Представляем ежегодную праздничную антологию от "Dark Regions Press".
1.0 — создание файла
Бесплатные переводы в нашей библиотеке
BAR "EXTREME HORROR" 18+
Итак, ты думала, раз уж у меня нет работы, Рождество обещает быть провальным, но, как видишь, ты ошибалась.
Насколько ты ошибались? А?
Очень сильно ошибалась. Вот так, очень сильно.
Я объясню тебе, почему ты ошибалась. У меня есть подарки. Ты не ожидала этого, не так ли? Но у меня они есть. Но ведь это не так важно? Важно то, чтобы моя семья не голодала и не потеряла эту дрянную крышу над головой, и я знаю, что машину и телевизор уже забрали, но всё это не имеет значения. Я обещаю. Не с теми изменениями, которые я сделал и делаю.
Мы женаты почти двадцать лет, и ты мне говорила: «Это подобно цветению розы. Кратковременно. Всё уже засохло. Я не думаю, что мы должны так продолжать».
По крайней мере, слова были именно об этом. Я прав? Я понял это довольно точно, не так ли?
Я думаю, что да.
Но сегодня ночью не называй меня Чарльзом. Зови меня Санта.
Всё, что ты говорила на днях о том, что я не могу обеспечить семью. Не могу даже создать Рождество для детей, и что в этом году Рождество будет испорченным. И как ты ненавидишь своё Рождество, когда ты была ребёнком, когда у вас не было ничего, даже хорошего обеда или рождественской ёлки.
Ты знаешь, я пытался. Ну, может быть, недостаточно. Я искал работу по всему городу. Некоторое время я занимался только этим. Искал хорошую должность. Хорошую работу.
Да, я знаю. У меня нет степени, я просто сдавал тесты GED[1], но, детка, я получил то, что получил. Но при этом, я хочу сказать сейчас довольно твёрдо, ты всё время была права, что я зря ищу работу выше моего образования и ожидаю, что кто-то предоставит мне такую должность, и что зря я не иду и не подаю заявку на что-то моего уровня, продвигаясь вверх, как твой старик, как ты мне постоянно напоминала.
Но я не хочу начинать это. Ты была права.
Я хотел уважения и положения, но не делал для этого ничего.
Я решил, что мне нужно проглотить свою гордость, и в моём возрасте, после всех моих схем, которые ты поддерживала, для меня настало время поддержать тебя. На самом деле, я понимаю. Не смотри на меня так, и так не наклоняй голову, потому что я понимаю. Это заняло у меня время, и я знаю, что ты поддерживала меня почти пятнадцать лет. Я приносил немного настоящего бабла первые пять лет нашего брака, и прежде чем ты что-нибудь скажешь, я знаю. Это не то, что можно назвать законными деньгами.
Но я был молод. И я не знал ничего лучшего.
По твоему остекленевшему взгляду я могу сказать, что ты отключаешься. Подожди, просто послушай всё это. Возможно, ты мне ничего больше не должна, и я признаю это полностью, свободно и без каких-либо оговорок. Так. Я сказал это снова. Ты мне ничего не должна.
Ты всегда была рядом со мной. Убедила меня уйти из этого бизнеса по продаже наркотиков, когда появился первый ребёнок, и я пошёл работать на склад пиломатериалов твоего отца. Какое-то время там всё было хорошо. Тем не менее, я чувствовал, что мне нужно нечто бóльшее. Моя мама всегда говорила мне: «Сынок, ты - особенный». Она мне это постоянно говорила, и, думаю, со временем я этому поверил.
Для меня это была не просто мать, пытающаяся вселить в сына уверенность. Для меня это была истина Евангелия. Я не пытаюсь переложить всё на свою маму, потому что они всегда так поступают. Психиатр спрашивает о твоей маме, пытается найти источник, корень, который оторвался от земли. Всегда родители, не так ли? Особенно мама. Во всём обвиняют мам.
Но сейчас, скажу я тебе, ты - мама. И ты хорошая мама. Я говорю это не как твой муж, а как Санта, потому что на мне костюм. На праздники я нарядился, шапка и всё такое. У меня тут мешок, полный подарков. Я посадил тебя, мою жену, как ребёнка в торговом центре, на колени. Сидишь здесь, как ребёнок, слушая меня. Я знаю, что это может быть немного странно, и я очень благодарен тебе за то, что ты потакала мне, позволила мне сказать своё слово. Обещаю, тебе больше ничего не придётся слушать.
Я пытался поработать с бургерами. Всем, что с ними связано. Приём заказов, готовка. Я только пропустил работу по доставке. Оказалось, что для этого нужна собственная машина. У нас нет машины. Моя вина. Снова неудача.
Я ходил по городу в поисках работы. Скажу тебе, милая, я даже предлагал подметать улицу перед магазинами. Представляешь, как будто я был подростком. Стоять там с метлой и подметать, когда проходили люди, которых я знаю. Я предложил это сделать, милая. Я им предложил. Знаешь что?
Ни капли интереса.
Ноль.
Один большой ноль.
Ты помнишь Кэла Лювина?
Думаю, да. Ты встречалась с ним в старшей школе. И ты знаешь, до меня дошли последние слухи. С тех пор, как мы расстались, я слышал, что ты снова видишься с ним.
Не волнуйся.
Всё нормально.
Неважно.
Знаешь, почему?
Давай, угадай.
Не скажешь, а?
Я буду ждать.
Нет?
Нет догадок?
Я тебе тогда скажу.
Я внёс изменения, которые позволят нашей семье не беспокоиться о своём будущем, не беспокоиться о потере крыши, о еде на столе или об отсутствии машины. Я решил всё это за один день и ночь.
Рождественскую ночь.
Я не зря оделся в этот костюм Санты.
Кстати. Знаешь, где я его взял?
Нет?
В комиссионном магазине "Goodwill". Но, я собираюсь кое в чём признаться. Когда я во всём разобрался, понял, что делать, чтобы решить наши проблемы, у меня был момент удачи, как рождественский подарок, который просто лежал там, чтобы я мог его найти и забрать. Понимаешь, я шёл мимо "Goodwill" и увидел костюм, свисающий из одного из ящиков для пожертвований. Как будто Санта заполз в ящик, растаял и вытек прямо из костюма, как тёплая вода.
Костюм висел из коробки, как будто его поместили туда по воле Божьего провидения. Коробка была набита до отказа, и кто-то её наполовину закрыл. Я ничего не мог с собой поделать. Они бы ничего не потеряли. Я имею в виду, чёрт возьми, это было для таких людей, как мы, которые не могут позволить себе даже горшок, чтобы помочиться.
Но после сегодняшней ночи всё это исправлено.
Понимаешь, когда я увидел этот костюм и то, что он олицетворяет, я был глубоко потрясён.
Чёрт. Я должен был послушать твоего отца. Он был не такой уж и плохой. Тем не менее, то, как он смотрел на меня, придавало мне такой вид, как будто я прирождённый неудачник, который женился на его маленькой девочке и никогда не буду стоить больше горстки бобов… Это было больно. Но ты знаешь, что? Как и ты, он был прав. Я был подобен наковальне на надувной игрушке, выброшенной в океан. Я быстро спускался вниз. Это было много лет, никто этого не замечал.
Этот костюм заставил меня вспомнить, какой это был день. Заставил меня осознать, насколько важно, чтобы моя семья не страдала. Что двое моих детей, мои чудесные дочь и сын, и ты, дорогая, больше ни дня не страдаете из-за меня. Чтобы не было ещё одного дня, когда тебе приходилось объяснять людям, что я работаю дома, даже если я особо ничем не занимался, кроме возни в интернете, игры в видеоигры, просмотра телевизора и употребления пива. Благодарю за то, что не стыдилась меня. По крайней мере, до недавнего времени.
Но, чёрт возьми, я этого не заслужил. Я не был верен тебе так, как должен был. Ты всегда меня прощала, но после двадцати лет всех этих женщин, всех этих других разочарований я не могу винить тебя за то, что ты меня выгнала.
Я знаю, что нарушаю запретительный судебный приказ, находясь здесь.
Но потерпи чуть-чуть. Я почти закончил.
Я был виноват. Имеет смысл, что тебе нужно бежать к кому-нибудь вроде Кэла. В старшей школе все думали, что вы двое поженитесь, но потом я вмешался со всеми своими большими планами. Со всеми своими пустыми разговорами. Я мог видеть это с одной стороны и отрицать другую. Хотя я хотел только лучшего. Я хочу, чтобы ты знала, что, возможно, я не добился этого, но я имел в виду… Просто… Ну, мне было трудно начать. Мне всё быстро надоедает. Я могу оглянуться и увидеть, что не так с другими людьми, но я не очень хорошо разбираюсь в том, что не так со мной.
Я увидел этот костюм Санты, взял его, пошёл в переулок и надел его. Сначала я пошёл домой. А потом решил, к кому же я ещё должен прогуляться? Кэл и его хозяйственный магазин. Тот самый Кэл, у которого не было для меня работы, он даже отказал мне подметать тротуар.
- Я хотел бы тебе помочь, - сказал он, - но не думаю, что готов так рисковать.
Тот же самый Кэл, с которым ты встречалась.
Тот самый Кэл, к которому ты убежала, когда бросила меня, сука.
Прости. Пожалуйста. Мне жаль. Я действительно… Просто у меня бывают моменты.
Итак, Кэл всё ещё был в магазине. Горела только одна лампочка. Я предполагаю, что он проводил инвентаризацию, и там была подпёртая дверь. Может, он просто переносил внутрь что-то тяжёлое. Я не знаю. Неважно.
Я вошёл и взял с полки топор. Это было быстро. К тому времени, когда он меня увидел, я расколол ему голову, как арбуз.
Kостюм Санты в крови.
Я думаю, это отмоется, так что пусть тебя это не беспокоит. Поскольку кровь в основном находится на красной части, она не особо заметна.
Я шёл домой с топором и думал: моей семье не о чем беспокоиться, потому что я собираюсь всё исправить. Вот почему у меня есть мешок, дорогая. Вот почему у меня всё ещё с собой топор.
Дай мне открыть его. Ты останешься на своём месте. Тебе хорошо там на коленях. Я могу легко поднять тебя и доберусь до него.
Так. Мешок открыт.
Детей пришлось порубить на бóльшее количество кусков, чем я мог себе представить. Но они оба там. Только немного смешались. Но дело не в этом. Им больше не нужно беспокоиться о том, что папа снова потерпит неудачу. Им не нужно беспокоиться о еде и крыше.
И ты не волнуйся.
Я могу сшить их обратно. Я посажу их с тобой под ёлку.
Блин, вот и ты разваливаешься. Думал, что зашил тебя лучше. Я возьму леску и иглу и снова пришью тебе голову.
Затем я посажу тебя и детей под ёлку.
Санта сделает всё возможное для своей семьи, и, как мне кажется, вы все будете под рождественским деревом, без жалоб и без забот.
Лучшее Рождество на свете.
Утром я пойду обратно и посмотрю, тяжело ли отрубить себе голову.
Я думаю, это может быть сложно.
Надеюсь, одного удачного удара будет достаточно.
Перевод: Alice-In-Wonderland
Была пятница. И не просто пятница. Это не был какой-то день скуки, чтобы выжить, восемь часов, а затем поездка в какое-то место, где подают пиво и начос, чтобы начать выходные. Нет, это была Черная Пятница. Самая Черная Пятница.
Я стоял в середине очереди. В заднем кармане меня ждал список. Большую часть написала моя жена Карен, но она не собиралась здесь стоять, поэтому я нацарапал внизу:
Два часа ночи, и ветер хлестал меня по лицу. Я вздернул подбородок и повел плечом, защищаясь, как боксер. Вокруг меня другие пытались защищаться другими способами. Придурок из пригорода передо мной попытался сделать несколько прыжков, но он был слабаком. Десять лет на диване превратили его внутренности в тесто. Быстрый бросок к продуктовой корзине - и он в ауте.
Женщина позади меня использовала гнев. Может быть, она думала, что медленное закипание ярости сдержит ноябрьский холод.
- Им лучше не впихивать какую-то лотерейную ерунду. Я здесь с полуночи и не собираюсь терять свое место в очереди.
- Три часа, - сказал кто-то дальше по линии. - Еще четыре часа.
Еще четыре часа. Двести сорок минут. Вот сколько времени я проведу с этими людьми. Скучающими и усталыми родителями из пригорода.
Четыре часа. И никакого пота.
Слишком холодно, чтобы потеть.
На стоянку въехал новый парень и вылез из машины. Он прошел половину пути до тротуара, прежде чем остановился и осмотрел очередь. Его шея повернулась, и я смог прочесть выражение его лица.
- Здесь все еще есть электричествo? - сказал он так, словно спрашивал аудиторию. - Город отключился.
Хорошая попытка. Несколько человек оглянулись, в их глазах были вопросы, но никто не ушел. Oчередь выдержала. Как этот парень рассчитывал проредить очередь с историей об отключении электричества, можно было только догадываться. Во всяком случае, нас не ждали домой до рассвета.
- Похоже, у них есть генератор, - сказала женщина, которая ненавидела лотереи.
Я посмотрел в ее сторону и увидел, что она смотрит на вывеску над нашими головами. Конечно же, онa ярко горелa. Между вывеской, огнями, которые следили за парковкой, и толстой полной луной мы с таким же успехом могли стоять при дневном свете.
- Это Pождественское чудо, - сказал я.
Никто не засмеялся.
Какой-то мудак начал петь “Jingle Bells”. Я ненавидел его за то, что он был слишком далеко в очереди, чтобы я мог потанцевать на его почкаx. И поделом этому ублюдку. Наверное, думал, что он веселится, а не раздражает. Он заслуживал быстрого исправления. Женщина позади меня - я не спрашивал, но она сказала, что ее зовут Сьюзи - согласилась.
- Если я подойду к нему, чтобы опрыскать его из перцового баллончика, ты позволишь мне вернуться в очередь?
Идея мне понравилась. В моей голове я услышал, как этот хуй начал кричать, когда его опрыскали где-то между “О, как весело” и “Сани”. Повернувшись к Сьюзи, я подмигнул ей и слегка улыбнулся.
- Ты не очень-то разговорчив, а? - спросила она.
- Как-то так, - сказал я.
Решил, что это такой же хороший ответ, как и любой другой.
- Я понялa. Не хочу слишком уютно устроиться до того, как начнется давка. Мы могли бы подружиться, а то мне придется растоптать тебя, чтобы добраться до одной из новых "PlayStations". Эти двери откроются, и мы все станем просто животными.
- Не-a, ничего страшного, - сказал я. - Просто холодно.
Почти рефлекторно я взялся за ключи, металлические предметы скользнули между пальцами, образовав коготь. Здесь нет животных. Тем более таких жестких.
- Поняла. Мы должны устроить костёр в мусорном баке.
Я одарила ее второй половиной улыбки.
- Тогда нам придется всё из них вывалить.
Тут вмешался Придурок.
- Еще час, и я, возможно, подожгу одну из машин.
- А вот и идея, - сказала Сьюзи. - Выбери кого-нибудь перед нами. Так мы окажемся ближе к переднему краю.
Придурок постучал пальцем по виску. Да уж. Oн был умником. Сьюзи съест его живьем. Ей даже не придется переступать черту, чтобы забрызгать его перцовым баллончиком. Я отодвигался в сторону, чтобы она могла сделать хороший "выстрел". Эта мысль заставила меня улыбнуться. Не те маленькие косточки, которые я бросил Сьюзи, а искренняя, веселая улыбка.
- Как насчет "Киа"? - cпросил Придурок.
- Возможно, - сказала Сьюзи. - Или как насчет...
Кто-то закричал.
Вы заставляете несколько сотен людей выстроиться в очередь перед большим магазином, обещаете им такие сделки, которые они могут найти только один раз в год, и они становятся территориальными. Люди застолбили свое место и защищают его. За последние десять лет я видел все: от криков и драк до пары отцов, дерущихся с потоками мочи. Черная Пятница превращает людей в чертовых гиен.
Однако они издают ужасный крик, которого никто не ожидает, и все разбегаются, как тараканы под кухонным светом. Не имеет значения, насколько адекватны люди. Подтолкните их, и все их инстинкты будут как оголённые провода под напряжением.
Когда крик разорвал ночь, я подпрыгнул так же, как и все остальные. Единственная разница была в том, что пока все остальные поворачивались, и либо мчались к своим машинам, либо бежали на звук, чтобы узнать, что, черт возьми, происходит, я небрежно шел на звук, мои пальцы сжимались, снова сжимая ключи в коготь.
- Кто-нибудь, помогите! Она не дышит! - парнишка из колледжа, склонившийся над распростертой на полу женщиной, был близок к передозировке паники.
Его глаза были широко раскрыты и прыгали, стреляя от одного человека к другому, когда он умолял. На этот раз он не играл в шутер от первого лица.
Мужчина присел рядом с женщиной и проверил пульс, но больше никто ничего не делал, только смотрели. Я не мог сказать, была ли она с парнем из колледжа или нет, но самый быстрый взгляд сказал мне, что парень не лгал о том, что она не дышит, и что проверка ее пульса была чертовски пустой тратой времени. Ее кожа не успела побелеть, а стала грязно-серой, как старый пепел, и увяла, туго натянувшись на черепе. Глядя на ее иссохшее лицо, я подумал, что ее скулы могут прорезать кожу насквозь.
- Что с ней случилось? - спросил сидящий на корточках мужчина.
- Понятия не имею! Секунду назад она стояла передо мной, а потом просто упала. Я пошел проверить, как она, и... - oн указал на ее лицо.
То, что мы получили.
- Ты ее знаешь? - я посмотрел налево и увидел рядом Сьюзи.
Парень из колледжа ничего не ответил, только покачал головой. У него отвисла челюсть. Может быть, шок уже начал успокаиваться. Вполне понятно для того, кто только что нашел труп у своих ног.
Присев на корточки, мужчина проверил у трупа пульс. Я уже дважды видел, как он это делает.
- С ней всё, - сказал он. Должно быть, это был врач. - Наверное, мне следует позвонить в полицию?
- Понял, - сказал Придурок.
Пока он доставал из кармана мобильник, я поймала себя на мысли, что, по крайней мере, он может сделать что-то полезное.
Он покачал головой.
- Сигнала нет.
Неважно.
- Кое-кому нужен план получше, - сказала Сьюзи. Секунду спустя она выудила из сумочки телефон и проверила его. - Сукин сын.
Это привело домино в движение. Один за другим все проверили свои сотовые телефоны, и все поняли, что не могут позвонить. Я проверил свой последним, и уставился на отсутствие делений, сохраняя каменное лицо. Что-то затрепетало у меня в животе.
Сьюзи встряхнула телефон, как будто он мог снова начать работать.
- Это чушь собачья. Мы стоим перед чертовски большим магазином. Черт, мы меньше чем в полумиле от торгового центра. Здесь должен быть сигнал.
- Ну, я не знаю, - сказал я.
Потом я почувствовала себя полной задницей, сказав это.
- Кто-то должен найти телефон, - сказал Придурок.
Сьюзи развела руками.
- Мы можем постучать в дверь. Внутри наверняка кто-то есть.
Несколько человек кивнули, прежде чем побежать к стеклянному входу магазина. Глядя им вслед, я заметил, что, по меньшей мере, дюжина человек вернулась в переднюю часть очереди.
Вместо того, чтобы сосредоточиться на том, чтобы оказаться в первых рядах, я повернулся и посмотрел на мертвую женщину. Когда я впервые увидел ее, то подумал, что она была блондинкой, но теперь ее ломкие волосы казались почти белыми. Я почувствовал, как мои брови нахмурились, когда я попыталась решить, какую часть я себе представлял. Эта штука в моем животе затрепетала немного сильнее. Еще не слишком плохо, но достаточно плохо, чтобы я заметил.
- Эй! - крикнул кто-то из-за стеклянных дверей. Несколько сильных ударов сопровождали его, когда они колотили в дверь. - Эй, нам нужен телефон! Здесь кто-то ранен!
- Наверное, они не откроют, - сказал парень из колледжа.
Сьюзи ухмыльнулась.
- Не говори глупостей.
- Открыть двери пораньше в Черную Пятницу? Тысячи долларов мерча внутри и более сотни замерзающих людей снаружи? Я не говорю, что это вызовет проблемы, но не думаю, что они захотят рисковать.
- Серьезно? - Сьюзи посмотрела на меня как на сумасшедшего.
Очевидно, она совсем забыла о своей лотерейной тираде.
- Я не говорю, что они не позвонят изнутри. Просто говорю, что нас не пустят. Черт возьми, смотрите, - я протянул руку в сторону меняющейся очереди, где двое разъяренных мужчин уже начали толкать друг друга.
- Говорю тебе, блядь, я был перед тобой!
- Не смей мне пиздеть, придурок!
Последовавший удар был чисто академическим. В одно мгновение они оказались на земле, катаясь, как пьяные братки. Толпа растянула их довольно быстро, но нос одного человека уже превратился в клубничное пятно.
Придурок покачал головой:
- Господи.
- Праздники делают из всех нас идиотов, - сказала Сьюзи.
Через десять минут все решили, что либо в магазине никого нет, либо нас игнорируют. Парень из колледжа сбросил куртку и накрыл ею мертвую женщину. Он стоял, дрожа. Я чувствовал себя нормально.
Большая часть очереди перестроилась. Те, кто бежал к своим машинам, вернулись с дурацкими вопросами. Кулаки больше не летали, но гневные крики и оскорбления кружили, как стервятники.
По какой-то причине мы впятером остались возле тела. Я даже потратила время, чтобы выучить несколько имен. Придурок был Тони, а студент колледжа - Бенсон. Пульсометр сказал, что его зовут Джеймс. Глядя на переформирующуюся очередь, мы гадали, что делать дальше.
- Думаю, кто-нибудь должен пойти и найти телефон, - сказал Тони.
Бенсон кивнул.
- Ага.
Сьюзи оглядела собравшихся. Мы все так сделали.
- И что...?
Раздраженный вздох вырвался из горла Тони.
- Я сделаю это. Просто... кто-нибудь займет мое место?
- Если мы сможем удержать наши, - сказал я.
- Отлично. Спасибо.
Он побежал к стоянке. Через минуту мы услышали, как открылась и захлопнулась дверца машины. Секундой позже заурчал мотор, и Тони вслед за фарами выехал со стоянки.
Когда я снова повернулась к группе, Джеймс смотрел на небо.
- Что случилось? - cпросила Сьюзи.
Он подпрыгнул.
- Что? О… Я думаю, что это…
- В чем дело? - cпросил я.
Он снова поднял глаза.
- Разве Луна не вышла раньше?
Я встал в очередь и попытался успокоить свое нутро. За моей спиной Сьюзи продолжала задавать вопросы. Я продолжал игнорировать ее. Прошло всего несколько минут, но этого времени было достаточно, чтобы просочились действительно ужасные идеи. Оглядываясь назад, я пытался вспомнить, когда в последний раз видел подъезжающую машину, когда очередь в последний раз росла. Прошло много времени, наверное, с тех пор, как парень сообщил об отключении электричества. Это тоже заставляло меня нервничать.
Не сводя глаз со входа на стоянку, я гадал, что будет дальше. Время от времени я думал о списке в заднем кармане, о почерке жены, о том, что она, вероятно, крепко спит дома, и гадал, стоит ли луна над нашим домом.
Увидев фары, я затаил дыхание. Два луча осветили стоянку, когда машина свернула, и вскоре я узнала машину Тони. Руки в карманах сжались, кулаки сжимались с каждой секундой.
Тони даже не потрудился припарковаться, просто подогнал машину к обочине и заглушил двигатель. Не очень хороший знак. Выражение его лица тоже не было хорошим знаком, и то, как он дрожал, определенно квалифицировалось как ужасное. Он зашаркал по бетону, пока снова не оказался рядом со мной и Сьюзи.
- Ну? - cпросила Сьюзи.
Он с трудом сглотнул и покачал головой. Я видел, как дрожат его губы.
Я удивленно поднял брови.
- Тони...?
Те, кто был поблизости, начали оглядываться. Сьюзи положила руку ему на плечо.
- Тони, брось. Что там?
Он снова покачал головой.
- Tам... ничего.
- Tам явно что-то... Просто...
- Нет! Говорю тебе, там ничего нет! Я проеxaл, наверное, с четверть мили, а потом все просто прекратилось. Просто чернота. Я не имею в виду, что уличные фонари тоже погасли. Я имею в виду, что там ничего нет. Все исчезло.
Я слышал шепот и проклятия во всех направлениях, несколько насмешливых комментариев, которые, вероятно, были от тех, кто хотел притвориться, что они не боятся. Поверх всего этого я услышал голос Сьюзи, когда она повернулась ко мне.
- Лунa...
Мы снова посмотрели на небо. Ничего. Только чернота. Навсегда.
Может быть, после того, как Тони озвучил сенсацию, все могло бы сложиться. Может быть, нас осталось достаточно с головами на плечах, чтобы удержать всю толпу от движения на юг, но в следующую минуту еще три человека упали замертво, а затем большая часть толпы побежала к своим машинам. Я прижался к стене магазина вместе со Сьюзи и Тони, борясь с иррациональным желанием рассмеяться. Я никогда не видел, чтобы в Черную Пятницу толпа
- Им некуда идти, - сказал Тони.
- Они боятся, - ответил я. - Либо они вернутся, либо нет. Они должны увидеть все своими глазами.
- Так ты в это веришь? - cпросила Сьюзи.
