— Верите ли вы в бога?

— В какого именно?

На протяжении человеческой истории люди по всему миру поклонялись тысячам богов. Политеисты верят сразу во многих богов (theos означает по-гречески «бог», а poly — «много»). У викингов верховным божеством был Вотан (Один). К числу других их богов относились Бальдр (бог красоты), Тор (бог грома со своим огромным молотом) и его дочь Фруд. Были там среди прочих Снотра, Фригг и Ран (богини мудрости, деторождения и моря, соответственно).

Древние греки и римляне тоже были политеистами. Как и у викингов, их боги были очень похожи на людей — наделены сильными человеческими страстями и эмоциями. Двенадцать греческих богов и богинь нередко объединяют с аналогичными римскими, выполнявшими, как считалось, те же самые функции. Это, например, Зевс (у римлян — Юпитер), мечущий громы и молнии царь богов; Гера (Юнона), его жена; Посейдон (Нептун), бог морей; Афродита (Венера), богиня любви; Гермес (Меркурий), вестник богов, летавший при помощи крылатых сандалий; Дионис (Вакх), бог вина. Из основных религий, сохранившихся до наших дней, политеистическим является индуизм с его тысячами богов.

Бесчисленное множество греков и римлян полагали, будто их боги реально существуют: молились им, приносили им в жертву животных, благодарили богов за удачу и обвиняли их, когда что-то шло не так. Откуда мы знаем, что эти жившие в эпоху античности люди заблуждались? Почему теперь никто не верит в Зевса? Точный ответ нам неизвестен, но большинство из нас уверенно согласится с тем, что по отношению к вышеперечисленным древним богам все мы атеисты («теистом» называют того, кто верит в бога или богов, а «атеистом» — приставка «а−» обозначает отрицание — того, кто не верит). Некогда римляне называли атеистами ранних христиан, потому что те не верили ни в Юпитера, ни в Нептуна, ни в кого-либо еще из толпы тогдашних божеств. Сегодня мы подразумеваем под этим словом людей, не верящих ни в каких богов вообще.

Как, подозреваю, и вы, я не верю ни в Зевса, ни в Посейдона, ни в Тора, ни в Венеру, ни в Купидона, ни в Снотру, ни в Марса, ни в Одина, ни в Аполлона. Не верю я и в древнеегипетских божеств, таких как Осирис, Тот, Нут, Анубис или его брат Гор, о котором, как об Иисусе и о множестве других богов по всему миру, говорили, будто он родился от девственницы. Также я не верю ни в Хадада, ни в Энлиля, ни в Ану, ни в Мардука, ни в прочих божеств Древней Вавилонии.

Я не верю ни в Аньянву, ни в Маву, ни в Нгаи, ни в какого-либо из африканских богов солнца. Кроме того, я не верю ни в Билу, ни в Гновээ, ни в Вало, ни в Вуриупранили, ни в Карраур, ни в какую угодно еще солнечную богиню аборигенных племен Австралии. Не верю также ни в кого из многочисленных кельтских богов и богинь: ни в ирландскую богиню солнца Этайн, ни в Элату — бога луны. Не верю ни в Мацзу, китайскую богиню воды, ни в бога-акулу Дакуваку с Фиджи, ни в хеттского морского дракона Иллуянку. Не верю ни в единого из бесчисленных сотен небесных, речных, океанских богов, богов солнца, звезд, луны, погоды, огня, леса… Так много богов, чтобы в них не верить!

А еще я не верю в Яхве, бога евреев. Но вполне вероятно, что вы в него верите, если были воспитаны в иудейской, христианской или мусульманской традиции. Еврейский бог был перенят христианами и (под арабским именем Аллаха) мусульманами. Христианство и ислам — побочные ветви более древней религии иудаизма. Первая часть христианской Библии полностью иудейская, и священная книга мусульман Коран тоже частично списана с еврейских манускриптов. Три эти религии — иудаизм, христианство и ислам — обычно принято объединять под общим названием «авраамических», поскольку все они восходят к мифическому прародителю Аврааму, также почитаемому в качестве отца-основателя еврейского народа. Мы еще встретимся с Авраамом в одной из следующих глав.

Все три авраамические религии называют монотеистическими, так как их приверженцы утверждают, будто верят только в одного бога. Есть несколько причин, почему я выразился «утверждают, будто». Яхве, главный бог современности (в силу чего я буду писать его с заглавной буквы — «Бог»), пробился с самых низов, начав свою карьеру как бог племени древних израильтян, о которых, по их мнению, заботился, считая своим «избранным народом». (То, что сегодня Яхве поклоняются во всем мире, — результат исторической случайности: распространения христианства в Римской империи после обращения императора Константина в 312 году.) Соседние племена чтили своих собственных богов, полагая, что те оказывают им особую протекцию. И хотя израильтяне поклонялись Яхве, богу своего племени, это вовсе не обязательно означает, будто они не верили в богов других, враждебных им, племен — например, в Ваала, бога плодородия древних хананеев, — они просто считали Яхве более могущественным и до крайности ревнивым: горе вам, если он поймает вас на заигрывании с другими богами.

Монотеизм современных христиан и мусульман также весьма сомнителен. Скажем, они верят в злого «дьявола», называемого Сатаной (в христианстве) или Шайтаном (в исламе). Известен он и под рядом других имен: Вельзевул, Князь Мира Сего, Нечистый, Лукавый, Белиал, Люцифер. И хотя богом его не называют, но наделяют богоподобными качествами; считается, что он, вместе с возглавляемыми им силами зла, ведет грандиозную войну против сил добра, возглавляемых Богом. Одни религии часто заимствуют идеи у других, более ранних. Так, представления о вселенской борьбе добра со злом идут, вероятно, от зороастризма — одного из древнейших вероучений, основанного персидским пророком Зороастром (Заратустрой) и оказавшего влияние на авраамические религии. Зороастризм — религия с двумя богами, где добрый бог (Ахура-Мазда) и злой (Ангра-Майнью) оспаривают первенство друг у друга. Небольшое количество зороастрийцев сохранилось до сих пор, главным образом в Индии. Вот, кстати, еще одна религия, которую я не исповедую и вы, наверное, тоже.

Одно из самых нелепых обвинений, предъявляемых атеистам (особенно популярное в Америке и исламских странах), — это будто они поклоняются Сатане. Конечно же, на самом деле в злых богов атеисты верят не более, чем в добрых. Они отрицают все сверхъестественное. В Сатану верят только религиозные люди.

Христианство напоминает политеизм и в других отношениях. «Отца, Сына и Святого Духа» называют «триедиными». Как именно это понимать — предмет длящихся столетиями дискуссий, зачастую яростных. Звучит как формула для сжатия политеизма в монотеизм. Будет простительно назвать это тритеизмом. Произошедший в ранней христианской истории раскол между Восточной (Православной) и Западной (Римско-католической) церковью был в значительной степени спровоцирован несогласием в следующем вопросе: от кого исходит (что бы это ни значило) Святой Дух — от Отца и Сына или же только от Отца. Богословы действительно проводят свое время в размышлениях на подобные темы.

А ведь есть еще Мария, мать Иисуса. Для католиков она богиня во всех отношениях, кроме наименования. Они отказываются называть ее богиней, но все равно молятся ей. Они верят, что она была «непорочно зачата». Что это означает? Ну, католики считают всех нас «рожденными во грехе». Даже крохотных младенцев, которым грешить вроде бы рановато. Как бы то ни было, по мнению католиков, Мария (как и Иисус) была исключением. Все остальные унаследовали грех Адама — самого первого человека. На самом деле Адама никогда не существовало, а следовательно, и грешить он не мог. Но католических богословов не смутить подобными мелочами. Также католики полагают, будто Мария, вместо того чтобы умереть, как остальные люди, была вся целиком утянута «вверх», на небо. Они изображают ее в виде «Царицы Небесной» (а иногда даже «Царицы Мира»!) с маленькой короной, едва удерживающейся на макушке. Все это, по-видимому, делает ее богиней как минимум не меньшей, чем многие тысячи индуистских божеств (которых сами индуисты называют различными проявлениями одного-единственного бога). Если древние греки, римляне и скандинавы были политеистами, значит, следует считать таковыми и католиков.

Молятся католики и отдельным святым — умершим людям, пользующимся репутацией исключительных праведников и «канонизированным» римским папой. Папа Иоанн Павел II канонизировал 483 новых святых, а нынешний папа, Франциск, — ни больше ни меньше как 813 за один день. Многим святым приписывают особые способности, усиливающие действенность молитв по определенным поводам или от определенных групп лиц. Так, святой Андрей — покровитель рыбаков, святой Бернвард — зодчих, святой Дрого — владельцев кофеен, святой Гуммар — лесорубов, святая Лидвина — конькобежцев. Если вам не хватает терпения, католик посоветует помолиться святой Рите Кашийской. Если ваша вера недостаточно тверда, попробуйте обратиться к святому Иоанну Креста. Испытываете недомогание или страдаете душевно — положитесь на святую Димфну. Больные раком склонны уповать на святого Перегрина. Потеряли ключи — святой Антоний, вот кто вам нужен. Кроме того, есть еще и ангелы различных рангов: от серафимов на самом верху иерархии до вашего личного ангела-хранителя. Промежуточные ступени вроде архангелов — посередине. Опять-таки католики будут отрицать, что считают ангелов богами или полубогами, и возразят, что на самом деле не молятся святым, а просто просят их замолвить словечко перед Богом. Мусульмане тоже верят в ангелов. Равно как и в демонов, которых называют джиннами.

Относятся ли Дева Мария, святые, архангелы и ангелы к богам и полубогам? Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение. Спорить, тождественны ли ангелы полубогам, — все равно что спорить об эквивалентности фей сильфидам.

И хотя вы, скорее всего, не верите ни в фей, ни в сильфид, вполне может быть, что вас вырастили в традициях одной из трех авраамических религий: иудейской, христианской или мусульманской. Вышло так, что меня растили как христианина. Я ходил в религиозные школы и был конфирмован в возрасте 13 лет по англиканскому обряду. А в 15 лет полностью порвал с христианством. Одна из причин состояла в следующем. Еще когда мне было девять, я сообразил, что если бы родился среди викингов, то твердо верил бы в Одина и Тора. Родись я в Древней Греции — поклонялся бы Зевсу и Афродите. Если бы в наше время я родился в Пакистане или Египте, верил бы, что Иисус — только пророк, а вовсе не Сын Божий, как учат христианские священники. Если бы мои родители были иудеями, я все еще ждал бы Мессию — долгожданного обещанного спасителя, — вместо того чтобы считать этим Мессией Иисуса, как учили меня в христианских школах. Люди, вырастающие в различных странах, подражают родителям и верят в бога или богов своей страны. Эти вероучения противоречат друг другу и, следовательно, не могут быть правильными все сразу.

Если же какое-то одно из них верно — почему непременно то, что случайно досталось вам вместе со страной рождения? Не нужно обладать чересчур саркастическим умом, чтобы однажды подумать: «Ну не примечательно ли, что почти каждый ребенок исповедует религию своих родителей и всякий раз именно она оказывается единственно верной!» Мало что вызывает во мне столько отвращения, сколько эта привычка метить малолетних детей религией их родителей: «католический ребенок», «протестантский ребенок», «ребенок-мусульманин». Подобные выражения можно услышать и из уст самих детей — слишком маленьких, чтобы обсуждать религиозные взгляды, не говоря уже о том, чтобы иметь свои собственные. Это представляется мне столь же абсурдным, как говорить о «ребенке-социалисте» или о «ребенке-консерваторе», а таких высказываний никто себе в жизни не позволит. Не думаю, что мы вправе рассуждать и о «детях-атеистах».

Ну а теперь еще несколько терминов для обозначения неверующих людей. Многие, даже не веря ни в одного из вышеперечисленных богов, предпочитают избегать слова «атеист». Некоторые просто говорят: «Я не знаю, мы не можем знать». Такие люди зачастую называют себя агностиками. Ввел это понятие (на основе греческого слова «незнающий») Томас Генри Гексли, также известный под прозвищем «дарвиновский бульдог», поскольку он публично отстаивал идеи Дарвина, когда Дарвин был слишком нерешителен, слишком занят или слишком болен, чтобы постоять за себя самому. Некоторые из тех, кто называет себя агностиками, полагают, что боги могут с равной вероятностью как существовать, так и не существовать. Мне такая позиция кажется неубедительной, и Гексли со мной согласился бы. Мы не можем доказать, что фей не существует, но это не значит, будто мы считаем вероятность их существования равной 50 %. Более рассудительные агностики говорят, что не могут утверждать наверняка, но думают, что существование любых богов крайне маловероятно. Другие, возможно, скажут, что оно не так уж и невероятно, просто нам это неведомо.

Также есть те, кто не верит ни в одного из упоминавшихся здесь богов, но все равно нуждается в «некой высшей силе», в «истинно духовном начале», в созидательном разуме, о котором мы не знаем ничего, кроме того, что он сотворил Вселенную. Эти люди, вероятно, скажут что-нибудь вроде следующего: «Я, пожалуй, не верю в Бога, — подразумевая, по-видимому, авраамического бога, — но не могу поверить и в то, что воспринимаемый нами мир — это все, что есть. Должно существовать и что-то большее, что-то потустороннее».

Некоторые из них называют себя пантеистами. Верования пантеистов несколько туманны. Они говорят что-нибудь типа «мой бог — это все», или «мой бог — Вселенная», или «мой бог — это глубокая тайна всего недоступного нашему пониманию». Великий Альберт Эйнштейн употреблял слово «Бог» в значении, весьма близком к последнему приведенному определению. Это сильно отличается от того бога, который слушает ваши молитвы, читает сокровенные мысли и прощает вам грехи (или карает за них) — то есть делает все то, чем предположительно занимается Бог Авраама. Эйнштейн категорически отрицал веру в какое-либо персонифицированное божество, способное к подобным действиям.

Еще есть те, кто называет себя деистами. Они не верят ни в кого из тысяч известных историкам персонифицированных богов. Но их вера несколько конкретнее, чем у пантеистов. Они верят в разумного творца (разумное начало), который придумал законы Вселенной и привел в действие все мировые механизмы при зарождении времени и пространства, после чего он (или оно?) отошел в сторону и расслабился, предоставив вещам развиваться самостоятельно согласно установленным им законам. Некоторые из отцов-основателей США — например, Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон — были деистами. Подозреваю, что, доведись им жить не в восемнадцатом столетии, а после Чарльза Дарвина, они были бы атеистами, но доказать этого я не могу.

Когда люди называют себя атеистами, они не имеют в виду, будто располагают доказательствами отсутствия богов. Строго говоря, невозможно доказать несуществование чего-либо. У нас нет положительных подтверждений того, что богов не существует, так же как нет доказательств отсутствия фей, сильфид, эльфов, домовых, лепреконов и розовых единорогов. Аналогичным образом мы не можем доказать, что на свете нет Санта-Клауса, Пасхального зайца и Зубной феи. Вы можете выдумать миллиарды вещей, которые никто не сможет опровергнуть. Философ Бертран Рассел выразил эту мысль при помощи яркого и запоминающегося образа. Если вам заявят, говорил он, будто вокруг Солнца вращается по орбите фарфоровый чайник, вы не сможете опровергнуть это утверждение. Но невозможность опровергнуть явление — слабоватая причина для веры в него. В некотором очень строгом смысле мы все должны быть «чайниковыми агностиками». На практике же все мы — «а-чайникисты». Вы можете быть атеистом в том же самом (формально агностическом) смысле, в каком вы а-чайникист, а-феист, а-эльфист, а-единорогист и а-все-что-только-можно-выдумать-ист.

Строго говоря, мы все должны быть агностиками по отношению к миллиардам тех вещей, что каждый может придумать и никто не способен опровергнуть. Но мы не верим в них. И пока кто-нибудь не предъявит нам причину, чтобы поверить, такая вера будет пустой тратой времени. Именно с подобным отношением мы подходим к Тору, Аполлону, Ра, Мардуку, Митре и Великому Джуджу с Горы. Нельзя ли нам продвинуться чуть дальше и посмотреть точно так же на Яхве или Аллаха?

Я сказал «пока кто-нибудь не предъявит причину». Ну что же, очень многие люди предъявляли свои причины для веры в того или иного бога или же в какую-либо разновидность «высшей силы» и «разумного творца». Следовательно, надо рассмотреть эти причины и понять, насколько они убедительны. Некоторые из них мы обсудим в этой книге. Особенно в ее второй части, где речь пойдет об эволюции.

Что касается данной неисчерпаемой темы, пока скажу только одно: эволюция — установленный факт. Мы с вами — родственники шимпанзе, чуть более дальние родственники нечеловекообразных обезьян, гораздо более дальние родственники рыб и так далее.

Многие верят в своего бога или богов на основании письменного источника: Библии, Корана или еще какой-нибудь священной книги. Эта глава уже должна была подготовить вас к тому, чтобы счесть такую причину сомнительной. На свете столько различных верований. Откуда вы знаете, что правдива именно та священная книга, на которой вы выросли? А если все прочие книги ошибаются, тогда что дает вам основания считать свою менее ошибочной, чем другие? Вероятно, многие из тех, кто читает эти строки, выросли на одном определенном священном писании — на христианской Библии. В следующей главе речь пойдет именно о ней: кто написал Библию и почему кто-либо должен считать написанное в ней правдой?

Многое ли из того, что мы читаем в Библии, правда?

Откуда мы вообще знаем, что какой бы то ни было исторический факт действительно имел место? Откуда мы знаем, что существовал Юлий Цезарь? Или Вильгельм Завоеватель? В живых не осталось ни одного очевидца, да и очевидцы на удивление ненадежны — это вам скажет любой полицейский, занятый сбором свидетельских показаний. О существовании Цезаря и Вильгельма мы знаем потому, что археологами были обнаружены указывающие на то предметы, а также потому, что сохранилось множество прижизненных документальных подтверждений. Но когда для удостоверения подлинности события или личности имеется только одно свидетельство, да еще и записанное много десятилетий или веков после смерти всех мыслимых очевидцев, историков одолевают сомнения. Такое свидетельство будет считаться малоубедительным, поскольку оно передавалось из уст в уста и запросто могло исказиться. Особенно если тот, кто записал его, был изначально предвзят. Как сказал Уинстон Черчилль: «История будет ко мне благосклонна. Я собираюсь написать ее». В этой главе мы увидим, что почти ко всем историям Нового Завета про Иисуса есть вопросы. Что касается Ветхого Завета, ему придется подождать до главы 3.

Иисус должен был говорить на арамейском — семитском языке, близком к ивриту. Книги Нового Завета были в оригинале написаны по-гречески, а Ветхого — по-древнееврейски. Существует множество переводов на английский. Самый известный из них — это датируемая 1611 годом. Библия короля Иакова, названная так потому, что ее заказал король Иаков I Английский (он же Иаков VI Шотландский). Я предпочитаю именно версию короля Иакова, ее язык прекрасен, что неудивительно — ведь речь идет об английском языке времен Шекспира. Но поскольку современным читателям этот язык не всегда понятен, я нехотя принял решение использовать здесь один из современных переводов — Новую международную версию. Все библейские цитаты взяты оттуда, если не указано иное.

Существует игра, которой часто забавляются на вечеринках, известная как испорченный телефон (в Америке ее называют китайским телефоном, а в Британии — китайским шепотом). Вы рассаживаете в ряд, скажем, десять человек. Первый нашептывает что-нибудь (например, некую историю) на ухо второму. Второй пересказывает это, также шепотом, третьему. Третий — четвертому и так далее. В конце концов, когда рассказ доходит до десятого игрока, тот произносит его вслух для всей компании. Если первоначальная история не была до чрезвычайности короткой и простой, она претерпит значительные изменения, нередко забавные. Передаваясь по цепочке, поменяются не только отдельные слова, но и важные подробности рассказа.

До изобретения письменности и возникновения археологической науки устный пересказ баек со всеми присущими ему свойствами испорченного телефона был единственным — и ужасающе ненадежным! — источником знаний об истории. С каждым новым поколением рассказчиков, приходившим на смену предыдущему, история искажалась все сильнее и сильнее. В конечном итоге реально происходившие события растворялись в мифах и легендах. Трудно сказать, существовал ли какой-нибудь живой прототип у легендарного греческого героя Ахилла или у ставшей притчей во языцех красавицы Елены, чей лик «тысячи судов гнал в дальний путь»[1]. Когда поэт Гомер наконец записал эти истории (а мы не знаем, когда это произошло, даже в каком веке), они уже были исковерканы многими поколениями устных рассказчиков. Какая бы то ни было достоверная правда улетучилась из них. Мы не знаем ни кем был этот «Гомер», ни когда он жил; был ли он слепым, как гласит легенда; один это был человек или несколько. Не знаем мы также, откуда взялись его истории, прежде чем их исказило сито многочисленных пересказов. То ли сперва это было изложение фактов, затем до неузнаваемости приукрашенное, то ли это изначально был вымысел, впоследствии многократно перевиравшийся…

То же самое касается и историй из Ветхого Завета. У нас не больше оснований верить им, чем гомеровским историям об Ахилле и Елене. Рассказы про Авраама и Иосифа — это еврейские легенды, точно так же как сказания Гомера — легенды греческие. Ну а как насчет Нового Завета? Тут больше надежды отыскать подлинные факты — ведь речь идет о периоде относительно недавнем: всего о каких-то двух тысячах лет назад. Но много ли нам действительно известно об Иисусе? Можем ли мы быть уверены хотя бы в том, что он существовал? Большинство исследователей — хотя и не все — склоняются к тому, что да. Какими же доказательствами мы располагаем?

Евангелия? Их печатают в начале Нового Завета, поэтому можно подумать, что они были написаны первыми. В действительности же самые древние книги Нового Завета находятся ближе к концу — это послания апостола Павла. К сожалению, о жизни Иисуса Павел практически не упоминает. Он много говорит о духовном значении Иисуса, особенно о его смерти и воскресении. Но почти ничего такого, что могло бы хоть сколько-нибудь претендовать на изложение исторических фактов. Возможно, Павел считал, что его читателям биография Иисуса уже известна и так. Но может быть, он сам ее не знал: напоминаю, что евангелия еще не были написаны. Или же он просто не считал это важным. Отсутствие в посланиях Павла информации об Иисусе приводит историков в недоумение. Не странно ли, что Павел, желавший, чтобы люди поклонялись Иисусу, практически не рассказывает им, что же именно тот сказал и сделал?

Другая причина беспокойства историков — почти полное отсутствие упоминаний об Иисусе в каких-либо источниках помимо евангелий. Писавший по-гречески еврейский историк Иосиф Флавий (37 — ок. 100) не нашел сказать ничего, кроме следующего:

Многие историки полагают, что этот фрагмент — фальшивка, вставленная каким-нибудь христианским переписчиком. Наиболее подозрительная фраза: «То был Христос». В иудейской традиции Мессией (Христос — просто греческий перевод этого слова) называют долгожданного царя или полководца, который должен родиться, чтобы одолеть всех врагов еврейского народа. Христиане учили, что Мессией был Иисус. Но тот вовсе не выглядит полководцем с точки зрения правоверного иудея. И это еще очень мягко говоря. Проповедь мира — вплоть до совета подставлять другую щеку после удара — совсем не то, чего мы ожидаем от бравого вояки. Иисус не только не повел евреев против их тогдашних угнетателей — римлян, но и смиренно позволил этим последним казнить себя. Мысль, будто Иисус был Мессией, показалась бы столь набожному иудею, каким был Иосиф Флавий, абсолютно нелепой. Ну а если бы Иосиф вопреки своему воспитанию вдруг решил, что Мессией оказалась именно такая неожиданная личность, как Иисус, он поднял бы вокруг этого немало шуму, а не просто обронил бы между делом: «То был Мессия». Все это очень смахивает на позднейшую христианскую подделку. Именно такого мнения и придерживаются большинство исследователей в наши дни.

Помимо этого, единственным древним историком, упомянувшем об Иисусе, был римлянин Тацит (54–120). Приписываемое ему свидетельство выглядит более убедительным благодаря аргументу «от противного»: ничего хорошего о христианах Тацит не говорит. Описывая на латыни эпизод, связанный с преследованиями ранних христиан императором Нероном, он сообщает следующее:

Как бы то ни было, подлинность данного фрагмента тоже считается сомнительной.

По мнению большинства, хотя и не всех, исследователей, соотношение вероятностей говорит в пользу того, что Иисус все-таки существовал. А ведь мы могли бы знать наверняка, не сомневайся мы в исторической достоверности четырех евангелий Нового Завета. Вплоть до недавнего времени никто и не подвергал их сомнению. В английском языке есть даже устойчивое выражение «евангельская истина», обозначающее высшую степень правдивости. Но сегодня, после исследований ученых (преимущественно немецких) девятнадцатого и двадцатого столетий, этот оборот звучит несколько фальшиво.

Кто написал евангелия? Когда? Многие ошибочно полагают, что Евангелие от Матфея написал сам мытарь Матфей, один из двенадцати ближайших сподвижников Иисуса. А Евангелие от Иоанна якобы составил другой человек из той же компании — Иоанн, известный также как «возлюбленный ученик». Авторство Евангелия от Марка приписывают молодому приятелю Петра, самого главного из всех учеников Иисуса, а Евангелия от Луки — некоему врачу, дружившему с апостолом Павлом. Но ни у кого нет ни малейшего представления о том, кто действительно написал эти тексты. Ни в одном из четырех случаев нет никаких убедительных доказательств. Ранние христиане просто для удобства поставили в начале каждого из евангелий чье-нибудь имя. Вероятно, это выглядело лучше скучных нейтральных обозначений вроде A, B, C или D. Ни один серьезный исследователь сегодня не думает, будто евангелия написаны очевидцами, и все сходятся на том, что даже самое древнее, от Марка, было составлено через 35–40 лет после смерти Иисуса. Лука и Матфей взяли большинство своих историй у Марка плюс кое-что из ныне утраченного греческого документа, так называемого источника Q. Все, что изложено в евангелиях, пострадало от десятилетий устной передачи, и прежде чем эти четыре текста были записаны, они подверглись свойственным испорченному телефону искажениям и преувеличениям.

Убийство президента Кеннеди в 1963 году видели своими глазами сотни людей. Оно заснято на пленку. О нем в тот же день сообщили все газеты мира. Была создана Комиссия Уоррена — специальный орган, призванный расследовать происшедшее во всех подробностях. Итоговый 888-страничный доклад комиссии утверждает, что Кеннеди был застрелен Ли Харви Освальдом, действовавшим в одиночку. Однако с годами событие обросло мифами, легендами и теориями заговора, которые, вероятно, будут множиться, передаваясь из уст в уста еще долго после смерти всех очевидцев.

После так называемых терактов 11 сентября, случившихся в Нью-Йорке и Вашингтоне, прошло почти двадцать лет — меньше, чем между кончиной Иисуса и написанием самого первого из евангелий, от Марка. События 11 сентября тщательно задокументированы, изложены множеством свидетелей и с тех пор всячески пережеваны вплоть до мельчайших деталей. Однако же по их поводу нет никакого единства мнений. Интернет бурлит противоречивыми слухами, легендами и теориями. Одни видят здесь американский заговор. Другие — происки Израиля. Кое-кому даже чудятся козни инопланетян. Одно время некоторые бездоказательно считали вдохновителем терактов иракского диктатора Саддама Хусейна. В их глазах это оправдывало ввод войск в Ирак президентом Бушем (хотя официальная причина вторжения всегда была иной). Очевидцы фотографировали лик Сатаны, мерещившийся им в облаках пыли, висевших в тот день над Нью-Йорком.

К сожалению — и с появлением интернета это стало особенно ясно, — люди любят сочинять небылицы. Слухи и сплетни распространяются подобно эпидемиям, вне зависимости от того, правдивы они или нет. Великому американскому писателю Марку Твену приписывают высказывание: «Ложь обойдет полсвета, пока правда едва успеет обуться». И речь идет не только о злонамеренном обмане, но и просто о хороших историях, которые, хоть они и неверны, приятно и весело рассказывать, особенно если вам их выдали за чистую монету и вы не знаете точно, правда это или нет. Или об историях, что, даже не будучи забавными, сверхъестественны и необъяснимы — вот еще одна причина, почему многие передают их из уст в уста.

Приведу типичный пример, как вымышленная история распространяется благодаря своей занимательности и соответствию людским ожиданиям и предубеждениям. Вначале ознакомлю вас с контекстом. Вам, возможно, приходилось слышать о церковном «восхищении». Некоторые проповедники и авторы, опираясь на отдельные пассажи из Библии, умудрились убедить тысячи людей, преимущественно американцев, что в ближайшее время немногие счастливцы, избранные за свою праведность, внезапно поднимутся в воздух и вознесутся на небеса. Это «восхищение» возвестит обещанное «второе пришествие» Иисуса. Все остальные — невосхищенные — люди будут «отвергнуты». Наши знакомые начнут вдруг бесследно исчезать. Под «вознесением на небеса» подразумевается, вероятно, что восхищенные австралийцы и восхищенные европейцы рванут в противоположных направлениях!

А теперь собственно обещанная история. Это чистая выдумка, но многие в нее верят, и она наглядно показывает, как может распространиться хорошая байка. Некая женщина из Арканзаса ехала вслед за грузовиком, который вез надутые воздушные шары, имевшие форму людей в натуральную величину. Грузовик разбился, и розовые надувные куклы, наполненные гелием, стали подниматься в небо. Женщина, думая, что на ее глазах совершается восхищение и второе пришествие Христа, завопила: «Он вернулся, вернулся!» — и на полном ходу полезла через люк в крыше своей машины, дабы тоже быть взятой на небо. Все это закончилось массовым столкновением 20 автомобилей, убившим 13 ни в чем не повинных людей, а также саму героиню повествования. Обратите внимание на вымышленную подробность о 13 невинных жертвах. Вы, возможно, думаете, что пустым пересудам такая точность деталей не свойственна. В таком случае вы ошибаетесь.

Судите сами, насколько эта история «заразна». Если бы кто-то рассказал вам ее как реальный случай, вы почти наверняка поспешили бы пересказать ее кому-нибудь еще. Байки разносятся просто потому, что они хорошие. Быть может, дело в их занятности. Быть может, в том, что нам приятно всеобщее внимание, когда мы рассказываем что-нибудь интересное. История с наполненными гелием куклами не просто чрезвычайно яркая — она еще и перекликается с человеческими упованиями и заранее составленными суждениями. А разве это не могло быть справедливо и для историй о чудесах Иисуса и о его воскресении? Наверняка ведь первые адепты молодой христианской религии с особенным рвением разносили байки и слухи об Иисусе, не проверяя их достоверность.

Возьмем искаженные пересказами легенды про 11 сентября или гибель Кеннеди: вообразите, насколько легче и основательнее они бы исказились, не будь у нас кинокамер, газет и никаких письменных свидетельств, оставленных ранее чем через 30 лет после случившегося. Нам было бы не на что опереться, кроме устных сплетен. Именно так обстояли дела после смерти Иисуса. По всему Восточному Средиземноморью, от Палестины до Рима, были разбросаны изолированные очаги христианства самого разного толка. Контакты между этими обособленными группками были слабыми и нерегулярными. Евангелия еще не были написаны. Нового Завета, чтобы объединить разрозненные общины, не существовало. У них не было согласия по множеству вопросов: например, следует ли считать христиан иудеями (и подвергать обрезанию) или же это совершенно новая религия. Сквозь некоторые послания апостола Павла проглядывает личность сильного лидера, стремящегося навести порядок в этой неразберихе.

Установленный библейский «канон» — то есть совокупность книг, включенных в официальный список, — окончательно сложился только через несколько веков после смерти Павла. Стандартный канон той Библии, которую читают сегодня христиане (точнее, протестанты), включает в себя 27 книг Нового Завета и 39 — Ветхого. (У христиан, исповедующих католицизм и православие, есть еще набор дополнительных книг, нередко называемых апокрифами.)

Хотя в официальный канон входят только евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, мы увидим, что примерно в одно время с ними было составлено множество других жизнеописаний Иисуса. В значительной степени канон был утвержден в ходе съезда церковных иерархов, известного как Римский собор 382 года. Это произошло в те богатые событиями дни, что наступили для христианства после признания его официальной религией Римской империи вследствие обращения императора Константина Великого. Если бы не Константин, вы, возможно, были бы воспитаны в поклонении Юпитеру, Аполлону, Минерве и прочим богам Древнего Рима. Значительно позже христианство распространилось по всей Южной Америке усилиями двух других великих империй: Португальской (в Бразилии) и Испанской (на остальной части континента). Повсеместное присутствие ислама на севере Африки, Индостане и Ближнем Востоке — также следствие завоеваний.

Как я уже сказал, евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна были всего лишь четырьмя из множества ходивших по рукам во времена Римского собора. К некоторым из менее известных евангелий я вскоре еще вернусь. Все они могли бы войти в канон, но по различным причинам ни одно из них туда не попало. Зачастую дело было в том, что их сочли еретическими — это просто-напросто означает, что их содержание противоречило «правоверным» воззрениям участников собора. Некоторую проблему составило и то, что они были написаны чуть позже евангелий от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Но, как мы уже знаем, даже евангелие от Марка появилось недостаточно рано для того, чтобы рассматривать его как надежное свидетельство.

Четыре евангелия, оказавшиеся в привилегированном положении, были выбраны отчасти вследствие причин, имеющих больше отношения к поэтической прихоти, нежели к исторической правде. Так, Ириней — один из богословов, оказавших влияние на историю раннего христианства и известных как Отцы Церкви, — жил примерно за двести лет до Римского собора. И он был убежден, что евангелий должно быть ровно четыре, не больше и не меньше. Ириней указывал (как будто это имело какое-то отношение к делу) на то, что есть четыре стороны света и четыре ветра. Отметил он также (как если бы сказанного было недостаточно), что в Откровении Иоанна божий трон стоит на четырех животных с четырьмя лицами. Судя по всему, этот образ был навеян ветхозаветным пророком Иезекиилем, коему привиделись четыре животных, вышедших из клубящегося вихря, с четырьмя лицами каждое. Четыре, четыре, четыре, четыре — от четверки никак не отделаться. Очевидно, что и канонических евангелий должно быть четыре! К моему прискорбию, подобные «рассуждения» сходят в богословии за логику.

Само Откровение, кстати говоря, было включено в канон лишь позже, а лучше бы его не включали вообще. На острове Патмос некоему парню по имени Иоанн приснился странный сон, и Иоанн записал его. Всем нам снятся сны, зачастую довольно-таки странные. Мои, например, почти всегда такие, но я не записываю их и уж точно не нахожу их настолько интересными, чтобы докучать ими другим людям. По части странности сновидение Иоанна превосходит большинство людских снов (почти как если бы спящий был под действием наркотиков). Оно оказало большое влияние на умы, просто потому что сумело каким-то образом попасть в библейский канон и снискало себе репутацию пророческого. Его очень любят цитировать пылкие американские проповедники. Наряду с Первым посланием апостола Павла к Фессалоникийцам Откровение Иоанна — основной источник уже упоминавшейся здесь идеи о «восхищении Церкви». Также из него берет начало опасное представление о том, что долгожданное Второе пришествие Христа станет возможным только после так называемой битвы при Армагеддоне. Вследствие этого убеждения некоторые американцы жаждут всеобщей войны на Ближнем Востоке с участием Израиля. Они считают, что это и будет «Армагеддон».

Книги об «отвергнутых» пользуются поразительной популярностью, и тысячи людей, главным образом в США, искренне лелеют нелепое убеждение, что «восхищение» действительно произойдет. Причем в самое ближайшее время. Существуют даже веб-сайты, рекламирующие платные услуги по уходу за вашей кошкой на случай, если вдруг вас без предупреждения «вознесут» на небо во плоти. Печально, что люди не понимают, насколько велика роль случайности в том, какие книги вошли в канон, а какие оказались… отвергнутыми!

Большой промежуток времени, прошедший между смертью Иисуса и написанием евангелий, — не единственная причина сомневаться в исторической достоверности последних. Кроме того, они еще и противоречат друг другу. Хотя все евангелия единодушно утверждают, что Иисуса сопровождали двенадцать особо приближенных учеников, однако насчет того, кем были все эти люди, нет никакого согласия. Матфей и Лука ведут родословную Иосифа, мужа Марии, от царя Давида через два совершенно не похожих друг на друга ряда предков, коих Матфей насчитал 25, а Лука — 41. Мало того, предполагается, будто Иисус родился от девственницы, — таким образом, считать Иисуса потомком Давида на том основании, что потомком Давида был Иосиф, христиане никак не могут. Также в евангелиях встречаются расхождения с установленными историческими данными — например, о римских правителях и их деятельности.

Еще одна проблема, не позволяющая принять евангелия за правдивое изложение событий, связана с прослеживаемым в них навязчивым стремлением к исполнению пророчеств Ветхого Завета. Особенно это касается Матфея. Он производит впечатление человека, вполне способного выдумать происшествие и вписать его в евангелие, просто чтобы оправдать какое-нибудь пророчество. Самый вопиющий пример — сочиненная им легенда о том, что Мария родила Иисуса, будучи девственницей. Эта одна из тех легенд, которым в полной мере удалось зажить своей собственной жизнью. Матфей рассказывает про ангела, явившегося заверить Иосифа, что его нареченная супруга Мария беременна от Бога, а не от другого мужчины. (Кстати говоря, это расходится с рассказом Луки, где ангел приходит непосредственно к Марии.) Как бы то ни было, Матфей без тени смущения продолжает, честно признаваясь своим читателям, что

Пожалуй, слово «смущение» я употребил здесь не к месту. У Матфея, кем бы он ни был, представления об исторической достоверности сильно отличались от наших. Исполнение пророчества было для него важнее того, что происходило на самом деле. И он бы не понял, почему я так выразился — «без тени смущения».

Совершенно не понял Матфей и самого пророчества. Оно находится в седьмой главе книги пророка Исаии. И из чтения этой книги очевидно — впрочем, похоже, не для Матфея, — что речь идет не об отдаленном будущем, а о ближайших событиях. Пророк говорил царю Ахазу о некой конкретной молодой женщине, которая присутствовала там же и даже была на тот момент уже беременной.

«Дева» из приведенной Матфеем цитаты соответствует слову «альма» в древнееврейском тексте Исаии. «Альмой» могли называть девственницу, но могли и просто молодую женщину — примерно так же, как обстоит дело с английским словом maiden, используемым в обоих значениях. Когда книгу Исаии перевели на греческий для той версии Ветхого Завета, называемой Септуагинтой, которую мог читать Матфей, «альма» превратилась в «партенос» — а это слово уже определенно означает именно «девственницу». Простая ошибка переводчика положила начало повсеместно распространившемуся мифу о Пресвятой Деве Марии, ставшей для католиков своего рода богиней, «Царицей небесной».

Вследствие все того же стремления осуществлять пророчества и Матфей, и Лука сделали так, чтобы Иисус родился в Вифлееме. Еще один ветхозаветный пророк, Михей, предсказал, будто Вифлеем, «город Давидов»[5], станет местом рождения иудейского Мессии. В Евангелии от Иоанна признается, весьма здраво, что Иисус родился в Назарете, где жили его родители. Иоанн сообщает, что люди удивлялись: каким образом Иисус, если он действительно Мессия, мог родиться в Назарете? Марк о его рождении вообще не упоминает. Но как Матфей, так и Лука хотели, чтобы исполнилось пророчество Михея, и каждый из них постарался найти способ переместить родину Иисуса из Назарета в Вифлеем. Увы, сделали они это двумя различными, несовместимыми друг с другом способами.

