Хорошилова, Ольга

Джентльмен Джек в России. Невероятное путешествие Анны Листер / Ольга Хорошилова. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022.: ил. — (Смотрим фильм — читаем книгу. Экранизации МИФ).

ISBN 978-5-00169-736-7

Жизнь начиналась с цифр. С черных хвостатых арабских цифр на циферблате старинных семейных часов в особняке Листеров, йоркских эсквайров. Стройные, словно ножки балерины, стрелки застыли в серебряном арабеске: короткая — на шести, длинная — на четырнадцати. Было 6 часов 14 минут утра 3 апреля 1791 года, когда новорожденная издала первый крик, слишком громкий и низкий для девочки. И если бы Анна Листер умела тогда держать перо, она непременно записала бы, что ее первый басовитый плач длился 4 минуты 37 секунд. Но писать она научилась в шесть лет. А дневник завела в пятнадцать. Он тоже начался с цифр: «1806 год [карандашом], понедельник, 11 августа [чернилами]».

В понедельник 11 августа 1806 года в старинном семейном особняке Шибден-холл, в своей холодной опустелой спальне Анна Листер написала первую страницу дневника — дата и ниже короткая строчка: «Элайза покинула нас». С Элайзой Рейн она делила комнату в школе для девочек Менор Хауз, а летом — спальню в Шибдене. С Элайзой она разделила первое пылкое чувство — нечто среднее между юношеской влюбленностью и рыцарской трепетностью в стиле сэра Вальтера Скотта.

Элайза была кроткой ланью с пленительно-печальными миндалевидными глазами, робким маленьким послушным ртом и шелковистыми волосами, которые Анна лелеяла в ласковых влюбленных руках, когда по утрам помогала подруге с укладкой. Она забрасывала мисс Рейн наивными письмами и каждое с маниакальной точностью регистрировала в своем дневнике: «Написала ей 14 августа. Вновь написала ей в воскресенье, 17-го. И в понедельник вечером 18-го снова ей написала. В среду 20 августа получила от нее письмо и написала ответ на следующий день 21-го…» Ни строчки про любовь, ни полслова про страдания от разлуки. В ее дневнике — лишь цифры и короткие бесстрастные фразы, как в отчете бухгалтера: получила — ответила, получила — ответила вновь.

Но в этих цифрах и канцелярских словах были зашифрованы чувства — любовь и страдание. В ее жизни они всегда шли рука об руку. Когда Элайза покинула Шибден-холл, безутешная Анна взялась за перо, чтобы как-то унять сердечную боль. С годами проблем прибавилось: смерть близких, зрелая несчастная любовь, неудачные капиталовложения, расстроенные финансы, способности, не переросшие в талант, исследования, не ставшие открытиями, дерзкая экспедиция в Пиренеи, не замеченная никем… Все замечал, понимал и учитывал лишь ее дневник. Юношеская отдушина превратилась в манию. Анна исписывала страницы, сочиняя, составляя, возводя из кирпичиков цифр и убористой скорописи свою реальность, в которой она — всегда в центре, она — главный герой, вечный победитель, рыцарь без страха и упрека, умный, пунктуальный, щедрый, благородный джентльмен, само совершенство, сам идеал.

В этой бумажной, разлинованной, пронумерованной, без помарок жизни, конечно, тоже были проблемы и даже поражения, но самоотверженная мисс Листер элегантно с ними справлялась, находила гениальные решения, придумывала остроумные выходы, толково объясняла причины неудач, случавшихся лишь из-за людской глупости или «вследствие объективных обстоятельств непреодолимой силы», как это верно формулировали адвокаты.

Обдуманные слова и короткие фразы дневника емко описывали события. Цифры объясняли их суть, упрощая жизнь до понятных единиц измерения — веса, объема, цен, температуры, точного местоположения. Но, сцепленные с древнегреческими и латинскими буквами, цифры обращались в тайный шифр, придуманный Анной в пятнадцать лет. В этих нервных прыгающих строчках пульсирует, словно хочет вырваться, настоящая жизнь, та самая — ненавистная, неудобная, пошлая, грешная, от которой Листер убегала в свой дневник, но куда реальность все же проложила извилистые хвостатые тропки.

Анна Листер в юности. Миниатюра. 1800-е гг. Шибден-холл, Галифакс

Первая страница дневника Анны Листер. Август 1806 г. Архивная служба Западного Йоркшира. West Yorkshire Archive Service, Calderdale, SH: 7/ML/E/26

В шифрах все самое честное — поражения, проигрыши, сплетни, опасные анекдоты и анекдоты неприличные, скандалы с любовницами и сексуальные с ними утехи, цвет и запах переваренной ею пищи, количество прыщей, вскочивших на лице подруги, тупоумие родственников, скаредность продавцов, недопустимо высокие цены в магазинах, позорные дырки на гольфах и время, потраченное на их штопанье. Без этих шифров слова дневника обманчивы. Без цифр — абстрактны. Но вместе — это объемный слепок с подлинной жизни Анны Листер. И если бы она пережила свой дневник, то непременно произвела бы подсчеты: начат 11 августа 1806 года, прерван 11 августа 1840 года, итого — 34 года, 27 томов, 7720 страниц и около пяти миллионов слов. Она была бы, определенно, горда собой — в знаменитом дневнике Сэмюэля Пипса всего полтора миллиона слов.

Мэри Эллен Бест. Изабелла Норклиф (первая слева) со своей семьей. Акварель, 1820-е гг. Частная коллекция

В бумажной жизни Листер с цифр начинается почти все — даже любовь. Цифры дневника сообщают год и день первой встречи с очередной пассией, точное, по Гринвичу, время зарождения чувства, количество проведенных вместе часов и сладчайших моментов наивысшего чувственного блаженства — эти моменты Анна именовала kisses, «поцелуями». Когда же она достигала блаженства в одиночестве, думая о любовницах, эти минуты назывались «несением креста».

В цифрах скрыт и холодный расчет. Элайза, робкая изящная лань, была дочерью хирурга Ост-Индской компании. Через шесть лет после их знакомства, в 1812-м, она должна была вступить в право наследства. Девушки тайно обменялись кольцами — в знак вечной любви и в залог будущего безбедного семейного счастья. Но планы пошли прахом. Анна неожиданно воспылала новой страстью. Ее звали Изабелла Норклиф, друзья называли ее Тиб. Она имела знатное происхождение, обширные связи, богатство, добрый нрав и хорошие зубы. Будучи на шесть лет старше, Изабелла уже кое-что знала о жизни и любви.

С ней было интересно. Они вместе ходили в театр. Тиб превосходно знала репертуар, не пропускала ни одной премьеры и сама иногда играла — то умирающую Дездемону, когда Анна была холодна, то чувственную одалиску Магриба, когда Анна нежно ее ласкала. Однажды убедительно сыграла сцену из Гамлета, повторяя точь-в-точь движения и реплики Франсуа Тальма, именитого французского актера. «У нее, бесспорно, незаурядный актерский талант», — отметила Листер в дневнике.

С ней было весело. Они посещали салоны и рауты, гуляли по готическим улочкам Йорка, взбирались на лысые холмы к средневековым руинам (полная Тиб не поспевала за подругой — мучилась отдышкой). На взмыленных жеребцах кисти вдохновенного Жерико они неслись над изумрудно-болотистыми живописными равнинами. Иногда вместе охотились и упражнялись в стрельбе из пистолетов — Анна часто уступала Изабелле, истинной, хоть и рыхлой амазонке.

С ней было уютно — сидеть в тихой сумеречной гостиной среди шелковых цветов, позолоченной листвы портретных рам, фарфоровых мелочей и случайных книжиц, в этом безупречном, округлом, завершенном английском мещанстве, которое Анна презирала, а Изабелла любила всем сердцем. И пока она втолковывала ветреной хохотливой подруге принципы антиномии Канта и основы евклидовой геометрии, та полулежала на кушетке, мяукала: «Oh, really?», закатывала глаза и бессовестно лакомилась жирными птифурами. Изабелла была прелестна.

Но Мариана была лучше: «Она очаровательна и наделена бесценным характером, который уже покорил меня. Помимо прекрасных душевных качеств она обладает прелестной внешностью. Никто на земле так не любил, как я любила Мариану».

Они понимали друг друга с полуслова, а иногда вовсе обходились без слов — и эти особые чувственные моменты Анна скрупулезно записывала в дневник, считая количество и оценивая качество обоюдных любовных ласк: «Прошлой ночью — сразу два “поцелуя”. М[ариана] шептала в продолжение нашего любовного акта. “Ах, — простонала она, — будешь ли ты любить другую?” Она знает, как подстегнуть нашу страсть. И в самый пик наслаждения прошептала мне: “Как приятно”. Все ее “поцелуи” прекрасны. Никто еще не дарил мне таких бесподобных “поцелуев”».

Листер могла бы назвать подругу неземным совершенством, безупречным твореньем богов, если бы не один недостаток — бедность. Мариана Белькомб была всего лишь одной из пяти дочерей скромного йоркского доктора — ни обширных владений, ни банковского счета, ни богатого приданого. Анна, едва сводившая концы с концами, не сумела бы ее содержать. Это она понимала, но делить Мариану ни с кем не желала. Как она рыдала, как умоляла ее не выходить замуж, не убивать их святую любовь, не портить свою жизнь. Как она просила отвергнуть этого мерзкого йоркского сэра, Чарльза Лоутона, предложившего Мариане руку и сердце — руки у него были крепкие, хваткие, мужские, а вот сердца не было — и ума, кажется, тоже. Это Анна объясняла подруге, волнуясь, плача, путаясь в мыслях, словах, цифрах. Но та безучастно смотрела в окно — пейзаж за ним был столь же сер, холоден и безразличен к игривому солнцу, как она к мольбам Анны. «Решение принято, я выйду за него», — был ответ. И дальше пустота — дневник потерял дар речи, строчка повисла на полуфразе. Анна чуть не сошла с ума.

Отныне Листер носила лишь байронический черный в знак вечного траура по отвергнутой любви. И стала более мужественной в своих нарядах — полюбила жилеты, рединготы, сюртуки, цилиндры и каскетки, высокие сапоги, трости, стеки и большие карманные часы на цепочке. Ее часто принимали за господина. Крепкие простофили на темных улицах окрикивали «Джеком». Было в английском языке такое выражение — Jack the Lad («Парень Джек»), означавшее бабу-мужлана. Но Листер, истинный английский эсквайр, была «Джентльменом Джеком». Так ее иногда называли соседи — в шутку. Любовницы именовали ее Фредди. Это имя нравилось ей больше всех прочих.

После свадьбы Марианы она не находила себе места, позорно по-женски рыдала, подумывала о самоубийстве. И подруга сжалилась — озвучила долгожданные цифры. Ей — двадцать восемь лет, но ее супругу — без малого сорок пять. Следовательно, жить ему осталось десять, ну от силы пятнадцать лет. Когда он отдаст наконец Богу душу, если она вообще у него имеется, Мариана сделается безутешной вдовой и законной наследницей состояния. И вот тогда они с Фредди заживут вместе в радости, любви и достатке. Нужно потерпеть, немного подождать. Звучало многообещающе. Предательские бабские слезы на глазах Анны высохли.

Портрет Анны Листер. 1822 г. Коллекция Музея Колдердейла, архив Западного Йоркшира

Но у Чарльза Лоутона было отменное здоровье, умирать не входило в его планы. Листер пришлось делить с ним Мариану и позже лечиться от сифилиса, который образцовый супруг передал своей жене. Несмотря на уговоры и мольбы, расчетливая Мариана не желала покидать опостылевшего мужа, деньги которого значили куда больше нежных ласк и умелых «поцелуев». Анна мучилась и спасалась дневником — исписывала страницы, и ей становилось легче. Листер тогда поняла про себя две вещи: она никогда не выйдет замуж и ей всегда будут нравится женщины: «Я люблю только женщин, исключительно женщин и любима ими в ответ. Моя душа противится любой другой любви».

Она пыталась забыться в кратких романах. Их было множество, этих легких, пьянящих, словно шампанское, любовей: Элизабет Браун (ее очаровательная Каллиста), Мария Барлоу, Сибелла Маклин, Мэри Валланс, Нантц Белькомб, Харриет Милн, Френсис Пикфорд… Со всеми и ни с кем. Любима, но всегда одна. Наконец ей это надоело. Она прогнала амуров-лжецов. И задумалась о семье.