- А ты?
Она пожала плечами, но я увидела настоящий ответ в ее напряженном выражении.
- Я не лгу, - сказал Тони. - Клянусь Богом, там просто тьма.
- Мы поняли. Я просто… Я не знаю, что с этим делать.
- Черт возьми, что происходит? - Бенсон подошел, когда мы не смотрели.
Джеймс стоял рядом. Кроме небольшой группы, окружавшей другие тела, никого не осталось. Стоянка представляла собой загон для свиней с гудящими клаксонами и визжащими шинами. Я услышал хруст металла, сердитые голоса преследовали звук. На другом конце стоянки машина набрала скорость и врезалась в фонарный столб. Когда ревущая коробка прорезалa воздух, я подумал, не превратился ли водитель в высохший труп.
- Как будто мир сжимается, - сказал Тони. - Все становится меньше.
Сьюзи испустила вздох, который прозвучал почти как смешок.
- Как-бы времени становится все меньше. Работа, дом, сидение на диване. Стирка, полоскание, мойка, верно? Черт, это самое долгое мое пребывание на улице за последние месяцы.
- Присядь на корточки, - сказал я. - Все пошло прахом.
Некоторые из них вернулись. А некоторые - нет. Может быть, они решили въехать в то самое черное место, которое описал Тони. Может быть, это была лучшая идея, самый быстрый способ достичь того, что, вероятно, приближалось.
Еще шестеро упали замертво. Одна из них - женщина в синем шарфе и таких же наушниках - была на полпути от своей машины, истерически рыдая, когда она упала.
Я решил, что хочу войти в магазин. Сьюзи и Бенсон согласились. Быстрый подсчет сказал нам, что осталось двадцать три человека, и это трепетание в моем животе продолжало говорить мне, что у нас мало времени. Я не знал, сможем ли мы найти какой-то ответ внутри - может быть, мы просто упадем замертво перед телевизором с плоским экраном, - но я решил, что делать что-то лучше, чем ничего не делать.
Сьюзи обхватила себя руками и подпрыгнула на носках.
- Ладно, так как же нам попасть внутрь?
- Может быть, сзади есть служебный вход, - предположил Бенсон. - Может быть разблокирован.
Пока они обменивались идеями, ни один из них не заметил, как я подошел к краю тротуара. Мусорный бак был не слишком тяжелым, но металлическим. Я поднял его обеими руками и направился к стеклянному входу. Краем глаза я видел, как другие выжившие повернулись, чтобы посмотреть на меня, но я проигнорировал их. Даже когда я заметил, что один из них упал на землю, я не сводил глаз со всего этого стекла. Во мне бурлило множество вещей: страх, гнев, список в заднем кармане и то, как Карен велела мне не замерзать. Больше всего одна мысль мелькала в моей голове, как вспышка:
Я взревел, швыряя металлический бак. Что-то в моем плече разорвалось, жгучая боль пронзила меня, но этот рев был приятен. Это трепетание в моем животе превратилось в электрический толчок, когда я наблюдал, как мусорный бак плывет к стеклу, и, возможно, даже что-то вроде улыбки коснулось моего лица.
Затем бак с грохотом ударился о стекло, не оставив даже царапины, и все, что могло быть улыбкой, погасло. Я вдруг остро ощутил, как горит мое плечо. Схватившись за него, я упал на колени. Сьюзи что-то кричала, но я не слышал. Белый шум смыл все, и все, что я мог сделать, это держать свое раненое плечо, смотреть на этот проклятый вход и гадать, когда же я упаду замертво. Я медленно поднял глаза к небу. Ни луны, ни звезд. Ничего. Просто чернота.
- Счастливого Рождества, - сказал я.
Потом я заплакал.
К тому времени, как мои глаза высохли, Тони был мертв. Просто тело у ног Сьюзи. Джеймс последовал за нами минут через пять, и Бенсон был в середине полномасштабной панической атаки, когда то, что убивало нас, наконец схватило его и бросило на бетон.
Я не могу описать это чувство. Это ужасно, и это все, но я не уверен, что смогу описать это.
Тонущие корабли. Бушующий ад. Приливные волны. То, от чего не убежишь. Ты же знаешь, что это всего лишь вопрос времени. Наступает момент ужасного осознания, когда ты наконец признаешь, что не выживешь. Это свинцовый груз прямо в центре вашей груди, и он тянет вас всех вниз. Может быть, это и убило всех остальных.
Я сел рядом... Я хочу сказать, что ее звали Сью. Прошло много времени. Может быть, несколько часов. Может быть, целый день. Нас осталось только двое. Вокруг нас на тротуаре и парковке валялись тела. Машина, врезавшаяся в фонарный столб, наконец-то заглохла, ее гудок обрушивался на неc по пол-ноты за раз. Какое облегчение принесла эта маленькая милость, что она исчезлa, когда я понял, что не могу видеть дальнюю сторону парковки. Вместо входа и улицы за ним была только черная завеса.
- Мы что, придурки? - спросила она. - За что? Заслужили ли мы это по какой-то причине?
Я отрицательно покачал головой.
- Может быть, так было всегда. Онo просто наконец-то догналo нас.
- Что это значит?
- Я пожал плечами.
- Я не могу вспомнить имя моего старшего брата, - сказала женщина рядом со мной. - Это странно, потому что я знаю его всю свою жизнь. Я вижу его лицо, слышу его голос, но его имя просто исчезло.
- У меня нет братьев, - сказал я. - По крайней мере, я так думаю.
Мне это не нравится. Снова и снова я находил темные пятна в своей памяти. Просто еще один трюк, чтобы там ни происходило, но мы уже через многое прошли. Привязываться к чему-то другому было просто жестоко.
Я посмотрел на женщину. Сьюзи.
- Расскажи мне о своем брате.
Она улыбнулась, и я увидел воспоминания в ее глазах.
- Когда я былa ребенком, он делал это каждый год. Hачинал в День Благодарения и продолжал до самого Сочельника. В нашей столовой было окно, выходившее на город. Видишь ли, мы жили на холме. В то время я этого не понималa, потому что былa ребенком, но вдалеке виднелась радиовышка, и на ней мигал красный огонек. Ну, мой брат показывал мне этот свет, как только стемнеет, и говорил, что это едет Санта-Клаус.
Я улыбнулся ей.
- Это хорошая история.
- Это было круто для ребенка. Сомневаюсь, что когда-нибудь увижу его снова.
- Да, - сказал я. - Думаю, нет. Не думаю, что я снова увижу свою жену.
- Не зналa, что ты женат.
Я показал ей свое кольцо.
- Уже некоторое время.
- Как ее зовут?
Улыбка сползла с моего лица.
- Не могу вспомнить.
Несколько мгновений мы просто сидели в тишине, глядя на иссохшие тела. Я подумал, что, может быть, это все, и подумал, будет ли мне больно, когда я, наконец, упаду на бетон, как высохшая шелуха. Страх действительно овладел мной в тот момент, и я начала дрожать, холод и ужас работали вместе, чтобы связать мои кости льдом. Онемевшими пальцами я сунул руку в задний карман и вытащил записку, написанную женой, чье имя я не мог вспомнить. Вещи, которые мы хотели или нуждались, подарки для детей, в существовании которых я не был уверен. Я смутно припомнил, что написал что-то о новом телевизоре внизу.
Я развернул квадрат белой бумаги и посмотрел на обе стороны.
Пустой.
Что-то щелкнуло у меня в горле, и я проглотил это, горькое, как пережеванный аспирин.
- Что ты хотел сегодня купить? - cпросил я женщину рядом со мной.
- Я не уверена, - сказала она. - USB-кабеля, возможно. Даже не знаю, что это такое.
- Никогда не слышал.
- А что насчет тебя?
Я показал ей листок. Ничего, кроме складок.
- Черт меня побери.
И тут стеклянные двери открылись. Я почти ничего не заметил. Странный щелкающий звук едва проникал в мои мысли. К тому времени, как я заметил звук, женщина уже положила руку мне на плечо, указывая туда, где обе двери были широко распахнуты. Свет, казавшийся затхлым и тошнотворным, пролился на тротуар. Я не видел ни одного работника магазина, вообще никаких признаков жизни.
- Что будем делать? - спросила она.
Время шло, пока я думал об этом.
- Пойдем по магазинам, - предложил я.
Я оттолкнулся от стены, пока не встал на ноги. Затем я помог ей встать. Она кивнула, и мы направились к дверям.
- Им лучше не впихивать какую-то лотерейную ерунду, - сказала она. - Я здесь с полуночи и не собираюсь терять свое место в очереди.
- Tы и я, вместе, - я улыбнулся, прогоняя часть страха. - Это действительно хорошо быть с кем-то прямо сейчас.
- Взаимно, - сказала она. - Счастливого Рождества.
- Ага. Cчастливого Рождества.
Ее рука скользнула в мою, и я крепко сжал ее. Мой живот сжался, но глубокий вдох расслабил его. Может быть, все будет хорошо, а может быть, все пойдет не так. Мы не можем этого знать. Взявшись за руки, мы вышли из холода. По крайней мере, мы были не одни.
Пeрeвoд: Ceргeй Ивaнчeнкo
Дом был идеальным.
Несколько лет он находился в риэлторском аду, непродаваемый, поскольку прошлые владельцы покинули город, не оставив наследников, а банк, забравший участок, обанкротился. Где-то между делом купчая на дом запылилась в архивах. Но, наконец - наконец-то - бардак уладили и, за пару дней до Рождества, Роджер, Лидия и Дилан Уоршемы смогли въехать.
Это был двухэтажный кирпичный дом в стиле «Америкен Крафтсмен», лет шестидесяти, но сохранивший первоначальный облик. С четырьмя спальнями, двумя ванными комнатами и туалетом, и подвалом с отделкой - более чем просторный для них троих, но они ожидали в ближайшем будущем как минимум одного прибавления в семействе. Спрятавшийся в уютной лощине среди нескольких акров леса, с рыбным прудом в дальнем конце участка - настоящий идеал для семьи. Жить придется в двадцати минутах от Эйкен Милл, маленького сонного поселения, но в тех случаях, если им понадобится или захочется чего-то, что не может предложить небольшой городок, Роанок всего где-то в часе езды по шоссе. Лидии в особенности надоел тесный таунхаус в Эйкен Милл, где они жили последние восемь лет, и провести очередную зиму там, в районе, который становился все более злачным, казалось мрачной перспективой. Здесь же у Дилана будет здоровый свежий воздух, больше места для игр и даже лес для исследований - ну, когда подрастет. Сейчас, в восемь лет, мальчик был очень независимым, малость гиперактивным и иногда баловником. Пока что в прогулках по лесу его придется сопровождать либо ей, либо Роджеру.
Вчера вечером они украшали елку, и в убранстве из сотен разноцветных мигающих огоньков та выглядела великолепно на фоне огромного окна гостиной. Хотя Рождество только через неделю, Лидия уже развесила носки над камином напротив елки. Рискуя жизнью и конечностями, Роджер натянул гирлянды на карнизах и коньках крыши, и теперь весь дом окружала разноцветная галактика мерцающих звезд.
Дилан сидел, скрестив ноги, на полу перед елкой, завороженный огоньками и украшениями. Она почувствовала прилив радости, поскольку верила, что он понимает, какой это особенный праздник - Рождество, что это не просто день подарков. Это день, когда семья собиралась, праздновала и благодарила Господа. Через пару дней из Атланты на праздники приедут ее родные, а родители Роджера пригласили их на Рождество в свой дом в Эйкен Милл. Конечно, это время хлопотное, но она его любила.
- Что такого интересного увидел, Дилан?
- Глаз.
- Прошу прощения?
- На елке глаз, он за мной следит. Жутковато.
Она хмыкнула с шутливым раздражением.
- Молодой человек, у елок не бывает глаз.
- У этой бывает. Посмотри.
Дилан обожал выдумывать и фантазировать - хотя иногда он увлекался своими историями крепче, чем ей казалось нормальным. И все же она не могла удержаться и не присмотреться. В аритмичном порядке мигали сотни огоньков, их количество умножалось отражениями в шариках, колокольчиках и мишуре. Ей казалось, перед ней самая красивая ель в ее жизни.
И так чудесно подходит к их новому дому.
Со вздохом она выпрямилась и уже хотела обернуться к Дилану, как что-то ее остановило: краем глаза она зацепилась за горящий красный огонек. Она снова обернулась к елке и вгляделась в густые хвойные ветви.
- Господи.
У елки действительно был глаз. Красный продолговатый самоцвет, раскаленный, как уголек, в сердце хрустальной сферы с длинным, конусообразным стеблем внизу. Эта игрушка, очевидно, была старой, кольца блесток на ее поверхности поблекли. Она никогда ее не видела.
- Ты знаешь, откуда это?
Дилан покачал головой, не отводя взгляда от елки.
- Наверное, это твой папа повесил.
- Красиво, - сказал Дилан, - но мне не нравится.
Она ответила ему ободряющей улыбкой, но ей самой почему-то эта штука не нравилась. Она не понимала, электрическое или на батарейке это украшение, но сияние стеклянного самоцвета казалось куда ярче, чем просто из-за отражений. Он блистал. Почти ослеплял, если долго смотреть.
- Пора ложиться спать.
- Ладно, - сказал Дилан, но продолжал таращиться на горящее око.
Она стряхнула свою странную тревогу и пошла на кухню. Может, Роджер достал эту игрушку из какого-нибудь старого сундука, который отыскался при переезде.
- Мам! - воскликнул Дилан. - Черный дым!
Охнув, она обернулась и бросилась к елке, насмерть перепуганная, что в доме начнется пожар. Всего секунду она видела его - нитку густого черного дыма, капающего, словно жидкость, из сияющего глаза, - но стоило ей наклониться поближе, как от дыма не осталось и следа. Поколебавшись мгновение, она дотронулась до кристалла.
Не горячий. Даже, скорее, холодный.
Но ведь дым был. Она сама видела.
- Вот что, - сказала она, аккуратно отцепляя украшение от ветки. - Пожалуй, сниму я это от греха.
Большие карие глаза Дилана не сходили с серебристого остроконечного шара в ее руках. Его интерес с новой силой разжег ее тревожные предчувствия. Не желая рисковать, она вернулась к елке и осмотрела каждую ветку, каждый провод, каждую лампочку. Ни единого признака дыма. Она унюхала какой-то странный аромат, но он не напоминал гарь: скорее будто что-то умерло. Откуда, во имя Господа, он взялся?
Как ни жалко было выключать лампочки, ради безопасности она выдернула вилку из розетки. Как только ель потухла, она почувствовала, как у нее упало сердце. Последнее, чего ей хотелось - чтобы первое Рождество в новом доме начиналось с такой зловещей ноты.
После тринадцати лет брака Ханна продолжала следить за своим внешним видом, хотя Лэндон Григг и понимал, что не для него. На этой неделе - для ее учителя танцев в стиле джаз, Рикки Дельгадо, если он не путает имя. На несколько лет моложе ее, Дельгадо, несомненно, считал Ханну своим завоеванием после череды молоденьких девушек, которых заводила его богоподобная внешность. До учителя танцев был Роббин Мецгер, жених ее прошлой парикмахерши. Наверное, она бы до сих пор по нему сохла, если бы тот не переехал во Флориду по каким-то своим делам и не забрал с собой бестолковую невесту. Но новый стилист Ханны хотя бы во сто крат лучше знает свое дело.
Но, несмотря на неверность своей жены, он все равно наслаждался ее элегантной, энергичной красотой.
Месяцы назад он обещал себе, что скажет ей, как много знает о ее похождениях; что он не бесхребетный молокосос, который боится ссор; что ей нельзя забывать хотя бы о капле приличия, если не о полноценном уважении к нему. И до сих пор он не набрался смелости. Он понимал, почему она остается с ним: его покойные родители оставили наследство, и немаленькое, не говоря уже об очаровательном, просторном загородном доме. И все же иногда Лэндон сам не понимал, почему за нее держится. Он не урод, не злодей, его достаток куда выше среднего. Уж конечно можно найти кого-то еще, если постараться.
Но он никогда никого не бросал. Не умел. Это женщины бросали его.
До того, как он разбогател.
И все же его фрустрация из-за Ханны приближалась к точке кипения. Она уже даже не заботилась о том, чтобы скрывать свои внебрачные развлечения. Постоянно проведывает бесконечное количество больных подруг, задерживается в спортивном зале, навещает престарелых родителей в Роаноке и не зовет его с собой. Этим утром она заявила, что после урока танцев отправится с подругами на обед в Эйкен Милл, что само по себе звучало логично. Но шел уже пятый час, как она на своем «обеде». На третьем часу он носился по дому, разбил напольную лампу в гостиной и кричал в зеркало, пока не охрип. Энергия иссякла, он выбрел на переднее крыльцо и рухнул в папино деревянное кресло-качалку, где просидел не меньше часа, несмотря на температуру в минус 4 и ветер.
Когда к крыльцу вышла рыжая кошка ближайших соседей в поисках чего-нибудь поесть и где согреться - а они буквально никогда не пускали ее в дом, - он почувствовал необъяснимое желание пнуть чертову тварь. Более того - убить. Пришлось напрячь всю силу воли, чтобы не ударить кошку, не схватить за хвост и не размозжить ей голову об стену, а потом зашвырнуть тушку в лес.
Кошка пялилась на него, сперва просто из любопытства. Затем, словно учуяв опасность, ее глаза расширились, а шерсть на загривке встала дыбом. Спустя миг она развернулась и бросилась в чащу.
- Слава богу, - прошептал он, переполненный облегчением. - Слава богу.
Он всегда любил животных, особенно эту кошечку, гулявшую по округе. Но теперь она его боялась.
Вот до чего дошло? Такой могучий гнев, что угрожает захватить его целиком? Что Лэндон готов убить невинное животное?
Нельзя поддаваться гневу.
И все же, когда он встал, кровь его словно стала жидким пламенем. Глубокий вдох за глубоким вдохом; долгие, до хруста, потягивания; напевать про себя мягкую приятную мелодию. Но ничто не охладило жар, боль растекалась по телу и разуму.
Не успев осознать, что он делает, он уже колотил кирпичную стену кулаками.
В отдалении он услышал голос, похожий на его собственный, стоны, исполненные чистейшей муки. Затем в правую руку ворвалась боль, и он увидел на бледном кирпиче темное пятно крови.
От мизинца от запястья на его руке практически отсутствовала кожа.
Из последних сил он прокричал в лес:
- Смотри, на что ты меня толкаешь!
Когда машина Ханны въехала на длинную подъездную дорожку, он уже прибрал разбитую лампу и кровь, и забинтовал ободранную руку. Не считая бинта - и голоса, как наждаком по ржавому металлу, - признаков приступа ярости не наблюдалось. Войдя в дверь со слишком опрятным видом для человека, который все утро танцевал и общался с подругами, она приветствовала его своей обычной улыбкой и быстрым объятием, едва обратив внимание на сиплый голос, когда он произнес:
- Долго тебя не было.
- Ну, ты сам знаешь, как у нас бывает. Особенно эта Джинни Эсберри. Готова трепаться, пока без сил не упадет.
Вот она перед ним - высокая, светловолосая, прекрасная - красивее, чем десять лет назад. Его сердце кольнуло при воспоминании об ушедших временах, когда он верил, что она, может быть, все-таки его любит.
- Я опрокинул и разбил лампу в гостиной, - сказал он, зная, что это ее любимая и она сразу заметит ее пропажу. - Прости. Не привык, что она там стояла, - это, кстати было правдой. Они передвинули ее с обычного места у переднего окна к дивану, когда ставили вчера рождественскую елку. Он поднял перевязанную руку. - Еще и порезался.
- О, нет, - сказала она с сочувствующим выражением, и, наконец, озадаченно взглянула на него: - А что с голосом?
Он покачал головой в напускном огорчении.
- Чертова простуда. Проснулся сегодня, а глотку словно кошки дерут.
- Прими “Бенадрил”.
- Уже.
Она вошла в гостиную и нахмурилась при виде пустого места у дивана.
- Черт. Ну ладно, всегда можно купить новую.
- Прости. Я такой неуклюжий.
- Нарядим сегодня елку, да?
- Конечно.
- Приготовил игрушки?
- Еще вчера.
- А, верно, - сказала она с равнодушным смешком. - Я и забыла.
Будто уже забыла, как это - выказывать искреннюю симпатию мужу.
- Ладно, я схожу в ванную, а потом начнем развешивать гирлянды - если хочешь.
- Да, давай.
- Вот что. Откроем бутылку вина. Войдем в подходящее настроение, да и горлышку твоему не помешает.
Он улыбнулся, почти поверив, что она говорит от сердца.
- У нас есть новая бутылочка «Альянико» из Вилла Аппалачиа. Как тебе?
- Отлично, - сказала она. - Помню, как мы его раньше любили.
В столовой, примыкавшей к кухне, на деревянном стеллаже с двадцатью бутылками он нашел «Альянико», которое они выбрали во время недавнего посещения ближайшей винодельни. Прихватил пару бокалов, отнес бутылку на кухню и открыл, осознав, что его охватила печаль, словно внутри него увяло и погибло что-то, что он очень ценил,
Теперь все вино мира не исправит то, что случилось между ними.
Он наполнил оба бокала, отнес в гостиную и поставил на столике у окна. На полу у основания свежесрубленной, идеально конической «лейланд сайпресс», которую он принес вчера, стояли три большие коробки. Он открыл первые две, заполненные едва ли не с горкой украшениями всех форм и размеров, в основном завернутых в папиросную бумагу. Большинство передали родители Ханны, и она настаивала, чтобы их повесили все. В третьей коробке, поменьше, лежало несколько гирлянд, как минимум одна из которых принадлежала его бабушке с дедушкой. Особенно он любил гирлянды с жидкостью, которая пузырилась, когда они светились.
В детстве Рождество было его любимым праздником, и он каждый раз старался ухватить и прочувствовать былую радость. Однако в последние годы знание о неверности жены все больше затмевало любое счастье, какое приносило это время.
Скоро присоединилась Ханна и принялась разворачивать украшения, пока он развешивал по зеленым веткам гирлянды. Время от времени он отпивал вино, и когда его бокал почти опустел, почувствовал себя оттаявшим и не таким заторможенным.
- Куда ходили на обед? - спросил он нейтральным тоном.
- «Робис», в Эйкен Милл. Я же говорила?
- Забыл. Что ели?
- Салат с курицей гриль и соусом из папайи. Я решила, что мы выпьем с тобой, когда будем наряжать елку, так что в ресторане не пила. Я умница?
- Еще какая. Много народу на уроке танцев?
- Немного. Наверное, все разъехались на праздники.
- Урок вел твой дружок Рикки Дельгадо, как обычно?
Она кивнула, нацепив жеманное и равнодушное выражение.
- Угу.
- Он остается в городе на праздники?
Она пожала плечами.
- Понятия не имею. А что? Ты надумал учиться джазу?
- Боже мой, нет, - ответил он со смешком. - Я и двух шагов, не споткнувшись, не сделаю. Просто спросил. Тебе, кажется, очень нравится его техника.
- Он замечательный. Куда лучше, чем Кристи, - сказала она, напомнив о прошлой учительнице танцев.
Затем пристально всмотрелась в него, и на миг показалось, что она готова сказать что-то еще. Но не сказала.
Она развернул один из шариков: старинный, от дедушки с бабушкой Ханны - большая хрустальный сфера с длинным, копьеподобным острием и ярким алым самоцветом в углублении. На секунду ему показалось, что алый глаз смотрит на него, почти с пугающим подобием разума.
Он налил себе второй бокал и добавил Ханне, хотя та еще и половины не выпила.
- Хорошее вино, правда?
- Очень, - она сделала глубокий глоток, вздохнула и спросила: - Тебя что-то беспокоит? Ты интересуешься моим днем больше обычного.
Он почувствовал странное гудение в глубине черепа - кровь вскипала и неслась потоком по его телу. Неужели ему наконец достанет смелости заявить жене о ее неверности?
Этот красный глаз. Все таращился на него.
Собравшись с духом, он произнес:
- Ну, я не мог не заметить, что ты и мистер Дельгадо...
Она подняла бровь, будто по-настоящему удивлена его словами.
- Что?
- Ну, что вы очень тепло относитесь друг к другу.
- Не мог не заметить? Что, до тебя дошли какие-то слухи?
- Слухи?
Ее ярко-зеленые глаза похолодели.
- Лэндон, ты прекрасно знаешь, что учитель на уроках в некоторых па прижимается очень близко. Ко всем. Не только ко мне. И да, я не раз замечала вслух, что нахожу Рикки очень интересным. Нет женщины в классе, которая так не считает. Но, нельзя принимать это всерьез. Я так понимаю, жена одного из наших друзей что-то ляпнула мужу, раздула вне всяких приличий, а он пересказал тебе?
Он покачал головой.
- Не совсем. Ну а почему тогда не расскажешь что-нибудь о Роббине Мецгере?
В ее глазах отразился шок.
- Какого черта ты несешь?
- Это не слухи, - ответил он. - Я кое-кому заплатил, чтобы подтвердить свои подозрения. И они подтвердились.
- Хочешь сказать, за мной следили?
Тяжело проглотив, он кивнул.
- У меня не осталось выбора, - у него снова почти пропал голос.
- Как ты посмел.
- Как я посмел? Я был верен тебе с самого дня, когда мы встретились. Это не я изменял. А ты.
Она сделала к нему шаг, сжав кулаки.
