Гуси сделали привал на опушке бора, который тоже удерживал зиму – под высокими соснами лежали огромные сугробы.

С тоской обозревая эту белую безжизненную пустыню, Нильс с трудом сдерживал слёзы. Целый день он ничего не ел и был очень голоден. Но где же тут достать еду? В марте ни на деревьях, ни в поле не найти ничего съестного.

Кто накормит его, приютит, приготовит ему постель? Кто разожжёт костёр и защитит от диких зверей?

Солнце уже закатилось, и с озера тянуло холодом. Землю окутала тьма, и из леса доносились странные звуки – шуршание, скрип и потрескивание.

Нильсу стало страшно, но кому пожаловаться, у кого искать защиты?! Мальчик с надеждой оглянулся на Мартина.

Гусь лежал на том месте, где опустился, с вытянутой шеей, закрытыми глазами и еле дышал.

– Милый Мартин, что с тобой? – воскликнул мальчик, склонившись над гусем. – Попей воды из озера – тебе сразу станет легче.

Но белый гусь не шевелился. Сердце у Нильса, который ещё совсем недавно был жесток и с птицами, и с животными, сжалось: ведь теперь Мартин его единственный друг! Мальчик и жалел его, и боялся его лишиться. Он обхватил гуся за шею и потащил к воде, хотя это оказалось делом нелёгким: гусак был самым лучшим и крупным на их птичьем дворе. Но Нильс справился: подтащил к озеру и столкнул в воду.

Гусь с минуту лежал неподвижно, но потом поднял голову, отряхнулся и стал жадно пить, а потом и к камышам поплыл. Тут же в открытой воде плавали дикие гуси, выискивая себе корм. Мартин тоже не остался без добычи: поймал маленького окуня и, подплыв с ним к берегу, положил у ног мальчика:

– Вот тебе за то, что подтащил меня к воде.

– А чёрных крыс кто-нибудь предупредил? – встревожилась Акка.

– Нет. – Аист опустил голову. – Это уже не имело смысла: прежде чем они успеют вернуться, замок уж будет захвачен.

– Напрасно вы так думаете, господин Эрменрих, – укоризненно заметила Акка. – Я знаю одну старую гусыню, которая постарается не допустить такого беззакония.

Услышав эти слова, аист поднял голову и удивлённо взглянул на Акку: ни когти, ни клюв её уже не годились для борьбы, да и что она могла сделать одна против крысиных полчищ?!

Акка заметила недоверчивый взгляд аиста и кликнула Нильса:

– Я знаю, кто поможет вашей беде.

При появлении мальчика Эрменрих встрепенулся. До той поры он, печальный, стоял с поникшей головой, прижимая клюв к шее, а теперь в горле у него что-то заклокотало, словно он засмеялся. Неожиданно аист схватил мальчика клювом и подбросил на воздух, потом ещё раз и ещё… Нильс кричал, а гуси возмущённо гоготали:

– Что вы делаете, господин Эрменрих? Ведь это не лягушка, а человек!

Аист опустил мальчика на землю целым и невредимым и сказал:

– Ну что ж, благодарю вас, матушка Акка. Сейчас же полечу в Глимминген, а то все его обитатели, наверное, решили, что я не вернусь. То-то они обрадуются, когда я сообщу, что дикая гусыня Акка и Мальчик-с-пальчик спешат на выручку.

Аист вытянул шею, взмахнул крыльями и полетел как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Акка поняла, что он смеётся над ней, но не обиделась.

– Ну что, Нильс, готов помочь мне? – спросила гусыня.

Нильсу, конечно, льстило, что сама предводительница обратилась к нему за помощью, но как они справятся со злобными тварями, он и понятия не имел.

Акка подождала, пока он отыщет свои деревянные башмачки, которые упали, когда Эрменрих подкидывал его, затем посадила на спину и полетела вслед за аистом.

Скоро Акка уже была около гнезда аиста на башне замка Глимминген. Это было большое прочное гнездо: основой его служило колесо, на котором в несколько слоёв были настланы ветки и дёрн, – и такое старое, что в нём пустили корни трава и кустарник.

И мальчик, и Акка видели, что вокруг гнезда происходит нечто невообразимое: на краю сидела совиная пара, сбоку пристроилась серая кошка и несколько старых чёрных крыс. Опасность заставила обитателей замка забыть все распри и сплотиться.

Никто из них даже не обернулся, чтобы поздороваться с новоприбывшими: все взгляды были устремлены в одном направлении. Нильс приподнялся на спине гусыни, чтобы посмотреть, что так заинтересовало эту разношёрстную компанию, и увидел полчища серых крыс.

– Акка, смотри! Летим поскорее отсюда! – закричал в ужасе мальчик.

Но Акка преспокойно ответила:

– Неужели ты думаешь, что такая старая особа, как я, не попадала в переделки и похуже этой?! Ничего не бойся и доверься мне. Именно ты, маленький Нильс, поможешь обитателям замка.