Лука в качестве решения загвоздки использовал налог, установленный римским императором Августом. Введение этого налога, если верить Луке, сопровождалось переписью населения. Здесь евангелист намухлевал с датами, поскольку нынешним историкам известно, что никакой переписи населения в соответствующее рассказу время не было. Но пускай. Каждый, чтобы быть правильно учтенным в переписи, должен был отправиться в «свой город»[6]. И хотя на самом деле Иосиф жил в Назарете, «своим городом», согласно Луке, был для него Вифлеем. Почему же? Потому что Иосиф был потомком царя Давида по мужской линии, а Давид был родом из Вифлеема. Все это, кстати, само по себе нелепо. По собственным же словам Луки, Давид был предком Иосифа в 41-м поколении. По какому такому закону «своим городом» человека мог бы считаться город, где родился его столь отдаленный предок? У вас есть хотя бы малейшее представление о том, кем был ваш предок в 41-м поколении по мужской линии? Сомневаюсь, сможет ли даже королева Елизавета ответить на такой вопрос. Как бы то ни было, Лука утверждает, что именно поэтому Иисус родился в Вифлееме. Его родители прибыли из Назарета к месту рождения Иосифова предка в 41-м поколении, чтобы принять участие в переписи.

Матфей подходит к осуществлению пророчества Михея иначе. У него, судя по всему, Мария с Иосифом изначально живут в Вифлееме, а потому там же родился и Иисус. Затруднением для Матфея было переместить их затем в Назарет. Для этого он прибегнул к помощи злого царя Ирода, пронюхавшего о рождении Иисуса в Вифлееме. Напуганный предсказанным появлением нового «Царя Иудейского», который его свергнет, Ирод распорядился перебить в Вифлееме всех младенцев мужского пола. Бог отправил ангела явиться Иосифу во сне, предупредить его и велеть ему бежать вместе с Марией и Иисусом в Египет. Вам, возможно, приходилось петь рождественский гимн с такими словами:

Мария и Иосиф вняли предупреждению и не возвращались из Египта до самой смерти Ирода. Однако и после этого они избегали появляться в Вифлееме, так как Бог в другом сновидении предупредил Иосифа, что для них представляет опасность и сын Ирода Архелай. Таким образом, Иосиф вместо Вифлеема

Матфей тут сработал чисто. Благополучно сплавил Иисуса в Назарет, а попутно даже умудрился записать на свой счет еще одно сбывшееся пророчество.

Я обещал вернуться к разговору о тех дополнительных евангелиях, числом около пятидесяти, что могли бы войти в канон наряду с книгами Матфея, Марка, Луки и Иоанна. По большей части они были составлены в первые два столетия нашей эры, но, как и в случае с четырьмя официальными евангелиями, их окончательные письменные версии основывались на более старых устных традициях (предположительно с добавлением свойственных «испорченному телефону» искажений). Сюда относятся Евангелие от Петра, Евангелие от Филиппа, Евангелие от Марии Магдалины, коптское Евангелие от Фомы, Евангелие детства от Фомы, Евангелие египтян и Евангелие Иуды Искариота.

В некоторых случаях причины, почему эти тексты не включили в канон, очевидны. Возьмем, к примеру, Евангелие Иуды Искариота. Во всей истории про Иисуса Иуда — главный злодей. Он выдал Иисуса властям, чтобы те арестовали его, судили и казнили. Согласно Евангелию от Матфея, мотивом для предательства была алчность: таким образом Иуда заработал 30 серебряных монет. Но, как мы уже видели, беда Матфея в его одержимости пророчествами из Ветхого Завета. Матфею хотелось, чтобы все, что ни происходило с Иисусом, было исполнением какого-нибудь пророчества. Стоит поинтересоваться, не стал ли и якобы жадный Иуда жертвой Матфеевой пророческой мании. На этот счет имеются подсказки, о которых мне сообщил историк-библеист Барт Эрман.

В книге пророка Захарии (глава 11, стих 12) сказано, что Захария получил тридцать сребреников. Не слишком впечатляющее совпадение. Пока мы не посмотрим, что же Захария говорит в следующем стихе:

Держите в уме «горшечника» и «бросил», возвращаясь к главе 27 у Матфея. Полный раскаяния, Иуда принес свои тридцать серебряных монет первосвященникам и старейшинам.

Первосвященники не захотели взять кровавые деньги. И потому потратили эти тридцать серебряных монет на покупку поля под названием… Земля Горшечника. Верный себе, Матфей завершает эпизод еще одним пророком, на сей раз Иеремией:

Евангелие Иуды — один из самых удивительных документов, обнаруженных в двадцатом веке. Люди знали, что такое евангелие существовало, поскольку оно упоминается (и осуждается) первыми Отцами Церкви. Но все считали его утраченным — возможно, уничтоженным как ересь. Как вдруг в 1978 году оно было найдено вместе с другими сочинениями и обрывками рукописей, хранившимися в какой-то пещере на протяжении примерно 1700 лет. Его случайно обнаружили египетские крестьяне. Как часто бывает в таких случаях, потребовалось некоторое время, прежде чем этот бесценный документ попал в руки к настоящим ученым, умеющим обращаться с ним надлежащим образом, и потому он успел несколько повредиться. Радиоуглеродный анализ датирует его 280 годом плюс-минус шестьдесят лет[11].

Этот вновь обретенный текст написан по-коптски — то есть на языке жителей Древнего Египта. Но его считают переводом более раннего, пока еще не найденного греческого источника — возможно, примерно ровесника четырех канонических евангелий. Как и их, его написал не тот, кто указан в качестве автора, то есть вряд ли это был Иуда собственной персоной. Данный документ по большей части состоит из бесед между Иудой и Иисусом. В нем излагается история предательства, но с точки зрения Иуды, во многом того оправдывающей. Из этого евангелия выходит, будто Иуда был единственным из двенадцати учеников, действительно посвященным в миссию Иисуса. Как мы увидим в главе 4, христиане верят, что Иисус был арестован и казнен в соответствии с Божьим замыслом — чтобы Бог мог отпустить человечеству грехи. И на самом деле «предательство» Иуды помогло Иисусу осуществить этот план. Иуда оказал Иисусу (а также Богу) услугу. Если это выглядит странно (а так и есть), то странность тут проистекает непосредственно из основной идеи христианства, что смерть Иисуса была необходимой жертвой, изначально задуманной Богом. Нетрудно понять, почему Римский собор мог счесть включение Евангелия Иуды в канон нежелательным.

По иным, но тоже понятным причинам не захотели туда включить и Евангелие детства от Фомы. Как обычно, никому не известно, кто написал его. Вопреки молве это не был «Фома неверный» — ученик, потребовавший доказательств, чтобы убедиться в воскресении Иисуса (вероятно, его следовало бы назначить святым покровителем ученых). Евангелие рассказывает удивительные вещи о детстве Иисуса, то есть о периоде его жизни, практически не упомянутом в официальном каноне. Если верить Евангелию детства, Иисус был озорным ребенком и не стеснялся щеголять своими магическими способностями. В возрасте пяти лет, играя возле ручья, он набрал оттуда грязи и слепил из нее двенадцать живых воробьев.

Воробей состоит более чем из ста миллиардов клеток: нервные клетки, мышечные клетки, клетки печени, клетки крови, клетки костной ткани и еще сотни различных типов клеток. Каждая клетка представляет собой миниатюрный механизм умопомрачительной сложности. Любое из двухсот воробьиных перьев — чудо изысканности и тонкости устройства. Во времена Иисуса никто таких подробностей не знал. Тем не менее можно подумать: наверняка взрослые были весьма впечатлены. Ведь чтобы одним махом сотворить все это из грязи, надо быть поразительно искусным волшебником. Но нет: Иосиф предпочел выбранить Иисуса, поскольку дело было в субботу, когда иудейские законы запрещают работать каким бы то ни было образом. Некоторые современные иудеи не станут в субботу даже щелкать выключателем, чтобы зажечь свет. За них это сделает специальный таймер. Существуют также жилые дома, где лифт по субботам останавливается на каждом этаже, чтобы вам не нужно было «работать», нажимая на кнопку.

На ругань Иисус отреагировал тем, что хлопнул в ладоши и сказал воробьям: «Летите»[12]. Те повиновались и, чирикая, улетели прочь.

Согласно Евангелию детства, юный Иисус мог использовать свои колдовские умения и не столь симпатичным образом. Как-то раз он шел через деревню, а другой ребенок наскочил на него и ушиб ему плечо. Иисус разозлился и сказал: «Ты никуда не пойдешь дальше»[13]. В тот же вечер мальчик упал замертво. Само собой, скорбящие родители нажаловались Иосифу и потребовали, чтобы тот следил за тем, как Иисус использует свою магическую силу. Им следовало бы быть осторожнее: Иисус тотчас же ослепил их. А незадолго до того ему досадил еще какой-то мальчик, и Иисус проклял его, так что тело мальчика полностью иссохло.

Было и хорошее. Когда один из товарищей Иисуса по играм погиб, упав с крыши, Иисус воскресил его. Подобным же образом он спас еще нескольких, а однажды исцелил человека, случайно рубанувшего себе топором по ноге. Как-то раз он помогал своему отцу-плотнику, и оказалось, что кусок дерева слишком мал. Ну не переделывать же хорошую работу из-за такой ерунды! Иисус просто удлинил деревяшку при помощи одного из своих волшебных заклинаний.

Никто не думает, будто сказочные чудеса из Евангелия детства от Фомы действительно происходили. Иисус не превращал грязь в воробьев, не убивал наскочившего на него мальчика и не ослеплял его родителей, точно так же как и не удлинял кусок дерева в плотницкой мастерской. Но почему тогда люди верят в столь же небывалые чудеса, описываемые в официальных, канонических евангелиях: в превращение воды в вино, хождение по воде, воскрешение мертвых? Поверили бы они в чудо с воробьями или в чудо удлинения доски, если бы Евангелию детства удалось попасть в канон? Что такого особенного в конкретных четырех евангелиях, которым повезло быть отобранными кучкой епископов и богословов в 382 году в Риме? Отчего здесь двойные стандарты?

Вот еще один пример двойных стандартов. Матфей сообщает, что в то самое мгновение, когда Иисус умер на кресте, большая завеса в Иерусалимском Храме разорвалась пополам, земля сотряслась, могилы разверзлись и мертвецы стали ходить по улицам. Следовательно, согласно официальному евангелию, в воскресении Иисуса не было ничего необычного. Всего за три дня до того, как Иисус сделал это сам, множество людей восстало из могил и разгуливало по улицам Иерусалима. Действительно ли христиане верят в такое? А если нет, то почему? У нас не меньше (или, лучше сказать, не больше) причин верить в это, чем в воскресение самого Иисуса. Каким образом религиозные люди решают, во что из выдуманных россказней им верить, а чего не замечать?

Как я уже говорил, большинство историков, хотя и не все, считают, что Иисус существовал. Но отсюда не так много чего следует. «Иисус» — латинизированная форма еврейского имени Джошуа, или Йешуа. Это было распространенное имя, и бродячие проповедники тоже были распространенным явлением. Нет ничего невероятного в том, что существовал проповедник по имени Йешуа. Их могло быть много. Что невероятно, так это будто кто-то из них превращал воду в вино (или грязь в воробьев), ходил по воде (или удлинял деревяшку), рождался от девственницы и воскресал из мертвых. Если вы хотите верить в подобные вещи, вам стоит поискать более надежных доказательств, чем те, что имеются на сегодняшний день. Как выразился астроном Карл Саган, необычайные утверждения требуют необычайных доказательств. Возможно, на это высказывание его вдохновил прославленный французский математик Лаплас, полагавший, что чем необычайнее факт, тем более сильными доказательствами он должен подтверждаться.

В заявлении, будто существовал бродячий проповедник по имени Иисус, нет ничего экстраординарного. И доказательства, хотя они и слабенькие, тут вполне «под стать»: скромные доказательства для скромного утверждения. Но вот уверения, что мать этого проповедника была девственницей, а сам он восстал из могилы, в самом деле крайне необычайны. Тут нужны по-настоящему хорошие доказательства. А их нет.

У Давида Юма, великого шотландского философа восемнадцатого столетия, имелись кое-какие идеи насчет чудес, и мне бы хотелось уделить им внимание, поскольку это важно. Изложу их своими словами. Если кто-то утверждает, будто видел чудо — например, делает сенсационное заявление, что Иисус воскрес из мертвых или же превратил в детстве грязь в воробьев, — то есть две возможности.

В главе 2 речь шла главным образом о Новом Завете. Повествуя о менее давних по сравнению с Ветхим Заветом временах, он был и остается наилучшей из всех попыток Библии стать исторической книгой. Ветхому Завету я не стану уделять много внимания. Он уводит нас еще глубже в призрачные царства мифов и легенд, и ученые-библеисты не принимают излагаемые там события всерьез. Но мифы сами по себе важны и интересны, так что в настоящей главе мы воспользуемся Ветхим Заветом как отправной точкой, чтобы поговорить о мифах и о том, как они возникают.

Авраам был родоначальником еврейской нации и основоположником трех важнейших монотеистических религий сегодняшнего мира: иудаизма, христианства и ислама. Но существовал ли он на самом деле? Как и в случае с Ахиллом и Гераклом или с Робин Гудом и королем Артуром, это невозможно узнать наверняка, и нет никаких убедительных аргументов в пользу того, что существовал. С другой стороны, существование Авраама не относится к необычайным утверждениям, требующим необычайных доказательств. В отличие от увеличения продолжительности дня Иисусом Навином, воскресения Иисуса Христа или трех дней, проведенных Ионой в брюхе огромной рыбы, ставки тут невысоки. У нас просто нет никаких доказательств ни за, ни против. То же самое относится и к царю Давиду — еще одному важнейшему герою иудейской истории. Давид не оставил следов ни в археологии, ни в каких-либо письменных документах помимо Библии. Поэтому можно предположить, что если он вообще существовал, то был мелким племенным вождем местного значения, а вовсе не тем великим царем, каким его изображают песни и легенды.

Кстати, о песнях. Песнь Соломона (также известная как Песнь песней, и это название лучше, поскольку ее автор совершенно точно не царь Соломон) — единственная эротическая книга Библии. Довольно удивительно, что Римский собор допустил ее в официальный канон. С ней связан один забавный факт. В Библии короля Иакова, то есть в самом известном переводе на английский, наверху каждой страницы имеются комментарии. «Песнь» — восхитительное поэтическое описание полового влечения между женщиной и мужчиной. И что же нам говорит христианский комментарий сверху? «Взаимная любовь Христа и его церкви». Бесподобно. И крайне типично для богословского мышления: не замечать того, что сказано на самом деле, и во всем видеть символы и аллегории.

В Библии короля Иакова есть страницы, написанные превосходным английским языком. Книга Екклесиаста как минимум не уступает Песни песней, хотя поэзия там полна уныния и разочарованности. Если вы хотите прочесть что-нибудь из Библии, рекомендую вам эти две книги: Екклесиаста и Песнь песней. Только убедитесь в том, что читаете версию короля Иакова. Переводы на современный английский попросту бесполезны. В смысле, как поэзия. Но они могут принести пользу, если вы хотите лучше понять, что именно говорится в древнееврейском оригинале. А это, вероятно, поможет вам понять и те вещи, которые религиозные наставники предпочли бы оставить для вас непонятыми! Если вы не знаете, о чем я, подождите до главы 4.

Эти две мои любимые библейские книги, Екклесиаст и Песнь песней, не претендуют на историзм в отличие от других книг Ветхого Завета — таких как, например, книги Бытия, Исхода, Царей или Паралипоменон. Книга Бытия, Исход, Левит, Книга Чисел и Второзаконие называются в христианстве Пятикнижием, а в иудаизме — Торой. Традиционно принято считать, что эти книги написаны Моисеем, но ни один серьезный исследователь так не думает. Как и в историях про Робин Гуда и его веселых молодцев или про короля Артура и рыцарей Круглого стола, в Пятикнижии, быть может, прячутся какие-то смутные фрагменты подлинных событий, но нет ничего, что действительно можно было бы назвать историей.

Великий, передаваемый из поколения в поколение миф еврейского народа повествует о египетском пленении евреев, об их героическом освобождении и уходе в Землю обетованную. Этой землей был Израиль — страна, текущая молоком и медом, которую Бог пообещал евреям и за которую они сражались с племенами, уже жившими там. Библия настойчиво повторяет эту легенду. А предводителем, выведшим евреев из Египта в обетованную землю, считается Моисей — тот самый Моисей, кто, согласно их верованиям, был автором пяти первых книг Библии.

Вы, вероятно, полагаете, что такое масштабное событие, как порабощение целой нации и ее массовое переселение много поколений спустя, должно было оставить следы в археологической летописи и в письменной истории Египта. К сожалению, ни тех ни других следов нет. Не существует никаких свидетельств, подтверждающих хоть что-нибудь, что напоминало бы египетский плен евреев. Судя по всему, этого пленения никогда не было, хотя легенда о нем наложила глубокую печать на всю иудейскую культуру. Когда в Библии упоминается Господь или Моисей, то часто вслед за этим идет «что вывел вас из Египта» или аналогичная по смыслу фраза.

Этот предполагаемый исход из Египта евреи отмечают каждый год праздником Песах. Его история, будь то правда или вымысел, весьма некрасива. Бог хотел, чтобы египетский царь, фараон, освободил рабов-израильтян. Вы можете подумать, что в божьей власти было чудесным образом заставить фараона принять соответствующее решение. Как мы увидим, Бог поступил с точностью до наоборот. Он вначале припугнул фараона, наслав на Египет десять казней. Каждая следующая казнь была отвратительнее предыдущей, так что в конце концов фараон сдался и отпустил рабов. В числе напастей было нашествие жаб, наказание язвами и нарывами, нашествие саранчи и тьма, опустившаяся на трое суток. Заключительная казнь стала решающим аргументом — это как раз ее годовщину отмечают при праздновании Песаха. Бог убил старшего ребенка в каждой египетской семье, но «прошел мимо»[14] жилищ евреев, чьих детей пощадил. Сынам Израилевым было велено пометить дверные косяки кровью ягненка, чтобы ангел смерти мог узнать, какие дома он не должен трогать в ходе своего детоубийственного пиршества. Казалось бы, Бог, будучи всемогущим и всеведущим, и так мог бы различить, где чей дом. Но, видимо, автор счел, что кровь агнцев добавит истории приятного колорита. Как бы там ни было, именно это легендарное событие до сих пор празднуют евреи по всему миру.

На самом деле фараон уже раньше готов был сдаться и отпустить израильтян, что было бы очень кстати, поскольку тогда все эти ни в чем не повинные дети остались бы в живых. Однако Бог умышленно воспользовался своими волшебными чарами и заставил фараона упорствовать, чтобы иметь возможность наслать на египтян еще несколько казней и этими «знамениями» показать им, кто тут главный. Вот что он сказал Моисею:

Бедняга фараон! Бог «ожесточил его сердце» с целью добиться отказа в освобождении евреев — специально чтобы иметь возможность осуществить свою затею с «прохождением мимо» их домов. Он даже заранее предупредил Моисея, что собирается заставить фараона сказать нет. В результате невинными жертвами стали все первенцы египтян, которые были убиты. Богом. Как я уже говорил, это неприятная история, и можно только порадоваться тому, что она никогда не происходила в действительности.

По сравнению с сомнительным египетским пленом рассказ о другом, вавилонском, пленении евреев намного достовернее. Тут имеется масса подтверждений. В 605 году до н. э. вавилонский царь Невухаднэццар осадил Иерусалим и увел с собой множество евреев. Примерно 60 лет спустя Вавилон был в свою очередь завоеван персидским царем Киром Великим. Тот позволил евреям вернуться на родину, что некоторые из них и сделали. Именно в эпоху, примерно соответствующую вавилонскому плену, и было написано большинство книг Ветхого Завета. Так что если вы вдруг думали, будто истории про Моисея и Давида, Ноя и Адама сочинены людьми, хорошо знакомыми с тем, что там якобы происходило, подумайте еще раз. То, что в Ветхом Завете выдается за историческое повествование, по большей части было написано между 600 и 500 годом до н. э., на много веков позже излагаемых событий.

О времени, когда на самом деле писался Ветхий Завет, нам дают подсказку анахронизмы в его тексте. Анахронизмом называют какую-либо деталь, которая неожиданно «всплывает» в неподходящую эпоху, — скажем, когда актер, играющий в костюмной постановке из жизни Древнего Рима, забывает снять наручные часы. Вот и в Книге Бытия есть прелестный анахронизм. Там утверждается, будто Авраам владел верблюдами. Однако археологические свидетельства говорят о том, что верблюды были одомашнены только через много столетий после предполагаемой смерти Авраама. И, судя по всему, одомашнены они были именно во времена вавилонского пленения, то есть тогда, когда Книга Бытия и была написана.

Что же в таком случае можно сказать о мифах, изложенных в начале Книги Бытия? Об Адаме и Еве? Или о Ноевом ковчеге? Ну, история Ноя напрямую происходит от вавилонского мифа — легенды об Утнапиштиме, — что неудивительно, раз Книга Бытия датируется периодом вынужденного пребывания евреев в Вавилоне. А впервые эта легенда появляется в «Эпосе о Гильгамеше», где повествуется о том, как мифический шумерский царь Гильгамеш, искавший способа остаться бессмертным, услышал рассказ о великом потопе из уст самого Утнапиштима. Вавилоняне, как и шумеры, были политеистами. По их версии того же эпоса, боги решили устроить чудовищное наводнение, чтобы утопить все человечество. Но один из богов, повелитель вод Эа (у шумеров — Энки), предупредил Утнапиштима и посоветовал ему построить огромный корабль. Окончание истории практически совпадает с вариантом про Ноя: устройство и размеры ковчега подробно расписаны; животные всех видов были взяты на борт; голубь, ласточка и ворон отправлялись проверить, не спадает ли вода; корабль причалил к вершине горы и так далее. В другом месопотамском варианте мифа о потопе в роли Ноя выступает персонаж по имени Атрахасис, а причиной, почему богам захотелось утопить людей, послужило наше излишне шумное поведение. Все эти истории различаются некоторыми деталями, но суть у них одна и та же.

Близкородственная легенда есть и в греческой мифологии. Царь богов Зевс в гневе решил уничтожить человечество. Он затопил землю, и все утонули. Точнее, все за исключением одной пары: Девкалиона и его жены Пирры. Те спаслись в плавучем сундуке, в конце концов причалившем к горе Парнас. По всему миру распространены сходные мифы о великом потопе, в котором удалось выжить только одной семье. В легенде древних жителей Мексики ацтеков двое спасшихся, Кокскокс и его жена, плавали, укрывшись в полом древесном стволе, чтобы затем, как и Ной, высадиться на вершине горы и, спустившись оттуда, заселить мир заново.

Пребывая в блаженном неведении насчет вавилонских политеистических корней сказки про Ноя, придерживающиеся буквального прочтения Библии христиане из штата Кентукки собрали деньги (к слову, не облагаемые налогами), чтобы построить из дерева гигантский Ноев ковчег, открытый для платных посещений. Казалось бы, им стоило чуть больше задуматься о содержании легенды. Если бы она была правдой, места обитания разных видов животных соответствовали бы порядку их расселения из той точки, куда библейский ковчег в конечном итоге причалил, когда вода стала убывать, — то есть от горы Арарат в Турции. В действительности же мы видим, что на каждом континенте и острове есть свои, только для него характерные животные: сумчатые в Австралии, Южной Америке и на Новой Гвинее, муравьеды и ленивцы в Южной Америке, лемуры на Мадагаскаре. О чем они там, в Кентукки, думали? Может, воображали, будто господин и госпожа Кенгуру выскочили из ковчега и вприпрыжку помчались до самой Австралии, не произведя по дороге ни одного кенгуренка? Добавим сюда еще и господина и госпожу Вомбат, господина и госпожу Тасманийский Волк, господина и госпожу Тасманийский Дьявол, господина и госпожу Кроличий Бандикут и множество других сумчатых, которых не найти нигде, кроме Австралии. При этом каждый господин и каждая госпожа Лемур — по паре на каждый вид из 101 — двинули прямиком на Мадагаскар и никуда больше! А неужели господину и госпоже Ленивец пришлось ползти — да как медленно! — до самой Южной Америки? На самом-то деле, разумеется, все животные, так же как и их ископаемые останки, находятся именно там, где им и полагается быть в соответствии с принципами эволюции. Это стало одним из главных доказательств среди тех, что использовал Чарльз Дарвин. Предки сумчатых животных независимо эволюционировали в Австралии на протяжении миллионов лет, дав начало множеству различных ветвей этой группы: кенгуру, коалам, опоссумам, квоккам, кускусам и прочим. Другой набор млекопитающих развивался в Южной Америке, разделившись через миллионы лет на ленивцев, муравьедов, броненосцев и им подобных. Еще один набор видов, включая всех лемуров, возник на Мадагаскаре. И так далее.

Предания об Адаме и Еве или о Ное с его ковчегом не являются историческими, и ни один образованный богослов не считает их таковыми. Как и другие подобные им бесчисленные сказки, встречающиеся по всему свету, это так называемые мифы. В мифах нет ничего плохого. Некоторые из них красивы, и большинство интересны, но они — не история. К сожалению, многие невежественные люди, особенно в США и мусульманских странах, думают иначе. Мифы есть у всех народов. Те два, о которых я только что упомянул, — это еврейские мифы, ставшие чрезвычайно знаменитыми повсеместно, просто потому что им довелось попасть в священные каноны иудаизма, христианства и ислама.

Нам редко бывает что-либо известно об истоках древних мифов. Возможно, в некоторых случаях это изначально был рассказ о каком-то реальном событии — скажем, об отважном поступке некоего местного храбреца вроде Ахилла или Робин Гуда. Или же одаренный богатым воображением рассказчик развлекал собравшихся вокруг костра слушателей: травил байки, которые могли быть как переиначенным изложением действительно имевших некогда место фактов, так и просто забавной выдумкой — наподобие повести о Синдбаде-Мореходе. Такому рассказчику ничто не мешало пользоваться уже знакомыми аудитории героями более ранних мифов — образами вроде Геракла, Ахилла, Аполлона, Тесея. Или, если взять ближе к нашим с вами временам, персонажами вроде Братца Кролика, Супермена или Человека-Паука. Кроме того, рассказчик мог задумывать свои истории так, чтобы они не просто были занятным вымыслом, но и несли какое-нибудь назидание. На манер басен Эзопа или притчи Иисуса о добром самаритянине.

В мифах зачастую есть что-то от сновидений — возможно, иногда они возникали, когда первоначальный автор пересказывал кому-нибудь свой сон. На протяжении человеческой истории многие люди считали, что их сновидения полны смысла. Снам приписывали способность предвещать будущее. Австралийские аборигены ведут происхождение своей мифологии от таинственной начальной эпохи, называемой Временем сновидений.

Что бы ни лежало в основе той или иной истории — правда или выдумка, притча или сон, — эффект испорченного телефона приводит к тому, что из поколения в поколение история в ходе многочисленных пересказов видоизменяется. Благородные деяния становятся преувеличенными, зачастую требующими сверхчеловеческих способностей. Иногда происходит замена имен, подобно тому как персонаж шумерской легенды Утнапиштим стал Ноем в ее еврейском пересказе. Искажаются самые разные подробности. Сменяющие друг друга рассказчики «улучшают» историю, переделывая всевозможные детали так, чтобы она становилась увлекательнее. Или чтобы точнее соответствовала их собственным исходным представлениям и заблуждениям. Или просто чтобы ее события лучше ложились на характер уже полюбившегося слушателям героя. Поэтому, когда историю наконец записывают, в ней мало что остается от начального варианта. Она становится мифом.

Формирование мифа может быть очень быстрым — нам это известно благодаря тем захватывающим примерам, которые возникли на нашей памяти, так что мы могли воочию наблюдать их рождение и преобразование. Существует так много мифов о том, как Элвиса Пресли видели живым, что это могло бы заставить вас настороженнее относиться к аналогичным историям о воскресении Иисуса.

Мой любимый пример современных мифов — так называемые карго-культы, встречающиеся на Новой Гвинее и различных меланезийских островах Тихого океана. В годы Второй мировой войны многие острова были заняты японскими, американскими, британскими или австралийскими войсками. Армейские форпосты богато снабжались продуктами питания, холодильными камерами, радиоприемниками, телефонами, автомобилями и прочими полезными вещами. Нечто подобное — богатые поставки для колониальных администраций, миссий и так далее — началось еще в девятнадцатом веке, но в военное время это явление приняло такой размах, что островитяне были особенно изумлены. Они никогда не замечали, чтобы кто-нибудь из чужаков выращивал съедобные растения, мастерил автомобили или холодильники, да и вообще делал что-либо полезное. Однако же чудесные предметы не прекращали поступать, падать с неба. С неба они в годы войны падали в буквальном смысле, прилетая на больших грузовых самолетах. Островитянам казалось очевидным, что все эти восхитительные грузы присылают или боги, или предки (которым поклонялись как богам). А поскольку захватчики никогда не занимались никаким полезным и производительным трудом, значит, все их действия — это религиозные церемонии с целью ублажить карго-богов и убедить их сбросить еще больше небесной провизии. Поэтому аборигены попытались эти церемонии имитировать, дабы угодить карго-богам.

Что же именно они делали? Ну, им было ясно как день, что аэродром, раз грузовые самолеты садятся именно там, является неким святым, благословенным местом. Вот и островитяне решили сделать свой собственный «аэродром» на лесной поляне, укомплектовав его поддельными диспетчерскими вышками, поддельными радиомачтами и поддельными самолетами на поддельной взлетной полосе. После войны, когда военные базы были свернуты и грузы перестали прилетать с небес, туземцы стали ждать «второго пришествия». Они удвоили свои усилия, чтобы ублажить карго-богов и возвратить утраченные, но достопамятные времена славного благоденствия.

Карго-культы независимо возникали десятки раз на многих островах, значительно удаленных друг от друга. Некоторые из этих верований все еще сильны. На острове Танна (Вануату) до сих пор существует сходный культ Джона Фрума — мифической личности мессианского толка, которая, по убеждению островитян, однажды вернется, чтобы позаботиться об их народе. Как Иисус. Имя это, по-видимому, взялось от какого-то американского солдата, назвавшегося «Джоном из Америки» (John from America; в американском варианте английского языка from звучит как frum, рифмуясь со словом come). Приверженцы другой разновидности того же культа поклоняются Тому Нэви. Как одно, так и другое имя могло привиться к персонажу, созданному на основе какого-то более древнего туземного божества, — подобно тому как Утнапиштим стал Ноем.

Еще один культ, все на том же острове Танна, обожествляет принца Филиппа. В данном случае поводом для поклонения стали не грузы с провизией, а высокий, красивый морской офицер, наверняка казавшийся ослепительным в своем белом мундире и достаточно богоподобным, чтобы толпы приветствовали его, где бы он ни появлялся. Все это, вероятно, послужило толчком для того, чтобы испорченный телефон начал свою работу. Миф о Филиппе сильно распространился с тех пор, как принц посетил остров в 1974 году, и сегодня, в 2018-м, некоторые из тамошних жителей по сей день с нетерпением ждут его второго пришествия.

Эти новые религиозные культы дают хорошее представление о том, с какой легкостью могут зарождаться мифы. Вам не приходилось видеть фильм «Житие Брайана по Монти Пайтону»? Главного героя, Брайана, по роковой ошибке принимают за Мессию. Улепетывая со всех ног от толпы боготворящих его фанатиков, он роняет флягу из тыквы и теряет одну из своих сандалий. Почти сразу же в стане почитателей происходит «раскол», и они делятся на две соперничающие группировки: одна поклоняется священной сандалии, а другая — священной тыкве. При случае обязательно посмотрите этот фильм. Он в самом деле очень смешной, а кроме того — превосходная сатира на то, каким образом возникают религии.

Дэвид Аттенборо — человек, которым я восхищаюсь (и которым, полагаю, восхищаются все), — рассказывает о том, как он на острове Танна имел беседу с неким Сэмом, верующим в Джона Фрума. Аттенборо обратил внимание Сэма на то, что прошло уже девятнадцать лет, а второе пришествие Фрума так и не наступило.

В словах Сэма была своя правота (хотя он и ошибся, приняв Дэвида Аттенборо за верующего христианина). Ранние христиане думали, что Второе пришествие Иисуса состоится еще при их жизни, и сам он, если судить по приведенным в евангелиях его словам (или, по крайней мере, словам тех, кто излагал его учение), думал точно так же.

Мормонство — вот еще одна из относительно молодых религий, которая, в отличие от карго-культов или веры в «воскресшего Элвиса», распространилась по всему свету, став богатой и могущественной. Ее основал Джозеф Смит, житель штата Нью-Йорк. Он заявил, будто в 1823 году ангел по имени Мороний сообщил ему, где зарыты некие золотые пластины со старинными письменами. Смит якобы выкопал их и перевел письмена с древнеегипетского языка на английский при помощи волшебного камня в магической шляпе. Когда Смит заглядывал в шляпу, камень открывал ему смысл написанного. Этот «перевод» был опубликован в 1830 году. Удивительно, но его английский язык не тогдашний, а архаичный — язык Библии короля Иакова, то есть более чем двухсотлетней давности. Марк Твен пошутил, что, если выкинуть из Книги Мормона постоянно повторяющееся «и случилось так», она ужмется до размеров брошюрки.

В чем же дело? Что за дурака Смит решил свалять? Или он считал, что Бог изъясняется по-английски? Да не просто, а на английском языке шестнадцатого столетия? Это напоминает мне историю (возможно, вымышленную, но очень «вирусную», как байка о куклах, наполненных гелием) про Мириам А. Фергюсон, бывшую некогда губернатором Техаса. Выступая против признания испанского официальным языком штата, она якобы заявила: «Раз английский подходил Иисусу, он подойдет и мне».

На первый взгляд сам факт использования Джозефом Смитом архаичной формы английского языка уже мог бы вызвать подозрения в самозванстве. Особенно если учесть, что ранее Смит был осужден за мошенничество. Тем не менее ему быстро удалось найти последователей, коих теперь миллионы. Вскоре после того, как в 1844 году Смит был убит, его культ, возглавленный харизматичным лидером по имени Бригам Янг, вырос в крупную новую религию. Подобно Моисею (видите, как одни мифы заимствуют идеи у других, более старых), Янг повел своих сторонников скитаться в поисках обетованной земли. Землей этой оказался штат Юта. Сегодня главным образом мормоны им и управляют. А их религия завоевывает мир, именуясь Церковью Святых Последних Дней, или СПД. В Солт-Лейк-Сити есть колоссальных размеров мормонский храм. И еще не менее сотни громадных храмов в других городах Америки и по всему миру. Мормонизм больше не относится к культам местного значения вроде культа Джона Фрума на Вануату. Среди мормонов есть преуспевающие руководители американской промышленности — мужчины в костюмах и с университетским образованием, один из которых чуть было не стал президентом США. От мормонов требуют, чтобы они отдавали церкви десять процентов своих доходов, и потому она сделалась баснословно богатой, в чем вы можете убедиться, взглянув на ее великолепные храмы.

Однако эти процветающие мормонские джентльмены верят в вещи, абсурдность которых доподлинно известна и научно доказана, — в совершеннейшую и полностью выдуманную чепуху. Например, в Книге Мормона подробно рассказывается, что коренные американцы произошли от израильтян, переселившихся в Северную Америку около 600 года до н. э. Анализ ДНК окончательно подтвердил и без того очевидную ложность таких представлений. Вы опять-таки, возможно, подумаете: только этого уже хватило бы, чтобы убедить мормонов в том, что Смит был жуликом. Ничего подобного.

Все и того хуже. Через несколько лет после выхода Книги Мормона Смит заявил, что перевел ряд древнеегипетских документов, найденных в Египте неподалеку от Фив и купленных неким коллекционером. Свой «перевод» Смит опубликовал в 1842 году под заголовком «Книга Авраама», утверждая, что в документах описывается жизнь Авраама и его путешествие в Египет. Книга содержит множество — нескончаемые страницы — подробностей молодости Авраама, а также сведения по истории и астрономии египтян. В 1880 году написанная Смитом Книга Авраама была официально «канонизирована» мормонской церковью.

Специалисты по египетским иероглифам давно подозревали, что «перевод» Смита — фальшивка. Как выразился в 1912 году в одном из писем хранитель нью-йоркского музея Метрополитен, Книга Авраама — «чистейшей воды подделка… нагромождение нелепостей от начала и до конца». Однако ничто не мешало благочестивым мормонам по-прежнему верить этой книге, поскольку исходные папирусы считались утраченными в 1871 году при пожаре в чикагском музее, где они хранились. К несчастью для Джозефа Смита, не все они оказались уничтожены. Некоторые вновь обнаружились в 1966-м. К тому времени ученые уже понимали язык, на котором написаны эти документы. Когда они были должным образом переведены знатоками древнеегипетского — причем как мормонскими, так и немормонскими, — выяснилось, что речь там идет совершенно о других вещах, вообще никакого отношения к Аврааму не имеющих. «Перевод» Смита был искусной и несомненно умышленной мистификацией.

Итак, нам доподлинно известно, что смитовская Книга Авраама — подложный перевод подлинных рукописей. Не логично ли будет и более ранний его «перевод» Книги Мормона, сделанный при помощи волшебного камня и магической шляпы с «золотых пластин», затем загадочно «исчезнувших», так что кроме него никто их не видел, тоже счесть фальшивкой? Вы думаете, мормоны поняли бы, к чему я клоню? Да даже откровенно и бессовестно сфабрикованная «Книга Авраама» не смогла поколебать их веру.

Я склонен считать это проявлением могущества идей, внушенных в детском возрасте. Людям, воспитанным в какой-либо религии, очень трудно от нее отделаться. Следовательно, они передают ее следующему поколению. А дальше все по новой. Сегодня Церковь Святых Последних Дней — одна из самых быстрорастущих в мире. Подумайте об этом, и, возможно, вам станет яснее, каким образом в более раннюю эпоху, когда не было ни газет, ни интернета, ни книг и вообще ничего, кроме устно передававшихся слухов, культ Иисуса — рождение от девственницы, чудеса, воскресение, вознесение на небеса и все остальное — смог так быстро пойти в гору.

В отличие от мифов про Мормона или про Джона Фрума, такие ветхозаветные мифы, как история про Эдемский сад, были придуманы слишком давно, чтобы мы могли узнать, с чего они начались. У каждого племени есть свой собственный миф о происхождении мира, и это неудивительно, ведь людям от природы свойственно любопытство по поводу того, откуда они взялись, откуда появились все животные и как возникли земля, солнце, луна и звезды. Предание об Эдеме — еврейский миф такого рода. Из тысяч подобных мифов о происхождении мира, существовавших повсеместно, именно этот попал в христианскую Библию благодаря сразу двум историческим случайностям: что Иисус оказался евреем и что император Константин принял христианство. В отличие от истории про Ноя, корни у легенды об Адаме и Еве, судя по всему, не вавилонские. Как это ни забавно, у нее есть общие черты с мифом о происхождении мира, рассказываемым у пигмеев — низкорослого народа, обитающего в лесах Центральной Африки.

В еврейском мифе, как вы помните, Адам был создан из «праха земного»[15]. Бог «вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою»[16]. Подобно садовнику, Бог затем вырастил Еву, использовав в качестве своеобразного «черенка» одно из Адамовых ребер. Кстати, вы поразитесь, узнав, как много людей из-за этого мифа на полном серьезе думают, что у мужчин на одно ребро меньше!

Адам и Ева были помещены в прекрасный сад, называвшийся Эдемом. Бог сказал им, что они там могут есть все за одним важным исключением. Некое особенное дерево, росшее посреди сада, — Древо познания добра и зла — было им строго-настрого заказано. Его плоды не следовало пробовать ни в коем случае. Какое-то время все шло неплохо. Но потом к Еве тихонько подползла говорящая змея и убедила ее съесть запретный плод Древа познания. Ева попробовала сама и уговорила Адама поступить так же. Увы! В тот же миг их осенило запрещенное знание — в том числе и того факта, что они голые. Устыдившись своей наготы, Адам с Евой нарядились в передники из листьев, чем выдали себя Богу «ходящему в раю во время прохлады дня»[17] (изумительная фраза). Бог понял, что они отведали ужасный плод, и разгневался. Несчастных Адама и Еву навеки изгнали из чудесного сада. Адам и его потомки мужского пола были приговорены к пожизненному изнурительному труду, а Ева и ее потомки женского пола — к мукам при деторождении. Что касается змеи и ее потомков, они были обречены пресмыкаться по земле без ног (а также, по-видимому, утратить дар речи).