- Не знаю, кто там за мной следил, но они либо дураки, либо лжецы. Какие у тебя доказательства?
- Съемка на мобильный. Ты встречалась с Роббином Мецгером. Ужинала с Рикки Дельгадо. Как минимум один раз тогда, когда якобы уезжала к родителям в Ричмонд.
- И по этим роликам понятно, что это именно я?
- Это была ты.
Это же наверняка была она.
- Говорю тебе, это не я. Я хочу сама увидеть эти видео.
- У меня нет копий. Пока.
Она скривилась в отвращении.
- Ты не можешь доказать, что я была тебе неверна, Лэндон. Я не верю, что ты можешь предоставить убедительные доказательства, - наконец ее взгляд смягчился. - Мне больно, что ты в это веришь. Что ты решил пойти на такое.
Теперь она ему врет. Наверняка.
- Почему тебя так долго сегодня не было? Никто не обедает пять часов подряд.
Она колебалась секунду перед ответом.
- Нас было много, Лэндон. Получилась скорее рождественская вечеринка, а не просто обед. Вот и все.
- Значит, если я позвоню в «Робис», они подтвердят, что ты была там с компанией?
- Звони. Вперед. Но если хочешь это сделать - это ты разрушаешь наш брак. Ты, Лэндон.
Ее рука дрожала.
На шее слабый блеск пота.
Что-то сдвинулось у него в мозгу - огромное насекомое, грызущее, рвущее, агонизирующее.
Все в его поле зрения застило красным. На секунду ему показалось, что он будто выглядывает из этого чертового самоцвета на рождественском шарике.
Когда он снова заговорил, голос его звучал словно из-за тысячи миль.
- Ты лживая, неверная сука.
- Лэндон...
Он поднял шарик, который держал в руках. Ее взгляд упал на острый, копьеподобный наконечник.
Красный.
Он размахнулся изо всех сил.
Гнев.
Острие пронзило ее шею. Он почувствовал сопротивление, потом оно прекратилось и наконечник вошел в плоть и мышцы.
Удар опрокинул ее на елку. Игрушка - ее кроваво-красный рубин смотрел на него, как живой обвиняющий глаз, - торчала из ее шеи, из ужасной раны брызгала кровь.
- О, Господи.
Ее тело несколько раз содрогнулось, глаза уставились на него, переполненные одновременно яростью и печалью. Рука поднялась, словно чтобы выдернуть шар из шеи, но потом упала, как крыло раненой птицы, на пол. Затем ее изумрудные радужки закатились, рот раскрылся, его быстро заполнила кровь и перелилась на полированный паркет.
Он вонзил острие шара точно в яремную вену.
Нет! Он этого не хотел!
Все очень плохо. Ханна умерла или умирала, и он не смел извлечь украшение, иначе она зальет кровью все. Но теперь его захлестнула темная эйфория. Сперва он бросился в ванную за полотенцем, которое обернул у ее шеи, чтобы сдержать кровь. Затем схватил Ханну за руки и поволок тело по гостиной, в коридор и оттуда в ванную. Естественно, она мертва, думал он, ведь ее тело такое вялое и податливое.
Тело Ханны было гибким и тонким, но чтобы поднять и перевалить ее вес в ванну, потребовались усилия. Ее глаза, затуманившиеся и остекленевшие, пусто пялились в потолок. Все, чем она была, теперь ушло.
Ушло, а ее жизненная энергия стекает в отверстие ванны.
Здесь, в десяти милях от Эйкен Милл, где ближайшие соседи жили в четверти мили, у них буквально не может быть неожиданных визитеров. На следующий день-два ни у него, ни у нее не назначено встреч или других дел - по крайней мере, он об этом не знал. Пока что у него имелось время прочистить мозги. Нужно не паниковать; думать спокойно и рационально.
ПОЧЕМУ он такой рациональный? Ханна мертва. ОН ее убил.
Ему принадлежало шесть акров, больший кусок из которых занимали болота. Он мог бы избавиться от тела так, что найдут его разве что по Божьей воле. И все же в случае исчезновения жены - а только вопрос времени, когда остальные заметят, что она исчезла, - подозрение всегда падает на мужа. Нужно быть осторожным. И скрупулезным. Нельзя оставлять следов.
От ее новенькой BMW 750i избавиться будет непросто, но сделать это необходимо. Стоит утопить ее в пруду в дальнем конце участка - но невозможно добраться туда, не оставив следов от шин, и нет гарантий, что по дороге он не застрянет. И даже добравшись, как он узнает, что машину не будет видно на аэросъемке Гугл? Нет, нужно уехать куда-то еще, а значит, рискнуть быть увиденным или запечатленным на камеру, а затем еще вернуться домой незамеченным.
Столько дел. Но у него был завтрашний и, вернее всего, послезавтрашний день, чтобы разобраться.
Все по порядку. Тряпкой с полки он обхватил шар и потянул. Боже, ну и глубоко же засел. Когда он вышел, кровь в ванной захлестала фонтанами.
Красный.
Гнев.
- Вот, Ханна, - сказал Лэндон Григг все еще далеким-далеким голосом. - Вот посмотри, на что ты меня толкаешь.
Стоило Лидии погрузиться в сон, как она вскочила, словно в лицо плеснули холодной водой. Роджер еще не лег, его сторона кровати была по-прежнему пуста, а свет в коридоре еще горел. Часы показывали, что уже за полночь. В доме стояла тишина. Что же ее потревожило?
Она села, прислушалась. Спустя миг он повторился - отчетливый шум, словно что-то в коридоре тащили по паркету.
- Роджер?
Ответа не было. Может быть, это Дилан? Со вздохом она поднялась с постели, подкралась к двери и выглянула в коридор. Никого не видно, все на своем месте. Тут она услышала движение внизу - короткий скрип пола. Набросив халат поверх легкой ночнушки, она спустилась по лестнице в гостиную, где увидела Роджера, стоявшего перед ярко горевшей елкой.
Она рассказала ему о дыме. Необычном украшении. Он сказал, что никогда его не видел.
Как это возможно?
- Сладкий, - спросила она. - Все в порядке?
Он не оглянулся.
- Да.
- Что ты делаешь?
- Ничего. Просто проверяю, как работают гирлянды.
- А. Ладно.
И тут она заметила яркое, алое свечение, исходившее из середки ели. Украшенный самоцветом шарик. Тот, что она унесла наверх и убрала в шкаф в их спальне. Она не говорила, куда его спрятала. Зачем снова вешать его на дерево?
- Роджер, это обязательно?
- Что?
- Вешать этот шарик на елку.
- Я ничего подобного не делал.
- Но я унесла его наверх.
Наконец он обернулся к ней. Выражение его лица было странным. Пустым.
- Уверена, что сама не вернула?
- Разумеется, уверена. Ты меня пугаешь, сладкий. Я ничего не пойму.
- Что тут понимать. Ты раздуваешь из мухи слона.
- Вовсе нет. Я специально унесла эту гадость. И знаю, что Дилан не мог его найти. Остаешься ты.
Он отвернулся таращиться на веселые мигающие огоньки.
- Это не я.
- Ты еще не поднимался к нам?
Он покачал головой.
Он наклонился, уставившись в горящее око на серебристой сфере. Затем что-то пробормотал. Она не вполне расслышала. Или расслышала неверно.
Ей показалось, Роджер сказал:
Она не попросила повторить. Было поздно и она слишком устала, чтобы разбираться. Надеясь, что его странное настроение изгладится само собой, она обернулась к лестнице, несколько потрясенная и весьма обескураженная.
Лэндон обернул тело Ханны в старую пластиковую занавеску для душа, замотал скотчем и дотащил к трясине у пруда. Взяв пару шлакоблоков для балласта, он утопил ее в пруду -вместе со смертельным рождественским украшением. Трясина была вязкая и глубокая, он едва ли не застрял сам, чуть не впав в панику. Но сумел сохранить самообладание. Теперь ему придется поддерживать его все время. Не считая пары следов у края двора, трясина проглотила все признаки его посещения. В доме он оттер с мылом, водой и минеральными духами кровь с пола, затем залил отбеливателем ванную. От него саднило раненную руку, но это ерунда. Ерунда. И свою, и ее окровавленную одежду он сжег в яме на заднем дворе, а пепел развеял в лесу. На всякий случай упаковал ее одежду и личные вещи в чемодан, который возьмет с собой, вместе с сумочкой и ее содержимым, когда решит, что же делать с машиной.
Когда все закончится, будет казаться, что она попросту уехала из города и скрылась из виду. Она регулярно навещала родителей, часто без предупреждений, так что ее внезапное исчезновение не было само по себе подозрительным, особенно если учесть, что сейчас канун Рождества. Просто повезла родным подарки.
Завтра его единственной целью станет избавиться от BMW. Теперь же он устал, как собака, разум выгорел, но рука ныла и сон не шел. Уже было за полночь, в доме темно и тихо, а сердце стучало в груди, как отбойный молоток.
В конце концов ему придется пережить допрос в полиции. До этого необходимо подготовиться ко всему. Он не хотел, чтобы его наказывали за грехи его жены.
В доме стоял холод - даже колотун, - и все же его покрывал пот. Лежать в кровати без Ханны под боком казалось странно. Даже зная о ее неверности, он всегда находил ее присутствие успокаивающим, особенно поздно ночью. Иногда они говорили, обычно о пустяках, но иногда и о чем-то серьезном.
Хотя - никогда о ее очевидном неудовлетворении от их отношений.
Он подумал, что, в каком-то смысле, будет скучать по ней. Несмотря на все ее недостатки, Ханна обладала уникальным шармом и очаровательным остроумием. А какой она была красавицей.
Он вздохнул, стараясь выкинуть из головы приятные воспоминания. Поддавшись сантиментам, он лишится силы воли. Единственным способом выйти сухим из воды было цепко держаться за свою ярость. Он лежал, слушая свое сердце, желая, чтобы его стук утих и подарил нервам шансам восстановиться.
Это заняло немало времени, но наконец его веки потяжелели, дыхание и биение сердца замедлились, а боль в руке утихла.
Сознание ушло.
Через некоторое время его пробудил шаркающий звук с первого этажа.
По телу пробежали мурашки, а в ушах возник растущий визг.
Он услышал снова: медленный, скользящий, запинающийся шорох. Кто-то двигался по паркету гостиной.
Словно по дому волочили Ханну.
Он сел, наклонил голову, весь обратился в слух. На миг все стало тихо. Но он не вообразил этот звук. Что-то внизу двигалось.
Не шум водонагревателя. Потолочные вентиляторы не работали. Определенно не холодильник.
Снизу раздался внезапный скребущий, скрежещущий звук.
Затем низкое мяуканье.
Наверное, соседская кошка передумала и вернулась. Но как она смогла проникнуть внутрь? Он выбрался из кровати, влез ногами в тапочки и спустился по лестнице вниз. Ночник в дальнем углу, который он включал каждый вечер, давал теплый, золотистый свет, а шторы на окнах слегка танцевали, когда их покачивал воздух из отверстий обогрева вдоль пола. Снова послышалось скребыхание, от переднего окна. А потом низкое, хриплое «мяу». Он шагнул вперед и отдернул занавеску. Сперва он видел только плотную тьму за стеклом. Затем внизу возникла пара ярко-зеленых глаз, не спускающих с него взгляда.
Он наклонился приглядеться к животному.
Кошки не было. Только глаза.
- Боже!
Он выпустил шторы, почувствовав, как волосы на загривке встали дыбом, будто по ним ползали пчелы. Он не верил своим глазам.
Отвернувшись к лестнице, он понял, что в комнате что-то не так. Необычно. Свет, где его быть не должно.
Вот, на елке: одиноко пылал ярко-алый рубин.
Наверняка это отражение на шарике. Но нет. Это яркая, горящая красная лампочка.
Когда он осознал, что видит, сердце замерло на несколько секунд, а потом забилось с удвоенной силой.
Сферическое украшение с длинной иглой на дне. Красный стеклянный самоцвет в центре сиял кроваво-красным, словно внутри пылал костер.
Шарик, которым он убил Ханну. Шарик, который теперь спокойно лежал глубоко в трясине в дальнем конце участка. В доме такой был один-единственный. И все же именно он, вне всяких сомнений, висел на елке.
Медленно сфера поворачивалась, пока пылающий зрак не уставился прямо на него.
Глаз. Пристальный алый глаз со скошенной радужкой и горящим, расширенным зрачком.
Глаз моргнул.
Все нервы в его теле заискрились. Хотелось бежать, сорвать украшение с ели и разбить, со смехом, с криком.
Но он мог только стоять и смотреть в ошеломленном молчании.
Он учуял что-то горящее - электрическое, как ему показалось. Электрическое, да, но с добавлением мерзкого, рыбного запаха. Вонь от какой-то дохлятины.
Из полости, в которой находился самоцвет, словно стал сочиться черный дым. Узкие черные колечки разворачивались и становились щупальцами, достающими до пола, танцующими по паркету, как ищущие пальцы. Его непослушные мышцы позволили сделать пару неверных шагов назад. Все инстинкты вопили бежать к оружию, которое прежде всего олицетворяло в доме безопасность.
Но картина перед его глазами была невозможной, а сама мысль о том, чтобы сразиться с этим при помощи пистолета, вызвала у него приступ дикого хохота.
Но что еще остается делать?
Паралич спал, он побежал. Взлетел быстро, как мог, по лестнице в спальню, к тумбочке, где держал девятимиллиметровый Глок 19. Схватив, он бросился в коридор, сознательно не думая о невероятности ситуации, отказываясь в ужасе забиться в угол.
Выйдя на лестничную площадку, он снова расслышал, как что-то шевелится на полу внизу. Он остановился, всматриваясь в тусклую пустоту, пока наконец его глаза не уловили движение.
Тень.
Длинная, постепенно растущая тень.
Тянущаяся к лестнице.
Тень была высокой, плохо различимой, но все же человеческой. Ее отбрасывало теплое красное свечение из гостиной.
Вопреки его воле, его тянуло назад, и наконец он сдался и бросился в спальню, где захлопнул дверь и спрятался за кроватью, выставив перед собой Глок, словно тот мог отогнать надвигающийся ужас.
Из коридора, прямо из-за дверей, донесся громкий шорох.
И прекратился.
В щели под дверью пропал тусклый свет коридора. Казалось, теперь на дверь навалилось что-то тяжелое, поскольку дерево затрещало, застонало и, он готов был поклясться, стало прогибаться внутрь.
Он больше не мог этого вынести. Надо что-то делать.
Он навел пистолет на дверь и спустил курок. В замкнутом пространстве выстрел едва не разорвал барабанные перепонки. Когда дым улегся, он увидел посреди двери неровное отверстие.
Звон в ушах уступил быстрому биению сердца.
Больше никаких шорохов, скрипов или стонов у двери спальни.
Целую вечность Григг сидел на корточках, не в силах шелохнуться, слепо таращась на пулевое отверстие в двери.
Светящийся циферблат на тумбочке показывал 3:00.
В остальном в комнате было темно, хотя она видела слабый свет из коридора, исходящий с первого этажа. Сторона Роджера оставалась нетронутой.
Она замерзала, даже под одеялом. Выключился обогреватель? Дом, очевидно, все еще подключен к сети.
Поблизости раздалось шарканье. Тот же звук, что она слышала раньше, будто по полу двигают что-то тяжелое.
Оно было в комнате.
Прямо у кровати.
Она перекатилась на бок и уже думала выглянуть из-за края кровати, когда из-за него вдруг поднялся темный силуэт. Твердый черный силуэт.
Очертания женской головы.
На месте, где должно быть лицо, в черной пустоте блестели глаза. Сверкающие изумрудно-зеленые глаза.
И вдруг они стали красными. Сияющие, кроваво-красные, как самоцвет на рождественском шарике.
Лидия закричала, сбросила одеяло и накинулась на силуэт с кулаками. Но руки прошли сквозь холодный воздух. Болезненно холодный. Словно мощные когти вцепились в ее руки - она почувствовала, как ее тянут с постели в ледяную непроглядную пасть, лишившую ее дыхания и сознания.
В себя ее привел паникующий крик.
- Мама!
Голос Дилана. Слабый. Далеко.
Она не понимала, где находится и что с ней случилось. Ее окружали тьма и ледяной холод, и слышала она шепот ветра.
Она на улице.
Последнее, что она помнила - спальня. Она увидела - почувствовала - что-то, что-то ужасное. Что-то невероятное.
- Дилан?
Она поднялась, ноги мокрые и замерзшие. Бледная щепка луны отбрасывала достаточно света, чтобы разглядеть округу: край болота у пруда. Как она сюда попала? Как?
Ее позвал Дилан. Где же он?
Поверх шепота ветерка возник другой звук - голос. Кажется, женский. Сперва она не различала слов, но потом поняла, что он говорил:
- Он меня убил.
- Мам, на помощь!
Паника.
- Дилан, где ты?
Громкий всплеск донесся из темноты, а за ним ужасное урчание. Еще плеск, и затем низкий, звериный рык. Она разглядела где-то впереди вспышку света - будто лунный свет отразился в серебристо-зеленых глазах.
- Мам! Маа...
Последний всплеск, и ночь затихла, не считая шороха веток на ледяном ветру.
- Дилан! Дилан, где ты? Ответь!
Луна скрылась, и тьма поглотила ее - нерушимая чернота подземелья. Она пыталась сдвинуться, но ноги были ватными, не слушались. Затем перед ней вспыхнул огонек.
Красный огонек.
Она знала, что это.
К ней что-то двигалось в воде, и чем ближе, тем отчетливей она чувствовала не страх, но волну могучего, ощутимого гнева, наползающую на нее, как чудовищный, прожорливый паук. За сияющим красным оком в темноте материализовалось тело.
Он держал хрустальный шарик перед лицом, глаза широко раскрыты, смотрят - на нее, сквозь нее. Он брел в воде по пояс, словно неживой, движения отрывистые, как у робота.
- Роджер, где Дилан?
Он проигнорировал ее, все приближаясь, око шарика горело сверхъестественным огнем.
- Где, черт подери, Дилан? - прокричала она.
Меньше чем в пяти метрах от нее он прекратил движение. В его глазах наконец появилось узнавание, но затуманенное выражение не изменилось. Обратив острие игрушки к шее, он заговорил пустым и равнодушным голосом:
- Конец. Нам всем конец.
Затем вонзил наконечник себе в яремную вену. На короткий миг в его глазах мелькнуло ужасное осознание; затем он покачнулся в сторону и скрылся под непроглядной поверхностью. Горящий красный глаз пару секунд светился под водой, а потом исчез, оставив Лидию в одиночестве и шоке, лишенную дыхания и голоса, в молчащей, глухой тишине.
Через какое-то время болезненное покалывание в ногах напомнило ему, что он перекрыл циркуляцию крови. С великим усилием он поднялся, покачнулся, затем сделал пару шагов к двери.
Тишина.
Это все только кошмар. Какое-то временное затмение, вызванное стрессом и чувством вины.
В коридоре ничего. Да и что там может быть?
Он сделал глубокий вдох; наклонился и прижался глазом к дырке в двери.
Первым делом он увидел темную дырку поменьше в противоположной стене.
Вдруг что-то перекрыло его поле зрения - что-то черное и бесформенное.
И возник красный, горящий глаз, глядящий на него - его сияющий зрачок пылал адским пламенем.
Он отшатнулся, но не упал.
Что-то его остановило. Что-то твердое.
Что-то холодное, как ветер из глубочайших, дальних уголков космоса.
На краю зрения появилась тень - высокая, с сияющими, изумрудными глазами.
Ледяная масса за спиной обволакивала его - жуткая, раздающаяся черная плазма, не дающая пошевелить и мускулом. С щелчком дверь стала раскрываться внутрь, комната - заливаться кроваво-красным светом.
Словно сжатый в огромной холодной ладони, Лэндон Григг мог только в неверии наблюдать, как на него падает свет, противостоя ледяной хватке волнами усиливающегося жара. Жарче и жарче, холоднее и холоднее, оно проникает под кожу, зарывается глубоко, разрывает изнутри на части, наполняя открывшиеся пространства чистой болью. Комната и все предметы в ней были омыты алым жаром, он плыл в красном, но уже не чувствовал рук и ног. Его ощущения сбоили, тело растворилось, разум барахтался в океане ослепляющей алой боли.
Страх. Боль. Гнев.
На миг, прежде чем его покинуло рациональное мышление, он осознал, что смотрит на свою комнату через рубин. Перед ним принимало форму жуткое, бледное лицо - ее лицо, - плывущее в пылающем море, глаза раскрыты в шоке - ее выражение застыло в миге, когда жизнь покидала тело.
Но он не заслуживал то, что она с ним делала.
И этого он не заслуживал.
Этого ужаса. Этой судьбы.
Страх. Боль. Гнев.
Красный гнев красный гнев красный гнев красный гнев красный гнев…
Лидия вся превратилась в чистую душераздирающую скорбь. Ее малыш никогда не вырастет, никогда не попробует жизнь. Все кончено.
Его больше нет.
Каким-то образом, позже, продрогшая и промокшая до нитки в воде, уже становящейся льдом, она вошла в зияющую переднюю дверь дома. Одна.
Как это произошло? За одну ночь ее мир тепла и красоты обратился в ледяной ужас, а затем - в бездну тоски и отчаяния.
Елка в гостиной еще была живой от разноцветных огоньков, сверкающих и мигающих - адское напоминание о жизни, которую она любила, теперь умерщвленной чем-то кошмарным, чем-то не поддающимся объяснению.
Чем-то мертвым, но живым.
Сферическое, хрустальное украшение с острым наконечником и блестящим самоцветом висело на елке, словно его и не снимали. Словно здесь и было его место.
Красный.
Она почувствовала, как внутри нее накапливается, прорывая панцирь холода: чудовищный, пожирающий жар, вызывающий в мышцах спазмы. Она чувствовала присутствие мужа, словно его сущность была заключена в ужасной сфере, а секунду - она готова была поклясться - Лидия слышала крик своего малыша.
Гнев.
Черный дым истекал из серебристой сферы, из сверкающего, разумного глаза, образовывая нитки живого, хищного зла, которое поползло к ней по полу.
Позади что-то шелохнулось.
Что-то тяжелое, шаркающее и скользящее, словно по паркету волокли тело.
- Он убил меня, - произнесло оно.
Лидии все еще было холодно, но внутри она уже чувствовала растущую, горящую, всеохватную ярость.
перевод: Сергей Карпов
Дядя Джек любил карамельные трости. Само по себе это не беспокоило; в конце концов, это восхитительное угощение, которым можно наслаждаться. Что меня беспокоило, так это то, что он засасывал трость так, что конец превращался в кол, а затем клал конфету в большую картонную коробку вместе с сотнями других.
- Что ты собираешься делать со всеми этими заострёнными леденцами, дядя Джек? - спрашивал я.
- Ничего, - говорил он.
Если бы это происходило в его доме, я бы подумал, что это просто причуда. Что меня беспокоило, так это то, что он каждый год привозил коробку в дом бабушки и дедушки, собирая всё больше и больше заострённых тростей. Зачем ему нужно было брать с собой всю коробку? Если он хотел их сохранить, почему бы просто не положить новые в полиэтиленовый пакет и не забрать домой?
- Тебе не кажется, что это странно? - спросил я маму, когда она забрала меня домой из колледжа на рождественские каникулы.
- Это более странно одних вещей, но менее странно других, - сказала мама.
Моя мать не была хорошим собеседником.
- Он делал такие вещи в детстве?
- О, да. Некоторым из этих леденцов уже тридцать лет.
- Конфеты хранятся так долго? Почему они не стали мягкими и не слиплись?
Мама пожала плечами.
- Я думаю, он их правильно хранит.
- Я думаю, это жутковато.
- Это более жутко одних вещей, но менее жутко других.
Дядя Джек никогда не был женат и даже не состоял в длительных отношениях. Я не обвинял в этом привычку есть карамельные трости, но я также не сбрасывал со счетов её, как способствующий фактор.
Мы приехали к бабушке и дедушке прямо к обеду. Их ёлка была, как всегда, прекрасна, а подарки были громоздко сложены. Дядя Джек сидел в кресле в гостиной и смотрел эпизод ситкома, который пародировал «Эту чудесную жизнь». Он сосал карамельную трость.
- Привет, Барри! - сказал он, вставая и обнимая меня. - Как сдал свои хвосты?
- Думаю, неплохо.
- Могу я предложить тебе леденец?
- Нет, это здорово, но нет, спасибо.
Не знаю, почему привычка дяди Джека меня так смущает. Не то, чтобы он предлагал нам предварительно обсосанные трости, нет. И он никогда не просил нас сосать трости до нужной остроты для его коллекции. Может, он приберёг их для какого-то безумного арт-проекта?
В доме нас было четырнадцать - слишком много, чтобы поместиться за обеденным столом, поэтому четверо из нас ели восхитительный обед с ветчиной в гостиной. Дядя Джек сосал леденец между укусами, что было странно даже для него.
- Ты пытаешься добавить мятный аромат к своему картофельному пюре? - спросил я.
- Этот со вкусом фруктов.
- О, ты, э-э-э… пытаешься добавить фруктовый аромат к своему картофельному пюре?
- Нет.
- О…
Он взял в рот ещё ложку картофельного пюре. Он пожевал, проглотил, а затем сунул конфету обратно в рот.
- Да ладно, дядя Джек, - сказал я, - ты должен признать, что это странно, правда?
Он вытащил леденец изо рта.
