскелла автомобиль, чтобы отвезти ее в больницу. Он надеялся, что без него с ней все будет в порядке.

Флеминг путешествовал с комфортом, в чистом и просторном спальном вагоне, а снаружи целые армии сирот цеплялись за буферы и забирались на крышу, несмотря на все попытки караульных их отогнать.

Илл. 49. Одна из множества сирот, брошенных на произвол судьбы

В отличие от американских скорых поездов, к которым привык Флеминг, этот состав двигался неспешно, словно часть какого-то “каравана”. На станциях Пензенской губернии крестьяне продавали молоко, яблоки и арбузы, а вокзал Сызрани, стоящей на Волге в одном из самых пострадавших от голода регионов, все еще был полон беженцев. В Самаре Флеминг сделал пересадку, и вместе с ним в купе зашла группа русских. Узнав, что он работает в АРА, они принялись расхваливать американское сгущенное молоко. Флеминг развлекал их рассказами о чудесах нью-йоркского метро. Чем дальше на восток они продвигались, тем очевиднее становились свидетельства голода. Через три с половиной дня Флеминг наконец добрался до Оренбурга, расположенного более чем в 1400 километрах к юго-востоку от Москвы, в тени Уральских гор, неподалеку от границы с современным Казахстаном. На вокзале толпились замызганные беженцы. Зрелище было ужасно. Флемингу казалось, что он очутился в унылом приграничном городке Дикого Запада, и вспоминались картины из повести Марка Твена “Налегке”. Он упал духом. Более тоскливого места он и представить себе не мог[357].

В Оренбурге, стоящем на небольшой, окруженной степями возвышенности на берегу Урала, проживало около 150 тысяч человек. В середине ноября 1921 года АРА начала кормить 50 тысяч городских детей, но вскоре расширила списки, когда стали очевидны истинные масштабы голода. Работать в Оренбурге американцам было особенно тяжело, и это признавало даже советское правительство. Через четыре месяца после начала операции сотрудники АРА все еще жили в ужасных условиях. В феврале местный полномочный представитель написал Эйдуку письмо, подтверждая обоснованные жалобы американцев. Тринадцать человек проживало на площади, предназначенной от силы для троих. Один из них от недостатка места спал в коридоре, другой – на диване, укрываясь вместо одеяла собственным пальто. Паре сотрудников пришлось составить стулья, чтобы сделать из них кровати. В отделении было не лучше: за каждым столом сидело по три человека. Долгое время в конторе не было пишущей машинки, а раздобыть бумагу и карандаши было нелегко. Сотрудникам АРА, писал чиновник, пришлось пройти через “целый ряд всевозможных мытарств”[358].

Первым делом каждый вновь прибывший получал разрешение на ношение оружия. Ночью никто не ходил по улицам невооруженным. Какой бы ни была температура, шагая по темным улицам, сотрудники местного отделения АРА всегда держали револьвер в руке, не боясь обморожения. Грабители дважды совершали налеты на дом, где жили американцы, и много раз мужчины просыпались среди ночи, разбуженные вторжением, и прогоняли бандитов с оружием в руках. Один американец отмечал, что на улицах без конца слышится стрельба[359].

Река Урал отделяла Европу от Азии, и американцы прекрасно понимали, как далеко от них находится штаб-квартира АРА в Москве. Примерно в то же время, когда первые сотрудники АРА приехали в город, отделение почты и телеграфа сгорело дотла, тем самым отрезав их от коллег. Даже после восстановления отделения телеграммы из столицы шли в Оренбург по две недели. Зимой железные дороги по нескольку недель кряду стояли из-за снежных заносов. Рассказывали, что один состав из Москвы встал на линии, застряв в снегу, и все пассажиры замерзли до смерти. В первую зиму в Оренбурге, пока железная дорога стояла на протяжении шести долгих недель, сотрудники АРА изучали горизонт в бинокль, надеясь увидеть состав, везущий их курьера с продовольствием, материалами и новостями из внешнего мира.

Русские курьеры стали истинными невоспетыми героями гуманитарной миссии АРА. Никто из связанных с операцией людей не подвергался большей опасности, чем они. Зимой 1921/22 года каждый третий курьер лежал в больнице с тифом. Разъезжая по России, курьеры практически жили в поездах, где селились не только попрошайки, воры и бандиты, но и вши. Толкаясь среди кишащих паразитами пассажиров, не подхватить инфекцию было очень сложно, а избежать физического контакта и вовсе невозможно. Поезда и платформы были так переполнены, что сотрудники АРА разработали технику “летающего клина”, выстраиваясь таким образом, чтобы создать в человеческой массе коридор, сквозь который курьер мог протиснуться к поезду. По прибытии каждого курьера обметали веником, чтобы смахнуть с него как можно больше вшей, прежде чем он войдет в отделение АРА с мешком корреспонденции. С курьерами отправляли не только письма. Они перевозили все необходимое – от предметов бытового назначения, офисного оборудования и медикаментов до спирта, газет и денег. Порой курьерам выдавали до двадцати больших ящиков. Они работали посменно и передавали ношу по линии, от курьера к курьеру. Расстояния были громадными, и огромное количество времени проходило в дороге: так, 650 километров от Петрограда до Москвы преодолевали за четыре дня, а 950 километров от Москвы до Царицына – за восемь. Поразительно, что деньги АРА не пропали ни разу, а потерян оказался лишь один ящик с личными вещами. Русские курьеры были воплощением честности, самоотверженности и упорства. Некоторые из них, целыми днями сидя в застрявших в снегу поездах, продавали собственное белье, чтобы купить еду, но и пальцем не прикасались к вверенному им грузу. Без них АРА не справилась бы с российской миссией.

Высокие сугробы, которые затрудняли связь с Москвой, имели свои преимущества: они скрывали трупы людей и животных, лежащие на оренбургских улицах. Весной снег растаял, жуткие останки обнажились, и наружу вырвалась тошнотворная вонь. Возникла угроза болезней. На берегу реки нашли более сорока разлагающихся тел. Санитарные условия в городе были ужасны. Мощеной была лишь одна улица, система водоснабжения часто загрязнялась, а мусорные баки еще не изобрели. На весь Оренбург работало всего две общественных бани, и большинству людей они были не по карману. Около 95 % городского населения страдало от вшей.

Летом 1922 года АРА создала из тысячи застрявших в городе беженцев рабочую бригаду, которую отправили чистить грязь. Когда с этим было покончено, бригада укрепила берега реки, чтобы подготовиться к следующему весеннему половодью, починила несколько разбитых улиц и высадила овощи на 16 гектарах земли. АРА установила постоянную систему фильтрации поступающей в город воды и убедила муниципальные власти прочистить канализацию.

Американцам в Оренбурге жилось особенно тяжело. Осенью 1922 года социальный работник и реформатор Аллен Бернс посетил город, чтобы лично оценить ситуацию, и был поражен увиденным:

Ребята из АРА были на нервах из-за усердной работы и воспоминаний об ужасах прошлой зимы, когда они трудились день и ночь <…> Этим американским парням не нужно было объяснять мне, через что они прошли: я прочел все у них по глазам, прежде чем они успели сказать хоть слово. Такие пустые, безрадостные улыбки, не касавшиеся глаз, я видел у военнопленных, которые прошли через пять лет тюремного ада, тифа, холеры, оспы, голода и холода[360].

Он спросил у одного из американцев, почему они демонстрируют “такие признаки страданий”, хотя живут в тепле, не испытывая недостатка в одежде и продовольствии. “Как, черт возьми, есть и спать настоящему человеку, если он знает, что утром, выглянув из окна, он первым делом увидит лежащие на улице трупы? – ответил американец. – Трупы людей, умерших ночью от голода и холода. В некоторых деревнях люди настолько обезумели от голода, что стали есть трупы”[361]. Он сказал Бернсу, что досыта в Оренбурге едят лишь собаки, которые питаются непогребенными телами на кладбище.

Флеминг согласился с мрачной оценкой города, но его настроения это не испортило. Он усердно трудился над составлением большого отчета об истории работы АРА в регионе, собирая как можно больше статистических данных и просматривая документы, чтобы определить, какие из них сохранить и привезти назад, а какие уничтожить. 21 сентября он написал родителям, что “наслаждается каждым моментом” в городе и “никогда в жизни не чувствовал себя лучше”. У него не было времени на тоску по дому, ведь ему только предстояло посетить Азию: “Посмотрел через реку на Азию, но пока туда не переправился. Какой смысл?”[362]

23 сентября Флеминг выехал из Оренбурга в Самару, где оказался на следующий день. Поездка на принадлежащем АРА “кадиллаке” с вокзала в дом персонала вышла запоминающейся:

Шофер вез нас странным и опасным образом, но наши хозяева, казалось, не обращали внимания на его зигзаги. Сначала он ехал по одной стороне улицы, затем по другой, потом, взяв курс на телефонный столб, нажал на газ, но в последний момент передумал и отвернул в сантиметре от столкновения. После этого он двумя колесами заехал на тротуар, затем съехал с него, едва не задев брызговиком каменный столбик, снова выехал на середину улицы и решил остановиться, но опять в последний момент передумал, осторожно преодолел ухаб и вильнул еще раз. Раз-другой он притормаживал перед большими зданиями, и мне казалось, что мы приехали, но это было не так – движение продолжалось. Словом, поездка была весьма любопытной[363].

За несколько дней в Самаре Флеминг узнал, что их шофер, как и большинство опытных водителей, изучил все ямы, ухабы, провалы и кратеры на дороге и стал ездить причудливыми “зигзагами”, как отметил Флеминг, чтобы искусно огибать все препятствия. “Оказывается, все шоферы во всех округах танцуют свой танец на каждой улице города. Удивительный пример адаптации!”[364] Зная об этом, местные власти не видели смысла тратить скромные бюджетные средства на ремонт улиц, ведь все прекрасно понимали, куда лучше не заезжать.

Из Самары Флеминг поехал в Уфу По пути он остановился на ночь в Бугуруслане. Он спросил встреченного крестьянина, как обстоят дела и какие надежды возлагаются на следующий урожай, и тот ответил, что у него достаточно еды, чтобы продержаться до февраля, но после этого голод наверняка нагрянет снова и будет еще хуже, чем годом ранее. Когда мужчину спросили, как крестьяне относятся к АРА, он сказал: с благодарностью. Он надеялся, что АРА никуда не уйдет и поможет им весной, когда нужда снова обострится.

Ознакомившись с документами уфимского отделения, Флеминг отправился дальше. Ему уже хотелось вернуться в Москву, к Полине. Его отец, агент New York Life Insurance Company в Салеме, написал Гарольду, что родители получают его письма и однажды даже зачитали некоторые из них своим друзьям с местной фермы. Отец гордился Гарольдом и его работой. “Она помогает наладить отношения России и США и великолепным образом показывает братство народов. Россия – давний друг США со времен Войны за независимость, и очень хорошо, что именно наша страна может и готова услужить [России] в эти тяжелые времена”[365]. В завершение он сказал, что тревожится за здоровье Полины и надеется, что ей уже лучше.

Из Уфы Флеминг вернулся в Самару, где сел на полный пароход, следующий в Симбирск. В Симбирске он повторил работу, сделанную в Уфе, и посетил местный кинотеатр, где посмотрел фильм Д.У Гриффита “Нетерпимость”, вышедший на экраны в 1916 году. Копия была такой старой и залатанной, что в картине не хватало целых сцен. Ненадолго остановившись в Казани, Флеминг наконец сел на поезд в Москву. Вместе с ним в купе ехали три члена ВКП(б). Они напоили его чаем и спросили, как живется рабочему классу в США. Поделившись с ними сгущенным молоком, Флеминг ответил, что американским рабочим живется гораздо лучше, чем российским. Услышав это, один из попутчиков заверил его, что в ближайшие годы Америку ждет революция. Флеминг сказал, что, когда это случится, он отправит свое состояние в Россию. На этом беседа прекратилась, и русские раскурили махорку[366]. “Махорка, – отметил Флеминг, – это трава, которую русские используют вместо табака. Запах у нее характерный, но неприятный”[367]. Хуже того, его попутчики отказались приоткрыть окно, поэтому всю дорогу им пришлось сидеть в облаке густого дыма. 9 октября, через месяц после начала командировки Флеминга, его поезд въехал на Казанский вокзал Москвы.

Он был рад “вернуться на родину”. Флеминг принялся упорядочивать сделанные заметки, чтобы составить отчет о поездке, обновлять всевозможные схемы и статистические таблицы, проявлять фотографии и общаться с Полиной, которая уже поправилась и выписалась из больницы.

Не стоит также забывать о вечеринках[368]. Розовый дом, где жили руководители АРА, и Синий дом, где разместились многие из почти пятидесяти американцев, работавших в Москве, стали популярными площадками для шумных гулянок, подпитываемых огромным количеством импортного алкоголя и продовольствия – американских сигарет, конфет и деликатесов, недоступных в России, – и молодые американцы до рассвета танцевали фокстрот с русскими сотрудницами АРА. Флеминг погрузился в веселье с головой.

Многие русские женщины принадлежали к старой аристократии. Их семьи были лишены собственности после революции, и во время Гражданской войны им жилось особенно тяжело, поэтому они были благодарны за возможность работать на американцев.

В АРА работали две сестры из княжеского рода Голицыных, Александра и Софья. Их дед долгое время занимал пост городского головы Москвы и открыто критиковал Николая II с либеральных позиций. Также работу получили их кузины, Александра и Софья Бобринские, потомки графа Алексея Бобринского, незаконнорожденного сына императрицы Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Александра Голицына радовалась “огромному жалованью”, которое платили американцы, а также возможности получать продовольственные посылки. Когда они с сестрой отправили одну из этих посылок своим родным в Богородицк – усадьбу Бобринских в Тульской губернии, куда многие их родственники бежали во время Гражданской войны, – она произвела фурор. Вся семья собралась у деревянного ящика с нарисованным американским флагом, а потом, когда открыли крышку, расступилась, глядя на сгущенное молоко, американский бекон (которого никто прежде не видел), макароны, рис и сахар в ярких, нарядных упаковках.