А теперь сравните этот еврейский космогонический миф с аналогичным мифом пигмеев. Их сходство впервые отметил бельгийский антрополог, живший среди пигмеев леса Итури, изучавший их язык и переведший различные версии их мифа о происхождении мира. Вот одна из них.

Ну, что скажете? Думаете, совпадение? Сходство не настолько велико, чтобы можно было утверждать что-либо наверняка. Быть может, существуют некие шаблоны, которые глубоко запрятаны в человеческом подсознании и выходят на поверхность в виде мифов. Знаменитый швейцарский психолог К. Г. Юнг называл эти подсознательные шаблоны «архетипами». Юнг, вероятно, счел бы идею запретного плода общечеловеческим архетипом, который скрывался в глубинах как пигмейского, так и еврейского мозга и вдохновил космогонические мифы обоих народов, возникшие независимо друг от друга. Быть может, нам стоит добавить юнговские архетипы в наш список причин, дающих начало новым мифам? Что, если и повсеместно встречающийся миф о великом всемирном потопе — тоже юнговский архетип?

Другая возможность, которая, наверное, уже вам самим пришла в голову, — что пигмейская мифология изначально не совсем пигмейская. Не попали ли в нее на каком-то этапе примеси, занесенные христианскими миссионерами? Те вполне могли рассказать пигмеям историю об Адаме и Еве. Затем в глубине лесов заработал испорченный телефон, и искаженная библейская идея запретного плода — после передачи по цепочке, состоявшей из множества звеньев, — встроилась в собственный пигмейский миф о происхождении мира. Я нахожу это весьма правдоподобным. Однако Жан-Пьер Алле — тот самый бельгийский антрополог, что пересказал для нас этот миф (кстати, потрясающая личность: погуглите-ка его имя, Jean-Pierre Hallet, вместе со словом badass), — был убежден, что культурное влияние шло в противоположном направлении. Он полагал, что легенда о запретном плоде зародилась среди пигмеев и попала на Ближний Восток через Египет. Если какая-либо из этих двух гипотез верна, различия между двумя версиями предания в очередной раз демонстрируют нам, насколько большую роль при трансформации одного мифа в другой играет эффект испорченного телефона.

Многие мифы различных племен, в том числе и миф об Адаме и Еве, не лишены поэтической прелести. Но вынужден, к сожалению, повторить еще раз, поскольку слишком многие люди не отдают себе в этом отчета: мифические сказания не правдивы. Они — не история. Большинство из них вообще ни на каких исторических фактах не основано. Мы привыкли считать США развитым государством с высоким уровнем образования. И отчасти так оно и есть. Поразительно, однако, что примерно половина жителей этой великой страны принимает историю Адама и Евы на веру в прямом смысле слова. К счастью, есть еще и другая половина, сделавшая Соединенные Штаты величайшей научной державой в истории человечества. Стоит задаться вопросом: насколько еще более развитыми они были бы, не сдерживай их невежественная в научном отношении половина населения, считающая каждое слово Библии в буквальном смысле правдой.

Сегодня ни один образованный человек уже не думает, будто мифы об Адаме и Еве или о Ноевом ковчеге представляют собой достоверное изложение фактов. Тем не менее многие по-прежнему верят мифам об Иисусе (например, о его воскресении из мертвых), исламским мифам (например, о том, как Мухаммед летал на крылатом скакуне) или мормонским мифам (например, о том, как Джозеф Смит перевел письмена на золотых пластинах). Как по-вашему, правы ли те, кто верит во все это? Существует ли убедительная причина верить в эти мифы больше, чем в легенду про Эдемский сад? Или про Ноя? Или в Джона Фрума и карго-культы? А если вы верите в мифы, характерные для вашей религии, — той самой, в какой вам довелось вырасти, — с какой стати именно они должны быть правдивее, чем предания прочих религий, столь же пылко почитаемые другими людьми?

Итак, мы рассматривали Библию как исторический труд. Таковым она по большей части не является. Затем мы рассматривали ее как миф. Именно миф она собой главным образом и представляет, и никакой беды тут нет. Мифы имеют свою, причем немалую, ценность. Но в библейских сказаниях нет ничего особенного, что делало бы их хоть сколько-нибудь более ценными по сравнению с мифами викингов, греков, египтян, жителей островов Полинезии, австралийских аборигенов или любого из бесчисленных племен Африки, Азии и обеих Америк. Тем не менее у Библии есть и еще одна немаловажная претензия. Ее называют Книгой Добра, книгой нравственной мудрости, книгой, помогающей нам правильно жить. Многие, особенно в США, и вовсе убеждены, что без Библии невозможно быть хорошим человеком.

Заслуживает ли она свою славную репутацию Книги Добра? Предоставляю вам решить это самостоятельно после прочтения следующей главы.

«Всякой твари по паре». Мы обожаем сказку про Ноев ковчег. Господин и госпожа Жираф, господин и госпожа Слон, господин и госпожа Пингвин и прочие супружеские пары, приветствуемые лучезарными улыбками господина и госпожи Ной, смирно поднимаются по трапу на огромный деревянный корабль. Как это мило. Но постойте: а почему вообще весь мир вдруг залило водой? Потому что Бог рассердился на людей за их грехи. На всех, кроме Ноя, который «обрел благодать перед очами Господа»[18]. Поэтому Бог решил утопить все человечество — то есть всех мужчин, женщин и детей, — а также всех животных, оставив только по одной паре каждого вида. Что, пожалуй, не так уж и мило?

Независимо от того, считаем мы Бога персонажем полностью вымышленным или нет, ничто нам не мешает решить, положительный это персонаж или отрицательный, — точно так же как мы оцениваем любого другого персонажа, будь то Волан-де-Морт, Дарт Вейдер, Долговязый Джон Сильвер, профессор Мориарти, Голдфингер или Круэлла де Виль. На протяжении данной главы я, говоря «Бог сделал то-то и то-то», буду иметь в виду «в Библии рассказывается, что Бог сделал то-то и то-то», и на основании этих рассказов мы сможем определить, насколько симпатичным персонажем является Бог, чем бы — правдой или вымыслом — ни были легенды о нем. Вот как я собираюсь действовать, ну а вы, конечно, сами решайте, возможно ли все еще любить Бога вопреки всему. По примеру Иова, героя следующего библейского предания.

Иов был очень хорошим, добродетельным человеком, любившим Бога. Богу это так нравилось, что он заключил с Сатаной своего рода пари насчет Иова. Сатана считал, что Иов ведет себя порядочно и благовоспитанно и любит Бога только потому, что счастлив, ведь у него есть и богатство, и здоровье, а также прекрасная жена и десятеро очаровательных ребятишек. Бог же бился об заклад, что Иов останется хорошим и продолжит поклоняться ему, даже если утратит свое благополучие. Он разрешил Сатане устроить Иову проверку, отняв у того все, что только можно. И Сатана усердно принялся за дело. Бедный Иов! Его стада коров и овец погибли, слуги были убиты, верблюды украдены, дом разрушен бурей, а дети, все десять, умерли. Но Бог победил в споре, потому что Иов, даже несмотря на такую провокацию, ни разу на него не разозлился и не собирался прекращать любить его и поклоняться ему.

Впрочем, Сатана все еще отказывался признавать поражение, и Бог позволил ему продолжить испытывать Иова. На сей раз Сатана покрыл все тело Иова нарывами и язвами — такими же, какие Бог насылал на египтян. (Нарывы вызываются бактериями, хотя автор Книги Иова и не мог этого знать, а вот Бог и Сатана, по идее, знали.) Вера Иова оставалась непоколебимой. Он по-прежнему любил Бога. И в конце концов Бог вознаградил его, исцелив язвы и сделав богаче прежнего. Жена нарожала ему еще больше потомства. И все они жили долго и счастливо. Жаль, конечно, десятерых умерших детей и всех остальных, кто был убит в результате этого пари, но что поделать. Как говорится, лес рубят — щепки летят.

Подобно мифу про Ноя, это не более чем сказка, этого никогда не происходило в действительности. Как и о большинстве библейских текстов, нам неизвестно, кто написал Книгу Иова. И мы не знаем, верил ли сам автор (скорее всего, «сам», а не «сама») в реальное существование человека по имени Иов. Он мог просто воспользоваться выдумкой, дабы преподнести читателям урок. Это весьма вероятно, так как основной объем Книги Иова занимают пространные диалоги между Иовом и его друзьями (так называемыми утешителями Иова) на тему морали и долга перед Богом. Но каковы бы ни были намерения автора, огромное количество верующих христиан и иудеев до сих пор думает, что перед ними правдивая история о реально существовавшем страдальце, которого звали Иовом. К верующим мусульманам это тоже относится, поскольку история об Иове есть и в Коране. Так же как и рассказ о Ное. Причем ровно те же самые люди считают свои священные писания наилучшими руководствами для того, чтобы стать добрыми. А Бога — непревзойденным образцом для подражания.

Вот еще одна, и очень печальная, история о том, как Бог проверял силу любви к нему. Вспомните себя в детстве и вообразите, будто однажды утром отец будит вас и говорит: «Отличный денек. Не хочешь прогуляться?» Вы, вероятно, пришли бы в восторг от такого предложения. Итак, вы отправляетесь провести отличный день вместе. В какой-то момент отец останавливается набрать хвороста. Он складывает его в кучу, а вы помогаете, потому что обожаете жечь костер. Но вдруг, когда все уже готово и недостает только огня, происходит нечто страшное. И совершенно неожиданное. Отец хватает вас, бросает на кучу дров и крепко связывает, так что вы не можете пошевелиться. Вы вопите от ужаса. Неужели он собрался поджарить вас на костре? Дальше — больше. Отец выхватывает нож, взмахивает им, и у вас больше не остается сомнений: он собрался убить вас и предать ваше тело огню. Ваш родной отец — тот самый, кто рассказывал вам на ночь сказки, когда вы были маленьким, тот, от кого вы узнали названия цветов и птиц. Ваш милый папа, даривший вам подарки, утешавший вас, когда вы боялись темноты. Как такое возможно?

Внезапно он останавливается. Со странным выражением лица смотрит в небо, будто бы мысленно разговаривая сам с собой. Убирает нож, освобождает вас от пут и пытается объяснить происшедшее, но вы так оцепенели от страха, что едва способны расслышать хоть слово. В конце концов ему удается втолковать вам, что к чему. Оказывается, все это было Божьих рук делом. Бог приказал вашему отцу принести вас в жертву — убить и сжечь. Но, как выяснилось, Бог просто разыгрывал его — проверял, насколько ваш отец ему предан. Он должен был доказать: он так сильно любит Бога, что по его приказу способен убить даже вас. Продемонстрировать, что Бог ему дороже, чем собственное любимое дитя. Увидев, что ваш отец на самом деле, на самом деле намерен идти до конца, Бог в последний момент вмешался. Ага, попался на удочку! С первым апреля! Я пошутил! Правда, остроумно?

Можно ли представить себе более гадкую выходку? Обман, рассчитанный на то, чтобы на всю жизнь травмировать ребенка и навеки омрачить отношения отца с сыном. Но Бог, если верить Библии, поступил именно так. Всю историю целиком можно прочесть в 22-й главе Книги Бытия. Отцом был Авраам, а ребенком — его сын Исаак.

Та же самая история рассказывается и в Коране (37:99–111). Здесь имя сына не указано, но у мусульман традиционно принято считать, что это был Измаил, сын Авраама от другой женщины. По версии Корана, Аврааму приснилось, как он приносит в жертву собственного сына. Сна оказалось достаточно, чтобы Авраам увидел в этом волю Аллаха и решил посоветоваться с сыном. Как ни удивительно, тот поддержал отца в стремлении не останавливаться на полпути и принести его в жертву. Согласно еще одной исламской традиции (в самом Коране об этом ничего не говорится), Шайтан (Сатана) пытался убедить Авраама отказаться от столь чудовищного замысла. Можно подумать, будто положительный герой в этой истории — именно дьявол. Но Авраам, более доверяя своему сну, прогнал Шайтана, забросав камнями. Мусульмане символически воспроизводят это побивание камнями в ходе ежегодного празднества, называемого хаджем.

Если бы вы были Исааком (или Измаилом), смогли ли бы вы когда-нибудь простить своего отца? Если бы вы были Авраамом, смогли ли бы вы когда-нибудь простить Бога? Произойди нечто подобное в наше время, Авраам угодил бы за решетку за жестокое обращение с ребенком. Можете себе вообразить, что скажет судья, если обвиняемый в свое оправдание заявит: «Я всего лишь выполнял приказы». Чьи же? «Как вам сказать, ваша честь, у меня в голове был голос». Или: «Мне это приснилось». Что бы вы подумали, будь вы в числе присяжных? Сочли бы такую причину уважительной? Или отправили бы Авраама в тюрьму?

К счастью, у нас совсем нет причин полагать, будто эта история когда-либо случалась. У нее, как и у большинства библейских сказаний (о чем мы уже говорили в главах 2 и 3), нет никаких надежных подтверждений. Не существует даже доказательств, что Авраам и Исаак вообще существовали. Едва ли больше, чем для существования Красной Шапочки (еще одна весьма печальная история, но тут хотя бы все понимают, что это выдумка). Однако речь сейчас не о том, правдива Библия или нет, а о том, что ее все еще преподносят нам как Книгу Добра. А Бог, ее центральный персонаж, выставляется до чрезвычайности добрым. Многие христиане до сих пор воспринимают Библию буквально, видя в ней изложение исторических фактов. И, как мы увидим в главе 5, они уверены, что без Бога невозможно не только быть добрым, но и вообще понять, что такое доброта.

Не могу отделаться от ощущения, что в обеих этих историях — про Авраама и про Иова, подвергшихся испытаниям, — персонаж, называемый Богом, не только жесток, но и, как бы это выразиться, не уверен в себе. Он поступает подобно ревнивой жене из какого-нибудь романа, которая так сильно сомневается в верности своего мужа, что намеренно пытается поймать того на измене: скажем, убеждает симпатичную подругу соблазнить его — просто чтобы убедиться в его преданности. Ну а поскольку считается, будто Богу известно все, то он, казалось бы, должен был заранее знать, как Авраам поведет себя при такой проверке.

Библейский персонаж Бог часто называет самого себя ревнивым. Однажды он даже заявляет, будто «ревнитель» — это его имя! Но если обычные люди ревнуют к соперникам в любви или в бизнесе, то Бог ревнует к богам-конкурентам. И порой не без основания. В главе 1 мы видели, что древние евреи не были абсолютными монотеистами в современном смысле слова. Они хранили верность Яхве как богу своего племени, но это не значит, что они подвергали сомнению существование богов других, враждебных племен. Они просто считали своего Яхве более могущественным и более достойным поддержки. Но порой не могли совладать с искушением и поклонялись чужим богам, причем если собственный Бог заставал их за этим занятием, последствия были ужасающими.

Как-то раз — по крайней мере, так утверждается в Библии — легендарный предводитель израильтян Моисей поднялся в горы, чтобы побеседовать с Богом. И поскольку отсутствовал Моисей довольно долго, люди стали сомневаться, вернется ли он вообще. Они убедили его брата Аарона собрать с каждого золото, расплавить его и, пока Моисей не видит, сделать им нового бога: золотого тельца. Этому золотому тельцу они кланялись и всячески его почитали. Такое поведение может показаться странным, но поклонение статуям животных, в том числе быков, было тогда среди местных племен делом довольно-таки обычным. Моисей не знал, что его народ водит Бога за нос, но сам-то Бог ясно видел, какую проделку замыслили израильтяне. Обезумев от ревности, он немедленно отправил Моисея вниз, чтобы положить конец этому безобразию. Моисей схватил золотого тельца, сжег его, растер в порошок, смешал с водой и заставил людей выпить. Один из еврейских кланов, левиты, не поддался чарам золотого тельца. И потому Бог приказал через Моисея, чтобы каждый левит достал свой меч и убил столько людей из других кланов, сколько сможет. В общей сложности это составило около трех тысяч погибших. Но ревнивая ярость Бога все еще оставалась неутоленной. На тех, кто выжил, он наслал опустошительный мор. Ясно, что Бог — это такой персонаж, с которым лучше не связываться, если не хочешь нажить неприятности. И самое главное, даже не думай заглядываться на других богов!

А чем же Моисей занимался с Богом в горах? В числе прочего тот вручал ему знаменитые Десять заповедей, высеченные на каменных табличках. Моисей принес их с собой, но, увидев золотого тельца, пришел в такой гнев, что уронил скрижали и разбил их. Не беда: впоследствии Бог дал ему дубликат, и в Библии дважды, в двух разных местах, рассказывается, что же там было написано. Если сегодня вы спросите христиан, почему они считают, что их религия несет благо, они, скорее всего, сошлются на Десять заповедей. Но когда я спрашиваю их, в чем именно состоят Десять заповедей, в ответ мне часто могут вспомнить только одну: «Не убий».

Я бы назвал это довольно очевидным правилом для добропорядочной жизни. Едва ли необходимо высекать его в камне. Однако в главе 5 мы увидим, что, оказывается, оно подразумевает только «не убий представителей твоего собственного племени». Никаких проблем с убийством чужаков у Бога не возникало. Как я покажу вам чуть ниже, ветхозаветный Бог постоянно подначивал свой избранный народ устроить резню соседним племенам. Причем с такой свирепой кровожадностью, какую трудно отыскать в другом литературном произведении. Но в любом случае заповедь «не убий» находится отнюдь не на почетном месте в десятке. В разных религиозных традициях порядок заповедей слегка различается, но под первым номером всегда идет «да не будет у тебя других богов пред лицем моим»[19]. Опять приступ ревности.

Еще одна из описываемых в Библии милых особенностей Бога — его любовь к запаху горелого мяса. Как правило, не человеческого, но бывало по-всякому. Когда он приказал Аврааму запечь Исаака на костре, причиной этого, как ее понял сам Авраам, была хроническая потребность Бога в аппетитных запахах. После того как в последний момент Бог вмешался и спас Исаака, он послал к месту происшествия барана, запутавшегося рогами в зарослях. Авраам уловил намек, убил несчастное создание и обеспечил Богу дозу дыма от баранины вместо дыма от исаачатины. Официальное, преподносимое в воскресных школах объяснение внезапного появления барана: таким образом Бог повелел людям прекратить человеческие жертвоприношения и начать приносить в жертву животных. Однако в данной истории Бог — это персонаж, который в описываемые времена был способен разговаривать с людьми. В конце концов, он же сказал Аврааму, чтобы тот убил Исаака. А значит, он, казалось бы, мог просто сказать людям, чтобы те приносили в жертву овец, а не друг друга. Зачем было бедному Исааку проходить через такое кошмарное испытание? Читая Библию, вы обнаружите, что приказы там зачастую отдаются не ясно и четко, а околичностями, «символами». И все же мне думается, что по-настоящему добрый Господь запретил бы приносить в жертву и овец.

Почему Бог, судя по всему, больше не разговаривает с людьми, как некогда с Авраамом? В некоторых разделах Ветхого Завета он так говорлив, будто просто не в состоянии закрыть рот. С Моисеем он, по-видимому, беседовал почти ежедневно. Но сегодня мы не слышим от него ни звука, а тех, кто слышит, считаем нуждающимися в психиатрической помощи. Неужели хотя бы только это никогда не заставляло вас усомниться в правдивости древних библейских сказок?

Вот еще одна история, что могла бы заставить вас поставить Божью доброту под вопрос. В главе 11 Книги Судей рассказывается об израильском военачальнике по имени Иеффай, которому было крайне необходимо одержать победу над соперничающим племенем аммонитян. Иеффаю так отчаянно хотелось победить, что он пообещал Богу — если только тот даст ему одолеть аммонитян — сжечь в качестве жертвы любое существо, какое первым повстречает после возвращения с битвы. Бог честь по чести помог Иеффаю победить аммонитян, как тот хотел, «поражением весьма великим»[20]. «Бедные аммонитяне!» — возможно, подумаете вы. Но все и того хуже. Судьбе было угодно, чтобы первой, кто вышел из дома поприветствовать Иеффая, оказалась его любимая дочь. Его единственная дочь. Она вышла, танцуя от радости, чтобы поздравить отца с победой. С ужасом вспомнил Иеффай свой обет, данный Богу. Но выбора не было: надо было зажарить собственную дочь, ведь Бог уже ждал не дождался обещанного запаха горелого. Дочь весьма любезно согласилась быть принесенной в жертву, только прежде попросила разрешения уйти на два месяца в горы, дабы «оплакать девство»[21] свое. Через два месяца она поступила сообразно долгу и вернулась. Иеффай сдержал слово и приготовил из своей дочери жаркое, так что Бог смог насладиться ароматным, сытным дымком. На сей раз Бог подзабыл об уроке, преподнесенном Аврааму с Исааком, и не стал вмешиваться. Извини, дочка, спасибо, что повела себя так мило. А еще спасибо за то, что осталась девственницей, ведь по каким-то причинам это считалось важным для жертвы (см. стих 39).

А почему Иеффай вообще сражался с аммонитянами и с какой стати Бог должен был помогать ему с победой? В Ветхом Завете полным-полно кровавых битв. И всякий раз, когда победу одерживают израильтяне, это ставится в заслугу их кровожадному воинственному богу. Книги Иисуса Навина и Судей посвящены главным образом военной кампании, которую народ Израиля, освобожденный Моисеем из египетского плена, вел, чтобы завладеть Землей обетованной. Под этим выражением подразумевается Израиль, «земля, где течет молоко и мед»[22]. Бог помог евреям захватить ее и истребить несчастные народности, уже жившие там. В данном случае Божьи приказы были отнюдь не иносказательными, а ужасающе четкими:

«Ибо Я вам даю землю сию во владение…» Как-как, простите? Это что, подходящая причина, чтобы начинать войну? Во время Второй мировой войны Адольф Гитлер оправдывал свое нападение на Польшу, Россию и другие расположенные к Востоку страны тем, что германская раса господ нуждается в Lebensraum, «жизненном пространстве». И Бог подстрекал свой «избранный народ» добывать войной в точности то же самое. Он был достаточно добр, чтобы провести различие между теми племенами, которые просто встречались на пути в Землю обетованную, и теми, что непосредственно там жили. Первым предлагался мир. Если они соглашались, то отделывались относительно легко. В худшем случае убивали только мужчин, а женщин забирали в рабство.

Однако куда менее мягкое обращение ожидало невезучие народы, населявшие тогда обещанное Богом своему избранному племени Lebensraum:

Бог слов на ветер не бросал, и его беспощадные пожелания исполнялись буквально. И не только при завоевании Земли Обетованной, а на протяжении всего Ветхого Завета:

Бог приказывал убивать даже детей. Особенно мальчиков. Девочек имело смысл оставлять в живых, чтобы… ладно, читайте сами и используйте свое воображение (много его вам не понадобится).

В наши дни такое называют этническими чистками и насилием над детьми.

Эти и многочисленные им подобные выдержки из Библии ставят богословов в затруднительное положение и дают им повод быть признательными современной археологии и гуманитарным наукам, не находящим никаких подтверждений истинности ветхозаветных историй. Теологи отмахиваются от многих таких ужастиков, выставляя их символическими мифами — не столько историческими фактами, сколько назидательными притчами вроде басен Эзопа. Ладно, допустим, хотя стоило бы поинтересоваться, какую такую благопристойную мораль можно выискать в любом, практически какой ни возьми, из этих жутких рассказов о свирепой жажде крови, о борьбе за Lebensraum, об уничтожении целых народов в ходе этнических чисток и об отношении к женщинам и девочкам как к мужской собственности, о насилии над ними и обращении в сексуальное рабство.

Современные христианские богословы иногда полностью открещиваются от Ветхого Завета. Они с облегчением указывают на Новый, где Иисус производит куда более приятное впечатление по сравнению со своим ужасным небесным отцом. Для самого же Иисуса контраст был не столь очевиден. В Евангелии от Иоанна он говорит: «Я и Отец — одно»[23], «Я в Отце и Отец во Мне»[24], а также «видевший Меня видел Отца»[25]. Как бы там ни было, евангельский персонаж Иисус действительно сказал кое-что симпатичное. Нагорная проповедь из книги Матфея показывает Иисуса хорошим человеком, сильно опередившим свое время. Ну или если правы те немногие исследователи, которые думают, что его не существовало, то вымышленный герой по имени Иисус — персонаж положительный. Однако сколь бы прекрасными ни были чувства, изложенные в Нагорной проповеди, основная доктрина христианства в том виде, в каком ее преподносил главный создатель этой религии апостол Павел, представляет собой нечто совершенно иное.

Христианство святого Павла, исповедуемое подавляющим большинством современных христиан, считает каждого человека — меня, вас и всех, кто когда-либо жил или будет жить, — «рожденным во грехе». Как мы видели в главе 2, «непорочное зачатие» Девы Марии свидетельствует о ее почти что уникальной незапятнанности позором греховного рождения. Апостол Павел был помешан на грехе. Читая его, можно подумать, что грехи одного-единственного биологического вида, живущего на небольшой планете, занимают Бога больше, чем созданная им огромная расширяющаяся Вселенная. Как и другие ранние христиане, Павел считал, что все мы унаследовали грех Адама — первого человека, соблазненного Евой, первой женщиной, после того как ту, в свою очередь, соблазнила говорящая змея. В главе 3 мы видели, что их грех состоял в поедании плода, прикасаться к которому Бог им категорически запретил. Принято думать, будто этот грех — столь страшный, что Богу пришлось выгнать Адама с Евой из Эдемского сада и обречь их потомков на жизнь в изнурительном труде и страданиях, — унаследован всеми нами. По мнению святого Августина, одного из наиболее чтимых христианских теологов, «первородный грех» передается от Адама по мужской линии через сперму — жидкость, содержащую сперматозоиды.

Даже едва появившийся на свет младенец — слишком маленький, чтобы вообще что-либо делать, тем более что-то нехорошее, — рождается с тяжким Грехом, обременяющим его крохотные плечики. Судя по всему, Павел и его последователи-христиане считали, что Грех (с заглавной буквы) — это своего рода роковой признак, темное родимое пятно, а не просто дурные поступки, совершаемые время от времени отдельными людьми. Для нас, рожденных во грехе, нет другого способа избежать осуждения на вечные муки в адском пламени, кроме как принять крещение и быть «искупленными» жертвенной смертью Иисуса. Гибель Иисуса была жертвой наподобие сжигавшихся ветхозаветных приношений: ее целью было умилостивить Бога и вымолить у него прощение человеческих грехов — в первую очередь «первородного греха», совершенного Адамом в Эдемском саду.

Сегодня нам известно, что Адама никогда не существовало. У каждого, кто когда-либо жил, было двое родителей, и непрерывная линия предков тянется в прошлое через различные виды обезьян к рыбам, червям и бактериям. Никогда не было первой пары — никакого Адама и никакой Евы. Некому было совершить тот страшный грех, за который мы все теперь якобы несем ответственность. И даже если апостол Павел и первые христиане ничего этого не знали, то уж Бог-то должен был знать. И неужели когда-то люди по-настоящему верили в говорящих змей? На самом деле боюсь, что да, ведь пугающе большое количество народу, особенно в Америке, верит в них до сих пор. Но даже если оставить это в стороне, как вам само понятие «искупительной» смерти Иисуса, послужившей «расплатой» за все грехи человечества, начиная от Адама? В основе этого понятия лежит идея — действительно основополагающая для всей христианской религии, — будто Иисус принял смерть за наши с вами грехи. Он отдал свою жизнь за то, чтобы наши грехи могли быть прощены.

«Искуплением» называется нечто вроде штрафа за проступок. Можно было бы полюбопытствовать, отчего Бог, если он хотел нас простить, не взял да и не простил просто так. Но нет, для подобного персонажа это было бы слишком легко. Кто-нибудь должен был пострадать, причем желательно мучительно и со смертельным исходом. Как говорится в Послании к Евреям (9:22), «без пролития крови не бывает прощения». Апостол Павел часто разъяснял, различными формулировками, что «Христос умер за грехи наши» (1 Коринфянам 15:3).

Идея тут (попрошу на меня не нападать, я просто излагаю официальные христианские воззрения) такова. Бог собирался простить человечеству грехи, и в самую первую очередь грех, доставшийся в наследство от Адама (никогда не существовавшего). Но он не мог так вот взять да и простить. Это было бы слишком простым, слишком очевидным решением. Нет, кому-то следовало заплатить за прощение, принести за него жертву. Причем грех человечества был настолько громаден, что обычным жертвоприношением тут было уже не отделаться. Помочь могли только пытки и мучительная казнь собственного Божьего сына Иисуса. Да-да, именно так: Иисус снизошел (то есть «сошел вниз»? в каком смысле «вниз»?) на Землю специально для того, чтобы его высекли кнутом, распяли — прибили гвоздями к деревянному кресту — и оставили умирать в муках; таким образом он мог расплатиться за людские грехи. Ничем другим, кроме кровавого принесения в жертву Бога собственной персоной — ведь Иисус считается Богом в человеческом облике, — тяжкое бремя Греха, висящее на шее у человечества, было не искупить.

Не знаю, насколько вы поражены, но такая идея вполне способна показаться поистине чудовищной. В любой момент, предшествовавший смерти Иисуса на кресте, всемогущий Господь мог вмешаться, как он это сделал в случае символического принесения в жертву Исаака: «Стоп, ребята, все в порядке. Не надо пробивать гвоздем руку моего возлюбленного сына. Прощаю вас и так. Давайте расслабимся и дружно отметим великое всемирное прощение человеческих грехов».

Ничего подобного: такое вроде бы напрашивающееся решение проблемы было с точки зрения Бога недостаточно хорошим. Если бы я писал пьесу с участием этого персонажа, то мог бы вложить в его уста следующий монолог:

Ну-ка посмотрим: я не могу простить их так вот запросто, их грех слишком велик. Что, если убить три тысячи — как тогда, когда вышло недоразумение с золотым тельцом? Нет-нет, даже трех тысяч будет мало, тут нужно нечто другое: грех чересчур большой, чтобы отмыть его гибелью всего-навсего трех тысяч заурядных людишек. А знаете-ка что, почему бы мне не превратить своего сына в человека и не замучить его до смерти за всех остальных людей? Точно, вот это, я понимаю, достойная жертва. Убить не просто какого-нибудь старика, а Бога в человеческом образе! Вот это дело. Вот это то что надо. Такая жертва достаточно велика, чтобы искупить все грехи человечества. И грех Адама тоже (ой, да что же это я — вечно забываю сказать им, что никакого Адама не было). Давай, сынок, за дело. Извини, но я не вижу другого выхода. Нет, огненную колесницу ты брать не будешь. Я собираюсь поместить тебя в женское чрево, тебя родят, вырастят и воспитают — придется пройти через проблемы переходного возраста и все такое. Иначе ты не станешь в полном смысле человеком и будешь неубедительно олицетворять людей, когда я в конце концов распну тебя ради их спасения. И кстати, не забывай, что меня тоже распнут, ведь я — это ты, а ты — это я.

В ходе необычайно жаркой американской предвыборной гонки 2016 года партия демократов пыталась сделать выбор в пользу одного из двух ведущих кандидатов в президенты: Берни Сандерса или Хиллари Клинтон. Один из представителей руководства партии, Брэд Маршалл, был за Хиллари и, как ему казалось, нашел способ дискредитировать Берни, заподозрив того в атеизме (будто бы это что-то плохое). Он написал двум другим крупным руководителям партии (сама Хиллари ничего об этом не знала), предлагая потребовать от Берни, чтобы тот публично назвал свою религиозную принадлежность. Ранее Сандерс ответил на подобный вопрос, что, дескать, у него «иудейские корни». Но верил ли он в Бога по-настоящему? Брэд Маршалл писал следующее:

Под «чуваками» подразумевается население: речь идет об избирателях Кентукки и Западной Виргинии. «Разница в несколько пунктов» означает существенное влияние на исход голосования в этих двух штатах. Маршалл полагал (и, увы, не без оснований), что многие христиане скорее проголосуют за какого угодно верующего кандидата, чем за атеиста, даже если придется голосовать за человека, принадлежащего к иной религии, нежели их собственная, — в данном случае за иудея. Сойдет любая «вера в высшую силу», пусть даже и не в ту высшую силу, в какую верят они сами. Опросы общественного мнения показывают это снова и снова. Существуют избиратели, которые только с большой неохотой будут голосовать за католика, мусульманина или иудея, но тем не менее предпочтут любой из этих трех вариантов кандидату-атеисту. Атеисты, даже будучи высококвалифицированными в прочих отношениях, котируются ниже всех. И нет ничего удивительного в том, что Брэду Маршаллу хотелось разоблачить предполагаемый атеизм неугодного ему кандидата, сколь бы это ни было, по моему мнению, бесчестным.

В конституции США говорится, что «никакого вероисповедания никогда не должно требоваться как необходимого условия для занятия какой-либо должности или для исполнения какой-либо общественной службы в Соединенных Штатах»[26]. Обратите внимание, что Маршалл и не требовал для атеистов официального запрета баллотироваться в президенты — это было бы самым настоящим попранием конституции. И разумеется, избиратели, обдумывая, за кого им отдать свой голос, вправе учитывать религиозные воззрения кандидатов. Однако Маршалл, противореча духу конституции, умышленно призывал голосовать в пользу предрассудка. Атеизм — это просто отсутствие веры во что-либо сверхъестественное. Например, в летающие тарелки. Или в фей. Политикам приходится принимать решения, касающиеся таких вопросов, как экономическая стратегия, дипломатия, здравоохранение, социальное обеспечение, юриспруденция. Каким образом вера в сверхъестественное может сделать чьи-либо политические решения удачнее?

К моему сожалению, многие люди, судя по всему, считают, что для того, чтобы получить хоть малейший шанс стать нравственным — то есть хорошим — человеком, необходимо верить в какую-либо разновидность божества, «высшей силы». Или что без веры в высшую силу вы лишены необходимой основы, позволяющей отличать правое от неправого, хорошее от плохого, высокоморальное от аморального. В этой главе мы рассмотрим вопросы «морали» и «нравственности»: что именно означает «добро» в качестве альтернативы «злу» и нужна ли нам вера в Бога (или в богов, или в некую «высшую силу»), чтобы быть хорошими.

Так почему же некоторые считают, что вы нуждаетесь в Боге, чтобы стать хорошим человеком? Я вижу только две причины, и обе никуда не годные. Одна состоит в том, что быть хорошими нас учит Библия, Коран или еще какая-нибудь священная книга и без такого свода правил мы не знали бы, что справедливо, а что нет. В предыдущей главе мы уже имели дело с «Книгой Добра», а в этой еще вернемся к вопросу, стоит ли следовать ее наставлениям. Другая возможная причина: люди придерживаются столь невысокого мнения о человечестве, что полагают, будто все мы, в том числе и политики, хорошо себя ведем, только если кто-нибудь — например, Бог, если уж больше некому, — за нами подглядывает. Эдакая теория Великого Небесного Полицейского или, на более современный лад, Великой Небесной Шпионской Камеры (ну, если угодно, Камеры Наблюдения).

Здесь, к сожалению, может быть доля истины. Существование полицейских служб считается необходимым во всех странах. И преступники, знающие, что полиция наблюдает за ними, менее склонны воровать и совершать прочие противозаконные действия. Сегодня наши улицы и магазины оборудованы видеокамерами, часто застигающими людей за неблаговидными занятиями — например, за кражей товаров. И любой потенциальный магазинный воришка, очевидно, с меньшей вероятностью решится что-либо украсть, если будет знать, что находится в поле зрения камеры. А теперь представьте себе преступника, думающего, будто за каждым его шагом ежедневно и ежеминутно наблюдает Бог. Многие верующие полагают, что Господь читает даже ваши мысли и может заранее видеть нехорошие дела, которые вы только еще замышляете. Так что отчасти понятно, почему некоторым людям богобоязненный человек, в том числе и богобоязненный политик, может по сравнению с атеистом казаться менее расположенным совершать некрасивые поступки. Атеистам не нужно бояться великой шпионской камеры в небесах. Они — по крайней мере, так строится данное рассуждение — боятся только настоящих камер и настоящих полицейских. Быть может, вам приходилось слышать циничную остроту: «Совесть — это знание, что кто-то смотрит».

Не исключено даже, что склонность хорошо себя вести под чужим взглядом — механизм довольно примитивный и глубоко встроенный в наш мозг. Моя коллега профессор Мелисса Бейтсон (некогда моя студентка в Оксфорде) поставила замечательный опыт. У них в департаменте естественных наук Ньюкаслского университета стояла «коробка честности» для денег за кофе, чай, молоко и сахар, употреблявшиеся ежедневно. Продавца не было. На стене висел прейскурант, и каждый сам должен был положить в контейнер нужную сумму. В том, что люди ведут себя честно, когда на них смотрят, нет ничего удивительного. Но что, если вы окажетесь одни? Будете ли вы столь же аккуратно оставлять деньги в коробке, зная, что вас никто не видит? Не сомневаюсь, что будете, но не все так щепетильны, как вы, и именно поэтому описываемый эксперимент дал результаты.

Каждую неделю Мелисса вывешивала в кафетерии листок с расценками. И каждую неделю он был украшен сверху каким-нибудь рисунком. Порой это были цветы — не всегда одни и те же, но цветы. В другие недели рисунок изображал пару глаз, причем каждый раз новых. И вот каков был поразительный результат. По тем неделям, когда над прейскурантом были нарисованы глаза, люди вели себя честнее. Выручка в контейнере оказывалась примерно втрое больше, чем в «контрольные» недели, когда на посетителей «глядели» лишь цветы. Не странно ли? Если бы эти глаза были настоящей камерой наблюдения, все объяснялось бы очень просто. Но те, кто пил кофе, прекрасно знали, что «глаза» — только чернила на бумаге. Такие глаза способны следить за происходящим не лучше цветов. Это не был рациональный расчет: «Буду-ка я лучше честным, раз за мной наблюдают». Это было иррационально.

Примерно как смотреть вниз с верхнего этажа нью-йоркского небоскреба. Я знаю, что не собираюсь падать. Я даже нахожусь под защитой толстого армированного стекла. Но все равно покрываюсь мурашками и ощущаю пробегающий по спине холодок. Это чувство иррационально. Вероятно, в данном случае оно встроено в наш мозг генами, унаследованными от далеких предков, живших в те времена, когда нужно было уметь оценивать опасность нахождения высоко на деревьях. Быть может, вам даже нет необходимости говорить себе: «Глаза Бога смотрят на меня — буду вести себя хорошо». Быть может, это явление автоматическое, подсознательное, подобное воздействию тех глаз, что Мелисса рисовала на бумаге. (Кстати, если вы вдруг поинтересуетесь: она произвела все требуемые расчеты, доказывающие, что ее результаты — вряд ли следствие случайности.)

Иррационально оно или нет, но, к сожалению, действительно кажется правдоподобным, что тот, кто искренне верит, будто Бог следит за каждым его движением, с большей вероятностью окажется хорошим человеком. Должен сказать, эта мысль мне отвратительна. Я хочу думать о людях лучше. Мне бы хотелось считать себя честным вне зависимости от того, смотрит на меня кто-нибудь или нет.

Что, если страх перед Богом — это не просто страх огорчить его, а кое-что похуже, намного хуже. И христианство, и ислам традиционно учат тому, что после смерти грешники будут целую вечность подвергаться мучениям в аду. В Откровении Иоанна говорится про «озеро огненное и серное»[27]. Пророку Мухаммеду приписывают высказывание, что карой для наименее провинившегося будет тлеющий уголек, подложенный под ступню, «из-за чего мозг его станет кипеть»[28]. Коран (4:56) говорит о тех, кто не верит написанному в нем, что «всякий раз, как сготовится их кожа, Мы заменим им другой кожей, чтобы они вкусили наказания»[29]. Согласно многим проповедникам, в адское пламя можно быть брошенным, даже не сделав ничего дурного. Достаточно просто быть неверующим! Некоторые из величайших художников состязались, кто изобразит кошмарные картины ада более ужасающими. Самое знаменитое произведение литературы на итальянском языке, Дантов «Ад», целиком посвящено этой теме.