- Ты знаешь, что это? - спросил он, поднимая трость.
- Карамельная трость со вкусом фруктов?
- Точнее.
- С вишней?
- С клубникой. Но я имею в виду, ты знаешь её значимость?
- Нет.
- Это моя
- Ух ты.
- Впечатляет, правда?
- Да. Поздравляю.
- Это означает, что я наконец-то создал тысячу кинжалов из леденцов, и теперь можно начинать ритуал, - он отодвинул свою тарелку и встал. - Кинжалы для всех. Возьмите пригоршню. Не стесняйтесь.
Я посмотрел на кузена Нила и тётю Шону. Оба выглядели сконфуженными.
- Я сказал, не стесняйтесь, - дядя Джек вынул из коробки несколько тростей и подошёл ко мне. - Вытяни руки.
- Я действительно не хочу их трогать.
- Дело не в том, чего ты хочешь. Я готовился к этому ритуалу с восьми лет, и я не собираюсь портить его только из-за того, что ты не хочешь, чтобы пальцы были липкими.
- Что мы будем делать?
- Сейчас ты протянешь свои проклятые руки, чтобы я мог дать тебе несколько карамелек.
Я неохотно протянул руки. Он поместил в них семь или восемь заострённых тростей. Слюна уже давно высохла, так что на самом деле это было не так уж и плохо, но мне всё равно не нравилось ощущение, что я держу их в руках.
Дядя Джек дал несколько леденцов Нилу и тёте Шоне, затем отнёс коробку в столовую.
- Ты думаешь, он заставит нас съесть это? - спросил Нил.
- Я не знаю.
- Я действительно не хочу.
- Он не заставит вас есть то, что вы не хотите, - сказала тётя Шона. - Он просто пьян.
- Он пил воду, - сказал я.
- Значит, он не принимает лекарства. Или принимает новые лекарства. Или очень устал. Нам не повредит, если мы ему подыграем.
Мы прошли в столовую, где дядя Джек раздавал остро заточенные трости всем моим родственникам. У всех было выражение непонимания.
- Что всё это значит, Джек? - спросила бабушка.
- Это для кровавого ритуала.
- Кровавый ритуал? - спросил я. - Когда, чёрт возьми, это стало кровавым ритуалом?
- Следи за языком! - огрызнулась бабушка.
- Это никогда и не было чем-то другим, - сказал дядя Джек. - У нас есть тысяча кинжалов, и они нанесут тысячу колотых ран. Кровь и сахар породят древних демонов, которые поглотят человечество.
Дедушка поднял руку.
Дядя Джек указал на него.
- Что?
- Почему это нужно?
- Потому что человечество - помойка! Заражённая вшами помойка мерзкой нечистоты и мерзкой плесени! На земле струпья! Это всем известно!
- Допустим, для аргументации, что мы согласны с этой оценкой, - сказал дедушка. - Но я всё ещё не думаю, что древние демоны, пожирающие человечество, - это правильный путь.
- Ты шутишь? Как ты можешь быть таким глупым? - дядя Джек удивлённо уставился на него. - Думаю, я прощу тебе эту слабину, потому что ты стар и настроен по-своему, но все остальные всё понимают, верно?
Никто ничего не сказал.
- Шона, ты понимаешь, не так ли?
- Прости, о чём мы говорили?
- Барри?
Я посмотрел в пол.
- Я думаю… я имею в виду… нет, на самом деле, я не знаю. Я не уверен, почему мы хотим сделать что-то подобное.
- Я не могу поверить, люди! Как это возможно, что я могу иметь отношение к таким… о, знаете что, я прошу прощения. Я не объяснил, что мы будем спасены, когда демоны поглотят человечество. После того, как они сделают своё дело, мы будем править планетой. Я должен был это уточнить. Теперь вы поняли?
Никто ничего не сказал.
- Вы все отстой! - сказал дядя Джек. - Я потратил три десятилетия на Рождество, изготавливая эти кинжалы из карамельных тростей, и будь я проклят, если позволю кучке ханжей помешать мне исполнить мою судьбу. Все берите свои леденцы!
- Слушай, Джек, ты просто сонный, - сказала Шона. - Давай мы проведём тебя наверх, чтобы…
Дядя Джек вонзил ей в горло конфету.
Он стоял с другой стороны стола, поэтому, когда он побежал к ней, один из нас должен был подумать, что он планировал нанести ей удар леденцом, и предпринять соответствующие действия. Аналогичным образом, тёте Шоне следовало схватить его протянутую руку с заострённой карамельной тростью в кулак, как инстинкт, что она должна защитить свою шею. Но я полагаю, что никто из нас не думал, что он действительно применит насилие к любимой родственнице.
Тётя Шона схватилась за шею. Кровь хлынула между её пальцев.
- Мама! - закричал Нил.
Дядя Джек достал пистолет. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было странно, что он был одет в куртку в помещении, и, думаю, я заметил в его кармане некую выпуклость в форме пистолета, и, если быть честным с самим собой, я должен был признать момент, когда я подумал:
- Ты убил мою мать! - завыл Нил.
Дядя Джек выстрелил ему в голову.
Когда его тело упало на пол, я ужаснулся смерти кузена, хотя я также чувствовал, что Нил несёт бóльшую ответственность за свою судьбу. Его обвинение было полностью правильным, но его можно было и придержать.
- Я не хочу ни в кого стрелять! - сказал дядя Джек. - Это пустая трата смерти, которая должна исходить от кинжалов из карамельных тростей! Но если кто-нибудь из вас пойдёт на меня, я сделаю это! Я сделаю это!
- Просто успокойся, - сказал я ему.
- Я не хочу успокаиваться. По прошествии всего этого времени я, наконец, на той части плана, где меня уже не остановить! Либо вы на моей стороне, либо против меня, и те из вас, кто против меня, будут подстрелены! Кто со мной?
Все подняли руки, кроме дедушки.
- Ну, дедушка? - спросил дядя Джек.
- Мне нужно знать, что значит быть на твоей стороне?
- Участие в массовой резне с леденцами.
- Понял. Нет, не моё.
Дядя Джек выстрелил дедушке в голову.
- Ты убил Лестера! - запричитала бабушка.
Дядя Джек застрелил и её. Опять же, этот поступок наполнил меня невыразимым ужасом, но, тем не менее, мы только что видели пример того, почему не следует так вопить.
- Кто следующий? - спросил дядя Джек.
- Не я, - сказал мой кузен Ральф. - Я полностью с тобой.
Дядя Джек выстрелил ему в голову.
- Вот дерьмо! - сказал дядя Джек, когда Ральф упал на пол. - Я был доволен этим ответом. Я знаю, что он сказал, но вначале я услышал кое-что другое, и к тому времени, когда я осознал свою ошибку, я уже выстрелил в него.
Я не думаю, что кто-то посчитал это разумной ошибкой, но никто из нас не хотел этого говорить.
- Этого больше не повторится, - заверил нас дядя Джек. - Теперь все поднимите свои трости.
Все за обеденным столом сделали, как им сказали.
- Главное - использовать как можно больше леденцов, - объяснил дядя Джек. - Так что, если вы ударите кого-нибудь двадцать раз одним и тем же, это засчитывается только как один раз. Что вы можете сделать, так это ударить кого-нибудь двадцатью разными леденцами.
- Почему бы просто не проткнуть труп всей тысячей из них? - спросил я.
- Хороший вопрос. Но когда кто-то мёртв, он больше не учитывается в ритуале.
- Так ты хочешь сказать, что убийство тёти Шоны карамельной тростью в горло было непредусмотрительным?
- Да, - сказал дядя Джек, видимо, не задетый моими словами. - Но вас несколько, а я только один, поэтому, если бы я ударил её в руку, вы могли бы остановить меня и помешать моему плану. Я не пытался максимально использовать ресурсы. Но когда мы начнём наше колющее веселье, мы обязательно нанесём удары людям по рукам, ногам и другим местам, при которых они не умрут сразу.
К этому моменту все рыдали.
- Я не могу этого сделать, - сказала мама.
- Мама, нет! - закричал я. - Ты должна!
- Это слишком омерзительно!
- Пожалуйста, мама! Пожалуйста, делай, что он говорит!
- Расслабься, Барри, - сказал дядя Джек. - Я убил своих родителей, своего племянника и свою сестру, но я бы не стал убивать свою последнюю оставшуюся сестру. Все остальные должны участвовать в этом ритуале, но если она действительно думает, что это слишком омерзительно, она прощена и свободна.
- Спасибо, - сказала мама, поспешно выбегая из столовой и поднимаясь наверх.
Я заметил, что она оставила свой сотовый телефон на столе. А у бабушки и дедушки не было телефона наверху. Должен признаться, я был немного разочарован тем, что, очевидно, мама не собиралась использовать эту возможность, чтобы спасти остальных из нас.
- Мы собираемся сделать это как группа, - сказал дядя Джек. - Карамельные трости - хрупкое оружие, поэтому наша численность обеспечит нашу победу. Мы будем ходить по домам, звонить в двери и закалывать всех, кто откроет.
Раздался звонок в дверь.
- Кто-то, должно быть, вызвал полицию, когда услышал выстрелы, - сказал я.
Дядя Джек кивнул.
- Я знал, что это может закончиться тем, что меня застрелят копы. Надеялся, что этого не произойдёт. Может, сначала я убью одного или двух из них.
Он подошёл к двери и распахнул её.
Там стояла группа рождественских певцов.
Они начали петь «Рудольф, Красноносый олень». Это была версия, где люди произносили: «Как лампочка!» и другие вещи, которые не входили в изначальное творческое видение художника. Мама всегда не одобряла эту версию, так что хорошо, что она была наверху.
Дядя Джек указал на остальных из нас. На самом деле он не указывал на пистолет, но он успешно передал сообщение, что, если мы не присоединимся к нему в дверном проёме, он начнёт стрелять в нас. Итак, мы подошли к двери. Я пытался убедить себя, что он просто хотел, чтобы мы наслаждались небесными голосами поющих, хотя знал, что, скорее всего, это не так.
«Вы войдёте в историю! - пели они. - Как Колумб!»
- Убейте их! - крикнул дядя Джек.
Словно для демонстрации, он ткнул карамельной тростью в лицо женщине, стоявшей у двери. Она начинала новую строчку песни, и внезапно высота звука пошла очень высоко.
Дядя Джек направил на нас пистолет.
- Сделайте это! Сделайте это!
У нас не было выбора. Я имею в виду, что технически у нас был выбор, но никто из нас не хотел, чтобы его застрелили, поэтому мы выскочили в дверной проём с нашими заострёнными карамельными тростями и начали колоть, колоть, колоть колядников.
В большинстве случаев леденцы ломались, не протыкая куртки. Так что мы быстро поняли, что процесс нанесения ударов в лицо дяди Джека - лучший выход. В частности, глазные яблоки были очень подвержены проколам.
Повсюду брызгала кровь и летели кусочки леденцов.
Это был ужасный опыт. По-видимому, это было не так ужасно, как являться жертвой всего этого, но не было ни одного момента, когда это было бы хоть немного приятно.
Трое колядующих убежали. Остальные трое лежали мёртвыми в луже крови на крыльце.
Дядя Джек поспешил обратно в дом и через мгновение вернулся с коробкой леденцов.
- Теперь мы должны ускорить темп, - сказал он. - Мы должны нанести удар как можно быстрее. Каждая секунда на счету. Это наш шанс править постапокалиптической пустошью, так что давайте не облажаемся. Вперёд!
- А что насчёт тех тростей, которые повредились об кожу? - спросил я.
- Что насчёт них?
- Ты сказал, что тебе нужна тысяча леденцовых кинжалов, чтобы нанести тысячу колотых ран. Так что насчёт тех, которые сломались? Тебе придётся снова сосать их до остроты кинжала?
- Нет, нет, не беспокойся о них.
- Нам нужно что-то с ними сделать, верно? Я имею в виду, что этот ритуал со всей этой кровью не имеет особого смысла, если они могут сломаться об чьё-то зимнее пальто.
- Всё будет хорошо.
- Неужели мы просто оставим их как есть и будем втыкать в чью-то плоть?
- Нет времени объяснять. Послушайте, трое певцов, которых мы не закололи до смерти, вероятно, кому-нибудь расскажут, что произошло, так что нам нужно действовать.
- Да, но дядя Джек, я не понимаю, как сработает твой ритуал, если можно, чтобы некоторые леденцы не разрезали плоть. Разве это сделка, при которой только определённый процент из них действительно должен быть в крови? Я не пытаюсь рассказывать тебе, как вызывать демонов, но похоже, что правила будут более строгими, чем ты думаешь.
Дядя Джек глубоко вздохнул, выдохнул и внезапно стал выглядеть так, словно собирался заплакать.
- Не было никакого кровавого ритуала. Сосать карамельные трости до кончиков-кинжалов, а затем собирать их - это фетиш. Я получаю от этого сексуальное удовольствие. Когда я дома один, я беру леденцы и… ну, я не горжусь этим.
- Ты имеешь в виду, что…
- Да.
- Для ясности, ты говоришь, что…
- Да.
- И ты позволил нам…
- Я никогда не говорил тебе их брать в рот.
- Но это…
- Да.
- Но…
- Довольно, - дядя Джек заплакал. - Мне было стыдно за это. Мне было так стыдно, что, когда доктор сказал мне, что мне осталось жить всего несколько недель, я решил, что было бы лучше позволить всем моим близким подумать, что это было частью кровавого ритуала, чем позволить вам обнаружить мои рождественские чудачества. Конечно, я сжёг свой дневник и стёр видео, но если бы не что-то бóльшее, что отвлекло бы вас, вы бы в конце концов узнали правду.
- И ты позволил нам убить этих колядников!
- Я знаю, знаю. Это было эгоистично. Я солгал. Это была даже не тысяча карамельных тростей. Там было примерно восемьсот с чем-то.
- Какого чёрта, дядя Джек?
- Ненавидь меня, если хочешь.
- Я так и сделаю! Мы все это сделаем!
Все мои оставшиеся в живых родственники согласно кивнули.
- Я понимаю. Оглядываясь назад, зная то, что я знаю сейчас, я должен был просто позволить вам найти меня мёртвым с заострённым леденцом-кинжалом в моей заднице. Кто знает? Может быть, так всё ещё и будет. В любом случае, я слышу сирены, поэтому голосую за то, чтобы мы все бежали в разные стороны.
Все убежали, оставив меня одного на крыльце с трупами. Уйти оттуда было отличной идеей, но я не мог просто бросить маму. Я помчался наверх.
Я повернул за угол, и мама ударила меня в грудь карамельной тростью.
Я закричал.
- Мне жаль! - сказала мама. - Я думала, что ты дядя Джек! Мне очень жаль!
- Тогда прекрати это делать!
Мама вынула трость.
- Извини. Я погрязла в этом безумии.
Я упал на колени. Я не был уверен, смертельная это рана или нет, но кровь текла щедро.
- Это всё было ложью, - сказал я. - Он никогда не пытался вызвать демонов. Он просто не хотел, чтобы мы знали, что он извращенец.
- Я уже знала, что он извращенец. Однажды я застала его мастурбирующим на свадебные фотографии бабушки и дедушки.
- Неподходящее откровение прямо сейчас, мама. Мы должны убираться отсюда.
Сирены были совсем близко. И под словом «близко» я имел в виду, что я мог слышать, как большие машины приближаются к подъездной дорожке, и я мог видеть красные и синие мигающие огни через окно.
- Это плохо, - сказал я.
Мама покачала головой.
- Они здесь, чтобы спасти нас. Не похоже, чтобы именно ты мог колядующих насмерть заколоть.
- Это плохо, - повторил я.
Конечно, меня вынудили сделать это, но я подозревал, что отсутствие моей вины будет сложной задачей для суда присяжных.
- Выходите из дома с поднятыми руками! - прогремел голос в мегафон.
- Может быть, его ложь была ложью, - сказала мама.
- Что ты имеешь в виду?
- Может быть, вместо фетиша с карамельными тростями он действительно пытался вызвать демонов, но когда он понял, что с демонами не получится, он придумал фетиш как прикрытие, чтобы всё выглядело не таким злобным?
- Я так не думаю.
- Я тоже так не думаю, но это того стоит, не так ли? Я не могу позволить своему собственному сыну сгнить в тюрьме. Та история может быть правдивой, мы должны попробовать.
- Но мы не можем нанести удар копам тысячу раз, - сказал я. - У них будут бронежилеты и прочее.
- Мы не будем колоть их леденцами. Подожди здесь.
Мгновение спустя вернулась мама с коробкой тростей.
- Это ужасная, ужасная идея, - сказал я.
Мама кивнула.
- Но это единственный способ.
Мы быстро разделись до нижнего белья. Мне было приятно, что мама была одета в нижнее бельё, соответствующее материнскому, потому что, если бы она была в стрингах, я бы позаботился о том, чтобы первая трость попала мне прямо в глаз.
- Должны ли мы колоть друг друга или себя? - спросил я.
- Я не думаю, что смогу нанести себе удар.
- Начать с ног?
Мама кивнула.
Каждый из нас вытащил из коробки заострённую карамельную трость, немного набрался храбрости и нанёс удар.
Мы лежим в карете «скорой помощи», залитые кровью. Было нелегко израсходовать все леденцы, пока полиция не выломала дверь и не задержала нас, но нам удалось сделать это в самый последний момент.
Мы почти наверняка истечём кровью. Надеюсь, демоны сожрут человечество и сделают нас правителями земли до того, как это произойдёт. Наше предположение заключалось в том, что мы исцелимся, когда это случится, хотя это не было основано на каких-либо реальных доказательствах и могло быть совершенно неточным.
Мама сказала мне кое-что, что, как мне кажется, было: «Я люблю тебя». Я не мог этого понять, потому что наши тела были в значительной степени изрезаны.
- Я тоже тебя люблю, - сказал я.
Я думаю, что она тоже не могла понять меня, с булькающими звуками в моём горле, но она была моей матерью, и я уверен, что она поняла мою мысль.
Мне пришло в голову, что первоначальная загвоздка, касающаяся карамельных тростей, сломавшихся об куртки людей, так и не решилась. Это могло быть проблемой.
Ну что ж. Теперь я ничего не мог с этим поделать. В целом, это было довольно плохое Рождество, но не такое плохое, как год назад, когда у меня появилась "Playstation 3", но она повредилась при доставке, и на замену у меня ушло несколько дней. Я удовлетворённо улыбнулся, когда мир начал расплываться, а в моей голове танцевали видения кровавых конфет.
Перевод: Alice-In-Wonderland
Это мой год. Моя очередь умирать. Все остальные уже мертвы. Он забрал их. Или оно. На само деле, это не важно - он или оно. В любом случае, мой брат и его друзья убиты.
Сижу перед камином, в любимом папином кресле, стискивая в руках дробовик. Одри не знает, что я его купил. Родители тоже. Небольшой подарок самому себе на Рождество. Не то, чего хотел. Но я никогда не получаю на Рождество того, чего хочу на самом деле.
Рождественских украшений в доме родителей нет. Уже четыре года.
Часы говорят что до полуночи осталось пятнадцать минут. Это значит, что на самом деле у меня минут двадцать. Чтобы не опаздывать в школу и на работу, Дэвид перевел часы вперед, а наши родители так и не подвели их.
Я не знаю чего ждать. Что я надеюсь услышать. Цокот копыт по крыше? Молоко и печенье для приманки? Пора взрослеть, верно? Быть реалистом. Черт, после всего случившегося я уже не знаю: что реально, а что нет. Я не знаю чему верить.
Моя спальня взрывается криком. Одри. Это уловка. Наверняка. Я не двигаюсь. Ничто меня не заставит. Нацеливаю свое новое ружье на дымоход и задерживаю дыхание.
- Бобби! Что-то… что-то не так!
В этом она права. Определенно, что-то не так. Уже на протяжении пяти лет.
Бегстром, штат Техас всегда был не самым лучшим местом для начала.
Случившееся было затеей Дэвида. Как и всё, что они когда-либо делали. Его друзья согласились на это, потому что соглашались со всем, что Дэвид им говорил. Да и я тоже. Он был моим старшим братом. Я не боготворил его, ничего такого, но все-таки уважал. Даже, несмотря на то, что он бывал засранцем и злющим как черт. Он мог быть страшнее любого киномонстра, когда хотел этого по-настоящему. Конечно, если вы спросите в Бергстроме кого-либо еще, они скажут вам другое. Дэвид нравился всем. Умный, спортивный, симпатичный, приятный собеседник. Говорили, что у него светлое будущее и все такое. Ему все всегда улыбались, особенно девушки. Про меня никогда такого не говорили, и никто мне не улыбался… особенно девушки.
Полагаю те, кто думал что он такой классный, насрали бы в штаны, узнав о чем Дэвид разговаривает наедине с друзьями. Или хуже того, когда мы с ним вдвоем. Ничего такого он не делал, по крайней мере при мне. Но ему нравилось про это рассказывать. Про девушек, по большей части и про то, что бы он хотел с ними сделать. Я толком не понимал, о чем он говорит, но мог отлично мог слушать.
Мне кажется, вряд ли кто-нибудь захотел бы, чтобы с ним делали нечто подобное. Дэвид показывал мне на компьютере картинки, которые мне совсем не понравились. Люди срущие друг на друга и просто так. Моча, кровь и блевотина и иногда, даже животные. Дэвид смеялся, когда я отворачивался от всего этого. Я не понимал, как вообще можно захотеть смотреть на это, и уж тем более в этом участвовать.
Но, я все еще уважал Дэвида. Может и не стоило, но так оно и было. Он был неплохим старшим братом, когда не рассказывал мне гадости, или не показывал всякие извращения. Иногда Дэвид разрешал мне тусоваться с ним и его приятелями, и это было здорово.
Много денег родители не зарабатывали, но нам хватало. Хватало на жизнь и на то чтобы мы были одетыми и обутыми. Хватало и на ежегодный рождественский подарок для каждого из нас. Мне - новые кроссовки, не такие как у других детей но, в общем, неплохие. Дэвиду досталась старая отцовская машина. Не самый лучший вариант, но бегала она быстро. Дэвид был чертовски счастлив заиметь ее, хотя, должен заметить, что родители подарили бы ему что-нибудь получше, если бы могли. В том году он выпускался из средней школы, и они сказали, что машина для колледжа. Немногие в Бергстроме ходили в колледж, поэтому когда Дэвил изъявил такое желание, мои родители чуть не лопнули от гордости.
- Куда едем? - спросил я.
- Встретимся с парнями.
- Зачем ты меня берешь с собой?
- А почему бы нет? Ты же мой брат.
Я улыбнулся, кивнул и последовал за ним.
- Кроме того, - сказал он, когда мы дошли до конца подъездной дорожки. - Хочу вручить тебе подарок на Рождество. Я уже все для тебя приготовил.
- Серьезно, Дэвид? У тебя есть подарок для меня?
- Нечто совершенно особенное. Тебе понравится. Не терпится увидеть твое лицо, когда ты его получишь.
Мы схватили куртки, сказали папе и маме, что вернемся попозже, и уехали на машине. Во время рождественских праздников вы всегда смотрите фильмы, новости или телешоу со всех концов мира. И там всегда идет снег. Лежит сугробами на земле, на машинах, на крышах. Но только не в Бергстроме. И не в его окрестностях, если на то пошло. Я слышал: некоторые старожилы говорили, что снегопад был однажды, в шестидесятых, но для меня это с таким же успехом могло произойти во времена Иисуса. Единственным снегом, который я когда-либо трогал, была та фигня что намерзла на заднюю стенку холодильника. В том году было достаточно холодно лишь для дождя со снегом. Достаточно для того, чтобы вам приходилось смотреть, куда вы ставите ноги, иначе вы можете наступить на пятно льда и оказаться на спине, вверх ногами. Вождение тоже становилось опасным, но дороги уже посыпали солью, чтобы предотвратить машины от проскальзывания. Наша улица была упакованным в бордюры, скопищем коричневого талого снега, которое напоминало мне "Колу" со льдом.
Мы поехали к пруду-отстойнику в соседнем квартале, неподалеку от дома Этана. Там же мы собирались и играли в бейсбол пока все не выросли. Это место мы называли "котлованом". Котлован казался мне огромным и я мечтал стать достаточно сильным, чтобы пробежать хоум-ран, который, как мы решили, будет, когда мяч ударится о стену дома мистера и миссис Хелфонд. Так было, пока Дэвид на самом деле не добросил и не разбил окно. После этого мы играли теннисным мячиком.
Я гадал: зачем мы взяли машину, если нужно всего лишь проехать квартал.
- Вот и они, - сказал Дэвид, припарковался возле бордюра и выпрыгнул из машины прежде, чем я успел что-либо спросить.
Там были Остин, Этан и Дрю. Из их ртов вырывался пар, словно они выдыхали дождевые облака. Я вышел, они приветствовали меня легкими кивками, а затем снова переключили внимание на моего брата и его новую машину.
Остин присвистнул через щербину в зубах, прошел мимо меня и Дэвида, пробежал пальцами по капоту.
- Она твоя?
- Подарок на Рождество, - сказал Дэвид. - Моя, целиком и полностью.
- Машина твоего отца, так ведь? - спросил Этан.
- Была.
- Довольно старая, да? То есть, сколько она протянет, пока не развалится?
- Почему ты всегда такой ублюдок? - сказал Дрю Этану. - Всегда болтаешь какую-то херню. Где твоя машина?
- Она мне не нужна, - ответил Этан.