Старая гусыня повернулась к совам:

– Если вы, госпожа сова, и ваш супруг, бодрствующие ночью, согласитесь исполнить мои поручения, то, думаю, нам удастся отстоять замок.

Совы без колебаний согласились. Акка велела супругу совы лететь на гору Куллаберг и передать чёрным крысам, чтобы немедленно возвращались, а саму госпожу сову послала к Фламмее, сове, обитавшей на башне Лундского собора, и шёпотом передала для неё какое-то таинственное сообщение.

Гора Куллаберг поднимается прямо из моря. У подножия нет ни полоски земли или песка, которая защищала бы её от морских волн. Волны, неутомимо бьющиеся о горные склоны, размывают их, образуя причудливой формы глубокие тесные ущелья, а ветер полирует скалы. Кое-где выступают из воды гранитные столбы и тёмные гроты с узкими сводчатыми входами. Немало там небольших мысов и бухт с огромными подводными камнями, о которые с грохотом разбиваются яростные волны.

Все эти ущелья и каменные выступы обвиты буйно разросшимся кустарником и плющом; деревья же под ураганным ветром прижимаются к камням и стелются по обрывам и расщелинам.

«Интересно, меня впустят, если постучаться в дом? – подумал Нильс и уже поднял было руку, но передумал: – Пожалуй, сначала пройдусь по деревне, а уж потом попрошусь к кому-нибудь на ночлег».

Но чем дальше он шёл, заглядываясь на освещённые окна и прислушиваясь к оживлённым голосам в домах, тем больше его охватывали сомнения. Он уже не считал возможным просить приюта, только теперь Нильс Хольгерссон окончательно понял, чего лишился, превратившись в гнома. Он не мог показаться людям таким. Но как же снова стать человеком? Он отдал бы всё на свете, чтобы это узнать.

В этот момент прямо над головой, на большой сосне, раздался шум – это выскочила белочка, за которой гналась куница. Ни та ни другая не заметили Смирре, и он продолжал наблюдать за зверьками, которые перескакивали с дерева на дерево. Вот белка бесшумно проскользнула в листве, будто пролетела, а вот и куница, хотя и менее искусная, чем белка, пробежала по стволу дерева, словно по земле.

Он побежал по усыпанной песком дорожке и увидел впереди человека, который ему приветливо кивал. «Похоже, он хочет мне помочь», – с надеждой подумал мальчик, но когда подбежал ближе, Нильс остановился в изумлении: человек стоял у края дорожки на невысокой подставке. «Как же он мог мне кивать, если это вовсе и не человек?» Перед Нильсом была грубо вытесанная из дерева скульптура с короткими ногами, широким красным лицом, блестящими чёрными волосами и чёрной бородой. Всё было деревянным – чёрная шляпа, коричневая куртка с чёрным поясом, серые короткие панталоны, такие же чулки и чёрные башмаки. Деревянного человека, как видно, совсем недавно покрасили и покрыли лаком, отчего он блестел в лунном свете. Вид у него был такой добродушный, что мальчик сразу почувствовал к нему доверие. В левой руке человек держал деревянную дощечку, на которой Нильс прочитал:

«Вот оно что! Значит, это он так подаяние собирает!»

И в эту минуту Нильс вспомнил, что дедушка рассказывал ему про деревянного человека и говорил, что все дети города Карлскруна его очень любят. И теперь Нильс понимал почему. Он и сам не мог отойти от этого славного деревянного старичка. На вид ему можно было дать не одну сотню лет, но при этом он выглядел крепким и добродушным.

«Наверное, так выглядели старички в древние времена», – подумал Нильс, совсем позабыв о великане, от которого убегал, но звук тяжёлых шагов вернул его к реальности. Похоже, что и бронзовый человек тоже вошёл в церковный сад.

Мальчик от страха будто врос в землю, но в эту минуту деревянный старичок со скрипом нагнулся и протянул ему свою большую широкую ладонь. Можно было не сомневаться в его добрых намерениях, и Нильс одним прыжком очутился на его ладони. Деревянный человек поднял его и спрятал к себе под шляпу.

Едва он успел опустить руку, как перед ним возник бронзовый великан и так гневно застучал палкой, что деревянный человек пошатнулся на своей подставке. Бронзовый прогремел:

– Кто такой?

Деревянный вздрогнул, и в его старом теле что-то затрещало. Отдав честь, он ответил:

– Розенбум, ваше величество, бывший старший боцман на линейном корабле «Дерзновенный», а после отставки – церковный сторож; посмертно был выточен из дерева и поставлен у церкви вместо кружки для подаяний.

Мальчик слышал, как деревянный человек сказал «ваше величество», и только теперь догадался, что бронзовый великан не кто иной, как король Карл XI, основатель города Карлскруна.

– Чётко отдаёшь рапорт, молодец, – заметил бронзовый человек. – А не видел ли ты маленького мальчишку, который шатается по городу? Это дерзкий наглец, и я хочу его проучить.