Угрожали ли вам в детстве адским пламенем? Верили ли вы по-настоящему в такие угрозы? Бывали ли всерьез напуганы? Если вы можете ответить на эти вопросы отрицательно, вам повезло. К сожалению, многие люди продолжают верить в опасность ада до самой смерти, что превращает их жизнь, особенно последние дни, в мучение.

Насчет угроз наказанием у меня есть своя теория. Некоторые из них правдоподобны. Скажем, если вас уличат в краже, вы можете угодить в тюрьму. Другие же крайне неправдоподобны. Например, что если вы не верите в Бога, то после смерти проведете целую вечность в огненном озере. Моя теория такова: чем правдоподобнее угроза, тем менее ужасающей ей нужно быть. Угроза наказанием после смерти до такой степени надуманна, что ей приходится компенсировать это настоящей, подлинной жутью — озером огня. А угроза прижизненным наказанием правдоподобна (тюрьмы существуют на самом деле), и потому нет нужды дополнять ее картинами отвратительных пыток вроде замены сгоревшей кожи на новую с целью сжечь ее заново.

Что вы думаете о людях, запугивающих детей вечным загробным пламенем? Обычно в этой книге я не даю собственных ответов на подобные вопросы. Но здесь не могу удержаться и не сделать исключение. Я бы сказал: счастье этих людей, что ада не существует, потому что я не знаю никого, кто больше заслуживал бы туда отправиться.

Каким бы устрашающим ни был ад, четких доказательств влияния религии на человеческое поведение в лучшую или в худшую сторону, судя по всему, не так много. В некоторых исследованиях предполагался вывод, что верующие щедрее жертвуют на благотворительность. Многие из них делают это в форме «десятины» (то есть десятой доли доходов), которую отдают своей церкви. А церковь нередко использует часть этих средств на полезные благотворительные цели вроде помощи голодающим или тем, кто потерпел бедствие после жуткой катастрофы — скажем, землетрясения. Однако много собранных церквями денег уходит на финансирование миссионеров. Они называют это благотворительными пожертвованиями. Но благотворительность ли это в том же самом смысле, что и борьба с голодом или помощь людям, которых землетрясение оставило без крова? Давать деньги на образование вроде бы дело хорошее. Но что, если «образование» состоит исключительно в заучивании Корана наизусть? Или в том, что под руководством миссионеров дети забывают культурное наследие своего племени, а вместо этого штудируют Библию?

Неверующие тоже могут быть очень щедрыми. Трое самых крупных в мире благотворителей — Билл Гейтс, Уоррен Баффет и Джордж Сорос — не верят в Бога. В 2010 году мощнейшее землетрясение опустошило и без того бедный остров Гаити. Последствия были ужасающими. По всему миру люди — как верующие, так и нет — сплачивались, предлагая свою помощь и деньги. Мой собственный благотворительный фонд «Разум и наука» немедленно организовал специальную акцию, названную нами «Неверующие оказывают помощь» (НОП). Мы привлекли с дюжину других атеистических, светских и скептических организаций, которые присоединились к нам в сборе денег среди атеистов, агностиков и прочих нерелигиозных людей. Тысячи неверующих объединились ради этой цели. За три дня акция НОП собрала 300 тысяч американских долларов. Все до копейки мы перечислили на Гаити, и еще больше — в течение следующих недель. Разумеется, в то же самое время религиозные благотворительные организации тоже занимались сбором пожертвований. И многие хорошие люди отправились на Гаити помогать пострадавшим. Эту историю о НОП я рассказываю не для того, чтобы бахвалиться, будто атеисты щедрее верующих. На самом деле, думаю, перед лицом критической ситуации большинство людей всего мира оказываются добрыми и щедрыми, независимо от того, религиозны они или нет.

Теория Великой Небесной Камеры Наблюдения вроде бы убедительна, хоть и прискорбна. Быть может, она действительно сдерживает преступность? Если так, то, наверное, среди тех, кто содержится в тюрьмах, доля неверующих особенно высока? Вот кое-какие данные по федеральным тюрьмам США на июль 2013 года касательно религиозных конфессий, к которым причисляют себя осужденные. Двадцать восемь процентов заключенных — протестанты, 24 процента — католики, 5 процентов — мусульмане. Остальные в основном либо исповедуют буддизм, индуизм, иудаизм и верования коренных американских народов, либо «затрудняются ответить». А какова же доля атеистов? Жалкие 0,07 процента. Вероятность, что некий осужденный преступник окажется христианином, превышает шансы на то, что он атеист, в 750 раз. Правда, мы говорим о количестве тех, кто называет себя христианами и атеистами. Кто знает, какие цифры скрываются за этими «затруднившимися ответить»? Еще существеннее, что общее количество христиан в Соединенных Штатах выше общей численности атеистов. Выше, но не в 750 раз. Данные по христианам опять-таки могут быть преувеличены в связи с тем, что у заключенных, претендующих на религиозность, больше шансов освободиться досрочно. Также высказывалось мнение, что эта тюремная статистика имеет лишь случайное отношение к религиозной принадлежности или ее отсутствию. Малообразованные люди попадают в тюрьму с большей вероятностью. И с меньшей вероятностью бывают атеистами. Однако с какой стороны ни посмотреть, теорию Великой Небесной Шпионской Камеры приведенные цифры никак не поддерживают.

Даже если в теории Великой Шпионской Камеры и есть доля истины, это уж точно не причина верить в фактическое существование Бога. Единственная достойная причина верить в какой бы то ни было факт — доказательства. «Великая Шпионская Камера» может служить (весьма сомнительным?) поводом уповать на то, что другие окажутся верующими. Она могла бы снизить уровень преступности. Это дешевле, чем устанавливать настоящие камеры наблюдения и содержать большее количество полицейских патрулей. Не знаю, как вам, а мне такое отношение кажется довольно-таки высокомерным: «Конечно же, мы с вами слишком умны, чтобы верить в Бога, но, на наш взгляд, было бы неплохо, если бы остальные в него верили». Философ Дэниел Деннет, мой друг, называет это «верой в веру»: когда веришь не в Бога, а в то, что верить в него — хорошо. Когда у Голды Меир, бывшей тогда премьер-министром Израиля, потребовали ответить, верит ли она в Бога, она сказала: «Я верю в еврейский народ. А еврейский народ верит в Бога».

Вот и все, что можно сказать по поводу «теории Великой Небесной Шпионской Камеры». Перейду теперь к другой вероятной причине, почему людям может казаться правильнее голосовать за верующего политика, а не за атеиста. Она совершенно иного толка. Некоторые думают, что религия — это хорошо, потому что Библия разъясняет нам, как себя вести. Не имея некоего свода правил, мы, согласно данной точке зрения, оказываемся брошенными без руля и без ветрил в море неопределенности. Кроме того, считается, будто Библия снабжает нас хорошими «образцами для подражания» — такими восхитительными персонажами, как Бог или Иисус, чьим примерам мы должны следовать.

Однако не все верующие следуют предписаниям Библии. У некоторых священная книга совершенно другая или вообще нет никакой священной книги. Здесь я буду вести речь об иудеохристианской Библии, поскольку хорошо знаком только с ней. Но многое из сказанного могло бы относиться и к Корану. Считаете ли вы подобные священные писания хорошими наставниками на пути к доброте? Считаете ли библейского Бога хорошим примером для подражания? Если да, то вам стоит еще раз заглянуть в главу 4. С Кораном дело обстоит даже хуже, так как мусульманам надлежит воспринимать его буквально.

Десять заповедей часто выдаются за образцовое руководство для праведной жизни. По их поводу во многих штатах США, особенно принадлежащих к так называемому Библейскому поясу, ведутся ожесточенные дискуссии. По одну сторону конфликта выступают христианские политики, намеревающиеся вывесить Десять заповедей на стенах государственных учреждений — например, судов. Представители противоположной стороны обычно цитируют американскую конституцию, первая поправка к которой утверждает, что

Сказано предельно ясно, не так ли? Смысл тут не в том, что религия запрещена. Вы можете исповедовать какую вам угодно религию на любой лад. Конституция запрещает только провозглашение государственной религии. Каждый имеет право вывесить Десять заповедей в частном порядке у себя дома. Конституция справедливо гарантирует личные свободы подобного рода. Но конституционно ли будет прикрепить эти заповеди к стене такого общественного здания, как дворец правосудия штата? Многие законоведы полагают, что нет.

Давайте оставим юридические вопросы в стороне и посмотрим, что представляют собой сами Десять заповедей и что мы можем сказать по их поводу. Действительно ли они настолько ценное руководство, учащее быть хорошим и не быть плохим? В Библии эти заповеди представлены в двух версиях: одна в Книге Исход, другая во Второзаконии. Обе версии практически одинаковы, слегка различается только нумерация заповедей в разных религиозных традициях (иудейской, католической, лютеранской и т. д.). Кроме того, Моисей, разгневанный из-за золотого тельца, уронил и разбил первоначальные каменные скрижали, но впоследствии Бог снабдил его новыми. Вот один из вариантов текста тех скрижалей, что Моисей не ронял, изложенный в 20-й главе Книги Исход. Из объявления заповедей Бог устроил настоящее театрализованное представление, собрав весь народ у подножия горы Синай и затем появившись в сопровождении грома, молний и фанфар. Каждую заповедь я буду сопровождать своими комментариями, к которым вам, возможно, захочется добавить ваши собственные.

Вот первая заповедь для иудеев, хотя звучит она скорее не как заповедь, а как утверждение. Для христиан же это только вступление к

Как мы знаем из главы 4 и как Бог сам себя неоднократно называл, он — «Бог ревнитель».

Ветхозаветный персонаж Бог был патологически одержим другими богами. Он их люто ненавидел и пребывал в постоянном страхе, как бы люди не поддались искушению поклоняться им. Такое же маниакальное отношение к богам-соперникам сохранялось и на протяжении многих столетий после Иисуса. Когда при Константине христианство сделалось официальной религией римлян, раннехристианские фанатики бушевали по всей империи, круша то, что им казалось идолами, а для нас сегодня — бесценные произведения искусства[31]. Гигантская статуя богини Афины в Пальмире (древнем городе на территории современной Сирии) — далеко не единственный пример жертвы такого варварства. Одним из самых злостных вандалов был всеми почитаемый святой Августин. Сегодняшний аналог этого маниакального стремления ранних христиан уничтожать изображения чужих богов — мусульманский фанатизм ИГИЛ и «Аль-Каиды»[32].

Это снова все о той же ревности Бога к богам-конкурентам. Многие соседние племена поклонялись богам в виде статуй. Библия разъясняет эту мысль тут же, прямо в следующем стихе:

Как вам последняя фраза? Бог настолько ревнив, что, если вы будете поклоняться какому-нибудь другому богу, накажет не только вас, но и ваших детей, внуков и правнуков. Даже если их еще не будет на свете, когда вы проштрафитесь. Бедные, ни в чем не повинные правнуки!

Это означает, что вам нельзя использовать ругательства, в которых упоминается Бог. Например: «Вот Божье наказанье!» Или: «Не будь же таким олухом царя небесного!» Ясно, почему Богу может быть неприятно, но ужасающе серьезного преступления тут, согласитесь, не видно. Вряд ли заслуживает вывешивания на стену здания суда. Ведь по сути это просто заповедь «не ругайся», а такого закона в большинстве стран нет.

Вот заповедь, к которой Бог действительно относился со всей серьезностью. В главе 15 Книги Чисел израильтяне поймали человека, собиравшего в субботний день дрова. Собиравшего дрова! Совсем ерундовый проступок — быть может, подумаете вы. Однако когда Моисей спросил у Бога, что следует делать с виновным, Бог отнюдь не был расположен шутить:

Не слишком ли суровое правосудие? Не знаю, как вам, но мне побивание камнями представляется особенно отвратительным способом казни. Дело не только в его мучительности; есть еще и нечто гадкое в том, что весь лагерь или все селение окружает одну-единственную жертву, как хулиганы на детской площадке. Это и доныне практикуется в некоторых исламских странах, особенно по отношению к молодым женщинам, застигнутым за разговором с мужчиной, не являющимся их мужем (некоторые правоверные мусульмане на полном серьезе видят здесь преступление).

В христианских странах побивать людей камнями больше не принято. Кто-нибудь даже мог бы сострить, что, дескать, христиане, в отличие от мусульман, перестали быть верными своей священной книге. Но считаете ли вы четвертую заповедь достаточно важной, чтобы вывешивать ее на стене дворца правосудия в качестве одного из законов страны?

Следующие за четвертой заповедью строки разъясняют ее необходимость, указывая на то, что Бог и сам отдыхал на седьмой день после своих шестидневных трудов по созданию Вселенной и всего в ней находящегося.

Типичный пример богословского способа рассуждать «по аналогии», «символически». Некогда случилось так — вот достаточная причина, чтобы так же было и теперь. На самом-то деле, разумеется, и в первый раз ничего подобного не происходило — ведь Вселенная не создавалась за шесть дней, ну да не будем придираться.

Вот это правильно. Чтить родителей — дело благое. Они произвели вас на свет, кормили, заботились, водили в школу и вообще много всего хорошего сделали.

Она так хорошо знакома нам в старом варианте короля Иакова, что я привожу ее здесь, как и все последующие заповеди, именно в этом переводе, а не в более современном. Мы, вероятно, согласимся, что имеем тут дело с хорошей заповедью. Потому-то, наверное, многие из тех, кто уверяет, будто благоговеет перед всеми десятью, в действительности могут припомнить исключительно ее. Особых возражений против того, чтобы вывесить ее в здании суда, вроде бы нет — в конце концов, законодательство любой страны признаёт убийство преступлением. В сущности, шестая заповедь кажется едва ли не слишком очевидной. Представьте себе: Моисей приносит с гор каменные таблички, а люди читают их, восклицая: «Ого! Не убий? Силы небесные, нам такое и в голову бы не пришло. Подумать только! Не убий. Так-так-так. Что ж, запомню: с сегодняшнего дня — никаких убийств». Кажется ли это вам правдоподобным?

Но сколь бы очевидной ни выглядела шестая заповедь, ее вовсю нарушают в войнах, причем с благословения духовенства. Мы уже видели, как библейские израильтяне нарушали ее в своей борьбе за Lebensraum, направленной против несчастных народностей, населявших Землю обетованную, — и делали это по прямому указанию Бога. Во время Первой мировой войны британским солдатам приказывали убивать немецких. А немецкие солдаты получали точно такие же приказы убивать солдат противника. И те и другие думали, будто ими движет Бог, что вдохновило поэта Дж. К. Сквайра на следующие строки:

Приказы убивать, якобы с Божьего благословения, отдавались солдатам в военное время на протяжении всей истории человечества.

Поразмыслите-ка вот о чем. В тех американских штатах, где убийц приговаривают к смерти, над обвиняемым проводится судебный процесс, длящийся недели, а то и месяцы, когда прокурору необходимо убедить присяжных в виновности «вне всяких разумных сомнений». Прежде чем смертный приговор будет действительно приведен в исполнение, могут быть поданы многочисленные апелляции. В конце концов губернатор штата должен торжественно подписать приказ о казни, и он, как правило, подходит к этому ответственному решению крайне серьезно. Затем, наутро перед экзекуцией, есть еще жутковатый ритуал последнего завтрака из любимых блюд. Однако когда британский солдат убивает на войне немецкого солдата, тот — по крайней мере, насколько известно британскому солдату — не совершал никакого преступления. Его дело не слушалось в суде. Ему не выносили официального смертного приговора, он не может позвонить адвокату и не имеет права на апелляцию. Возможно, он даже не записывался в армию добровольцем, а был просто-напросто призван туда против собственного желания. И вот нам приказывают стрелять в него. Во время Второй мировой войны команды бомбардировщиков с обеих воюющих сторон получали приказы уничтожать тысячи мирных жителей — опять-таки без суда и следствия. «Не убий»?

Раньше в Великобритании можно было получить освобождение от военной службы, заявив, что вы отказываетесь воевать в силу своих убеждений, но прежде вам следовало предстать перед судом, дабы обосновать свой отказ, а убедить судей было совсем не просто. Проще всего было избежать отправки на фронт, если вы родились в семье, исповедующей пацифистскую религию — скажем, квакерскую. Но если вы пришли к своим убеждениям самостоятельно — хоть бы даже написали диссертацию о безнравственности войн, — вам непременно пришлось бы отстаивать в суде свое право не идти в армию. В случае успеха вы вместо военной службы смогли бы водить машину скорой помощи. Мне вряд ли удалось бы убедить суд. Но я все равно тайком стрелял бы мимо цели.

Первоначально шестая заповедь имела в виду «не убий представителей твоего собственного племени». (За исключением, разумеется, тех, кто собирает дрова по субботам или совершает прочие непростительные преступления.) Мы это знаем, поскольку библейский персонаж Бог приказывал своему народу уничтожать другие племена с упоительной вседозволенностью.

Звучит довольно категорично. Не занимайтесь сексом с кем-либо, если хотя бы один из вас состоит в браке с кем-то другим. Но, вероятно, вы можете представить себе ситуации, когда тут следовало бы сделать послабление. Например, если кто-нибудь после долгих лет несчастливого и давно уже распавшегося брака встречает свою настоящую любовь. Как мы увидим в дальнейшем, некоторые считают моральные нормы абсолютными и незыблемыми при любых обстоятельствах. Другие же полагают, что в отдельных случаях правила можно смягчать. Как бы то ни было, многие согласятся с тем, что любовные связи каждого человека — это его личное дело, а не предмет для директивы, вывешиваемой в здании суда под видом законодательного акта.

Как и в случае с «не убий», возражений против того, чтобы вывесить это во дворце правосудия, вроде бы не имеется. В любом случае воровство, как и убийство, и без того запрещается законами какого угодно государства.

И то верно. Не нужно произносить ложных свидетельств, то есть попросту врать, ни про кого — ни про ближнего, ни про дальнего. И опять-таки требовать от свидетелей, особенно под присягой, «говорить правду, только правду и ничего кроме правды» — краеугольный камень любого законодательства.

«Не желай» — это такой несколько устаревший способ сказать «не завидуй», с дополнительным оттенком стремления завладеть желаемым предметом или человеком. Бывает трудно не испытывать зависти к тому, кто намного благополучнее нас. Но это, безусловно, не подпадает под действие каких-либо законов, покуда вы не пошли и не присвоили объект своей зависти. Да и даже в этом последнем случае ваши действия, с точки зрения некоторых политических радикалов, могут быть оправданными. По их мнению, государству следует забирать излишки богатств из частных рук и использовать для всеобщей пользы. Я не коммунист и не анархист, но можно понять, откуда они берутся, не правда ли? Другие, называющие себя либертарианцами, впадают в противоположную крайность. На их взгляд, даже налогообложение — это разновидность кражи, поскольку оно отнимает деньги у богатых, чтобы отдать их бедным. В точности тем же самым занимался и легендарный стрелок из лука Робин Гуд, чей образ не лишен для некоторых определенной романтической привлекательности. Равно как и его более современные аналоги: Джесси Джеймс с Дикого Запада и ирландский разбойник Уилли Бреннан.

Кстати, обратите внимание, что жена и рабы ближнего перечислены в десятой заповеди вместе с его имуществом, наравне с домом и волом. Как вы относитесь к тому, чтобы считать женщину собственностью некоего мужчины, одним из предметов, которыми он владеет, — его «вещью»? Меня такая идея приводит в ужас, однако с давних пор она была неотъемлемой частью многих культур, что и по сей день мы можем наблюдать в странах вроде Пакистана или Саудовской Аравии, где это поддерживается государственной религией. Последнее обстоятельство кажется некоторым (не мне) достаточной причиной для «уважения». Можно услышать фразу «это часть их культуры», несущую почтительный оттенок. В то время когда я пишу эти строки, в Саудовской Аравии только что приняли закон, разрешающий женщинам водить автомобиль. Замужняя женщина там по-прежнему не имеет права открыть банковский счет без позволения своего супруга. Также она не может выйти из дома без сопровождения мужа или родственника мужского пола — пусть даже совсем маленького мальчика. Вообразите себе картину: взрослая женщина — возможно, с университетским образованием — просит у своего восьмилетнего сына разрешения выйти на улицу. А ему приходится идти с ней в качестве ее «защитника». Эти женоненавистнические законы вдохновлены исламом.

Думаю, будь десятая заповедь прибита к стене в здании суда, у многих женщин нашлось бы что сказать по этому поводу. Как минимум в интересах равноправия (и в духе времени) к ней следовало бы добавить: «Не желай мужа ближней твоей. Ни „ягуара“ ее. Ни докторской степени ее».

Ну что же, Десять заповедей, бесспорно, устарели. Несправедливо обвинять Библию в том, что она написана тысячи лет назад, когда жены принадлежали мужьям, а самым ценным имуществом считались рабы. Разумеется, мы ушли вперед по сравнению с теми старыми недобрыми временами. Но разве не в этом-то вся и суть? Да, мы ушли вперед. И именно поэтому не должны черпать свои представления о морали, о «добре и зле», о том, «что можно и что нельзя», из Библии. Собственно говоря, мы их оттуда и не черпаем. Иначе бы мы до сих пор побивали камнями тех, кто работает по субботам или поклоняется не тем богам.

«Но ведь это, — могут возразить некоторые, — только Ветхий Завет. Давайте лучше брать свои нравственные нормы в Новом Завете». Соглашусь, такая идея мне больше по душе. Иисус говорил кое-что весьма симпатичное — например, в Нагорной проповеди. Отличия от всего сказанного в Ветхом Завете, безусловно, разительны. Но откуда мы знаем, какие библейские высказывания хороши, а какие нет? Чем мы руководствуемся в подобных оценках? Определенно чем-то, что находится вне Библии, в противном случае наши рассуждения замыкаются в порочный круг, если только мы не выдумаем какое-нибудь правило вроде «более поздние стихи делают более ранние недействительными». Кстати говоря, ислам следует именно такому правилу, но, к сожалению, ни к чему хорошему это не приводит. В свои ранние годы, проведенные в Мекке, пророк Мухаммед сделал кое-какие человечные заявления. Однако позже, перебравшись в Медину, он — в значительной степени в силу исторических обстоятельств — стал гораздо воинственнее. Многие ужасные дела, творящиеся во имя ислама, могут быть оправданы более поздними стихами «из Медины», противоречащими более ранним и добрым стихам «из Мекки» и, согласно официальному учению, отменяющими их.

Вернемся к христианской Библии. В ней нигде не говорится: «Забудьте про Ветхий Завет, а чтобы отличить хорошее от плохого, читайте только Новый». Иисус мог бы сказать такое. Но в действительности сказал как раз противоположное (Матфей 5:17):

То же и у Луки (16:17):

Будучи иудеем, Иисус подразумевал под «законом» некоторые из книг Ветхого Завета. Похоже, он имел обыкновение смотреть на Ветхий Завет сквозь розовые очки. В Евангелии от Матфея (7:12) Иисус провозглашает весьма славный принцип, известный нам как «золотое правило» (обращайся с другими так, как бы ты хотел, чтобы обращались с тобой), а затем утверждает, будто это и есть основная идея Ветхого Завета:

Пассажи, несколько напоминающие «золотое правило», действительно можно отыскать в Ветхом Завете (а более древние и более точные формулировки того же принципа — в египетских, индийских, китайских и греческих текстах):

Однако назвать это основной мыслью Ветхого Завета будет громадным преувеличением. Как мы видели в главе 4, Бог и сам был большим мастером вынашивать злобу. В Ветхом Завете можно найти сколько угодно стихов, проповедующих мстительность.

Вот, кстати говоря, еще одна цитата, пришедшая прямиком из Вавилона — из так называемого кодекса Хаммурапи. Хаммурапи — знаменитый вавилонский царь, чей свод законов был составлен примерно за тысячу лет до Ветхого Завета.

А это другая формулировка из Библии — на сей раз из Второзакония:

Как вы, думаю, могли заметить, здесь перед нами своего рода негативная версия «золотого правила». Однако согласитесь, что в таком вывернутом наизнанку виде оно выглядит не столь приятно. Сам Иисус (Матфей 5:38) решительно выражал несогласие, пусть и цитируя тот же самый ветхозаветный стих:

Не думаю, чтобы отказ от идеи мщения был еще когда-либо выражен с такой ясностью и таким благородством. Здесь Иисус намного впереди своего времени. И намного впереди ветхозаветного Бога.

Впрочем, самому ему мщение было совсем не чуждо. Даже если забыть о рассказах из Евангелия детства от Фомы, канонические евангелия от Матфея и от Марка дружно сообщают о мелочной мстительности Иисуса по отношению — подумать только — к смоковнице, фиговому дереву:

Марк (11:13) добавляет к этому, что плодов на дереве не было из-за раннего времени года. Несчастная смоковница — она просто не дождалась сезона плодоношения!

Понятно, что эпизод со смоковницей приводит христиан в замешательство. Одни говорят, будто его, как и историй из Евангелия детства от Фомы, не бывало вовсе. Другие просто не обращают на него внимания, сосредоточиваясь на более приятных страницах Нового Завета. Третьи же называют его «символическим». Дескать, никакой смоковницы на самом деле не было, тут просто нечто вроде метафоры про народ Израиля. Вы уже заметили, что это излюбленная богословская хитрость? Если вам не нравится в Библии тот или иной пассаж, скажите, будто он всего лишь символ: ничего такого на самом деле не происходило, здесь только метафора, несущая скрытый смысл. И разумеется, теологи сами решают, какой стих следует воспринимать аллегорически, а какой буквально.

Есть в официально признанных евангелиях и другие фрагменты, где Иисус отчасти приближается к мерзопакостности своего ветхозаветного «отца». Так, у Луки (19:27) он отдает по поводу людей, не желавших видеть в нем их царя, приказ: «Приведите сюда и избейте предо мною». Как это ни удивительно в свете свойственного католикам преклонения перед матерью Иисуса Марией, сам он обращался с ней отнюдь не ласково. Когда в рассказе о его первом чуде — превращении воды в вино на свадебном пиру — она подошла к нему, он сказал ей: «Женщина, что ты хочешь от меня?»[36] Возможно, изначально по-арамейски это звучало не так сурово, как на английском языке Библии короля Иакова. В одном из современных переводов — а именно в Новой международной версии — перед словом «женщина» вставлено «милая», что хотя бы несколько смягчает тон сказанного. (Один мой друг, знаток древних языков, сообщил мне, что греческое слово, употребленное здесь в значении «женщина», могло иногда иметь смысловой оттенок «милая» или «дорогая».) Справедливости ради добавим, что поскольку вся история о превращении воды в вино — определенно неправда, то с большой вероятностью и Иисус Марии на этом свадебном пиру тоже не грубил.

Как бы то ни было, это не единственный пример, когда выдавать Иисуса за олицетворение семейных ценностей может показаться неожиданным решением.

В другой раз, когда Иисус беседовал с толпой, ему сообщили, что его ждут мать и братья, чтобы поговорить с ним. Ответ опять был грубым:

Еще в некоторых случаях Иисус выглядит не столько злым, сколько невежественным, и порой это довольно некрасиво. В районе города Гадары ему повстречались двое «бесноватых», «весьма свирепых, так что никто не смел проходить тем путем» (Матфей, гл. 8). Видимо, у них была шизофрения или еще какое-то психическое расстройство, однако Иисус придерживался ложных представлений своего времени — веры в «бесов». Он приказал бесам покинуть тела встретившихся ему людей. Но теперь бесам некуда было податься, и потому он велел им вселиться в стадо пасшихся неподалеку свиней. Бесы повиновались, и несчастные гадаринские свиньи, ныне вошедшие в поговорку, очертя голову бросились с обрыва и утонули. Не слишком приятная история. Разумеется, в других обстоятельствах я бы не стал обвинять человека первого столетия нашей эры в полнейшем незнании психиатрии. Судить людей прежних эпох по меркам своего собственного времени — этого хорошие историки никогда себе не позволяют. Однако предполагается, будто Иисус — не обычный человек, а Бог. Не должен ли Бог быть чуть лучше осведомлен?

Иисус не был плохим, он просто был сыном своего времени. Подумайте, как было бы впечатляюще, если бы он заявил: «Истинно говорю вам: нет тут никаких бесов — ничего такого, что могло бы переселиться из человека в свинью. У этого несчастного повреждена голова. Бесов вообще не бывает». Или, еще лучше, представьте себе, как мы были бы изумлены, если бы Иисус рассказал своим ученикам о том, что Земля вращается вокруг Солнца, что все живые существа — родственники, что нашей планете уже миллиарды лет и что на протяжении миллионов лет карта мира изменяется… Но нет: его мудрость, пусть во многих отношениях и поразительная, была мудростью человека того времени, а не бога. Всего лишь человека, хоть и хорошего.

А вообразите, как бы нас потрясло, если бы пророк Мухаммед, транслируя мысль Бога, сообщил: «О те, которые уверовали! Солнце — такая же звезда, как и все прочие звезды на небе. Просто намного ближе, чем они. Нам кажется, будто оно поднимается на востоке и, пройдя через небо, садится на западе. В действительности же такое впечатление производится вращением Земли вокруг своей оси». Увы, ничего подобного. На самом деле он сказал, что Солнце «закатывается в источник зловонный»[37].

А что, если бы Илия или Исаия провозгласил: «Слушай, Израиль, слово Господа Бога твоего. Господь открыл мне в сновидении, что ничто не может двигаться быстрее света»? Вместо этого мы имеем от них лишь приказы поклоняться только единому Богу да кучу других житейских правил на те случаи, что могли произойти с современниками пророков.

В Библии можно найти кое-какие добрые высказывания, они попадаются даже в Ветхом Завете, хотя там их, насколько мне известно, немного. Но на основании чего мы решаем, какой стих нужно отбросить как отвратительный, а какой превозносить как восхитительный? Напрашивается ответ, что в своих решениях мы руководствуемся каким-то дополнительным мерилом — неким иным способом отличать прекрасное от ужасного. И критерий этот взят не из самой Библии. Но в таком случае, каков бы ни был этот критерий, почему бы нам не применять его напрямую? Раз у нас имеется некое независимое мерило, позволяющее определять, какие библейские стихи хороши, а какие нет, зачем нам тогда вообще Библия?

Впрочем, здесь вы можете возразить, что все разговоры о независимых стандартах — это, конечно, замечательно. Судя по всему, такие стандарты действительно есть, однако что они из себя представляют? Как мы на самом деле решаем, что хорошо, а что плохо (заодно таким образом отличая удачные фрагменты священных книг от скверных)? Этому вопросу будет посвящена следующая глава.

Подобно всем остальным животным, мы, люди, — результат сотен миллионов лет эволюции. Головной мозг, как и прочие части тела, эволюционирует. А значит, вместе с ним эволюционирует и все то, что мы делаем, что любим делать и что нам кажется правильным или неправильным. От своих предков мы унаследовали любовь к сладкому и реакцию «ой, фу!» на запах гниения. Возникшее в ходе эволюции половое влечение мы тоже получили по наследству. Понять все это нетрудно. Умеренное потребление сахара приносит нам пользу, хотя в больших количествах он вреден. Сегодня мы живем в мире, где сахар доступен в избытке. Но для наших диких предков из африканской саванны дело обстояло иначе. Плоды были им полезны, а многие из них содержат немного сахара. Переесть его было невозможно, вот у нас и выработалась склонность не ограничивать себя в его употреблении. Запах разложения связан с деятельностью болезнетворных бактерий. Избегание тухлого мяса, в том числе и отвращение к его запаху, было для наших предков благотворным. Столь же очевидно, почему у нас возникло влечение к противоположному полу. Половое влечение приводит к появлению младенцев, а те становятся носителями генов, которые в свое время пробудят сексуальные желания и у них. Мы произошли от непрерывного ряда предков, спаривавшихся с представителями другого пола, и унаследовали их желание заниматься этим.

Перейдем теперь к вещам более сложным. Также мы, по-видимому, унаследовали стремление быть хорошими по отношению к другим людям. Дружить с ними, проводить время вместе, сотрудничать, сопереживать им в несчастье, помогать, когда у них неприятности. Эволюционное объяснение этой доброты довольно сложное, и нам придется отложить его до главы 11, поговорив сперва об эволюции как таковой. А пока я могу только просить вас принять как данность, что некая специфическая и ограниченная форма доброты представляет собой, подобно половому влечению, часть нашего эволюционного наследия. И она, вероятно, оказывает влияние на наши представления о добре и зле. Эволюция выработала нравственные ценности, передавшиеся нам от далеких предков.

Но это, несомненно, лишь часть ответа на вопрос, вынесенный в заголовок настоящей главы. Иначе и быть не может — хотя бы только потому, что наше понимание правильного и неправильного меняется от века к веку, причем меняется по историческим меркам слишком быстро, чтобы служить свидетельством эволюционных преобразований.

Вы можете заметить это с течением десятилетий. Перемены почти что «витают в воздухе». Разумеется, воздух в буквальном смысле тут ни при чем. Речь идет о сочетании множества факторов, которые чувствуются как бы «в воздухе», поскольку это ощущение невозможно связать с чем-то конкретным. Господствующие нормы морали нашего двадцать первого века значительно отличаются даже от тех, что преобладали сто лет назад. И еще больше они отличаются от нравственных ценностей восемнадцатого века, когда люди — в том числе, вынужден признаться, и мои предки с Ямайки — преспокойно владели рабами и думали, что, если тех освободить, цивилизация рухнет. У великого Томаса Джефферсона, третьего президента Соединенных Штатов и основного автора американской конституции, были рабы. Были они и у Джорджа Вашингтона — первого президента США. Остается только надеяться, что ни тот ни другой (так же, как и мои предки) не знал, в каких ужасающих условиях рабы содержались на кораблях, перевозивших их из Западной Африки.

Кстати говоря, африканских рабов приобретали не только белые европейцы и американцы. В то время как европейцы добывали рабов в Западной Африке, арабы брали их в Восточной. Суахили, ставший самым распространенным языком на востоке Экваториальной Африки, формировался как язык арабской работорговли. Многие слова в нем — арабского происхождения. Вожди африканских племен сами владели рабами, равно как и захватывали их для перепродажи европейским и арабским купцам. И поскольку библейская мораль принадлежит своему времени, нет ничего удивительного в том, что Библия не осуждает рабовладение. Даже в Новом Завете полно наставлений вроде следующего:

А вот еще одно:

Испытываемое нами сегодня отвращение к рабству — всего лишь частный пример «витающих в воздухе» изменений. Авраам Линкольн, также принадлежащий к числу наиболее чтимых президентов Америки, был ровесником Чарльза Дарвина: оба родились в один и тот же февральский день 1809 года. Дарвин был страстным противником рабства, а Линкольн дал американским рабам свободу. Однако ни Дарвину, ни Линкольну не пришло бы в голову считать африканцев ровней так называемым цивилизованным расам. Друг Дарвина Томас Генри Гексли был еще более откровенно прогрессивным, лишенным предрассудков мыслителем. Однако же в 1871 году он писал:

А президент Линкольн в 1858 году говорил:

В самом деле, что бы там ни витало «в воздухе» девятнадцатого столетия, сегодня вокруг нас витает нечто совершенно иное. Плох будет тот историк, что обвинит Линкольна, Дарвина или Гексли в расизме. Они были настолько не расистами, насколько возможно для людей их времени. Родись они на двести лет позже, две эти цитаты привели бы их в ужас.

Чтобы заметить изменение нравственных ценностей, даже не обязательно ждать, пока пройдет целый век. В главе 5 мы уже упоминали экипажи бомбардировщиков, уничтожившие в ходе Второй мировой войны огромное количество мирных жителей по обе стороны фронта. Поначалу бомбардировки были нацелены на промышленные центры, где производилось оружие, — такие города, как Ковентри в Великобритании или Эссен в Германии. Бомбить прицельно тогда не умели, и жертвы среди мирного населения были неизбежны. Однако из-за гибели гражданских лиц обе воюющие стороны пришли в ярость и начали мстить. По мере развертывания военных действий масштаб бомбежек увеличивался: истребление мирных жителей из побочного эффекта сделалось целью. С 13 по 15 февраля 1945 года 722 британских и 527 американских самолетов забрасывали фугасными и зажигательными бомбами старинный и прекрасный немецкий город Дрезден, сровняв его с землей. Точное число жертв среди мирного населения никогда не будет известно, но, по правдоподобным оценкам, оно превышало 100 тысяч. Это сопоставимо с количеством погибших от каждой из атомных бомб, разрушивших Хиросиму и Нагасаки в августе 1945 года.

Переместимся на полвека вперед. К несчастью, в мире все еще есть войны, но они и близко не так ужасны по сравнению с двумя мировыми. Хотя в ходе обеих войн в Персидском заливе снова не обошлось без потерь среди гражданских лиц, жертвы эти воспринимались как прискорбные ошибки. Политики приносили за них извинения, называя их «сопутствующим ущербом» — побочным результатом «оправданных» нападений на военные объекты. Отчасти это связано с развитием электроники. Управляемые ракеты со спутниковым контролем и прочими системами навигации могут быть пущены точно по конкретному адресу, внесенному в их бортовой компьютер. Совсем не так, как при беспорядочной бомбардировке Дрездена, Лондона или Ковентри. Но кроме того, изменилась и моральная «атмосфера». Во время Второй мировой войны такие люди, как Гитлер или маршал Королевских ВВС сэр Артур «Бомбардировщик» Харрис, определенно хотели убивать мирных жителей. Современные аналоги Бомбардировщика Харриса (в ВВС за ним закрепилось менее лестное прозвище Мясник Харрис) из кожи вон лезут, прося прощения, если какой-нибудь штатский оказывается убит отклонившимся от курса снарядом.

Поверите ли вы, насколько недавно женщинам впервые позволили голосовать? В Великобритании они получили равные избирательные права с мужчинами в 1928 году. До 1918-го женщины не голосовали вообще, а затем — только по достижении 30-летнего возраста и при соответствии некоему имущественному и/или образовательному цензу. Мужчины в то время начинали ходить на выборы в 21 год. США даровали женщинам избирательные права в 1920 году (в некоторых отдельных штатах это произошло раньше). Француженки не могли голосовать до 1945 года. Швейцарки — до 1971-го. Про Саудовскую Аравию лучше и не спрашивайте. Суть такова: что-то меняется, что-то распространяется «в воздухе» — и человеческие представления о приемлемом и неприемлемом трансформируются в масштабе десятилетий! Впечатляюще быстро. Прежде чем британские женщины получили право голоса, можно было услышать, как хорошие, достойные мужчины говорят что-нибудь вроде: «Женщины — они милые, обаятельные и все такое, но они не способны логически мыслить. Конечно же, их нельзя допускать до выборов». Вы в состоянии вообразить, чтобы кто-то заявил нечто подобное сегодня?

Мой друг психолог Стивен Пинкер написал громадную (во всех смыслах) книгу «Светлые ангелы нашей натуры» (заголовок — цитата из Авраама Линкольна)[38]. Там он показывает, как на протяжении веков и тысячелетий мы, люди, становимся добрее, благороднее, менее склонными к насилию и жестокости. Эти перемены никак не связаны ни с генетической эволюцией, ни с религией. Что бы ни витало в окружающем нас «воздухе», оно движется из века в век в более или менее одном направлении.

В одном-то в одном, но вот в «правильном» ли? Ну, на мой взгляд, да; и на ваш, полагаю, тоже. Только ли это потому, что мы с вами люди двадцать первого века? Решайте сами. Однако, давая в главе 4 оценку персонажу Ветхого Завета Богу, мы судили его по стандартам своего собственного времени. Подобно тому как хороший историк не станет смотреть свысока на Эйба Линкольна за его расовые предрассудки, поостережется он и быть чрезмерно строгим по отношению к Богу, хоть тот и совершал поступки действительно ужасные. Взять хотя бы Исаака, схваченного собственным отцом. Или дочь Иеффая. Или несчастных амалекитян и прочие племена, чью «землю, текущую молоком и медом» израильтянам было велено возжелать. Персонаж книг Ветхого Завета, называемый Богом, просто действовал в соответствии с моралью, витавшей «в воздухе» того времени. Но хотя мы и можем сделать поправку на его нравственные ценности (точнее, на нравственные ценности написавших Ветхий Завет вавилонских евреев), это никак не препятствует нам принять твердое решение вести себя сегодня по-другому. И мы вправе давать отпор тем нынешним фундаменталистам, что пытаются затащить нас обратно в библейское прошлое.