Шибден-холл, семейное поместье Анны Листер. Снимок 1910-х гг.

Листер мечтала о настоящей крепкой идеальной семье, о верной безропотной спутнице с хорошим происхождением и крупным капиталом. Оставив надежду соединиться с Лоутон, она составила список подходящих кандидатур и вечерами не спеша просматривала его, обдумывала, взвешивала: Маккензи, леди Элизабет Теккерей, мисс Холл, мисс Фриман, Луиза Белькомб, мисс Прайс, мисс Сальмон, мисс Уокер…

Сложно сказать, что удивляет больше — длина списка или самоуверенность его составителя. Листер смело, без раздумий внесла всех мало-мальски хорошеньких и богатых барышень округи, не интересуясь ни их мнением о «противоестественных» чувствах, ни их реакцией на неоднозначное предложение руки и сердца. Сноб Анна Листер могла не думать о таком мещанском вздоре.

Она принимала в расчет все за (имя, титул, связи, деньги, красота, хорошие ножки) и против, вымарывая или отмечая имя галочкой. В результате осталась лишь Энн Уокер, на двенадцать лет младше, не замужем, хороша собой, хозяйственная, послушная, скромная, из уважаемого йоркского семейства, но главное — богатая: собственный особняк в Лайтклиффе, жирные плодородные земли, внушительные счета в банках. Как раз для Листер.

Церковь Святой Троицы, Йоркшир. Здесь Анна Листер тайно обвенчалась с Энн Уокер. Снимок 1880-х гг.

После первого обстоятельного знакомства и долгой придирчивой беседы, Джентльмен Джек поняла, что не ошиблась. Барышня неожиданно нежно отреагировала на ухаживания, и Анна, не теряя времени, перешла к конкретике — она хотела, чтобы Энн стала ее женой и своими деньгами поддерживала все ее проекты, деловые и житейские. Через два года Уокер переехала к любовнице в Шибден-холл, и вскоре они стали супругами, тайно обвенчавшись в церкви Святой Троицы в Йорке. Теперь не только тело и душа, но и состояние мисс Уокер целиком принадлежало Джентльмену Джеку.

Анна рассчитывала преуспеть в бизнесе. Но дела с угольной шахтой близ Галифакса не заладились. Деньги уходили в песок. Нортгейтхауз, превращенный в отель, отнял много сил и потребовал больших затрат, но доходов пока не приносил. Все это, однако, не помешало начать дорогостоящую реконструкцию Шибден-холла: предстояло снести потолки, убрать лестницы, расширить жилую площадь, что-то добавить, что-то построить, что-то изменить. Работы начались. Деньги стремительно исчезали. Анна обращалась к своей супруге, мисс Уокер, и та снова выписывала чеки, чувствуя, что бросает их на ветер.

Ко всем этим неурядицам добавились трагические обстоятельства: в апреле 1836 года умер отец Анны, Джереми Листер, а в октябре того же года — любимая тетушка, похороны которой оплатила мягкосердечная Уокер. Но и у ее ангельского терпения были пределы. Подруги часто ссорились, Энн плакала, Анна кричала, потом просила прощения — она не могла потерять свою супругу, значившую гораздо больше цифр в сметах. Та была ее семьей, опорой, тылом, лекарством, спасавшим от одиночества и пагубных мыслей о Мариане.

Когда количество проблем и выплаканных слез превышало все мыслимые пределы, Анна и Энн отправлялись в какое-нибудь сложное длинное путешествие с огромным багажом и целым списком исследовательских задач, которые Анна, словно член академии, ставила перед собой, — дойти, проверить, выявить, произвести обмеры, экстрагировать образцы… Так они убегали — от неприятностей, долгов, ссор, слез. Энн, к счастью, любила путешествия и в поездках успокаивалась.

В 1838 году они отправились на юг Франции, к Пиренеям. Там Листер совершила героическое восхождение на Виньмаль (3299 метров), первой в истории покорив эту высоту. Кто об этом узнал? Никто. Следом за Анной туда взошел другой джентльмен, и газеты разнесли его имя по всему белу свету. Анна обратилась в суд, но журналисты и людская молва уже объявили принца Эдгара Нея покорителем горы. Это было еще одним поражением в жизни Листер, вдвойне обидным, потому что законную победу вырвал из ее рук не просто мужчина, а отпрыск бонапартовского маршала, враг всех англичан.

А денег все не было, и домашние проблемы росли. Энн часто скучала, плакала без повода или сидела целыми часами, вперившись страшными стеклянными глазами в пустоту. Доктора подозревали депрессию и даже предсказывали умопомешательство. Этого нельзя было допустить — Энн могла лишиться доступа к своему капиталу, попасть в зависимость от алчных родственников. Джентльмен Джек испугалась и за нее, и за себя — без супруги она станет никем, останется ни с чем. Существовал один лишь выход — новое путешествие, изматывающее, интересное, на полгода или больше. Куда-нибудь далеко, хоть на край земли, а лучше… Лучше в дикую, жуткую, интересную, малопонятную страну — в Россию. Они уедут, убегут в Россию! А когда вернутся, все как-нибудь само устроится, уладится, растрясется, образуется. Нужно ехать, нужно забыть о проблемах, обидах, о любви к Мариане. В поездке они с Энн сблизятся, срастутся, станут настоящими верными понимающими супругами — Листер очень на это надеялась. Она ожидала, что Энн не откажет, что даст денег, согласиться ехать с ней. Мисс Уокер выслушала свою супругу и безропотно согласилась. Да и был ли у нее выбор?

Еще в юности Листер читала книги о баснословной Московии, Сибири и Лукомории, о том, как куржавые крестьяне били французов при Бородине и французы отступали, задыхались в снежных вихрях, тонули в сугробах. Брат Изабеллы Норклиф, зная страсть Анны к путешествиям, частенько ее дразнил — то хвастал своими альпийскими похождениями, то сочинял истории, как едва не погиб в морской качке. Из России, куда он таки добрался, написал: «Анна, знай — кто не видел Санкт-Петербург, не видел ничего!» И задетая Листер уже готовила достойный ответ — представляла себя, черную и героическую, в цилиндре и сюртуке, посреди шумной ярмарочной сутолоки, окруженной полудикими гаркающими варварами и танцующими под балалайку медведями. Она уже слышала звуки придворного оркестра, вальсировала в золотом леденцовом крошеве дивных мраморных имперских залов, и ее голова кружилась от жирного блеска эполет, от сладкого пудрового запаха разгоряченных дамских тел…

Нет. Брат Изабеллы был неправ. Россия лишь начиналась в Санкт-Петербурге. Чтобы ее увидеть, нужно было отправиться вглубь, в Самару, Нижний Новгород, Астрахань, на Кавказ. Она чувствовала, что безграничная полудикая Россия ей по плечу и по сердцу — она желала исследовать ее, познать и покорить, словно капризную любовницу. И Джентльмен Джек набросала смелый сложный маршрут, назвав Энн лишь две его точки: «Санкт-Петербург и Москва. Дальше — посмотрим». Но дальше Уокер категорически не хотела, дальше был невыразимый безграничный ужас. Ее Россия заканчивалась хищными зубцами кремлевских стен. На эти глупые слова Анна лишь ухмыльнулась: джентльмен никогда не спорит с дамами.

Их путешествие началось в 2 часа 50 минут 20 июня 1839 года — дневник, как всегда, точен. С двумя слугами, Кристианом и Катариной (Гротцей) Гросс, и огромным тяжелейшим багажом (800 килограммов основной поклажи и 700 килограммов дополнительной) подруги-беглянки покинули Шибден-холл. В Лондоне купили компас, телескоп, запасные часы, кое-что по мелочи и получили заграничные паспорта — мисс Уокер была объявлена «племянницей мадам Анны Листер». Они переехали в Дувр, оттуда — в Кале и на пароме — в Копенгаген. Пересекли пролив Эресунн, из шведского Хельсингборга ненадолго заехали в Норвегию, побродили по Осло, накупили подарков родным. 22 августа были в Стокгольме. Там их ожидал паром, шедший в Або[1], первый город на пути их бегства в Россию.

Энн стало плохо заранее, за день до отправления, от одной лишь гнетущей мысли о предстоящей неизбежной пытке. У пытки были княжеский титул и громкая фамилия — «Князь Меншиков». Так назывался новенький щеголеватый пароход, курсировавший между Стокгольмом, Або и Петербургом, между Шведским королевством и Российской империей.

За день до отправления подруги приехали на пристань сдать багаж, получить билеты и разузнать о переправе. Бедняжка Энн побледнела, как только увидела крепкого подтянутого капитана Калькмайера в куртке цвета балтийских волн с пуговицами лунного отблеска и белой морской пенкой воротника. Господин капитан что-то гудел о своем пароходе, пришвартованном неподалеку у запасного причала, скрипел и пошатывался на длинных ногах и казался высоченной грот-мачтой. Капитан говорил и кренился все больше, и вместе с ним раскачивались пристань, суда, бухта, Стокгольм, горизонт, тусклое солнце, весь бледный обморочный белый свет. Энн почувствовала, как к горлу наплывами подступают теплые настойчивые волны морской болезни. Она вырвала из-под рукава платочек, приложила к пересохшим губам, ко влажному лбу. Стало легче.

Капитан Калькмайер гудел, отдавал команды, следил за погрузкой поклажи и терпеливо отвечал на вопросы беспокойных пассажиров. Он покачивался, сверкал улыбкой и звенел начищенными до блеска цифрами — расстояния, температуры, времени в пути, курсов валют. Бледная Энн почти ничего уже не понимала. Листер, напротив, довольно ухмылялась, ловила каждый дюйм, каждый цент этой в высшей степени содержательной речи.

Отправление было назначено на 8 вечера следующего дня. Подруги приехали с запасом. Продрались сквозь сумеречную сутолоку провожающих, зевак и карманников. Быстро перебежали по трапу — и вот они уже на борту. Энн мутило — от качливого трапа, мерзкого запаха угля, от вида капитана-мачты на мостике. Она раскапризничалась, отказалась спускаться в каюту, хотя за нее пришлось отдать целых 60 рублей и были обещаны мягкие лавки, свежее белье, ужин и чай. Уокер объявила, что переночует в их экипаже, загнанном во чрево парохода: «Иначе я не выдержу, я сойду с ума, умру!» Листер ничего не ответила: джентльмены не спорят с дамами. Она лишь резко, на каблуках, развернулась и, оставив подругу, замаршировала в каюту. В каждом звонком ударе ее кованых тяжелых сапог слышался гневный укор.

В каюте пахло деревом и свежим лаком. Анна скинула верхнее платье, запрыгнула на койку. Выходить на палубу не хотелось — накрапывал дождь, почти ничего не было видно. Она раскрыла путеводитель на главе о Финляндии. В это время проснулось колесо парохода и в такт ожившей машине запрыгали мелкие строчки утлых каменистых пейзажей, мшистых кочек, оврагов. Лопасти чаще ударялись о воду — картонные стенки, пол, потолок, вся каюта дрожала. Золотистые звонки рынды и прощальные мечтательные вздохи трубы потонули в грохоте пробудившегося стального сердца «Князя». Пароход легко развернулся и двинулся в бархатистую ночь притихшей Балтики, раскачиваясь в одном ритме со своим капитаном.

Toute en nuage — записала Листер поутру в дневнике. Все было в тумане. «Князь Меншиков» тихо шелестел лопастями, нащупывал путь в никуда. Вдоль палубы слепо скользили призрачные фигуры и рассеивались во мгле. Из молочной мути слышались проклятья — призраки спотыкались, невежливо наваливались друг на друга. К трем часам картина переменилась. Сорванец-ветер изодрал туман в ватные клочья, и заспавшееся полуобнаженное солнце торопливо прикладывало их к своему припухшему бледному лику. Ему, как и пассажирам, хотелось освежиться.

Судно прибавило ход. Пейзаж прояснился. Путешественники приободрились, несмотря на качку, быстро расправились с обедом. И уютно расселись по лавкам на открытой палубе — переваривать, дышать, говорить. К разноязычной пестрой массе датских фуражек, французских манто, шведских сюртуков, британских бачков, немецких зонтиков, бельгийских кружев присоединилось черное пятно, мисс Листер в шелковом прогулочном платье. С трудом нашла свободное место — уселась подле сдобной шведки и ее бессловесных дочек с плоскими, словно блюда, лицами. Мамаша, смешно коверкая язык Гёте, уютно причмокивая и закатывая глаза, курлыкала о красотах Санкт-Петербурга, «которых не передать», об увеселительных заведениях Ревеля, «которых при дочках не описать», о муже, успешном купце, живущем в российской столице, — о нем она могла говорить бесконечно, во всех пахучих комнатных подробностях.