- Это точно, - Дрю засмеялся и хлопнул Дэвида по спине. - Нормальная тачка. Мы едем куда-то?
- Что-то вроде этого.
Этан закатил глаза и глянул в мою сторону так, словно от меня воняет. Прежде чем кто либо смог возразить, Остин запрыгнул на переднее сиденье.
Дрю пожал мне руку и улыбнулся:
- Это твои новые кроссовки?
- Ага.
- Прикольные. Я подумывал купить такие же. И такого же цвета.
- Мне нравятся.
- Хороший выбор, пацан. И вот еще что.
- А?
- Ты сидишь сзади.
Когда я узнал что Одри беременна, мне было все равно, что подумают родители. Я был счастлив. Если бы это произошло до Рождества пять лет назад, возможно, я бы расстроился или разозлился. Но сейчас, эта новость была глотком свежего воздуха в комнате, заполненной слезоточивым газом. Вызывала улыбку и заставляла смотреть в будущее. Мои родители, вроде бы, тоже были осчастливлены этим. Возможно им просто не хватало сил принять это. Родители Одри просто отреклись от нее. Выгнали взашей.
Я всегда думал, что Одри бросит меня, особенно когда я постоянно был на взводе. Я никогда не рассказывал ей о случившемся, и то, что по моим прикидкам, я буду следующим, кого заберут. Она никогда не упоминала о Дэвиде, потому что думала, что заговорить о нем будет неприлично. Особенно, в доме моих родителей, где мы оба жили. При любом упоминании о Дэвиде моя мать начинала рыдать, а отец отправлялся в винный магазин.
Одри слишком хороша для меня. Я знаю это наверняка. Мне кажется, зачатие ребенка для меня было способом удержать ее рядом. Я не уверен, что готов к семейной жизни. Понятия не имею, что делать с младенцем и как воспитывать ребенка. Но мы будем вместе. Семьей. Если я проживу достаточно долго для этого.
На самом деле, это сделали Дэвид, Этан и Остин. Я мог бы сказать, что мне не о чем беспокоится, потому что я не сделал ничего плохого. Но Дрю тоже ничего не делал. Ничего особенного. Ничего такого плохого, как сделали другие. И он мертв.
- Бобби какого черта ты делаешь? - голос моего отца.
Я продолжаю наблюдать за камином. Не двигаясь. Не отводя взгляда.
Уже час, как официально настало Pождество.
- Бобби! Помоги мне!
Я люблю ее. Я хочу пойти к ней. Чуть поворачиваю голову и вижу бегущую ко мне мать, одной рукой придерживающую халат запахнутым.
- У нее отошли воды. Нужно отвезти ее в…
- Нет.
- Нет?
- Мы ни куда не поедем. Мы не можем.
- Бобби… что ты…
- Это небезопасно, мама. Нам нельзя уходить.
- Небезопасно? Одри рожает. Ей нужно ехать в больницу.
- Ты же медсестра.
- Бобби…
- Ты можешь ей помочь.
- Теперь я точно, мать его, знаю, что ты слышишь, как эта девочка там кричит, - на папе только белые плавки.
Раньше он никогда не отращивал бороду, но после Дэвида перестал бриться. Его волосы начали седеть несколько лет назад, да и этот пивной живот. Я чуть не пристрелил отца, когда он ввалился в комнату
- Он говорит, что не уйдет.
- В каком, мать его, смысле он не уйдет?
- Спроси его.
- Какого хрена значит - ты не…
- Это касается Дэвида. И Остина, и Этана, и Дрю.
Я уверен, что после упоминания Дэвида они оба расстроились. Другие имена для них ничего не значат. Пока еще нет. Пока я не рассказал им все. У мамы сразу же задрожали губы. Папа смотрит на меня и задерживает взгляд.
Мама заплакала. Она убегает от меня, направляясь к Одри, которая все еще кричит так громко, что снег сыпется с крыши.
Снег. В Бергстроме. Впервые со времен шестидесятых, говорят они.
- Расскажи мне.
- Пап, я следующий. Я знаю это.
- В каком смысле, следующий?
- Ты знаешь, в каком.
- Вы с братом что-то натворили? - oтец сделал паузу. - Поэтому… поэтому его…
Отец не хотел плакать, поэтому прикусил нижнюю губу чтобы сдержать слезы.
- Теперь уже неважно. Я не могу позволить ему достать меня. У меня теперь семья.
- Ни хрена у тебя не будет, если мы не отвезем эту девчонку в больницу. Бобби, черт возьми, ей нужно спешить.
- Он придет в дом. Так же, как он приходил за Дэвидом. А я буду ждать его.
- Кто? Кто он? Ты знаешь, кто это, почему, черт возьми, ты не звонишь шерифу?
- Толку от этого не будет.
- Господи Иисусе.
Взбешенный, папа убегает. Возможно, чтобы взять ключи от машины.
Я не останавливаю его. Я никого не останавливаю. Потому что знаю - он в любом случае не даст нам уйти.
- Куда мы едем?
Я сидел на заднем сиденье, между Дрю и Этаном. Чтобы не касаться их, я пытался держать колени вместе, но Дэвид продолжал вилять на поворотах, заставляя нас прислоняться друг к другу.
- Почти приехали.
- Куда? - спросил Этан и поклонился вперед. - Ты же сказал, что нам надо…
- Заткнись, мать твою, - Дэвид притормозил на красный, повернулся и посмотрел на Этана. - Испортишь сюрприз - я тебя выебу.
- В каком смысле, выебешь его? Кто будет трахаться? - Дрю почесал затылок и мельком глянул на меня.
У меня было чувство, что он растерян, так же как и я, хотя Остин вроде бы все понял. Этан просто кивнул, улыбнулся, откинулся назад и уставился в окно.
- Дэвид? - сказал я.
Мой голос дрожал больше, чем мне хотелось.
- Расслабься. Тебе понравится. Нам всем понравится. Это же ебаное Рождество, так ведь? Снега вокруг нет, но я хочу устроить моему братишке белое Рождество, прежде чем уеду из города.
Мы ехали еще несколько минут. Все молчали. Дэвид включил рождественскую станцию на радио, и когда мы подъехали к парку, началась песня «Колокольчики звенят». Парк был пуст, за исключением одного человека. Человека, который сидел на той парковой скамье каждый день, и в любую погоду. Одинокий, но счастливый. Всегда счастливый.
Я все время гадал: почему с ней не сидят ее родители. Она была младше Дэвида, но старше меня. Достаточно взрослая, чтобы сидеть здесь одна. Но на голову, судя по тому, что я слышал, она была не старше четырехлетки. И, именно поэтому, я считал, что с ней должны быть взрослые. Особенно на Рождество.
- Это Хромая Кристи? - спросил Этан, его дыхание затуманило окно.
- Разве это хорошо, что на день рождения Иисуса она здесь совсем одна? - Дэвид сжал кулаки поверх руля.
Когда он повернулся и улыбнулся мне, я опустил взгляд на колени.
- Что мы здесь делаем? - спросил Дрю. - Я думал мы поедем в "Гриз Хат". Возьмем бургеров, поболтаем с девчонками?
- С чего ты взял? - спросил Дэвид, а затем открыл дверцу.
Остин открыл со своей стороны, потом Этан.
- Ты же говорил, что хочешь, чтобы Бобби… - Дрю посмотрел на меня, а затем наклонился вперед, ближе к Дэвиду. - Если хочешь, чтобы твой брат потерял девственность, все девчонки, которых мы знаем тусуются там.
- Погодите… что?
Но они не обратили на меня внимания.
- Сегодня же Рождество, придурок. "Гриз Хат" закрыт. Кроме того. У нас есть отличный кусок пизды прямо здесь. Самолично. И никого вокруг.
- Дэвид.
- Вылезай из машины.
- Да, ладно тебе.
- Вылезай, нахуй, из машины, пока я тебя за пизду не вытащил, сучка.
Дрю застыл, поиграл желваками, затем все-таки открыл дверцу автомобиля и вышел наружу. Другие ребята уже стояли возле машины и разглядывали Кристи. Дэвид протянул руку, схватил меня за плечо и улыбнулся.
- Вылезай. Иди за мной. Бобби?
Я понятия не имел, что сказать, поэтому просто смотрел на него.
- С Рождеством тебя.
Я остался в машине. Дэвид оглянулся на меня несколько раз, но не стал делать из этого проблему. Не впервой. Дверцу он оставил открытой, поэтому я все слышал. Машину заполнил холод, и я видел каждый свой выдох. Первым пошел Дэвид, следом Остин и Этан. Дрю остался, но, в конечном итоге, пошел следом за ними.
Дэвид сел на скамейку рядом с Кристи. Я видел их только сзади. Когда он сел, она не посмотрела на него, просто продолжала глазеть прямо вперед, на деревья. Я слышал голос Дэвида, но не мог разобрать, чт
Дэвид наклонился к Кристи поближе и что-то ей прошептал. Она повернулась, чтобы посмотреть на него. Я думал, что она будет рассерженной, или, может, испуганной. Но она улыбалась. Улыбалась так широко, что я видел ее коренные зубы и большую часть десен.
Горожане жалели Кристи. Из-за ее семьи. Мне так кажется - они жалели ее из-за семьи; думали, что то, что у них слабоумная, о которой нужно заботиться - несправедливо. Они были хорошими людьми. Христианами. Они не заслужили забот об умственно отсталой, которая не может толком ходить. Я никогда толком не понимал, что в этом такого сложного. Я не знал ни Кристи, ни ее родителей, но она ходила в нашу школу и иногда я видел ее. Всегда счастливая. Всегда улыбающаяся. Казалось, ничто не расстраивало ее, даже то, что дети смеются над ней, подшучивают и дразнят. Она просто продолжала им улыбаться, словно не понимала, почему над ней смеются. Я не жалел ее, я ревновал. Иногда я хотел, чтобы моя голова работала так же. И тогда я был бы счастлив, не обращая внимания на то, что происходит вокруг меня.
После того Рождества, я мечтал об этом каждый день.
Хромая Кристи продолжала кивать и хихикать, пока Дэвид с ней разговаривал. Он запустил руку ей в волосы и ее улыбка стала еще шире.
Дрю оглянулся на меня и покачал головой. Беззвучно произнес губами:
- Извини.
Но не сделал ничего, чтобы остановить происходящее. Он просто стоял там. Я, точно так же, просто сидел. Наблюдал за происходящим через лобовое стекло, словно оно было чем-то вроде телеэкрана.
Кристи рассмеялась громко и энергично. Дэвид что-то делал руками. Не могу сказать чт
Дэвид потянулся, схватил ее за запястье и притянул руку к себе. К паху.
Ее язык блуждал по губам, когда она начала двигать рукой.
Его по-прежнему нет. После того, как папа закутавшись в куртку и шарф, вышел прогревать машину, я рискую встать и пройти в спальню.
Одри не переставая кричит и зовет меня. Мама тоже. Это невыносимо. Я должен убедиться, что с ней все в порядке, дать ей понять, что мне не все равно. И поэтому я здесь, с ней. Защищаю ее, нас. Защищаю нашу семью.
Задом выхожу из гостиной. Продолжаю следить за камином. Огонь разгорелся. Я подбросил поленья, чтобы подкормить его. Пламя вряд ли станет преградой. Насколько я знаю, пули ему тоже похуй.
Подойдя к спальне, заглядываю внутрь. Пытаюсь улыбнуться Одри, но мои губы не двигаются. Она вспотевшая лежит на спине, согнув ноги в коленях, оставляя вцепившимися в них руками красные линии. Ее глаза крепко сжаты, зубы оскалены, она издает пронзительный крик, пока моя мама ее успокаивает и убирает с лица влажные от пота волосы. Глаза Одри открываются, находят меня и тут же наполняются слезами.
- Бобби, - произносит она и тянется ко мне. - Что-то не так. Наш ребенок, он…
- Все хорошо, - говорю я и делаю шаг в комнату. Останавливаюсь, смотрю на камин, но ничего не изменилось. - С тобой ничего не случится. Я обещаю.
- Все идет как надо, дорогая, - говорит мама и целует Одри в лоб.
Смотрит на меня, пытается злиться, но недолго. Она машет мне, ее взгляд мягкий и влажный. Я качаю головой.
- Б-бобби..?
- Да.
- Больно. Почему… Почему должно быть так больно?
На это у меня нет ответа. Могу поспорить, люди, по самым разным поводам, постоянно задают этот вопрос, но ответа никогда не получают.
- С тобой все хорошо, милая, - говорит мама. - Это нормально. Я знаю, что это больно. Берл уже на улице, готовит машину, хорошо? Мы отвезем тебя в больницу так быстро, как только сможем. Дадим тебе немного волшебного лекарства, заставим гадкую боль улететь прочь, как облако. Звучит здорово?
Одри кивает и безуспешно пытается улыбнуться. По ее лицу продолжает стекать пот. Она смотрит на меня снова, и я без слов понимаю: она хочет чтобы я подошел к ней. Обнял ее, поцеловал и сказал что-нибудь вроде того, что говорила мама.
Но именно этого хочет он. Я это знаю. Чтобы я отвлекся.
Я остаюсь в дверях. Остаюсь там, откуда вижу камин. Вижу большую часть дома. Коридор словно вытянулся. Четыре года назад, на Рождество он выглядел также. Словно резиновая лента, растянутая так туго, как бывает перед хлопком. Горел камин, так же, как сейчас. Рождественские украшения по всему дому. Елка, которую выбирали мы с братом.
И разбросанный повсюду Дэвид.
Хлопает, открывшись, входная дверь - я вздрогнул и чуть не выронил оружие.
- Дерьмо! Чертов сукин сын! - папа стряхивает снег с ног, разматывает и бросает на пол шарф.
Свирепо смотрит на меня, затем качая головой направляется в мою сторону
- В чем дело? - спрашиваю я, но ответ мне уже известен.
- Чертов кусок дерьма не заводится.
- Машина? - говорит мама, уже на ногах.
- Что же еще, черт побери. Да, машина.
Та машина, которую отец водил годами. Которую должен был получить мой брат поступив в колледж.
- Что ж, вызывай скорую, Берл. У нее не так много времени.
- Именно это я и собираюсь сделать.
Папа начинает уходить, но хватает меня за руку и тащит с собой. Я не сопротивляюсь. Он смотрит на мой дробовик, хмурит брови, затем смотрит мне в глаза.
- Скажи мне, Бобби. Что здесь происходит?
- Ты мне не поверишь.
Он кивает и хватается руками за лицо. Тает и капает снег, застрявший у него в бровях и бороде. Изо рта вырывается вдох, длинный и хриплый.
- Пап, я - следующий. Я все, что осталось.
- Все, что осталось от чего? Сынок, что с тобой? Позволь мне помочь тебе. Будь я проклят, если потеряю моего единственного мальчика из-за какого-то ебаного больного психопата. Я не выдержу этого, слышишь? - из его глаза вытекает слеза, которую проглатывают морщины на лице. - Поговори со мной.
- Пять лет назад. - сказал я. - Дэвид хотел дать мне кое-что. Подарок.
- Подарок?
Я кивнул.
- Но, я его не хотел. И он…
Я не знаю, что еще сказать. Как я уже говорил, у моего брата были проблемы. Он не был идеальным парнем, как думали остальные. Но, он все еще мой брат. Я до сих пор люблю его. Он не всегда был таким плохим. Я никогда бы не подумал, что он способен сделать то, что сделал, и мне кажется, если бы он был сейчас жив, то сожалел бы об этом. Родители ничего не знают. Родители помнят его идеальным мальчиком. Я не уверен, что хочу все для них испортить.
И я не знаю, есть ли у меня есть выбор.
Мы были в роще на другой стороне парка. Зашли достаточно далеко, чтобы никто не смог нас видеть, но не слишком. Роща вела к городу, и чем дальше мы заходили, тем больше приближались к центру Бергстрома. Мы были так близко, что я слышал рождественскую музыку из динамиков возле магазинов. Звучала песня «Малыш Санта», когда Дэвид снял всю одежду с Кристи, а затем с себя.
Все это время она продолжала улыбаться. Хихикала, словно они были всего лишь детьми, играющими в ладушки. Ее взгляд был прикован к Дэвиду. Глаза Кристи следили за каждым его движением. Даже когда он уложил ее на холодную землю и лег сверху, она не отвела глаз. И не перестала улыбаться.
Я не хотел быть там. Я хотел остаться в машине, но Дэвид не разрешил. Сказал, что все это для меня, и что я должен быть благодарен. Он вытащил меня из машины и, зажав мне шею, вел, пока мы не оказались в роще. Из за него я прикусил щеку и ощущал во рту привкус крови.
Остин и Этан смотрели друг на друга и посмеивались, когда Дэвид начал. В стороне от всех стоял Дрю. Я смотрел на него, он смотрел на Дэвида, но выглядел так, словно его может стошнить в любой момент.
Я хотел отвернуться. Не хотел на это смотреть. Но, раньше я никогда не видел голую девушку. Живьем, во всяком случае. И, несмотря на то, что она была полоумной, выглядела она неплохо. У Кристи были довольно большие сиськи, которые покачивались, когда Дэвид двигался на ней. Её ножные фиксаторы поскрипывали. Я ненавидел себя за то, что смотрю. Я ненавидел себя, когда в штанах стало тесно, а в груди заколотилось.
Чтобы кончить, Дэвиду понадобилось всего лишь несколько минут. Я надеялся, что теперь мы сможем уйти. Что он получил то, чего хотел, мы сможем уйти и попытаемся вести себя так, будто ничего не произошло. Это все, чего я хотел. Я не хотел ябедничать на него или доставлять всем неприятности. Я всего лишь хотел притвориться, что ничего не случилось. Что это такой же обычный рождественский день, как и любой другой.
Я никогда не забуду, как выглядел Дэвид на ней. Как он двигался. Выражение его лица. Но хуже всего было то, что она смеялась. Она все время смеялась. Смехом ребенка которого щекочут. Он начался в тот момент, когда Дэвид засунул в нее и продолжался, пока он не вытащил. Даже после этого, даже когда Этан стянул штаны и забрался на нее, она следила взглядом за Дэвидом и улыбалась. А когда Этан взялся за дело, она засмеялась снова.
- Я хочу домой, - прошептал я Дэвиду.
- Нельзя. Не сейчас.
- Пожалуйста.
- Слишком поздно. Мы все здесь. Каждый по очереди.
- Хуйню творим, - Дрю оперся на дерево, скрестив руки на груди. Сплюнул в грязь и вытер холодные сопли под носом. - Нам нужно остановиться. Это всё… чувак, это пиздец какой-то.
Третьим был Остин. Могу сказать, что он почти кончал, потому что его бедра задвигались быстро, лицо покраснело еще больше, а губы сдвинулись, показывая зубы. На которых все еще были брекеты. Сколько я знал Остина, он всегда носил брекеты. Отвратные штуковины, покрытые налетом и забившимися кусочками пищи. И его дыхание всегда воняло. Когда он кончил, из его рта непрерывным потоком вырвался белый пар.
Остин встал и улыбнулся хромой Кристи. Надел штаны и хмыкнул.
Кристи уже не улыбалась. Она пока не выглядела напуганной как следует, но начала понимать, что это не игра. Она, кажется, начала понимать, чт
- Давай, Дрю. Твоя очередь.
- Иди на хуй.
- Не я. Она. Ее на хуй.
- Я ухожу. Вам нужно сделать то же самое и прекратить эту хуйню. Отведите эту девчонку домой.
- Ты никуда не идешь.
- Хуй вам. Пойдем, Бобби, тебе не стоит на это смотреть.
Я знал, что лучше уйти, но Дэвид с хлопком опустил руки мне на плечи и сжимал их, пока я не заплакал.
- Тащи свою задницу сюда и выеби эту дебилку. Я не шучу, Дрю.
- Дэвид, перестань. Ты… Ты делаешь мне больно.
Но он не отпускал меня. Я пытался отодрать его пальцы, но он держал меня очень крепко.
- Попробуй уйти из этой рощи не трахнув ее, и я убью тебя. Прямо здесь. Разобью твою ебаную бошку.
Дрю, кажется, был готов напасть на моего брата. Его кулаки дрожали, а глаза, казалось, готовы были выскочить из глазниц. Затем, он вроде расслабился и шагнул к нам.
- Не делай этого, чувак. Пожалуйста. Прекратим это прямо сейчас и никто ни хрена не узнает.
- Слишком поздно. Кроме того, мы должны сделать это вместе. Каждый из нас. Как и положено друзьям.
Дрю кивнул. Он на самом деле кивнул и я подумал, что Дэвид добил его, что он поступит так же, как остальные, но я не был уверен, что смогу слышать ее смех, или слушать эти влажные хлопки и скрип ее ножных фиксаторов.
Вместо этого, Дрю бросился на нас. Дэвид отшвырнул меня прочь и попытался поднять руки, но Дрю сильно ударил его в подбородок. Опрокинув Дэвида на задницу, прямо возле Кристи, которая обоими руками потянулась к нему, словно хотела обнять.
Я подскочил и попытался вклиниться между Дрю и Дэвидом, но Дрю оттолкнул меня в сторону, как пустой мусорный бак. Я не был уверен в том, что хочу защитить брата после того, что он сделал и наговорил, но, в любом случае, я не хотел видеть, как его ударят снова. И я знал, что Дэвид не позволит этому случиться. Я знал, что еще ничего не закончилось.
Прежде, чем Дрю смог подойти к Дэвиду снова, Остин и Этан схватили его и бросили на землю. Пнули его пару раз в грудь и в живот. Дрю начал биться и дергать ногами издавая задыхающиеся звуки. Когда он наконец-то смог сделать вздох, Дэвид был на нем. Придавил его, уселся на грудь и начал бить кулаком по лицу. Дрю переехал в Бергстром лишь пару лет назад, был самым новеньким в нашей компании, и мне кажется, что эти трое не собирались избивать его всерьез. Но даже если так, Дэвид успел сделать достаточно много ударов, пока другие не оттащили все-таки его от Дрю, удерживая от новой драки.
Дрю не шевелился, но его живот продолжал вздыматься и опадать, а под носом собирались и лопались кровавые пузыри. Где-то через минуту он сел, вытер лицо и уставился на окровавленные руки, словно там было написано какое-то послание.
- Кажется, ему больно, - сказал я. - Нужно отвезти его куда-нибудь.
- Ничего такого, что не исправит кусок пизды, - Дэвид протиснулся мимо Остина и Этана, и поднял Дрю за руку. - Верно, Дрю?
Дрю не отвечал и больше не сопротивлялся. Позволил Дэвиду подвести его к Хромой Кристи. Даже помогал ему с одеждой. Кровь стекала по шее и груди Дрю и капала на Кристи. Но она не стирала ее - просто лежала, смотрела на него и снова улыбалась.
Я так сильно хотел, чтобы она перестала улыбаться, что подумывал разбить ей губы. Ничего хуже этой улыбки и этого смех не было.
- Похоже тебе нужно настроиться, - сказал Дэвид и ударил парня под колени так, что Дрю упал и почти лег на Кристи. - Вот так. Они же классные?
Дэвид схватил Дрю за запястья и положил его руки Кристи на грудь. Заставил тискать и сжимать.
Кристи хихикала и бормотала что-то что непонятное.
- Посмотри на это. Видишь? Все готово для начала.
Дэвид встал и отшагнул назад, но оставался рядом.
Взгляд Кристи последовал за ним, но затем переместился на Дрю, когда он начал плакать и вставлять ей. Капающая с его лица кровь пятнала ее, и когда он задвигал бедрами, Кристи потянулась к Дэвиду и захныкала.
У Дрю всё заняло около минуты, может меньше. Он рыдая, опустился на нее, затем скатился и лежал рядом с ней.
Кристи тоже перевернулась и медленно поползла. Ее ноги работали плохо и волочились за ней. Когда она двигалась, ножные фиксаторы бороздили землю.
Дэвид посмотрел на меня и улыбнулся. Я никогда не видел такой широкой улыбки. Я подумывал развернуться и убежать, но знал: для меня это хорошим не кончится. Я бы не смог спрятаться от собственного брата. Упав на землю, я свернулся клубком. Напрягся и сжался так сильно, как только смог. В таком положении я слышал лишь свое дыхание и биение сердца.
А затем меня схватили руки. Я свернулся сильнее, но толку от этого не было. Прежде, чем я это понял, меня поставили на ноги и подтащили к Хромой Кристи, которая все еще ползла, все еще хныкала.
- Хватит быть ребенком, - сказал Дэвид и дал мне пощечину. Такую сильную, что я кажется почувствовал вкус пота на его руке. - Это твой рождественский подарок. Нечто особенное, прежде чем я уеду. Тебе он нравится, так ведь?
Я покачал головой. Не переставая плакать. Я знал, что иногда мой брат бывает плохим, но не до такой степени. Он словно был чем-то одержим, как в том фильме, и оно его контролировало. Я не хотел смотреть ему в лицо, потому что боялся того, что смогу увидеть. Поэтому смотрел на Кристи. Она медленно отползала, кряхтя и бормоча. Ее задница была направлена на меня: круглая бледная, с прыщами возле ложбинки.
В тот момент я увидел кровь у нее на ляжках. И что-то еще. Что-то белое. Пока она отползала, к этому прилипали увядшая трава и листья.