Итак, нормы морали «витают в воздухе» и трансформируются с течением веков — даже десятилетий. Но откуда еще, кроме как из нашего эволюционного прошлого, они, в самом деле, берутся? И почему меняются? Отчасти вследствие обычных разговоров: в кафе, барах и за обеденными столами. Мы учимся друг у друга. Слышим рассказы о людях, которыми восхищаемся, и стараемся вести себя так же. Читаем романы и газетные колонки, слушаем подкасты и выступления на YouTube и пересматриваем свои взгляды. Парламенты и конгрессы обсуждают различные вопросы, постепенно меняя законодательство. Судьи трактуют законы по-разному от десятилетия к десятилетию.

До 1967 года британские мужчины могли угодить в тюрьму за совершение гомосексуальных половых актов даже у себя дома. Теперь же, после десятилетий борьбы с упорным предубеждением, быть геем стало нормально, и гомосексуал может рассчитывать на такое же уважение окружающих, как и любой другой человек. Когда на протяжении двадцатого века одна страна за другой наделяла женщин избирательными правами, это происходило благодаря парламентским голосованиям (которым предшествовала долгая и нелегкая борьба участниц суфражистского движения). И можно не сомневаться в том, что на парламентариев оказывали влияние письма из их избирательных округов. Судебные решения, принимаемые судьями и присяжными, также влияют на постепенные изменения общественного климата. Нельзя, кроме того, забывать о научных книгах и университетских лекциях. Ученые, изучающие нравственность, старающиеся выяснить, что считать правильным, а что нет, — иными словами, философы, занимающиеся проблемами этики, — вносят свой вклад в «витающие в воздухе» перемены. В завершение этой главы скажу несколько слов об этике как науке.

Этических направлений много. Упомяну только два: абсолютизм и консеквенциализм. Эти способы судить о морали очень непохожи друг на друга. Абсолютисты считают, что есть вещи правильные, а есть неправильные. Без возражений. Правильность и неправильность — это просто факт, очевидная истина, как геометрический тезис о том, что параллельные прямые не пересекаются. Абсолютист может заявить: «Убивать другого человека — однозначно плохо. Так всегда было, есть и будет». Абсолютисты подобного толка, вероятно, назовут аборт убийством, поскольку эмбрион — человеческое существо. Некоторые из них воспользуются этим аргументом даже по отношению к оплодотворенной яйцеклетке, то есть к одноклеточному формированию.

Консеквенциалисты же судят о хорошем и о дурном иначе. Из их названия вы могли догадаться, что для них важны последствия[39] того или иного поступка. Например, кто страдает в результате аборта. Или кто страдает в случае, если аборт не сделать. Давайте вообразим беседу между консеквенциалистом (Конни) и абсолютистом (Абби). Это даст нам представление о том, как рассуждают и полемизируют исследователи этических вопросов. Философы — от Платона до Юма и от Юма до наших дней — обожают сочинять диалоги между вымышленными спорщиками, и я собираюсь последовать их примеру. По ходу дела обратите внимание, с какой легкостью философы переходят от реальности к «мысленным экспериментам».

Вы можете продолжить спор между Абби и Конни самостоятельно. Надеюсь, я завел его достаточно далеко, чтобы вам стало понятно, какого рода аргументами пользуются философы-моралисты. Как вы, вероятно, догадались, абсолютизм зачастую свойственен людям религиозным, хотя строгого правила тут и нет. Десять заповедей являются совершенно абсолютистскими. Таков обычно и сам принцип жить, руководствуясь каким-либо сводом правил.

Нерелигиозным философам, однако, тоже случается разрабатывать мораль, основанную на правилах. Согласно тем философским школам, что относятся к разделу этики, называемому деонтологией, правила поведения могут быть обоснованы не только утверждениями из священных книг. К примеру, великий немецкий философ Иммануил Кант сформулировал принцип, известный как категорический императив: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[40]. Ключевое слово здесь — «всеобщим». Скажем, правило, предписывающее красть, сюда не подходит, ведь если бы все ему последовали — иначе говоря, если бы все стали красть, — никто от этого не выиграл бы: воры процветают только в таком обществе, где преобладают честные жертвы воровства. Если бы все беспрерывно врали, слово «ложь» перестало бы означать что-либо, так как не существовало бы никакой надежной правды для сопоставления. Современная деонтология предлагает устанавливать этические правила за «занавесом неведения». Вообразите, будто вы не знаете, богаты вы или бедны, талантливы или бездарны, красивы или уродливы. «Занавес неведения» скрывает эту информацию. А теперь давайте продумаем такую систему ценностей, при которой вам хотелось бы жить, даже не зная, на вершине пирамиды вы окажетесь или же на самом дне. Деонтология интересна, но я не буду распространяться о ней дальше здесь — в книге, посвященной религии.

Спор насчет того, когда именно в материнской утробе начинает свое существование «личность», — это спор в значительной степени религиозный. Согласно многим религиозным традициям, бессмертная душа проникает внутрь тела в некий определенный момент. Католики считают таким моментом зачатие. В католическом догмате, озаглавленном Donum Vitae, эта мысль выражена предельно ясно:

Кто бы это ни писал, ему, похоже, никогда не приходил в голову аргумент об идентичных близнецах, использованный нашим консеквенциалистом Конни.

Вы, вероятно, догадались, что мои симпатии скорее на стороне Конни, нежели Абби. Должен тем не менее признать, что консеквенциалистские мысленные эксперименты уводят порой в неудобных направлениях.

Представьте себе добывающего уголь шахтера, который оказался замурован обвалом породы. Мы могли бы спасти его, но это будет стоить кучу денег. На что еще можно было бы их потратить? Например, спасти намного больше жизней и облегчить куда больше страданий, купив еды для детей, умирающих где-нибудь от голода. Не должен ли истинный консеквенциалист бросить несчастного шахтера на произвол судьбы, не обращая внимания на слезы его жены и детей? Может, и должен, но я бы так не поступил. Оставить его под землей было бы для меня невыносимо. А для вас? Однако, оставаясь целиком на консеквенциалистских позициях, обосновать решение спасать его непросто. Не невозможно, но непросто.

Вернемся к основной теме главы. Нужен ли нам Бог, чтобы быть хорошими? Я уделил довольно много внимания философии морали, но она — только один из источников смены нравственных ценностей. Наряду с прессой, беседами за ужином, прениями в палатах парламента и студенческих советах, судебными решениями и прочим философия вносит свой вклад в те «витающие в воздухе» сдвиги, благодаря которым в двадцать первом веке представления об этике не таковы, как, скажем, в восемнадцатом, когда рабство считалось положительным явлением. Кстати, судя по всему, очевидных причин для приостановки этих тенденций нет. Что-то будет представлять из себя мораль двадцать второго столетия?

Независимо от того, религиозны мы или нет, наша современная мораль существенно отличается от библейской. И от коранической. И слава богу! А теория Великой Небесной Шпионской Камеры — отнюдь не похвальный повод хорошо себя вести. Так что всем нам, по-видимому, стоит отказаться от идеи, будто мы «нуждаемся в Боге, чтобы быть хорошими».

Значит ли это, что всем нам следует отказаться от веры в Бога? Нет. Точнее, не по этой причине. Даже если мы не нуждаемся в нем, чтобы быть хорошими, Бог все равно может существовать. Ничто не мешает божеству быть отвратительным по нашим нравственным меркам — подобно тому персонажу Богу, с которым мы познакомились в главе 4, — но отсюда по-прежнему не следует, что его нет. Единственная причина верить в существование чего бы то ни было — это доказательства. Существуют ли хоть где-нибудь хоть какие-нибудь убедительные доказательства наличия хоть какого-нибудь бога или богов?

Полагаю, вы не верите почти ни в кого из тех божеств, что были перечислены в главе 1, и из сотен других, которых я не упомянул. Главы 2 и 3 должны были убедить вас, что священные книги вроде Библии или Корана не дают сколько-нибудь достойного повода верить в каких бы то ни было богов. А после глав 4, 5 и 6 вы могли разувериться в том, что религия — необходимый залог хорошего поведения. Но, быть может, вы все еще цепляетесь за веру в некую высшую силу, некий творческий разум, создавший наш мир, Вселенную и — что, вероятно, важнее всего — живых существ, в том числе нас с вами. До 15-летнего возраста я и сам держался этой веры, поскольку находился под глубочайшим впечатлением от красоты и сложности устройства живых созданий. А особенно от того факта, что они выглядят так, будто кто-то их наверняка «спроектировал». В конце концов я отказался от самой идеи каких-либо богов — после того как узнал об эволюции и познакомился с правдивым объяснением, почему живые существа кажутся намеренно сконструированными. Это объяснение устройства живых организмов, предложенное Чарльзом Дарвином, так же прекрасно и изысканно, как и они сами. Но в двух словах его не изложишь. Оно займет почти всю вторую часть книги. И даже этого не хватит, чтобы воздать должное такой громадной теме. Надеюсь, вы достаточно ею заинтересуетесь, чтобы обратиться к другим книгам об эволюции.

Представьте себе газель на просторах африканской саванны, уносящую ноги от мчащегося гепарда и захлебывающуюся собственными вздохами, каждый из которых вполне может оказаться последним. Не исключаю, что ваши симпатии, как и мои, на стороне газели. Однако у гепарда есть голодные детеныши. Если самка гепарда не сможет охотиться, и она, и детеныши умрут от истощения. Смерть предположительно более мучительная, чем быстрая гибель газели.

Если вам приходилось видеть съемку погони гепарда за газелью — скажем, в каком-нибудь из документальных фильмов Дэвида Аттенборо, — то вы, вероятно, обратили внимание, насколько красиво, изящно сконструированным выглядит и то и другое животное. В каждом элементе строения этих двух мускулистых, туго пружинящих тел будто бы прописано: «скоростной». Максимальная скорость, развиваемая гепардом, — примерно 100 километров (или около 60 миль) в час. По некоторым сообщениям, она достигает даже 70 миль в час, а это настоящий подвиг, когда передвигаешься без помощи колес, орудуя только лапами. Причем гепард способен разгоняться от 0 до 60 миль в час за три секунды — примерно как «тесла» (в «безумном режиме») или «феррари».

Долго ему так не пробежать. Гепарды — спринтеры, в отличие от волков — бегунов на длинные дистанции. Хотя у тех максимальная скорость и не столь высока (ближе к 40 милям в час), упорство позволяет им в конце концов загнать добычу. Гепарды же вынуждены подкрадываться к своим жертвам, пока не окажутся совсем рядом — на расстоянии достаточно малом для заключительного короткого броска. Более долгое преследование изнуряет их так, что приходится отказываться от погони. Газели бегают не столь быстро (тоже около 40 миль в час), но зато они используют «обманные движения» (уворачиваются из стороны в сторону), мешающие несущемуся гепарду поймать их — главным образом из-за того, что при беге на большой скорости трудно маневрировать.

Подобно другим антилопам, газели, убегая от преследователей, еще и подскакивают резко вверх. Такое поведение называется «стоттингом», и оно довольно удивительно, поскольку наверняка замедляет движение животного и расходует энергию. Быть может, это сообщение для гепарда: «Не трать свое время на погоню за мной: я сильная газель в отличной физической форме, умеющая высоко подпрыгивать. Вероятно, поймать меня труднее, чем прочих газелей. Лучше приглядись к кому-нибудь еще из моего стада». Животное не продумывает эти аргументы осознанно. Просто его нервная система запрограммирована так, чтобы оно подскакивало, само не зная зачем. Если благодаря увиливанию или стоттингу у газели получается продержаться непойманной достаточно долго, чтобы гепард выдохся и был вынужден остановиться, она спасена. До следующего раза.

Как гепарды, так и газели кажутся великолепно спроектированными. Позвоночник гепарда изо всех сил разгибается назад, а затем резко складывается в противоположном направлении почти вдвое, пуская лапы в неистовый галоп. А легкие гепарда необычно широки для животного такого размера. То же можно сказать о его ноздрях и воздухоносных путях — ведь им нужно быстро поставлять в кровь значительные количества кислорода. Сердце также отличается большим объемом, чтобы обильно подкачивать богатую кислородом кровь к бешено работающим мышцам. Но даже если оставить в стороне его размер, сам по себе факт наличия сердца — этого сложно устроенного, непрерывно трудящегося четырехкамерного насоса — уже довольно примечателен. Математическая основа сердечных сокращений была искусно просчитана. Даже не буду пытаться объяснить ее вам, ибо она слишком трудна для моего собственного понимания.

Откуда возникла вся эта сложность? Разве не должна она быть придумана каким-то математически одаренным разумом? Ответом на этот вопрос будет категорическое, хоть и неожиданное, нет — а почему, мы увидим в следующих главах.

Теперь давайте поговорим о глазах гепарда, грозно нацеленных на жертву, пока он попеременно то припадает к земле, то крадучись подползает все ближе. Или о глазах газели, что неустанно высматривают притаившихся хищных кошек. Глаз позвоночного — это камера. Точнее, цифровая камера, поскольку с ее задней стороны вместо пленки — сетчатка с миллионами светочувствительных клеток. Мы можем называть их фотоэлементами. Каждый фотоэлемент подсоединен к головному мозгу посредством цепочки нейронов. В мозге имеется несколько «карт» сетчатки. Под картой я имею в виду взаимное расположение клеток, при котором соседствующие друг с другом нейроны мозга оказываются подключены к соседствующим друг с другом фотоэлементам одним и тем же упорядоченным образом — как в направлении с «севера» на «юг», так и с «запада» на «восток».

Есть и другие признаки, общие для глаза и камеры. Благодаря специальным мышцам, соединенным с радужной оболочкой (окрашенной частью глаза), зрачок расширяется и сужается, в чем вы сами можете убедиться, рассматривая свои собственные глаза в зеркале. Направьте выключенный фонарик на левый глаз, а затем включите, глядя при этом в правый глаз отражения. Будет видно, как зрачок уменьшится. В автоматических фотоаппаратах «ирисовая диафрагма», разграничивающая входной и выходной зрачки объектива (даже терминология позаимствована у глаза!), раскрывается или сжимается ровно настолько, насколько это требуется, чтобы пропускать необходимое количество света. Ее отверстие сужается, когда солнце выглядывает, и увеличивается, когда оно прячется. В точности как отверстие радужки. Кстати говоря, зрачки не обязательно должны быть круглыми вроде наших с вами. У газелей они имеют форму горизонтальных прорезей, а у кошек — вертикальных (при яркой освещенности; по мере затемнения они расширяются до окружностей). Важно здесь то, что зрачок вместе с кольцом своих мышц регулирует количество поступающего в глаз света. Между прочим, изображение проецируется на сетчатку вверх тормашками. Понимаете ли вы, почему это не имеет значения? Почему отсюда не следует, что видимый нами мир перевернут?

Опять-таки подобно камере, глаз оснащен линзой, которая называется хрусталиком и может быть сфокусирована как на близлежащих предметах, так и на отдаленных — ну и, разумеется, на всех промежуточных вариантах. В фотоаппаратах и в глазах рыб это достигается перемещением линзы взад-вперед. А в органах зрения газелей, гепардов, людей и прочих млекопитающих — другим, менее очевидным способом. У них сам хрусталик меняет свою форму при помощи особых прикрепленных к нему мышц. Хамелеоны, чьи глаза поворачиваются независимо друг от друга на маленьких конических башенках, способны фокусировать каждый глаз по отдельности (методом, используемым рыбами и в фотоаппаратах, а не путем сдавливания линзы) и оценивают расстояние до мишени — скажем, до мухи — на основании того, как именно им пришлось на ней фокусироваться. Муха совершенно не готова к такому удару судьбы. В действительности, впрочем, это будет удар не судьбы, а несущегося с огромной скоростью языка, который, как это ни поразительно, длиннее самого хамелеона и мощно выбрасывается, подобно клейкому гарпуну. Затем язык-гарпун втягивается назад вместе с приклеившимся к его кончику обреченным насекомым.

У хамелеонов и гепардов есть нечто общее. И те и другие подкрадываются к своей добыче медленно и осторожно до тех пор, пока не окажутся на достаточно близком расстоянии. Достаточно близком для чего? В случае гепарда — для резкого финального броска. В случае хамелеона это тоже своего рода финальный бросок. Но совершается он одним только языком, пока само животное стоит как вкопанное. Вы ведь помните: гепарду, чтобы разогнаться от 0 до 60 миль в час, требуется три секунды. Ускорение хамелеоньего языка в 300 раз больше. Но он попадает (или не попадает) в муху намного раньше, чем успевает действительно развить скорость 60 миль в час. В конце концов, язык у хамелеона всего лишь (всего лишь!) ненамного длиннее тела, так что времени на разгон до 60 миль в час ему не хватает даже при таком феноменальном ускорении.

И снова нам кажется, будто здесь не обошлось без проектировщика, не правда ли? И снова на самом деле он был не нужен, в чем мы убедимся в следующих главах.

Точная механика того, как функционирует язык хамелеона, была долгое время не вполне понятна. Одна из первых гипотез предполагала, что он резко увеличивается благодаря гидравлическому давлению — как пенис при эрекции, только намного быстрее. Таким гидравлическим методом пользуются и пауки-скакуны (прелестные крошечные существа, которые подпрыгивают высоко в воздух, для страховки прикрепляя себя к грунту шелковой нитью). Кровь с неистовой силой приливает к их лапкам, те резко выпрямляются и швыряют паука вверх. Аналогичным образом устроен хоботок бабочек и мотыльков. В состоянии покоя он свернут, но гидравлическое давление выпрямляет его наподобие бумажной свистульки — игрушки, в которую вы дуете, и она разворачивается кому-нибудь в лицо, зачастую издавая при этом трубный звук.

Будучи отчасти ошибочной, в одном гидравлическая теория оказалась верна: язык у хамелеонов и впрямь полый. Однако в нем помимо жидкости, находящейся под давлением, имеется еще и длинный, жесткий, скользкий шип — вырост подъязычной кости. Понятно, что сам язык еще длиннее. Поэтому остальная его часть должна быть как-то уложена вокруг шипа. Оказалось, что тот весь обмотан мощными мышцами. Этот факт естественным образом породил новую теорию о механизме действия языка хамелеонов — тоже ошибочную, но уже более близкую к истине. Теория гласила, что, когда мускулы вокруг подъязычного выроста сокращаются, хорошо смазанная свернутая спиралью полая часть языка выдавливается наружу — подобно тому как вы сжимаете пальцами апельсиновую косточку (семя) и та выстреливает. Все почти так и происходит. Но не совсем.

Дело в том, что никакая мышца не способна сократиться настолько быстро, чтобы привести язык хамелеона в его «безумный» режим ускорения. Для обеспечения подобного разгона подаваемая мускулами энергия должна запасаться заранее и высвобождаться впоследствии. По этому принципу работают катапульты, а также арбалеты и луки. Мышцы ваших рук не могут пустить стрелу с очень высокой скоростью, а согнутый лук — может. Ваши мускулы медленно оттягивают тетиву, и их энергия сохраняется в искривлении лука. Затем, когда вы разжимаете пальцы, накопленная энергия внезапно высвобождается, и стрела летит быстрее и смертоноснее, чем при самом лучшем броске. Берется эта энергия из ваших мышц, совершающих медленное натягивание. Будучи запасена в луке, она сбрасывается лишь позднее и сразу вся. В катапульте мускульную энергию рук аккумулирует натянутый эластичный жгут.

Каким же образом заранее сохраненная энергия приводит в действие язык хамелеона? Мышцы, окружающие подъязычный вырост, в самом деле поставляют необходимую для броска энергию. Но она, как и в примере с катапультой или луком, накапливается загодя — в эластичном чехле, расположенном между мускулом и хорошо смазанным подъязычным шипом. Именно этот чехол, а не сами мышцы, «сжимает апельсиновую косточку» в тот момент, когда пружинный механизм, внезапно сбрасывающий напряжение, швыряет язык-гарпун с намного большей скоростью, чем если бы мускулы действовали напрямую, без эластичного чехла.

В отличие от гарпуна, хамелеоний язык не заострен. На конце у него своего рода набалдашник — липкий и снабженный присоской. Он приклеивается к несчастному насекомому, которое затем втягивается к хамелеону в рот при помощи другого набора мышц, называемых ретракторами. Набалдашник представляет собой относительно тяжелый снаряд, в то время как остальная часть языка больше напоминает болтающуюся веревку. Этот снаряд перемещается по законам баллистики — то есть в полете хамелеону он уже не подчиняется. Как камень, выпущенный из катапульты, или стрела из лука. Или же действительно как гарпун: здесь сходства даже больше — гарпун ведь тоже, подобно языку хамелеона, остается прикрепленным к метательному аппарату. Межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) называются так потому, что после запуска оказываются предоставлены сами себе. Это отличает их от управляемых ракет, траекторию которых можно корректировать во время полета, помогая им попасть точно в цель.

Кстати, тот же самый катапультовый прием — сохранение энергии медленно работающих мышц в быстродействующем эластичном материале — используют такие прыгающие насекомые, как кузнечики и блохи. «Резиной» им служит чудесное вещество под названием резилин — еще более эффективная упругая субстанция, чем резина. Иными словами, из резилина можно высвободить для последующего употребления большее количество запасенной энергии, чем из резины. Эффективность в данном случае — специальный термин, указывающий на то, что энергии в виде тепла тратится немного. Сколько-то все равно неизбежно теряется — в соответствии с незыблемыми законами термодинамики, обсуждать которые здесь мне не позволяет объем книги. Самый впечатляющий «арбалетный» трюк с использованием накапливаемой пружинистой энергии выполняют раки-богомолы, чтобы дать кому-нибудь тумака — поразительно сильного для животного длиной всего несколько сантиметров. Пара конечностей, расположенная на переднем конце этих существ, преобразована в своеобразные молотки или дубинки, бьющие жертву со скоростью удара 50 миль в час, — ускорение, эквивалентное развиваемому пулей 22-го калибра. Только, в отличие от пули, еще и в воде! Повторю снова: это достигается благодаря энергии, аккумулированной в упругом материале. Непосредственно прикладывая мышечную силу, такой скорости не добиться.

Рассказ о языке хамелеона можно продолжать и дальше. Например, отросток подъязычной кости сам по себе выдвигается вперед, помогая языку лететь быстрее. Как если бы вы, подобно шустрому подающему в крикете, неслись по направлению к цели, да еще держа в руке лук и выпуская стрелу прямо на бегу. Но, вероятно, я уже сказал достаточно, чтобы вы могли подумать: «Несомненно, кто-то должен был спроектировать весь этот потрясающий механизм?» И снова вы будете неправы. Почему я уже в который раз так говорю, добавляя, что все разъяснится впоследствии? Потому что данная глава посвящена изложению проблемы, требующей разъяснения. А проблема тут громадная. Мне не хотелось бы подходить к ней легковесно. Вот почему я решил уделить ей целую главу, прежде чем приступать к решению. Как мы увидим, только теория эволюции путем естественного отбора достаточно велика, чтобы справиться со столь грандиозной задачей.

У хамелеонов восхитительное устройство языка и вращающиеся на шарнирах глаза-башенки, однако знамениты они прежде всего своей способностью менять цвет, сливаясь с фоном. «Хамелеонами» иногда дразнят таких политиков, которые постоянно меняют свою позицию, стараясь соответствовать превалирующей точке зрения. Не уступают хамелеонам в умении изменять свою окраску и некоторые плоские донные рыбы — например, камбала. Но и те и другие — жалкие дилетанты по сравнению с осьминогами и их родней. Хамелеоны и камбалообразные меняют цвет медленно — в течение минут. А осьминоги, кальмары и каракатицы, все вместе называемые головоногими моллюсками, делают это каждую секунду.

Вряд ли кто-либо на Земле больше похож на инопланетян, чем головоногие. Их оснащенный клювом рот окружают восемь (у осьминогов) или десять (у кальмаров и каракатиц) щупалец — непрестанно извивающихся «рук», умеющих совершать поразительно точные манипуляции, что особенно примечательно, принимая во внимание отсутствие в них скелета. Это единственные животные, способные к подлинно реактивному движению, которым пользуются, двигаясь задом наперед, — как правило, при внезапном бегстве. А также — и именно поэтому они попали в настоящую главу — им свойственно умение очень быстро менять окраску, причем весьма замысловатую. Не может не будоражить воображение тот факт, что способ, каким они это делают, напоминает принцип работы современных цветных телевизоров.

Включите свой телевизор и рассмотрите его экран под сильной лупой. Если у вас не устаревшая модель (там будут горизонтальные линии), то вы заметите, что весь он усеян миллионами крошечных разноцветных точек, называемых пикселями. Каждый пиксель либо красный, либо синий, либо зеленый, и каждый из них, находясь под контролем электроники телевизора, может быть включен или выключен, сделан ярче или тусклее. Пиксели слишком малы, чтобы вы могли их различать, когда усаживаетесь смотреть телепередачу. Но любой цвет — сколь угодно тонкий оттенок, — видимый вами с дивана, образован смесью пикселей, светящихся с разной интенсивностью. Изучив при помощи своей лупы ярко-белую зону изображения, вы обнаружите, что пиксели всех трех цветов — красные, синие и зеленые — включены там на полную мощность. На красных участках, что неудивительно, ярко зажжены только красные пиксели. Аналогичным образом обстоит дело на синих и зеленых участках картинки. Желтый цвет представляет собой сочетание красных и зеленых пикселей, фиолетовый — красных и синих, а коричневый — более сложную комбинацию. Серый образуется подобно белому: горят все три типа пикселей, но слабее. Электронная оснастка телевизора создает все подвижное изображение, регулируя яркость абсолютно каждого из миллионов пикселей. Экраны компьютеров работают точно так же.

И как ни удивительно это прозвучит, сходным образом устроена кожа осьминогов, кальмаров и каракатиц. Вся она — живой телеэкран. В данном случае, правда, пиксели регулируются не электроникой, а каждый из них представляет собой крошечный мешочек с цветным пигментом. Здесь тоже три краски, только не красная, синяя и зеленая, а красная, желтая и коричневая. Но, как и в случае с телевизором, каждый пиксель контролируется независимо от других, и этим обеспечивается разнообразие рисунков на поверхности кожи.

У головоногих моллюсков пиксели намного крупнее, чем в телеэкранах. Ведь, в конце концов, речь идет о мешочках с пигментами, а сделать настолько мелкие мешочки невозможно. Что же ими управляет? Каждый мешочек находится внутри органа, называемого хроматофором. Хроматофоры есть и у рыб, но у них они функционируют иначе. У головоногих стенка мешочков эластична (любопытно, с каким постоянством мы наталкиваемся на это свойство). К каждому хроматофору подсоединены мышечные клетки. Расположение этих мускулов напоминает лучи морской звезды — с той лишь разницей, что здесь их не пять, а примерно двадцать. Сокращаясь, мышцы растягивают стенки мешочка таким образом, что бóльшая пигментированная площадь оказывается вывернутой наружу и хроматофор принимает окраску пигмента. При расслаблении же мускулов мешочек благодаря эластичности своих стенок спадается в точку, и издали его цвет перестает быть виден. А поскольку это изменение окраски регулируется мышцами, которые, в свою очередь, находятся под контролем нервов, совершается оно быстро — приблизительно за одну пятую секунды. Не столь мгновенно, как на экране телевизора, но куда стремительнее по сравнению с кожей хамелеонов, где деятельность хроматофоров регулируется гормонами — веществами, перемещающимися по кровотоку, что неизбежно требует времени.

Сокращениями дергающих за хроматофоры мышц управляют нервы, а теми — клетки мозга. Нервы действуют быстро (пускай и не так быстро, как электронные компоненты телевизора). Подключив нейроны кальмара к компьютеру, мы теоретически могли бы показывать на коже моллюска фильмы Чарли Чаплина. Никто этим никогда не занимался, хотя сами кальмары, чья окраска меняется красивыми волнами, напоминающими ускоренную съемку несущихся по небу облаков, делают нечто весьма похожее. Доктор Роджер Хэнлон из Лаборатории морской биологии в Вудс-Хоул любезно ознакомился по моей просьбе с первыми набросками этой главы. И вот что он рассказал мне, прочтя про идею насчет Чарли Чаплина. Они с несколькими коллегами взяли мертвого кальмара и подключили нерв его плавника к айподу. Разумеется, слышать плавник не мог, однако провод передавал электрические импульсы в ритм музыке. Вышло нечто довольно забавное — вроде цветомузыки на дискотеках. Поищите «Insane in the Chromatophores» на YouTube.

История с окраской головоногих на самом деле еще интереснее. Вначале я должен сообщить вам, что предметы могут приобретать цвет двумя способами. Первый — при помощи пигментов (чернил, красителей и т. п.), поглощающих солнечные лучи определенных расцветок и отражающих все остальные. Второй способ — явление, именуемое структурным окрашиванием или иризацией. При иризации солнечный свет не поглощается, а отбрасывается, производя различные цвета, меняющиеся в зависимости от того, под каким углом мы смотрим и под каким углом он падает на поверхность. Мыльные пузыри своей чудесной переливчато-радужной окраской обязаны иризации (Иридой звали древнегреческую богиню радуги), и подобную же картину, как вы наверняка видели, дают тонкие разводы масла на воде. Также благодаря иризации возникает прекрасная расцветка павлинов и яркая синева тропических бабочек морфо.

Ну что же, кальмары не из тех, кто склонен что-либо упускать, — не остаются они в стороне и от структурного окрашивания. Под хроматофорами у них залегает еще один слой, состоящий из так называемых иридофоров. В отличие от хроматофоров, иридофоры не видоизменяются, а просто красочно сверкают, подобно крылу морфо. Зачастую они отливают синим или зеленым, то есть цветами, недоступными красным, желтым и коричневым хроматофорам. Также некоторые, хотя и не любые, иридофоры способны менять оттенок, причем достигают они этого иным способом, нежели хроматофоры.

Иридофоры располагаются отдельным слоем — глубже хроматофоров. Таким образом, они формируют переливчатый разноцветный фон, в большей или меньшей степени перекрываемый находящимися кнаружи от них пульсирующими хроматофорами. Вдобавок есть и третий слой — еще более глубокий, чем иридофоры, — образованный так называемыми лейкофорами. Они белые. Их окраска, как и окраска снежинок, обусловлена тем, что они отражают свет с любой длиной волны — не аккуратно и упорядоченно, как зеркала, а рассеивая его во всех направлениях.

Зачем головоногие меняют цвет кожи и рисунок на ней? Главным образом для маскировки. Управляя хроматофорами, они способны сливаться с фоном практически мгновенно. Этот их фокус можно увидеть в очаровательном ролике, снятом Роджером Хэнлоном во время подводного погружения у острова Большой Кайман. Цветные вклейки 4 и 5 представляют собой пару кадров из его фильма. Подплывая к бурому скоплению водорослей, доктор Хэнлон, к своему изумлению и восхищению, увидел, что часть этого «куста» стала угрожающе белой, как привидение. «Проявившись» таким образом, она выпустила облако темно-коричневых чернил, дабы заградить обзор любому потенциальному хищнику, и унеслась прочь. Стоит посмотреть само видео. Наберите в поисковой строке «Roger Hanlon octopus camouflage change».

Что особенно удивительно — им так ловко удается копировать окраску фона, а ведь к цветовому зрению их глаза не способны! Откуда же головоногие знают, какого оттенка окружающий их фон? Точный ответ никому не известен, но имеются данные, заставляющие предположить, будто нечто вроде органов зрения разбросано у них по всей коже — или как минимум по некоторым ее участкам. Эти органы не являются настоящими глазами. Они не формируют изображений. Их скорее можно сравнить с сетчаткой, рассредоточенной по всей поверхности тела. А сетчатка — это именно то, что нужно для получения поддающейся анализу информации об окраске фона.

Маскировка — не единственное, зачем головоногие моллюски используют свою поразительную способность менять цвет. Иногда она нужна им, чтобы отпугивать врагов или ухаживать за противоположным полом. В другом своем видеоролике Роджер Хэнлон снимал вид кальмаров, самцы которого становятся белыми, когда угрожают соперникам, и раскрашивают себя в коричневую полоску, ухаживая за самками (см. цветную вкладку 6). Один самец на видео умудрился одновременно сделать свою правую сторону белой, чтобы предостеречь других самцов, а левую — полосатой, дабы понравиться находившейся рядом с ним самке. На это стоит посмотреть. Поищите «Roger Hanlon: Signaling with skin patterns» (обратите внимание, орфография американская: signaling). Вы увидите, насколько стремительно самец меняет окраску. Несколькими секундами позже самка подплывает к нему с другой стороны, и он тут же перераспределяет цвета точно наоборот — чтобы ей был виден только его брачный узор. Кроме того, головоногие умеют варьировать текстуру своей поверхности, сморщивая кожу так, что она становится ребристой, шиповатой или бугорчатой.

Проведя в сети поиск по словам «маскировка животных», вы найдете еще сотни ярких (в каком-то смысле; в каком-то же, напротив, неприметных) примеров камуфляжа, используемого различными существами: пауками, лягушками, рыбами, птицами, а в первую очередь насекомыми (некоторые иллюстрации приведены на цветной вклейке 8–17). Главное, что сражает наповал, — это внимание к деталям. Каждое животное выглядит творением художника, безупречно владеющего мастерством. И слово «творение» возвращает меня к основной идее главы. Всё в животных и растениях, вплоть до самой мелкой подробности их устройства, поразительно соответствует представлению, будто кто-то придумал и сотворил их. И на протяжении веков люди действительно приписывали — ошибочно — эту заслугу кому-то из бесчисленных божеств, встреченных нами в главе 1. Или же не какому-то конкретному богу, а некоему безымянному творцу.

Лично меня даже больше маскировки впечатляет исключительная сложность живых существ. Мы уже ощутили ее, когда речь шла о строении глаза. Ваш мозг еще поразительнее. Он содержит около 100 миллиардов нервных клеток — буйно ветвящихся объектов, напоминающих корни деревьев (см. иллюстрацию выше), — соединенных друг с другом так, чтобы вы могли думать, слышать, видеть, любить, ненавидеть, планировать барбекю, представлять себе огромного зеленого бегемота или мечтать о будущем.

На странице 153 изображены в виде схемы химические реакции, протекающие в одной из клеток вашего организма (а клеток у вас в общей сложности более 30 триллионов). Маленькие кружочки — это различные вещества. А соединяющие их линии — реакции между ними. Не забивайте себе голову пояснительными подписями. Но если помеченные ими химические процессы остановятся, вы умрете.

Теперь давайте поговорим только об одном из составляющих ваш организм веществ — о гемоглобине. Именно он придает крови красный цвет, а также играет жизненно важную роль в транспортировке кислорода от легких в любую точку тела, где тот нужен, — например, к бешено работающим мышцам лапы бросающегося гепарда или ноги удирающей газели. Прямо сейчас более шести тысяч миллионов миллионов миллионов молекул гемоглобина путешествует по волнам вашей крови.

В одной из своих предыдущих книг я вычислил (цифра получилась неправдоподобно высокой, но никто ее не опроверг), что каждую секунду в человеческом организме образуется четыреста миллионов миллионов новых молекул гемоглобина, в то время как разрушение старых протекает с такой же скоростью.

Сложность, повергающая в трепет. И опять нам кажется, что ей был необходим искусный проектировщик. И опять ничего подобного, как будет продемонстрировано в следующих главах. Это настоящий вызов, и, повторюсь в очередной раз, цель данной главы — показать, насколько он велик. Прежде чем набраться решимости отвечать на него.

Красота тоже бросает нам похожий вызов. Сверкающее великолепие павлиньего хвоста, достигаемое в основном за счет структурного окрашивания — иризации, — служит для привлечения самок. Мы могли бы даже сказать, что это красота ради красоты как таковой. Но красота бывает и «функциональной», полезной. Я нахожу красивыми воздушные лайнеры — из-за их обтекаемой формы. По этой же причине прекрасны и летящие птицы. И бегущие гепарды (хотя не думаю, чтобы газели придерживались того же мнения).

При чтении этой главы у вас могло возникнуть впечатление, будто живые «конструкции» совершенны. Не просто красивы, но и идеально соответствуют своей задаче, в чем бы та ни заключалась: видеть, менять расцветку, догонять добычу, убегать, чтобы не стать добычей, выглядеть в точности как кора дерева, выглядеть неотразимым в глазах самок павлина или что угодно еще. Должен вас разочаровать: если это и так, то лишь совсем чуть-чуть. Рассмотрев живых существ повнимательнее — а особенно заглянув к ним вовнутрь, — вы увидите изъяны, и очень показательные. Показывают они не что иное, как эволюционную историю. Они — именно то, чего меньше всего можно было бы ожидать, будь животные спроектированы кем-то разумным. А на самом деле кое-какие из этих недостатков свидетельствуют ровно о противоположном.

Некоторые виды рыб ведут донный образ жизни, и их тела имеют плоскую форму. Плоским можно быть двумя способами. Первый, очевидный путь — лечь на брюхо и сплющиться в направлении сверху вниз, чтобы тело раздалось в стороны. Именно так поступили скаты. Их можно представить себе как незадачливых акул, по которым проехался садовый каток. Однако камбалы и палтусы пошли другим путем. Они лежат на боку. Иногда на левом, иногда на правом. Но их никогда не увидеть лежащими на животе, подобно скатам.

Согласитесь, что лежать на боку, будучи рыбой, несподручно. Один из ваших глаз оказывается прижат ко дну и, прямо скажем, бесполезен. Перед скатами такая проблема не стоит: оба глаза находятся на верхней стороне их сплющенных голов и служат для зрения.

Так как же вышли из положения камбала и палтус? У них развился искореженный, перекосившийся череп, благодаря чему оба глаза направлены кверху и ни один не упирается в морское дно. Говоря «искореженный» и «перекосившийся», я нисколько не преувеличиваю (см. цветную вклейку 7). Ни один находящийся в здравом уме проектировщик не произвел бы подобного устройства. С конструкторской точки зрения оно лишено смысла, но вся эта достойная кисти Пикассо голова — не что иное, как живая летопись. В отличие от акулоподобных предков скатов, предки камбалообразных имели форму сельди — сплющенной с боков пластинки. Их левый глаз глядел влево, а правый — вправо. Симметрично один другому, как и предложил бы хороший дизайнер. Перейдя к донному образу жизни, эти рыбы, в отличие от проектировщика, не могли начать все с чистого листа. Так что им пришлось трансформировать то, что уже было. Вот откуда взялась их искривленная голова.

Или еще один знаменитый пример красноречивого изъяна — сетчатка наших с вами глаз. Она стоит задом наперед. И так у всех позвоночных. Я уже представлял вам ее в виде экрана из фотоэлементов. Светочувствительные клетки подключены к головному мозгу посредством нейронов. Целесообразно было бы подсоединить их так же, как это делается у головоногих моллюсков — например, осьминогов. У тех «провода», связывающие фотоэлементы с мозгом, отходят от задней стороны сетчатки, что выглядит вполне разумно.

Чего не скажешь об аналогичных проводах сетчатки позвоночных. Здесь светочувствительные клетки развернуты в противоположном направлении. Каждая смотрит в сторону от света. Так каким же образом проводам — нейронам, — отходящим от этих фотоэлементов, удается достичь головного мозга? Принимая информацию от светочувствительных клеток, они тянутся по всей сетчатке и сходятся на некоем округлом участке посреди ее, где погружаются в нее, пронизывают насквозь и держат путь назад, к мозгу (см. схему на обороте). Участок, где они углубляются в сетчатку, называется слепым пятном. Потому что — и тут нет ничего удивительного — оно вправду слепое. Какое смехотворное решение! Прославленный немецкий ученый Герман фон Гельмгольц (он был одновременно и врачом, и совершившим немалые открытия физиком) сказал однажды, что если бы какой-нибудь инженер принес ему глаз позвоночных в качестве своей разработки, то получил бы от ворот поворот. На самом же деле, хоть Гельмгольц и вправе был бы обойтись с изобретателем подобным образом, само изобретение работает совсем неплохо — как все мы можем видеть! Слой нервов, протянутых через поверхность сетчатки, тонок, и они достаточно прозрачны, чтобы пропускать свет.