Джентльмен Джек учтиво внимала простодушному лепету, незаметно скользя глазами по вздорной кружавчатой шляпке матроны, бесконечным, как ее речь, сутажным тропинкам накидки, английскому шитью крахмального подъюбника и молчаливым дочкам. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, качались и туго молчали — словно мешки, набитые бессмысленной ярмарочной всячиной.

Взбодрившись бабским вздором (он действовал лучше порто), Листер отправилась в карету к Энн и разделила с ней обед истинных пилигримов — кусочек хлеба и полчашки холодного чая. Большего не хотелось — обеих мучила морская болезнь. Потом молчали, наслаждались вежливой тишиной давно привыкших друг к другу супругов. Энн утешалась какой-то книжицей, Анна водила глазами по неверным пунктирам мшистых скандинавских дорог, которые еще предстояло опробовать кованым железом колес и сапог. В карете было вполне уютно, и Листер решила остаться здесь на ночь — хорошенько выспаться перед трудным днем.

Не меняя сухопутных привычек, вечером она вышла на променад. Ровно 45 минут — вдоль палубы, до кормы, налево поворот, вдоль палубы до носа, налево поворот. Ее карманные часы показывали без четырех минут восемь. Но ленивое расхоложенное северное солнце, равнодушное к механизмам простых смертных, все еще забавлялось с кучевыми нерасторопными облаками. Путалось в сизых суконных изорванных фалдах, смеялось, вспыхивало лучами и по-девичьи краснело. А потом ему наскучило. Солнце сладко вытянулось пунцово-алой линией над черно-стальной бездной, завернулось покрепче в солдатские облачные шинели и заснуло.

Листер поднялась около пяти утра, растормошила подругу, помылась — «кое-как, как вообще это можно в данных затруднительных обстоятельствах». Надела платье, осмотрела вещи, дорожные сумки — все готово, ничего не забыли. Залпом осушила кружку с чаем и вылетела на палубу. «Князь Меншиков», замедлив ход, вплывал в шхеры. Впереди в прохладно-серебристой пелене теплеющего рассвета виднелся нервный сбивчивый силуэт Або, с острыми сосновыми перелесками и розовыми залысинами гранитных скал. Пароход скользил по зеркальной Балтике, тихонько танцуя менуэт, слегка кланяясь мелким и покрупнее островкам, подводным валунам и скалам. Когда до пристани оставалось полчаса, начался торжественный марш — скалы почтительно расступались, вытягивались перед «Князем» в две парадные шеренги. Слева — остров Рунсало, справа — Хирвисало. На часах — 6:20 утра. Бухнули один за другим выстрелы пароходной пушечки. Откашлявшись черным дымом, прогудела труба. Або ответил хлопками, шутливым посвистом и бегливыми искорками освеженных ливнем крыш и куполов.

С палубы город был как на ладони. Совсем близко, в устье Ауры, на гранитном мысе, — замок, Або-шлотт, со стенами, щербатыми от времени и вечной сырости, с пухлыми башенками по четырем углам. Правее, в глубине — обсерватория, когда-то гордость этого края, но теперь всеми забытая. За ней — абосский великан, крепкий осанистый кафедральный собор.

Кафедральный собор в Турку. 1814 г. К. Л. Энгель. Из собрания Финской национальной библиотеки

Отель «Дю Норд» в Доме собраний. И. К. Инха, 1908 г. Из собрания Финского музея фотографии

Пароход причалил. Англичанки сошли на суетливый берег. Энн мимоходом оценила выправку финского часового. Его стойкая оловянная фигурка, приклеенная к ружью со штыком, казалась восклицательным знаком посреди портового безумия — прибывающие, отплывающие, провожающие, торговцы, носильщики, офицеры, чиновники, коробейники, коммивояжеры, ямщики, чьи-то дети, собаки, куры. Все это кричало, визжало, толкалось и бегало. На силу протиснулись.

В отеле наскоро устроились, побросали вещи и вышли гулять. «Собор здесь хороший, красивый и большой, внутри довольно простой, а снаружи — готический, строен из красного кирпича. Он красиво расположен на возвышенности, его кирпичная башня покрыта высоким медным коробом со шпилем».

Казалось, свою внешность, медный шпиль и кирпичную кладку храм перенял у своих громких шведских соседок, одетых в высокие чепцы, алые корсажи и молодой нахальный румянец. Дородные, краснорукие, нахальные, они стояли у входа и распевали непристойные вирши о свежайших мытых огурцах, пупырчатыми холмами выраставших из их пышных кособоких корзин. Но торговали не только у храма.

Сенатская площадь и Николаевский собор. Литография Ф. Тенгстрёма, 1838 г.

Лавки были повсюду — вокруг площади, на причале, вдоль улиц, во дворах. Иностранцы покупали в Або дорогие, но прочные перчатки из оленьей кожи, скандинавские грубые сукна, льняные ткани, финские кренделя. Энн и Анна заглянули к местному тузу, господину Кингелину: «Он держит большую лавку: шерстяные пальто, шерстяные материи — а также фарфор, стекло и пр. — очень воспитанный и услужливый господин». Потом пробежались по букинистам, но, кажется, так ничего и не купили. Днем, получив точно ко времени финские паспорта (за что Листер пришлось отблагодарить расторопного чиновника), они выехали в Гельсингфорс.

Природа кругом была изысканно-сумрачной, скандинавской, по-осеннему нерешительной — то мелкий серый дождь, то вдруг раззевается солнце. Кругом поля, поля, поля, — пепельные, мшистые, бледно-серые, палевые с серебристо-сиреневыми искрами вереска, с махрово-желтой пенкой календулы. Поля акварельные, кисти безымянного скупого художника, который сосредоточенно и бережливо накладывал краску в один лишь слой, не смешивая, не добавляя цвета, но иногда, здесь и там, позволял себе роскошь — рассыпал алые точки ягод, брызгами пурпура и кармина отмечал вереск и сентябрьский мох.

«Местность всюду живописная, — проворно шелестела Листер карандашом в блокноте, боясь упустить, позабыть, — местность живописная, дорога холмистая, много молодого леса со скалами, похожими на норвежские. Виды красивые. Заметила вербу и розмарин. Видела ало-красный мох на камнях. Повсюду клюква и брусника. Кленов нет, везде сосны, много берез. Красивые поля ржи, пшеницы, овса уже убраны. Видели много маленьких мельниц, там и сям. Почти не нашли отличий между этой местностью и той, что окружает Стокгольм, — здесь, как и там, все полно заботы и все ухожено».

В три часа завернули в Рунго, на маленькую уютную станцию — оплатили вперед «налог на проезд через мосты» — и двинулись дальше, по тусклой скандинавской акварели, скудные оттенки которой слегка уже растушевал робкий вечерний дождь. Ни пенной календулы, ни золотистых полей, ни багряного мха — дневные краски растекались от плаксивого грязного неба, убегали глинистыми струйками сумеречных дорог, смешивались в одну туманную сизую густоту, в которой лишь черные всхлипывающие силуэты хвойных лесов подсказывали путникам потерянную линию горизонта.

Вечером остановились в Кеале переночевать. Устроились в станционной избушке. Пол в их комнате по местной традиции устилал пахучий ельник. Вдоль стен — бурые лавки с матрацами. На стенах, проложенных мхом, — жухлые горчичники, таблицы расстояний, дорог и станций. Главным развлечением скучающих постояльцев была огромная карта Великого княжества Финляндского, прибитая у двери. Они с азартом и много раз ходили по ней перьями — завоеванные дороги победно отчеркивали, места неуютных ночевок уничтожали грубыми пробоинами. У Гельсингфорса, на самом подъезде к нему, красовался угольный след самоуверенного указательного пальца — постояльцы держали путь из Або в столицу.

Хозяйка вынесла англичанкам ужин: жареных рябчиков, клеклый хлеб и жирное масло, толстые блины с деревянной плошкой глянцевитого варенья. Потом, цокая тапками и языком, предложила деликатесы. Сказала: knäckebröd. Жесткое неподатливое слово клацало на зубах, как ее твердые дырявые буро-ржаные лепешки. С ними могли справиться лишь гранитные челюсти героев Калевалы. Но их потомки с аппетитом хрумкали каменные хлебцы, полагая, что они отлично чистят зубы, укрепляют желудок и кость.

Сало — Хямеенкюля — Бьорсбег — Кыркстад — Боллстад — Гран — приноравливая карандаш к ритму дорожной болтанки, Анна скрупулезно, по часам, отмечала время в пути и просвистевшие за окном версты. Она часто открывала дверцу экипажа, вглядывалась в даль. Но скупая финская природа, кажется, уже израсходовала весь свой запас красоты и шарма: «Натура сих мест небогата, страна мала. Но здесь, в Финляндии, мы себя чувствуем как дома. Дороги хорошие. Все здесь устроено гораздо лучше, чем мы ожидали».

Наконец в 14 часов 22 минуты мисс Листер и мисс Уокер, миновав пестрый шлагбаум, въехали в Гельсингфорс. Свежий, вычищенный, холеный, он был похож на юного чиновника, со взбитыми по моде локонами и бачками, в дорогом мундире и начищенных сапогах. Он умело делал фрунт — красиво тянулся классическими колоннадами, башнями и куполами, весь в ампирном легком лепном шитье, весь в орлах и листьях аканфа. Его шлагбаумы были его шпагами, фронтоны домов — треуголками, молодая свежая зелень — выпушками мундира. Приветливый и услужливый, «рад стараться» да «будет исполнено» — юноша Гельсингфорс был любимцем царя и недавно получил повышение — стал новой столицей Финляндского княжества. «Милый, очаровательный, красивый город» — таким его увидела Листер.

В Доме собраний, стоявшем у набережной, подруги взяли две комнатки для себя и каморку для прислуги: «Сразу же заселились, вполне уютно, хотя и на третьем этаже. Заказали обед на 18:30. И в 16:10 вышли с Энн на прогулку». Вернее, промаршировали — прямиком в Ботанический сад, новое финляндское чудо.

Гельсингфорс. Гравюра Д. де Тейлора, 1882 г.

Symphoricarpos racemosus (снежноягодник), viburnum lentago (рябина), lonicera caprifolia (жимолость), populus canescens (тополь сереющий), delphinium (шпорник), lythrum (дербенник). Листер крутилась в полузабытьи по тропинкам, читала этикетки и писала, писала, переводя на засушенную ботаническую латынь пышную жизнь юного сада. Она улыбалась своим великим ученым мыслям и бубнила под нос: «Да, определенно… определенно нужно запомнить эти изгороди из пихты и выстроить в Шибдене. Они будут хорошо смотреться. Определенно. И еще, пожалуй, флоксы, огуречник. Холодов не боятся. Значит, и в моем саду приживутся… Однако похолодало. Какой сильный ветер. Энн, тебе не дует… Что-что?»

Листер пробудилась, осмотрелась — Энн была далеко. Уже полчаса она обреченно и бессмысленно петляла по дорожкам, не зная, чем себя занять: в полубезумной беседе супруги со своим ученым двойником она была лишней. Листер окликнула подругу, нервно щелкнула крышкой часов: «Уже 17:45. Пора!» И замаршировала к выходу — Энн послушно засеменила следом, сутулясь, кутаясь от ветра, прилаживая бальные шажки к полувоенной поступи подруги.

Через семь минут были на Сенатской площади, изящнейшем творении зодчего Карла Энгеля. Слева — здание университета. Справа — Сената. В центре — стройный высокий красавец, Николаевский собор. Листер обошла его пару раз, заглянула внутрь, про себя похвалила архитектора и вечером записала: «Церковь красивая, новая и, кажется, еще не закончена, в плане — греческий крест с четырьмя портиками коринфского ордера». Путешествуя по России, она много раз вспоминала этого энгелевского тоннягу, стройного юнца в аккуратном александровском мундире.

На следующий день утром отправились на пароме в Свеаборг[3]. Но ничего особенного там не увидели — всего лишь ухоженная крепость, с фортами, пушечками и пустынным плацем. Была в ней какая-то милая кукольность, будто строили ее для игр балованного мальчишки — картонные стены разукрасили под камень, натянули флажок на леску от удочки, расставили оловянных солдатиков, у мортир разбросали орехи, замаскированные под ядра.