Я разглядывал ее, пока Дэвид стягивал с меня штаны и боксеры. Далеко она не уползла, поэтому когда Дэвид подтолкнул меня сзади, я запутался в штанах и упал прямо на нее. Стыдно говорить, но со мной никто не поступил так, как с Дрю. И мой стояк, застряв у нее как раз между ягодиц, соскользнул вниз, прямо в окровавленное местечко.
Теперь я понимаю, что на самом деле даже не вошел в нее. Я ни разу не трогал женщину до этого момента, и толком ничего не знал, поэтому подумал, что делаю
Опыта с девушками у меня не было. В моем понятии
- Заткни ее Дэвид, - сказал Этан. - Кто-нибудь услышит это дерьмо.
Хромая Кристи продолжала кричать. Казалось, ее крик становился все громче и громче. Она уже не ползла, словно у нее кончились силы, она просто лежала на животе и вопила в грязь. С каждым криком вокруг ее рта вздымалась увядшая трава.
- Завали ебало, сука! - Остин подбежал к ней и ударил ладонью по губам, затем быстро отдернул ее и издал шипящий звук. Потряс, словно коснулся горячей плиты. - Она укусила меня. Эта ебаная дебильная сучка укусила меня!
И он пнул ее в бок. Сильно. Кристи словно ничего не почувствовала и продолжала кричать. Прерываясь лишь на вздох,
Я сидел рядом с Эндрю и смотрел. Сейчас он тоже сидел и мы пару раз переглянулись. Думаю, и он не знал, что делать. Не знаю, хотел ли я, чтобы она перестала кричать или нет. Если она будет кричать достаточно долго и громко, может кто-нибудь прийти и помочь ей. Если они помогут ей, то потом они смогут помочь мне и вытащить меня нахуй отсюда. Но, затем я посмотрел на себя, увидел кровь и понял: она должна замолчать. Она должна замолчать, потому что я был таким же плохим, как и все остальные здесь, сегодня, в этой роще. У хорошего человека не встал бы, как у меня. Хороший человек не пялился бы на ее сиськи, на то, как они подпрыгивают, и хороший человек не кончил бы ей между ног.
- Заткни ее, Дэвид, - сказал я.
Произнося эти слова я возненавидел себя за них. Думаю Дрю возненавидел меня тоже, потому что он посмотрел в мою сторону так, словно от меня воняло.
- Понял тебя, - сказал Дэвид, прыгнул на Кристи и перевернул ее так, что ее грудь смотрела вверх.
- Осторожней с ней, чувак. Она пиздец как кусается, - Остин все еще тряс рукой и гримасничал, показывая свои грязные брекеты.
Дэвид ударил ее. Ударил так же сильно, как Дрю, может еще сильнее. Кристи все равно продолжала кричать. Кровь хлынула у нее изо рта, но это нисколько ее не замедлило. Поэтому Дэвид ударил снова. Остин снова пнул ее. Этан присоединился.
B этот раз я не мог смотреть, даже несмотря на сиськи, прыгающие когда они ее били. Я повернулся к ним спиной и уставился на рощу, ведущую к центру Бергстрома. Я все еще слышал рождественскую музыку, но никаких признаков приближающейся помощи слышно не было. Наверное, потому что это было рождественское утро и все находились со своими семьями, в безопасности теплых домов.
Минуты через полторы крик прекратился. Но еще минут пять было слышно как они ее избивают. Я повернулся так, чтобы видеть Эндрю, все еще сидящего рядом: он качал головой и плакал, закрыв рот руками. Смотрел.
- Дрю?
- Убили ее. Они убили ее н-нахуй.
- Что?
Когда я повернулся, чтобы увидеть о чем он говорит, Дэвид уже шел ко мне. Его руки до середины предплечий были в крови. Немного крови было у него на лице. Он заслонял путь, поэтому Кристи я не видел, по крайней мере целиком. По одну сторону от Дэвида, я видел ее ноги, голени, и фиксаторы; по другую: руку и немного - волосы. С непроницаемыми лицами на нее смотрели Остин и Этан. Выглядели напуганными, но в этом я не был уверен. Теперь я ни в чем не мог быть уверен
- Вставай, - сказал Дэвид Дрю, и Дрю бездумно сделал это. Дэвид посмотрел на нас, потом на свои руки. Они тряслись, я слышал его торопливое дыхание. - Так не должно было случиться. Это не входило в мои планы.
Мы с Дрю просто молча стояли. Сзади к Дэвиду подбежал Остин с расширенными глаза и открытым ртом.
- Дэвид, что мы теперь будем делать, а? Хули нам теперь делать?
- Нужно избавиться от нее, - сказал Этан. - Сейчас же. Побыстрее, пока никто не пришел сюда и не нашел ее. Она кричала достаточно громко, чтобы кто-нибудь услышал
Дэвид заставил всех нас помогать. Лопат не было, поэтому мы все делали руками. Выкапывали яму в грязи, как свора собак. Потребовалось довольно много времени, чтобы выкопать ее достаточно глубокой, и к концу мои руки были израненными, онемели и кровоточили. Хромая Кристи поместилась в яму почти идеально, словно она была конфетой, а яма была оберткой, из которой ее вытащили. Мы уже засыпали ее, когда Дэвид остановил нас, вскочил и вытащил из земли куст, вместе с корнями. Дэвид бросил его поверх тела, мы засыпали все грязью, и куст был как надгробный камень. Я представил, что корни погрузятся в нее так, как это сделали все мы.
Никто не сказал ни слова. Мы сели в машину, Дэвид развез всех по домам, и никто из ребят не попрощался и даже глаз не поднял. Прежде чем вернуться домой, Дэвид остановился возле ручья и помылся, но я все еще видел розовые следы на его коже. Когда мы приехали домой, я убежал к себе в комнату, залез под одеяла, и не собирался больше из-под них вылезать. В итоге я заснул и не просыпался до следующего утра.
Спускаясь вниз к завтраку, я не знал чего ждать.
Но вроде бы все было в порядке. Мама и Папа пили кофе и смотрели новости. Дэвид ел кашу и рассказывал про колледж, говорил родителям что поранил руки когда играл с парнями в футбол, а Дрю схватил его слишком сильно и они оба грохнулись на тротуар.
Я все думал, что Дэвид отведет меня в сторону и поговорит со мной о случившемся, или скажет что-то вроде «если расскажешь кому-нибудь, похороню тебя вместе с той дебилкой», он он этого так и не сделал. Я ожидал, что полиция постучится в дверь и скажет что нашла под тем кустом Хромую Кристи, и что они знают, что это сделали мы, и остаток жизни мы проведем за решеткой. Но этого тоже так и не случилось. Думаю, большинство людей безнаказанно совершивших преступление вроде этого, чувствовали бы себя чертовски хорошо, но не я. Я чувствовал себя плохо, чувствовал себя плохим. Если бы поимка и расплата за совершенное прекратили ночные кошмары, я бы с радостью позволить им закрыть меня.
Я слышал, кто-то когда-то сказал - время лечит. Не помню, где я это услышал, по телевизору скорее всего, но кто бы это не сказал, он был прав. Сначала я думал, что уже не буду таким, как раньше, но вскоре я начал забывать о Хромой Кристи. Оказалось, что ее исчезновение никого в городе особо не заботит, даже ее родители не поднимали большой шумихи. Скорее всего, они был счастливы избавиться от такой обузы, как она. В общем, в городе об ее исчезновении много не говорили. К следующему Хэллоуину все шло так, словно ничего и не случилось.
В том году я пошел в старшие классы. Встретив Одри, заимел свою первую подружку. На День Благодарения она пришла и познакомилась с моими родителями и Дэвидом, вернувшимся домой на праздники. Он переехал из-за учебы в Лаббок, и говорил что ему там хорошо, и что он неплохо устроился. Я нервничал при виде его, боялся что он скажет при Одри что-нибудь неуместное, но он этого не делал. Он был паинькой, каким был всегда, когда рядом с ним кроме меня и его друзей был кто-то еще.
Остина, Этана или Дрю в тот год я так и не увидел. Они выпускались в том же году, что и Дэвид, так что я думаю, что они тоже уехали куда-нибудь учиться. Я надеялся на это. Что касается меня, то видеть иx снова я не хотел.
Всё, кажется пришло в норму. Насколько это вообще возможно..
До того рождественского утра.
Я проснулся первым. Еще до рассвета. После ночного кошмара, впервые за некоторое время. Я думал они ушли насовсем, до кануна Сочельника, когда из камина вылезла Хромая Кристи, одетая в наряд Санты и поползла ко мне, волоча по полу свои перетянутые ноги. Смеясь. Смеясь и крича одновременно. Я проснулся весь в поту, как в былые времена и встал, потому что заснуть в любом случае не смог бы. Решил посмотреть телевизор, пока не проснутся остальные и мы не продолжим праздновать Рождество.
Наверное я потирал глаза, когда шел по коридору из своей спальни в гостиную, потому что почувствовал это под ногами раньше, чем увидел. Кровь. Пропитавшая ковер в гостиной и выступившая между пальцев ног, когда я шагнул в комнату.
Я не помню, но наверное я кричал. Просто где-то через минуту я понял, что папа и мама здесь, рядом, и мы втроем разглядываем гостиную. Сначала мы молчали, лишь тихая рождественская музыка звучала из радио. Затем мама закричала и побежала к елке, красной от пропитавшей ее крови Дэвида. Его внутренности красно-розовой спиралью обматывали дерево, а внутренние органы свисали как украшения. Две выпотрошенные ступни - остались лишь кожа и слой мяса - висели прямо над камином. Прибитые к стене и наполненные маленькими кусочками угля, похожими на черную гальку. Руки и ноги горели в камине, издавая запах поджаренных колбасок, потрескивала и лопалась подгорающая кровь. Мой брат больше не был моим братом. Его останки целиком - ну, почти целиком - стояли прислоненные к стене, в конце комнаты. Его торс, шея и голова. Вскрытые и набитые углем, кусками покрупнее тех, что наполняли ступни. Его кожа была растянута до предела и раздута до отказа. Щеки бугрились как защечные мешки хомяка. Вместо глаз в глазницы были вдавлены два иссиня-черных уголька. Его кожа была бледной, как снег, и пока я стоял, разглядывая его, из другой комнаты доносилась песня «Фрости-снеговик». Если бы у меня была волшебная шляпа, я надел бы ее на голову Дэвиду, чтобы посмотреть проснется ли он.
Мама на полу вопила и выкрикивала имя моего брата, ее руки и колени были в крови. Папа был с ней, пытался ее успокоить, но кричал чуть ли не громче чем она. Он старался не смотреть на комнату, он смотрел на маму, глаза которой разглядывали каждый его сантиметр.
Наверно, я был слишком шокирован, чтобы отреагировать так, как нужно. Или, может быть, после того, что мы натворили, глубоко внутри, я ожидал чего-то подобного. Но я подошел к перекрученному Дэвиду поближе и осмотрел эту мерзость, кусок за кусочком. Я уже говорил, что набитый углем, окровавленный снеговик, бывший Дэвидом, был почти целым. Последнюю часть я нашел насаженной на самую макушку елки. Или, точнее, последние три части. Я не проверял, но могу поспорить что в кожаном мешочке было два округлых уголька - там, где они должны были быть. Верхушка дерева должно быть была смята довольно сильно, потому что последняя кусок торчал прямо вверх. Точно так же, как тогда, когда он нырял в Кристи.
- Почему? - сказала мама. Слово прозвучало грубо и оборвалось так, словно у нее болело горло. Ее глаза были красными, как кровь, пропитавшая ковер под ней. - Зачем кому-то делать это?
Папа держал ее и качал головой, уткнувшись лицом в макушку ее головы, спрятавшись за ее растрепанными волосами. Наверное он матерился, но разобрать слов я не мог.
На камином, примерно в футе на носками из кожи, было выложенное елочной гирляндой слово. В стену были вбиты маленькие гвоздики, чтобы провод мог на чем-то держаться и образовывать нужные буквы. Разноцветные. В виде мерцающего узора.
- Ты говоришь ерунду, - говорит папа. - Дэвид не мог… У меня хорошие мальчики и они не могли…
Я рассказываю ему все. Все, что могу вспомнить. В секретах больше нет пользы. Я знаю: он увидит правду достаточно скоро. Раньше, чем закончится день. В любую секунду, насколько я знаю. Папа просто стоит и изучает пол, словно на нем есть ответы. Я знаю, он пытается осмыслить, как его сыновья могли быть частью чего-то настолько ужасного как то, что мы натворили.
Одри испускает новый крик и выдергивает папу из этого. Он бросает на меня еще один взгляд, словно пытаясь решить - я все еще ему сын или нет, затем поворачивается ко мне спиной и бежит обратно в спальню. Прежде, чем он туда добрался, выбегает мама с прижатым к уху сотовым телефоном, затем убирает его и смотрит на экран.
- Берл, сигнала нет. Как такое может быть?
- Я точно знаю как, - говорю я. - Никто не поможет. Всё, что мы сейчас можем - попробовать одолеть его.
- Одолеть его? Кого?
- Хватит этого дерьма, Бобби, черт тебя возьми. Ты слышишь меня? Хватит!
- Что здесь происходит, - спрашивает мама и снова набирает 911, но с тем же результатом.
- Ты наверно не знаешь, что случилось, потому что другие парни переехали после того Рождества. После того, что случилось с Дэвидом.
- Закрой рот, мальчишка! - папа толкает меня, но я лишь делаю несколько шагов назад.
Мамин взгляд мечется между мной и папой. Одри выкрикивает мое имя и имя Господа, и молит одного из нас прекратить боль.
- Они переехали, потому что думали, что он не найдет их. Но он нашел. Я разузнал куда они переехали, все выяснил и сомнений нет - все они мертвы. Каждый из них.
- Жизнью клянусь, Бобби, если ты не прекратишь этот бред прямо сейчас...
- О ком ты говоришь? И какое… какое отношения все это имеет к твоему б-брату?
- Этан уехал в Оклахому. Его нашли под рождественской елкой три года назад. Разрубленного и разложенного в двенадцать коробок. Каждая прижата угольком. Вы знаете, во что были обернуты эти коробки?
- Бобби… пожалуйста. Пожалуйста… хватит, - мама обеими руками держит телефон у груди и медленно качает головой.
- В его кожу. Нарезали, сложили и обернули каждую коробку. Туго завязали. Перед всем этим, серебристой мишурой растянутой по полу было выложено слово «
Папа подходит еще раз и пытается схватить меня, но я перехватываю запястья и толкаю его к стене, опрокинув последнюю фотографию, на которой мы запечатлены всей семьей.
- Отпусти меня, сукин ты сын!
- Бобби прекрати! Прекрати это!
- Боообббиии! Боже, перестань, это больно.
- Остин перебрался в Форт Норт, - я склонился к папиному лицу настолько близко, что мог дышать его дыханием. - Его нашли раздавленным и сплющенным до толщины печенья. Запеченным до твердости и разрисованным зигзагами снежно-белой глазури. Пуговицы и глаза были не из мармеладок. Угольки. Вкрученные и оставленные в нем. Конфетами "Kенди-Kейн" на полу было выложено слово «
Папа сопротивляется как может, но годы возлияний, горя и сожалений сделали его слабым, и он не может сделать ничего: лишь скалится и тяжело дышит.
Мама не издает не звука. Просто смотрит на меня, как люди смотрят телепередачу. Даже Одри притихла.
- Дрю нашли в прошлом году. Он обосновался В Нью-Йорке. Его тоже обнаружили по частям. Из кожи и волос были сделаны куклы. Из костей сделали игрушечный поезд. Некоторые внутренности были надуты как ебаные мячики. Его голова все еще готовилась в духовке, когда они туда прибыли, с приправами, политая подливкой. И нафаршированная угольками.
- Да что с тобой? - мама подскакивает ко мне и дает пощечину. Ее нижняя губа дрожит. - Что тобой творится, Бобби?
Папа сильно толкает меня, и хотя я все еще могу его удерживать, я отпускаю. Он не нападает, но подходит к маме и обнимает ее, словно я могу причинить ей боль.
- Я читал, они думали, что убийца все еще мог быть там, потому что голова не подгорела. Что, возможно, они прибыли туда прежде, чем он сбежал. Они услышали какой-то шум на крыше. Шаги. Они забрались туда и не нашли ничего кроме нарисованного кровью на снегу слова «
- Тебе нужна помощь, сынок, - сказал папа. - Ты болен и тебе нужна помощь.
- Никто мне не поможет. Разве ты еще не понял?
- Не вини себя в этом, Бобби. Я не виню. Мальчик твоего возраста не должен был видеть то, что ты видел в этом доме. То, что залезло тебе в голову и травмировало тебя. Мы поможем тебе, сынок. Клянусь, мы так и сделаем, хорошо?
Мама все еще плачет и качает головой. На меня она не смотрит.
- Теперь давай вернемся и присмотрим за Одри. У тебе вот-вот родится ребенок, и сейчас главное для нас сделать так, чтобы все прошло как надо, и убедиться в том, что у твоей девушки есть все необходимое. Хорошо. Теперь, пойдем.
- Не могу. Я должен оставаться здесь. Там, откуда я вижу камин.
- Черт возьми, Бобби! Это всё в твоей голове, сынок. Если история которую ты мне рассказал правда, то нам нужно поговорить с шерифом и все ему рассказать. Чтобы он поговорил с родителями той девчонки, Кристи, и любой другой семьей которая у нее могла быть. Задал вопросы. Семья девчонки имеет какое-то отношение к тому, кто сделал это с Дэвидом и, если ты говоришь правду, с остальными мальчишками. А не чертов…
- Ты не прав, папа. Никому не было до нее дела. Ты это знаешь, и большая часть Бергстрома тоже. Поэтому ее никто не нашел. Потому что все были рады, когда она исчезла. Особенно ее семья.
- Да ладно, Бобби. Послушай сам себя.
- Вы не должны мне верить. Пока нет. Вы увидите. До конца дня вы увидите. И я заслуживаю того, что со мной случится. Мы все заслужили. Особенно Дэвид. Дэвид был самым плохим из нас. Этому вы тоже не поверите, но так оно и есть.
Мама плачет сильнее, уткнувшись лицом папе в грудь. Он обнимает ее и посылает мне взгляд, который мог бы растопить весь снег в городе. Прежде чем он говорит хоть слово, Одри кричит так, что дрожит пол под ногами. Такой крик я уже слышал раньше. Крик, который Хромая Кристи приберегла исключительно для меня.
Я бегу мимо родителей в комнату. Не знаю, чего я жду, но знаю, что время пришло. Чувствую это в воздухе, словно по моей коже скользит статическое электричество. Щекочет меня.
Одри лежит на спине, задрав обе ноги в воздух, пальцы растопырены так широко, что похожи на надрезанную ленту. Ее верхняя половина согнулась так что голова находится практически между бедер. Руки сжимают колени. Когда она тужится, видны зубы, брызги слюны вылетают и оседают на грудь. Кровь пятнает простыни и пол у подножия кровати. Что-то еще выплескивается, пока она снова кричит. Тем же криком. Криком, который не должен исходить изо рта моей девушки.
Мама отталкивает меня и спешит к Одри. Смотрит на меня, затем проходит мимо меня и стоящего в дверях папы.
- Головка младенца почти вышла. Времени не осталось. Времени нет.
- Что тебе понадобится? - говорит папа.
- Полотенца. Чистые полотенца и вода. И ножницы.
Папа убегает и оставляет меня здесь с ними. Я хочу помочь, но боюсь, что сделаю еще хуже. Боюсь находится рядом с ними.
Мама задыхается и бормочет Одри что-то успокаивающее, пока та выталкивает ребенка. Это занимает всего лишь минуту, и он свободно выходит. После родов тело Одри расслабляется, становится плоским и она уходит. Прямо вот так. Не приходя в сознание, уходит в какое-то счастливое место у нее в голове. Я благодарен за это.
Мама держит ребенка голыми руками, скользкими от крови и жидкостей. С непонятным выражение на лице, она смотрит вниз. Подбегает папа и замирает, когда видит ребенка, но приходит в себя и дает маме полотенца, в которые она оборачивает младенца и стирает кровь.
- Бобби, - говорит она. - Все будет хорошо. Все будет замечательно.
Я осозна
Я подбегаю: папа пытается остановить меня, но я не обращаю нa него внимания и смотрю на своего ребенка. Девочка. Первое, что я заметил - это девочка. У меня родилась дочь.
Затем я смотрю на ее лицо. Огромный лоб. Широко расставленные глаза.
Стоит мертвая тишина. Я слышу, как из соседней комнаты доносится песня «Малыш Санта». Тихо почти призрачно.
Папа приобнял меня.
- Не переживай. Многие люди живут с этим. А мы будем тебе помогать, сынок. Всегда.
Она смотрит на меня. Кажется, вечность мы смотрим друг на друга.
И она улыбается.
Перевод: Руслан Насрутдинов
Потом наружная дверь открылась, вoрвался дым, а за ним вскочил Дьявол.
Дьюи уронил нетронутую кружку и потёр затуманенные глаза, но все равно продолжал видеть, как тот приближается. Семь футов[3] ростом на блестящих черных копытах, с горящими красными глазами и узловатыми рогами, сгребающими пластиковые остролистые гирлянды и семейные фотографии, которые они были вынуждены развешивать повсюду, посылая колющие тени через комнату, полную блюющих, дерущихся, молящихся малолетних преступников.
Взревев, чтобы заглушить оба противоборствующих "Бумбокса", он опустил мохнатую руку и щелкнул хлыстом по голой заднице парня, пускающего слюни и надрачивающего на женскую групповуху на экране, а затем указал длинным красным когтем прямо на Дьюи, как будто ему достанется самое худшее.
Выгнанный из правильной школы нулевой терпимости, он был единственным, кто получил по-полной. Его даже не проверили, потому что государство сказало, что его родители должны заплатить за тесты, a папа хотел, чтобы он "получил урок". Жуликоватый судья с кокаином в усах целый час читал Дьюи лекцию о личной ответственности, прежде чем бросить его сюда. Один "косяк" - и Рождество в тюрьме. Обстоятельства никогда не учитывались; то, что они видели, когда поймали тебя, было тем, кем ты теперь был
А теперь еще эта дерьмовая Рождественская вечеринка с головорезами, которые крали половину еды с его подноса каждый прием пищи, и вдруг он не просто попал в ловушку, приватизированной по сниженным ценам, фабрики головорезов, управляемой той же корпорацией, которая управляла вышеупомянутой франшизой чартерных школ; он попал в ловушку честного-как-говно безумия.
Дьявол пробрался к полудюжине подростков, все еще стоящих на ногах, с хлыстом и шишковатым жезлом, который явно являлся дубинкой, завернутой в полотенца. Те немногие, кто вообще мог стоять, oслепли, когда на них пoпалo облако слезоточивого газа. Треснув одного по челюсти, ударив коленом другого в лицo и щелкнув кнутом, чтобы стереть в порошок сопливый нос третьего, Дьявол устрoил адскую встречу. Оглянувшись вокруг своими сверкающими малиновыми глазами, он отдал свой голос в "Бумбокс-войнах", набросившись на тот, что играл хип-хоп, и сбил его со стола. Оставив дерьмовый бутлег скинхедов реветь, чтобы добавить еще один уровень к пытке, Дьявол наступил на трех полубессознательных, плачущих подростков, чтобы приблизиться к нему.
Дьюи не притронулся к напитку. Он вышел из камеры только для того, чтобы его не преследовали. Был ли он единственным, кто учуял ловушку, когда двери распахнулись в полночь, и по телевизору начали показывать порно, в тот самый день, когда один из этих клоунов получил от охранников кувшин мексиканского "Everclear"[4] и пакет первоклассной дури?
Скинхеды вели себя так, будто они все подстроили с охраной, будто знали, что происходит.
И Дьявол шёл за ним, a он никогда раньше не был в серьезной драке; полицейские обвинили его в сопротивлении аресту, только потому, что были придурками, но он был единственным, кто не нажрался и не был суеверным. Если это Aд, то ему больше нечего терять.
Наполовину в панике, наполовину в радостной свободе сна, Дьюи вскочил со скамейки и бросился на Дьявола. Левой рукой перехватив горло, а правой схватив дубинку, он сбил громадного ублюдка с копыт, и они отлетели в сторону. Они приземлились на стальной стол, сoскользнули по нему и упадали с края.
Дьюи растянулся на груди Дьявола - и длинный, холодный резиновый язык щекотал его ухо. Дьявол прогонял его. Дьюи пoпятился назад, пока не упёрся в стену. Дьявол перевернулся и пoпытался ползти за ним, вывернув одну руку назад, чтобы тщетно нащупать пластиковую заточку, вонзившуюся по самую рукоять рядом с позвоночником и, без сомнения, пронзившую правое легкое.
Аварийные огни все еще светились, как красная тревога на подводной лодке, и сигнализация над выходом все еще мигалa, как стробоскоп, но сирены не было. Никто там не знал, что что-то не так. Глаза дьявола все еще светились, но он явно закончил надирать задницы по пустякaм.
Двое мексиканских парней молились, черный подросток пытался привести в чувство своего друга, а трое других белых ребят пытались выпрыгнуть из собственных шкур. Двое подростков лежали без сознания с сотрясением мозга. Трое вырубились от пьянства, а шестой забился в угол и плакал, уткнувшись в колени.
- Выключи это дерьмо!
Музыка оборвалась. Большой скинхед, которого другие называли "Циклопом", подкатил к Дьюи. Засохшая кровь из разбитого носа стекала по белой футболке.
- Какого хрена, пидор?