Он ещё раз гневно стукнул палкой.

– Я его видел, ваше величество, – ответил деревянный, и Нильс, скорчившийся под шляпой, задрожал от страха. – Здесь-то его не было, а вот мимо пробегал. Думаю, на верфи спрятался.

– Ты думаешь, Розенбум? Ну так спускайся, и пойдём его поищем. Вдвоём-то сподручнее.

Деревянный жалобно проскрипел:

– Всеподданнейше прошу ваше величество разрешить мне остаться на месте. Хоть свежая краска и придала мне блестящий внешний вид, но стар я, внутри давно сгнил и передвигаться не могу.

Король, хоть и бронзовый, даже мысли не мог допустить, чтобы кто-то осмелился ему возражать.

– Это что за отговорки? Ты не желаешь подчиниться приказу короля?! – Он поднял палку и с силой ударил старичка по спине, отчего тот едва не рассыпался. – А ну вперёд, Розенбум!

И они двинулись по широким улицам Карлскруна к верфи. У ворот на часах стоял матрос, но бронзовый человек, не удостоив его даже взглядом, прошёл мимо и толкнул ногой ворота.

Нильс, чуть приподняв деревянную шляпу доброго старичка, прильнул к щёлочке и увидел огромный порт с доками, где стояли военные корабли, вблизи показавшиеся ему настоящими громадинами. «Неудивительно, что издалека они похожи на морские чудовища», – подумал Нильс.

– Где ж, по-твоему, надо его искать, Розенбум? – спросил бронзовый человек.

– Он же маленький – так что сподручнее в модельном зале.

На узкой косе справа от порта сохранились несколько ветхих строений, и бронзовый человек подошёл к одному из них с маленькими окнами и покосившейся крышей, да так ударил палкой в дверь, что она едва не слетела с петель. Они вошли в большое помещение, где во множестве стояли похожие на игрушечные суда с парусной оснасткой. Нильс догадался, что это модели кораблей, построенных в разное время для шведского флота.

У мальчика было достаточно времени хорошо всё рассмотреть, так как бронзовый великан, едва увидев модели, забыл обо всём на свете и принялся сыпать вопросами. Бывший старший боцман рассказывал о каждом корабле как можно подробнее: кто строил, кто командовал, какая судьба постигла. Он знал историю каждого вплоть до того года, когда вышел в отставку. И ему, и бронзовому великану, как выяснилось, больше всего нравились старые деревянные суда, а вот про новые броненосцы старый боцман ничего сказать не мог.

– Я вижу, что про новые корабли ты совсем не знаешь, Розенбум, – сказал бронзовый великан. – Что ж, пойдём посмотрим что-нибудь другое.

Он, похоже, совсем забыл, зачем они пришли на верфь, и Нильс под деревянной шляпой воспрянул духом.

Они заглянули в мастерскую, где шили паруса, и в кузницу, где ковали якоря; посетили машинное отделение и столярный цех; прошлись по деревянным пристаням, где на якорях стояли военные корабли, причём не поленились подняться на каждый.

В завершение они пришли на открытый двор, где были выставлены деревянные фигуры, когда-то украшавшие линейные корабли. Нильса так поразили огромные, страшные лица с крупными резкими чертами, что он невольно съёжился, а бронзовый великан тем временем скомандовал деревянному человеку:

– Шляпу долой перед ними, Розенбум! Они все сражались за наше отечество!

Это был разумный совет, и гуси решили ему последовать. Подкрепившись, стая взяла курс на Эланд, и хотя никогда прежде не бывала в тех краях, серые гуси так подробно описали, как найти дорогу, что трудностей не возникло.

Дикие гуси опустились на берегу около обширного пастбища, когда остров был окутан густым туманом. Мальчика поразило количество птиц на берегу. Утки и серые гуси щипали траву на лужайках, другие птицы сновали по берегу, нырки ловили рыбу в море, но основная масса пернатых копошилась в водорослях – лакомилась червяками и личинками.

В большинстве своём птицы опускались на остров, чтобы подкрепиться и передохнуть, а затем снова отправлялись в путь. Дикие же гуси собирались задержаться здесь, поэтому принялись осваиваться. На следующее утро они разбрелись по лугу пощипать травки, а Нильс на берегу собирал устричные раковины. Подумав, что вряд ли ещё доведётся когда-нибудь попасть в подобное место, он решил сделать мешочек, чтобы набрать ракушек со съедобными устрицами про запас. На лугу было много сухой осоки, тонкой, но крепкой, и Нильс принялся плести из неё мешок. На эту работу у него ушло немало времени. Зато когда маленький рюкзачок был готов, мальчик остался очень доволен и поспешил к бродившим по лугу диким гусям. Не увидев среди них своего товарища, Нильс удивился и поинтересовался, где он может быть, у Акки.

– Да всё время был тут, но в этом тумане разве заметишь, куда кто отошёл.