Вернувшись в Гельсингфорс, перекусили, зашли в Сенатскую библиотеку, побродили по обсерватории: «Предметов не так много, к тому же мы не смогли попасть в башню и на крышу обсерватории, но походили вокруг нее».

Музею университета и его милому собранию редкостей Анна посвятила целую страницу блокнота. Что ни строчка, то высокопарное латинское слово. Falco ossifragus, Strix nyctea, Oriolus galbula[4] — переписала почти всех молчаливых и неподвижных насельников орнитологической коллекции. Потом принялась за минералы в комнате напротив. И после бегло осмотрела зал с предметами быта. Насыщенный день они завершили в ресторане Дома собраний: «Мы ели вареную рыбу, порезанную на кусочки, бифштекс хороший, но слишком похожий на английский, картошку (в Финляндии она не очень хорошая), большое блюдо с репой, блинчики, 4 пирожных с миндалем и изюмом».

Перед сном Листер читала учебник грамматики, Энн тихонько скучала.

Рано утром 13 сентября они покинули дремавший в синеватой мгле Гельсингфорс. Было еще слишком рано для молитв и чтения. Энн спала как дитя. Анна думала — и ее предутренние прозрачные усыпляющие мысли качались в такт экипажу. Она вспомнила, как неспешный паром «Лентяй», покачиваясь и приплясывая, вез их по гавани в Свеаборг. К ним подсел какой-то морской офицер, разговорились. Оказалось, он служил в американском Галифаксе и, узнав, что она из Галифакса британского, стал ее расспрашивать, и она нехотя ему отвечала — про ветры и холмы, каменные дома и нарядную готику, про Шибден и сад, а сама водила, водила глазами по тусклому просаленному серебру его мундирного воротника — шитые лозы, петли, канаты извивались, сплетались змейками и тянулись, тянулись по бесконечному темному казенному сукну, куда-то вдаль, в холодную предвечернюю муть, обращались в извилистые тропинки: петля — Выборг, петля, поворот — Москва и Нижний, серебром отсвечивала замерзшая Волга, и снова петля — Астрахань, и еще где-то там, в гуще шитых искристым снегом неуютных неведомых сумерек, извивались и петляли дорожки Кавказа, Тебриза, Багдада…

На пограничье

И снова усыпляющая тяжелая тишина, продрогшие тусклые поля, набухавшее дождем свинцовое небо, разломанные, разбитые временем гранитные истуканы скал. Лишь изредка природа улыбалась — бледно-золотыми цветами, брусничными точками домиков, алыми задами круглых крестьянок, сосредоточенно собиравших карминные ягоды у дороги. Экипаж качался и шелестел, тихо и гладко, по извилистому в сон клонившему шоссе, туда, где длинная тоскливая нота пейзажа сливалась со свистящей грифельной линией горизонта. Анне мерещились шепотливые шорохи, тишина присмиревшей травы.

Вдруг тряска, ржание, цокот — острые звуки разлетелись о каменную брусчатку. Ямщик осадил лошадей, коляска встала: «Пр-р-р-риехали». Листер схватила дремавший возле путеводитель, нацелилась пальцем в середину страницы — это Борго[5]. И тут под самой дверцей кто-то застонал и заскребся, сухо залепетал надтреснутым голоском, застучал все сильнее, выше, выше по дверце коляски — и в приоткрытое окно вдруг ворвалась чья-то огромная в серых мозолях, в запекшихся бурых рубцах рука, затряслась жалостливо и зло, и сиплый голосок завел монотонную, давно выученную скороговорку, смысл которой Листер отлично поняла. Она вытолкнула руку, распахнула дверцу и вышагнула из экипажа. Перед ней убедительно дрожал, сгибаясь до самой земли, весь в изорванном пахучем грязном рубище, в ветхих лаптях, с торчащими наружу страшными распухшими пальцами, испитой клокастый старик-попрошайка. Первый на их пути.

Пока они мирно катили сюда по омытой дождями свежей Финляндии, Анна искала Россию. Высматривала бородатых крестьян, прислушивалась к округлой, прыгающей, словно по кочкам, речи — вдруг выскочит раскатистое русское слово. Всматривалась в круглых крепких селянок, в их новенькие крашеные домики. Даже пробовала коваными подошвами гравий ровных дорог — но ничего, ни одного русского признака. И вот здесь, в Борго, Россия сама ей явилась, во всем своем живописном нищенском великолепии, с вытянутой одутловатой умоляющей рукой. Здесь проходила настоящая граница — и бродяга был ее стражником.

В 15:20 — остановка в Пернё, в 16:40 — остановка в Ловийсе. В 18:28 были в Аберфорсе и здесь впервые увидели настоящую финскую баню: деревянный домик без окон с прорубленным в закоптелой стене отверстием для дымохода. Но сауна в расписании Листер не значилась — подруги лишь обвели ее глазами, вдохнули остро-березовый угольный аромат, сели в коляску и покатили дальше.

По дороге купили выборгский крендель, известный на всю округу: «Это хлеб, печенный из теста, уложенного в форме розы». На минутку остановились у реки Кюммене — посмотреть триязыкий водопад. Пока Энн торопливо рисовала, Анна, потеряв к нему интерес, разглядывала проезжавших крестьян. Это уже были другие лица, фигуры, наряды. Россия — государство противоречий. Только они увидели ее страшное одутловатое измаранное лицо, бурую скрюченную умоляющую руку, и вот она повернулась своей нарядной, цензурою одобренной стороной. Работящие веселые, улыбчивые пейзане задорно настегивали лошадей, и жены их, розовощекие и полногрудые, будто с ярмарочных картинок. Они подкупали — очень хотелось в них верить, в их свежие улыбки и новенькие наряды: «Какие живописные крестьяне… Русский мужской костюм тоже очень живописен — белый сюртук с алым или синим или иного темного цвета поясом, и отделан такими же бейками. Женщины-крестьянки носят прямые льняные темные с красными полосами юбки, лифы или жакеты, на голове — белый платок. Они все носят алые полосатые набивные ткани. Я также видела, что из этой же материи сшиты многие мужские пиджаки и брюки».

Борго. Картина М. фон Райта, 1862 г. Из собрания Финской национальной галереи

Шоссе медленно расширялось, но было невероятно тесно от подвод, таратаек, телег, экипажей. Просвистел, красиво придерживая треуголку, таможенный офицер. Проехала верхом на жеребце чопорная, похожая на Листер, дама в черной амазонке. Крестьяне, сцепившись колесами телег, затеяли драку. На злую и праздничную суету, широко распахнув окна-глазницы, дивились, словно бабы на миру, красные и желтые избы, рассыпанные по полям у самого въезда в Выборг. Миновав привычный пестрый шлагбаум, коляска англичанок въехала на длинный бревенчатый мост. Отсюда открывался чудный вид на утренний, в росистом мареве, город и его первого глашатая, серебристый каменный замок, которому легонько и неустанно кланялись мачты пришвартованных по близости шлюпок.

«Выборг красив, крепость его правильной формы. Против нашего отеля на большой открытой площади увидели красивую большую церковь. Вновь пересекли мост, по которому сюда въезжали. Энн стояла и рисовала старинный замок, стоящий на небольшом островке или фьорде и окруженный рвом. Она зарисовала его восьмигранную башню, которая на далеком расстоянии казалась квадратной. Вокруг — живописные острова и леса — до самого горизонта. Город действительно красив, и центр его, и предместья. Две трети местных мужчин — солдаты, все одеты в серые шинели, собранные в складки на спине. В них они похожи на монахов или женщин».

В разноязыкой толпе Анна выискивала коробейников с выборгскими кренделями. Но тщетно. В лавках вкусных загогулин тоже не было. Один торговец сказал, что их можно, пожалуй, найти в Санкт-Петербурге, а здесь кренделя заказывают у булочников с вечера — и получают рано по утру — вот они-то и есть самые лучшие и самые выборгские.

Потом вышли к морю: «Приблизились к самой воде — попробовали ее — лишь немного солоноватая — в целом, почти пресная. Отсюда открывается красивый вид на город и природу вокруг. Много кроваво-красного и желтого мха, который я уже видела в Стокгольме и Упсале». Листер было радостно — и от местной по-своему уютной природы, и от лестного чувства, что все здесь ей понятно и мир ей по плечу и по ноге. Мир легко сокращался до емких статей в путеводителе, до простых математических формул в подорожных, до уверенной скорописи в ее блокноте, умещавшемся в левом кармане черного походного пальто.

Запоминая и записывая важное, Анна не забывала о житейских пустяках. Что они ели в Выборге? Об этом целый абзац: «15 сентября в 18:00 — обед. Подали очень хорошую вкусную жареную кильку — эта рыба на вкус немного напоминала карпа. Затем принесли великолепную телячью котлету, которая сверху была украшена дольками моркови и лимона. Котлету я ела с прекрасной тертой малиной. После нам подали хорошие, крупные, как крыжовник, оливки, тертый в сахаре лимон, позже — пудинг из саго».

Утолив свой голод, интеллектуальный и простительно человеческий, утром 16 сентября Энн и Анна выехали из Выборга. По совершенно русской безжалостной разбитой дороге дотряслись до Валкесаари[6]. Здесь находилась таможня.

К экипажу развязно пришлепал усатый унтер и булыжным кулаком загромыхал в дверцу — на выход. Англичанки послушно сошли — прямиком в бурую склизкую хлябь изъезженного двора. Кое-как просеменили до таможенной хаты — слуги захлюпали следом с тяжелой поклажей. Короба, саквояжи, сундуки, сумы, котомки, шляпные коробки — все снесли в тесную прокуренную конуру, выставили в ряд и открыли.

Из соседнего кабинета, грузно вздыхая и скрипя половицами, тяжко выбрел начальник с изрядно помятым лицом и свалявшимися усами. На косом залоснившемся мундире висели знаки отличия — остатки вчерашнего ужина. Едва кивнув дамам, он пробурчал что-то и проскрипел к поклаже. Не утруждаясь наклонами, привычно забегал по вещам острыми маслеными глазками. Пухлый указательный палец с венчиком жирной грязи под ногтем отдавал приказы — что достать, что развернуть, что предъявить. Наконец добрался до книг: «Не посибль, антерди, сие запрещено». Слуга объяснил (хоть Листер и сама поняла) — по правилам русской таможни, у иностранцев изымают все книги и отправляют в цензурный комитет в Петербурге. Там их проверяют на предмет наличия опасных идей и призывов. Если ничего не находят, возвращают в целости: «Все наши книги вытащили из коробок, и я по распоряжению начальника скопировала их список, составленный мною еще в Стокгольме. Подписала его “A. Lister”, вложила в именной конверт из Шибден-холла, запечатала моей именной печатью и на обороте надписала: “Список книг, принадлежащих мисс Листер”. Через шесть недель мне следует прийти в цензурный комитет и потребовать их обратно».

Ленивый офицер промямлил протокольные вопросы — откуда они, куда следуют, где будут жить. Но было видно, что он уже потерял интерес и хотел побыстрее от них отделаться. Вновь неуклюжий кивок — досмотр окончен, можно ехать. «Мы благополучно прошли таможню. И поздравили друг друга с прибытием в Россию».

Петербургская губерния началась за полосатым шлагбаумом. И продолжалась бесконечными шлагбаумами — осмотров, запретов, препон. Даже шоссе было преградой — будто построили его специально: по бокам топкие борозды, по середине навалены булыжники, о которые ломались колеса, разбивалась поклажа, вдребезги разлетались мечты пассажиров о комфортной быстрой езде. Чтобы оказаться в столице, следовало потерпеть, потрястись, помучиться. Все утопало в хляби, в необоримой, вечной, оплаканной дождями бедности. Кругом бурые поля, черные болота и полусгнившие бараки, возле которых копошился люд в страшных оборванных струпьях. Такова была правда жизни. Но у нее были дозволенные границы. Правда заканчивалась у кирпичных стен Петропавловской крепости — у тюрьмы. Ею словно бы проводили жирную красную черту, отделяя то, что следует вымарать, от того, что цензурой одобрено. Там, за стенами, начинался императорский Санкт-Петербург, город-греза, город-мечта: «Мы увидели паромы, и широкую красивую реку Неву, и Троицкий мост, на который въехали в 16 часов 26 минут. Мост отличается красивыми чугунными литыми перилами. Нам навстречу проехали четыре экипажа, и еще четыре обогнали нас на мосту».