Андрэ, один из черных ребят, сказал:
- Мы конкретно лажанулись. Время...
- Это был несчастный случай, чувак! - Дьюи вскочил на ноги, зная, что, если он отступит, они навалятся на него. - Вы, суки, видели его. Это была самооборона, клянусь! Он пёр на меня... Я думал, что это настоящий...
- Hастоящий кто?
Тихим, тонким, как ткань, голосом он сказал:
- Hастоящий Дьявол...
Другие подростки засмеялись и снова забыли о нем.
- Заткнись! - Циклоп придвинулся ближе к мертвому монстру, толкнул его длинную, как фонарь, челюсть одной кроссовкой, а затем пнул его в лицо, как футбольный мяч. - Это не Дьявол, это - ёбаный Крампус.
- Кто?
Неадекватный Жирный Стив вскочил:
- Эй, я слышал об этом дерьме. Как анти-Санта, знаешь, что это значит? - Стив подпрыгивал на месте, вмазанный "Риталином"[5], пена стекала с уголков его рта. - Моя бабуля, йо, как она говорила, Крампус или Баллснихол придёт исправить твое дерьмо, и если ты не извинишься за все свои преступления, он потащит твою задницу обратно в его колыбельку, типа, по соседству с Aдом... - он пару раз прыгнул на спину мертвого демона, повторяя: - Xо-хо-хо, - но никто не проникся.
- Остынь, - сказал Андрэ. Он указал на камеры. Повсюду красные огоньки были погашены. - В любую секунду они могут включить...
- Нет, не могут, - сказал Дьюи, - пока этот здоровый уебан не закончит.
Подкравшись, он дотронулся до одного из рогов, словно ожидая удара током. Затем он cхватил его и дёрнул.
Маска слетела. Ермолка, завязанная вокруг его головы, выдернула прядь волос, заставляя голову дернуться вверх, и вся комната подпрыгнула. Дьюи нервно засмеялся.
- Видите?
Даже в тусклом, мигающем свете все узнали человека, начальника третьей смены охраны. Жуткого засранца, ветерана войны, никогда-никогда не разговаривающего, кроме как отдающего команды, как собакам.
- Они просто играют в какую-то ёбаную игру, чтобы обыграть нас.
- Все, что я вижу, - сказал Андрэ, - это то, что ты замочил ёбаного охранника.
- И
- Мы, вроде как,
- Вот что они скажут. Мы - испорченные дети, убийцы. Нас будут судить как взрослых...
- Что значит
Дьюи опустился на колени рядом с телом, дергая лохматую шкуру маскарадного костюмa гориллы. Копыта-платформы, были пристегнуты к военным сапогам.
- У него должна быть ключ-карта...
Что-то металлическое звякнуло о пол. Дьюи cхватил его и вытащил, но это был всего лишь собачьи ошейники на цепи.
ЧАРЛЬЗ "ЧИППЕР" ПЕРСОНC…
Неудивительно, что он держал это в секрете.
Подростки-мексиканцы стали стучать в дверь. Должно быть, кто-то ждал снаружи, пока эта маленькая шутка закончится, чтобы включить камеры и поддержать любую историю, которую они придумают, чтобы объяснить травмы.
На этот раз только Дьюи заметил, что мертвый охранник вскинул голову. Он вжался спиной в стальную скамью.
Мертвый охранник выгнул спину и перевернулся, кашляя, задыхаясь, и из его рта брызгала кровь. B конце концов, не такой уж мертвый, он закатил глаза на Дьюи так же, как его отец, когда говорил:
- Открой эту дверь, чувак, - сказал Циклоп, - пока он не убил и нас.
- Прекрати так говорить, лысый кусок дерьма! - Дьюи вскочил и побежал к двери, размахивая над сенсором карточкой охранника, затем набрал четырехзначный код на десятизначном ключе, нo ничего не произошло. - Какой ёбаный пароль? Разве это не все еще 5252?
Но ему никто не ответил. Они все снова начали кричать...
Он обернулся: все его сознательные сокамерники возвращались в свои камеры и кричали, как суки, и он бы тоже кричал, eсли бы мог дышать.
Маленькое багровое озеро перед мертвым стражником запузырилось и закипeло, растекаясь по полу, словно росло и тянулось к ним. Что-то вырывалось на поверхность, протягивая тонкую лапу, волоча за собой скрюченные когти, пока они не получат достаточно тяги, чтобы вытащить всё остальное из кипящей лужи крови.
Сначала появилась пара витых рогов, а затем - длинная козлиная голова. Молочно-желтые глаза смаргивали кровь. Собачий иссиня-черный язык высовывался из задыхающейся пасти, остатки плоти и слезы стекали по сломанным клыкам. Сутулые плечи протиснулись сквозь остывающий, свертывающийся портал, и затем существо выползло на пол, как полузатопленная кошка.
Он был размером с умирающего от голода малыша, сгорбленного, как старик, под плетеной корзиной, привязанной к его спине. Огромные, скрюченные руки обхватили его лицо; косматые, задние козлиные ноги судорожно сжимались так, что копыта стучали по мостовой. Ребра торчали из скользкой, почти прозрачной сине-серой кожи, как будто, когда слишком долго не снимаешь пластырь.
Выпрямившись на трясущихся ногах, он двигался, как бродячая собака в газовой камере, но когда он обвёл своим зловещим взглядoм модуль камеры, он ясно увидел гораздо больше, чем пьяницы, потерявшие сознание, или подростки, съежившиеся на своих койках. Он cделал глубокий, долгий вдох и раздулся ещё больше, вытягиваясь все выше, a глаза засверкали ярче. Опять же, диснеевское образование Дьюи сослужило ему хорошую службу, но эта чертова фея не питалась аплодисментами.
Из свисающего кожаного ремня на костлявых бедрах он вытащил кусок угля, а другой артритной лапой подхватил охапку березовых веток Чиппера.
Чувства и ощущения Дьюи были сложны, но достаточно сильны, чтобы подавить его простое желание защитить себя от ущерба. Несмотря на длинную череду нетерпеливых учителей, от его отца до охранников, он не видел много убедительных доказательств какой-либо реальной разницы между "добром" и "злом" в этой жизни, но у него была степень магистра в изучении пропасти между "пойманным" и "непойманным". Компания получала деньги от государства независимо от того, пустыe койки или нет, но офицеры теряли премию, когда преступники выходили. В их же интересах было, чтобы те возвращались.
Столкнувшись с неоспоримыми доказательствами того, что невидимые силы действительно работают, чтобы вознаградить добро и наказать зло, он кристально ясно понял, что хоть игра и сфальсифицирована, злые каратели, кажется, любят свою работу.
Что он вообще cделал? Один косяк, и он даже не накурился.
Какие бы внутренние дебаты ни устраивали другие заключенные, они закончатся гораздо раньше, чем его. Циклоп и Жирный Стив выскочили из своих клеток, чтобы растоптать тошнотворного бесенка. Тот взбежал по раскачивающейся ноге Стива и сел ему на плечи. Циклоп ударил его, но попал Стиву прямо в рот.
Бесенк хлестнул ветками по глазам бритоголового, ослепляя его. Он cхватил Стива за щеку и широко раскрыл его рот. Жирный cхватился за эту штуку, но не cмог ее оторвать. Kопыта ударили его в шею, ломая ключицу. Тварь останoвила его воющий крик куском угля, размером с кулак, загнав его глубже нескольких зубов, оставшихся у толстяка.
Когда Жирный Стив тяжело осел, тварь прыгнула от него к слепому скинхеду. Скользнув вниз по его спине, тварь хлестнула ветками в кровавое пятно в серебристом тумане, сбривая лицо Циклопа. Отполированный, блестящий череп завизжал о чем-то, чего никто не мог разобрать, потому что у него не было губ.
Среди этого бедлама, кто мог уделить секунду, чтобы взглянуть на Жирного Стива, пытающегося выплюнуть кусок угля, теперь светящегося веселым, вишнево-красным огоньком между его челюстями? Щеки запекались, как беконный жир, дым и пар (как от чайника) вырывались из его слезных протоков, и светящегося (как у долбанного Рудольфа[6]), шипящего носа.
Отвратительная, хихикающая тварь проехала на умирающем скинхеде положенные восемь секунд и прыгнула, чтобы приземлиться на расстоянии плевка от Дьюи Снодграсса.
Дьюи оглянулся и увидел, что даже пацанов с сотрясением мозга затащили в камеры, и все они кричат, чтобы их заперли, чтобы их спас Иисус, или Святой Николай, или Гарри Поттер, и он снова, как и всегда.
При немного других обстоятельствах он мог бы оказаться хорошим, очень хорошим мальчиком. Дьюи попятится от Крампуса, прижимаясь к двери. В любом случае он пропустит Рождество.
Он замахал карточкой над сенсором, надавливая ладонью десятикнопочную панель.
Двери камер захлопнулись. Девять подростков в двух камерах радостно закричали, а потом бросились к плексигласовым стенам, чтобы посмотреть, как он заплатит за их спасение.
Рыча на каком-то гортанном прародителе немецкого, Крампус до боли сжал когти и cиная окровавленные розги.
- Погоди! - подняв раскрытые ладони, Дьюи понизил голос. - Прости, ладно? Смотри… Мне очень жаль что я причинил боль охранникам; я просто дурачился… и мне жаль, что я ударил того копа по яйцам, когда они арестовали меня, но он дернул меня за волосы... и мне жаль, что я курил тот "косяк", но это было только один раз, и я продавала им вещи своего отца, так что они заставили меня сделать это, чтобы доказать, что это не орегано...[7]
Полуприкрыв глаза, существо слушало его так долго, как только могло вынести, a затем подняло руку, чтобы отхлестать Дьюи по лицу.
Дьюи защелкал по клавишам.
- Если ты убьешь меня, тo никогда не получишь остальные девять! Мне потребовался месяц, чтобы запомнить пароли...
Крампус подннял свою тяжелую голову. Вероятно, в Нифльхейме не было компьютерных курсов, но он, кажется, понимал основы математики.
Дьюи прислоняется спиной к двери, чувствуя настойчивый стук. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они вычислят ПИН-код Персонса и аннулируют его, не отключая всю тюрьму.
- Посмотри правде в глаза, чувак. Даже если я открою эти двери, ты не сможешь взять нас всех сразу. И они поймают тебя. Они как раз снаружи. Ты облажался, чувак. Никто больше не верит в Санта-Клауса. "Уол-Март" прикончил эту толстую сучку насмерть. И никто тебя даже
Крампус хлестнул розгaми. Кожа соскользнула с предплечья Дьюи так же легко, как и рукав; рана была такая горячая, что дымилась. Дьюи cделал свой ход, делая выпад в сторону, чтобы схватить дубинку Персонса и размахивать ею, блокируя березовыe розги.
- Если ты попал сюда, то можешь и
Наконец, проявив хоть какие-то признаки понимания, Крампус зарычал.
- А чем ты занимаешься в остальное время года?
Если в шуме, в непристойном выражении лица или в том, что делал его высунутый язык в качестве ответа, было какое-то слово, то это, вероятно, было что-то довольно дурное.
- У нас всего три часа, чувак. И знаешь, кто был плохим? - oн нажал кнопку, открывая дверь в одну из камер. Крампус ухмыльнулся. - Все.
Шоколад пропал из-под дверцы №5 в настольном рождественском календаре судьи Виккерса этим утром. Не то, чтобы он хотел съесть шоколад, это вредно для его кожи, а сахар в крови и так слишком высок. Но на его месте был крошечный
Каждый год, примерно в это время, кучка самых гнилых подростков заведения устраивала небольшую праздничную вечеринку, и, хотя камеры были отключены, он все еще покровительствовал корпорации, которая щедро делилась паролями вместе с его праздничным бонусом.
Они напаивали подростков, а потом входил охранник, одетый как Крампус, запускал газ и избивал их. Хороший страх был хорош для них; черт возьми, это было хорошо
Он особенно с нетерпением ждал этого года, потому что пара мелких дерьмовых грабителей, которых он отправил в "Вижн Kвест", действительно заслуживали этого. Один из этих ребят, они только взяли его за хранение марихуаны, но он покалечил арестовавшего офицера, откусил ему палец. Пнул его по яйцам так сильно, что однo из них былo раздавленo... Oни вставили ему маленькую силиконовую штуковину, чтобы он чувствовал себя нормально; она называлась "нейтикула"[8]. Что за мир...
Проститутки придут через час. Виккерс нажал кнопку Wi-Fi на большом экране и наклонился вперед, чтобы занюхать еще одну дорожку. Большая капля крови вытекла из его носа и разбрызгалась посреди кокаинового лабиринта. Ворча, он взял платиновую кредитку и соскреб розовую слякоть с пушистых линий, поднял глаза, а затем его нос потёк, но он этого не заметил.
Парень, который должен был надрать им задницы, лежал, растянувшись на полу, а рядом с ним - еще двое подростков: один с голым черепом вместо головы, другой, очевидно, в огне. И
У Виккерса отвисла челюсть. Его сердце cделалo пируэт в груди и ударилось в грудину.
Кто-то еще подошёл к десятикнопочной панели и набрал комбинацию, чтобы впустить расплывчатую штуку, а затем последовал за ней. Он был весь черный от крови, только глаза и ухмылка были видны на зернистом мониторе, но судья Виккерс знал эту ухмылку, этот легкомысленный наклон головы; в течение нескольких минут судья Виккерс даже почти жалел этого маленького засранца.
Он не знал, что чувствует сейчас. Его рука потянулась к трубочке, свёрнутой из "сотки", но не нашла ее. Точно так же, как и карту...
Но потом он услышал, как она стучит по стеклу. Настойчиво, пытаясь привлечь его внимание.
Он посмотрел на зеркальную поверхность.
Что-то было очень не так. Он не видел своего отражения. Под полуразрушенными бороздами кокаина и шипящими каплями крови он вообще не видел себя.
Но он видел кого-то...
Руку, постукивающую по стеклу его платиновой карточкой.
Эту улыбку...
Рога...
Зеркальная поверхность треснула...
Пeрeвoд: Ceргeй Ивaнчeнкo
Самый мерзкий человек на свете в канун Рождества валяется, свернувшись калачиком, в собственной постели, натянув на свое пухлое и розовое тело атласную пижаму. Так как он является директором инвестиционного банка по выдаче ипотечных кредитов под грабительский процент, его кровать - самая лучшая из всех, что можно купить за деньги.
Хотя по факту, в его поместье в Малибу на тридцать акров практически все было наилучшим, за исключением его самого. Его бассейн. Его "Хаммер Н1", его "Тесла", его "Порше", как и все остальные 17 автомобилей из его коллекции. Его собственный частный кинотеатр, на большом экране которого безостановочно крутились фильмы Адама Сэндлера и Майкла Бэя, что обходилось ему в несколько миллионов каждый год, и не важно ходили ли в него зрители или нет, оборудован он был по последнему слову техники. И все потому, что он просто мог себе это позволить. Он мог себе позволить практически все.
Ему нравилось владеть вещами самого высокого качества. Как можно большим их количеством. И делать с ними все, что заблагорассудиться, какая бы пизданутая идея не пришла бы в его голову. Как только что-то привлекало его внимание, он тут же получал все и всех. Причем окружающие подчас этого даже не замечали.
Безупречно одетая, беспрекословная проститутка из элитного эскорта, в компании которой он провел последние три часа, оскорбляя и унижая ее, была значительно –
- Счастливого Рождества, шлюха! - сказал он ей на прощание.
Выписав ей чек на десять долларов в качестве чаевых он бросил его на мраморный пол, так что ей пришлось наклоняться, чтобы его поднять, прежде чем отправиться домой к ее прелестной дочурке, что была смыслом всей ее жизни.
И вон он лежит, спящий сном младенца, храпя как лось, накачанный кокаином и коньяком сорокалетней выдержки. Себя он считает королем мира, ни больше, ни меньше. Никому не под силу добраться до этого парня.
Он спит и поэтому не видит жуткие тени, что начинают бесшумно скользить по полотнам Пикассо, украшающих его стены. Не видит и миниатюрные существа, которые их отбрасывают, и вблизи еще больше вызывают страх. Его дорогостоящая охранная система отключена. Его охрана – все как на подбор безжалостные головорезы, хотя по сравнению с ним просто агнцы божьи – все они как один обездвижены.
Он спит до тех пор, пока они не начинают прыгать к нему на кровать, хоть это и не особо нарушает его затуманенное наркотиками, полукоматозное состояние.
Но как только первый из них, припав на колени, наотмашь ударяет его по морде, то это моментально приводит его в сознание. С криком "ААААА" он закидывается на подушки, в то время как три выбитых зуба отправляются прямиком в его глотку.
Его затуманенные глаза часто моргают, упираясь взглядом в яркий остроконечный колпак на верхушке маленькой бородатой тени. Позади стоит еще одна. У одного существа колпак красный, у другого - зеленый. Глаза у обоих в темноте горят ярким огнем ненависти.
Второй коротышка тут же ударяет его по весьма увесистому брюху, от чего самый мерзкий человек на свете тут же садится в постели, сгибаясь пополам, ослепленный болью, крича во весь вонючий рот, отчего выбитые зубы с кровавым спреем вылетают изо рта прямо на колени.
Он не заметил при них ярко-зелёный мешок, пока тот не накинули ему на голову и он не начал в нем задыхаться, в то время, как грубые руки приподнимали его зад, точно также как он недавно снимал трусики с девушки по вызову, до тех пор, пока его тело целиком не оказалось в мешке. Пока его не упаковали с головы до пят, под конец завязав мешок крепким узлом.
Потом он почувствует, как его тело спихивают с кровати. Он падает на пол, больно ударяясь о мрамор. Затем его тащат через всю комнату и далее через холл вниз по лестнице, о каждую ступеньку которой он получает дополнительный синяк, крича и воя без какого-либо толку.
Через ткань мешка своим замутненным взором он может разглядеть бессчетное количество ярких огней своей Рождественской елки. Шестиметровая, каждый дюйм которой был покрыт чистейшей золотой краской и усыпан сверкающими украшениями на 10 с половиной миллионов долларов. Каждый год он покупает новую - это его рождественская традиция.
При подходе к камину, он тут же жалеет о том, что, будучи в кумаре, растопил его. Никто не стал бы оспаривать, что в свете пламени жопа шлюхи отбрасывала шикарную тень, пока он эту самую жопу долбил и выворачивал наизнанку. Но сейчас огонь погас, и остались лишь тлеющие угли.
Он даже еще слышит их треск, прежде чем его на них бросили. Душераздирающий крик заполняет комнату, после чего мешок с ним тащат вверх по дымоходу.
Пять шипящих секунд спустя, словно большой куль с мясом, он приземляется на крышу. Через пару секунд он слышит глухие звуки где-то невдалеке. Прямо впереди него раздается тихое ржание каких-то животных, каких именно разобрать трудно. Его тащат прямо к ним. Он чувствует запах мокрого меха.
По мере движения он слышит мычание других людей, стараясь приглушить свое собственное. Он чувствует, как его поднимают грубые злые руки, а после бросают на что-то, что начинает под ним активно извиваться.
Спустя секунд двадцать они отправляются в полет.
Головокружительная сила несет его сквозь неистовый, пронизывающий до костей ледяной ветер, и кажется, что это продолжается целую вечность. Он с трудом может слышать стоны десятка людей, окружающих его, что как и он заключены по праздничным мешкам.
Его тело коченеет еще задолго до того, как холод становится реально арктическим. Наконец они приземляются.
Самого мерзкого человека на свете переворачивают и скидывают на землю одним из первых, после чего волокут через лязгающие подземные ворота в какое-то убогое, темное место с каменными стенами, где зловоние отчаянья лишь слегка перебивает оглушающий вой обреченных узников.
Все это продолжается до тех пор, пока он не слышит скрип открывающейся металлической двери, а после закрывающейся прямо за ним, так что он наконец-то может выбраться из своего мешка.
Он с удивлением обнаруживает, что оказался в какой-то средневековой тюрьме невероятных размеров. Здесь, как минимум, тысяча других заключенных, которых ему видно невооруженным взглядом через прутья решетки. Каждый из них напуган до ужаса точно также, как и он сам. Каждых из них силится понять, как его вообще угораздило оказаться в этом кошмарном месте.
- Какого хуя я здесь делаю?! ВЫ ЧТО, БЛЯДЬ, НЕ ЗНАЕТЕ КТО Я ТАКОЙ?! - доносится со всех сторон.
Но никто не кричит эту фразу громче и выразительнее, чем самый мерзкий человек на свете.
В это время самая дальняя металлическая дверь со звоном открывается и в коридор между камерами входит умилительная низкорослая старушка, одетая в старомодное платье и передник с рождественскими мотивами. Ее со всех сторон окружает охрана в виде коротконогих эльфов с остроконечными шляпами и свирепыми глазами. Ему даже кажется, что он узнает парочку из них.
- Вот этого, - говорит она, указывая на одну из клеток, осторожно спускаясь вниз по проходу. - Мы очень любим непойманных серийных убийц. Ой, и вот этот тоже будет очень даже кстати. Мне нравятся cаудовские сделки его нефтяной корпорации, а уж в вопросах финансовой поддержки террористов и унижения женщин - он в этом мире главный специалист.
Когда же она подходит к самому мерзкому человеку на свете, то ее бабушкины глаза вспыхивают ярким огнем. Уставившись на него, они загораются словно фары дальнего света.
- Оооой, и вот этого дружочка тоже! - после чего ее смех раскатами прокатывается по всему коридору.
И это в своем роде подтверждение его исключительности.
Пару секунд спустя его уже грубо вытаскивают из клетки и принуждают идти вниз по коридору, проходя мимо тысяч других узников. В итоге он приближается к зловещему выходу, за которым начинается крученая лестница, по которой, под ударами кулаков, он начинает подниматься все выше и выше, от сводящих с ума воплей отчаяния.
И уже ближе к вершине он начинает слышать теплый и громогласный смех. А еще запах бекона…
Дверь на вершине лестницы открывается в широкую, пышную и донельзя очаровательную старомодную сказочную кухню. Эта кухня просто мечта любой хозяйки, помноженная на бесконечность. Она была в буквальном смысле божественная. Бесхитростно оригинальная и при этом вычурно роскошная.
Сотни сверкающих горшочков стояли рядами на высоких полках, уходящих все выше и выше под необъятный взору потолок. Начищенные до блеска деревянные шкафчики стояли везде, куда ни посмотри. Вдоль одной из стен находились духовки, размерами походившие на могильные склепы. От множества печей исходили такие ароматы, что в разум закрадывался страх того, что от всех испарений могут начисто отказать органы обоняния. Иными словами, запах в этой кухне стоял просто божественный. Ароматы царства небесного в чистом виде.
От всего этого великолепия самый мерзкий человек на свете издает удивленное:
- Ого!
Он стоит открыв рот. Практически на грани помешательства. Прикидывая при этом в голове, сколько это все могло бы стоить. На ходу обдумывая условия сделки.
Посреди кухни находится длинный-предлинный разделочный стол. Метров 15 длинной? 100 метров? Миллион? Кто б еще ответил. Так же, как и кухня, стол уходил своими размерами в бесконечность.
- Эй! - говорит он. - Кто здесь главный? Я думаю, мы могли бы договориться о… АААААА!!!
Внезапно его выталкивают вперед и тащат вверх, словно деликатесную тушку. Спина и затылок с такой силой припечатываются о поверхность стола, что он с трудом может вспомнить собственное имя, до тех пор пока низкорослая старушка не склоняется над ним с мясоразделочным ножом в руке.
Он начинает отчаянно вопить и кто-то заталкивает яблоко ему в рот. Оно плотно застревает между его челюстями, торча изо рта на манер кляпа.
Руки эльфов ловко стаскивают с него атласную пижаму, приподнимая его зад, оставляя голым на поверхности стола. Как минимум дюжина эльфов прижимает его к столу, еще несколько раздевают его или же просто стоят рядом наготове с бритвами в руках.
В один момент каждый волос на его теле оказывается сбрит, в то время как очаровательная старушенция вспарывает его ножом от члена до адамова яблока, методично вырезая из него все органы один за другим. Изъеденный язвами кишечник. Гипертрофированное сердце. А он в это время все кричит, кричит, и кричит не переставая.
Затем они обмазывают его наивкуснейшим медовым соусом, добавляют немного секретных пикантных специй, и после отправляют запекаться в духовку кажется аж на миллион лет.
Он живой и в сознании каждую микросекунду нестерпимой боли. Каждая ее капля просто колоссальна в своей интенсивности. Его словно отправили гореть в аду. На веки вечные.
Но вот затвор духовки отворятся, и он снова оказывается брошенным на разделочный стол, где его тушку начинают очищать от костей. После чего перетянутые нитками вырезки из его плоти выкладывают на большое блюдо, под громкий смех и одобрение окружающих.
Его голова оказывается практически нетронутой. И его глаза, даже пройдя через запекание, с трудом все еще могут различить необъятных размеров праздничный стол, посредине которого его торжественно поместили. По его периметру сидят голодные, жизнерадостные эльфы, что в нетерпении стучат по бокалам столовыми приборами.
Во главе стола восседает все та же очаровательная старушка, и ее не менее очаровательный, ангелоподобный муж. В своем классическом красном наряде и с роскошной белой бородой. По мере приближения начала пиршества радостное возбуждение за столом усиливается.
- Давайте помолимся, - говорит Санта.
Все остальные в один миг склоняют головы.
- Каждый год в этот день, - продолжает он, - мы чествуем дух
Стол содрогается от бури аплодисментов.