Мальчик не на шутку заволновался и стал спрашивать других, не заметили ли они чего-нибудь подозрительного.

Они опустились на пустынном берегу моря, и Эрменрих, примостившись на песчаном холмике и поджав ногу, сказал:

– Ты можешь погулять по берегу, Мальчик-с-пальчик, а я пока отдохну. Только смотри не уходи далеко, а то заблудишься. – И аист, изогнув шею, спрятал голову под крыло.

Не прошёл Нильс и двух шагов, как носок его деревянного башмака наткнулся на что-то твёрдое. Он нагнулся и увидел на песке маленькую, позеленевшую от времени медную монету. Нильс даже не подумал поднять эту мелочь и затоптал монету ногой, а когда выпрямился, то, к своему изумлению, увидел в нескольких шагах высокую тёмную стену с большой башней над воротами.

За минуту до того, как мальчик наклонился над монеткой, перед ним ещё сверкало море, а теперь его загородила зубчатая стена с башнями. В том месте, где раньше была песчаная отмель, теперь в стене открылись большие ворота.

Нильс решил, что это какое-то наваждение, мираж, но страха не почувствовал: ему захотелось посмотреть, что же скрывается за этими крепкими стенами, – и он решительно направился к воротам.

Под глубоким сводом, вооружённые длинными топориками, сидели стражники в пышных пёстрых костюмах и играли в кости, да так увлечённо, что даже не заметили крохотного мальчика, когда тот проскользнул мимо них.

Миновав ворота, Нильс оказался на площади, вымощенной каменными плитами. Вокруг возвышались красивые дома, а во все стороны расходились узкие улицы. На площади толпился народ: мужчины в длинных плащах с меховой опушкой и в сдвинутых набекрень беретах, украшенных перьями, с огромными золотыми цепями на груди; женщины – в кружевных чепцах и нарядных платьях. Роскошь и богатство одеяний публики наводили на мысль об особах королевских кровей.

Увиденное напомнило Нильсу картинки из старинной книжки сказок, которую мать иногда вынимала из сундука и показывала ему, – он и поверить не мог, что видит всё это наяву. Но удивительнее всего был сам город: все фасады домов выходили на улицу и были разукрашены один лучше другого. Ничего подобного мальчик никогда не видел.

Нильс бродил по улицам, не переставая удивляться и восхищаться. Это был какой-то особенный город – казалось, все жители вышли на улицу.

Старушки сидели перед дверьми своих домов и пряли, но без прялки, только на веретене. Лавок было столько, что они образовывали целые торговые ряды. Мастеровые тоже работали на улице: дубили кожи, вили верёвки.

Если бы у Нильса было больше времени, то он мог бы многому здесь научиться. Прямо на глазах у прохожих кузнецы ковали латы; ювелиры вставляли драгоценные камни в кольца и браслеты; токари вытачивали на станках различные детали, сапожники пришивали подошвы к мягким башмакам; ткачи вплетали золотые нити в ткани, а золотошвейки вышивали канителью. Жаль, мальчик нигде не мог задержаться: надо было успеть всё осмотреть. Он опасался, что этот чудесный город исчезнет так же внезапно, как и возник.

Все улицы в городе заканчивались у высокой зубчатой стены с многочисленными башнями, по верху которой расхаживали стражники в латах и шлемах.

Обежав весь город, Нильс очутился у городских ворот, выходивших к морю и порту. Здесь стояли старинные вёсельные суда: одни под погрузкой, другие только пришвартовывались. Около товарных складов суетились носильщики и купцы; повсюду царило оживление. Но и здесь мальчик не мог задержаться, так что поспешил обратно в город, на большую площадь, к собору с тремя высокими колокольнями и стрельчатыми арками.

Решив, что все достопримечательности уже осмотрел, Нильс замедлил шаг, свернул на одну из боковых улочек. Здесь также было многолюдно: народ толпился перед лавочками, где купцы разворачивали на прилавках атласные ткани, золотую парчу, нежный бархат, прозрачные платки и тончайшие кружева.

Когда Нильс мчался по улицам города, никто не обращал на него внимания, теперь же он медленно брёл, оглядываясь по сторонам, и это не осталось незамеченным: один из купцов, желая привлечь его внимание, улыбался и даже развернул перед ним штуку дивного бархата. Мальчик в ответ лишь отрицательно покачал головой: «Никогда в жизни у меня не будет столько денег, чтобы купить хоть кусочек этой материи».

Проснулся он оттого, что его кто-то тормошил, а когда открыл глаза, чуть не потерял сознание от страха: перед ним стоял тот, кого селезень боялся больше всех на свете, – охотничий пёс по кличке Цезарь. Ярро не забыл, как часто прошлым летом сжималось от ужаса его сердечко, когда он, ещё желторотый птенец, слышал в камышах крики: «Спасайтесь! Цезарь идёт!»

И теперь, увидев огромную псину с разинутой пастью перед собой, бедняга решил, что вот и пришла его смерть.