Город раскрывался, словно бумажный расписной театр. Только англичанки съехали с моста, и вот уже новые декорации — Суворовская площадь с неоклассическими кулисами, домом Салтыкова и дворцом принца Ольденбургского слева, служебным корпусом и Мраморным дворцом справа. А в центре, словно на сцене, замер в балетной позе забавный заводной кукольный генералиссимус, очаровательно миниатюрный в сравнении с тяжелой давящей имперской пустыней вокруг.

Санкт-Петербург был похож на пустыню — это подмечали иностранцы, привыкшие к уютному хаосу средневековых улочек, к частоколу узких готических фасадов, к суетливой жужжащей жизни, каждый дюйм которой был полон смысла и звуков. Санкт-Петербург был бессмысленно пустынен и пугающе беззвучен. Казалось, его дворцы, казармы и верткие балерины-полководцы поставлены лишь для того, чтобы утвердить и ославить безграничную все подчиняющую пустошь. На широких неуютных улицах дома выглядели карликами. Монументы полководцам обращались в оловянных солдатиков, потому что истинными победителями здесь были только пустыня и ее правитель, русский император.

Санкт-Петербург был беззвучным. Таким его сделал Николай I. Он и его расхоложенные вельможи, насельники пустоши, устали от цоканья копыт, грохота повозок, от грубой рокочущей пейзанской жизни, бесцеремонно врывавшейся в окна. Она оскорбляла слух. О ней хотелось забыть. Царь повелел переменить каменную брусчатку на деревянные шашки-торцы. Когда Листер сюда приехала, Невский проспект и соседние улицы уже потеряли свой голос.

Пока их экипаж шелестел по Миллионной, Анна успела отметить бурый лепной фасад Зимнего и сумеречную позолоту адмиралтейского шпиля. Потом вновь тряска и клоцанье по брусчатке — в глубь тусклой полуобжитой Галерной улицы. Наконец остановились у дома № 60. Возле входа висела двуязыкая табличка: «Hotel de Wilson. Отель мадам Вильсон».

Жили здесь в основном англичане, и все вокруг было английским — церковь, посольство, частные квартиры и лавки. Хозяйка, мадам Вильсон, была родом из Британии, происходила из баронского рода Бёрнес. С мужем нажила много детей, гостиничной выручки не хватало, дочерей своих она отдавала в компаньонки богачкам. Дочь Елизавета, Бетти, сопровождавшая купчиху Акацатову в ее путешествии, познакомилась в Италии с графом Васильевым и вышла за него замуж. Так Вильсоны породнились с русской аристократией. Бетти считалась в столице первой красавицей. Ее мать тоже когда-то была très belle и все еще сохраняла предзакатные отблески неяркой красоты, что сразу подметила Листер. Они понравились друг другу. И когда выдавалась пустая минутка, заполняли ее уютной болтовней.

Улица Галерная, 61 (современный адрес). Здесь находился отель мадам Вильсон, в котором жили Анна Листер и Энн Уокер. Фотография О. Хорошиловой, 2019 г.

Отель был похож на хозяйку. Старомодный, поживший, с уставшей мебелью, потухшими обоями, по-старушечьи опрятный — ни пятен, ни клубов пыли в углах, ни клопов. Чистота, впрочем, была умеренной — не от сердца, а, скорее, из британской чопорности. Умеренной была и цена — восемь рублей в день, включая питание, но исключая вина.

Портрет Елизаветы Вильсон, в замужестве Васильевой. П. Соколов, 1846 г.

Листер с Энн разместились на втором этаже в скромных номерах, точно по размерам их непритязательной дорожной жизни. Две комнатки разделяла крашеная картонная дверца. Анна, как истинный джентльмен, заняла каморку побольше. На стенах — обои в жухлый цветочек. Низкий пожелтевший потолок в черной сеточке трещин. Из центра хищной паучихой свисала латунная люстра. Меж стеклами двойных законопаченных окон насыпан песок и напахтан войлок. Напротив, в самом темном углу, притаилась кровать. Пузатый рокайльный комод пыжился у стены в тени угрюмого инвалида, шкапа с подпиленной ножкой. В середине стоял чайный столик английской работы, с растрескавшейся столешницей, но, кажется, все еще прочный. Стулья были австрийцами, диван, замыкавший их хоровод, привезли из Милана.

Анна быстро рассовала холостяцкие вещи, приноровила термометр к верткому настенному крючку (+17 °C, неплохо для северного сентября). Поторопила вечно медлительную Энн — и вместе сошли в столовую, где два черно-белых гарсона, зевая, разносили обед.

Подкрепившись, подруги вышли на прогулку. По разбитой мостовой доковыляли до тусклого переулка и выбрели на набережную. Она, как многое здесь, называлась Английской. По правую сторону — элегантные особняки с лампасами пилястр, с аксельбантами лепных гирлянд, дома дипломатов, генералов и вельмож. Слева, за гранитным бордюром, — страшный беззвучный провал черной застывшей Невы, предсмертная пустота, обрыв жизни. Лишь далеко, на другом берегу, тускло ерзали фонари и под ними суетились темные точки — там, на Васильевском острове, тоже была жизнь.

По набережной вышли на пустынную фиолетово-ночную Сенатскую площадь с черным силуэтом замершего в страшном скачке Петра. Он и Нева были единой сокрушающей стихией. Проснувшийся ветер сыпал прохладную морось. Анна подняла воротник редингота, Энн крепче закуталась в плед. Они свернули направо и через арку вышли в начало Галерной улицы. Здесь, как всюду, царствовала безнадежная вязкая полудрема. «Есть во всех этих красивых домах какая-то скрытая дряхлость, чувствуется какая-то скука в широте этого пространства», — отметила Анна.

На дряхлой одинокой Галерной она вдруг почувствовала, как любит, позорно, тепло, по-женски, уютную мещанскую суетливость лондонской Риджент-стрит. И как по ней тоскует. По этим ее застиранным льняным передникам воскресных фасадов, старушечьим буклям мансард, окнам в крестьянскую клетку. Она была так счастлива в 1819-м, в юном, как она сама, Лондоне. Тогда они вместе с тетушкой Анной колесили по Пикадилли, Риджент-стрит, Гайд-парку, садам. Исходили все церкви и музеи. Делали по шестнадцать миль в день — не шутка. И оставляли еще силы на вечер для театров.

На трагедию «Дуглас» в Ковент-Гардене с трудом достали билеты. Сара Сиддонс в последний раз играла леди Рейндольф. И как играла. «Лучшая актриса, озарившая своим появлением сценическое искусство, я не знала тогда, что так можно исполнять роль. Она была неповторима, бесподобна — ее голос, декламация, мимика, игра…» — и ее гибкое, пластичное, умное тело, выразительные, чувственные карие глаза, насмешливые, колкие, как на портрете Гейнсборо… Она казалась бесподобной, пленительной, желанной. Влюбленная Анна не замечала, что Сиддонс стара. Ей было за шестьдесят. Ее мучила отдышка, голос дрожал, сбивался на фальцет. Бархатное платье толстило, корона выглядела нелепой. Актриса переигрывала. Но Листер неистово аплодировала, глупо улыбалась и плакала, от невыразимого сильного чувства — к Лондону, к искусству, к талантливой Сиддонс, ее телу и притягательным сладким карим глазам. Она видела их потом много раз — эти манящие женские глаза, в Дублине, Ливерпуле, Йорке, Экс ля Шапеле, Реймсе, Намюре. В Париже…

Париж нежно скользил по ней влажными глазами Марии Барлоу. Ей было тридцать восемь. Вдова, дочка на выданье. Заехала во Францию — так, от скуки, развеяться. В отеле за обедом познакомились. Много гуляли, беседовали — о погоде, литературе, древних греках, политике, о фарфоровой Марии Антуанетте и ее особой дружбе с дамами. «Вы не находите ее привязанности странными, мисс Листер?» — и снова скользящие наглые глаза. «Ничуть, миссис Барлоу, королева была верной супругой, это хорошо известно», — Анна не сдавалась.

Мария продолжала сладкую пытку — взглядами, полунамеками. Как-то подбросила ей книжку «Путешествие в Пломбьер», попросила прочесть страницу 126. И что же — там говорилось о двух дамах, бессовестно флиртовавших друг с другом. Потом миссис Барлоу лукаво заметила — ей нравится, что Анна особая, «немного на мужской манер и…». Остальное досказала позже — глазами, улыбкой, как бы случайными прикосновениями. И Анна не выдержала, сдалась: «Я обняла ее, прижала, почувствовала, как она пульсирует. Я была переполнена желанием. Я посадила ее на колени, целовала, крепко прижимала, пока не почувствовала, что не могу больше сдерживаться. Мои колени мелко тряслись от возбуждения, сердце учащенно билось. Я подарила ей глубокий поцелуй, коснулась языком ее нёба, сильно прижала, почувствовала, как напряженно трепещет ее грудь»…

Энн громко чихнула. Потом еще раз. Потом звучно вытерла нос. Быт убивает любовь — жестокая аксиома. Быт много раз убивал ее любовь. И Анна любила коротко, бегло, впопыхах и сразу всех, в ком чувствовала интерес, любопытство, послушное желание. Она любила быстро и боязливо — боялась дырявых чулок, пота, прыщей, храпа, икоты. Ненавидела эту мерзкую пошлость, поджидавшую в тусклых углах скучной семейной жизни. Чувства разбивались о чихи. Быт убивал любовь. Энн мелко топотала сзади, как привязливая старушка. Она глухо раздражала. Анна вновь подавила накипавшую злость. Сейчас нужно думать только о Петербурге. Остальное неважно, пока.

Портрет актрисы Сары Сиддонс. Т. Гейнсборо, 1785 г. Лондонская национальная галерея

Первый день в столице

Утром накрапывал серый тоскливый дождь. Но даже случись ураган, Джентльмен Джек не изменила бы своих планов. Сегодня — Невский проспект, соборы, променад по магазинам.

В условленные 6 часов 30 минут утра в комнату Анны впрыгнул юркий чертик с обезьяньей мордочкой. Его рекомендовала мадам Вильсон, сказала: «Прекрасный проводник, лучшего в Петербурге не сыщете». Чертик комично поклонился и представился — Джон Уайттейкер.

Вид у него был плутовской — масленые глазки бегали, прямо стоять он не мог, а все вертелся змейкой, неуклюже кланялся, грыз ногти и глупо лыбился. Костюм его был под стать: на голове бесформенная нахлобучка, которую он именовал цилиндром, засаленная полудетская курточка неопределенного цвета с заплатой на правом локте, русские шаровары из дрянной синьки, огромные дубовые сапоги не по размеру. Одет кое-как, собран из всего, что попалось, вернее, что умыкнул. Он приехал сюда из Англии, служил сначала грумом, ливрейным пажом и конюхом. Все шло хорошо. Но запил, сильно, по-русски, пристрастился, понимаете ли, к картишкам, наделал долгов, попал в тюрьму на целых шесть месяцев. Но там исправился — «вышел другим человеком, совершенно преображенным» и стал гидом — показывал город путешественникам, американцам и англичанам. Нареканий не имел. «Совершенно преображенный» Уайттейкер брал недорого, и скаредная Листер его сразу же наняла, приказав немедленно достать билеты в Эрмитаж и в полдень ждать их в прихожей отеля. Чертик сделал книксен и растворился. В 11 часов 45 минут он снова возник, вместе с экипажем.

Сначала поехали в английский банк Thomson, Bonar & Co к управляющему, господину Ходжсону. Анна хотела расспросить его о билетах в музеи, разузнать о рекомендательных письмах и курсе валют. Господин Ходжсон оказался истинным британским флегматиком — унылым и малословным: «Сказал, что русский язык слишком труден для изучения, в Зимний дворец слишком сложно попасть — он на ремонте, рудники слишком далеко — до них не добраться». Но все же обещал навести справки о музеях.

Еще Листер очень нужны были подробная карта города и хороший советчик по части новых русских книг. Всезнающий путеводитель подсказал ей адрес — улица Большая Морская, 24. На первом этаже работала книжная лавка, одна из лучших в столице. Отправились туда.