Русским нравилось работать на американцев. Кирилл Голицын, еще один молодой кузен сестер Голицыных, писал, что “элегантные и независимые” американцы произвели на него огромное впечатление тем, как свободно держались, без стеснения тратя деньги. Русские прежде не встречали таких людей. Графиню Ирину Татищеву наняли в АРА счетоводом, а затем повысили до секретаря. Ей нравилось общаться с американцами: “Они были очень веселыми и совсем не походили на угрюмых советских чиновников, которыми владел страх”. Соня Бобринская работала секретарем американца Уильяма Резуика. Его переводчиком была “княжна Ирина” – по его словам, “девушка редкой красоты из одного из великих аристократических родов России, всю семью которой во время революции убили крестьяне”. Резуик восхищался энергичностью и бесконечным состраданием Ирины к бедным и несчастным.

Не имея почти ничего, эти “бывшие люди” пытались отблагодарить своих работодателей за гостеприимство. Они устраивали вечеринки в особняке Самариных по адресу Спиридоновка, 18, неподалеку от штаб-квартиры АРА: несколько комнат в мезонине еще не были национализированы и стали коммуной деклассированных Голицыных, Бобринских, Самариных и других молодых аристократов. Американский репортер Эдвин Халлингер, сопровождавший Чайлдса в поездках по зоне голода, посещал многие вечеринки у Самариных. Его поражало, что хозяева могут быть столь заразительно счастливы, когда им приходится жить в таких убогих условиях. Все смеялись, флиртовали и танцевали. Может, революция открыла этой молодежи дверь в ту жизнь, которой не знали их родители? “Среди всего этого рождалась атмосфера свободного товарищества, которая не могла появиться под позолоченными люстрами в роскошных гостиных их предков. Непритворная, искренняя радость напоминала мне о Дальнем Западе Америки”. Молодые женщины в “довоенных платьях” смотрелись “так чудесно, словно просто приехали домой с учебы”. Одна из аристократок сказала Халлингеру: “Я стараюсь держаться на поверхности жизни. Я пять лет была на дне. Теперь я буду поверхностной. Это не так больно”.

Особенно печальной была история Сони Бобринской. Ее отца не раз арестовывали и держали в московской тюрьме ГПУ. Она часто навещала его, передавая ему письма и немного еды. Однажды ГПУ вызвало ее, когда она была на работе. Она сказала Флемингу, что ей срочно нужно уйти, и объяснила, что не знает, когда вернется. Нетрудно представить, как страшно ей было идти в тайную полицию. Ее отец не выжил – он в тот же год умер в тюрьме.

Американцы помогали русским подняться со дна, и русские были им благодарны. Их восхищала американская культура, особенно джаз и фокстрот. Они были молоды и хотели радоваться жизни, проявлять легкомыслие и творить глупости, и потому они отрицали скучное пуританство официальной коммунистической культуры, которая считала веселье буржуазным. Русские и американцы танцевали всю ночь напролет, заводя на граммофонах последние американские пластинки, а затем катались по пустым улицам на автомобилях АРА, пока солнце вставало над Москвой. Американцы увлекались необычными “мадам Баттерфляй”, как называли этих аристократок, и часто их чувства оказывались взаимны. Почти каждый десятый сотрудник АРА женился на русской – Голдер даже прозвал этих женщин “женами голода”. В 1923 году Александра Бобринская вышла замуж за начальника АРА Филипа Болдуина и вскоре уехала из России, чтобы поселиться с его матерью в Италии. Ее младшая сестра Соня в 1924 году вышла замуж за англичанина Реджинальда Уиттера, после чего они тоже покинули Россию. Не все союзы оказались счастливыми. Одна русская женщина из АРА уехала из России с англичанином, но затем узнала, что он не собирался жениться на ней, а взял ее в любовницы. Опустошенная его предательством, она покончила с собой.

Оставшиеся в России также страдали. В 1924 году тайная полиция арестовала нескольких “бывших людей”, работавших в АРА, по “делу фокстротистов” и выслала из столицы, признав “нежелательными элементами”. В глазах властей их прошлые связи с американцами служили неопровержимым свидетельством их контрреволюционных, антисоветских настроений.

“Я должен снова отметить, как мне здесь нравится, – написал Флеминг родителям 18 октября. – Мне даже страшно чувствовать себя так хорошо”[369]. Он настаивал, что дело не в избытке кофе и алкоголя, а в самой работе, которая казалась ему интересной и важной. Он четко понимал историческое значение миссии, в которой участвовал. Российская миссия, хвастался он, была “крупнейшей операцией по борьбе с голодом в истории человечества, на исключая работу Иосифа, и мы занимаемся ею бесплатно, в то время как Иосиф оставил целый народ в долгу у короны”[370]. Изучая последние данные о видах на урожай, он не сомневался, что в грядущем году страну снова ждет голод и помощь потребуется 8 миллионам человек. Дел было еще много.

Московская социальная жизнь давала Флемингу не меньший толчок, чем напряженная работа. Полина снова попала в больницу, где ей удалили почку и аппендикс. Операция обоих напугала, но Полина перенесла ее хорошо, и Флемингу пришлось признать, что ему нравится ее навещать: в своем сером больничном халате она казалась ужасно хорошенькой и сидела, прижавшись носом к стеклу, пока Флеминг не появлялся на тротуаре с цветами в руке. К ноябрю он стал задумываться о браке.

Но были и другие отвлекающие факторы. В компании приятелей по АРА Флеминг часто посещал оперу и балет и заглядывал в многочисленные кафе и клубы Москвы. Они играли в “железку” и “фараон”, до поздней ночи пили пиво и водку, а затем, набравшись, садились в дрожки, чтобы доехать до Синего дома. Флеминг стал встречаться с певицей из кабаре и еще одной женщиной, которую называл “дамой воскресного вечера”[371]. Хотя он держал эти связи в тайне от Полины, она, похоже, прекрасно знала о его похождениях. Оскорбленная, она отдалилась от Флеминга, и он попытался наладить отношения. Они вместе встретили Рождество, но праздник получился невеселым: накануне Флемингу сообщили, что в новом году его переведут из Москвы на работу в губернии. Полина была опечалена. Флеминг не знал, что и чувствовать, но искренне беспокоился о ее будущем. “Не знаю, что станется дальше с Полиной”, – написал он родителям в декабре[372].

Российская идиллия Чайлдса разрушилась в первую неделю декабря[373].

С самого приезда в Казань он часто посещал городские базары, где покупал антиквариат, меха и всевозможные предметы коллекционирования царских времен. Он составил прекрасную коллекцию, в которую вошли более двух тысяч редких монет, и особенно гордился ею. Часть купленного он весной отвез на хранение в Берлин, а другие предметы регулярно высылал из страны с корреспонденцией АРА. Все это делалось нелегально, в явное нарушение условий Рижского договора о вывозе российских ценностей. Чайлдс не попадался на контрабанде до 1 декабря, когда советские власти, решив проверить давно ходившие слухи о нелегальных грузах АРА, потребовали открыть мешок с корреспонденцией на московской таможне, прежде чем курьер отправился в Ригу. Сотрудникам АРА разрешили присутствовать при досмотре. Как и предполагали советские власти, внутри оказалась контрабанда: золотые и серебряные предметы, бриллианты, меха, ковры, картины, гобелены. Также были обнаружены десятки инкрустированных драгоценными камнями золотых табакерок XVIII века, принадлежавших теще Чайлдса.

Чайлдс в это время был в Москве. На следующее утро Хэскелл вызвал его и потребовал объяснений. Испугавшись, Чайлдс солгал начальнику и сказал, что понятия не имел, что лежит в посылке, которую мать Георгины попросила переслать одному господину из Лондона. Впоследствии в своих мемуарах Чайлдс признал, что понимал, что делает, и посетовал, что не принял во внимание приснившийся ему за несколько дней до разоблачения сон, в котором власти нашли и реквизировали коллекцию Матильды. Все до последнего предмета было конфисковано и никогда не возвращено владельцам. В свете скандала Чайлдс вынужден был подать в отставку. Он был не единственным. Обвинения также коснулись Варена, Ван Арсдейла Тернера и Эрла Доджа, которые работали в московском Синем доме. Всем им пришлось уволиться.

Инцидент выставил АРА в ужасном свете и предоставил советским властям доказательства нечистоплотности американцев, которые они давно искали. В “Известиях” опубликовали статью “Как они помогают”, в которой АРА фактически назвали прикрытием для вывоза из Советской России культурных ценностей на сумму в несколько триллионов рублей. “Так ведут себя представители «цивилизованной» Америки и «варварской» России. Так «богатая» Америка использует «бедную» Россию”[374].

Хэскелл и Куинн занялись устранением последствий инцидента. Всего было уволено и выслано четыре человека, и АРА пыталась убедить советское правительство, что контрабандой занимались лишь несколько неблагонадежных сотрудников организации. Их усилия не прошли даром: через несколько дней Ландер опубликовал в “Известиях” короткую заметку, в которой поблагодарил Хэскелла и Куинна за помощь с разоблачением контрабандистов и отметил, что преступления этих людей не должны никоим образом запятнать образ АРА, деятельность которой в России по-прежнему заслуживает похвалы[375].

Илл. 50. Лучшие дни. Еще не посрамленный Чайлдс (в центре) инспектирует Студенческую столовую № 2

Пристыженный и оскандаленный, Чайлдс вернулся в Казань и попытался найти предлог для отъезда из России. Он уговорил окружного врача Джона Кокса написать письмо “для предъявления по требованию” и засвидетельствовать, что после тщательного осмотра он пришел к выводу, что Чайлдс страдает от утомления и нервного истощения, вызванного напряженной работой, и рекомендует Чайлдсу покинуть Россию для длительного отдыха.

Получив письмо от Кокса, и декабря Чайлдс сообщил казанским коллегам, что увольняется по состоянию здоровья, а его место займет Джон Бойд. Он поблагодарил всех за работу, похвалил за достижения и сказал, что никогда не забудет героизм жителей Татарской республики.

Чайлдса завалили благодарностями. Со всей республики приходили письма, в которых ему говорили спасибо за работу. Члены Сарапульского комитета помощи прислали ему “теплое пролетарское «спасибо» и сердечные пожелания дальнейших успехов в работе на благо человечества”[376]. Некоторые из сотрудников местного отделения признали, что сначала относились к американцам скептически, но энергия, человечность и самоотверженность Чайлдса быстро заставили их отбросить все сомнения на его счет. Они отметили, что он “прислушивался к страданиям совершенно незнакомых людей”[377]. Опечаленные потерей “человека, которого сотни тысяч детей, питавшихся в АРА, всегда будут вспоминать с благодарностью”[378], они сказали, что никогда его не забудут. Чайлдсу устроили прощальный банкет, на котором ему на память подарили национальный татарский костюм – шелковый халат, расшитую жемчугом тюбетейку и роскошные узорчатые сапоги. Вечером 20 декабря они с Георгиной отправились на вокзал, прощаясь со всеми со слезами на глазах.

Приехав в Петроград в Сочельник, они отправились прямиком к матери Георгины, которую обнаружили в ужасном состоянии. Она ютилась в тесной неотапливаемой квартирке и едва выживала на крохах хлеба, масла и кофе. Ее нервы совсем расшатались, и Чайлдс опасался, что ее ждет срыв. Он отвел жену и тещу на рождественский ужин в пустынный ресторан, где они обсудили отъезд из России. 3 января 1923 года Чайлдс и Георгина сели в поезд, следующий в Хельсинки. Поскольку Матильда еще не получила выездную визу, они решили, что она последует за ними при первой возможности. Прощаться было тяжело, особенно Георгине, но Чайлдс вздохнул с облегчением, когда они пересекли границу. “После 16 месяцев в России, – писал он матери, – Финляндия кажется раем. Нервы у меня ни к черту”[379]. Он ни словом не обмолвился о таможенном скандале в своих письмах домой. Ему было слишком стыдно. Вместо этого он написал матери, что уволился из АРА, чтобы помочь Георгине с матерью покинуть Россию. Решение далось ему нелегко, и все же он считает, что поступил правильно, тем более что состояние его здоровья оставляет желать лучшего и он боится, что не вынесет еще одной российской зимы. Он признавал, что не знает, куда податься дальше. Все пребывало в подвешенном состоянии. Георгина терзалась из-за разлуки с матерью. Она сходила с ума от беспокойства – несомненно чувствуя себя виноватой за то, что оставила мать одну, – и Чайлдс никак не мог ее успокоить. В конце февраля Матильда приехала к ним в Берлин. Их воссоединение было необыкновенно радостным.

Они отвезли Матильду к друзьям в Висбаден и стали готовиться к отъезду в Англию, а затем в Америку, но у Чайлдса вдруг воспалился аппендикс. Понадобилась срочная операция. Его выписали из больницы лишь в конце марта. Хотя ему не терпелось познакомить Георгину с родителями, возвращение в Линчберг казалось ему признанием своего поражения. Не успели они отправиться в долгий путь домой, как он принялся искать работу, которая позволит ему вернуться в Россию.

Новые проблемы не заставили себя ждать. На встрече 6 ноября 1922 года Каменев сообщил Хэскеллу, что советское правительство планирует в грядущие месяцы экспортировать зерна на сумму 50 миллионов долларов[380]. Мысль о продаже зерна за границу в разгар голода появилась еще в августе – ее в своем докладе предложил Василий Михайловский, известный демограф и директор статистического отдела Моссовета. Он утверждал, что после следующего урожая, вероятно, появятся излишки зерна, которые стоит экспортировать, чтобы заработать деньги на покупку фабричных товаров для продажи на российском розничном рынке или приобретение станков и оборудования, необходимого для модернизации разоренной промышленности. В советском правительстве вспыхнули споры по вопросу о том, насколько целесообразно продавать продовольствие за границу, пока миллионы людей голодают и страна зависит от иностранной помощи, но установить торговые отношения и привлечь западные кредиты на конференциях в Генуе и Гааге не получилось, а отрицать тот факт, что мировая революция вряд ли произойдет, стало невозможно, и потому советскому государству пришлось искать новые способы двигаться вперед.