– Кто ты? Как ты здесь очутился? Ведь твой дом в камышах на озере? – проворчал Цезарь.

Ярро с великим трудом вымолвил в ответ:

– Меня ранил охотник, а твоя хозяйка пожалела.

– Значит, они намерены тебя выходить. По мне, так лучше б сразу съели. Впрочем, мои хозяева славные люди, так что не бойся: никто не обидит.

Цезарь отошёл от корзины и лёг у очага, а Ярро, поняв, что опасность миновала, снова заснул. Спал селезень долго, а когда открыл глаза, первое, что увидел перед собой, – две миски: с зерном и водой. Он хоть и был ещё слаб, но так проголодался, что с жадностью набросился на еду. Хозяйка, заметив это, подошла к Ярро и ласково погладила. Несколько дней селезень только и делал, что ел и спал.

И вот в одно прекрасное утро он почувствовал, что вполне окреп, вылез из корзины и заковылял по полу, но через несколько шагов споткнулся, упал и уже не мог встать. Рядом тут же оказался Цезарь с разинутой пастью.

Ярро в ужасе замер, подумав, что пёс хочет его загрызть, но тот бережно подхватил его и отнёс в корзину. С тех пор Ярро перестал бояться Цезаря и даже подходил к его излюбленному месту у очага и ложился рядом. Они настолько подружились, что селезень нередко засыпал, улёгшись между лапами пса. Но ещё больше он привязался к хозяйке: тёрся головой об её руку, когда приносила ему корм, а когда выходила из комнаты, горестно вздыхал.

В деревенской избе Ярро напрочь позабыл, что собак и людей следует опасаться: теперь они казались ему добрыми и ласковыми. Очень хотелось селезню поскорее выздороветь, чтобы полететь на Токерн и рассказать диким уткам, какие добрые и вовсе не страшные их заклятые враги.

Единственным существом в доме, с которым не удалось подружиться, была кошка Клорина. Нет, она не обижала Ярро, но каждый раз пыталась внушить ему недоверие к людям, нашёптывая:

– Думаешь, они заботятся о тебе бескорыстно? Погоди, вот откормят получше и свернут тебе шею. Уж я-то людей хорошо знаю!

Ярро очень огорчали слова кошки. Он не мог себе представить, чтобы хозяйка или её маленький сынок, который играл с ним часами, свернули ему шею. Они любят его так же искренне, как он их, – в этом Ярро не сомневался.

Однажды Ярро и Цезарь лежали на своём излюбленном месте возле очага, и Клорина, сидя на печке, взялась за своё:

– Вот интересно: что вы станете делать, когда озеро осушат и превратят в поле?

– О чём ты, Клорина? Неужели такое возможно? – воскликнул Ярро испуганно.

– Ах, я забыла, что ты не понимаешь человеческую речь, как мы с Цезарем, иначе знал бы, о чём говорили приходившие вчера люди. Так вот, всю воду из Токерна спустят, и на будущий год дно озера будет сухое, как этот пол. Вот я и хотела бы знать, куда вы, дикие утки, тогда денетесь.

– Какая же ты вредина! – крикнул Ярро. – Тебе непременно хочется, чтобы птицы считали людей своими врагами. Я тебе не верю, ведь всем известно, что Токерн – прибежище диких уток.

Однако кошка не унималась:

– Ты считаешь меня лгуньей? Ну так спроси у Цезаря: он вчера вечером тоже был в комнате.

Ярро с надеждой посмотрел на пса:

– Скажи, что Клорина всё это придумала!

Цезарь во время этого разговора вёл себя очень странно: вначале прислушивался со вниманием, но лишь только Ярро обратился к нему, положил морду на передние лапы и прикрыл глаза. Кошка, бросив на пса насмешливый взгляд, сказала селезню:

– Он не станет тебе отвечать, как все собаки, не желает признавать, что люди способны творить зло, но я говорю тебе сущую правду.

Ярро, не удостоив кошку ответом, снова обернулся к Цезарю и крикнул в самое ухо:

– Ну, Цезарь, скажи ты ей, что это неправда: не может быть, чтобы люди хотели нас выгнать!

И вдруг пёс вскочил и рявкнул на кошку:

– Придётся научить тебя молчать, когда я сплю. Конечно, мне известно, что люди собираются в этом году осушить озеро, но об этом говорят уже много лет, только вот пока ничего не сделали. Не верю я, что Токерн когда-нибудь осушат: что же тогда станется с охотой? – и не понимаю, чему ты радуешься. Нам-то какая выгода оттого, что на озере не будет птиц?!

К озеру Мелар стая подлетела, когда небо было затянуто тучами и лил дождь. Снег в лесах быстро таял, и потоки воды неслись к озеру, переполняя его.

Наводнение всполошило не только людей. Утки, отложившие яйца в прибрежных зарослях, землеройки и полевые мыши, обитавшие с детёнышами на берегах, даже гордые лебеди забеспокоились, опасаясь, что гнёзда с яйцами погибнут.