Мой любимый пример неудачного устройства — возвратный гортанный нерв. Гортань — это голосовой аппарат, расположенный у нас в горле. От головного мозга к ней подведены два нерва, называемые гортанными. Один из них, верхний гортанный нерв, благоразумно идет прямиком от мозга к гортани. Другой же, возвратный гортанный нерв, чокнутый. Ответвившись от головного мозга, он спускается вниз по шее, проходит прямиком сквозь гортань (предполагаемую конечную цель своего маршрута) и направляется дальше, в грудную клетку. Там он описывает петлю вокруг одной из главных артерий, отходящих от сердца, а затем стремительно возвращается обратно по шее и в итоге завершает свой путь в гортани, где ему следовало бы остановиться еще по дороге вниз. В случае жирафа крюк получается изрядный. Мне довелось доподлинно в этом убедиться, когда я в одной телепередаче присутствовал при вскрытии жирафа — к несчастью, умершего в зоопарке.

И снова конструкция явно плоха, однако она становится совершенно понятной, если взглянуть на ее историю. Наши предки были рыбами. У рыб нет шеи. Рыбий эквивалент возвратного гортанного нерва никакой не возвратный. Он подведен к одной из жабр. Кратчайший путь от мозга к этой жабре пролегает за соответствующей артерией. И он совсем не окольный. Позже в ходе эволюционной истории, когда шея начала удлиняться, нерву пришлось делать незначительный крюк. По мере того как поколения сменяли друг друга, шея становилась все длиннее. И крюк тоже становился все более и более существенным. Эволюционные преобразования происходят таким образом (мы увидим это в следующей главе), что, даже сделавшись абсурдно большим у предков жирафа, нерв — вместо того чтобы полностью изменить маршрут и перескочить через артерию — просто продолжал увеличиваться. Проектировщику хватило бы один раз взглянуть, как он удаляется от гортани на многие дюймы вниз по длиннющей шее, чтобы воскликнуть: «Помилуйте, какая нелепость!» Гельмгольц опять-таки забраковал бы. Сходным образом дело обстоит и с канальцами, передающими сперму от яичек к половому члену. Вместо того чтобы идти по прямой, они заворачивают наверх в брюшную полость и огибают мочеточник. И этот выверт тоже обретает смысл только в контексте эволюции.

Я люблю выражение «история прописана в нас самих». Когда нам холодно, у нас появляются мурашки. Это потому, что наши предки были покрыты шерстью. Когда становилось холодно им, каждый их волосок поднимался, увеличивая слой удерживаемого шерстью воздуха и помогая сохранить тепло. Наши тела больше не покрыты шерстью с ног до головы. Однако маленькие мышцы, предназначенные для поднятия волос, остались. И они по-прежнему — без всякой пользы — реагируют на холод, вздыбливая несуществующую шерсть. Наша мохнатая история написана у нас на коже. Написана мурашками.

В завершение этой главы я хочу вернуться к гепардам и газелям. Если гепарда создал Бог, он, очевидно, приложил немало усилий, чтобы сконструировать превосходного убийцу: проворного, жестокого, зоркого, с острыми когтями и зубами, с мозгом, исполненным беспощадной решимости охотиться на газелей. Но, проектируя гепарда для истребления газелей, он вместе с тем занимался разработкой газели, мастерски умеющей убегать от гепардов. Обоих он сделал быстроногими — так чтобы в беге они были неудобными друг для друга противниками. Трудно не задаться вопросом: на чьей же стороне сам Бог? Как будто он хотел накалить страсти до предела. Может, он любит зрелищные виды спорта? Не будет ли ужасной мысль, что Богу доставляет удовольствие вид спасающей свою шкуру и охваченной ужасом газели, что ему нравится наблюдать, как гепард опрокидывает ее, а затем сдавливает ей горло, и она не может дышать? Или же он наслаждается, созерцая, как неудачливый на охоте гепард медленно умирает от голода в окружении своих жалобно скулящих детенышей?

Разумеется, у нас, атеистов, ни один из этих вопросов не вызывает затруднений — просто потому, что мы не верим ни в каких богов. Ничто не мешает нам испытывать сочувствие к смертельно напуганной газели или к голодающей самке гепарда и ее котятам. Но их жизненные обстоятельства не кажутся нам трудными для понимания. Они, как и все остальные явления живой природы, превосходно объясняются дарвиновской эволюцией путем естественного отбора. Мы увидим это в следующих трех главах.

В предыдущей главе мы встретили немало животных, которые отличались великолепным строением тела, демонстрировали неизъяснимо совершенные цветовые узоры и производили несомненно искусные действия, способствуя тем самым своему выживанию. После каждого приведенного примера я спрашивал: не должен ли был существовать проектировщик, создатель — мудрое божество, придумавшее и воплотившее все это? Какая именно особенность описанных мною случаев — а подобные истории можно рассказать о любом из когда-либо живших животных и растений — заставляет людей думать, будто здесь не обошлось без творца? Ответ — невероятность, и теперь необходимо пояснить, что за смысл я вкладываю в это слово.

Называя какое-либо явление невероятным, мы подразумеваем, что оно вряд ли может возникнуть благодаря простой случайности. Встряхнув десять монет и бросив их на стол, вы будете удивлены, если все они выпадут орлом вверх. Такое возможно, но крайне маловероятно. (Те из вас, кто любит арифметику, могут попробовать вычислить, насколько именно маловероятно, ну а я удовольствуюсь этим «крайне».) Если повторить то же самое с сотней монет, то и тогда в принципе может выпасть сто орлов. Но это так крайне-крайне-крайне маловероятно, что вы заподозрите обман и будете правы. Я бы в подобной ситуации все поставил на то, что стал свидетелем какого-то фокуса.

В случае с монетами вычислить шансы того или иного конкретного исхода просто — ну или по крайней мере незамысловато. Когда же речь идет о таких вещах, как невероятность сердца гепарда или человеческого глаза, рассчитать их при помощи одной лишь арифметики уже не получится. Но мы можем утверждать, что невероятность эта очень, очень велика. Объекты, подобные глазу или сердцу, не появляются просто так, случайно. Именно из-за их невероятности и возникает соблазн решить, будто они были кем-то сконструированы. Моя задача в этой и последующих главах — показать, что такой ход мысли ошибочен. Никакого проектировщика не было. О чем бы мы ни говорили: о невероятности глаза или о невероятности творца, создавшего глаз, — от невероятности все равно никуда не деться. Чтобы решить проблему невероятных явлений, нужно какое-то другое объяснение. И это объяснение дал нам Чарльз Дарвин.

Аналогом подбрасывания монет применительно к живому организму было бы, наверное, случайное перемешивание составных частей, скажем, глаза. Тогда хрусталик мог бы очутиться не в передней части глаза, а в задней. Сетчатка — перед роговицей, а не позади хрусталика. Зрачок мог бы сужаться в темноте и расширяться от света, а не наоборот, как это было бы целесообразно. Или же расширяться при звуке трубы, а сужаться от запаха лука. Хрусталику, вместо того чтобы быть бесцветным и прозрачным, ничто не мешало бы оказаться черным как смоль и не пропускать ни капли света. Даже самих сетчатки или зрачка могло бы не появиться, займись мы перемешиванием их составных частей.

Или представьте себе случайным образом составленного гепарда. Все его четыре лапы могли бы оказаться с одной стороны — так чтобы он постоянно заваливался набок. Задние лапы могли бы быть развернутыми обратно и бежать в направлении, противоположном передним, а сам гепард, вместо того чтобы двигаться хоть куда-нибудь, стремился бы разорваться пополам. Сердце у него могло бы подсоединяться к трахее и качать не кровь, а воздух. Зубы — располагаться не в пасти, а на задней стороне тела. А у полностью перемешанного гепарда вообще не было бы ни сердца, ни лап, ни зубов. Он представлял бы собой взбитый мусс — однородное гепардовое пюре.

Это просто глупость, в чем вы, я уверен, отдаете себе отчет. Способов соединить между собой составные части гепарда — бесчисленное множество, лишь очень редкие представители которого смогли бы бегать. Или видеть. Или обонять. Или обзаводиться потомством. Или вообще оставаться в живых. Существует бесконечное множество способов соединить составные части хамелеона, и только ничтожно малая доля этого множества смогла бы выстрелить языком по насекомому. Абсолютно очевидно, что животные и растения не возникают по воле шального случая. Гепарды и газели, молниеносный язык хамелеона, хроматофоры, иридофоры и лейкофоры кальмара — каково бы ни было их объяснение, им не может быть случайность. Чем ни пытайся объяснить существование всех миллионов животных и растений, удачное совпадение здесь ни при чем. С этим не будет спорить никто. Так какова же альтернатива?

Тут, к сожалению, многие люди сразу же сбиваются с пути, единственной альтернативой слепому случаю считая проектировщика. Если вы тоже так думаете, то вы в хорошей компании. До того как в середине девятнадцатого века на сцену вышел Чарльз Дарвин, данной точки зрения придерживались практически все. Но она неправильна, неправильна, неправильна. И это не просто плохая альтернатива — это не альтернатива вообще.

Убедительнее всего упомянутый ошибочный аргумент был изложен преподобным Уильямом Пейли в его книге «Естественная теология», опубликованной в 1802 году. Представьте себе, предлагает нам архидьякон Пейли, будто, прогуливаясь по пустоши, вы споткнулись о камень. Он не произвел на вас никакого впечатления. Он просто оказался там и просто по случайности имеет свою неровную, неправильную, бугорчатую форму. Камень — это всего лишь камень. Он ничем не выделяется из множества прочих камней. А теперь, говорит Пейли, предположим, что вы наткнулись не на камень, а на часы.

Часы — штука сложная. Откройте их сзади — увидите множество шестеренок, пружинок и крохотных винтиков тончайшей работы. (Разумеется, в эпоху Пейли речь шла не о современных электронных наручных часах, а о механическом карманном хронометре с великолепно, мастерски отлаженным ходом.) И все эти собранные воедино миниатюрные детали совершают вместе некое полезное действие — в данном случае показывают время. В отличие от камня, часы не могли просто взять и появиться по воле случая. Они должны были быть осознанно сконструированы и собраны искусным часовщиком.

Понять, куда клонит Пейли, конечно же, нетрудно. Как для часов необходим часовщик, так и для глаза необходим глазовщик, для сердца — сердцовщик и так далее. Не исключено, что теперь аргументация Пейли кажется вам как никогда убедительной, что вам еще меньше хочется слушать, будто она неверна и никакой необходимости в боге-творце на самом деле нет.

Наши рассуждения о перемешивании составных частей показали, что, каким бы ни было объяснение восхитительной невероятности живых существ, она — никак не случайное совпадение. В том-то, собственно, и смысл слова «невероятность». Ну а теперь давайте придадим этой аргументации новый поворот — возможно, совсем небольшой, но очень важный: дарвиновский поворот. Пускай, вместо того чтобы беспорядочно перетасовывать куски гепарда, получая жуткое месиво, мы изменим только одну маленькую деталь — опять-таки случайным образом. Ключевая мысль здесь в том, что изменение будет очень малым. Допустим, гепард, родившийся с когтями чуть более длинными, чем были у предыдущего поколения. Теперь речь уже не идет об ужасающей однородной массе гепардового фарша. Перед нами по-прежнему нормальное живое, дышащее и бегающее существо. Оно претерпело случайное изменение, но лишь крайне незначительное. Однако вполне может статься, что это незначительное изменение слегка ухудшит способность нашего гепарда выживать. Или же, наоборот, улучшит. Скажем, благодаря удлиненным когтям животное будет прочнее цепляться за грунт и оттого бегать самую малость быстрее. Как атлет, обувший кроссовки с шипами. Таким образом, оно сумеет поймать газель, которой иначе удалось бы с большим трудом оторваться от погони. Или, допустим, эти когти помогут гепарду крепче удерживать добычу при захвате, и у той будет меньше шансов вырваться.

Откуда же у гепарда возьмутся слегка удлиненные когти? Где-то в его геноме имеется ген, влияющий на длину когтей. Любой детеныш наследует свои гены от родителей. Но мы сейчас ведем речь о новорожденном гепарде, один из генов которого — некий ген, воздействующий на когти, — не совсем таков, какова была его родительская копия. Этот ген, как говорят в подобных случаях, мутировал. Сам по себе мутационный процесс случаен и вовсе не направлен специально в сторону усовершенствования. В реальности мутантные гены по большей части даже вредны. Но некоторые, как в нашем примере с незначительным удлинением когтей, оказываются полезными. И тогда обладающие такими мутациями животные (или растения) с большей вероятностью смогут выжить и передать потомкам свои гены, в том числе и мутантные. Именно это Дарвин называл естественным отбором (хотя самого слова «мутация» он не употреблял).

Вследствие случайной мутации когти могут оказаться более тупыми и менее заостренными, чем обычно. И будут, по-видимому, менее подходящими для бега и для захвата добычи. Чем меньше изменение, тем вероятность того, что оно — к лучшему, ближе к 50 процентам. Чтобы понять почему, представьте себе, будто изменение огромно. Скажем, когти у мутанта — в целый фут длиной. Это неизбежно сделает гепарда менее успешным. Он будет спотыкаться о собственные чудовищные когти, ломающиеся при попытке что-либо схватить. То же самое окажется справедливым для любого крупного изменения в каком угодно направлении. Если лапы внезапно удлинятся до двух ярдов или укоротятся до каких-нибудь шести дюймов, такой гепард очень скоро погибнет. А теперь представим себе изменение — снова в каком угодно направлении, только на сей раз очень маленькое. Настолько маленькое, что на организм гепарда оно вообще почти никак не влияет. Подобное изменение едва ли скажется в ту или иную сторону на успешности животного. А крайне малое преобразование, воздействие которого будет почти — но не совсем — равным нулю, имеет приблизительно 50-процентные шансы оказаться усовершенствованием. Чем значительнее мутация, не важно, в какую сторону, тем возможнее, что она нанесет ущерб функционированию организма. Крупные мутации вредны. Мелкие мутации полезны с вероятностью, приближающейся к 50 процентам.

Дарвину удалось понять, что успешные мутации почти всегда малы. Однако в поле внимания исследователей обычно попадают крупные мутации — по той очевидной причине, что мелкие трудно обнаружить. И поскольку крупные мутационные преобразования — в любом направлении — практически без исключения вредны, некоторые люди усомнились в эволюции, полагая, будто любые мутации мешают выживанию. Быть может, действительно все мутации, достаточно заметные для того, чтобы их было удобно изучать в лаборатории, сказываются на выживании отрицательно. Но для эволюции важны мелкие мутации.

Дабы убедить своих читателей в могуществе отбора, Дарвин в первую очередь обратил их внимание на феномен одомашнивания. Люди преобразовали диких лошадей в десятки различных пород. Некоторые из этих пород — например, тяжеловозы или средневековые боевые кони — крупнее своих диких сородичей. Другие же — такие как шетлендский пони или фалабелла, — напротив, заметно мельче. Мы (в смысле, люди, наши предки) создали тяжеловозов, выбирая из поколения в поколение самых крупных особей для спаривания. Мы же создали породу фалабелла, отбирая самых мелких производителей. Из поколения в поколение мы видоизменяли волков, создав все существующие породы собак. Отбирая каждый раз самых крупных, мы произвели немецкого дога и ирландского волкодава. Неуклонно отбирая самых мелких, вывели чихуахуа и йоркширского терьера. Взяв в качестве исходного материала дикую капусту — заурядный, невзрачный полевой цветок, — мы создали брюссельскую, цветную и листовую капусту, брокколи, кольраби и математически изящную романеско (см. цветную вклейку 18–23). Все это было сделано людьми при помощи искусственного отбора. Крестьянам и садовникам, заводчикам собак и голубеводам возможности отбора были известны на протяжении многих столетий.

Однако Дарвина блестяще осенило, что без человека-селекционера можно обойтись. Природа сама сделает за него всю работу, чем она и занимается уже сотни миллионов лет. Некоторые мутантные гены помогают организмам выживать и размножаться. Эти гены распространяются в популяции. Другие же мутантные гены затрудняют выживание и размножение, становясь, таким образом, все более и более редкими, пока не исчезают из популяции окончательно. Чтобы превратить волка в гончую или в веймаранера, требуется каких-нибудь несколько веков. Только подумайте, сколько изменений можно произвести за миллион столетий. А с тех пор как наши рыбоподобные предки начали выползать из воды, столетий прошло уже три миллиона. Это чудовищная куча времени — огромная возможность для постепенных преобразований из поколения в поколение. Подчеркну еще раз: основная идея здесь в том, что удачные мутации должны быть хоть и случайными, но непременно мелкими. Мутантное животное отнюдь не представляет собой наобум составленную мешанину. Каждое случайное изменение лишь незначительно отличает его от предыдущего поколения.

Давайте вернемся к нашим гепардам и посмотрим, каким образом природа берет на себя обязанности фермера, садовника или заводчика. Обладающий мутантным геном детеныш вырастает, и его слегка удлиненные когти помогают ему бегать немножко быстрее. А значит, он ловит больше добычи, и, следовательно, его детеныши лучше питаются, имея больше шансов выжить и обзавестись собственным потомством. Некоторые из этих потомков — внуков нашего мутанта — унаследуют его мутантный ген, то есть и они, когда вырастут, будут иметь когти чуть-чуть длиннее среднего. В силу чего скорость бега у них тоже возрастет, и потому их потомство — правнуки исходного мутанта — снова окажется более многочисленным. И так далее. Как если бы селекционер целенаправленно отбирал самых быстроногих особей для разведения. Но только никакого селекционера нет. За него все делает выживание. Дальнейшее представить нетрудно. По мере того как поколения сменяют друг друга, мутировавший ген встречается в популяции все чаще и чаще. В конце концов наступает момент, когда этим геном обладает почти вся популяция гепардов. И все они бегают чуточку быстрее своих предков.

Теперь усиливается давление на газелей. Скорость их бега не вполне одинакова. Ни одна газель не может бежать так быстро, как гепард, но некоторые газели бегают быстрее прочих, и именно они чаще избегают опасности быть съеденными. Это увеличивает для них возможность выжить, чтобы оставить потомство. А их детенышам передаются гены быстрого бега. У генов медленного бега больше шансов очутиться в желудках гепардов, леопардов и львов и, следовательно, меньше шансов попасть в будущие поколения газелей. Если — снова благодаря случайному искажению какого-нибудь уже существующего гена — появится новый мутантный ген, помогающий газелям бегать быстрее, то он распространится в газельей популяции точно так же, как и вышеописанная мутация у гепардов. Это изменение может касаться формы копыт. Или анатомии сердца. Или быть глубоко запрятанным в тонкостях биохимии крови. Подробности здесь несущественны. Любой ген, каким угодно путем способствующий выживанию газелей, будет передан их потомству. Таким образом, этот ген, как и в случае с мутантным геном гепарда, в конечном итоге распространится в популяции и станет всеобщим. С течением поколений и гепарды, и газели — и охотники, и дичь — будут бегать немного быстрее. Тогда можно будет сказать, что и с теми и с другими произошло эволюционное изменение.

Я люблю метафору гонки вооружений. Разумеется, отдельно взятый гепард в буквальном смысле гонится за отдельно взятой газелью. Но это не гонка вооружений. Это просто гонка, которая довольно быстро завершается победой либо гепарда (прием пищи), либо газели (спасение). Гонки вооружений протекают медленнее: на эволюционной шкале времени, а не в масштабах жизни конкретных гепардов и газелей. Ведутся они между видами: газели против гепардов (а также львов, леопардов, гиен, гиеновидных собак). Результатом такой гонки, если смотреть на крупной эволюционной временнóй шкале, становится усовершенствование. Имеется в виду усовершенствование оснащения, необходимого для выживания: увеличение скорости бега у будущих поколений, улучшение строения ног, укрепление выносливости, оттачивание способности уворачиваться, повышение восприимчивости органов чувств, чтобы лучше отслеживать хищников или добычу, изменение биохимических свойств крови, позволяющее быстрее доставлять кислород к мышцам.

Здесь — точно так же, как и в нашей человеческой жизни, — ничто не достается даром. За усовершенствования приходится платить. Для увеличения скорости бега требуются более длинные ноги с менее массивными костями. Расплатой за это будет повышенная вероятность сломать ногу. Путем селекции люди вывели скаковые породы лошадей, бегающие с такой скоростью, какой естественному отбору никогда не удавалось добиться. Однако длинные и стройные ноги скаковых лошадей более подвержены переломам. Представьте себе, что произошло бы, если бы гонка вооружений, направленная против саблезубых тигров, заставила диких лошадей бегать со скоростью современных спортивных пород. В таком случае наиболее быстрым особям с их длинными ногами и тонкими костями легче удавалось бы убежать от хищника. Но в то же время они бы чаще ломали ноги, сразу становясь для тигров легкой добычей. Поэтому в реальности следует ожидать, что гонка вооружений приведет к компромиссу: дикие лошади будут бегать быстро, но все же медленнее скаковых пород, выведенных человеком. Так оно и вышло на самом деле. Нет ничего удивительного в том, что современные скаковые лошади действительно часто ломают ноги. После чего их, как это ни трагично, пристреливают.

Гонку вооружений сдерживают не только переломанные ноги и тому подобное. Важны и экономические ограничения. Производство мышц, необходимых для быстрого бега, обходится недешево. Мускулы создаются из пищи, которую можно было бы инвестировать во что-нибудь другое — например, в молоко для детенышей. Те гонки вооружений, что ведут между собой люди, тоже обременительны для экономики. Чем больше денег вкладываешь в бомбардировщики, тем меньше их останется на истребители. Не говоря уже о больницах и школах.

Давайте рассмотрим, какие экономические вычисления приходится делать растению — скажем, картофелю. Растение — хороший пример, поскольку в случае с газелью, гепардом или лошадью можно поддаться искушению и подумать (ошибочно), будто они производят расчеты в собственной голове, но всерьез представлять себе растение, занимающееся арифметикой, не станет никто. А об осознанных вычислениях речь сейчас ни в коем случае не идет. Нечто аналогичное им проводит естественный отбор на протяжении многих поколений. Итак, вернемся к картофелю. Он имеет в своем распоряжении ограниченную сумму «денег». Под деньгами здесь понимается энергия, получаемая в конечном итоге от солнца, которая обращается в такую валюту, как сахар, и зачастую запасается в виде крахмала — допустим, в картофельном клубне. Растению необходимо потратить некоторое количество своих средств на листья (чтобы улавливать солнечный свет и зарабатывать больше). Что-то придется израсходовать на корни (ради добычи воды и минералов). Что-то — на подземные клубни (финансовые сбережения на будущий год). А какую-то сумму выделить на цветки (привлекающие насекомых, чтобы переносить пыльцу на другие растения картофеля и распространять гены — в том числе гены разумного расходования средств). Картофель, ошибшийся в своих «вычислениях» — к примеру, сделавший недостаточно запасов в клубневой копилке, — будет менее успешен в передаче своих генов потомству. Из поколения в поколение растения, производящие неправильные расчеты, становятся в популяции все малочисленнее. А это значит, что все более малочисленными становятся те гены, которые отвечают за ошибочные финансовые выкладки. Так называемый генофонд популяции постепенно заполняется генами хороших экономических решений.

Теперь, уяснив себе на примере картофеля, что осознанные вычисления тут ни при чем, мы можем спокойно вернуться к газелям и поговорить о том, как приходится уравновешивать свои расходы им. В деталях это будет отличаться, но основные принципы все те же. Газелям следует остерегаться гепардов и львов. Им необходимо испытывать страх. Им необходимо смотреть во все глаза. А также нюхать «во весь нос» — они нередко обнаруживают опасность при помощи обоняния. Однако, и это существенный момент, также им приходится тратить много времени на еду. В пересчете на массу растительная пища менее сытна, чем мясная, поэтому травоядным животным — тем, кто, подобно газели или корове, питается исключительно растениями, — есть нужно практически постоянно. Чересчур пугливая газель, то и дело пускающаяся наутек при малейшем намеке на опасность, не будет успевать наедаться. На африканских равнинах иногда можно наблюдать, как антилопы и зебры щиплют травку прямо перед носом у львов, которых прекрасно видят. Они постоянно начеку, чтобы не прозевать, если львы вдруг изъявят намерение поохотиться. И тем не менее продолжают пастись. Естественный отбор, действуя в течение многих поколений, добился тонкого равновесия между излишней (грозящей недоеданием) и недостаточной (грозящей съедением) пугливостью.

Эволюция состоит в изменении численного соотношения генов в популяции. Видимые нам внешние преобразования совершаются на протяжении многих поколений и касаются строения организмов и их поведения. Но на самом-то деле просто одни гены становятся в популяции более многочисленными, а другие — менее. Удастся или не удастся им выжить, напрямую зависит от оказываемых ими воздействий на организмы и их поведение, причем мы с вами видим лишь немногие из этих воздействий. И речь здесь не только о гепардах с газелями и зебрах со львами. Хамелеоны и кальмары, кенгуру и какапо, буйволы и бабочки, буки и бактерии, каждый гриб и каждый микроорганизм — все они содержат в себе гены, которые помогали непрерывной цепочке предков выживать и передавать те самые гены дальше.

И вы, и я, и наш премьер-министр, и ваша кошка, и птицы, поющие у вас за окном, — каждый из нас может оглянуться в прошлое и с гордостью заявить: «Ни один из моих предков не погиб в юном возрасте». Много кого постигла ранняя смерть, но предками стали не они. Никто из ваших предков не упал со скалы, не был съеден львом и не умер от рака, прежде чем успел произвести хотя бы одного потомка. Разумеется, если подумать, это очевидно. Но это действительно очень, очень важно. Отсюда следует, что все мы, все до единого — каждое животное, растение, гриб и бактерия — несем внутри себя гены хорошего умения выживать и становиться предками.

Конкретные частности, составляющие наше умение выживать, разнятся от вида к виду. Для гепарда это умение бегать на короткие дистанции, для волка — на длинные, для травы — эффективно улавливать солнечный свет и не слишком страдать по поводу своих верхушек, если их отщипнет корова (или газонокосилка), для коровы — хорошо переваривать траву, для ястреба — свободно парить и высматривать добычу, для крота и трубкозуба — ловко копать землю. Для всех живых существ — придерживаться правильных экономических расчетов. А значит, добросовестно делать многие тысячи дел, свершающихся в каждом углу и закоулке организма, в каждой из миллиардов его клеток. Подробности могут быть очень разными, но одно неизменно для всех. Всё это варианты хорошего умения передавать свои гены будущим поколениям — гены, которые помогут потомкам выжить и передать те же самые гены еще дальше. Всё — лишь различающиеся многочисленными деталями способы одного и того же: выживания и передачи генов.

Мы с вами сошлись в том, что глаз или любой другой сложно устроенный орган (как часы в рассуждении Пейли) слишком невероятен, чтобы возникнуть просто так, по воле случая (подобно камню у Пейли). Столь превосходный зрительный прибор, как человеческий глаз, не мог появиться спонтанно. Это было бы слишком неправдоподобно — как подбросить одновременно сто монет, чтобы все они выпали орлом. Однако великолепный глаз мог возникнуть благодаря случайному изменению чуть-чуть менее великолепного глаза. А тот чуть-чуть менее великолепный глаз — произойти от еще менее прекрасного. И так далее назад, вплоть до глаза действительно никуда не годного. Ведь даже самый-самый никудышный глаз лучше, чем полное отсутствие глаза. С ним вы сможете отличить день от ночи, а не исключено, что и заметить нависшую тень хищника. То же самое будет справедливо не только для глаз, но и для ног, и для сердец, и для языков, и для перьев, и для волос, и для листьев. Все, что касается живых существ, сколь бы невероятным оно ни было — пусть таким же невероятным, как часы в примере, приведенном Пейли, — теперь поддается пониманию. Какую деталь живого ни рассматривай, она не возникала целиком и сразу. Возникла она из похожей детали, в свою очередь мало отличавшейся от предшественницы. Невероятность рассеется как дым, когда вы увидите, что она накапливалась постепенно, украдкой, крошечными шажками, каждый из которых вносил только совсем небольшое изменение. И результат самого первого шажка вполне мог быть не слишком впечатляющим.

Невероятные объекты не появляются на свет внезапно. Как я уже говорил, в этом и состоит само понятие невероятности. Пейли был прав насчет часов. Часы не могут возникать непроизвольно — им нужен часовщик. Часовщики тоже не появляются спонтанно. Они рождаются в виде сложно устроенных младенцев — человеческих детенышей, которые вырастают во взрослых людей, обладающих человеческими руками и мозгом и способных овладеть сложным ремеслом вроде профессии часовщика. Человеческие руки и мозг возникли путем плавной эволюции из рук и мозга, принадлежавших нашим предкам-обезьянам, произошедшим вследствие постепенных, медленных, невыносимо медленных шажков от предков, напоминавших землеройку, а те, в свою очередь, — от предков, похожих на рыб, и так далее. Этот процесс неизменно шел плавно, медленно, и в нем никогда не было ничего внезапного, невероятного, ничего подобного часам, возникающим вдруг ни с того ни с сего на ровном месте.

Проектировщики — точно так же, как и часы — сами нуждаются в объяснении. У часовщиков такое объяснение есть: они родились от женщины, а прежде того сформировались в ходе медленной постепенной эволюции через очень длинный ряд предков. Сходным образом объясняется и все живое вообще. Так какое же место отводится здесь Богу — предполагаемому творцу всего на свете? Если слишком глубоко не задумываться, то он выглядит хорошим объяснением для существования таких невероятных вещей, как хамелеоны, гепарды и часовщики. Но если поразмыслить более тщательно, то можно сообразить, что сам Господь куда невероятнее часов Уильяма Пейли. Нечто достаточно умное и сложное для того, чтобы уметь проектировать, должно было появиться только на поздних этапах развития Вселенной. Что-либо устроенное так замысловато, как часовщик, может быть лишь конечным результатом долгого и медленного подъема из первоначальной простоты. Пейли полагал, будто своим рассуждением о часовщике он подтверждает существование Бога. Однако эта аргументация, если ее как следует обдумать, действует ровно наоборот: не доказывает существование Бога, а опровергает! Пейли и не подозревал, что своими красноречием и убедительностью он только пилит сук, на котором сидит.

Давайте вернемся к часам архидьякона Пейли и приглядимся повнимательнее, чем же они отличаются от камня. Оба предмета можно подвергнуть нашей проверке перемешиванием. Если взять некий конкретный камень и тысячекратно перетасовать его составные части, то потребуется очень большая удача, чтобы снова получить в точности тот же самый камень. Тут мы могли бы сказать, что камень столь же невероятен, сколь и часы. Однако все эти случайным образом составленные камни так и останутся просто камнями — ни один из них не будет представлять собой чего-либо особенного. С часами же все иначе. Перемешав их детали тысячу раз, вы получите тысячу случайных беспорядочных кучек. Но ни одна из этих кучек не станет ни показывать время, ни вообще совершать какое бы то ни было полезное действие (ну разве что вам нелепо повезет). Они даже не будут красивыми. Вот тут-то и заключается принципиальное отличие часов от камня. Оба эти предмета одинаково невероятны в том смысле, что представляют собой уникальное сочетание составных частей, которое не может «возникнуть» просто так, по чистой случайности. Тем не менее часы уникальны и еще в одном, более интересном отношении, выделяющем их из массы наугад составленных комбинаций: они делают нечто полезное — показывают время. Камням же подобная уникальность не свойственна. Ни один из тысяч наудачу составленных камней ничем не будет примечательнее других. Все это просто камни. Но из тысяч возможных способов соединить между собой детали часов только один даст часы. Только один сообщит нам, который нынче час.

Ну а теперь представьте себе, что, прогуливаясь по пустоши в компании архидьякона Пейли, вы ушибли палец ноги вот о такую штуковину.

Фото и образец предоставлены Карлесом Милланом (Carles Millan)

Удовольствовались бы вы заявлением, что она «просто появилась», как камень в рассуждениях Пейли? Не думаю. Подозреваю, вам — а уж Пейли и подавно — захотелось бы увидеть здесь тщательную работу творца, художника. В какой-нибудь шикарной галерее искусств этот предмет смотрелся бы вполне на своем месте, не правда ли? Отполированные до блеска кубики кажутся такими совершенными и с таким вкусом вмонтированными в основание из грубого булыжника. Для меня было откровением узнать, что столь прекрасные объекты никто не изготавливал. Они просто возникли. В точности как камень из примера Пейли. Собственно говоря, они и есть разновидность камня.

Это кристаллы. Кристаллы растут сами по себе, спонтанно. Вырастая, некоторые из них приобретают точную геометрическую форму, выглядящую, как это ни ошеломительно, будто она вышла из-под руки настоящего мастера. В данном случае речь идет о кристаллах дисульфида железа. Существуют и многие другие, тоже красивые кристаллы, самопроизвольно формирующиеся из различных химических веществ. Некоторые — алмазы, рубины, сапфиры, изумруды — красивы настолько, что стоят баснословных денег, а люди вешают их себе на шею или носят на пальцах.

Повторюсь: ничей резец не высекал эту прекрасную «скульптуру» из дисульфида железа. Она просто появилась. Выросла сама. Как все кристаллы. Кристаллы дисульфида железа называют пиритом или железным колчеданом, а иногда — золотом дураков. Люди, находившие их, бывали одурачены их блестящей окраской и, думая, будто это настоящее золото, прыгали от радости, чтобы затем увидеть горькое крушение своих надежд.

Кристаллы обладают приятной на вид, геометрически точной формой, непосредственно обусловленной расположением атомов. Так, вода, когда достаточно охладится, кристаллизуется, превращаясь в лед. При этом ее молекулы располагаются строго упорядоченно по отношению друг к другу. Подобно солдатам на параде, с той лишь разницей, что таких «солдат» даже в небольшом кристалле насчитываются многие миллиарды: одна шеренга за другой тянутся вдаль во всех направлениях. И, в отличие от солдат, ко «всем направлениям» здесь относятся также направления вверх и вниз. Этот трехмерный парад молекул называется кристаллической решеткой. Алмазы и прочие драгоценные камни также представляют собой кристаллы, и кристаллическая решетка каждого из них имеет свою особую структуру. Скалы, камни и песок тоже образованы кристаллами, но зачастую такими маленькими и столь плотно упакованными, что разглядеть их по отдельности не так-то просто.

Формируются кристаллы и иным путем: из растворенного вещества — чаще всего в воде, которая затем испаряется. Вы легко можете провести опыт с обычной столовой солью, хлоридом натрия. Вскипятите в воде полную чашку соли и оставьте получившийся раствор выпариваться в большой неглубокой тарелке. Через несколько дней вы увидите, как в воде образуются новые кристаллы соли. Они могут иметь кубическую форму, как у железного колчедана, или же образовывать из кубиков более сложные структуры, выглядящие наподобие четырехугольных пирамид (зиккуратов). Происходит это потому, что атомы натрия и хлора распознают друг друга и берутся за руки. Правильное название такого «сцепления рук» — химическая связь. (Строго говоря, в данном случае речь идет не об атомах, а об ионах — хлорид-ионах и ионах натрия, но сейчас для нас эта разница несущественна.) Итак, кристаллы растут следующим образом. Ионы натрия и хлора, плавающие в воде поблизости от уже имеющегося кристалла, случайно натыкаются на него. Они узнают ионы натрия и хлорид-ионы, расположенные на внешней поверхности кристалла, и связываются с ними, в результате чего кристалл увеличивается. Причина, почему грани кристаллов обыкновенной соли квадратные, состоит в том, что «руки», которыми ионы хватаются друг за друга, располагаются под прямым углом. Кристалл приобретает свою форму благодаря прямоугольному построению «солдат на параде». Не у всех кристаллов квадратные грани, и вы, вероятно, уже догадываетесь, по какой причине. Их «руки» торчат под другими углами, которые и определяют угол выстраивания «солдат». Вот почему, например, кристаллы флюорита имеют форму октаэдра — восьмигранника.

Кристалл может представлять собой цельный камень, имеющий изящную геометрическую форму куба или октаэдра. Но иногда мелкие кристаллы объединяются в более замысловатые структуры. По внутреннему строению каждого из «кирпичиков», составляющих такие «здания», можно судить о способе построения «солдат» на «плацу». Однако сами «здания» организованы сложнее. Возьмем, к примеру, снежинки. Вам, возможно, уже приходилось где-нибудь читать о том, что двух одинаковых снежинок не бывает. У образующих лед молекул воды число «рук», которыми они сцепляются друг с другом, — шесть, и потому естественная форма каждого крошечного кристалла льда шестиугольная. Но снежинка образована не одним таким кристалликом. Она — «строение», состоящее из множества миниатюрных шестисторонних «кирпичиков». Можно заметить, что шестиугольная схема лежит в основе конструкции не только самих этих «кирпичиков», но и здания как такового. Каждая снежинка обладает шестилучевой симметрией (на прилежащей иллюстрации представлено несколько образцов). Но все они различны, и некоторые очень красивы.

Стоит задаться вопросом, почему каждая снежинка уникальна. Дело в том, что у каждой своя особая история. В отличие от кристаллов соли, нарастающих снаружи из жидкого водного раствора, снежинки растут, падая сквозь облака водяного пара — присоединяя крошечные кристаллики льда также к наружной стороне своего «здания». Растут они двумя способами. Какой именно будет преобладать, зависит от «микроклимата» на каждом мельчайшем участке пути сквозь облако. Изменения этого микроклимата касаются как температуры, так и влажности. Проходя через облако, снежинка встречается с множеством различных сочетаний обоих параметров — с уникальной последовательностью ежесекундных колебаний влажности и температуры. Таким образом, «здание» строится по индивидуальному проекту, и каждая отдельная снежинка приобретает в конце концов свою неповторимую форму. Она — своеобразный отпечаток пальца подробной истории[42].

Что же делает снежинки красивыми? Это, как и в случае с картинками в калейдоскопе, их симметрия. Все шесть сторон, все шесть углов, все шесть вершин или наборов вершин симметричны друг другу. А почему они симметричны? Потому что снежинка мала и все ее «строящиеся» части проходят через один и тот же «исторический опыт» изменений влажности и температуры. Кстати говоря, хотя все снежинки уникальны, некоторые из них менее красивы, чем другие. Но на картинках в книжках изображаются красивые.

Будь мы хуже осведомлены, мы могли бы подумать: «Смотри-ка, снежинки так прекрасны, и каждая — неповторима. Они должны были быть созданы гениальным творцом с неиссякаемой фантазией, способным выдумать все это множество миллионов различных моделей». Однако, как мы только что выяснили, если проводить аналогию с рассуждениями Пейли, снежинки и прочие красивые кристаллы похожи не на часы, а на камень. Наука дает нам полное и исчерпывающее объяснение красивой и сложной симметрии снежинок, отвечая в том числе и на вопрос, почему все они уникальны. Подобно камню у Пейли, они «просто появились». Процесс, когда молекулы — или вообще какие бы то ни было объекты — спонтанно складываются в столь специфические структуры, «возникающие просто так», называется самосборкой. Думаю, вы можете догадаться почему. Как мы вскоре увидим, самосборка играет важную роль в живых организмах. Настоящая глава посвящена самосборке в биологии.

Мой любимый пример живых самособирающихся объектов — это вирус, бактериофаг лямбда. Полюбуйтесь в интернете его строением. Все вирусы паразиты, а бактериофаги, как можно понять из их названия, паразитируют на бактериях. Вы, вероятно, согласитесь, что внешне он напоминает лунный модуль. Да и ведет себя похоже: приземляется на поверхность бактерии, твердо вставая на свои «ножки». Затем пробивает отверстие в клеточной стенке жертвы и впрыскивает ей свой генетический материал — свою ДНК — при помощи «хвоста» (который скорее следовало бы назвать шприцем), расположенного у него по центру. Имеющееся внутри бактерии машинное оборудование не способно отличить вирусную ДНК от своей собственной и вынуждено повиноваться содержащимся в ней инструкциям. А те велят производить множество новых вирусов, впоследствии вырывающихся наружу, чтобы приземлиться на поверхность других бактерий и тоже заразить их. Но нам с вами в данном случае интересно то, что «тело» вируса образуется путем самосборки, как кристалл. Или как некая совокупность кристаллов. Его головка действительно выглядит таким кристаллом, какой можно было бы повесить на шею (не будь он столь неимоверно мал). И она, и все прочие части вируса формируются точно тем же способом — самостоятельно, из молекул, дрейфующих внутри бактерии и занимающих свободные места на уже существующем растущем кристалле.