В ноябре на Четвертом конгрессе Коммунистического интернационала Ленин сказал делегатам, что тяжелая промышленность, которая имеет первостепенное значение для Советской России, нуждается в государственных субсидиях. “Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, – я уже не говорю, как социалистическое, – погибли”[381]. Через три дня после того, как Каменев впервые сообщил новость Хэскеллу, он добавил, что советское правительство, конечно, откажется от экспорта зерна, если Соединенные Штаты предоставят стране кредиты, и даже предположил, что в качестве залога можно использовать королевские регалии Романовых.

Услышав об этом, Гувер пришел в ярость. 18 ноября он написал Хэскеллу: “АРА <…> должна выступить против бесчеловечной правительственной политики экспорта продовольствия в ущерб голодающим ради обеспечения [страны] сырьем и оборудованием для улучшения экономического положения выживших. Любое подобное действие возлагает на правительство прямую ответственность за гибель миллионов людей”[382]. Если индустриализация требовала принесения в жертву такого количества невинных жизней, Гувер считал, что России лучше остаться традиционной аграрной страной.

Впрочем, это не означало, что Гувер был против установления экономических связей с Россией. В начале августа 1922 года Чичерин и Леонид Красин сообщили Сталину, который в апреле занял должность генерального секретаря ЦК ВКП(б), что Гувер выступил с инициативой отправить в Советскую Россию комиссию, состоящую примерно из тридцати лидеров промышленного, финансового и торгового секторов США, чтобы они смогли на месте оценить возможность установления торговых контактов между странами. Неизвестно, что ответил Сталин, но американская делегация в Россию не приехала. Стоя на защите “национальной чести”, как выразился Чичерин, советские власти не хотели пускать американскую комиссию в страну для изучения советского рынка, если американцы не позволят советской делегации посетить США с такой же целью. Американцы – и особенно госсекретарь Хьюз – не готовы были соблюдать принцип взаимности, а потому советским властям не оставалось ничего иного, кроме как наложить запрет на американскую экономическую инициативу[383].

Но этим дело не ограничилось. Позже в ноябре Ленин и Хэскелл встретились, чтобы обсудить возможность заручиться поддержкой Гувера для восстановления российской экономики. По словам Хэскелла, идею предложил Ленин, который попросил Хэскелла доставить его письмо в Вашингтон Гуверу. По словам Ленина, идею предложил Хэскелл, который сначала озвучил ее в разговоре с Каменевым, а затем повторил в ноябре на встрече с Лениным. В записке членам Политбюро Ленин отметил, что поддержал предложение Хэскелла и рассыпался в комплиментах, а это позволяет предположить, что идея действительно принадлежала Ленину, который сознательно надеялся лестью задобрить американцев и заручиться их поддержкой.

Хэскелл прежде несколько раз встречался с Лениным и восхищался советским лидером, которого называл “маленьким бородатым вождем”. Отмечая выдающиеся политические и личные качества Ленина, он включал его в число самых харизматичных ораторов, с которыми ему довелось общаться. На встречах Ленин не гнушался признавать ошибки своего правительства, которому недоставало опыта в деловых и экономических вопросах. Впоследствии Хэскелл отметил, что его поразило желание Ленина напрямую написать Гуверу с предложением стать, как выразился Хэскелл, “экономическим диктатором России”[384]. Ленин восхищался американской деловой хваткой, технологической продвинутостью и неустанным динамизмом, и другие советские руководители знали об этом и разделяли его чувства. В феврале 1923 года Николай Бухарин заявил, что для развития советской экономики необходим “марксизм плюс американизм”[385]. Впрочем, это не означало, что советские лидеры намеревались отказаться от коммунизма. Они хотели обратить сильные стороны Америки против нее: “Американизированный большевизм, – сказал Троцкий в 1924 году, – победит и раздавит империалистический американизм”[386].

Даже такой заклятый враг Америки, как Троцкий, после начала миссии проникся симпатией к стране и АРА. В речи “Голод, наши друзья и враги”, прочитанной 12 марта 1922 года в московском Большом театре на Пленуме Моссовета, он хвалил американцев, отмечая, среди прочего, что “одна АРА будет кормить, когда пароходы подойдут и дело разовьется, 5 миллионов взрослых голодающих. Если сравнить с этим другие европейские организации, то окажется, что они все вместе выполняют работу в 10 раз меньшую. <…> Роль АРА – огромная, великодушная роль – предстанет перед нами тогда в подлинном своем свете”[387].

Политбюро одобрило план Ленина, и незадолго до отъезда в США Хэскелл получил от Ленина письмо, датированное 22 ноября[388]. В нем Ленин выражал большое желание получить помощь от Шефа:

Дорогой мистер Гувер!

Господин полковник Гаскелл сказал товарищу Каменеву, с которым он постоянно сносился по делам Ары, а затем передал мне на специальном свидании со мной, что Вы при известных условиях согласились бы переехать в Россию, посвятив себя работе над ее экономическим восстановлением; я с чрезвычайным интересом приветствую это предложение и заранее благодарю Вас за него. Повторяю то, что я сказал мистеру Гаскеллу, именно что помощь нам от выдающегося организатора и “вождя промышленности” в стране с противоположными, по отношению к нашим, принципами экономического строя имела бы исключительно важное значение и была бы нам особенно желательна и приятна.

Согласно желанию мистера Гаскелла, все это дело остается до Вашего решения строго конфиденциальным[389].

Это удивительное и во многих отношениях унизительное письмо: великий вождь мировой пролетарской революции молит о помощи титана американского капитализма. После отъезда Хэскелла в Вашингтон с письмом Ленин засомневался в своем решении, опасаясь, что совершил ошибку. Он даже велел Литвинову телеграфировать Хэскеллу в Лондон, чтобы он не передавал письма Гуверу, если сочтет это “неудобным или несвоевременным”. Хэскелл все же вручил письмо своему начальнику, но инициатива Ленина ни к чему не привела. Гувер не ответил на письмо и даже не поделился своими соображениями по этому вопросу с Хэскеллом.

Впрочем, ничто из этого нельзя было назвать неожиданным. Миссия АРА с самого начала состояла в том, чтобы накормить голодающий народ, а не чтобы перестроить экономику страны, особенно учитывая, что Советская Россия не только не имела дипломатических отношений с США, но и была основана на идеологии мировой революции и свержения западного капитализма. Хэскелл, как и Чайлдс и многие другие сотрудники АРА, полагал, что Россия меняется – что она отринула старый радикализм и может вернуться в лоно западных стран, если получит от них политическое признание, финансовую поддержку и экономическое сотрудничество. Ранее Гувер был открыт для такого сотрудничества, но теперь стал иначе смотреть на вещи. Он не соглашался с Хэскеллом и всеми теми, кто считал, что своими действиями западные государства могут изменить Советскую Россию. Стоит отметить, что Гувер был прав. Обмен послами не мог оживить российскую экономику. Если советское правительство действительно хотело привлечь крупные инвестиции, необходимо было обеспечить полную правовую защиту частной собственности, поскольку в ином случае риск для инвесторов перевешивал любые возможные прибыли, но советское руководство этого не понимало. Более того, было неочевидно, что именно Россия может предложить потенциальным торговым партнерам, особенно промышленно развитому Западу. Может, Ленин и был блестящим теоретиком капитализма, но в практических вопросах он оставался совершенно не подкован. Когда в 1921 году Парли Кристенсен, который в 1920-м выставлял свою кандидатуру на президентские выборы от Партии фермеров и лейбористов, спросил у Ленина во время своего визита в Россию, что именно страна может предложить американским фермерам в обмен на зерно, тот ответил: “Мы можем одеть ваших жен в меха”. Правда в том, что Россия не производила почти ничего ценного для американского рынка – и ситуация не менялась уже сотню лет.

В дополнение к этому осенью 1922 года советское руководство предприняло ряд шагов, которые существенно осложнили и без того непростую работу АРА. В нарушение Рижского договора они потребовали, чтобы отныне АРА платила за аренду помещений, в которых размещалось московское отделение и жил персонал, а также выплачивала жалованье всем русским сотрудникам. Количество железнодорожных вагонов в распоряжении АРА сократилось с 13 до 5. Несмотря на нужду, советское правительство обязало американцев прекратить питание населения четырех украинских регионов, и это вызвало такое возмущение, что сами “Известия” опубликовали на своих страницах гневную статью. Новые ограничения были также наложены на программу продовольственных посылок. Все больше советских граждан вычеркивалось из списков, а те, кто продолжал получать посылки, терпели притеснения и иногда даже подвергались аресту. Посылки из-за рубежа вдруг стали надолго задерживаться на таможне, а работу курьеров осложняли всевозможные бюрократические проволочки. Был введен запрет на импорт алкоголя в обход Народного комиссариата здравоохранения[390].

Все это в совокупности с решением экспортировать зерно убедило Гувера, что фундаментальных изменений в позиции советского руководства не произошло. В декабре 1921 года Гувер оптимистично смотрел на перспективы американо-советского сотрудничества и писал госсекретарю Хьюзу, что “запущенные меры поддержки уже существенно улучшили ситуацию и способствовали установлению добрых отношений, а их продолжение создаст обстановку, которая вкупе с остальными факторами позволит американцам в нужный момент захватить лидерство в деле реконструкции России”[391]. Теперь стало очевидно, что этому не бывать. Даже Хэскелл, верный друг и товарищ советских руководителей, недоверчиво качал головой. В начале 1923 года он написал Куинну: “Что же касается Ленина, ничего существенного не происходит, но я передаю ему устные сообщения. Думаю, за отсутствие результатов в этой сфере им следует благодарить собственную глупость и нежелание сотрудничать с АРА”[392].

К январю 1923 года Гувер решил, что пора готовиться к окончанию миссии и спокойному уходу из России. По его приказу Куинн составил подробный план сворачивания операции, который 11 января отправил в нью-йоркское отделение АРА, предложив покинуть Россию к началу июня. Гувер одобрил его план, и после обсуждения в Нью-Йорке было решено не сообщать о нем советскому руководству, чтобы таким образом снизить вероятность возникновения новых проблем в последние месяцы работы. Кроме того, руководители АРА решили больше не протестовать из-за нарушений Рижского договора советской стороной. 23 января из нью-йоркского отделения в московское телеграфировали: “Шеф считает, что советские власти пытаются вытеснить нас из России и предпримут попытку выставить нас виноватыми. В настоящее время необходимо поддерживать с ними хорошие отношения и готовиться к отъезду”. Куинн назвал это “самоварной дипломатией”[393] и велел всем руководителям округов проследить, чтобы при взаимодействии с местными властями все вели себя наилучшим образом.

Новость о грядущем окончании миссии не обрадовала многих сотрудников АРА, ведь оставалось множество голодных, которые нуждались в их помощи. Хотя к ноябрю численность людей, которые питались на кухнях, существенно сократилась – продовольствие получали лишь немногим более 80о тысяч детей и взрослых, – в последующие месяцы она снова возросла и достигла 3 миллионов человек. 31 января в “Известиях” сообщили, что урожай в Самарской губернии составит около 30 % от нормы. Руководитель Самарского округа АРА разделял этот пессимизм и отмечал в своем докладе: “Как и ожидалось, во второй половине зимы голод обострился. Запасы зерна на исходе”. Тем не менее Ландер хотел, чтобы АРА закрыла свое отделение в Сызранском уезде Самарской губернии, ссылаясь на благополучную статистику по урожаю, представленную местным представителем Последгола, хотя и сотрудники АРА, и советские уездные чиновники понимали, что эта статистика излишне оптимистична[394].

В США по-прежнему шли горячие дискуссии о масштабах голода. В ноябре Пакстон Хиббен, бывший дипломат, ныне возглавляющий Американский комитет помощи российским детям, на страницах The Nation обвинил АРА в занижении численности голодающих в России и оказании недостаточной помощи. Он заявил, что на пороге голодной смерти находятся 7 миллионов человек, возложил вину за это на недоработки АРА и даже снял с советского правительства ответственность за голод. 7 января Хиббен в ряду других ораторов выступил на многочисленном митинге за признание Советской России в Нью-Йорке и сказал, что Гувер выступает против установления связей с Россией, просто потому что не видит способа извлечь из этого личную выгоду. Россия, продолжил Хиббен, в моральном и политическом отношении стоит выше США, где ведутся “расовые войны” и орудуют “убийцы”. Там “люди могут сколько угодно критиковать правительство <…> и все равно смотреть на мир, не выглядывая из-за прутьев [тюремной] решетки”[395]. Гувер обычно не обращал внимания на таких критиков, в частных разговорах называя их безответственными “розовыми и красными”[396]. Даже сотрудники АРА, выступавшие за улучшение отношений с советским государством, сторонились левых критиков вроде Хиббена. “Думаю, мы так близки к успешному завершению своей работы, – писал Хэскелл коллеге по АРА в феврале, – что в оставшиеся несколько месяцев сможем вынести почти что угодно, вместо того чтобы вступать в столкновения с этими людьми и давать радикалам в Америке возможность критиковать нас за то, что мы бросаем этих людей и развязываем с ними борьбу”[397].

Отчасти проблема заключалась в том, что только те, кто работал в России во время голода, понимали всю сложность миссии. Они не без причины недоумевали, анализируя, чего им удалось достичь. “Если задуматься, работа АРА в России определенно стала самым невероятным предприятием и, пожалуй, может во многих отношениях считаться одной из величайших операций в истории, – писал Уолтер Белл из Уфы коллеге из Нью-Йорка в конце декабря. – Целый год я сталкивался с обычными и необычными странностями, с которыми приходилось работать во всех округах, и полагаю, что никто из нас, американцев, не может сказать, как мы справились с этой задачей”[398].

8 января 1923 года Фрэнк Голдер написал в Орегон своим друзьям Тому и Сигрид Элиот, чтобы сказать им спасибо за рождественское письмо, которое всколыхнуло в нем теплые воспоминания о чудесном времени, проведенном вместе. Элиоты, как и Голдер, надеялись на улучшение отношений с Россией, но совершенно иначе объясняли причины напряженности между странами. В письме Голдеру они предположили, что проблема заключается в Гувере и Хьюзе, однако Голдер с этим не согласился. Он сказал, что американское правительство в последний год делало все возможное, чтобы наладить отношения, но все попытки провалились из-за мелочности советского руководства. “Красные, – отметил он, – хотят получить нашу помощь, а еще сильнее хотят получить наш буржуазный капитал”[399]. При этом они постоянно чинят препятствия и работают себе во вред. Голдер признал, что среди государственных лидеров есть “благородные люди”, “но многие из них – настоящие подлецы, которые убивают дух движения”[400]. Ему было обидно читать критику АРА в таких изданиях, как The Nation, и слышать, как люди вроде Пакстона Хиббена называют советское правительство единственным честным правительством в мире. Он никогда не понимал, почему приличные люди в США порочат Гувера и АРА, но хвалят советскую власть.