А тем временем лис Смирре добрался до этих мест и решил заночевать в берёзовой роще на невысоком холме. Уставший и вымокший до последнего волоска, Смирре думал о диких гусях и мальчишке-коротышке, ломая голову, где же теперь их искать. Он снова потерял их след, и опять из-за этого несносного человечка. И вдруг лис увидел почтового голубя Агара, который сидел на ветке соседней берёзы.

– Какая удача, Агар, что я тебя встретил! – воскликнул Смирре. – Может, ты знаешь, не пролетала ли здесь Акка Кебнекайсе со своей стаей?

– Знать-то знаю, да тебе не скажу, – ответил голубь.

– Да мне и ни к чему, – заявил лис. – Только вот у меня к ней поручение. Ты, верно, знаешь, что на озере наводнение и у местных лебедей гибнут гнёзда с яйцами. Так что, похоже, не видать им потомства. Дагаклар, король лебедей, прослышал о человечке, который сопровождает диких гусей и который помог уже многим птицам. Вот он и послал меня спросить Акку, не согласится ли она прилететь с мальчиком к ним на помощь.

– Пожалуй, поручение я передам, – согласился голубь, – но не понимаю, как такой кроха может выручить лебедей.

– Я тоже не понимаю, но из любой неприятности он находит способ выпутаться. Уж кому это знать, как не мне!

– Удивляюсь, что Дагаклар передает поручение гусям через лиса, – заметил Агар.

– Ты прав: мы вообще-то враги, – вкрадчиво сказал лис, – но в минуту крайней опасности надо помогать друг другу. Пожалуй, не стоит говорить Акке, что просьбу Дагаклара передал тебе я, – ведь она такая недоверчивая!

Голубь Агар честно исполнил поручение. Как только старая гусыня услышала, что лебеди нуждаются в её помощи, так сразу же поспешила к ним. Прилетев со своей стаей вечером, она сразу увидела, что лебединые гнёзда сорваны со своих мест и ветер носит их по воде. Иные даже развалились, несколько штук затонуло, и яйца, лежавшие в них, теперь белели под водой на мелководье.

Признаться, Акка очень удивилась, что лебеди послали за ней, но посчитала это за честь для себя и, ни минуты не медля, отправилась на выручку. А лебеди и не думали звать посторонних на помощь и не подозревали о хитром плане пройдохи Смирре.

Приближаясь к лебедям, Акка велела сопровождавшим её гусям плыть в одну линию и на равном расстоянии друг от друга, добавив:

– Плывите спокойно, но быстро. Не рассматривайте лебедей, словно в жизни не видели никого красивее, и не обращайте внимания на то, что они вам будут говорить.

Акка не в первый раз встречалась с королевской четой лебедей, и ей всегда оказывали уважение как почтенной и мудрой птице, но не любила проплывать между лебедями, окружавшими короля с королевой. Никогда она не чувствовала себя такой маленькой и невзрачной, как среди этих величественных и гордых птиц. К тому же каждый раз ей вслед раздавались обидные насмешки, однако благоразумная Акка не обращала на это внимания.

На сей раз всё было иначе: лебеди почтенно расступались, и дикие гуси словно плыли по улице, окаймлённой белоснежными крыльями. Как хороши были в этот момент птицы! Желая блеснуть перед гостями, лебеди раскидывали свои крылья, словно надували паруса. Никаких обидных замечаний они не высказывали, и Акка дивилась: «Должно быть, это Дагаклар велел им держаться повежливее».

Но вдруг в одну секунду всё изменилось – лебеди увидели белого гуся, который плыл позади всех. Раздался шёпот изумления и злобные возгласы.

– Это что за чудеса? – воскликнул один лебедь. – С чего это гусь вырядился в белые перья?

– Может, они думают, что станут похожи на лебедей? – послышалось со всех сторон.

– Должно быть, это сам гусиный король, – подсмеивались одни.

– Да он просто наглец! – кричали другие.

Мартин помнил, как Акка приказала не обращать внимания на то, что будут говорить лебеди, поэтому не глядел на них и молча плыл за гусями. А лебеди между тем становились всё несноснее: отовсюду раздавалось злобное шипение.

– Что за лягушка едет на нём верхом? Может, гуси решили, что мы не узнаем лягушку, если она нацепит человеческое платье?!

Лебеди, только что сохранявшие строгий порядок, теперь теснились, напирая друг на друга: всем хотелось пробраться поближе, чтобы посмотреть на белого гуся.

Акка уже хотела обратиться к Дагаклару и спросить, зачем звал, как вдруг лебединый король, заметив переполох, с неудовольствием воскликнул:

– Что за шум? Ведь я приказал, чтобы держались вежливо с чужаками!