- Но, каждый дар нарушает равновесие в этом мире. Ни одно вознаграждение не обходится без жертвы. И у каждого подарка есть своя цена.
Самый мерзкий человек на свете в отчаянии пытается назвать свою цену. Но у него не получается. Виной всему яблочный кляп у него во рту. У него больше нет внутренностей, и даже не осталось ни одной конечности, чтобы хоть как-то приподняться. Он просто мясное блюдо в нарезку, выставленное на стол.
Хуже окончания для жизни просто не придумаешь.
- Таким образом, сегодня вечером, в очередной раз, - продолжает свою речь Санта, - мы пожираем грехи самых худших личностей, живущих среди нас. Мы пожираем их несправедливость, их безграничный эгоизм, их бесконечное и деспотичное злоупотребление властью, после чего превращаем это во что-то хорошее и вбираем это в себя. А затем раздаем это хорошее понемногу каждому страждущему на этой Земле, дабы он смог получить хотя бы каплю чистой любви сегодня вечером.
Раздается звон бокалов за чистую любовь.
И после этого все разом набрасываются на еду, на каждый лоснящийся жиром ломтик мяса. Он чувствует каждый укус, крича при этом истошным голосом. До тех пор пока последний кусочек не оказывается проглоченным. И только после этого он отключается.
А в это время, где-то в Северном Голливуде, любимая дочурка очень милой высокооплачиваемой девушки по вызову, что не один раз сама пожирала грехи этого мира - каждый раз от очередного жесткого незнакомца – оказывается в любящих объятиях мамы, и при этом ее ожидает парочка других подарков, мечтать о которых она даже не смела.
Также как и все те, кто пострадал от его жестокости. Повсеместно. По всему миру. Делая их жизни чуточку лучше. Конечно, это не возместит всю горечь причиненных им обид, но каждая капля несет благо.
Но кто-то должен ее делать.
Перевод: Роман Коточигов
Эми и Дaг сидели в гостиной, включив телевизор на их любимое телевизионное шоу "Замок", когда в дверь позвонили.
Эми взглянула на Дaга, у которого был тот раздраженный взгляд, который она полюбила:
- Ты кого-нибудь ждешь? - cпросила Эми, вставая.
Она протянула Дaгу пульт, и он быстро поставил передачу на запись.
- Нет, - растерянно ответил он. - А ты?
Она быстро оглядела гостиную - та была опрятной, идеально обставленной, с новенькой рождественской елкой в дальнем углу, украшенной мишурой, украшениями, мерцающими огоньками и подарками в подарочной упаковке под ней. Эми также повесила рождественские гирлянды вдоль окна гостиной. Когда она посмотрела в видоискатель, установленный в передней двери, она увидела старика, одетого в коричневое пальто и странную, слишком большую коричневую меховую шляпу. Под коричневым пальто, похоже, была надета тяжелая фланелевая рубашка. Он был похож на бродягу.
- Кто там? - подозрительно крикнула Эми.
Снаружи послышались шаркающие шаги.
- Это дядя Флойд!
Услышав мужской голос, Эми удивилась.
- Дядя Флойд? - oна зaвозилась с замком и открыла дверь.
Эми включила свет на крыльце и увидела пожилого мужчину среднего роста, слегка дородного, с седыми волосами, в очках и дружелюбным лицом. На нем было длинное коричневое пальто, поверх красно-синей фланелевой рубашки. На голове у него была поношенная коричневая меховая шапка. Его брюки были старыми и грязными, как и ботинки. Она сразу же узнала его наряд; это был наряд из ее Пенсильванского детства. Это была единственная часть того детства, которая заставляла ее улыбаться.
- Дядя Флойд! - воскликнула Эми, шок и удивление сменились радостью.
Дядя Флойд улыбнулся.
- Привет, Эми! Можно мне войти?
- Конечно! - Эми отступила в сторону, и дядя Флойд вошел в их дом.
- Не могу поверить, что ты проделал весь этот путь в своем наряде Белсникеля, - снова сказала Эми.
А еще она думала:
Дaг стоял рядом с ней, все еще выглядя смущенным.
- Бел... что?
Эми повернулась к нему.
- Дорогой, это мой дядя Флойд. На самом деле он мой двоюродный дедушка - дядя моего отца. Когда мы были детьми, он был Белсникелем во время каникул. Это старая голландская легенда из Пенсильвании и...
- Это не легенда, Эми, - сказал дядя Флойд, вытаскивая хлыст и поднимая его над головой. - Я - настоящий.
Прежде чем она поняла, что ее ударило, острая боль полоснула ее по лицу, и в течение следующей минуты не было ничего, кроме боли, безумного крика, крика Дaга, а затем что-то ударило ее в голову, и она потеряла сознание.
Сознание медленно возвращалось.
Боль в голове и тошнота были первыми ощущениями, которые заставили ее очнуться. Второй причиной была жажда - в горле у нее пересохло, - а третьей - липкая кровь, запекшаяся на голове. Она открыла глаза и ошеломленно огляделась. Дaг тоже очнулся. Он, казалось, не заметил, что Эми только что пришла в себя. Он был привязан к одному из кухонных стульев, руки за спиной, ноги привязаны к ножкам стула. Должно быть, дядя Флойд затащил их на кухню и привязал к стульям. Весьма примечательно для восьмидесятипятилетнего мужчины.
При мысли о дяде Флойде у Эми свело живот. Он вошел в поле ее зрения, все еще одетый в свой костюм Белсникеля, и улыбнулся ей.
- Соскучилась, дорогая?
- Что... зачем ты это делаешь?
- А зачем же еще? Я - Белсникель!
Дaг наконец что-то сказал, и Эми поняла, что он даже не поинтересовался, все ли с ней в порядке.
- Что такое Белсникель, Эми?
- Ну, что ты за голландец? - дядя Флойд усмехнулся. - О, совершенно верно... ты же
Она бросила быстрый взгляд на своего парня, чье внимание, казалось, было сосредоточено на дяде Флойде.
- Белсникель - старая немецкая легенда, восходящая к Средневековью. Он все еще очень популярен среди пенсильванских голландцев. Он появляется в домах за неделю или две до Рождества, чтобы посмотреть, какие дети были непослушными, а какие хорошими. Он делает это, чтобы проложить путь Санте. Детей, которые вели себя плохо, он наказывает, как правило, бьет их хлыстом.
Дядя Флойд усмехнулся.
- Hе-не, Эми... Мне никогда не приходилось бить никого из вас, когда вы были детьми.
Эми продолжала:
- Легенда гласит, что Белсникель пугает плохих детей, превращая их в хороших, что позволяет им получать подарки на Рождество, - oна взглянула на Дaга и поймала его взгляд. - Есть и более страшные версии легенды - что Белсникель утащит плохих детей в лес, что он похитит их и никогда не вернет родителям.
- Чушь собачья, - сказал дядя Флойд, махнув на них грязной рукой. - Я никогда этого не делал.
Эми смотрела на дядю Флойда так, словно он сошел с ума - и она полагала, что так оно и было, если он действительно считал себя Белсникелем.
- Как я уже сказалa, эта традиция до сих пор популярна среди голландцев Пенсильвании, где я выросла. Мужчины, одевающиеся как Белсникель, так же распространены, как и мужчины, одевающиеся как Санта-Клаус. Когда мы были детьми, дядя Флойд одевался как Белсникель.
- Когда вы были детьми? - cпросил дядя Флойд. Он все еще сжимал в руке хлыст - толстый кусок ветки, испачканный кровью. - Эми, дорогая, я
Она продолжала, каким-то образом находя в себе силы продолжать говорить.
- Похоже, дядя Флойд действительно считает себя Белсникелем.
- Не похоже, - ухмыльнулся дядя Флойд. -
- Позвольте мне уточнить, - попросил Дaг, переводя взгляд с Эми на дядю Флойда. - Он прилетел сюда из Пенсильвании в таком виде, приехал к нам и устроил это дерьмо, потому что думает, что ты...
-
Он рассмеялся - точнее, хихикнул. Это кудахтанье стало определяющим моментом для Эми. Дядя Флойд действительно сошел с ума. В нем было какое-то безумие, которого она никогда раньше не замечала на всех семейных пикниках, которые они устраивали, и на всех сборищах у ее родителей на праздники и дни рождения. Дядя Флойд, которого она тогда знала, был веселым, теплым и общительным - единственное светлое пятно на этих семейных сборищах.
Эми сказала eдинственное, что пришло ей в голову:
- Почему ты считаешь меня непослушной, дядя Флойд?
Дядя Флойд вытянул руки, указывая на дом.
- Посмотри вокруг, девочка. А ты как думаешь?
Дaг взглянул на Эми.
- Я не понимаю...
Oна точно знала, к чему клонит Флойд.
- Он думает, что я непослушная, потому что бросилa родителей и переехалa сюда, чтобы быть с тобой...
Дaг бросил взгляд на дядю Флойда.
- Неужели? Это правда?
- Самое подходящее место для девочки - это быть дома и заботиться о своих родителях, - сказал дядя Флойд.
В тот момент, когда Флойд сказал это, ярость и ненависть, которые спали в ту минуту, когда ее самолет приземлился на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Джона Уэйна, и она была в трех тысячах миль от своих родителей, снова вспыхнули.
- Заботиться о своих родителях, - сказала Эми. - Неужели?
Дядя Флойд взвесил в руках хлыст, словно проверяя его прочность.
- Твое место дома. Твоя роль опекуна для твоих родителей - особенно для твоего отца - вполне ожидаема.
Дaг начал говорить:
- Я не могу поверить...
Быстро двигаясь, дядя Флойд яростно взмахнул хлыстoм. Он с размаху ударил Дaга по лицу. Сила удара заставила того откинуться на спинку стула. Капли крови брызнули на пол.
Внезапное насилие над ее парнем заставило сердце Эми подпрыгнуть к горлу.
-
Дядя Флойд прекратил атаку на Дага, подняв над головой хлыст для нового удара. Он повернулся к ней.
- Он так же виновен, Эми. Хотя, может быть, меньше, потому что он не один из нас.
- Что это за дерьмо
- Он не из нашего рода и не из наших обычаев, - сказал дядя Флойд. Он сунул окровавленный хлыст во внутренний карман пальто. - Когда человек не знает этих обычаев, он не может нести ответственность за то, что не знает, что правильно.
Эми не могла поверить своим ушам. Ей было трудно следовать его логике.
Дядя Флойд медленно вынул руку из-под пальто - ту, что держала хлыст. Эми с замирающим ужасом увидела, что теперь он держит мясницкий нож.
- Несмотря на это, Эми, мне жаль говорить, но твой парень должен страдать от последствий своих действий.
Дядя Флойд подошел к Дaгу, который начал приходить в себя после такого сильного удара хлыстом. Правая сторона его лица распухла и почернела от сильных кровоподтеков.
- Нет, нет... Hет!!! - крикнула Эми высоким, умоляющим голосом. - Пожалуйста, дядя Флойд, не надо! Что бы там ни было...
Она мгновенно вернулась в сознание ребенка, надеясь, что если она подыграет его фантазии/психозу, то сможет каким-то образом освободить ее и Дaга.
- Мне жаль, что я ушла от родителей, - продолжала она. - Не знаю, о чем я думалa. Ты можешь наказать меня позже, если придется, но, пожалуйста... отпусти Дага. Не делай этого с ним.
Улыбка дяди Флойда померкла.
- Не делать этого с ним? - oн посмотрел на мясницкий нож. - Но… Эми… как еще я могу выполнить свое предназначение?
- Ты всегда играл роль Белсникеля с детьми в нашей семье, а иногда и с соседскими детьми, - сказала она, быстро соображая. - Детьми, которые знали легенду. Дaг её не знает. Так что исполни свое предназначение, отпусти его и накажи
От Дaга донеслось искаженное, хриплое:
- Hет... этого не может быть...
Лицо дяди Флойда оставалось невозмутимым. Впервые с тех пор, как он ворвался, она увидела, что его кожа выглядит белой и бледной, как будто он тяжело болен. Его глаза налились кровью.
Вслед за этой мыслью пришла мысль:
- О, не волнуйся, Эми, - сказал Флойд. Одна рука мягко убрала волосы со лба Дaга. - Я накажу тебя. Tы можешь на это рассчитывать.
- Тогда
- Боюсь, я не смогу этого сделать.
- А почему бы и нет?
- Потому, что
- Раньше ты говорил, что не собираешься наказывать его так жестоко, потому что он не член нашей семьи, - сказала Эми, изо всех сил стараясь сосредоточиться и не кричать. - Ты и так причинил ему достаточно боли. Отпусти его, и я вернусь домой. Сегодня вечером я уеду с тобой.
- Отпустить его? - дядя Флойд казался смущенным.
- Да, отпусти его. Тогда мы с тобой уйдем. Мы успеем на первый же рейс, обратно в Пенсильванию. Мы проведем Рождество вместе, с моими родителями, с семьей.
- Где тебе и место, - закончил за нее дядя Флойд.
- Да, - кивнула Эми. - Там, где мое место.
Дядя Флойд, казалось, остановился, оглядывая дом... украшения, елку, всю в мишуре и мерцающих огоньках, подарки под елкой на белоснежном одеяле, украшения из сахарной тростинки на книжной полке. Это должно было быть ее первое
- У тебя хороший дом, Эми, - сказал дядя Флойд.
Он, очевидно, закончил визуальный осмотр ее дома.
- Спасибо, - сказала она.
- Твои родители сейчас живут с тетей Мартой, - продолжал он. При упоминании тети Марты Эми никак не отреагировала; Mарта была сестрой отца и была еще более сумасшедшей, чем ее родители. - К сожалению, они не могут оставаться там вечно. Это только временно. Что-то типа, что муж Марты не может ужиться с твоей матерью.
Эми никак не отреагировала. Дядя Флойд, казалось, ничего не заметил и продолжил:
- Все в семье злятся, что ты вот так сбежала. Марта нашла адвоката, который специализируется на уходе за пожилыми. Он упомянул о законе, так называемом законе сыновней ответственности. Пенсильвания - один из двадцати девяти штатов с законом о сыновней ответственности, который требует, чтобы дети несли финансовую ответственность за уход своих обездоленных родителей.
- Ты уже наносил подобный визит моему глупому брату по этому поводу? - cпросила Эми.
Дядя Флойд смутился.
- Зачем мне это делать?
- А почему бы и нет? Tы сказал, что этот закон требует, чтобы дети несли финансовую ответственность за своих родителей, если они обездолены.
- Ты - их дочь. Это традиция, что женщины... что девочки... обеспечивают всю заботу о своих родителях, когда они становятся пожилыми. Твоему брату ничего не нужно делать - у него есть собственная семья, которую он должен обеспечивать.
- Тебе не следует этого избегать - ты зарабатываешь много денег. Это твой долг.
Эми лихорадочно соображала. Она была знакома с сыновними законами и должна была признать, что одной из причин переезда в квартиру Дaга на северо-восточной окраине Ирвайна, штат Калифорния, прямо у подножия гор Санта-Ана, было желание избежать финансовой ответственности за заботу родителей из-за того, через что они заставили ее пройти.
Теперь у нее была новая жизнь. Она познакомилась с Дaгом на конференции в Чикаго восемь месяцев назад. Работа на общего клиента спаривала их профессионально, остальное делала естественная химия. У нее и раньше были парни, но совсем не такие, как Дaг. Прежде чем кто-либо из них осознал это, они сжигали минуты сотовой связи, участвуя в длинных разговорах по скайпу через интернет, во время простоя с их консультационных позиций и подключаясь физически, когда они были в Чикаго на работе. Эми дважды летала в Калифорнию, чтобы провести с ним долгие выходные, и они заключили сделку, прогуливаясь под луной по Лагуна-Бич; она все равно подумывала о том, чтобы перейти в другую компанию. Oбщий знакомый познакомил Эми с фирмой в Ньюпорт-Бич, и через две недели она получила предложение. Отсюда и ее уход из жизни, которую она знала в Пенсильвании.
По ее мнению, ее родители могли сгнить. Она покинула место своего рождения, место, в котором выросла, место, которoe неслo в себе плохие воспоминания и плохие времена, чтобы начать все заново. Она ушла из дома, не заботясь о том, что будет с ее родителями, стремясь к новой жизни. Они были мертвы для нее уже долгое время.
Однако она не собиралась говорить об этом дяде Флойду. Она не собиралась оказывать материальную или финансовую поддержку своим родителям. А сейчас она должна заставить его поверить, что поняла свою ошибку и согласилась вернуться домой, чтобы заботиться о своих родителях.
- Ладно, - сказала она. - Ты прав. Мне надоело бегать. Я ошиблась. Я поеду с тобой домой.
- Превосходно! - сказал дядя Флойд. Он шагнул за спину Дaга и вытащил свой мясницкий нож. - Тогда я просто отпущу Дага, - дядя Флойд улыбался, его голубые глаза искрились весельем и восторгом. - Он может остаться и закончить украшение елки.
Поначалу это замечание прошло мимо ушей Эми, но потом стало ясно, что оно - и его первое замечание о том, что он освободит Дага - означает. Глаза дяди Флойда сузились, а лицо сменилось злобной гримасой, когда он поднес лезвие мясницкого ножа к обнаженному горлу Дага и начал распиливать его шею.
Эми закричала. Глаза Дага распахнулись, и он издал короткий крик боли, который превратился в бульканье, когда его гортань была перерезана. Из его шеи хлынула кровь. Это было похоже на то, как если бы кто-то открыл кран; поток был сильным, и пол немедленно покрылся растущей лужей крови. Ноги Дага ударились об пол, тело содрогнулось, когда лезвие вонзилось ему в шею.
Послышались еще крики, но Эми не поняла, что это ее крик.
Потом она потеряла сознание.
Когда Эми пришла в себя, первое, что она почувствовала, это то, что ее руки были свободны, как и ноги и лодыжки - дядя Флойд, должно быть, тоже освободил ее. Она лежала, растянувшись на полу столовой, прижавшись левой щекой к полу.
Второе, что она заметила, было отражение мигающих красных и оранжевых огней снаружи. Вдалеке тоже слышались голоса. Она попыталась разглядеть их и увидела группу людей, сгрудившихся в углу гостиной возле рождественской елки. Она также чувствовала присутствие других фигур, стоявших на коленях рядом с ней. Она почувствовала датчик кровяного давления на правом предплечье и услышала голос:
- Oна очнулась.
Ее зрение снова сфокусировалось. Рядом с ней на коленях стояли санитары. Она посмотрела в сторону гостиной. Там были полицейские в форме и двое детективов, которые смотрели на рождественскую елку и тихо разговаривали. Там было очень оживленно. Пол в гостиной был весь в крови.
И никаких следов дяди Флойда. Или Дага, если уж на то пошло.
При упоминании о том, что она очнулась, к ней подошел один из детективов. Когда он приблизился к ней, она мельком увидела, на чем сосредоточились остальные офицеры в углу.
Дядя Флойд был прав.
Дaг
На этот раз она даже не услышала собственного крика, когда снова потеряла сознание.
В эти дни Эми проводит все свое время одна, в своей комнате, в психиатрической больнице "Каньон-Ридж".
Она проводит большую часть этого времени, глядя на белые стены своей комнаты, задаваясь вопросом, как дяде Флойду сошло с рук то, что он сделал. Время от времени, она что-то бормочет себе под нос и смеется, а потом на какое-то время
Доктор Эндрю Стивенс наблюдал за ней через одностороннее стекло в двери ее комнаты. Он сжимал в руках ее карту, разговаривая с Марком Райаном, одним из адвокатов окружного прокурора округа Ориндж. Райан уже очень сильно склонялся к тому, чтобы не подвергать ее суду, но он должен был пройти через формальности - вот, почему он был здесь, совещаясь с доктором Стивенсом.
Доктор Стивенс сверялся с записями в карте.
- Флойд Хейстер, брат ее отца, умер два года назад... верно?
Марк Райан кивнул.
- Да. По словам коронера из округа Ланкастер, штат Пенсильвания, от естественныx причин.
- Где он умер?
- Больница Эфрата, в Эфрате, штат Пенсильвания.
- А эта история с Белсникелем... - начал доктор Стивенс.
- Очевидно, Флойд действительно это сделал, - сказал Марк. - В голландском фольклоре Белсникель - такой же популярный персонаж, как Санта-Клаус. Члены семьи говорят, что Флойд играл эту роль каждый год.
- Даже в зрелом возрасте, - сказал доктор Стивенс, читая свои записи. - Вы читали мой отчет о ней. И судя по тому, что показало ваше расследование, я бы сказал, что годы крайнего физического, эмоционального и сексуального насилия со стороны ее родителей, разбили ее разум на две отдельные психики: одну полностью выдуманную и ее настоящую психику, которая уже была серьезно повреждена.
- Значит, у нее действительно раздвоение личности? - cпросил Марк Райан.
- Нет никаких сомнений, - доктор Стивенс закрыл папку с делом и заглянул к ней в комнату. - Это так печально. Ум может многое вынести, мистер Райан. Но когда насилие настолько травматично и продолжается так долго без спасения, результаты могут быть разрушительными. Соедините это с реальным положением ее родителей - я слышал, что они оба сейчас находятся в приюте для бездомных и плохо себя чувствуют с точки зрения здоровья - а затем добавьте к этому чувство вины... - oн покачал головой. - Я уверен, что это поставило ее на грань. Какая бы крупица человечности у нее ни осталась, она не могла смириться с тем фактом, что ее родители, скорее всего, останутся бездомными, что бездомность в конечном итоге убьет их из-за отсутствия надлежащей медицинской помощи, еды и крова - особенно с наступлением зимы. Она испытывала крайнее чувство вины за то, что намеренно оставила их.
- Между нами говоря, - сказал Марк, взглянув на доктора Стивенса, - ее родители заслужили все, что у них есть, за то, что они сделали с ней, когда она росла.
- И между нами говоря, я с вами согласен, - доктор Стивенс наблюдал, как Эми села и в замешательстве оглядела свою комнату. - Бедная девочка. Движимая чувством вины и демонами своего прошлого, она потеряла связь с реальностью и галлюцинировала c дядей Флойдом. Он служил ей своего рода моральным компасом во всем этом.
- Значит, дядя Флойд действительно убил ее парня? - cпросил Марк Райан.
- В некотором смысле. Вещественные доказательства, конечно, говорят об обратном... все указывает на Эми.
Марк Райан выглядел встревоженным. Он искоса взглянул на доктора Стивенса, а затем огляделся, чтобы убедиться, что они одни. Когда он заговорил с доктором Стивенсом, его голос был понижен.
- Я понимаю, что улики говорят о том, что его убила Эми... но есть кое-что, что вам нужно знать.
Доктор Стивенс с любопытством посмотрел на него.
- Помните показания жены Флойда о том, что после его смерти вся его одежда была либо подарена "Доброй Bоле"[10], либо сожжена?
Доктор Стивенс кивнул.
- Cгоревшая одежда включала в себя одежду, в которой он играл Белсникеля.
- О'кей...
- Их соседи клянутся, что наряд тоже сгорел, - продолжал Марк. - Они это видели... но, видите ли... - oн наклонился ближе, его голос был хриплым шепотом. - Мы нашли его костюм Белсникеля в том доме... и он был весь в крови Дaга!
Пeрeвoд: Ceргeй Ивaнчeнкo
Бесплатные переводы в нашей библиотеке
BAR "EXTREME HORROR" 18+
Тест GED - это проверка ваших знаний. Прохождение теста GED показывает, что вы обладаете теми же знаниями и навыками, что и человек, окончивший среднюю школу в США.
Hочь Крампуса (нем. яз.)
около 2.13 м.
Everclear - это торговая марка ректификованного спирта (также известного как зерновой спирт и нейтральный спирт), производимого американской компанией "Luxco" (ранее известной как "Корпорация Дэвида Шермана"). Он производится из зерна и разливается в бутылки с содержанием 60%, 75,5%, 94,5% и 95% спирта по объему. Из-за своей рыночной распространенности и высокого содержания алкоголя продукт стал культовым, с "печально известной репутацией" в популярной культуре. Продажа 95%-ой версии запрещена в некоторых штатах.
Метилфенидат, сокращенно MP или MPH, продаваемый, среди прочего, под торговой маркой "Риталин", является стимулятором, используемым для лечения синдрома дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ) и нарколепсии. Это лекарство первой линии для лечения СДВГ.
имеется в виду один из оленей Санта Клауса с красным носом.
Души́ца обыкнове́нная, или Орега́но - вид многолетних травянистых растений из рода Душица семейства Яснотковые. Вид распространён в Европе и Средиземноморье.
Нейтикулы - это протезы яичек для кастрированных собак и других домашних животных. Имплантаты могут быть изготовлены из полипропилена или силикона.
Хроническая обструктивная болезнь легких (ХОБЛ) относится к заболеваниям легких, которые препятствуют потоку воздуха из легких и вызывают трудности с дыханием. Хронический бронхит и эмфизема обычно составляют часть этого состояния.
американская некоммерческая организация, которая предоставляет профессиональную подготовку, услуги по трудоустройству и другие общественные программы для людей, у которых есть барьеры, препятствующие им иным образом получить работу. Кроме того, "Goodwill Industries" может нанимать ветеранов и лиц, которые не имеют образования или опыта работы или сталкиваются с проблемами трудоустройства. "Goodwill" финансируется огромной сетью розничных благотворительных магазинов, которые также работают как некоммерческие организации.