Разочаровавшись, Голдер все же продолжал выступать за признание Советской России. В том месяце он изложил свои соображения об американо-советских отношениях в длинном конфиденциальном письме, адресованном помощнику Гувера Кристиану Гертеру, которого он попросил не делиться этой информацией с Госдепартаментом. Несмотря на сильные трения между странами, Голдер не сомневался, что установление политических отношений позволит США оказывать сдерживающее влияние на российскую внутреннюю политику, уводя ее прочь от радикализма первых послереволюционных лет. Но это было делом времени, и невозможно было надеяться на получение “немедленной материальной выгоды”. В Советской России “индивид и его собственность не охраняются ни фундаментальными законами, ни принципами справедливости, как в Англии, ни конституционными гарантиями, как в США”[401]. Сила в стране применялась произвольным образом. Людей арестовывали в любой момент, по любому поводу, не предъявляя ордера. Их собственность попадала под конфискацию без объяснения причин. В такой хаотичной и нестабильной среде не шло и речи об иностранных инвестициях в экономику. “Финансовая обстановка характеризуется такой неопределенностью, – заключал он, – что заниматься большим бизнесом невозможно”[402]. Никто в России не мог строить планов на будущее, поэтому все жили сегодняшним днем.

Хотя Россия не могла принести Америке больших материальных выгод, Голдер полагал, что в духовном отношении она может дать ей очень многое. Он провел выходные в Петрограде, где посмотрел балет и оперу, и вернулся в Москву под впечатлением от красоты и артистизма постановок. Ему было больно видеть, какое жалкое существование влачат российские люди искусства, которые при этом пытаются поддерживать благородную традицию. Тем не менее Голдера утешало, что многие молодые американцы, работавшие в АРА, регулярно посещали театр, который явно оказывал на них положительное влияние. “Мы даем России хлеб, но в ответ она дает нам нечто гораздо более ценное”[403]. Он был уверен, что знакомство с российской культурой изменило молодых и, по его мнению, неотесанных американцев, которые по возвращении на родину вдохнут эту просвещенную утонченность в американскую жизнь.

В середине января московское отделение АРА посетил заместитель руководителя Дагестанской республики, который попросил у американцев помощи для голодающего населения горного региона. Дагестан, чудесный край поразительно разнообразных этносов и языков, расположенный на западном побережье Каспийского моря к северу от Азербайджана, в 1917 году провозгласил независимость как Республика Союза Народов Северного Кавказа, или Горская республика, но затем погрузился в кровавую пучину Гражданской войны. Сначала горцы обрадовались приходу Красной армии, которая освободила их, прогнав белых, но в начале 1921 года были принудительно лишены независимости и включены в состав Советской России.

Вечером 12 февраля Голдер выехал из Москвы на Тифлисском экспрессе, чтобы оценить ситуацию на Кавказе. По дороге он заметил, что на станциях, которые он проезжал, теперь было много еды. Когда они миновали Ростов-на-Дону, обстановка значительно улучшилась: на юге не было недостатка в дешевом продовольствии. Утром 16 февраля поезд прибыл в Петровск[404], столицу Дагестана. Было темно и холодно, и город показался Голдеру грязным и вонючим. Он два дня осматривал Петровск и собирал информацию о нуждах местного населения, а затем отправился в высокие дагестанские горы. Его сопровождали пятеро местных: координатор группы, молодой участник Гражданской войны Абдулла, был умен, представителен и хорошо информирован, и Голдер быстро с ним подружился; циник и пессимист Абдулрахман из местного наркома образования казался старым, несмотря на свой средний возраст, и словно бы держал на плечах всю тяжесть мира; машину вел Магомед, а телохранителями были крестьянин с дагестанских равнин Алихан, награжденный медалью за службу в Красной армии, и чудесный парень Хаджи, с которым Голдер тотчас установил контакт. Каждый был вооружен винтовкой, револьвером и кинжалом.

Голдера поразила красота гор, пики которых вздымались на высоту более четырех тысяч метров, и аулов, построенных из камня на крутых склонах для защиты от нападения. Передвигаться приходилось в основном на крепких пони, которые шагали по опасным узким тропинкам, проложенным у края высоких обрывов в ущельях бурных рек. Детские дома пребывали в ужасном состоянии – грязные воспитанники жили впроголодь на жидкой кукурузной похлебке. Чем выше они поднимались, тем хуже становилась ситуация. В некоторых деревнях дети были практически предоставлены сами себе, потому что взрослых для ухода за ними не хватало. Часть американской кукурузы поразительным образом добралась до этих отдаленных горных районов, но ее было мало, и люди, как выяснил Голдер, выживали с трудом. Многие говорили, что им не осталось ничего, кроме как молиться о милости Аллаха. К 24 февраля Голдер увидел, что региону отчаянно необходима помощь, и отправил в Москву телеграмму, в которой попросил как можно скорее прислать продовольствие и медикаменты.

Несмотря на кошмарную нужду, Голдера везде встречали с легендарным кавказским гостеприимством: на стол выставляли еду и вино, а молодые красивые мужчины и женщины танцевали лезгинку под аккомпанемент чогура и бубна.

Илл. 51. Пара танцует лезгинку для Голдера и его спутников

Пиры порой бывали такими многолюдными и долгими, что даже пугали гостей, но хозяева и слышать не желали вежливых отказов от угощения. Часто Голдера принимали за важного чиновника-коммуниста из Москвы, ведь в деревнях почти никто не слышал об Америке. Его попытки объясниться ни к чему не приводили. В селе Хунзах старейшина сказал Голдеру, что “Америка – это нижний мир”, место “столь далекое, что никто не может туда добраться”[405]. Голдер сказал, что живет в Америке, а следовательно, старейшина ошибается. Тот ненадолго задумался, а затем признал, что такое возможно, и предположил, что в земле есть дыра, которая связывает Америку, нижний мир, с Дагестаном, верхним миром (Дагестан в переводе означает “горная страна”, и его обитатели вполне закономерно считали, что живут выше всех остальных). Но в этой теории был изъян: обитатели деревни спросили старейшину, как американцы ходят, если Америка находится под Дагестаном? Неужели вверх ногами? Все пребывали в недоумении, пока старейшина не решил задачу, приведя в пример муху. Разве муха не умеет ходить вниз головой, не падая? Все закивали.

Слухи о загадочном американце быстро разошлись по округе. Приехав в один аул, Голдер со спутниками увидели, что местные мужчины выстроились вдоль дороги, чтобы выразить свое почтение. Они слышали, что американский гость привез с собой большой мешок золота, чтобы выкупить Дагестан у советской власти. Когда Голдер сказал, что это не так, они попросили, чтобы он купил их и забрал с собой. Извинившись, он отклонил предложение, и путники поехали в следующий аул мимо множества печальных лиц.

Они вернулись в Петровск 6 марта. Голдер обрадовался, что его телеграмма возымела действие: представитель АРА уже прибыл в город и готовился к приему крупной партии продовольствия и медикаментов. Пораженные скоростью работы АРА горожане сказали Голдеру, что американцы – умные люди, которым “все по плечу”. К середине месяца Голдер вернулся в Москву. Он написал Гертеру о своей поездке и “очень интересных приключениях в краю диких горцев и бандитов”[406].

Он также описал беседу с Радеком, состоявшуюся накануне. Тот рассказал ему, что несколькими днями ранее Ленин перенес серьезный инсульт, после которого потерял способность говорить и остался частично парализован. Инсульты у Ленина случались и раньше – в мае и декабре 1922 года. После третьего надежды на выздоровление вождя почти не осталось. Голдер с Радеком гадали, что случится, если Ленин умрет. Радек не сомневался, что партию возглавит Сталин, и считал, что это к лучшему. “Он очень высокого мнения о грузине”, – сообщил Голдер Гертеру[407]. Осенью здоровье Ленина улучшилось, и все же от него прежнего осталась одна тень. Теперь страна оказалась в руках его старых товарищей-большевиков. Ленин умер 21 января 1924 года, скорее всего от церебрального атеросклероза, хотя по сей день ходят слухи, что его сгубил сифилис.

В начале января 1923 года Флеминга отправили в Самару. 15 января он описал обстановку своей новой комнаты в письме родителям: там были рабочий стол, пишущая машинка, настольная лампа, полка книг, икона и две фотографии дорогой “Полечки”, которая осталась в Москве. Он вложил фотографию Полины в письмо и отметил с притворным трагизмом, что уволится из АРА и утопится в Северном проливе, если этот снимок потеряется. Закончив письмо и сложив вещи, он тем же вечером отправился в двухнедельную инспекционную поездку.

Как и многие другие молодые американцы, Флеминг упивался властью, вверенной ему как представителю АРА. Он вспоминал о поездке:

Мне сказали, что мои предписания и должностные обязанности дают мне карт-бланш во всех губерниях России, причем я могу не бояться правительства и не уповать на милость старой буржуазии. Мне открывались все двери и все классы. В один день я мог угрожать председателю уездного исполкома, самому важному человеку в уезде, что закрою все кухни, если он не угомонится, затем беседовать с зажиточным в прошлом торговцем, ныне отверженным и затравленным правительством, и наконец, гулять на крестьянской свадьбе, где гостям наливали самый крепкий алкоголь, какой только можно вообразить.

Я был богатейшим человеком двух уездов и единственный в этих уездах мог позволить себе смеяться при упоминании о Государственном политическом управлении. Я имел возможность на равных говорить с главами губернских отделов, открывать и закрывать кухни, где питались тысячи детей, и распекать местных городских чиновников за халатное отношение к своим обязанностям[408].

Флеминга сопровождал переводчик Георгий, еврей-анархист, которому было около тридцати лет. Высланный из царской России, Георгий в конце концов оказался в США. После падения Романовых он присоединился к группе других политических ссыльных, которые решили вернуться на родину и посвятить себя делу революции. Они на поезде уехали с восточного побережья США в Ванкувер, где сели на пароход до Владивостока, а оттуда добрались по Транссибирской магистрали до Москвы. Невысокий, разговорчивый, падкий на женскую красоту, Георгий расположил к себе Флеминга, и они великолепно ладили друг с другом, путешествуя по губернии.

Их первой остановкой стала Сызрань, где они встретились с председателем местного исполкома товарищем Агеевым и субинспектором АРА Алмазовым, которого Флеминг назвал экспертом по поиску присвоенного американского сахара и выявлению недобросовестности в работе деревенских комитетов. Внимательно изучив документы и выпив чаю, Флеминг пришел к выводу, что все в полном порядке, после чего они с Георгием в сопровождении Алмазова отправились на вокзал, где сели в ночной поезд до Городища – следующей остановки у них на пути. Наслышанные о железнодорожных бандитах, они спали, не снимая обуви. Флеминг держал наготове карманный маузер.

Рано утром они сошли с поезда в деревне Чаадаевка и сели в сани, чтобы доехать до Городища, расположенного в нескольких десятках километров от железной дороги. Они ехали по плотному снегу, и ледяной ветер продувал одежду насквозь, поэтому по пути им пришлось остановиться, чтобы отогреться в крестьянской избе. Через три часа они добрались до Городища. Городищенский уезд, где проживало около 210 тысяч человек, сильно пострадал от голода. Посетив его летом 1922 года, врач АРА Марк Годфри нашел особенно плачевной обстановку в детских домах. Чтобы обеспечить лечение более 20 тысяч человек, страдающих от трахомы, а также справиться с сифилисом, поразившим 60 % населения, в регионе устроили бесплатную амбулаторию АРА.

Проведя в Городище один день, на следующее утро Флеминг с Георгием сели в двое саней и отправились с инспекцией в сельскую местность. Не желая больше мерзнуть, Флеминг надел поверх шубы 9-килограммовый овечий тулуп. Воротник тулупа на несколько сантиметров возвышался над его головой, а полы волочились по земле: тулуп был таким тяжелым и толстым, что Флеминг не сумел без помощи натянуть его и усесться в сани. Не снимая тулупа, он мог сделать от силы пару шагов.

Ехали они медленно, и вскоре стемнело. В окрестностях водилось много волков, которые были не прочь поживиться кониной, и потому было решено искать ночлег. В конце концов на горизонте показались деревенские огни. Визитеры добрались до дома деревенского старосты, поставили в конюшню загнанных лошадей и вошли в избу, чтобы согреться, поесть и отдохнуть.

Тут пришел мальчишка, который пригласил всех на свадьбу. Флеминг хотел было отказаться, но Георгий уговорил его принять приглашение. Когда они пришли, праздник был в разгаре. Стоило им войти, как в комнате, полной крестьянских девушек и парней, высокими голосами поющих народные песни, воцарилась тишина. Все взгляды обратились к незнакомцам, которых провели к большому столу, где стояли блюда с соленой рыбой, колбасой, капустой и жареным мясом. Рядом разместился большой жбан. Взяв ковш, деревенский староста принялся наполнять маленькие жестянки, в которых Флеминг сразу узнал банки из-под американского сгущенного молока.

На вид жидкость не отличалась от воды, но пахла смесью джина, машинного масла и керосина. Георгий отказался от предложенной ему жестянки, но Флеминг взял угощение. “Мой желудок не стал возражать, но язык воспротивился сразу”, – вспоминал он[409]. Опасаясь, что его дыхание воспламенится, он не рискнул раскурить трубку. Осушив жестянку, он с широкой улыбкой вернул ее хозяину. “Скажи, что на галлоне этого пойла можно проехать целую сотню миль”, – попросил он Георгия[410]. Когда по стенам заскользили черные точки, Флеминг испугался, что напиток повредил ему зрение, но затем почувствовал, как что-то ползет у него по шее, и заметил, что вся его шуба покрыта насекомыми. Комната кишела паразитами. Решив, что с них достаточно, Флеминг с Георгием поднялись, извинились и ушли с праздника.