Королева-лебедь Снофрида поплыла к своим подданным, чтобы утихомирить, но быстро возвратилась и взволнованно воскликнула:

– Там белый гусь! Просто стыдно смотреть. Неудивительно, что лебеди подняли такой шум.

– Белый дикий гусь?! – изумился Дагаклар. – Вздор! Таких не бывает. Тебе, верно, показалось. Я сам с ним разберусь!

И король-лебедь, самый сильный в стае, двинулся вперёд, расталкивая остальных, прямо к Мартину. Увидев, что это и на самом деле гусь, он разъярился так, что аж зашипел, кинулся на чужака и вырвал у него несколько перьев.

– Будешь знать, как устраивать маскарад перед лебедями!

– Лети, Мартин, лети прочь! – крикнула Акка, понимая, что лебеди способны ощипать белого гусака наголо.

– Улетай скорее, Мартин! – закричал и Нильс.

Клемент встревожился, услышав рассказ рыбака: сразу вспомнилось всё, что слышал в детстве о гномах: как они мстят своим врагам и обидчикам и как помогают друзьям. А тому, кто пытался удержать гнома в неволе, и вовсе несдобровать.

– Ты бы лучше отпустил его, – посоветовал Клемент парню.

– Да уж и так едва не пришлось, – покачал головой рыбак. – Представь себе: дикие гуси преследовали меня до самого дома и целое утро с криком кружились над шхерой, словно хотели отбить этого малыша. И не только они, а всё птичье племя: чайки, нырки, утки, на которых не стоит и заряда тратить, – высыпало на берег и ну галдеть! А когда я собрался отправиться сюда, они принялись так хлопать крыльями над моей головой, что пришлось вернуться домой. Жена тоже просила меня отпустить его, но я решил, место ему здесь, в Скансене, среди других диковин. А как обмануть птиц, я придумал: поставил на окне маленькую куколку, а малыша завернул в сеть и ушёл. Птицы, похоже, поверили, что это он стоит в окне, и не стали меня преследовать.

– А сам-то он что-нибудь говорит? – спросил сторож.

– Да, вначале всё звал птиц, но мне это было не с руки, и я заткнул ему рот.

– Разве ж можно так с ним обращаться! – воскликнул старик. – Неужто не понимаешь, что это существо из другого мира?!

– Да откуда мне было знать? Пусть кто другой с ним разбирается, а я бы лучше продал его подороже. Что скажешь, а?

У орлёнка скоро выросли крылья, и он уже мог держаться в воздухе, но только осенью, когда гусята начали учиться летать, понял, что крылья служат для полёта. Для него наступили благословенные времена – летал он гораздо лучше своих товарищей. Гусята никогда не оставались в воздухе дольше, чем от них требовали, а орлёнок почти целый день проводил в небе. Он ещё не знал, что принадлежит к другой породе, но многие вещи его удивляли, и он закидывал Акку вопросами:

– Почему куропатки убегают и прячутся, когда моя тень падает на скалу? Других гусят они же не боятся!

– У тебя очень большие крылья – слишком долго ты сидел в своём гнезде, – отвечала Акка. – Поэтому некоторые птицы и мелкие звери тебя боятся. Но огорчаться из-за этого не стоит.

Научившись хорошо летать, молодой орёл стал сам ловить рыбу и лягушек, а вот трава, которую с аппетитом уплетали гусята, ему совершенно не нравилась.

И снова он принялся допрашивать Акку:

– Почему я питаюсь рыбой и лягушками, а другие гусята щиплют траву?

– Потому что я приносила тебе в гнездо рыбу и лягушек – вот ты и привык к этой пище. Не огорчайся! Ты станешь прекрасной птицей.

Когда дикие гуси отправились в осенний перелёт, Горго тоже полетел со стаей, поскольку считал себя таким же, как они. Но на юг летело множество других птиц, и между ними поднялось большое смятение, когда Акка показалась в сопровождении орла. Диких гусей постоянно окружали любопытные и громко высказывали своё удивление. Акка просила их молчать, но угомонить всех болтунов не было возможности.

– Отчего они называют меня орлом? – постоянно спрашивал Горго и всё больше и больше сердился. – Разве не видят, что я дикий гусь? Ведь я не пожираю себе подобных. Как они смеют оскорблять меня?

Однажды, когда косяк пролетал над крестьянским двором, где куры рылись в мусорной куче, Горго услышал, как те в панике завопили:

– Орёл, орёл!

Глупые клуши кинулись прятаться, а Горго, хорошо усвоивший, что орлы беспощадные хищники, так возмутился, что уже больше не мог сдерживаться. Сложив крылья, он камнем кинулся вниз и вцепился когтями в замешкавшуюся курицу:

– Вот, будешь знать, как обзываться! – И принялся бить несчастную клювом.

В эту минуту он услышал, что Акка сверху зовёт его, и послушно поднялся.

– Что это ты надумал? – в ярости крикнула гусыня и ударила его клювом. – Уж не хотел ли ты лишить жизни несчастную курицу? Постыдился бы!