Через пару минут экипаж остановился у симпатичного неоклассического особняка с сине-желтой вывеской над входом: «Книготорговля Л. Диксона». Легкий толчок — и остекленная дверь мягко поддалась, разбудив золотой колокольчик. Вместе с ним проснулась вежливая улыбка на упитанном свежем лице продавца за стойкой. Это был сам Лука Диксон, уважаемый столичный торговец, книголюб и букинист. Здоровый румянец, крепкая уверенная фигура, деловитый с портновским шиком костюм, хрустящий крахмальный воротничок сорочки, ионические завитки на висках, ампирные гирлянды ухоженных бакенбард, истово синий блеск смеющихся глаз — совершено все в мистере Диксоне говорило, что он преуспевает.

Торговец держал магазин в самом центре светского Петербурга. Рядом — министерства, дворцы, через площадь — резиденция императора. Кругом живут аристократы, генералитет, биржевики — читают, собирают библиотеки. Но больше Диксон любил гениев. Они оставляли в его лавке очаровательные в своей незавершенности мысли и немыслимые по своим размерам долги, оплачивать которые не спешили. И все им сходило с рук — ведь гении были на шаг от вечности, куда так мечтал попасть мистер Диксон. И не просчитался — он попал в историю русской культуры благодаря гениальным должникам и первому среди них — Александру Пушкину.

Поэт частенько у него бывал — влетал, разбивая вдребезги вежливый колокольчик. И уже с порога неслись обещанья — оплачу, погашу, да-да-да, непременно, но завтра, завтра. Диксон недоверчиво ухмылялся и выставлял на прилавок одну за другой стопки свежих книг. Мемуарист Яков Грот (один из тех, кто обеспечил Диксону путевку в вечность) однажды зашел в лавку и увидел, как неугомонный Александр Сергеевич громко по-русски требует от смущенного Луки предъявить ему биографии Шекспира — все, какие есть, и немедленно. Иногда Пушкин покупал прелестные мелочи — в 1836 году приобрел книжку-раскраску дочке на именины.

Через два года после смерти поэта к Диксону впервые пришла Листер. Торговец встретил ее с особым почтением — англичанка, без мужа, в России, только приехала и тут же к нему, в книжный магазин. К тому же эксцентричная мисс оказалась с недюжинным мужским умом — это он понял сразу, как только услышал первые строчки ее длинного списка. Гостья желала подробнейшую карту Санкт-Петербурга, точную карту дороги до Москвы, путеводители, планы столичных рудников, отчеты о местной торговле, отчеты о местной промышленности, биржевые известия… Казалось, она готовилась не к путешествию, а к военному походу.

Яков Герд

Лука слушал, мягко улыбаясь, и от строчки к строчке все сильнее качал ухоженной красивой головой. «Нет, нет, не разрешено, невозможно, сие нельзя продавать…» Русские законы, увы, были сильнее британского здравомыслия. Точные карты — запрещены. Подробные путеводители — запрещены. Планы рудников — запрещены. Бюллетени о торговле, финансах, производстве — запрещены: «Оказалось, мистер Диксон годами не читает английских газет — они тоже здесь запрещены».

В лукавых глазах Луки заиграла ирония, и это единственная критика, которую он, смиренный торговец, позволял в адрес русских властей. Листер ее угадала. «Но что же в таком случае есть?» Мистер Диксон, обрадованный вопросом, бодро извлек из-под прилавка приготовленные для таких гостей тома — безобидные русские журналы, подшивку «Северной пчелы», стихи Байрона, собрание сочинений Шекспира, географический атлас мира, карту Санкт-Петербурга для путешественников («Самая общая, без подробностей», — прошептал на ухо), «Историю государства Российского» Карамзина… Выставлял одну за другой, охлопывал, подравнивал стопочки пухлыми руками. Видно, что он очень любил порядок.

В прошлом Диксон был врачом. В его светлом, звонком от чистоты магазине все было словно в аптеке — разложено по местам, по темам, языкам и алфавитам. Книги золочеными корешками на крепких стройных полках, в равнобедренных треугольниках света, вычерченных светильниками, развешенными на равном друг от друга расстоянии. Он и сам походил на аптекаря — аккуратного и осторожного. Отсюда эта его улыбка, колкая ирония в глазах и взвешенные, словно на весах, слова, ни одного лишнего, ни одного опасного. Так и жил — подчинялся законам, ругал их глазами и потчевал развязных гениев разрешенной литературой.

«У мистера Диксона купила две маленькие карты Санкт-Петербурга и Москвы, опубликованные в Лондоне Обществом полезных знаний. Взяла также карту России, составленную Генеральным штабом, — она лучшая, но старая. Новая, сказал Диксон, будет опубликована только к Рождеству или после Нового года. Он показал нам также англо-русскую грамматику, написанную мистером Хёрдом, который возглавляет здесь ланкастерскую школу».

Мистера Хёрда в Петербурге именовали на русский манер Яковом Ивановичем Гердом. В 1817 году он приехал из Британии с просветительской целью — открыть филиал школы взаимного обучения, в которой старшие студиозы обучали бы младших. Начинания поддержал император, передал под училище здание, и Хёрд стал Гердом. «Его учение и грамматические пособия — весьма ходкий здесь товар», — сказал Диксон, хитро посмотрев на Анну. Она повертела книжку, перелистала: «Так и быть, заверните». Забавлялась ею в пустые дождливые вечерние часы, которых в осеннем Петербурге много.

Распрощавшись с симпатичным торговцем, в 11:45 выехали на Невский. Теперь он был другим — начищенным, посвежевшим, румяным, нахохленным, словно гвардии поручик, только вышедший от куафера. Здесь все было слегка военным — и желто-зеленые шеренги домов, и тоненькие деревца перед ними, похожие на бледных кадет, — им было неуютно, словно детям в казармах, они мучились, желтели, чахли, переставали расти. Между деревьями и домами — батальоны, полки военных чинов, всяких рангов и всяких родов.

Вид Невского проспекта от Аничкова моста. Гравюра по рисунку Г. Кампельна. 1830-е гг.

Красиво вышагивали по гладким плитам тротуара, соревнуясь друг с другом в красоте и изяществе формы. Иностранцы дивились этому плац-параду, в деталях описывали молодцов в мундирах с тонкими балетными талиями, в облегающих рейтузах, блестких эполетах и шляпах с петушьими перьями. Их мягкая поступь и серебряный звон легких шпор отчетливо слышны в мемуарах. Но в тех же мемуарах нет почти ничего о дамах, потому что путешественники их не замечали. Они порхали по Невскому полуденными мотыльками — блеклые, тихие, в полувоздушных платьях, паутине кружев, шляпках-кабриолетах, с зонтиками в любую погоду.

После двенадцати дня картина менялась. На Невском начиналась ярмарка тщеславия, ритм которой задавали первые столичные хвастуны — американки, кабриолеты, ландо, фаэтоны, дрожки-эгоисты, дорогие благородные экипажи с разноцветными кичливыми гербами на дверцах — листьями дуба, аканфа, колосьями пшеницы, орлами, львами, волками, единорогами… Если собрать все эти знаки и символы, получился бы занятный биологический атлас.

Иногда в этом дефиле участвовал император Николай Павлович. Он катался по Невскому проспекту с великой для себя и государства пользой — выявлял и примерно наказывал нарушителей регламента. Мог, к примеру, распечь боевого генерала лишь за то, что тот перепутал местами награды на своем мундире, грубо выругать чиновника за оторванную пуговицу и неправильно надетую шляпу. С прогулки царь приезжал всегда довольный и упокоенный.

Энн и Анна не слишком интересовались гербами, не искали случайных встреч с императором и остались холодны к ярмарке тщеславия. Сейчас их занимали архитектура и дорожное строительство. За Аничковым дворцом, у Фонтанки, Анна вышла из кареты, чтобы рассмотреть деревянную брусчатку инженера Гурьева, лишившую Петербург голоса. Измерила плашки по линейке — ровно 8 дюймов в высоту и 14,5 дюйма в ширину каждая. Довольная, уселась в экипаж, и покатили дальше — к Александро-Невской лавре. «Этот Уайттейкер ничего не знает, — накарябала Анна в блокноте, — церковь оказалась на ремонте, шла служба, слова ее были нам непонятны». Уайттейкер и правда ничего не знал. Карманы его были набиты семечками, голова — скабрезными анекдотами. Первыми он щедро делился с дворовыми девками, вторые приберегал для мужчин-иностранцев. Британским пуританкам ему нечего было предложить. Но парень стоил дешево, был хитер, легко переносил ругань и не обижался на затрещины. То, чего он не знал, Анне сообщил путеводитель: «В лавре среди прочего хранятся мощи Александра Невского в раке весом 1,5 тонны из чистого серебра, картины Рубенса, отрезы древних парчовых материй, облачения священнослужителей».

На обратном пути зашли в Казанский собор: «Красивый, светлый, хорошо освещенный. Когда мы вошли, там шла служба. Стояли словно зачарованные напротив священника, рядом с алтарем. Провели там около 30 минут. Потом зашли в часовую лавку к Нельсону — оставила ему на неделю мои часы».

Казанский собор. Фотография А. Ф. Лоренса. 1860-е гг.

Преподобный Ло

Анна Листер крепко верила в Бога и молилась всегда истово, от всей души, одна, или с Энн, или с Марианой. В Петербурге старалась не пропускать месс, благо англиканский храм был в двух шагах. Настоятель жил на первом этаже. На втором находился молитвенный зал со строгим элегантным алтарем, украшенным копией картины Рубенса «Снятие с креста». Позже в Эрмитаже Анна увидела ее оригинал.

На воскресную службу стекалась вся английская диаспора — около 2500 человек. Паству строго делили по половому признаку: «Женщины рассаживаются слева от входа, мужчины — на скамейки справа от входа, где также имеется особая посольская ложа — раньше она предназначалась для церковных блюстителей, но теперь над ней красуется резной королевский герб Англии и она принадлежит посольству». Саксы высшей дворянской касты рассаживались в партере. Простые занимали задние ряды. Если проныра-торговец влезал в благородный партер, на него шипели, да так громко, что он пристыженно отползал.

Помещение казалось просторным — высокие потолки, окна в два яруса. Но людей приходило столько, что не хватало ни света, ни воздуха, ни мест. О неудобствах, однако, забывали, как только загорались свечи — их уютный медвяный свет умножался позолотой и желтоватым глянцем мраморных колонн. Вместе со свечами разжигалось красноречие Эдварда Ло, харизматичного настоятеля, любимца петербургских англичан. Его хвалили и за хозяйственность, и за артистизм, столь редкий среди пасторов. Проповеди он писал сам и лучшие позже опубликовал — получился солидный восьмитомник.

Вид Английской набережной и англиканской церкви. Фотография К. Буллы. 1897 г.

22 сентября Энн и Анна впервые посетили воскресную службу. Сели по чину — в партер. Прихожане шумно рассаживались. Зал гудел мирно и совсем по-домашнему. Резкий звон колокольчика призвал к тишине. К скромной низенькой кафедре подлетел преподобный Ло, в черном облачении почти до пят, с крахмальным раздвоенным воротничком. Устроился, откинул низ мантии, встряхнул рукавами, словно ворон, высвободил белые ухоженные пальцы и скрестил их на лоснящемся шелковом животе. Еще несколько длинных секунд в тишине, склонив лысеющую голову, он оглядывал смирную паству. Потом выдохнул и с легкой улыбкой произнес: «Помолимся».

Портрет преподобного Эдварда Ло. Т. А. Нефф

Говорил Эдвард Ло прекрасно, вдохновенно, знал, где добавить красок, повысить голос, в каком месте оглушить паузой. Был большой артист: «Преподобный Ло служил в тот день тихо и очень хорошо, говорил около 30 минут, речь хорошо им представлена, цитировал отрывки из Писания, которые он знает отлично».

29 сентября Энн и Анна вновь были в церкви. Преподобный Ло, видевший, как аристократы ошикивают простолюдинов в борьбе за места, посвятил речь христианской скромности: «Он говорил 30 минут. Читал из Евангелия от Матфея. Хорошо его объяснял и говорил, что следует быть малыми детьми — то есть скромными, послушными, смиренными, — не думать о земных привилегиях, не думать о том, кому сидеть слева на скамьях, а кому справа, и нужно думать и заботиться больше о других, чем о самом себе».

Каждую службу пастор по традиции заканчивал молитвами во здравие королевы Британии и русского монарха: «Благослови, Господи, и защити Его Императорское Величество и все его августейшее семейство. Аминь».

После службы Анна оставалась еще минут на тридцать — поговорить с Ло. Оказалось, он происходил из уважаемой британской семьи, был племянником лорда Элленборо. Служил здесь больше десяти лет, получал 800 фунтов в год и, несмотря на жесткий климат и жестокую власть, хорошо обосновался, полюбил Петербург и даже признался, что совсем не тоскует по родине.