На следующее утро, осмотрев кухню АРА, они на свежих лошадях отправились в татарское село Выселки, куда прибыли в сумерках. Село казалось красивым и безмятежным – “истинный городок Новой Англии”[411], отметил Флеминг. Они подъехали к самой богатой избе, постучали в дверь, и вскоре хозяин усадил гостей возле кипящего самовара. После этого он привел сельского старосту, православного священника, татарского муллу и членов комитета АРА. Староста сообщил, что почти все 500 жителей села ели суррогаты – пшеничную шелуху, толченую кору и кости, а еще лебеду. Хотя никто в тот год не умер с голода, годом ранее смертей было много. “Одни пайки АРА и спасли все село от голодной смерти”, – сказал он. Пока они изучали документы кухни АРА, Флеминг угостил собравшихся несколькими чашками теплого какао, которое они выпили с очевидным удовольствием. В конце встречи, когда уставшие путешественники собрались ложиться спать, мулла попросил Флеминга оказать ему честь и посетить местную мечеть на следующий день.

Когда Флеминг с Георгием проснулись, шел легкий снег. Им сказали, что мулла прислал за ними сани. Подув на окно, чтобы растопить лед, они выглянули на улицу и увидели покрытую инеем лошадь. С ее ноздрей свисали сосульки, а белые клубы дыхания придавали бедной кобыле сходство со скелетом. Флеминг и Георгий вышли на улицу. Из белых труб поднимались столбы дыма. “С секунду я ничего не чувствовал, – вспоминал Флеминг, – но затем боль пронзила мои глаза, нос и лоб, то есть единственные части тела, открытые морозу. Казалось, их зажали в клещи”[412]. Лицо кучера было белым, под стать его лошади. Они пустили лошадь галопом, и она принялась выбивать копытами снег, спеша доставить седоков в мечеть.

Мечеть разместилась в большом, похожем на амбар здании с высоким потолком и шпилем, увенчанным полумесяцем. Мулла встретил гостей у двери и объяснил, что отложил службу, чтобы дождаться их. Он провел их наверх, в просторный зал, где стояло около пятидесяти мужчин в татарских халатах, и предложил сесть позади собравшихся. По сигналу муллы мужчины опустились на колени и пали ниц лицом к утреннему солнцу. Служба продолжалась около двадцати минут, и Флеминг с Георгием наблюдали за ней с большим любопытством.

После этого мулла подвел одного из молившихся к Флемингу. Мужчина сказал ему, что на службе они “попросили Аллаха облагодетельствовать сотрудников Американской администрации помощи и других американцев за помощь, оказанную селу Выселки”[413]. Он отметил, что с такой просьбой они обращались к Аллаху целый год и намеревались просить его и дальше, пока не умрет последний из них. Он сказал Флемингу:

Без американской кукурузы, которую мы получили прошлой весной, почти никто в этом селе не выжил бы и не стоял бы здесь сейчас. Кажется невероятным, что великий американский народ, такой далекий от нас, услышал о селе Выселки и отправил нам кукурузу за многие тысячи миль, пока мы голодали. Власти соседнего Городища не прислали нам ничего и даже не ответили на наши просьбы о помощи[414].

Затем он сказал Флемингу, что, если они не получат американскую помощь снова, многие погибнут. “Вы можете нам помочь?” – спросил он. Флеминг заверил его, что поговорит с начальством, но не стал обещать снабжение продовольствием. И все же ему хотелось сделать все возможное для этих людей. “Мне нравятся тартары [s/c], – отметил он. – Кажется, они умные ребята”[415].

Далее Флеминг с Георгием отправились в Пензу, где поселились в видавшем виды “Гранд-отеле”. В номере было слишком холодно, поэтому вечером они пошли в театр. Посмотрев чудесную постановку, они пригласили актрису, знакомую Георгия, составить им компанию. В сигаретном дыму за бутылкой вина Надежда Галченко поведала им свою печальную историю.

Накануне Первой мировой войны она счастливо жила в Казани с мужем и детьми. У них была хорошая квартира, слуги и большие владения на Украине, но после революции они все потеряли. Чекисты арестовали ее мужа по подозрению в контрреволюционной деятельности. Вскоре его отпустили, и они бежали на Украину, на свои бывшие земли, где их приютили и накормили крестьяне. Но территорию охватила Гражданская война, и мужа Галченко снова арестовали. Его увезли в Уфу и заставили вступить в Красную армию. Надежда сумела его разыскать.

“Уфа напоминала склеп, – вспоминала она. – От голода умирало больше людей, чем оставшиеся в живых успевали хоронить. Беженцы из деревень в отчаянии бродили по улицам в поисках пропитания, а по ночам совершали ужасные преступления – убивали и грабили задержавшихся пешеходов, чтобы на базаре обменять их одежду на еду”. Пытаясь прокормить семью, Надежда начала играть в театре. Она полюбилась нескольким красным чиновникам, и они стали одаривать ее хлебом, мясом и капустой. Затем пришли американцы, которые также помогали Галченко продовольствием. В конце концов семье разрешили переехать в Пензу. У мужа Галченко там жили родственники, а сама она сумела получить работу в театре. Однажды ее муж пропал. Хотя она не поняла, почему он их бросил, она не расстроилась, когда он ушел. Позже она вышла замуж за мужчину, который работал инспектором в АРА. Когда она закончила рассказ, все трое еще долго молча курили и ели шоколад. Потом Георгий проводил Надежду домой.

Флеминг счел ее красивой и загадочной. Он встретился с ней снова, и вскоре ему показалось, что он влюбился в нее. Он убедил ее уйти от мужа, и той зимой она вместе с детьми переехала в Самару, чтобы быть ближе к нему. Он приглашал ее к себе в комнату на ужин, затем ставил пластинку на фонограф и вел ее в постель. Ранним утром они одевались, и Флеминг провожал Надежду домой, чтобы она успела вернуться, пока не проснулись дети. Молодой и наивный, он не понимал, что рушит ее жизнь.

В следующие три месяца Флеминг совершил несколько поездок – в Сызрань, Городище и Пензу, а также в Ставрополь, Бугуруслан и Сорочинск. Условия для путешествий оставались суровыми – порой температура опускалась до -35 °C. И все же Флемингу нравилось колесить по губернии. В одной из поездок он два дня ехал вдоль Волги и затем описал родителям “прекрасную поездку среди солнца и снега”. Его восхищали бескрайние безлесные степи, напоминавшие океан.

Ветер раздувает снег волнами, и на многие мили вокруг видны лишь снежные просторы, которые похожи на поверхность залива при бризе: в одном месте, как остров, стояла деревня, и два купола церкви возвышались на горизонте над крышами деревенских изб, точь-в-точь как два маяка на острове Бейкере в Салемской бухте[416].

Куда бы ни отправился Флеминг, его всюду встречали голод и нужда, но к апрелю он пришел к выводу, что ситуация существенно улучшилась и русские смогут продержаться до следующего урожая. Насколько он мог судить, работа АРА была завершена.

Такой заголовок красовался на передовице The New York Times 21 февраля 1923 года. Статья была по большей части основана на интервью с Джеймсом Уолшем, который только что вернулся домой после работы в отделении АРА в Рыбинске. Он сказал газете, что узнал о зерне, проезжая по Финляндии по пути из России. Более 3 тысяч тонн уже прибыли в Финляндию по железной дороге, и ему сообщили, что Петроград планирует в грядущие месяцы прислать еще 35 тысяч тонн. В статье утверждалось, что предоставленные Уолшем цифры, вероятно, слишком скромны и около юс тысяч тонн ржи, ячменя и пшеницы из Поволжья уже отправлены в Европу на кораблях, вышедших из Одессы и Новороссийска на Черном море. Согласно официальным советским источникам, в тот год предполагалось экспортировать до 7 миллионов бушелей зерна.

Тон статьи не позволял усомниться, что газета считает эту новость непостижимой, особенно учитывая, что АРА по-прежнему кормила 1,5 миллиона детей в день и, по крайней мере согласно одному недавнему докладу, до конца года нужду в продовольствии могли испытать не менее 8 миллионов русских. В статье приводились слова Каменева, который объяснял, что объемы экспорта невелики, а экспортируются лишь культуры, непригодные для использования в зоне голода. Позже “Известия” подтвердили, что к тому времени было экспортировано около 400 тысяч тонн зерна[417].

4 марта в The New York Times опубликовали продолжение истории, осветив “абсурдный вывоз зерна из страны, которая страдает от голода и зависит от иностранной благотворительной помощи”. В Times предположили, что советское руководство идет на отчаянный шаг, “разыгрывая последнюю карту в тщетной попытке получить ресурсы, чтобы и дальше вершить власть, ожидая, пока мировая революция разрешит противоречия между коммунистическими и антисоветскими правительствами мира”.

В феврале московский корреспондент Times Уолтер Дьюранти задал вопросы, которые волновали многих американцев: “Как на самом деле обстоит ситуация с голодом в России? Располагает ли Россия излишками зерна на экспорт? Нужна ли иностранная помощь, чтобы спасти миллионы людей от голодной смерти?”[418]

Хэскелл был среди тех, кто понимал и поддерживал решение советского правительства об экспорте зерна. По сведениям агентства Associated Press, Хэскелл сообщил Гуверу, что теперь России нужна не помощь в борьбе с голодом, а кредиты и ссуды для восстановления транспортного и сельскохозяйственного секторов. Как отмечалось в опубликованной 7 марта статье, Хэскелл обсуждал ситуацию с Каменевым, и они пришли к мнению, что в стране достаточно зерна, чтобы справиться с затянувшимся голодом, но Россия не сможет продвинуться вперед, пока не получит деньги с Запада. 6 марта Хэскелл телеграфировал об этом Гуверу и отметил, что без более серьезной экономической поддержки советскому правительству “страдания и беды будут долгие годы [преследовать] миллионы [людей]”[419]. Гувер обнародовал телеграмму Хэскелла, чтобы обосновать решение АРА прекратить помощь России в борьбе с голодом, но предварительно вырезал комментарии Хэскелла в поддержку советского экспорта зерна и призывы к общей экономической поддержке и кооперации.

Хитрая попытка Гувера взять информацию под контроль вышла ему боком, когда один из сотрудников нью-йоркского отделения АРА случайно выдал полный текст телеграммы Хэскелла репортеру, который разместил его в The Nation. “Мистер Гувер наносит удар России”, – заявили в журнале 21 марта, утверждая, что Гувер сильно недооценивает нужду в гуманитарной помощи и пытается саботировать советско-американское экономическое сотрудничество. В статье отмечалось, что антибольшевистская позиция Гувера не позволяет ему разглядеть реальную картину российских страданий и основные потребности российских людей.

Но Гувер не сдал позиций. Он отказался отменять решение об окончании российской миссии и по-прежнему выступал против официального признания Советской России. Руководители АРА уже некоторое время не сходились во мнении по этим вопросам, но прежде противоречия не выходили на свет. Теперь они стали очевидны. Фишер и Гертер поддерживали Гувера, а Хэскелл и Джон Эллингстон, возглавлявший исторический отдел московского отделения, противостояли ему. “На мой взгляд, полное осуждение [большевиков] и духа революции, – писал Эллингстон Фишеру, – не более справедливо, чем осуждение британцами французской революции, хотя и столь же естественно, и я подозреваю, что через 50 лет никто в Америке не будет сожалеть о российской революции или рассматривать ее огромные свершения в негативном свете”[420]. Гувер и АРА, по его оценке, страдали от “дефицита зрения”[421].

Позже в марте советское правительство преподнесло Гуверу и его сторонникам подарок, отдав более десятка священнослужителей под суд за антисоветскую пропаганду. Суд был постановкой, ведь в их виновности заранее никто не сомневался. Всех обвиняемых приговорили к долгим тюремным срокам, а монсеньора Константина Будкевича, католического священника и организатора мирных протестов против реквизиции церковной собственности, – к смерти. Вердикт возмутил мировую общественность. Политические и религиозные деятели Европы и США, включая папу Пия XI, обратились к советскому правительству с призывами смягчить наказание. Невзирая на это, советский прокурор заявил, что Будкевич должен заплатить за роль, которую священнослужители сыграли в вековых притеснениях рабочего класса. Будкевича казнили на Пасху и похоронили в братской могиле[422]. Гуверу не нужно было других доказательств произвола большевиков.

Озадаченный противоречивыми докладами о положении дел в России, в конце января Гувер написал Линкольну Хатчинсону – одному из его специальных следователей, который в то время выздоравливал после плеврита в Италии, – и попросил его вернуться в Россию и оценить ситуацию[423]. Хатчинсон, который годом ранее участвовал в подобной поездке по Кавказу с Фрэнком Голдером, ответил, что с радостью сделает все возможное, но любая полученная информация будет не более чем “новым набором догадок”. Прошлой весной и летом он заметил, что советские власти противостоят всем попыткам провести независимую оценку продовольственной ситуации. Чиновникам по всей стране было приказано не делиться с иностранными гуманитарными работниками статистикой, которая не посылалась на одобрение Эйдуку в Москву, и от месяца к месяцу этот приказ исполнялся все лучше. Тем не менее Хатчинсон пообещал, что постарается разузнать как можно больше, хотя и не надеялся найти однозначные ответы.

Тем временем АРА приступила к исполнению своего плана по сворачиванию операции. 1 марта Хэскелл написал в Нью-Йорк, запросив разрешение начать процесс, который он сравнил с военной мобилизацией, понимая, что обратить его вспять будет сложно. Предполагалось первым делом прекратить поставку медикаментов, затем завершить программу продовольственных посылок, затем ликвидировать оставшиеся кухни и, наконец, закрыть московское отделение и покинуть Россию. Руководители АРА не собирались извещать о своих планах советское руководство, надеясь тем самым избавить себя от проблем. На протяжении всего процесса планировалось вести самоварную дипломатию – политику выполнения советских требований при любой возможности. Цель состояла в том, чтобы избежать как можно большего количества столкновений и беспрепятственно уйти из страны. 13 марта Хэскелл получил добро Нью-Йорка и вознамерился к 1 июня вывести АРА из России.