Орёл безропотно перенёс наказание, но из круживших поблизости птичьих стай посыпались градом шутки и насмешки. Услышав это, орёл сердито обернулся к Акке, словно хотел кинуться на неё. Впрочем, он сразу переменил намерение и, резко рванув в облака, поднялся так высоко, что до него не долетал ни один крик, и, насколько гуси могли видеть, всё парил в воздухе. Через три дня он появился снова.

– Я всё знаю. Если уж я орёл, то и жить должен по-орлиному, но, думаю, мы можем оставаться друзьями. Ни тебя, ни кого бы то ни было из твоей стаи я никогда не трону.

Однако Акка, в душе гордясь, что ей удалось воспитать Горго добрым и сострадательным, и слышать не хотела, чтобы он жил так же, как эти безжалостные убийцы.

– Ты что же, воображаешь, что я стану дружить с хищником? Живи так, как я тебя учила, и можешь оставаться при стае.

Оба были горды и упрямы, и никто не хотел уступить. Кончилось тем, что Акка запретила орлу показываться ей на глаза и долго сердилась на Горго, так что никто не смел при ней произносить его имени.

С тех пор орёл жил так, как подобает хищникам, но часто пребывал в мрачном настроении и, наверное, не раз жалел о тех временах, когда считал себя диким гусем и играл с весёлыми гусятами.

Среди зверей он славился своей неустрашимостью. Говорили, что он не боится ничего и никого, кроме своей приёмной матери Акки. Ходил также слух, что он никогда не нападает на диких гусей.

Нильс нагнулся, чтобы рассмотреть местность, о которой столько слышал, и был очень разочарован, когда увидел лишь леса и бесконечные болота. Лес сменялся болотом, а болото – лесом. Это однообразие усыпляло, и, задремав, мальчик чуть не свалился вниз. Не в силах бороться со сном, он предложил орлу устроить привал. Горго опустился на землю, но, как только Нильс растянулся на траве, орёл осторожно подхватил его когтями и снова взмыл под облака.

– Спи, Мальчик-с-пальчик! И не бойся: не выроню тебя! Мы, орлы, не спим при солнечном свете, так что в путь!

И хотя Нильсу было довольно неудобно, вскоре он всё же задремал.

Спал Нильс Хольгерссон долго, а когда проснулся, то увидел, что лежит в долине, окружённой горами. Но как он здесь оказался и куда девался Горго? Неужели орёл бросил его?!

Бедные гусята ещё не делали столь больших перелётов, и им с непривычки трудно было поспевать за взрослыми птицами.

– Акка Кебнекайсе! – жалобно кричали порой птенцы. – Мы устали! Нет сил лететь!

– Привыкайте! – твёрдо отвечала предводительница, не сбавляя скорости. – Чем дольше будете лететь, тем вам будет легче.

И она, как всегда, была права: гусята, пролетев ещё часа два, перестали жаловаться на усталость, но тут новая напасть: в долине они привыкли целыми днями щипать травку и вскоре стали жаловаться на голод.

– Акка, Акка, Акка Кебнекайсе! – пищали малыши. – Мы умираем от голода и не можем дальше лететь!

– Дикие гуси должны научиться пить воздух и глотать ветер, – констатировала гусыня-предводительница и никакого привала не сделала.

Гусята быстро научились довольствоваться воздухом и ветром и вскоре перестали жаловаться на голод. Стая пролетала над горами, и старые гуси выкрикивали названия каждой вершины, чтобы молодые запоминали, причём гоготали без перерыва, и скоро гусята, не выдержав, попросили старших товарищей замолчать.

Предводительница рассердилась и крикнула:

– Чем больше входит в голову, тем меньше там остаётся пустого места!

А Нильс, слушая эту перекличку, думал, что дикие гуси поступили правильно, двинувшись на юг. Здесь, в горах, уже выпал снег, и всюду, насколько хватал глаз, было белым-бело. По правде говоря, и в долине в последнее время жилось несладко: дожди, бури, туманы, – а стоило небу немного проясниться, как ударял мороз. Ягоды и грибы, которыми Нильс кормился всё лето, помёрзли и сгнили, и ему приходилось есть сырую рыбу, что мальчику совсем не нравилось. Дни стали короткими, а долгие вечера и поздние рассветы были для него особенно тягостны – он не мог столько спать: всё время, пока на небе не было солнца. Но ничего не поделаешь: приходилось ждать, когда птенцы подрастут и наберутся сил для долгого перелёта. 

Когда стая пролетела горы и леса, сверкавшие между ними озёра, скалы и холмы, гусята восхищённо спрашивали:

– И в целом свете так? В целом свете так?

– Погодите, погодите! Скоро увидите, каков он, белый свет, – успокаивали их старые мудрые гуси.

И вот наконец стая пролетела над горами и очутилась в Сконе, а старая предводительница воскликнула:

– Смотрите вниз! Оглянитесь кругом. Вот так будет за морем!