Заведя разговор о кристаллах, я использовал такие образы, как «солдаты на параде» и «сцепление рук». Теперь же нам понадобится несколько иная метафора — а именно пазл. Растущий кристалл можно уподобить недоделанному пазлу, который тоже иногда растет из середины, по мере того как недостающие кусочки добавляются по краям. Но в отличие от обычного плоского пазла, лежащего на столе, кристалл — пазл трехмерный.

В жидкости, окружающей этот неоконченный пазл, плавают тысячи его деталей — скажем, ионы натрия и хлора в водном растворе. Всякий раз, когда какая-нибудь деталь натыкается на кристалл, она отыскивает «отверстие» нужной формы и встраивается туда. Итак, вот еще один способ описать наращивание кристаллов снаружи. А сейчас мы воспользуемся сравнением с пазлами, чтобы поговорить о процессах, идущих в живых организмах. В частности, посмотрим, как работают ферменты. Чуть позже я расскажу вам, что это такое.

Помните приведенную в главе 7 схему химических реакций в клетке: чудовищно запутанный «транспортный узел» из стрелок и кружков? Вам, возможно, любопытно, каким образом все эти разнообразные реакции могут протекать в одном и том же крошечном объеме — внутри одной и той же клетки, — не мешая друг другу и не перепутываясь. Представьте себе, что вы пришли в химическую лабораторию, похватали все пузырьки с полок и разом опрокинули их содержимое в здоровенный бак. Вы получили бы отвратительное месиво и, вероятно, запустили бы множество жутких реакций, даже взрывов. Однако в клетках живых существ многочисленные химические реагенты каким-то образом хранятся по отдельности, не мешая друг другу. Почему они не взаимодействуют все без разбора? Можно подумать, каждый из них находится в своей особой бутылке. Но это не так. В чем же дело?

Отчасти в том, что внутреннее содержимое клетки — отнюдь не простой бак. Оно заполнено сложной системой мембран, выполняющих во многом ту же функцию, что и стеклянные стенки пробирок. Но это еще не весь ответ, и другая его часть куда интереснее. Вот тут-то и настало время вспомнить о ферментах. Ферменты — катализаторы. Катализатором называют вещество, которое ускоряет некую химическую реакцию, само при этом не меняясь. Что-то вроде проворного миниатюрного лаборанта. Иногда катализаторы увеличивают скорость реакции в миллионы раз, и особенно хорошо это умеют делать ферменты. Все перемешанные в клетке химикаты реагируют друг с другом только в присутствии катализатора — для каждой реакции своего. Та или иная реакция запускается именно тогда, когда она нужна, путем добавления соответствующего фермента. Можно представить фермент как своеобразный тумблер, у которого есть положения «вкл» и «выкл», — практически как электрический выключатель. Наличие в клетке строго определенного фермента запускает только одну, строго определенную реакцию, этим ферментом контролируемую. Более того, бывают ферменты, служащие «выключателями» (или «включателями») для других ферментов. Только представьте себе, какие изящные системы регулирования можно выстроить с такими переключателями переключателей.

Механизм работы ферментов нам известен — по крайней мере, в общих чертах. Именно здесь будет уместно сравнение с пазлами. Вообразите, будто все молекулы, сотнями бултыхающиеся внутри клетки, — это кусочки пазла. Молекуле X необходимо найти молекулу Y, чтобы соединиться с ней и получить вещество XY. Сочетание X с Y — только одна из сотен жизненно важных химических реакций, представленных на диаграмме, напоминающей клубок спагетти, которую мы видели в главе 7. Существует некая вероятность, что X случайно столкнется с Y. Существует для них и другая, меньшая, вероятность — столкнуться строго под нужным углом, дабы попасть в соответствующие пазы и объединиться. Происходит это настолько редко, что скорость образования XY крайне низка — до такой степени, что, если предоставить дело только случаю, искомого вещества нам не получить никогда. (Тут мне вспоминается самый первый отчет о моем пребывании в школе, когда мне было семь лет: «У Докинза есть только три скорости: „медленно“, „очень медленно“ и „стоп“».) Но существует специальный фермент, чья работа заключается в том, чтобы процесс объединения X с Y шел быстрее. И в случае многих ферментов «быстрее» — это еще слабо сказано. Причем здесь тоже используется принцип пазла.

Молекула фермента представляет собой громадный ком, вся поверхность которого покрыта выступами и впадинами. «Громадный» он, ясное дело, лишь по молекулярным стандартам. По тем меркам, что мы привыкли использовать в повседневной жизни, он крохотный — слишком мелкий, чтобы его можно было увидеть в световой микроскоп. Возьмем в качестве конкретного примера фермент, ускоряющий уже знакомую нам «реакцию XY». Среди имеющихся на его поверхности углублений есть ямка в форме молекулы X, расположенная как раз возле ямки в форме молекулы Y. Вот почему этот фермент — такой хороший «лаборант», обладающий специфическим умением ускорять объединение X с Y. Молекула X попадает, как кусочек пазла, во впадину формы X. А молекула Y — тоже как кусочек пазла — занимает соответствующую ей впадину. И поскольку две эти впадины располагаются по соседству и именно в нужной позиции, молекулы X и Y оказываются прижатыми друг к другу под удобным для взаимодействия углом. Получившееся соединение XY затем высвобождается и уплывает вглубь клетки, давая двум ямкам, имеющим столь точную форму, возможность проделать то же самое с другими молекулами X и Y. Таким образом, молекулу данного фермента можно представить себе не только как лаборанта, но и как своеобразный станок, который штампует молекулы XY, используя бесперебойную поставку сырья — веществ X и Y. В той же самой клетке, как и во всех прочих клетках организма, есть молекулы других ферментов, и форма каждой из них идеальна — то есть обладает всеми необходимыми «ямками» и «вмятинами», — для того чтобы ускорять другие химические реакции. Должен подчеркнуть, что, употребляя такие слова, как «форма» или «углубление», я все чрезмерно упрощаю. Но буду продолжать пользоваться этим языком и дальше, поскольку для целей настоящей главы он уместен. Тем не менее под «формой» могут подразумеваться не только физические очертания, но и химическое сродство.

Существует множество разных ферментов, и у каждого из них своя особая структура, назначение которой — ускорять свою особую реакцию. Но из всех возможных ферментов в большинстве клеток присутствует только один или несколько. Ферменты — главное (хотя и не единственное) решение загадки, почему химические процессы в клетках не протекают все одновременно и не мешают друг другу.

Итак, молекулы ферментов — штука просто фантастическая. Подобно тому как лапы гепарда великолепно сформированы для быстрого бега, ферменты великолепно сформированы, чтобы ускорять определенные химические реакции. Каждый фермент — только какую-то одну. Как же они сумели приобрести свою восхитительную форму? Быть может, их высек какой-нибудь божественный молекулярный скульптор? Нет. Они образовались тем же способом, что и растущие кристаллы, только немного усложненным. Перед нами еще один пример самосборки.

Каждая белковая молекула — не что иное, как цепочка из более мелких молекул, называемых аминокислотами. Существует множество различных аминокислот, но в живых организмах встречаются только 20. У каждой аминокислоты есть название, и я мог бы перечислить здесь все 20, но не будем забивать себе голову. Их 20 — и это все, что нам сейчас нужно знать. Любая молекула белка напоминает ожерелье с бусинами из аминокислот (только ожерелье расстегнутое, а не замкнутое в кольцо). Различия между белками коренятся в точной последовательности бусин, каждая из которых взята из набора, содержащего 20 их разновидностей — 20 различных аминокислот.

Как вы помните, кристаллы соли растут благодаря тому, что плавающие в воде «кусочки пазла» распознают своих «соседей» на наружной стороне кристалла и встраиваются на свое место. Ну а теперь представьте себе, будто «бусины» белкового «ожерелья» — это пазл с двадцатью типами деталей. И некоторые детали соединяются с другими, расположенными где-то в той же самой цепочке. В результате такого самозащелкивания, происходящего между различными участками одной цепи, она сворачивается, приобретая свою специфическую форму. Как шнурок, завязывающий сам себя в причудливый узел.

Но ведь прежде я охарактеризовал молекулу фермента как замысловатый ком с выступами и углублениями. Не слишком похоже на цепочку, верно? И тем не менее это она. Дело в том, что любая аминокислотная цепь склонна, изгибаясь, складывать сама себя в определенную трехмерную структуру. Подобно, как я уже сказал, самостоятельно завязывающемуся в узел шнурку. Наш «комок с шишками и впадинами» — не что иное, как запутанный клубок, в который цепочка сама себя упаковала. Ее звенья притягиваются к другим, строго определенным, звеньям и присоединяются к ним на манер кусочков пазла. Наличие таких «застежек» гарантирует, что каждая цепь любой конкретной разновидности будет, сворачиваясь, принимать неизменную форму — с одними и теми же выростами и ямками.

В действительности дело не всегда обстоит именно так — бывают исключения из правила, и они представляют большой интерес. Некоторые цепочки могут завязываться в один из двух альтернативных узлов. Иногда это имеет огромное значение, но здесь нам придется отбросить такие подробности — глава и без того получилась довольно сложной. Для наших с вами целей мы вполне можем считать каждую белковую молекулу цепочкой, составленной из деталей пазла (аминокислот) и сворачивающейся в крайне специфическую структуру. Получающаяся форма очень важна, а определяется она точной последовательностью аминокислот и их склонностью пристраиваться, подобно фигуркам пазла, к другим аминокислотам из той же цепи.

Тут я не удержусь от небольшого отступления, которое может показаться не совсем к месту, но позволит взглянуть с любопытной стороны на нашу аналогию со встраивающимися кусочками пазла. Речь пойдет о восприятии запахов. Представьте себе запах розы. Или меда. Или лука. Яблок. Земляники. Рыбы. Сигары. Стоячего болота. Каждый запах — прекрасный или отвратительный, «с дымком» или с фруктовыми нотками, утонченный или гнилостный — уникален и безошибочно узнаваем. Каким образом молекулы, приносимые воздухом к нашему носу, вызывают в нас ощущение того или иного запаха? Ответ: благодаря еще одному пазлу. Выстилка вашей носовой полости усеяна тысячами молекулярных углублений различной формы, каждое из которых просто ждет, когда его займет точно соответствующая ему молекула. Скажем, молекула ацетона (растворителя лака для ногтей) идеально входит в ямку, имеющую форму этой молекулы, — прямо как в пазле. И ямка посылает мозгу сигнал следующего содержания: «Молекула моего типа только что заняла свое место». Мозг «знает», что сигнал поступил от углубления в форме молекулы ацетона, и «думает»: «Ага, жидкость для снятия лака». Запах розы или хорошего выдержанного вина создается сложной смесью таких молекулярных кусочков пазла, а не одним, как в примере с ацетоном. Но сути это не меняет: принцип молекулярного пазла снова в действии.

Вернемся к основному повествованию. Как мы видели, последовательность аминокислот, составляющих «ожерелье», отвечает — посредством «самосборки пазла» — за изобилующую буграми и впадинами форму белкового «клубка». Еще нам известно, что впадины эти, в свою очередь, отвечают за специфическую функцию белка как фермента, ускоряя — обычно настолько сильно, что можно сказать «запуская», — некую конкретную химическую реакцию. В клетке в любой отдельно взятый момент времени могло бы протекать много таких реакций. Все реагенты в наличии и готовы взаимодействовать. Однако для каждой реакции требуется свой фермент. И в клетке могло бы находиться множество различных ферментов, но присутствует только один. Или всего несколько. Поэтому чрезвычайно важно, какие ферменты окажутся в клетке. От этого зависит, что именно делает клетка. Чем она вообще является.

Ну, теперь вы, должно быть, задаетесь вопросом: а что же определяет саму последовательность бусин-аминокислот в цепочке каждого конкретного фермента, определяющую, в свою очередь, его бугорчатую форму, в которую данная цепочка сворачивается? Очевидно, что вопрос этот — громадной важности, ведь от ответа на него зависит столь многое.

И ответ таков: молекула наследственности, ДНК. Преувеличить его значимость невозможно. Вот почему я вынес этот ответ в отдельный абзац.

Как и белковая молекула, ДНК представляет собой цепь — ожерелье, состоящее из кусочков пазла. Но «бусинки» тут не аминокислоты, а другие химические единицы: азотистые основания нуклеотидов. Разновидностей в данном случае не двадцать, а всего четыре. Их названия принято сокращать до одной буквы: A, T, C и G. Деталь T этого «пазла» подходит только к детали A (а A — только к T). C — только к G (а G — только к C). Цепь молекулы ДНК чрезвычайно длинна — намного длиннее белковых молекул. В отличие от цепочки из аминокислот, ДНК не завязывает сама себя в «узел». Она так и остается длинной нитью — точнее, двумя нитями, пристегнутыми друг к другу в виде изящной спиральной лестницы. Каждая «ступенька» этой лестницы состоит из пары азотистых оснований, скрепленных наподобие кусочков пазла. Такие ступеньки бывают только четырех разновидностей:

A — T

T — A

C — G

G — C

Последовательность оснований ДНК хранит в себе информацию — примерно таким же образом (а на самом деле почти абсолютно таким же образом), как и компьютерный диск. И информация эта используется двумя совершенно разными способами: генетическим и эмбриологическим.

Генетический способ — обычное копирование. В результате некоего довольно громоздкого варианта сборки пазла создается полная копия всей лестницы. Происходит это в ходе деления клетки. Эмбриологический же путь совершенно ошеломляющий. Буквы кода считываются триплетами, то есть по три враз. Для четырех букв возможны 64 тройные комбинации (4 × 4 × 4 = 64), и каждый из этих 64 триплетов «переводится» при изготовлении белковых цепей либо как знак препинания, либо как одна из 20 аминокислот. Говоря «считываются», я, разумеется, не имел в виду, будто их кто-то читает. Опять-таки все происходит автоматически, с использованием принципа пазла. Мне бы очень хотелось углубиться в детали, но наша книга о другом. Здесь для нас существенно лишь то, что последовательностью участка ДНК, составленной из четырех типов оснований, определяется — если считывать эти основания тройками — последовательность из двадцати аминокислот в белковой цепи. А аминокислотная последовательность затем определяет, в какой именно «узел» свернется белок. А форма «узла» (его «ямки» и прочее) определяет функционирование белка как фермента — ту химическую реакцию, которую он запускает в клетке. А протекающие в клетке реакции определяют, к какому типу относится данная клетка и чем она занимается. В конечном итоге — что, вероятно, поразительнее всего — совместная деятельность клеток зародыша определяет, как он развивается и превращается в младенца. Выходит, именно наша ДНК лежала в основе того, каким именно образом каждый из нас, будучи вначале одной-единственной клеткой, становился младенцем, а затем и вырастал до своего теперешнего состояния. Это и будет предметом следующей главы.

Как-то раз Дж. Б. С. Холдейн, великий ученый двадцатого века и грандиозная личность, читал публичную лекцию, после которой поднялась одна дама и сказала что-то вроде следующего:

Ответ Холдейна был восхитителен: «Но, сударыня, вам удалось сделать это самой. И всего за девять месяцев».

Дама могла бы возразить: «Да, но девять месяцев моего формирования как младенца шли под управлением ДНК, полученной мною от родителей. Мне не приходилось начинать с нуля». Это, конечно же, правда. А родители получили ДНК от своих родителей, а те — от своих, и так далее вглубь поколений. На протяжении миллиардов лет эволюции происходило постепенное составление ДНК-инструкций для создания младенцев. Составлял же эти инструкции, оттачивая их и совершенствуя, естественный отбор. Следующим поколениям передавались гены, умевшие хорошо делать младенцев, а те гены, у которых младенцы получались неважно, не передавались. Да и сами младенцы менялись — крайне постепенно и медленно — в течение миллионов поколений.

Существует довольно-таки милый гимн «Все создания, прекрасные и удивительные». Возможно, вы его слышали. Он прославляет Бога за бесконечную, вплоть до мельчайших деталей, красоту его творений, в особенности живых:

Но даже если вы вдруг верите, будто Бог имел какое-то отношение к созданию животных, вы должны понимать, что сам он непосредственно ничего не раскрашивал. И крылышек никому не давал, равно как и крылищ. Крылья, яркая расцветка и прочие свойства живых существ возникают каждый раз заново — из одной-единственной клетки в ходе различных процессов эмбрионального развития. А эмбриональным развитием руководит ДНК посредством ферментов — о том, как они производятся, вы читали в предыдущей главе. Если Бог кого-то раскрасил или дал ему крылышки, то сделал он это, управляя развитием зародыша. То есть, как мы теперь знаем, воздействуя на ДНК (которая, в свою очередь, воздействует на белок и так далее — в общих чертах весь путь был описан в главе 9). А если же нанесением ярких красок и выкройкой крылышек занимается, пусть и не напрямую, естественный отбор (как оно и есть на самом деле), он тоже делает это через ДНК. ДНК осуществляет контроль над развитием организмов, а ее, в свою очередь, из поколения в поколение «контролирует» естественный отбор. Следовательно, косвенным образом отбор «заведует» развитием отдельных индивидуумов.

Вам, возможно, приходилось слышать, будто в ДНК заложен точный план строения — «чертеж» — организма, однако данное утверждение глубоко ошибочно. Чертежи бывают у домов и автомобилей. А у младенцев — нет. И это различие никак не связано с тем фактом, что дома и машины, в отличие от младенцев, кем-то спроектированы. Оно куда глубже. Между каждым кусочком дома (или автомобиля) и каждым кусочком чертежа имеется взаимно-однозначное соответствие — они «отображают» друг друга. Расположенные поблизости друг от друга части дома соответствуют соседствующим друг с другом участкам чертежа. Если чертежи какого-либо дома утрачены, их можно восстановить, просто тщательно обмерив дом и перенеся результаты в уменьшенном масштабе на бумагу. Мне однажды пришлось проделать такое со своим собственным домом. Ко мне пришел человек с лазерной пушкой, измерил каждую комнату и уже через пару часов смог выдать полный план здания — достаточно подробный для того, чтобы построить еще один точно такой же дом.

С младенцем этот номер не пройдет. Между отдельными точками «ДНК-чертежей» и отдельными точками младенца нет никакого взаимно-однозначного соответствия. Теоретически оно могло бы быть — сама идея не вполне глупа. Скрупулезно восстановленный путем обмера каждой комнаты план моего дома можно оцифровать и ввести в компьютер. В современной генетической лаборатории могут перевести любую компьютерную информацию, в том числе и оцифрованные чертежи моего дома, в код ДНК. Полученную ДНК затем ничто не мешает поместить в пробирку и отправить в другую лабораторию — находящуюся, к примеру, в Японии. Там, считав записанную в ДНК информацию, распечатают точную копию чертежей. Теперь в Японии можно будет приступать к строительству дома, как две капли воды похожего на мой. Не исключено, что на какой-нибудь другой планете при передаче наследственной информации от родителей к потомству и впрямь имеет место нечто подобное: родительский организм «сканируется», оцифровывается и записывается в ДНК (ну или в то, что выполняет роль ДНК на другой планете). Затем на основе этой оцифрованной «томограммы» сооружается организм следующего поколения. Однако на нашей планете ничего такого и близко не происходит. И, строго между нами, я подозреваю, что описанный принцип не будет работать нигде, ни на какой планете вообще. Одна (но далеко не единственная) из причин тут следующая: при сканировании тела родителя поневоле будут воспроизводиться такие признаки, как шрамы или сломанные ноги. Каждое новое поколение будет накапливать раны и переломы всех предшествующих.

Да — ДНК представляет собой цифровой код, мало чем отличающийся от компьютерного. И да — она передает цифровую информацию от родителей к детям, а от детей к внукам и так далее на протяжении бесчисленных поколений. Но нет: передаваемая информация — не чертеж. Это ни в каком смысле слова не карта младенца. Не скан родительского организма. Генетики в лаборатории могут прочесть ее, но «распечатать» из нее ребенка нельзя. Единственный способ преобразовать заложенную в человеческой ДНК информацию в дитя — поместить эту ДНК внутрь женщины!

Если ДНК — не детальный план строения младенца, что же она тогда? Она — набор инструкций по созданию младенца, то есть нечто совершенно иное. Больше напоминает рецепт приготовления пирога. Или компьютерную программу, чьи указания выполняются в определенном порядке: сначала сделай это, потом то, затем, если то-то и то-то верно, поступи так, а в противном случае этак… и тысячи дальнейших команд в том же духе. Компьютерная программа похожа на очень длинный рецепт, усложненный наличием точек ветвления. Рецепт же напоминает очень короткую программу, состоящую примерно из дюжины команд. И, в отличие от постройки дома или сборки автомобиля, рецепт необратим. Нельзя взять пирог и восстановить его рецепт при помощи измерений. Нельзя и воссоздать компьютерную программу, наблюдая за ее работой.

Способ, каким строятся дома, называется нисходящим. Он идет «сверху вниз» — под «верхом» здесь подразумевается созданный архитектором проект. Архитектор вычерчивает серию доскональнейших планов будущего здания: с точно обозначенными размерами каждой комнаты, с подробными инструкциями, из чего каждая стена должна быть сделана и чем покрыта, где должны проходить водопроводные трубы и электрические провода, с аккуратно указанным расположением всех дверей и окон, с тщательно продуманным размещением каминов, дымоходов и поддерживающих их притолок. Эти планы передаются «вниз»: каменщикам, плотникам, водопроводчикам, и те неукоснительно им следуют. Таково нисходящее строительство, когда «сверху» всем процессом руководит архитектор — или, лучше сказать, начерченные им планы. Таково «строительство по чертежам».

Восходящее строительство ведется совсем по-другому. Лучший из известных мне примеров — это термитник. Взгляните на цветную вклейку 24–25 и поразитесь. Дэниел Деннет нашел восхитительное сопоставление, демонстрирующее как разницу между нисходящим и восходящим способами созидания, так и потенциальное сходство — и вместе с тем сложность — получаемых результатов. На левой иллюстрации изображена Саграда-Фамилиа — красивая церковь в Барселоне. На правой — термитник (то есть гнездо, слепленное из глины колонией термитов), сфотографированный Фионой Стюарт в австралийском национальном парке Айрон-Рейндж. На самом деле почти все гнездо скрыто под землей. «Церковь», которую мы видим на поверхности, — это замысловатая система вытяжных труб, предназначенная для вентиляции и кондиционирования воздуха в подземном жилище.

Сходство почти пугающее. Однако барселонский храм был спроектирован вплоть до мелочей, вычерчен на бумаге знаменитым каталонским архитектором Антонио Гауди (1852–1926). Термитник же не был спроектирован никем и ничем, даже и не ДНК. Его построили отдельные рабочие термиты, следуя простым правилам. Ни один термит не имеет хоть сколько-нибудь смутного представления о том, как должен выглядеть термитник. Ни у кого из них ни в мозге, ни в ДНК нет ничего, что напоминало бы изображение или план глиняной церкви. Никогда и нигде не существовало ни картинки, ни чертежа, ни проекта термитника. Каждый отдельно взятый термит просто подчиняется набору простых правил, знать не зная ни того, чем занимаются остальные термиты, ни того, как будет выглядеть завершенная постройка.

Мне неизвестно, каковы в точности эти правила, но в моем представлении они примерно такие: «Если тебе встретится конический глиняный выступ, прилепи к нему еще немножко глины». У общественных насекомых имеется важная система коммуникации посредством химических соединений, называемых феромонами, — с информацией, закодированной в запахах. Так что правила, которым следует конкретная рабочая особь термита, строя некую башню, вполне могут зависеть от того, каким именно феромоном пахнет та или иная часть сооружения. Когда «замысел» возникает из выполнения простых команд при полном отсутствии общего плана, это называется восходящим способом строительства — в противоположность нисходящему способу.

Еще один красивый пример такого «построения снизу вверх» — скворцы, зимой сбивающиеся в стаи. В данном случае «проектируется» не здание, а поведение — своеобразный воздушный балет, — и, следовательно, вместо «здесь не было архитектора» мы скажем «здесь не было хореографа». Никто не знает, зачем они это делают, но с приближением вечера скворцы собираются в огромные скопления, которые могут насчитывать тысячи птиц. Они летают вместе на большой скорости и настолько скоординированно, что синхронно кружатся и разворачиваются, не сталкиваясь друг с другом, будто бы подчиняясь приказам некоего птичьего начальника. Стая скворцов двигается как единое существо — как «животное», у которого даже есть четкие и хорошо различимые очертания. Вам действительно стоит увидеть некоторые из умопомрачительных видеозаписей этого чуда природы. Наберите в YouTube «Starling winter flocks».

Глядя, как скворцовые стаи кружатся, взмывают и пикируют, словно все громадное скопище птиц — это единое гигантское животное, невозможно не подумать: где-то там должен находиться высококвалифицированный диспетчер полетов — быть может, какой-нибудь вожак, сообщающий остальным при помощи телепатии: «Теперь взять влево, кувырок, оборот вокруг своей оси, а теперь выпад вправо…» Движения выглядят всецело продуманными по «нисходящему» принципу. И однако же это не так. Здесь нет ни режиссера, ни дирижера, ни архитектора, ни вожака. В соответствии с закономерностями, которые мы теперь начинаем понимать, каждая отдельная птица, абсолютно каждая, следует правилам «восходящего» типа, так что вся стая производит результат, выглядящий «нисходящим». Опять-таки подобно термитам, но в более коротком масштабе времени. И создается тут не церковь из глины, а величественный воздушный балет — балет без балетмейстера.

Возможности такой восходящей «нехореографии» были изящно продемонстрированы талантливым программистом по имени Крейг Рейнолдс. Он написал программу под названием «Птоиды», моделирующую поведение птиц, сбивающихся в многочисленные группы. Вы могли подумать, будто Рейнолдс задал общий рисунок движений всей стаи. Отнюдь нет: иначе это было бы нисходящее программирование. Его же программа работала по восходящему принципу, а именно следующим образом. Рейнолдс приложил немало усилий, чтобы смоделировать поведение одной-единственной птицы, снабдив ее правилами вроде такого: «Следи за движениями других птиц, находящихся поблизости от тебя. Если твой сосед делает то-то и то-то, поступай так-то и так-то». Отточив как следует эти команды для своей единственной птицы, Рейнолдс «клонировал» ее: создал десятки копий и все их «выпустил» в компьютер, а затем наблюдал за поведением стаи в целом. Его «Птоиды» вели себя очень сходно с настоящими птицами. На цветной вклейке 27 показана еще более красивая модель, построенная на основе программы Рейнолдса. Ее сделала Джилл Фантауцца для музея Эксплораториум в Сан-Франциско.

Принципиально здесь то, что модель Рейнолдса действовала не на уровне стаи. Все программирование велось на уровне отдельно взятой птицы. Поведение стаи возникало как следствие. Такое же «восходящее программирование» мы наблюдаем и в эмбриологии, где роль отдельных птичьих особей играют отдельные клетки зародыша. Процесс эмбрионального развития включает множество разнообразных клеточных движений, когда мембраны и целые тканевые пласты сворачиваются и изгибаются, непрестанно меняя форму. Так что и тут, аналогично примеру с летающими скворцами, опять нет хореографа, равно как и архитектора.

Эмбриологи все еще выясняют, каким образом ДНК создает младенца. Многое уже известно, но я не собираюсь углубляться в детали. Это заняло бы целую книгу, а наша книга не о том. Здесь нам с вами достаточно будет просто понимать, что развитие зародыша — процесс восходящий. Такой же, как строительство термитников или взаимодействие скворцов внутри стаи. Идет он не по чертежам. Вместо этого все клетки развивающегося эмбриона следуют своим собственным локальным правилам, подобно отдельным термитам, возводящим собор из глины, или отдельным скворцам в кружащейся стае.

Остановлюсь на самых ранних этапах жизни зародыша чуточку подробнее, чтобы показать, как работают такие восходящие правила. Вы, конечно, знаете, что оплодотворенная яйцеклетка представляет собой одну-единственную клетку, хоть и большую. Она делится на две. Затем каждая из этих двух клеток тоже делится — и их становится четыре. Из четырех получается восемь и так далее. После каждого деления общий объем остается прежним — равным объему исходной оплодотворенной яйцеклетки. Тот же самый материал перераспределяется между двумя, четырьмя, восемью, шестнадцатью и более клетками, формируя в итоге плотный шар. Когда число клеток приближается к сотне, они (подчиняясь локальным восходящим правилам) образуют нечто вроде полого мячика, называемого бластулой. Размер бластулы опять-таки примерно тот же, что был у оплодотворенной яйцеклетки, а сами клетки теперь очень мелкие. Получившийся мячик образован стеной из клеток.

По мере того как клетки продолжают делиться, их число все возрастает. Но мячик не становится больше. Вместо этого — снова благодаря тому, что каждая клетка действует согласно локальным правилам, — участок стенки прогибается по направлению к центру шара. В конце концов вмятина становится столь глубокой, что стенка мячика оказывается состоящей не из одного клеточного слоя, а из двух. Такой двухслойный шар называется гаструлой, а процесс его формирования — гаструляцией.

Устроена гаструла, надо признать, не слишком сложно и совсем непохожа на младенца. Но, думаю, вам ясно, что она могла появиться вследствие выполнения восходящих правил, которым следовала каждая клетка, увеличивая площадь стенки бластулы и создавая таким образом углубление, необходимое для образования двухслойного зародыша — гаструлы. Именно подобные восходящие правила, продолжая действовать в каждой точке эмбриона, меняют его форму, постепенно делая его все более похожим на младенца.

После гаструляции происходит еще один, в чем-то подобный ей процесс «впячивания». Он называется нейруляцией и завершается тем, что края углубления смыкаются, «отстегивая» полую трубку, назначение которой — превратиться в главный нервный тяж организма (тот самый, что пролегает вдоль всей нашей спины внутри позвоночника). И снова углубление возникает здесь в результате деятельности отдельных клеток, соблюдающих восходящие правила местного значения. Вот рисунок, показывающий, как возникает нервная трубка — сначала она «впячивается», а затем «отстегивает» вогнутый участок.

Имеются различия в деталях, но сам принцип восходящего локального регулирования тот же, что и при гаструляции.

Как вы помните, Крейг Рейнолдс создавал своих «Птоидов» — компьютерную модель стаи птиц, — программируя поведение только одного «птоида». Затем он сделал множество его копий и наблюдал за их совместным поведением. Они сформировали летающую, кружащуюся стаю — прямо как настоящие птицы. Программированием поведения стаи Рейнолдс совершенно не занимался. Оно возникло само, по восходящему принципу, вследствие выполнения локальных правил индивидуальными птоидами. Ну вот, а матбиолог Джордж Остер сделал то же самое, только не для птоидов, а для клеток зародыша. Он написал компьютерную программу, моделирующую поведение одной-единственной клетки. Ему пришлось принять во внимание множество тех мелких фактов, которые уже известны биологам о клетках. Подробности довольно трудны для понимания, так как клетка — сложно устроенная штука. Но важно здесь вот что. Аналогично примеру с птоидами, Остер моделировал не эмбрион, а только отдельную клетку. В том числе и ее стремление размножаться, поскольку это одна из важнейших клеточных особенностей. Но клетки занимаются и многими другими вещами, которые Остер также учел при программировании своей виртуальной клетки. Затем он дал ей возможность делиться на экране компьютера и наблюдал, что же получится.

Всякий раз, по мере того как клетка делилась, каждая из двух получавшихся новых клеток наследовала все ее свойства и поведение. Подобным же образом работала и модель Крейга Рейнолдса, клонировавшего множество копий своего единственного птоида, чтобы посмотреть на их поведение в стае. И если птоиды Рейнолдса группировались, как скворцы, то клетки Остера…

Впрочем, просто взгляните на приведенную ниже схему, и вы увидите, что они делали. А затем сравните ее с предыдущим изображением настоящей нейруляции. Разумеется, две эти картинки не вполне одинаковы. Точно так же, как и роящиеся птоиды Рейнолдса не были абсолютно идентичны сбивающимся в стаи скворцам. Этими двумя примерами я всего лишь хочу продемонстрировать могущество восходящего «проектирования», когда нет ни архитектора, ни балетмейстера, а только локальные правила, выполняющиеся на нижнем уровне организации.

Более поздние эмбриологические этапы слишком сложны, чтобы обсуждать их здесь. Все разнообразные ткани — мышц, костей, нервной системы, кожи, печени, почек — вырастают путем деления клеток. Клетки различных тканей внешне очень непохожи друг на друга, но все они содержат одинаковую ДНК. Причина их непохожести заключается в деятельности разных отрезков ДНК — разных генов. В каждой конкретной ткани активировано только незначительное меньшинство из десятков тысяч имеющихся генов. Отсюда следует, что в каждой ткани синтезируются лишь немногие из тех белков — тех жизненно необходимых «лаборантов»-ферментов, — что могли бы производиться и что действительно производятся в других тканях. А это приводит к тому, что клетки различных тканей формируются разными. Каждая ткань нарастает благодаря делению клеток, подчиняющихся локальным восходящим правилам. И каждая перестает расти по достижении нужного размера — опять-таки следуя восходящим правилам, действующим «на местах». Порой дела идут не так, как надо, и ткань не может прекратить свой рост: клетки отказываются повиноваться восходящим локальным правилам, приказывающим им остановить деление. В таких случаях возникает опухоль — например, раковая. Но как правило, этого не происходит.

А теперь давайте применим понятие восходящей эмбриологии к кристаллам из главы 9. Кристаллы — будь то пирит, алмазы или снежинки — приобретают свою симпатичную форму благодаря восходящим правилам местного значения. В данном случае речь идет о правилах образования химических связей. Мы сравнивали молекулы, подчиняющиеся этим правилам, с солдатами на параде. Важно здесь то, что форму кристалла никто не проектировал. Она возникла посредством соблюдения локальных правил.

Затем мы видели, как в ходе процесса, напоминающего соединение кусочков пазла, по законам возникновения химических связей создавались объекты более сложные, чем кристаллы, — а именно молекулы белков. И тот же самый принцип пазла побуждал белковые цепи сворачиваться «узлом». А «впадины» на поверхности этих узлов наделяли их способностью действовать в качестве ферментов — катализаторов, запускающих чрезвычайно специфические химические реакции внутри клеток. Как я уже отмечал ранее, говорить «впадины» — крайнее упрощение. Некоторые из таких свернутых в клубок молекул — крошечные механизмы, миниатюрные «насосы» или же мельчайшие «ходячие роботы», которые в буквальном смысле слова вышагивают на двух ногах по внутренностям клетки, деловито выполняя разные химические задания! Наберите в поисковой строке YouTube «Your body’s molecular machines» — и будьте ошеломлены.

Одни ферменты запускают работу других, а те, в свою очередь, катализируют еще какие-нибудь специфические реакции. И эти внутриклеточные химические процессы приводят к тому, что клетки трудятся вместе — подчиняясь локальным правилам, как в модели Джорджа Остера, — чтобы создать зародыш. А потом младенца. И каждый шаг на этом долгом пути контролируется ДНК — благодаря все тому же принципу пазла. От начала до конца здесь все происходит подобно сборке кристаллов, но кристаллов весьма сложно организованных и крайне необычных.

Процесс этот не заканчивается с рождением. Он продолжается по мере того, как младенец становится ребенком, ребенок взрослым, а взрослый стареет. И разумеется, различия в ДНК разных индивидуумов, возникшие вследствие случайных мутаций, служат причиной различия белков, «кристаллизующихся» или, если угодно, «сворачивающихся в клубок» под влиянием той или иной ДНК. И как при эффекте домино, эти различия в итоге отражаются на различиях между сформировавшимися организмами. Возможно, данный взрослый гепард будет бегать самую малость быстрее. Или медленнее. Возможно, язык данного хамелеона станет выстреливать чуточку дальше. Возможно, данный верблюд сумеет осилить еще всего несколько лишних миль пути по пустыне, прежде чем издохнет от жажды. Кто знает, вдруг шипы данной розы окажутся совсем незначительно острее. Или яд данной кобры — чуть-чуть сильнее. Любая происходящая в ДНК мутация может иметь последствия в конце долгой-долгой цепочки промежуточных воздействий на белки, биохимию клетки и характер развития эмбриона. А это может повысить — или снизить — вероятность, что животное выживет. Что, в свою очередь, повысит или снизит вероятность, что оно размножится. От чего, в свою очередь, зависит, с большей или меньшей вероятностью сумеет попасть в следующее поколение ответственная за возникшее различие ДНК. Таким образом, в ходе смены поколений на протяжении тысяч и миллионов лет те гены, что остаются в популяции, — это «хорошие» гены. В том смысле, что они хорошо умеют создавать быстро бегающие тела. Или далеко стреляющие языки. Или могут пройти много миль без воды.

Вот вкратце и вся суть естественного отбора по Дарвину — той самой причины, почему все животные и растения так хорошо умеют делать то, что они делают. Конкретные особенности их умений разнятся от вида к виду. Но все они в конце концов сводятся к одному: к выживанию на протяжении времени достаточно долгого, чтобы передать дальше ту ДНК, которая обусловливает умение делать что бы то ни было. По прошествии многих тысяч поколений такого естественного отбора мы заметим (или заметили бы, если бы жили подольше), что строение среднестатистического животного в популяции изменилось. Произошла эволюция. За сотни миллионов лет свершается так много эволюционных преобразований, что предок, выглядящий как рыба, дает начало потомку, выглядящему как землеройка. А за миллиарды лет — так много, что предок, похожий на бактерию, дает начало потомку, похожему на меня или на вас.

Все живые существа обладают всеми своими свойствами только потому, что их предки эволюционировали именно этим способом в течение многих поколений. Человек и его головной мозг — не исключение. Склонность быть религиозным — свойство человеческого мозга, так же как и склонность любить музыку или секс. А значит, разумно будет предположить, что у склонности к религиозным верованиям, как и у всех остальных наших особенностей, имеется эволюционистское объяснение. То же самое будет справедливо и для таких наших свойств, чего бы они ни стоили, как стремление быть порядочными и добрыми. Можно ли их объяснить с точки зрения эволюции? Это предмет нашей следующей главы.

Вплоть до очень недавнего времени практически каждый верил в некую разновидность божества. За пределами Западной Европы, где верующие сегодня в меньшинстве, бо́льшая часть людей по всему миру, включая Соединенные Штаты, по-прежнему верит в какого-нибудь бога или богов — особенно это касается тех, кто не получил хорошего естественно-научного образования. Нет ли у подобных верований дарвинистского объяснения? Не могла ли религия — вера в того или иного бога или богов — помогать выживанию наших предков и дальнейшему распространению генов этой веры?

Подозреваю, что ответ на этот вопрос будет, скорее всего, положительным. Ну, в определенном смысле. Ведь, разумеется, отсюда не следует, что какие бы то ни было из богов, в которых верят люди, действительно существуют. Это вопрос совершенно отдельный. Но даже вера в то, чего на самом деле нет, может иногда спасти жизнь. Каким образом? Самыми различными.

Вспомните наш рассказ о газелях и зебрах, которым необходимо соблюдать тонкое равновесие между излишней и недостаточной пугливостью. А теперь представьте себе, что вы первобытный человек, живший в незапамятные времена на африканских равнинах. Вам, как и газели, нужно найти правильный баланс, чтобы в достаточной степени бояться львов и леопардов, но чтобы в то же время этот страх не мешал вам управляться с важными житейскими делами. В данном примере к таким делам может относиться выкапывание клубней ямса или ухаживание за противоположным полом. Вы копаете ямс и вдруг слышите шорох, заставляющий вас отвлечься от работы и поднять глаза. Вы видите шевеление в траве, которое вполне могло быть произведено львом. А могло и просто оказаться порывом ветра. Вам уже почти удалось выкопать здоровенный клубень и очень не хотелось бы прерываться. Но этот звук… Вдруг поблизости лев?