3 апреля Хатчинсон составил доклад, в котором подтвердил официальную информацию советского правительства о том, что зерна в стране достаточно, и согласился с прогнозом крупного урожая. Если голод снова станет проблемой, сказал он, то только из-за трудностей с распределением продовольствия, а не из-за его серьезного дефицита. Он заявил, что с голодом покончено. Через две недели АРА передала в распоряжение Associated Press интервью с Рональдом Алленом, который руководил Самарским округом. Он согласился с другими оценками: “Самара, самый жуткий регион прошлогоднего голода в Поволжье, оправилась от катастрофы и имеет все шансы получить излишек зерна после летнего сбора урожая”. Аллен сказал, что после первой недели июня Россия перестанет нуждаться в АРА, и остальные руководители российских округов разделяли его мнение.

Гувера новости радовали. 4 мая сотрудник Госдепартамента описал их недавнюю беседу госсекретарю Хьюзу: “Мистер Гувер сказал, что никогда так не радовался окончанию миссии, как сейчас радуется окончанию российской миссии; что большевики внушают ему отвращение, не позволяя поверить в возможность формирования прагматичного правительства под их руководством”[424].

Хэскелл сообщил Каменеву, что АРА планирует полностью завершить свою работу на первой неделе июня. Никто не удивился: советское руководство с конца апреля было в курсе планов организации. Как и опасался Хэскелл, узнав о них, русские принялись осложнять американцам жизнь. Они задерживали поставки продовольствия и материальных ресурсов и устраивали всевозможные проволочки. Чем меньше американских продуктов ушло бы голодающим, тем больше осталось бы правительству, которое намеревалось их конфисковать.

18 мая Ландер отправил совершенно секретную директиву всем работающим с АРА чиновникам, в которой приказал не позволять американцам вывозить из страны фотографии, пленки и негативы, не проверенные и не одобренные ГПУ в Москве[425]. Нервный инспектор из Сызрани приехал в Самару, чтобы с глазу на глаз поговорить с Рональдом Алленом, и сказал ему, что товарищ Карклин отдал русскому персоналу приказ проверять багаж американцев и изымать все камеры, бинокли и огнестрельное оружие, если у американцев не было особого разрешения на вывоз всего этого из страны. Предполагалось приложить все усилия, чтобы автомобили и грузовики АРА оказались во владении Последгола, а вся “ценная литература” – на любых языках – подлежала конфискации. Но главное – русскому персоналу приказали прекратить кормление населения, чтобы запасти как можно больше американского продовольствия. Когда инспектор вопреки приказу продолжил выдавать продукты, ему пригрозили арестом. Он сумел ускользнуть и направился прямо к Аллену в Самару[426].

Илл. 52. Довольные уфимские дети едят выданные АРА пайки

3 июня полномочный представитель при АРА в Екатеринбургской губернии товарищ Виленкина отправила председателю Башкирского представительства при правительстве РСФСР[427] секретное письмо, которое показывает, насколько обострились отношения с американцами. “Пребывание АРА в нашем рабочем регионе становилось нежелательным, – писала она. – Секретно мною дано распоряжение после отъезда АРА незамедлительно конфисковать все американское, как беспошлинно ввезенное”[428]. Если верить письму, АРА раздавала продовольственные посылки “налево и направо проституткам и подозрительным лицам”[429]. Особенным нападкам Виленкиной подверглись Борис Эльперин (“не чист на руку <…> Необходимо дискредитировать его в глазах Белла”) и его начальник, руководитель Уфимского округа Белл (“добродушный старикашка <…> развратник и пьяница”)[430]. В другом письме Виленкина назвала американцев кучкой безработных ветеранов, которые приехали в Россию, чтобы нажиться на русских, ведь во всей АРА не было ни одного гуманиста. Все до одного были пьяницами, бунтарями, дебоширами и обманщиками. Несколько из них, утверждала Виленкина, насиловали уфимских женщин, в связи с чем их пришлось выдворить из страны, чтобы избежать скандала.

Впрочем, большинство уфимцев не разделяли мнение Виленкиной об американцах, особенно о Белле. Белла любили все, кто был с ним знаком. Эльперин считал его “великолепным организатором”, а Гарольд Фишер называл “гением”, который преодолел больше препятствий, чем любой другой сотрудник миссии. Ольга Каменева, жена Льва Каменева и сестра Троцкого, которая также участвовала в помощи голодающим, соглашалась с ними, отмечая, что Белл справлялся со своей задачей лучше остальных окружных руководителей.

Белл до последнего работал как сумасшедший, чтобы жизнь в Уфе стала лучше: он создавал рабочие бригады для возведения мостов, починки дорог и ремонта школ и руководил реконструкцией городского стекольного завода. Когда завод его стараниями был снова пущен, работу на нем получили 500 человек. Труд Белла хвалили в “Правде”.

Жители Башкирской республики осыпали Белла подарками и почестями. Его назначили почетным мэром Уфы, почетным председателем Городского совета Уфы и почетным пожизненным членом пожарной части Миасса. Люди приходили к нему, чтобы в знак благодарности вручить подарки, включая шестерых волчат (от которых Белл вежливо отказался) и богато расшитый башкирский национальный костюм, преподнесенный ему одним из башкирских руководителей. Белла тронул этот жест. “Я прожил с ними худший период страданий и тягот, который выпал на их век <…> Они вылечили меня от тифа. Я чувствую, что стал частью их новой жизни, и если они захотят, чтобы я вернулся и снова помог им, я именно так и поступлю”[431].

Прежде чем в последний раз сесть на поезд в Москву, Белл вызвал к себе своего молодого помощника Алексея Лаптева и поблагодарил его за отличную работу в АРА. Он вручил ему письмо, в котором сказал ему спасибо от имени организации и отметил, что как частное лицо надеется оставаться с ним на связи. Наконец, Белл вручил Алексею подарок – новенькую американскую пишущую машинку “Ундервуд”. Подарок был щедрым, но ни Белл, ни Лаптев еще не знали, что он изменит Алексею жизнь.

В начале мая Голдер на поезде уехал из Москвы в Одессу, где сел на американское военное судно, следующее в Константинополь. Около сорока лет назад Голдер уже пересекал Черное море, но тогда был совсем мальчишкой, который вместе со своей семьей спасался от антисемитских погромов в царской России, надеясь обрести лучшую жизнь в Америке. Покидая “эту мрачную страну”, он страдал от наплыва противоречивых чувств.

Стоя на борту эсминца и глядя на Одессу, я чуть не плакал при мысли о страданиях и муках, которые выпали на долю этих великодушных и добрых людей, и мне было их ужасно жаль. Несомненно, эти чувства разделяет каждый сотрудник АРА, покидающий Россию. И все же больше мы ничем помочь не можем. Мы уезжаем, и это правильно. Мы провели монументальную работу, ведь мы не только накормили голодных, но и дали толчок движущим силам, которые не могут не принести результатов. Я чувствую себя не дезертиром, а человеком, который убегает после битвы, чтобы снова вступить в борьбу на следующий день[432].

13 июня последний корабль с американским продовольствием пришел в Ригу. 15 июня Хэскелл и Каменев подписали финальное соглашение о ликвидации миссии, отметив, что обе стороны удовлетворены исполнением взаимных обещаний и обязательств, включая выплату всех причитающихся АРА средств, произведенную советским правительством. Следующим вечером АРА устроила в Москве прощальный банкет, среди гостей которого были Каменев, Дзержинский, Литвинов, Радек и Ландер. Хэскелл приветствовал каждого несколькими фразами, в затем поблагодарил всех – и особенно товарища Дзержинского – за работу и помощь в последние два года и отметил, что представители АРА теперь убеждены, что советское правительство работает на благо российского народа, а потому не осталось никаких препятствий для официального признания СССР со стороны США, которое, как можно надеяться, случится очень скоро.

За этим последовали теплые и благодарные речи Каменева и Радека, которые хвалили Америку за великодушие, альтруизм и идеализм. Чичерин в своем выступлении передал атмосферу вечера:

Дело АРА есть в действительности дело широких кругов американского народа, который в тяжелую годину пришел на помощь русскому народу и тем положил прочные основания будущим незыблемым отношениям дружбы и взаимного понимания между ними. <…> Во имя будущих плодотворных и богатых результатами отношений между американскими и русскими народами мы чествуем сегодня грандиозную работу АРА, и, обозревая громадное поле ее деятельности и будущие результаты последней, мы от всего сердца возглашаем: да здравствует АРА![433]

Совет народных комиссаров устроил ответный прием для АРА 18 июля. На роскошном банкете присутствовало около пятидесяти человек – руководство АРА и советские лидеры, а также представители международной прессы и иностранные сановники. Ужин прошел под аккомпанемент оркестра, расположившегося за пальмами, растущими в горшках. После ужина в саду подали кофе, ликер и сигары, а затем гости вернулись в богато украшенный зал, чтобы выслушать речи и тосты, авторы которых благодарили АРА за проделанную работу и выражали уверенность в скором улучшении отношений между странами.

Каменев преподнес Хэскеллу памятную табличку и зачитал официальную благодарность Совета народных комиссаров:

В тяжелую годину огромного стихийного бедствия американский народ в лице АРА откликнулся на нужды измученного интервенцией и блокадой населения пораженных голодом областей России и союзных республик и пришел самоотверженно ему на помощь, организовав в широком масштабе подвоз и распределение продуктов и других предметов первой необходимости. Благодаря громадным, совершенно бескорыстным усилиям АРА миллионы людей всех возрастов были спасены от смерти и целые селения и даже города уцелели от грозившей им страшной катастрофы. В настоящее время, когда с прекращением голода грандиозная работа АРА пришла к концу, Совнарком от имени спасенных миллионов и всего трудящегося народа Советской России и Союзных Республик считает своим долгом перед лицом всего мира выразить этой организации, ее главе Герберту Гуверу, представителю в России полковнику Хаскелю и всем ее сотрудникам свою глубочайшую благодарность и заявить, что народы, населяющие Союз Советских Социалистических Республик, никогда не забудут оказанной им американским народом через АРА помощи, усматривая в ней залог будущей дружбы обоих народов[434].

Тронутый, Хэскелл принял подарок. “Я горжусь, что могу считать всех вас своими друзьями, – сказал он хозяевам, – и теперь, прощаясь с вами, я говорю не «прощайте», а «до свидания», до новых встреч”.

Илл. 53. В саду на банкете 18 июля. Слева направо: Максим Литвинов (почти не виден), Лев Каменев, Сирил Куинн, Володин (секретарь Ландера), Карл Радек, Николай Семашко, Уильям Хэскелл, Георгий Чичерин, Карл Ландер и Леонид Красин

АРА спасла миллионы жизней. По подсчетам советской прессы, американцы накормили и миллионов человек – почти одну десятую часть населения страны – в 28 тысячах городов и деревень и распределили более 1,25 миллиона продовольственных посылок. АРА отремонтировала 15 тысяч больниц, обслуживающих 80 миллионов пациентов, и вакцинировала 10 миллионов человек против различных эпидемических болезней[435]. Назвать точное число жертв голода не представляется возможным, поскольку надежные подсчеты не велись и оценки разнятся от целых 10 миллионов до всего 1,5 миллиона. Справедливо предположить, что на долю голода и болезней пришлось более 6 миллионов избыточных смертей, а следовательно, голод в России стал одним из худших в мировой истории и следует за голодом в Китае в 1877–1879 годах (более 9,5 миллиона погибших) и 1959–1961 годах (более 15 миллионов погибших), а также за голодом в Индии в 1876–1879 годах (около 7,5 миллиона избыточных смертей)[436]. Сколько жизней в итоге спасла АРА? Дать такую оценку еще сложнее, но, если учитывать и снабжение продовольствием, и медицинскую помощь, кажется вероятным, что их было более 10 миллионов.

Но АРА не только спасла многие жизни. Она дала людям надежду. Благодарная записка из одной из деревень Самарской губернии выражает чувства миллионов русских, украинцев, евреев, татар, башкиров, аваров, удмуртов и мордвы: “Вы спасли наших детей от голодной смерти и тем самым спасли будущее нашей страны. Пусть мы поплатимся за грехи наши, но благодаря вам наши дети вырастут и увидят светлое будущее, не повторяя наших ошибок”[437].

Весной 1921 года советское правительство столкнулось с целым рядом серьезных угроз. Когда начался голод и советские чиновники начали понимать ужасающие масштабы быстро разрастающейся катастрофы, Ленин понял, что должен обратиться к капиталистическому Западу, чтобы спасти свой коммунистический режим. Несколько стран откликнулись на призыв и каждая из них внесла важный вклад в общее дело, но Америка взяла на себя львиную долю работы и предоставила около 90 % гуманитарной помощи. АРА помогла восстановить стабильность в стране, которая оказалась на грани краха, и тем самым позволила советскому режиму консолидировать власть.

20 июля Хэскелл вместе с несколькими остававшимися в Москве американцами закрыл штаб-квартиру АРА и отправился домой. Чувствуя глубокое удовлетворение от проделанной работы, они не сомневались, что в российско-американских отношениях открылась новая глава – глава дружбы, торговли и кооперации – и они сыграли в этом не последнюю роль.

Флеминг уехал из Самары в Москву 14 мая. Через три дня он сел на экспресс из Москвы во Владивосток, планируя отплыть домой с Дальнего Востока России. Когда состав тронулся с московского вокзала, его захлестнули эмоции. Надежда проделала с ним часть пути в столицу, и только тогда он осознал всю глубину ее чувств. Он считал ее разговоры о любви пустыми словами, своего рода игрой, в которую они играли друг с другом, и не задумывался о том, что ждет их в будущем. Она простилась с Флемингом в Сызрани, разочарованная, что так горько ошиблась в нем. Флеминг не знал, что и думать. 18 мая в московское отделение АРА пришла адресованная ему тревожная телеграмма от Надежды: “Жизнь невыносима. Лучше умереть. Телеграфируй”. В отделении к этому отнеслись со всей серьезностью. Рональду Аллену, который еще оставался в Самаре, телеграфировали, чтобы он разыскал Надежду и разобрался в ситуации. Не то чтобы кого-то в штаб-квартире действительно волновало благополучие Надежды – в АРА просто считали, что нужно сделать все возможное, чтобы избежать скандала.