Анне молитвы о здравии помогали, но не всегда. В Петербурге она серьезно заболела: «У меня сильное расстройство кишечника. Думаю, что это из-за местной воды. Лежала утром два часа». Она лечилась средством настоящих джентльменов — добрым английским портвейном. Всегда возила с собой в путешествия дюжину бутылей и при малейшем недомогании выпивала стакан — один утром и один перед сном. Но в этот раз не помог даже портвейн, и пришлось вызвать доктора — лучшего в столице, сэра Джорджа Вильяма Лефевра. Сей достойный муж служил главным медиком британского посольства, пользовал соплеменников во время страшной холеры 1830-х годов, лечил посла, консультировал русское августейшее семейство. А в свободное время переводил Гете и Шиллера, составлял научные трактаты и работал над воспоминаниями.

Господин Лефевр пришел точно в 19:00, как просила Листер. Это был классический британский врач — в несвежем, но аккуратном сюртуке, с зачесанными на виски слипшимися волосами, в золотых слепо поблескивавших очках. Приземлился на предложенный стул, поставил у ног звонкий саквояж. Бегло осмотрел пациентку, аккуратно прощупал живот под слоями одежды (корсет Анна сняла), заглянул в рот, растянул, извинившись, глазницы и осмотрел белки. Его неприятно холодные пальцы напоминали пинцеты. Потом, с тем же лениво-внимательным выражением лица, достал именную бумагу и накарябал латинские названия микстур — что-то химическое и что-то природное. Вручил, поклонился и ушел.

Снадобья не помогли. Анна опять послала за Лефевром. Он пришел с тем же лицом и тем же набором рецептов. На сей раз, однако, пришлось осмотреть и вторую мисс. Лицо Энн покрылось сыпью, ужасно чесалось, это было «в высшей степени неприятно». Доктор ее терпеливо выслушал, подвел к люстре, раскрыл веерообразно пальцы-пинцеты, захватил ими голову и стал медленно вертеть, ловя на стекла очков ослепительный блеск свечей. Но ничего блистательного не придумал: «Лефевр не смог поставить диагноз и не сумел объяснить, откуда у нее прыщи. Прописал ей что-то успокаивающее и какое-то слабительное».

Волшебные порошки Лефевра Анна запивала портвейном. Энн, морщась, глотала горькие микстуры и слезы, прикладывая к лицу чайные листья. Через несколько дней обе поправились.

В райских кущах мистера Фишера

Столичные эскулапы покупали снадобья у аптекарей, а те доставали их в Ботаническом саду. Когда Анна и Энн приехали в Петербург, его уже расширили, перестроили и передали в ведение императорского двора: «Теперь, чтобы получить разрешение его посмотреть, нужно обращаться к Его Светлости князю Волконскому, министру императора».

Однако главными здесь были не царь и князь, а скромный уютный человечек, Федор Богданович Фишер, немецкий ботаник: «1 октября в 13 часов 55 минут, приехав к Ботаническому саду, я отослала господину Фишеру мою визитную карточку — и он вышел, чтобы нас встретить. Очень благовоспитанный господин. Почти двадцать лет служил в Москве при [графе Алексее Разумовском в саду в Горенках]. Лично показывал нам сад».

Федор Богданович обожал проводить экскурсии. Они помогали ему увидеть хорошо знакомые ботанические красоты глазами посетителей. Фишер ходил, смотрел и удивлялся — и размаху, и растительной joie de vivre, необычной для северных широт, и тому, как остроумно и дельно он все здесь устроил. Растения профессор высаживал по географическому происхождению и семействам. Придумал и уникальное оранжерейное каре — из тридцати четырех сегментов, соединенных застекленными переходами. В каждом установил нужную температуру, среднюю для тех краев, откуда прибыли саженцы. За один день гости могли посетить все климатические зоны — независимо от сезона за окном. Земной рай Фишера работал круглый год.

Ботанический сад. Гравюра М. Рашевского по рисунку Н. Каразина

«В Москве господин Фишер часто болел, окончательно потерял там здоровье — и все из-за того, что ему приходилось постоянно перебегать из одной теплицы в другую через открытый холодный двор, к тому же в каждой теплице была своя температура», — записала Анна со слов ботаника. Чтобы уберечь легкие своих подопечных, ученый придумал крытые коридоры с равномерной комнатной температурой. Они соединялись со всеми оранжереями. Никто теперь не бегал из тропиков в субэкватор через едкий русский мороз.

Анна терпеливо ходила с Фишером, качала головой в такт его неспешной речи. «Путь наш был долог — мы сделали целую версту, и лишь по теплицам! Он надеется сделать Ботанический сад самым большим и богатым в Европе, его филиалом станет Никитский ботанический сад в Крыму. На сегодняшний самый богатый сад — в Берлине. А самый большой — в Британии, в Эдинбурге. Он посоветовал нам посетить в Москве Коломенский парк и посмотреть на огромную иргу в Останкинском саду графа Шереметьева».

Фишер все ходил и все говорил. Анна шла за ним и считала минуты по своим карманным часам. Но вот наконец Федор Богданович кончил свою экскурсию. Листер горячо его поблагодарила и, ликуя, забегала по солнечным оранжереям в диком научном восторге. Исписала целых семь страниц — растения, растения, экзотические, пейзанские, редкие, континентальные: чилийская вербена, диксония антарктическая, гультемия персидская, капуста белокочанная, венерин волос, козлобородник сомнительный. Хотелось перевезти все это богатство в Британию, в родной Шибден — и вербена, и особенно венерин волос прекрасно бы там прижились. Листер покидала райские кущи словно гурман после пиршества, совершенно счастливая, приятно наполненная новым знанием. А сколько еще впереди — Москва, полынная Астрахань, травянисто-пряный Кавказ…

Искусство, книги, приятные мелочи

Между порцией удовольствий приходилось решать проблемы. Прошла неделя, о книгах, изъятых на таможне, никаких вестей. Анна сама поехала в Цензурный комитет — разбираться. А там все ужасно заняты: топочут по коридорам, шмыгают по кабинетам, шуршат, возятся с бумагами. Никому нет дела до мисс Листер. Наконец какой-то согбенный уставший чиновник повел ее, картаво извиняясь по-английски, в дальнюю каморку, предложил сесть и сел сам. И стал медленно вытаскивать из бездонного письменного стола мирно дремавшие гроссбухи. Шлепал на стол, морщился, чихал от пыли, облизывал указательный палец рептильным языком и долго-долго водил им по страницам, вздыхал: «Ничего-с на ваш счет». И снова — гроссбух, пыль, склизкий палец. Время шло, дело не двигалось. Листер зло молчала, щелкала крышкой часов, звенела цепочкой. И наконец поняла — служака ждал совсем другого звона. Она вытащила из кармана кошелек — и канцелярист как по команде резво подпрыгнул, схватил с полки тетрадь, ногтем, не глядя, открыл нужное место: «Ваши книги поступят в субботу, будут возвращены в порядке, не волнуйтесь». Это механическое па обошлось Анне в 20 копеек серебром.

Портрет Франца Лабенского. Рисунок. К.-Х. Фогеля. 1839 г.

Все-таки русская бюрократия была чертовски талантлива, с выдумкой, с вывертом, со смекалкой. Составлен список запрещенной литературы, но книги изымают все — без разбора. Типографии печатают карты русских городов, богато, на солидной бумаге. Но их нигде нет, а вокруг все только шепчут, что они запрещены — так, на всякий случай. Построили шоссе из Петербурга в Москву, широкое, прочное, гордость России, но планов его не сыскать — шоссе есть, но его как бы нет. Анне даже робко намекали, что и путеводители по России запрещены — «а то мало ли что, мало ли кому понадобятся».

Каталогов эрмитажной коллекции она не нашла ни в одной лавке, хотя издали их несколько. Анна сделала вывод, что они тоже запрещены, «так, на всякий случай».

Чтобы увидеть эрмитажную коллекцию, требовались хорошее реноме, громкая фамилия и умение правильно представиться главному хранителю, Францу Лабенскому. Ему высылали велеречивые письма с нижайшей просьбой разрешить насладиться шедеврами и прикладывали визитные карточки. Прошение нужно было отправить за неделю, а лучше за две, потому что Лабенский никогда и никуда не спешил. Сперва он с ленивой рассеянностью бегал глазами по бумаге, пропитанной духами и надеждой. Потом, прищурившись, изучал визитки, оценивал гравировку и статус фамилии. Затем, вооружившись золоченой лупой, приступал к главному лакомству — сургучным печатям с выпученными гербами, коронами и девизами. И лишь после, все рассмотрев и взвесив, высылал просителю заветные билеты — каждый лишь на один визит и в строго установленное время.

Лабенский, как истинный хранитель, не любил посетителей. Некоторым отказывал в билетах и большинству — в уме. Он ненавидел их базарную хитрость. Находились ведь такие, кто приходил похулиганить: поломать дверные ручки, отбить походя кусок рамы и накарябать неизбежное «Здесь был…» на самом видном месте в зале. Он плакался министру двора: «Помогите, смотрителей не хватает, непочтительная публика царапает булавками картины!» Любимой мишенью хулиганов была эффектная писающая корова кисти Паулюса Поттера[7].

Впрочем, мисс Листер, из почтенного британского рода, не вызвала подозрений, и Лабенский выдал ей несколько одноразовых билетов. Без путеводителя Анне было трудно разобраться — залы, залы, сбивчивая нумерация, убегающие в бесконечность анфилады, но кое-что все-таки увидели: «Посмотрели на “Мадонну Альба” Рафаэля, купленную графом де Бурком, датским послом для Карла IV Испанского, после эту картину продала мадам де Бурк купцам в Лондон. Видели висящий сад и прогулялись по нему немного. Посмотрели на копию картины Федора Матвеева, представляющую руины Пестума, выполненную в мозаике Константином Ринальди в 1837 году. Видели Рубенса и хорошие копии Ван Дейка. В конце осмотрели зал № 37».

Всюду сновали рабочие, забрызганные известкой и красками, — ожившие палитры почивших гениев. Через два года после страшного пожара в Эрмитаже все еще шел ремонт: «Многие залы закрыты. Везде рабочие — картины вынесены из залов и сложены в одной комнате, среди них — полотно Паулюса Поттера “Писающая корова”».

Листер и Уокер потом еще несколько раз приходили в Эрмитаж — посмотреть на Рембрандта, Ван Дейка, Караваджо, Перуджино, Лоррена, Тенирса. «Нас пустили в залы № 40 и 41. Дала за это человеку 5 рублей серебром. После осмотра Эрмитажа говорили с Энн о картинах».

Новый Эрмитаж в XIX в. Литография по рисунку И. Шарлеманя

И почти неделю Листер слала записочки Лабенскому — умоляла помочь ей достать заветные каталоги. Хранитель оставался неумолим: «О сем следует просить господина графа Клейнмихеля, по соблаговолению которого каталог может быть предоставлен». Но даже такое прошение не помогло. 30 сентября Анна опять пришла к Лабенскому — к ней вышел напыщенный дворецкий: «Господин Лабенский изволил отбыть по делам. Каталога для вас не оставили».

«Он вообще большой артист. Когда я попросил путеводитель по Эрмитажу для нашего отдела, Лабенский сделал невинное лицо — мол, ничего не знает, ничем помочь не может. Вы, верно, удивитесь, но у нас тоже нет его книги». Сказав это, Василий Аткинсон, служащий Публичной библиотеки, расхохотался. Это и правда было абсурдно до смеха — библиотекарь не может вытребовать каталог для коллекции. «Но полно о нем. Лучше покажу вам наш книжный рай». Энн и Анна стояли в простом вестибюле, похожем на зал для построений. В Императорской Публичной библиотеке все было пропитано николаевским духом: лаконичные интерьеры, колонны во фрунт, викториальная лепка, солдаты-смотрители в мундирах. И даже цвет здания — оттенка офицерской шинели.

В читальном зале Императорской Публичной библиотеки. Гравюра Л. А. Серякова по рисунку Г. Бролинга. 1862 г.