Если вы поверили, что рядом с вами лев, и он в самом деле рядом, такая справедливая уверенность, возможно, спасет вашу жизнь. Тут все просто. Но вот дальнейшая часть рассуждений несколько сложнее. Даже если в данном конкретном случае это не лев, сама общая установка, что загадочные движения и звуки влекут за собой опасность, бывает спасительной. Ведь иногда они действительно могут производиться львом. Переусердствовав с подобной стратегией и убегая в страхе от всякого шелеста травы, вы останетесь и без ямса, и без удовлетворения всех прочих своих жизненно важных потребностей. Но даже тот индивидуум, что сумеет прийти к нужному равновесию, все равно в некоторых случаях будет верить в льва, которого на самом деле нет. И эта склонность верить в то, что на поверку может оказаться фальшивкой, не раз спасет вам жизнь. Вот один из способов, какими вера в несуществующее уберегает нас от смертельных опасностей.

Сформулирую то же самое чуть строже. Люди склонны верить в субъектность. Что это такое? Скажем так, субъектом называют некий предмет, преднамеренно делающий что-либо ради некой цели. Когда ветер шелестит травой, никакой субъектности тут нет. Ветер — это не субъект. А лев — субъект. Он субъект, чья цель — съесть вас. Ради нее он будет менять свое поведение самым замысловатым образом, действуя энергично и гибко, дабы свести на нет ваши попытки к бегству. Субъектность — это то, чего стоит бояться. Но такой страх иногда приводит к пустой трате времени и сил, поскольку предполагаемый субъект может оказаться чем-нибудь вроде ветра. Чем больше опасностей наполняет в среднем вашу жизнь, тем сильнее равновесие должно сдвигаться в сторону того, чтобы повсюду вам мерещилась субъектность и, следовательно, чтобы иногда вы верили в неправду.

Сегодня нам в большинстве случаев уже нет необходимости опасаться львов и саблезубых кошек. Но даже современные люди могут бояться темноты. Дети боятся привидений. Взрослые — грабителей и взломщиков. Лежа ночью один в постели, вы слышите какой-то звук. Вероятно, шумит ветер. Или скрипят, проседая, балки старого дома. Но не исключено, что это и грабитель. Или даже не обязательно конкретно грабитель. Что касается вас, то вы просто боитесь некоего безымянного субъекта, мысленно противопоставляя его объектам вроде ветра или скрипнувшей балки. Страх перед субъектами — пусть даже иррациональный, пусть даже неуместный в нынешних обстоятельствах — может таиться в нас еще со времен наших далеких предков. В своей книге «Почему мы верим в бога или богов» мой коллега доктор Энди Томсон сформулировал это таким образом: мы легко примем тень за грабителя, но вряд ли примем грабителя за тень. У нас есть дурная наклонность видеть субъекты — даже там, где их вовсе нет. А религия, собственно, и заключается в том, чтобы видеть субъектность повсюду вокруг себя.

Религии наших предков были, что называется, анимистическими: куда бы человек ни обращал свой взгляд, ему мерещились субъекты, и зачастую он называл их богами. Именно так начинали свою карьеру древнегреческие боги, что отлично показано в очаровательной книге Стивена Фрая «Миф». Повсюду в мире были боги рек и боги грома, морские божества и боги луны, боги огня и боги солнца, боги — а может, демоны? — темного леса… Солнце было богом — субъектом, которого следовало умиротворять и добиваться его расположения, — иначе оно могло взять да и не взойти следующим утром. Огонь был богом — ведь его нужно было кормить, чтобы он не уходил. Гром был богом — а кто еще, кроме бога, смог бы произвести такой ужасающий шум? Погода так непредсказуема и при этом так важна для жизни, что было естественно предположить, будто за переменчивостью ее настроений скрывается некая субъектность. Ну ведь можно же как-нибудь положить конец чудовищной засухе? Наверное, проблему решит по-настоящему большая жертва, принесенная богу дождя. Страшный ураган только что разрушил наш дом? По-видимому, мы недостаточно усердно возносили хвалу богам бури и рассердили их.

Яхве так проэволюционировал в людских представлениях, что стал единым Богом иудеев, а затем и христиан с мусульманами. Прежде же он был «богом грозы» — одним из многих божеств тех племен, что населяли Ханаан и дали начало еврейскому народу. К другим ханаанским богам бронзового века, которых изначально почитали наряду с Яхве, относились бог плодородия Ваал, верховный бог Эль и его супруга Ашера. По мнению некоторых исследователей истории религии, позднее Яхве смешался в сознании людей с Элем и Ашерой, чтобы стать в итоге одним и единственным Богом иудеев. Таким образом, анимизм бронзового века был урезан до монотеизма железного века. Потом иудейского Бога позаимствовали христианство и ислам. А еще позже ханаанейский бог грозы прибавил себе изощренности, став главным героем богословских книг, написанных учеными профессорами из Оксфорда и Гарварда.

Я высказал предположение, что люди приносили жертвы богам погоды, дабы прекратить засуху. Но с чего они взяли, будто это поможет? Дело в том, что человеческий мозг любит искать закономерности. В него естественным отбором вмонтирована тенденция обращать внимание на упорядоченные схемы — например, на последовательности событий: что идет за чем. Мы заметили, что гром бывает после молнии, дождь — после того как соберутся тучи, а если нет дождей, то не будет и урожая. Но «что идет за чем» — вопрос не из простых. Он оборачивается в итоге вопросом не «что всегда идет за чем», а «что иногда идет за чем». Беременность следует за половым актом, но далеко не за каждым.

Мы зачастую думаем, будто обнаружили закономерность, в то время как на самом деле ее нет. А реально существующих закономерностей нередко не замечаем. Та разновидность математиков, что известна под названием статистиков, различает два типа ошибок, совершаемых нами при выявлении закономерностей. Это ложноположительные и ложноотрицательные ошибки. Думая, что увидели закономерность, которой, однако же, не существует, вы совершаете ложноположительную ошибку. Типичный пример ложноположительных ошибок — суеверия. А не замечать действительно существующую закономерность — ошибка ложноотрицательная. Между малярией и комариным укусом имеется реальная зависимость. Но одно отнюдь не обязательно следует за другим, и углядеть тут закономерность сумел только сэр Рональд Росс в 1897 году. Между перешедшей вам дорогу черной кошкой и случившейся затем неприятностью нет никакой связи. Однако многие суеверные люди совершают ложноположительную ошибку, думая иначе.

Вовсе нет, она совершенно бессмысленна. Налицо ложноположительная ошибка. Дождь пошел бы в любом случае. Но избавиться от подобного предрассудка нелегко.

Иммунная система нередко справляется с малярией самостоятельно. Но попробуйте объяснить это суеверному человеку, убежденному в том, что помогла убитая коза.

Даже если вы заметите некий неизменно повторяющийся паттерн — когда одно достоверно следует за другим, — это еще не значит, что предшествующее событие служит причиной для более позднего. Церковные часы деревни Рантон-Эйкорн бьют слегка раньше часов в соседней деревушке Рантон-Парва. Но вызван ли бой часов в Рантон-Парве боем часов в Рантон-Эйкорне? Одними наблюдениями, даже многократными, вопроса не разрешить. Единственный надежный способ доказать причинно-следственную связь — это эксперимент. Нужно подвергнуть ситуацию воздействию. Заберитесь на церковную башню в Рантон-Эйкорне и остановите часы. Перестанут ли часы в Рантон-Парве бить после этого? А теперь в порядке опыта переведите часы в Рантон-Эйкорне на десять минут вперед. Будут ли часы в Рантон-Парве по-прежнему бить сразу же после них? Разумеется, вам придется повторить свой эксперимент достаточно много раз, дабы исключить возможность случайности — шального совпадения.

Чтобы правильно ставить опыты, выясняющие, действительно ли за наблюдаемой последовательностью событий кроется закономерность, нужно обладать изощренным — возможно, где-то даже «ботанским» — складом ума. В самом деле, только конченый заучка ввяжется в проведение опыта с церковными часами. А при выяснении вопроса, не лев ли произвел шорох, экспериментальный подход может оказаться фатальным. Неудивительно, что наши предки предпочли прибегнуть к суеверию.

Знаменитый психолог-экспериментатор Б. Ф. Скиннер продемонстрировал суеверность у голубей. Его голуби «замечали» закономерности, на самом деле не существующие, — то есть совершали ложноположительные ошибки. Восемь голубей были помещены каждый в отдельную коробку, называемую скиннеровской камерой. Каждая скиннеровская камера оборудована электрическим механизмом выдачи пищи, при помощи которого можно кормить проголодавшихся птиц. Обычно этот механизм подключен таким образом, чтобы выдавать пищу, только когда голубь произведет какое-либо действие — например, клюнет по расположенному в стенке камеры выключателю. Но в данном случае Скиннер сделал нечто иное. Он разорвал связь между выдающим корм аппаратом и поведением птицы. Никакие поступки голубя не могли повлиять на то, получит он еду или нет. Пища подавалась в камеру время от времени, вне зависимости от того, что именно птица делала и делала ли она что-либо.

Результаты оказались ошеломляющими. У шести из восьми птиц выработались самые разные суеверные привычки. Один голубь упорно ходил по кругу против часовой стрелки, совершая два-три оборота между вознаграждениями. Казалось, будто он верил в предрассудок, что появление пищи вызывается вращением против часовой стрелки. Второй голубь то и дело тыкался головой в один и тот же верхний угол коробки. Он «думал», что именно это понуждает механизм выдачи корма срабатывать. Две другие птицы приобрели привычку «маятникообразно» качать головой. Они резко выбрасывали голову влево или вправо, после чего медленно отводили ее в обратном направлении. Суеверным обычаем еще одного голубя было вскидывать голову, как бы подбрасывая в воздух некий невидимый предмет. А шестая птица делала вид, будто клевала что-то на полу, но пола клювом при этом не касалась.

Скиннер назвал такое поведение суеверным, и, думаю, справедливо. Ведь произошло, по-видимому, вот что. Прямо перед тем, как затвор механизма щелкнул, птица случайно произвела некое движение — к примеру, ткнулась головой в угол. И «решила» (не обязательно осознанно), что вызвала поступление пищи движением головы. Тогда она повторила то же самое движение. И по случайности сделала это именно в тот момент, когда пришло время для следующей порции корма. Каждая птица усвоила свою особенную суеверную привычку, повторяя — не важно какое — действие, которое ей довелось совершить перед случайной выдачей еды. Судя по всему, точно так же и наши предки приобрели обычаи, скажем, молиться или приносить в жертву козу, чтобы снять у ребенка жар. Еще одно сходство между скиннеровскими голубями и людьми состоит в том, что предрассудки народов, живущих в разных уголках света, различны. Прямо как у шести разных голубей, выработавших «местные обычаи» в своих отдельных камерах.

Игроки — будь то возле колеса рулетки или перед «одноруким бандитом» — тоже, что бы они ни делали, получают вознаграждение случайным образом. Игроку может показаться, будто ему чаще везет, когда он надевает свою «счастливую рубашку». Или же как-то раз он помолился об удаче, после чего сразу сорвал джекпот. Подобно голубю в опыте Скиннера, он решает снова делать то же самое. С тех пор ему так и не довелось выиграть крупной суммы, но отделаться от привычки молиться он уже не может. Вы не в состоянии повлиять ни на вероятность, что слот-машина выдаст заветную комбинацию, ни на то, попадет шарик рулетки в нужную вам ячейку или нет. Однако повсюду, от Монте-Карло до Лас-Вегаса, игроки напичканы суевериями, убеждающими их в обратном.

Давным-давно, когда компьютеры еще были без экранов, они выводили информацию, распечатывая ее через телетайп. Однажды, работая в компьютерном зале своего университета, я наблюдал за студентом, безуспешно ждавшим ответа от компьютера. Он то и дело постукивал по принтеру костяшками пальцев, хотя, конечно же, знал, что это никак не может заставить компьютер поторопиться. Вероятно, однажды он случайно сделал так в тот момент, когда компьютер в любом случае должен был изрыгнуть результаты своих вычислений, и с тех пор прочно приобрел такую суеверную привычку. Как скиннеровский голубь.

Давайте предположим, что во время какой-нибудь засухи наши предки вбили себе в голову приносить жертвы богу дождя. Каждый день. И дожди в конце концов пришли. «Быть может, — думали наши предки, — чтобы умилостивить этого бога, требовались многие жертвы». Суеверные люди никогда не попробуют поставить эксперимент, не принося жертв богу дождя. Данный опыт позволил бы им увидеть, что дождь приходит в любом случае. Так поступил бы ученый. Но наши предки не были учеными. И они не осмелились бы пойти на риск и не приносить богу дождя никаких жертв.

Разумеется, это спекуляция. Но, по-моему, убедительная. Именно нечто подобное делается во многих племенах и поныне. Ну а эксперименты Скиннера спекуляцией не были. Они имели место в действительности. Отнюдь не умозрительно и утверждение, что люди, увлекающиеся азартными играми, верят в талисманы, молитвы и счастливые числа. Всякий раз, когда присутствует неопределенность в отношении того, что должно произойти (называемая нами «случайностью» или «удачей»), а людям желателен некий конкретный исход, они склонны молиться и придумывать суеверные обычаи. Сами по себе предрассудки вряд ли способствовали выживанию наших предков. Однако общая тенденция выискивать закономерности в мироустройстве — прилагать усилия, чтобы отмечать, какие события имеют обыкновение предшествовать другим, важным, событиям, — вероятно, помогала выжить. А суеверия были ее побочным продуктом. Если зебры стремились установить равновесие между риском быть съеденными и опасностью недоедания, то ищущим закономерности людям тоже следовало найти баланс между двумя рисками: риском увидеть зависимость там, где ее нет (ложноположительная ошибка, суеверие), и риском не обратить внимания на реально существующую зависимость (ложноотрицательная ошибка). Склонность выявлять закономерности поддерживалась естественным отбором. Суеверия и религиозность невольно сопутствовали этой склонности.

А вот еще одно соображение. Самые первые люди — наши предки — жили в полном опасностей месте, в африканской саванне. Под ногами там кишели ядовитые змеи, скорпионы, пауки и многоножки. На деревьях таились питоны и леопарды, в кустах стерегли добычу львы, в реках — крокодилы. Взрослые были осведомлены об этих опасностях, но детей следовало предостеречь. Родители наверняка предупреждали детей, точно так же как в современных городах родители учат, что, прежде чем переходить дорогу, надо посмотреть налево и направо. Естественный отбор должен был благоприятствовать родителям, предостерегавшим своих детей. И он должен был благоприятствовать генам, сообщавшим мозгу ребенка склонность верить тому, что говорят родители.

Тут все очевидно. Перейдем теперь к мудреной части рассуждений. Если однажды взрослые дадут детям плохой совет одновременно с хорошим, у детского мозга не будет никакого способа отличить хороший совет от плохого. Если бы мозги ребенка были способны провести такое различие, им вообще не были бы нужны наставления взрослых. Ребенок бы просто знал, что, к примеру, змеи опасны. В том-то вся и суть: если бы дети уже все знали сами, у родителей не было бы необходимости рассказывать им что-либо. Поэтому, если по какой-то причине родитель давал ребенку бесполезный совет — например: «Ты должен молиться пять раз в день», — ребенку неоткуда было узнать, что совет бесполезен. Естественный отбор просто встраивает в головной мозг ребенка правило: «Верь всему, что бы тебе ни говорили родители». И правило это остается в силе даже тогда, когда «то, что говорят родители» глупо или лживо. Или попросту основано на суевериях, подобных голубиным.

Однако вы, вероятно, задаетесь вопросом: а с какой стати родитель должен говорить ребенку глупость или неправду? Но ведь и родители были когда-то детьми. И получали советы от своих собственных родителей. И у них тоже не было способа рассудить, какой совет хорош, а какой плох или бесполезен. Рекомендации — как хорошие, так и плохие — передавались следующему поколению. Что же касается того, откуда они вообще возникли, — тут, вероятно, отчасти сыграли свою роль предрассудки из разряда голубиных. По мере того как поколения сменяли друг друга, бесполезные и суеверные наставления видоизменялись и обрастали подробностями в соответствии с эффектом испорченного телефона, который мы рассматривали в главах 2 и 3. В различных уголках земного шара должны были передаваться разные советы. И, оглянувшись вокруг, мы убедимся, что именно так оно и происходило на самом деле.

Конечно же, некоторым умным детям, когда они взрослеют и видят доказательства, удается отделаться от вредных и бесполезных советов — перерасти их. Поразмыслите-ка над заглавием этой книги. Однако так бывает не всегда, чем, думаю, отчасти и объясняется как возникновение религий, так и их живучесть. Эту теорию можно назвать теорией побочного продукта. Бесполезные верования и предрассудки — вроде необходимости приносить в жертву козу для излечения малярии или молиться по пять раз на дню — передаются следующим поколениям как побочный продукт здравых убеждений. Точнее, детских мозгов, сформированных естественным отбором так, чтобы верить родителям, учителям, жрецам и прочим старшим. А естественный отбор поощрял это свойство, поскольку многое из того, что старшие говорят детям, разумно.

Теория побочного продукта представляет собой подлинно дарвиновское объяснение существования религиозных верований. Истинный дарвинизм всегда ведет речь о генах, становящихся более многочисленными в популяции. Существуют и другие объяснения — они несколько напоминают дарвиновские, но по сути таковыми не являются. К примеру, группы людей или целые народы могут повышать вероятность своего выживания благодаря религии. Вследствие чего и сама религия тоже выживает. Представьте себе две нации, придерживающиеся разных вероисповеданий. У одной из них бог воинственный, как Яхве (он же Аллах). Или как свирепые боги викингов. Жрецы этого бога проповедуют воинские доблести. Учат, что, предположим, воин, умирающий мученической смертью, попадает прямиком в особый рай для мучеников. Или сразу же оказывается в Валгалле. Мужчинам, гибнущим в сражениях за бога своего племени, они могут даже обещать прекрасных девственниц на небесах (испытываете ли вы, как и я, сочувствие к злополучным девственницам?). А бог или боги другой народности отличаются миролюбием. Их священнослужители не агитируют за войну. Не обещают небесного блаженства тем, кто погибнет в битве. Может, они не сулят никакого рая вообще. Как вы думаете, воины какой из двух наций будут, при прочих равных условиях, отважнее? Какая нация с большей вероятностью поработит другую? И следовательно, какая из двух религий скорее распространится? Ответ напрашивается сам собой. Распространение ислама с Аравийского полуострова через Средний Восток на Индийский субконтинент шло благодаря военным захватам — это исторический факт. Аналогичным образом происходило и насаждение христианства испанскими завоевателями в Южной и Центральной Америке.

Помимо милитаристских существуют и другие способы, при помощи которых религии могли приносить пользу народам и племенам. Высказывалось предположение — на мой взгляд, вполне убедительное, — что общая религия, общие мифы, обряды и традиции скрепляют общество и способствуют выгодному для всех его членов сотрудничеству. Идея молиться о дожде может казаться дурацкой — ведь современная наука знает: повлиять на погоду молитвами невозможно. Но что, если, собравшись вместе и исполнив энергичный танец дождя, племя укрепит солидарность и лучше скооперируется? Об этом стоит задуматься, что и не преминули сделать некоторые из моих уважаемых коллег[43]. Еще одно не имеющее отношения к дарвинизму основание для процветания религии состоит в том, что цари и жрецы использовали веру своих народов как инструмент для господства над ними. Наконец, еще одна теория (на сей раз близкая к тому, чтобы считаться подлинно дарвиновской) утверждает, что сами по себе идеи — я назвал их мемами, чтобы не путать с генами, — в том числе и религиозные, ведут себя подобно генам, конкурируя с мемами-соперниками за то, чтобы становиться как можно более многочисленными в людских головах. Здесь у нас нет места для подробного анализа всех этих разнообразных гипотез — я просто упомянул о них, чтобы дать вам представление о том, какого рода дебаты ведутся вокруг проблемы. Но теперь нам пора идти дальше.

В главе 6 я обещал вернуться к вопросу, почему естественный отбор благоприятствует доброте — по крайней мере, в некой ограниченной ее форме, которая могла бы служить эволюционной основой для нравственности, позволяла бы отличать добро от зла и внушала бы желание совершать хорошие поступки. Но прежде должен сказать: изменения в этике, которые мы тогда упоминали, представляются более существенными. Естественный отбор может встроить в наш мозг предрасположенность к определенному количеству доброты. Но он же закладывает туда и основу для совершения пакостей. Здесь, как и много где еще, имеется некое равновесие. Однако в ходе истории человечества случилось так, что равновесие это сдвинулось. Причем, как мы видели в главе 6, в сторону доброты.

Итак, каков же эволюционный фундамент доброго поведения? Из главы 8 мы знаем: вся эволюция заключается в том, что успешные гены становятся более частыми в генофонде (это и есть определение их успешности). Гены, дающие особям оснащение для более быстрого бега (хотя и не настолько быстрого, чтобы ломать ноги, как у скаковых лошадей), становятся многочисленнее. Гены, делающие бабочек, ящериц и лягушек менее заметными на фоне древесной коры, становятся многочисленнее. Гены, заставляющие родителей заботиться о детях, становятся многочисленнее, потому что копии этих генов выживают в организмах тех детей, которым была оказана забота. Таким образом, в свете естественного отбора доброта по отношению к собственным детям — не бог весть какая головоломка.

Однако копии ваших генов находятся не только в ваших детях, но также и во внуках, племянницах, племянниках, сестрах, братьях… Чем дальше родство, тем меньше вероятность, что вы носители одного и того же гена. Ген, побуждающий кого-либо спасать жизнь своего ребенка или сестры, окажется у данного ребенка или сестры с 50-процентной вероятностью. Ген спасения жизни племянника окажется в теле спасенного племянника с вероятностью, равной 25 процентам. Ну а шансы, что ген, побуждающий вас спасти жизнь двоюродному брату или сестре, окажется и у них, составляют 12,5 процента[44].

Итак, естественный отбор благоприятствует особям, готовым пойти на небольшой риск, чтобы спасти жизнь или оказать какую-то иную помощь своей кузине. Но он будет способствовать еще большему риску ради спасения сестры или сына. И речь здесь не только о непосредственном спасении их от гибели, но и о том, чтобы оказывать им какие угодно услуги — например, кормить или укрывать от хищников и от непогоды.

В теории отбор столько же благоприятствует кормлению брата, сколько и сына. Но на практике выкармливать сына или дочь бывает выгоднее, чем брата или сестру. Вот почему родительская забота встречается чаще заботы о братьях и сестрах. В полной мере забота о них проявляется у общественных насекомых вроде муравьев, пчел, ос и термитов. А также у некоторых птиц — например, у американского муравьиного дятла — и у таких млекопитающих, как обитающие в Африке голые землекопы.

Животные вряд ли «знают», кто приходится им близкой родней. Естественный отбор, который идет на уровне генов, не вкладывает птицам в головной мозг правил вроде «Корми своих детей». Правило, имеющееся там вместо этого, больше напоминает «Корми все, что открывает рот и вопит у тебя в гнезде». Потому-то кукушкам и удается откладывать яйца в гнезда других птиц. Как правило, кукушонок вылупляется первым и выбрасывает яйца, отложенные его приемной матерью. Приемные родители подчиняются команде, встроенной в их мозг генами: «Корми все, что открывает рот и вопит в твоем гнезде». Кукушонок ведет себя соответствующим образом, благодаря чему и получает свою пищу.

Наши дикие предки жили небольшими кочующими группами, подобно павианам. А позднее — в маленьких деревнях. И в том и в другом случае это было то же самое, что жить большими семейными кланами. Почти кто угодно из вашей деревни или вашей шайки мог оказаться вам дядей, двоюродным братом или племянницей. Таким образом, имеющаяся в нашем головном мозге установка «Будь добрым к каждому» могла тогда быть равносильна правилу «Будь добрым со своими генетическими родственниками». Теперь большинство из нас не живет в маленьких деревнях. Столь же неверно сегодня, что все, кого мы знаем, приходятся нам кузенами, племянницами или еще какой-нибудь родней. Но правило «Будь добрым к каждому» по-прежнему сидит в наших мозгах. Это могло бы отчасти послужить дарвиновским объяснением нашей склонности быть дружелюбными с другими.

К сожалению, есть у этой медали и оборотная сторона. Для головного мозга наших далеких предков в их семейных группках или деревнях принцип «Будь враждебен ко всем, с кем ты раньше не встречался» был эквивалентен правилу «Будь враждебен с каждым, кто тебе не родственник». Или такому: «Будь враждебен всем, кто сильно непохож на тебя и знакомых тебе людей». Будучи впечатаны в мозг, подобные правила могли стать биологической предпосылкой расовых предрассудков. А также враждебности ко всем, кто воспринимается как «чужак», — скажем, к недавним иммигрантам.

Однако бессознательные правила поведения — это еще не все, что человеческий мозг в состоянии предложить нам. В отличие от муравьев и муравьиных дятлов, мы обладаем разумом, способным выяснить — главным образом при помощи языка, — кто чей родственник на самом деле. Вмонтированное в мозг правило «Будь добрым со всеми» могло уступить место более специфическому «Будь добрым со всеми, о ком тебе известно, что они и впрямь твоя родня».

Считается, что племя кунг, живущее в пустыне Калахари, походит на наших предков больше, чем какой-либо другой современный народ. Светло-коричневые кунг обитали в Южной Африке задолго до того, как туда пришли чернокожие захватчики с севера. Они живут семейными группами, занимаясь охотой и собирательством. Каждая группа считает своей некую охотничью территорию. Тот, кто случайно забредет на территорию враждебной группы, будет в опасности, если только не сумеет убедить хозяев, что приходится родственником кому-нибудь из них. Так, однажды человек по имени Гао был пойман на участке под названием Хадум. Тамошние обитатели были настроены враждебно. Однако Гао смог доказать им, что его отца звали так же, как и некоего жителя Хадума. Кроме того, выяснилось, что кто-то в Хадуме тоже носил имя Гао. Отсюда был сделан вывод о наличии общей родни. Тогда люди из Хадума отнеслись к Гао гостеприимно и накормили его.

Горы в центральной части Новой Гвинеи были изолированы от остального мира на протяжении тысяч лет. В 1930-е годы австралийские и американские исследователи, к своему изумлению, открыли около миллиона человек — жителей новогвинейских высокогорий, — никогда не видевших кого-либо из внешнего мира. Для обеих сторон первые встречи были довольно-таки пугающими. Археологические данные свидетельствуют, что народ, населяющий высокогорья Новой Гвинеи, обитает там примерно 50 тысяч лет. Некоторые из этих племен — по-прежнему охотники и собиратели, подобно кунг. Другие же около 9 тысяч лет назад перешли к земледелию — немногим позже того, как сельское хозяйство независимо возникло на Среднем Востоке, в Индии, Китае и Центральной Америке. Жители высокогорий Новой Гвинеи делятся на сотни различных племен, говорящих на взаимно непонятных языках. И к представителям чужих племен относятся враждебно. Как и в случае с кунг, недоброжелательность касается даже соседствующих групп, принадлежащих к одному и тому же племени, но к разным родственным кланам. В некоторых областях людям, заходящим на территорию чужого клана, грозит опасность быть убитыми. Спасти их могут переговоры, в ходе которых выясняется наличие общих родственников. Если таковые находятся, чужаки могут мирно уйти. Если же нет, вероятна битва — и не исключено, что насмерть.

Помимо родства, существует и другой путь — быть может, даже более важный, — каким естественный отбор мог бы благоприятствовать доброте. Я имею в виду теорию реципрокного альтруизма. Если я окажу вам услугу сегодня, завтра вы, вероятно, отплатите мне той же монетой. И наоборот. Вот что такое «реципрокный». Ну а «альтруизм» — это просто еще одно слово для обозначения добрых дел. Таким образом, реципрокный альтруизм представляет собой не что иное, как добрые поступки по отношению к тем, кто поступает по-доброму с тобой.

Реципрокному альтруизму не обязательно быть осознанным. Естественный отбор может просто благоволить таким генам, которые создают мозг, склонный отвечать услугой на услугу, пусть даже он и не отдает себе в этом отчета. Ученый по имени Джеральд Уилкинсон провел замечательное исследование на вампировых летучих мышах. Эти рукокрылые питаются кровью — кровью более крупных животных, таких как коровы. Днем они отсыпаются в пещерах, а по ночам вылетают на кормежку. Найти подходящую жертву довольно трудно, но если летучей мыши это удается, то крови оказывается больше чем достаточно. Настолько много, что вампир не только насыщается до отвала, но и возвращается в свою пещеру с излишками пищи в желудке. Однако летучая мышь, не сумевшая найти себе жертву, рискует умереть от голода. Мелкие летучие мыши живут в состоянии намного более близком, чем мы, к той грани, за которой начинается опасность голодной смерти, и Уилкинсону удалось это убедительно доказать.

Когда вампиры возвращаются в пещеру с ночной охоты, некоторые из них могут страдать от голода. Другие же будут переевшими. Первые выпрашивают пищу у вторых, и те отрыгивают немного крови из своих желудков, чтобы накормить голодающих. Не исключено, что на следующий день роли поменяются: удачливые охотники прошлой ночи теперь окажутся невезучими и будут мучиться голодом. Так что, теоретически говоря, каждая летучая мышь может выиграть от собственных благодеяний, оказанных после удачной ночи в расчете на вознаграждение после неудачной.

И вот Уилкинсон провел остроумный эксперимент. Он работал на содержавшихся в неволе вампировых летучих мышах, пойманных в двух разных пещерах. Летучие мыши, взятые из одной и той же пещеры, знали друг друга, но с вампирами из другой пещеры знакомы не были. В ходе своего опыта Уилкинсон каждый раз оставлял какую-нибудь одну летучую мышь голодной. А затем подсаживал ее к другим, чтобы посмотреть, будут они кормить ее или нет. Иногда он подсаживал ее к прежним «друзьям». А иногда — к чужакам из другой пещеры. Из раза в раз результат выходил более-менее один и тот же: если вампирам был знаком их голодный собрат, то да — они его кормили. Если же нет — если он был «не из той» пещеры, — то не кормили. Разумеется, причина могла состоять еще и в том, что летучие мыши, обитающие в одной пещере, приходятся друг другу генетическими родственниками. Более поздняя работа Уилкинсона с коллегой показала, что в данном случае взаимность — плата добром за добро — важнее родственных уз.

Вероятно, результаты Уилкинсона кажутся вам совершенно логичными. Ведь вы человек, а люди нередко ведут себя именно так. Мы остро чувствуем оказываемые нам услуги. Хорошо знаем, кому сами сделали одолжение, и ожидаем ответных жестов. Мы испытываем чувство долга, который нам следует оплатить, и чувство вины, если нам это не удается. А когда кто-то не возвращает долг или не оказывает ответную услугу нам, чувствуем возмущение и разочарование.

Теперь давайте мысленно вернемся в прошлое — к нашим далеким предкам. Поставьте себя на место кого-нибудь из них, жившего в маленькой деревне или небольшой кочующей группе. Вы не только будете знакомы с каждым и в курсе всех долгов и обязательств между отдельными индивидуумами. Вам будет также известно, что вы, вероятнее всего, проживете в этой деревне до конца своих дней. У любого из ее жителей теоретически есть возможность оказать вам благодеяние в отдаленной перспективе. «Будь добрым с каждым — по крайней мере поначалу или до тех пор, пока у тебя не появится серьезный повод не доверять ему», — такое правило, имеющееся в головном мозге, вполне могло быть вписано туда естественным отбором. Мы никогда не знаем, когда появится нужда в ответной услуге. И вполне вероятно, что наши сегодняшние мозги унаследовали это правило от далеких предков. Пусть даже теперь мы живем в больших городах, где постоянно встречаемся с людьми, которых больше никогда не увидим, наш головной мозг по-прежнему руководствуется принципом совершать добрые поступки по отношению к каждому, если только нет уважительной причины поступать иначе.

Идея взаимности, обмена услугами, лежит в основе любой сделки. Мало кто из нас сегодня сам выращивает себе пищу, ткет себе одежду и перемещается из одного пункта в другой при помощи собственной мускульной силы. Наша еда приходит к нам с ферм, что могут находиться на другом краю света. Мы покупаем одежду, перемещаемся с помощью автомобиля или велосипеда, не имея ни малейшего представления о том, как их смастерить. Мы садимся на поезд или самолет, сделанный на заводе сотнями других людей, ни один из которых, вероятно, не знает всего процесса изготовления от начала до конца. В обмен на все это мы предлагаем деньги. А зарабатываем мы их, делая то, что умеем делать. В моем случае это — писать книги и читать лекции. В случае врача — лечить людей. В случае адвоката — убеждать. В случае автомеханика — чинить машины.

Большинству из нас было бы непросто выжить, окажись мы на десять тысяч лет раньше — в мире, в котором жили наши предки. Почти все люди в те времена сами выращивали, находили, откапывали или ловили свою еду. В каменном веке было вполне возможным, что каждый мужчина сам делал себе копье. Но наверняка попадались и искусные мастера по обтесыванию кремня, делавшие особенно острые наконечники копий. В то же время наверняка встречались и одаренные охотники, которые при этом мастерили копья не то чтобы чрезвычайно умело. Что могло быть естественнее обмена услугами? Ты изготовишь мне копье, а я поделюсь с тобой мясом, добытым с его помощью.

Позже, в бронзовом, а затем и в железном веке специалисты в кузнечном деле предлагали металлические копья в обмен на мясо. Те, кто специализировался на сельском хозяйстве, делились с кузнецами своим урожаем в обмен на земледельческие орудия, необходимые для его выращивания. Еще позже обмен стал непрямым. Вместо того чтобы отдавать пищу за инструменты, способствующие ее получению, люди давали деньги или их эквивалент — скажем, долговые расписки, служившие напоминанием об обещании вернуть долг в будущем.

В наши дни непосредственный товарообмен без участия денег (бартер) редок. Во многих местах он даже противозаконен, поскольку не поддается налогообложению. Но вся наша жизнь строится на зависимости от людей, обладающих различными умениями. И правило «Если сомневаешься, будь добрым» по-прежнему заложено в наш головной мозг, где оно хранится по соседству с другими столь же древними правилами — например, «Будь начеку, пока не установишь доверительные отношения».

Итак, некоторое давление дарвиновского отбора в сторону доброты действительно существует и могло служить изначальной основой наших представлений о том, что справедливо, а что нет. Впрочем, по моему мнению, оно теряется на фоне более поздней благоприобретенной морали, о чем мы уже говорили в главе 6. И ничто из того, что мы здесь сейчас обсуждали, никак не поколебало вывода из главы 5: нам не нужен Бог, чтобы быть хорошими.

До появления Дарвина мысль, будто красота и сложность всего живого могли возникнуть без проектировщика, казалась нелепой почти каждому. Чтобы вообще рассматривать такую возможность, требовалось мужество. Дарвину мужества хватило, и теперь мы знаем, что он был прав. В науке по-прежнему есть нерешенные вопросы — пробелы в том, что мы на сегодняшний день понимаем. И некоторые люди поддаются искушению рассуждать в том же духе, в каком было принято говорить о живой природе до Дарвина. «Мы пока не знаем, с чего вообще начался эволюционный процесс, — выходит, Бог должен был запустить его». «Никто не знает, как возникла Вселенная, — выходит, Бог должен был создать ее». «Нам неизвестно, откуда взялись законы физики, — выходит, Бог должен был придумать их». Где бы ни нашелся пробел в нашем понимании, его пытаются заткнуть Богом. Но недостаток пробелов заключается в том, что у науки есть неприятная привычка двигаться вперед и заполнять их. Дарвин заделал самую большую брешь из всех. И нам следует смело уповать на то, что и оставшиеся пробелы наука в конце концов заполнит. Это будет темой заключительной главы.

Считать живых существ созданиями Бога некогда подсказывал обычный здравый смысл. Этот конкретный образец здравого смысла Дарвин разнес в пух и прах. Цель настоящей главы — подорвать наше доверие к здравому смыслу. Начнем мы с относительно ничтожных примеров, постепенно переходя ко все более существенным. Каждый пример будет завершаться рефреном: «Не может быть, что вы всерьез!» (памятное высказывание великого теннисиста Джона Макинроя, которое тот часто использовал, оспаривая сомнительные решения арбитров). Затем мы обратимся к наиболее крупному примеру: к кажущемуся здравым смыслу, утверждающему, будто объяснить происхождение Вселенной и другие пока что не решенные вопросы можно только Богом.

В 2014 году камерой наблюдения был заснят американский подросток, справлявший малую нужду в водохранилище. Поэтому местный чиновник, заведовавший водными ресурсами, принял решение осушить и вычистить водохранилище, что, по оценкам, встало в 36 тысяч долларов. Объем выкачанной воды был равен примерно 140 миллионам литров. Объем мочи подростка был, вероятно, около одной десятой литра. Таким образом, соотношение мочи и воды в хранилище составило менее единицы к миллиарду. В водохранилище были мертвые птицы и мусор, и можно предположить, что многие животные мочились туда, не будучи замеченными. Но реакция «Фу!» оказалась у многих столь острой, что одного-единственного известного факта о помочившемся человеке оказалось достаточно для осушки и чистки водохранилища. Разумно ли это? Как бы поступили вы, будь ответственность за водохранилище возложена на вас?

Каждый раз, выпивая стакан воды, вы с высокой вероятностью проглатываете хотя бы одну молекулу, побывавшую в мочевом пузыре Юлия Цезаря.

1. Как возникают религии? Некоторые из них так молоды, что мы можем своими глазами наблюдать их становление. Жители острова Танна поклоняются принцу Филиппу после его визита почти 50 лет назад. Карго-культы на некоторых тихоокеанских островах — столь же недавнего происхождения. Если в наше время новые религии способны зарождаться и развиваться настолько стремительно, представьте, как могли исказиться легенды за многие столетия, прошедшие с возникновения основных мировых религий. (См. главу 3.)

2. Они — воплощение скорости. Значит ли это, что Бог одновременно спроектировал гепарда для погони за газелями, а газель — для удирания от гепардов? (См. главу 7.)

3. Язык хамелеона — превосходный естественный гарпун. За его невероятную скорость отвечает подъязычный вырост, окруженный мышцами. Изощренный замысел? Или нет? (См. главу 7.)

Видно осьминога? (4) Нет, и фотограф не увидел. Он явился внезапно, белый, как призрак (5). Как кальмару-самцу (6) стать белым, чтобы отпугивать соперников, и в то же время остаться коричневым, чтобы привлекать самку? Очень просто: побыть двухцветным. Бог ли проектировал камбалу? (7) Скорее уж Пикассо! На самом же деле в этом странном искривлении головы виновата эволюционная история. Никакому инженеру не пришло бы в голову сконструировать камбалу вот таким образом. (См. главу 7.)

8–17. Камуфляж, отточенный естественным отбором: каждая деталь доведена до совершенства острыми глазами хищников. Неудивительно, что людям виделась в этом рука Господа. (См. главу 7.)

18–23. Посмотрите, на что способна селекция. Если искусственный отбор всего за 30 веков превратил дикое растение Brassica oleracea (вверху слева) в капусту брюссельскую, цветную, белокочанную, романеско (не говоря уже о брокколи, кудрявой капусте, кольраби и т. д.), вообразите, что мог натворить естественный отбор за три миллиона столетий, с тех пор как наши предки были рыбами. (См. главу 8.)

Два вида архитектуры. 24. Собор Саграда-Фамилиа до мельчайшей детали спроектирован великим архитектором. 25.Термитник не спроектирован никем — ни термитами, ни их ДНК, ни Богом. (См. главу 10.)

Трудно поверить, что скворцами (26) не управляет опытный хореограф, — настолько они безупречно скоординированы. Стая выглядит как единый организм, этакая гигантская воздушная амеба. Но хореографа нет. Компьютерная модель (27) показывает, как это делается. (См. главу 10.)

28. Хитрая картинка. Верхняя половина — реальная фотография настоящих галактик. Нижняя половина — компьютерная симуляция Illustris, показывающая, как развивалась Вселенная в самом начале, почти сразу (через 300 тысяч лет) после Большого взрыва. Можете определить разницу? (См. главу 12.)