Изменив свои планы в Сибири, Флеминг вышел в Чите, за Байкалом, и сел на поезд в Пекин. Он решил, что пока не готов вернуться домой, и хотел проверить, не представится ли ему возможность задержаться в России. “Я никогда в жизни не испытывал такой тоски по дому, какую испытал, когда уехал из России”, – написал он другу в США в середине августа[438]. Ему было трудно вывести на бумаге даже дату своего отъезда из Москвы. Когда поезд проехал мимо монастыря в Сергиевом Посаде к северу от столицы, при взгляде на его стены и купола Флеминг вспомнил, как они с Полиной посетили его одной лунной ночью прошлым летом. Он не переставал думать о ней и сожалел, что не попросил ее руки. Он нашел работу внештатным корреспондентом в Китае, но мысли его были только о России. Весь остаток лета и начало осени он отправлял заявки, надеясь получить любую работу в России, но ничего не выходило. Он попробовал устроиться в посольство США в Токио, надеясь, что это предоставит ему возможность вернуться, но и здесь удача не улыбнулась ему. В конце декабря он писал для местной газеты в Шанхае и ожидал получения советской визы, которая задерживалась на месяц. “Прошлой ночью мне приснилось, как я хожу по старой, разбитой Самаре, – писал он родителям, – и ищу Надежду Михайловну, но никак не нахожу”[439]. Он получил несколько писем от Полины и Надежды, но потом перестали приходить и они.

Флеминг так и не дождался советской визы. К марту 1924 года у него закончились деньги и иссякла надежда на возвращение. У него ничего не получалось. Статьи о работе в России, которые он отправлял в американские газеты и журналы, с отказом возвращались назад. Как отметил один редактор, его статьям “не хватало точности”. В тот же месяц Флеминг на “Императрице Азии” отплыл из Шанхая в Ванкувер, а оттуда на поезде доехал до Сиэтла. Заглянув в братство Сигма Хи в Вашингтонском университете, он обнаружил ожидающее его письмо от Артура Дейли из АРА. Дейли сообщил ему, что его просьба о возвращении на работу в организацию была рассмотрена, но в настоящее время АРА, к сожалению, не нуждается в его услугах.

Переехав в Нью-Йорк, Флеминг устроился на работу финансовым журналистом и через некоторое время женился. Даже десять лет спустя он все еще тосковал по России. Он пытался залатать дыру в своей жизни, на протяжении тридцати лет работая редактором ежеквартального журнала А. R. A. Association Review. В 1932 году он опубликовал в нем такое объявление: “Требуется ряду бывших сотрудников гуманитарных миссий АРА: голод, землетрясение или эпидемия. В рабочем состоянии. Гарантируем трудиться неограниченный срок или пока не воцарится процветание”[440]. Двенадцать лет спустя он написал в журнале, что по-прежнему живет на Вашингтон-сквер с “той же женой, той же кошкой, той же пишущей машинкой, теми же фотографиями на стене”[441]. Ничто не могло заменить ему российское приключение.

Флеминг всегда с нетерпением ждал ежегодных встреч бывших сотрудников АРА, которые проходили в Нью-Йорке – либо в Гарвардском клубе, либо в отеле “Уолдорф-Астория”. Он присутствовал и на последней из них 24 апреля 1965 года. В то время жизнь ему не улыбалась. Его жена умерла медленной, мучительной смертью, что едва не убило и его самого. Почти год он топил свои печали в виски. Он пил бы и дальше, но печень дала о себе знать, и ему пришлось забыть о бутылке. Рядом с ним на последней встрече сидел Алексей Лаптев. Через несколько лет после того, как АРА покинула Уфу, Лаптев приехал в Москву, прихватив с собой дорогой американский “Ундервуд”, который ему подарил на прощание Белл. Лаптев нашел магазин, где продал машинку за хорошую цену, и на эти деньги купил билет в один конец на океанский лайнер, следующий в Америку.

Встреча состоялась в Великую субботу, накануне Пасхи, в самое святое время русского православного календаря. Когда Лаптев сказал об этом Флемингу, тот просиял, вспомнив о Пасхе, которую встретил в России около сорока лет назад. Лаптев пригласил Флеминга посетить полуночную службу, и они покинули “Уолдорф” вместе. Вскоре они присоединились к священникам и пастве, которые обходили церковь со свечами в руках. После этого Лаптев пригласил Флеминга на пасхальную трапезу в узком кругу его друзей и родственников[442]. Больше они не виделись. Флеминг умер в 1971 году.

Воспоминания о России преследовали не только Флеминга, но и многих других сотрудников АРА. Работа была сложной, тяжелой и порой даже опасной, но при этом чрезвычайно благодарной, интенсивной и полезной, и американцы чувствовали свою значимость. Вернувшись в США, они снова стали рядовыми гражданами, ничем, по сути, не примечательными. Снова вжиться в эту роль многим оказалось нелегко.

В сентябре 1923 года, отдыхая в Савойе, Белл написал ветерану АРА Р. Г. Соутеллу: “Я пришел к выводу, что работа в России сильно измотала меня в физическом отношении, и это неудивительно, учитывая, что Уфа заставила меня пройти испытание тифом, ревматизмом и малярией”. И все же это было лучшим делом его жизни: “Работа в АРА всегда приносила мне величайшее в жизни удовольствие и удовлетворение, и особенно я горжусь тем, что был частью организации, где каждый демонстрировал преданность общему делу, что прекрасно показала сложная и опасная работа в России, где единственным девизом было краткое «крепись»”. Через месяц Белл стал искать способ вернуться в Россию и принять участие в каком-нибудь предприятии. Его волновали изменения, происходившие в стране. Казалось, из Москвы струится, как он выразился, “новый свет”.

Белл не вернулся в Россию. Он поселился в Данбери, в Коннектикуте, и устроился на работу в Американскую гостиничную корпорацию. Но Уфа не выходила у него из головы. Позже он помог коллегам по АРА организовать сбор средств, чтобы перевезти их старого товарища Бориса Эльперина в Нью-Йорк[443]. Белл умер в 1946 году в возрасте 72 лет.

Летом 1922 года Уильям Келли снял комнату в Гарвардском клубе Нью-Йорка на Западной 44-й улице и стал искать работу. В отличие от старого начальника, Келли не имел ни малейшего желания возвращаться в Россию. Он справился о работе в издательствах Doubleday, Page & Со. и Funk & Wagnails, а также послал резюме в министерство торговли США, но не получил ответа. Хотя денег у него было немного, а перспективы казались безрадостными, они с Джейн решили пожениться. В конце концов Келли нашел работу в рекламном агентстве на Мэдисон-авеню. Он работал в рекламе всю жизнь и умер в 1977 году в возрасте 81 года.

Чайлдс вернулся в Линчберг с Георгиной весной 1923 года. Он сдал экзамен на получение дипломатической должности, а затем узнал, что газета The Christian Science Monitor взяла его на должность московского корреспондента. Супругам выдали советские визы, и они подготовились к отъезду, но Георгина вдруг передумала. Она не могла вернуться в Россию. Учитывая, через что она прошла и что их ожидало, Чайлдс понял ее и сообщил в газету, что не сможет выйти на работу. Той осенью он устроился в Госдепартамент, где проработал 30 лет, в основном в странах Ближнего Востока и Африки, в том числе на должности посла в Саудовской Аравии и Эфиопии. Когда он вышел на пенсию, они с Георгиной поселились неподалеку от ее матери во французской Ницце, где жили в квартире с видом на море. Чайлдс не отказался от своей мечты о литературной карьере: он написал несколько приключенческих романов и заработал репутацию одного из главных мировых специалистов по Казанове. Георгина умерла в 1964 году, и и лет спустя Чайлдс забрал ее прах домой, в Линчберг, чтобы их похоронили вместе. В 1975 году он в последний раз побывал в Советском Союзе. По прибытии он сообщил работнику аэропорта, что пятьдесят лет назад работал в России в миссии АРА. Работник просиял. “Ара”, – восхищенно прошептал он[444]. Этот момент окупил всю поездку. Через двадцать лет Чайлдс умер от сердечного приступа в Ричмонде, в Вирджинии. Ему было 94 года.

Фрэнк Голдер вернулся в Стэнфорд осенью 1923 года и сразу приступил к преподаванию российской истории и трудоемкой сортировке огромной коллекции книг, периодических изданий и эфемер, которую он собрал в России для Гуверовской военной библиотеки. Погрузившись в недавнее прошлое России, он вскоре предложил создать институт изучения революции, в котором американские и советские ученые смогут работать над совместными исследовательскими проектами.

В конце 1927 года Голдер вместе с Линкольном Хатчинсоном посетил СССР, чтобы предложить русским идею о создании исследовательского института и посмотреть торжества по случаю десятой годовщины большевистской революции. Он заметил, что ситуация в стране оставалась тяжелой и оборванные сироты по-прежнему скитались по улицам, но продуктов было достаточно и жизнь вернулась на круги своя. В крупных городах были видны неопровержимые свидетельства материального благополучия, хотя четыре года назад, когда он покидал Россию, о них не шло и речи. 7 ноября Голдер посмотрел военный парад и послушал речи на Красной площади. Ему вспомнились фрагменты прошлого: 1914 год, когда у него на глазах Николай II благословил войска накануне Первой мировой войны, 1917 год, когда глава Временного правительства Александр Керенский отправил войска продолжать борьбу с Германией, и 1923 год, когда Троцкий принял парад победоносной Красной армии. Юбилейная церемония казалась монотонной и заурядной, словно все играли свои роли чисто механически. “Как низко пали великие и сколько крови было пролито за эти тринадцать лет! – написал Голдер. – Как мало они могут показать!”

Визит убедил Голдера, что Советский Союз отходил все дальше от коммунизма. “Сталинские прогрессисты”, сказал он после возвращения на встрече бывших сотрудников АРА в Нью-Йорке, одерживают верх над партией Троцкого, а это ведет к отказу от “священных установок революции”[445]. По его словам, Советская Россия наконец поняла, что ее судьба связана с Западом, ведь только он может предоставить ей инвестиции и кредиты.

С институтом все сложилось не так хорошо, как надеялся Голдер. Прочитав одну из первых рукописей, советские чиновники оскорбились тем, как в ней описывалась большевистская политика в отношении крестьян, и выразили серьезные сомнения в целесообразности создания научного учреждения, которое будет пытаться совместить устаревшую, по их мнению, западную буржуазную историографию с продвинутой научной школой марксизма-ленинизма. Подобные теоретические соображения потеряли всякий смысл несколько лет спустя, когда большинство ученых, которых Голдер хотел привлечь к работе, оказались за решеткой при Сталине. Голдер умер в январе 1929 года после непродолжительной болезни. Возможно, даже к лучшему, что он не дожил до тех лет, когда его любимая Россия погрузилась в черное безумие сталинского террора.

Голдер не единственный из американцев считал, что Россию ждет светлое будущее. “Коммунизм мертв, и Россия стоит на пути к восстановлению, – написал Хэскелл Гуверу в конце августа 1923 года, вернувшись в США. – Российский народ понимает, что сильная американская система нашла в себе силы и дух, чтобы спасти миллионы незнакомцев от верной гибели, и это наверняка дает ему пищу для размышлений <…> Америка быстро забудет этот мимолетный инцидент, в котором она исполнила свой национальный долг, но в российских семьях историю о нем будут с любовью рассказывать из поколения в поколение”[446].

Конечно, Хэскелл ошибался. Коммунизм не был мертв, а Россия – по крайней мере, на официальном уровне – скоро стала вспоминать об АРА без теплоты.

Аресты начались вскоре после отъезда американцев в июле 1923 года. ГПУ арестовало бывшего дворянина Пальчича, который работал в АРА, и обвинило его в шпионаже и передаче американцам секретных карт бакинского нефтеносного района для использования при планируемом вторжении в Россию. Был также арестован некий Н. Белоусов, сын царского офицера и инспектор АРА в Симбирске, который якобы на допросе признал, что антисоветские воззрения подтолкнули его к сотрудничеству с американскими шпионами, внедренными в АРА. Среди вменявшихся ему в вину преступлений был сбор информации об экономической ситуации, сложившейся в одном отдаленном районе, и снабжении этого района продовольствием. В тюрьму по обвинению в шпионаже в пользу США также попала одна из ассистенток Чайлдса по фамилии Молостова. Доказательством государственной измены в ее случае служил тот факт, что по просьбе Чайлдса она переводила с русского книги о советской экономике и сельском хозяйстве[447].

В мае 1924 года “Известия” сообщили об аресте двух советских граждан по обвинению в экономическом шпионаже. Статья об этом вышла под заголовком “Шпионы АРА в роли филантропов”. Один из арестованных был приговорен к десяти годам тюрьмы, другой – к пяти. Гувер пришел в ярость. “Пока наших помощников сажают в тюрьму, – сказал он прессе, – это формирует непреодолимый барьер для любой дискуссии о восстановлении официальных отношений”[448]. Точку зрения Гувера разделяли госсекретарь Хьюз, президент Гардинг и его преемник Калвин Кулидж. Официальное признание СССР состоялось лишь десять лет спустя, в ноябре 1933 года, когда президент Франклин Рузвельт установил нормальные дипломатические отношения между странами.

Хотя признание состоялось только через десять лет после окончания миссии АРА, отношения СССР и США в 1920-х годах не стояли на месте. Как раз наоборот. Гардинг и Кулидж при поддержке Гувера, занимавшего пост министра торговли, противостояли установлению официальных связей, но позволяли американским компаниям вести дела в России и даже поощряли подобную деятельность. С 1923 по 1930 год объемы продажи американских товаров в СССР выросли более чем в 20раз, с 6 до 140 миллионов долларов в год, и общий объем торговли между странами в этот период превысил 500 миллионов долларов, причем большая его часть пришлась на американский экспорт в Россию. Четвертая часть советского импорта приходила из США и состояла из широкого спектра товаров, но отдельной статьей в ней значилась тяжелая техника для горнодобывающей, сельскохозяйственной, строительной, металлообрабатывающей и нефтегазовой отраслей. Советская экономика получила крупные кредиты от таких банков, как Chase National и Guaranty Trust, а также от ряда компаний, включая General Electric и American Locomotive Sales Corporation, особенно после того как Гувер надавил на администрацию, чтобы она ввела послабления для частных кредитов. К 1928 году американские компании стали предлагать Москве крупные долгосрочные финансовые сделки, обеспечив до 25 миллионов долларов за пять лет. Объемы торговли с США превышали объемы торговли с такими странами, как Великобритания, которая в 1921 году подписала с Советской Россией торговое соглашение и установила дипломатические отношения три года спустя[449].

И все же торговля и кредиты не убедили советское руководство принять капитализм и отказаться от коммунизма, хотя многие американцы полагали, что будет именно так. Логика внутреннего развития Советского Союза оказалась неподвластной внешнему влиянию. Хэскелл посетил СССР в 1931 году, во время первой Пятилетки. В стране шла сталинская “революция сверху”, которая должна была устранить все следы капитализма и построить первое в мире полностью социалистическое государство. Сталин вывел СССР на путь ударной индустриализации. Ошарашенный увиденным, Хэскелл лишь теперь стал сомневаться в будущем России. “Люди обеспечиваются тем, что сочтет нужным правительство, будь то жилье, продовольствие или одежда, и ничем более, – отметил он. – Россия ведет войну, и сейчас в разгаре пятилетняя битва с собственной отсталостью <…> Жертвы людей поражают воображение”[450].

Вторым столпом сталинской революции была форсированная коллективизация сельского хозяйства. Хэскелл поездил по российской глубинке и поговорил с крестьянами. По их словам, они не понимали, что происходит и что ждет в будущем их самих и их традиционный жизненный уклад. Обеспокоенные, они не спешили доверять правительству. Хэскелл разделял их страхи. “Кулаков по-прежнему стремятся ликвидировать «как класс». Их «преступление» состоит в том, что они живут вполне сносно”[451]. По американским стандартам они были “бедняками”, но в России стояли на голову выше масс, а потому их нужно было “изолировать”. Хэскелл спрашивал русских, что они помнят об АРА. В массе своей они вообще не слышали об организации, а тем, кто слышал, хотелось знать, правда ли, что за продовольствие платило советское правительство, а не американцы[452].

Коллективизация фактически стала новой войной с крестьянами и напоминала кровавое насилие десятилетней давности. Государство планировало обеспечить излишки зерна, чтобы оплатить индустриализацию и прокормить растущее количество рабочих в городах, заставляя крестьян уходить с личных наделов в крупные государственные коллективные хозяйства. Новая форма крепостничества встретила ожесточенное сопротивление в деревнях, и миллионы людей были сосланы в Сибирь и другие восточные регионы. Хаос привел к очередному серьезному голоду, от которого с 1931 по 1934 год погибло не менее 5 миллионов человек. И снова страдальцы, обезумев от голода, стали есть человеческую плоть, но на этот раз никто не обратился к миру с просьбой о помощи.

В начале 1930-х годов Гувер уже не мог прийти на помощь русским, даже если бы его попросили. Великий американский гуманист стал национальным героем после миссий в Бельгии и России, а потому, когда весной 1927 года сильные дожди привели к разливу Миссисипи, которая уничтожила более юс тысяч домов и оставила без крова более боо тысяч человек в нескольких южных штатах, президент Кулидж незамедлительно попросил Гувера возглавить гуманитарную миссию. В сотрудничестве с американским Красным Крестом Гувер организовал одну из крупнейших кампаний по сбору средств в американской истории и обеспечил снабжение региона продовольствием и материальными ресурсами. Хотя операция прошла по большей части успешно, афроамериканцам пришлось терпеть ужасные зверства. Им отказывали в жилье и питании, которое предоставлялось белым американским беженцам, и потому они жили в кошмарных условиях на улице. Сразу после наводнения они выполняли самую тяжелую работу по ликвидации его последствий под надзором вооруженных отрядов национальной гвардии. Мужчин, которые пытались отдохнуть, избивали. Белые плантаторы боялись, что афроамериканцы уедут на север, тем самым лишив их дешевого труда, поэтому белые войска и местные полицейские поместили многих чернокожих в места, которые сам Гувер называл “концентрационными лагерями”, и не выпускали оттуда, угрожая оружием. Точное число убитых афроамериканцев не установлено до сих пор.

Гувер заручился поддержкой прессы, чтобы замять скандал и создать впечатление, что операция прошла в атмосфере расовой гармонии и сотрудничества. Выставив свою кандидатуру на президентские выборы, он надеялся избежать проблем и использовать катастрофу, чтобы создать себе как можно более положительный образ. Он даже заказал производство первого в истории президентских кампаний предвыборного ролика “Специалист по чрезвычайным ситуациям”. В условиях экономического бума Гувер одержал безоговорочную победу на выборах 1928 года.

Биржевой крах 1929 года и последовавшая Великая депрессия стали погибелью Гувера. “Специалист по чрезвычайным ситуациям” превратился в лицо нищеты и несостоятельности. Появившиеся в американских городах трущобы прозвали Гувервиллями; бездомные на улицах укрывались “гуверовскими одеялами”, то есть старыми газетами; картон, которым латали изношенные туфли, назвали “гуверовской кожей”. Гувер не только вызвал экономическую катастрофу, но и не смог положить ей конец. Большинству американцев Гувер казался далеким, отстраненным, равнодушным к страданиям сограждан. Другие считали его и вовсе жестоким. Пообещав сохранить работу так называемым настоящим американцам и облегчить бремя агентствам по оказанию помощи, избавившись от тех, кого многие считали недостойными поддержки бедняками, администрация Гувера организовала принудительную депортацию лиц мексиканского происхождения из США. В ходе репатриации мексиканцев – своего рода этнической чистки – из страны было выслано около миллиона человек, более половины из которых были полноправными американскими гражданами. Не стоит и говорить, что эта мера не помогла покончить с депрессией. На выборах 1932 года Гувер потерпел сокрушительное поражение, и Рузвельт победил с еще большим отрывом от соперника, чем сам Гувер четырьмя годами ранее. За Рузвельта проголосовали даже родная Гуверу Айова и Калифорния, которая давно стала ему вторым домом. Провал Гувера на посту президента перечеркнул все его прежние успехи.

Тем временем в СССР история АРА вымарывалась и искажалась до неузнаваемости. Вскоре после ухода АРА из Уфы рабочие сняли вывески с больницы и детского дома, названных именем Гарольда Бленди. Если памятник Бленди и был установлен, теперь его больше нет. Подобным образом в Одессе переименовали Хэскелловское шоссе и Гуверовскую больницу. Несколько чиновников, с которыми работали американцы и которые знали правду о миссии АРА, пали жертвой сталинского террора в конце 1930-х годов. Каменева, Радека, Эйдука, Кашафа Мухтарова и Рауфа Сабирова казнили как врагов народа. Троцкого в 1940 году убили в Мехико по приказу Сталина. Ольгу Каменеву расстреляли в лесу под Орлом в 1941 году. Немногие избежали такого печального конца. Дзержинский умер от сердечного приступа в Кремле в июле 1926 года, только что выступив с пламенной речью, в которой обрушился на своих старых товарищей Троцкого, Каменева и Зиновьева. Георгий Чичерин десять лет спустя скончался от диабета. Горький умер месяцем ранее, в июне 1936 года. Долго ходили слухи, что его убили по приказу Сталина. Врачи вынули мозг Горького и поместили рядом с мозгами Ленина и других выдающихся деятелей в московском Институте мозга, чтобы исследователи могли изучить его в поисках материальных основ гения.

Такое преступление, как работа на американцев, не имело срока давности. В 1948 году, спустя целую четверть века после ухода АРА из России, по подозрению в шпионаже в пользу США был арестован некий Горин. На допросе он признался, что Бленди завербовал его в августе 1921 года в рамках антиправительственного заговора. Горин собирал для американцев важные сведения и сообщал, кто из российского персонала организации работает на ГПУ. Он также заявил, что американцы не отказались от своих коварных планов. Не далее как в прошлом году сын полковника Хэскелла приезжал в Москву и пытался разыскать россиян, которые в прошлом работали в АРА[453]. Совершенно очевидно, что цель его визита состояла в том, чтобы оживить антисоветскую сеть, сформированную его отцом.

Нападки на АРА обострились в период холодной войны. В изданной в 1950 году Большой советской энциклопедии говорилось, что АРА была основана исключительно с целью “создания своего аппарата в Советской России <…> для шпионско-подрывной деятельности и поддержки контрреволюционных элементов”[454]. При этом о гуманитарной работе американцев не упоминалось вовсе. В 1968 году в ведущем советском историческом журнале была опубликована статья, в которой утверждалось, что АРА главным образом состояла из американских тайных агентов, отправленных в СССР, чтобы заниматься шпионажем и разжигать контрреволюцию, и только бдительность ЧК и ГПУ не позволила американцам осуществить свой план[455].

В 1958 году “Известия” напали на Гувера после его выступления на Всемирной выставке в Брюсселе: “Именно он возглавлял печально знаменитую Американскую администрацию помощи, которая бесстыдно прикрывала свою поддержку всевозможных врагов советской власти надуманной заботой о голодающих”. На следующий год во время визита в США Никита Хрущев отметил, что, даже если благодаря АРА “тысячи людей были спасены от голода в Поволжье”, миру не стоит забывать, что именно американская интервенция привела к Гражданской войне и, следовательно, к голоду. “Американская помощь? – фыркнул он. – Да нужно душу дьяволу продать, чтобы ее получить!” Гуверу было больно от очернения его трудов. “Моей наградой стало то, что коммунисты годами платили своей прессе и покупали людей, чтобы они путешествовали по США с единственной целью меня обесславить”, – написал он в своих мемуарах[456].

Илл. 54. Москва, 14 марта 1922 года, полдень. Четыре девочки обедают хлебом, рисом, фасолью и какао возле кухни АРА в бывшем ресторане “Эрмитаж”. Каждый день только на этой кухне АРА питались четыре тысячи детей

Хотя Россия повернулась к Гуверу спиной, его с неизменной теплотой принимали на ежегодных встречах бывших сотрудников АРА в Нью-Йорке. Он регулярно выступал на этих мероприятиях, и собравшиеся, уже постаревшие и поседевшие, обожали слушать, как Шеф рассказывает славную историю о грандиозной российской миссии. Гувер посещал встречи АРА на протяжении нескольких десятков лет до самой своей смерти в 1964 году.

Миссия Американской администрации помощи была не последней главой в истории американской помощи России. По программе ленд-лиза, закон о которой был подписан Рузвельтом в марте 1941 года, в 1941–1945 годах США совершили в Россию поставки на сумму 12 миллиардов долларов, чтобы поддержать страну в войне против нацистской Германии. Помимо материально-технического обеспечения, к которому относились 15 тысяч самолетов, 9 тысяч танков, 362 тысячи грузовиков и 15,4 миллиона пар армейских сапог, Америка поставила России миллионы тонн продовольствия (яичного порошка, каш, сухого гороха и фасоли, кофе, сахара, муки и ветчины), причем к 1945 году эти поставки достигли 10 % от объемов сельскохозяйственного производства СССР[457].

В октябре 1954 года во время балета в ленинградском Мариинском театре репортер The New York Times Харрисон Солсбери встретился с мужчиной среднего возраста, пережившим 900-дневную блокаду города. Солсбери спросил его, что русские думают об американцах и помнят ли они о помощи во время войны. “Конечно, мы все помним, – ответил он. – Американская ветчина… Мы до сих пор над ней смеемся, но тогда мы были ей рады. Американское масло… Американский сахар… Мы не забыли, что Америка нам помогла. Мы, ленинградцы, друзей не забываем”[458].

Но правительство предпочитало преуменьшать значение американской помощи. Не все были согласны с такой политикой. Маршал Георгий Жуков, блестящий советский военачальник, настаивал на признании значения ленд-лиза: “Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну”[459]. Американская поддержка сыграла ключевую роль в продолжении советской борьбы с нацистами.

США еще раз пришли на помощь России в 1990-х годах, когда развал СССР вызвал серьезные экономические трудности. Миллионы людей потеряли работу или заработок, возник дефицит предметов первой необходимости, из магазинов пропали продовольственные товары. В 1993 году 70 % российских семей жили впроголодь. К концу десятилетия почти половина населения оказалась за чертой бедности. США и Западная Европа пришли на помощь. В 1992–2007 годах американское правительство предоставило бывшим советским республикам помощь в объеме 28 миллиардов долларов. Только в 1999 году Россия запросила у США 5 миллионов тонн продовольствия на сумму около 2 миллиардов долларов. Европейский союз также предоставил стране продукты на сумму в несколько сотен миллионов долларов. В 1999–2000 годах объемы американской и европейской продовольственной помощи России превзошли объемы помощи всему африканскому континенту[460].

В статье “Американский век”, опубликованной в журнале Life в феврале 1941 года, Генри Люс написал, что американцам следует “всецело принять свой долг самой могущественной и полной жизни страны на планете и, как следствие, распространить на целый свет свое самое сильное влияние”. Мир охватила война, и американцам теперь не время унывать и проявлять равнодушие. Люс призвал США взять на себя роль “доброго самаритянина всего мира”, и его слова перекликались с идеями Вудро Вильсона, выраженными двумя десятилетиями ранее.

По мнению Люса, исключительность Америки проистекала не только из ее могущества, но и из ее ценностей. “Мы наследники великих идеалов западной цивилизации – в первую очередь Справедливости, любви к Истине, стремления к Благотворительности”. Священный долг американцев состоял в том, чтобы силой целой нации поднять “человечество с животного уровня до тех высот, которые псалмопевец на-” 2 звал лишь немного уступающими высотам ангелов[461].

Представление Люса об “американском веке” было скорее мечтой, чем реальностью, и не стоит полагать, что Америка по-прежнему обладает огромным могуществом, которым она располагала во второй половине прошлого века. Иссякла не только американская мощь, но и вера американцев в сказку о своей способности искупить грехи всего мира, и это только к лучшему. Тем не менее, хотя США не могут вжиться в роль доброго самаритянина мира, американцам не стоит забывать, что их страна располагает огромными богатствами и способна облегчить страдания во всех уголках земного шара. Столетие назад Максим Горький отметил великодушие американского народа, проявленное “в момент, когда человечество отчаянно [нуждалось] в поддержке и сострадании”[462]. Пусть история АРА оживит это великодушное отношение ко всему человечеству – и дома, и за границей.