В этом казарменном, начищенном до блеска месте служили безобидные увальни — подслеповатый археолог Оленин, поэт Батюшков, баснописец Крылов, пастор Моральт. Хорошие писаки, но плохие чиновники. Казалось, солдат приставили к ним специально, чтобы они не распоясались, не распустили опасного либерализма. Англичанин Аткинсон тоже был увальнем, в золотых очках, с округлой речью, британским румянцем на моложавом лице. В его послужном списке — только похвалы, на лацкане — значок «За отличие беспорочной службы», а в глазах — колкая ирония много знающего и о многом молчащего человека.

Посмеявшись над эрмитажным бюрократом, он провел подруг в кабинет к пастору Эдварду Моральту, трудившемуся в отделе классической литературы: «Тот весьма любезно показал нам редкие издания и манускрипты. Видели Кодекс под названием Евангелие Остромира — принадлежал частному лицу по имени Остромир, жившему в Новгороде, — датирован 1056 годом. Потом видели копию рукописи маленького Людовика XIV, когда он учился писать. Фраза, продиктованная ему учителем, такова: “L’hommage est deut aux Roys, Ils font ce qu’il leur plaist”».

1 октября Моральт вновь учтиво принял путешественниц и подарил еще одну экскурсию: «За 15 минут провел нас по 21 залу, зашли в новое здание, его 6 залов недавно закончены, около 1832 года, и присоединены к старой части, которая была построена в 1812 году. Обратила внимание на удобный деревянный пюпитр для четырех полок на подвижном валу — но ни чертежей, ни описаний его нет — такой непременно надо сделать у меня дома. В отделе манускриптов работает художник — копирует портрет Александра I кисти Доу, который создал в Эрмитаже портретную галерею, получив 1000 рублей за каждый портрет. Я оставила Энн в отделе, а сама пошла читать интересовавшие меня печатные издания. В 13:45 мы встретились с мистером Аткинсоном — он жаловался на то, что библиотека бедна английскими сочинениями — нет ни Капитана Кохрана, ни Бремнера».

Листер и Уокер часто наведывались в Публичку. И каждый раз симпатяга Аткинсон встречал их с привычной улыбкой, новыми шутками и провожал в читальный зал к столику — там их ждали карты, путеводители, сочинения Монтадона, Гранвилля, Монпере, Демидова, леди Кравенс — все то, что Анна тщетно искала в книжных лавках.

Чем дольше они жили в Петербурге, тем больше хотелось увидеть. Но времени не хватало. Дни становились короче. Список мест удлинялся и с ним спорили пометки Листер на полях: «В собор. — Нет! Туда потом! Сперва в музей — [зачеркнуто] — в библиотеку, оттуда в кондитерскую лавку — а потом в собор!»

Анна все больше импровизировала. В ее беспорядочных перемещениях по городу появилась русская свободная прелесть, готовность «махнуть» — на острова, иль в пригород, иль в Ботанический сад. Задобрив расстроенный кишечник микстурами и порто, она махнула с Энн в Смольный монастырь: «Красивое место! Все сияет от белого искусственного мрамора. Очень симпатичная церковь — в форме греческого креста. Возвращались по улице Литтайны (так ее произнес Уайттейкер). Пока ехали, видели Манеж, офицерские казармы, конюшни и зал для занятий». Потом на Заячий остров — в Петропавловский собор. А после через Петровский мост вышли к домику Петра Великого, хижине великана, спрятанной под «каменным чехлом». Внутри напряженно камлали бедно одетые люди, шевелили губами, поминутно отбивали поклоны: «Мужчины и женщины молятся в этой капелле и прикасаются своими лбами к самому полу!»

Оттуда махнули к Таврическому дворцу, успев по дороге взглянуть на Преображенский собор: «Сгорел и построен вновь в 1829 году. Красивый, чистый храм. Его посещает местное дворянство». Они были в музее Академии наук, в Летнем саду («чистый, ухоженный, красные гравиевые дорожки и скульптуры с обеих сторон»), гуляли в Рижском предместье, доехали до Нарвских триумфальных ворот.

26 сентября увидели, как освещали крест на Исаакиевском соборе: «В 11:50 стояли у храма, чтобы посмотреть на эту церемонию — священники с зажженными свечами проходили мимо и, входя в храм, благословляли крест, который подняли на купол несколько недель назад».

Исаакий все еще стоял в лесах. По ним каждый день удрученно ползали серые муравьи, работяги в армяках. Щедрых иностранцев они тайком пускали наверх, под купол. Энн и Анна не поскупились: «…и поднялись на половину высоты за 7 минут, и между прочим господин Андерсайд, который поднимался вместе с нами, заметил, что купол собора Святого Павла все же красивее и являет собой самое изящное строение в мире».

Подруги не забывали и о приятных мелочах. Тем более что неприятности были уже позади. Из Цензурного комитета наконец прислали задержанные на таможне книги. За 20 рублей серебром им выдали новую подорожную и официальное разрешение на проживание в городе. Можно было развлечься, прошвырнуться по лавкам, уступить маленьким женским прихотям. Они заходили в Английский магазин на углу Невского проспекта и Большой Морской. Пока Энн порхала по лавкам, Анна охотилась за нужными людьми — познакомилась между прочим с британским послом маркизом Кланрикардом и атташе, сэром Эндрю Бьюкененом. В двух шагах от магазина торговали купцы Чаплины. Их чай считался лучшим в столице, но цены кусались: «Просят по 100 рублей и по 25 рублей за фунт. Чаплины также торгуют мехами — меха у них тоже дорогие». Экономные Энн и Анна косились на горжетки и муфточки, но покупали только чай.

За птифурами и шоколадом шли к Беранже и в Гостиный Двор. Баловали себя конфектами, марципанами, пастилой. Но книги для Анны были во сто крат слаще. Почти каждый день она навещала своих фаворитов — Диксона и Белизарда. Пару раз забегала в нотную лавку к Брифу, на Большую Морскую. И, ликуя, уносила оттуда полузапрещенные редкости. Мисс Уокер подругу не понимала — она по-женски любила шоколад, пастилу и шелковые тряпицы.

Английский магазин. Фрагмент панорамы Невского проспекта. В. С. Садовников, 1830 г.

Лавка Вольфа и Беранже. Фрагмент панорамы. В. С. Садовников, 1830 г.

Маркиз Кланрикард. Рисунок А. де Орсэ

В наукограде

До отъезда в Москву оставалась пара дней. Церкви осмотрены. Музеи исхожены. В Эрмитаже были три раза и столько же в Ботаническом саду. Закрома Публичной библиотеки изучены. Напоследок Джентльмен Джек решила устроить пир уму — съездить на день в село Александровское. Там, посреди унылой пустоши, у Шлиссельбургского тракта, работал настоящий наукоград — императорская бумагопрядильная мануфактура. В народе ее называли английской, потому что англичане на английских станках по английским технологиям вырабатывали пряжу, ткали крепкую парусину, красили льняные полотна, тянули проволоку, печатали игральные карты…

Отправились туда рано утром 3 октября. По Галерной выехали на хорошо знакомый уютный Невский, оттуда — к лавре и на Обводный канал. За ним начиналась тоска. Нева была здесь другой. Не той живописной, звонкой, щегольской, в белых ионических завитках волн, изукрашенной флагами торговых судов. Она была настоящей — мутной, болотисто-хмурой, с изрытыми, истерзанными берегами, черными остовами причалов и пузатыми днищами гнилых лодок — на них сидели черные вороны, каркали и чистили перья.

Дорога в чудо-град напоминала путь России в науку. Вместо шоссе — бурая хлябь и предательские булыжники, того гляди разломают коляску. Вместо тротуара — сваленные у обочины разбухшие доски, по которым безнадежно хлюпали оборванные крестьяне. В осенней трясине утопал сам этот холодный глинисто-серый беспросветный пейзаж. Экипаж сильно трясло и подбрасывало. Пару раз они чуть не застряли в грязи. Лошади тянули изо всех сил, едва продирались вперед, туда, где мутнело забрызганное слякотью солнце, где был смысл и была жизнь.

Под скрип колес и свист подгоняющей плетки пейзаж медленно менялся. Тут и там появлялись строения, аккуратные, побеленные, обжитые. Людей прибавилось. Опрятно одетые, кто в сюртуках, кто в рубахах, они деловито бегали между ангарами и домами, жестикулировали, спорили. Здесь происходило что-то важное. Все будто к чему-то готовились. А впереди уже дымили кирпичные трубы, как в Йорке и Ливерпуле. Там находилось Александровское.

В путеводителях его называли селом. В жизни это был почти военный наукоград, не рифмовавшийся с деревенской тоской вокруг. Высокие крепкие дома, каменные склады и цеха стояли словно полки на плацу — в шеренгах, колоннах и каре, по родам службы: корпус прядильный, корпус текстильный, корпус воспитательный, лазарет, церковь, жилые дома с огородами. Все как в армии. И порядок армейский. Командовал им британец на русской службе, генерал Александр Вильсон. Он лично встречал гостий. Держался просто, был в цивильной одежде, но все в нем отвечало военному духу: ладная выправка, несмотря на шестьдесят с лишним лет, четкие движения, короткие фразы, ровные усы, бакенбарды в стиле Николая Павловича и комичное неумение делать дамам комплименты. Вильсон едва склонился над перчаткой мисс Уокер, небрежно пожал руку мисс Листер и после вежливого how do you do прошелся с ними по плацу. Парой жестов и сухих фраз описал диспозицию — что слева, что справа, что впереди.

А. Я. Вильсон

«Вильсон сказал, что живет в России уже 55 лет. Ему было восемь, когда он сюда приехал (в 1784 году). Его младшая сестра живет в России с двухлетнего возраста. Вильсон умнейший, восхитительный человек. Он все здесь организовал сам. Причислен к 3-му классу по Табели о рангах, то есть имеет чин генерал-лейтенанта и потому может посещать придворные балы без специального приглашения. Он имеет личный доступ к императору — его патронирует мать-императрица Мария, жена покойного Павла I».

Вильсону необыкновенно повезло — Бог наградил его умом и армейской выдержкой (важной в России), а судьба — связями при дворе. Его отец, английский кузнец, трудился в Царском Селе под началом архитектора Камерона. Александр сначала был при нем, потом пошел учиться. В четырнадцать лет получил чин прапорщика и назначение на Сестрорецкий оружейный завод. В тридцать лет стал начальником Императорской Александровской мануфактуры, выписал из Британии лучших мастеров, машины для прядения и ткачества, печатные станки. В 1819 году при мануфактуре открылась Императорская карточная фабрика.

«Видела кард-машину для расчесывания прядильных материалов, — записала Анна в блокноте. — Перед ланчем нам показали машину для резки проволоки и один отрез проволоки, выполненный самой императрицей Марией Федоровной, супругой Павла I. Увидели моталку для хлопка. Нам объяснили и показали процесс производства парусины. Джон Дайер из Манчестера — патентованный мастер, создает здесь станки для кардования прядильных материалов и изготовления проволоки. Другой мастер, Шарп Робертс из Манчестера, поставляет самые последние английские разработки в области машинерии. Ему пришлось провозить механизмы тайком и заплатить за контрабанду штраф. Все понимают, что запреты эти глупы, и сами министры об этом знают, но они обязаны следовать закону. Экспорт машин запрещен — и мастера едут в Бельгию и в Россию и в другие страны, и там продают комплектующие втридорога — веретена и так далее. Мы, англичане, можем делать лучше и дешевле того, что мастера производят на местах, в России. По одной вывезенной модели “прялки Дженни”[8] на этой мануфактуре в специальном помещении делают ее точные копии — отдел возглавляет умный молодой человек из Глазго (работает здесь 6 лет). Здесь живет 18 английских семейств, не включая Вильсона, — 18 английских мастеров возглавляют все главные отделы мануфактуры. Мастер получает в год от 200 до 600 фунтов. Англичане каждое воскресенье посещают вечернюю службу, которую проводит здесь преподобный Ло после службы в англиканской церкви в Петербурге. Здесь работает также один итальянец из Пьемонта по фамилии Герси (с ним получается 19 мастеров)».

У Анны приятно кружилась голова. Она впала в научное забытье от цехов, рулонов, тканых полотен, медных катушек проволоки, от грандиозного стального совершенства станков, которыми повелевали опрятные английские мастера. Листер не могла наслушаться их айкающим северным кокни, по которому уже чертовски соскучилась.

Она охлопывала прочные ребра «прялок Дженни», щупала стальные барабаны станков, бесцеремонно лезла в самую их плоть и с прищуром знатока изучала густую маслянистую смазку, растирая меж пальцев. Ей все было важно — модель, система, сплавы, запах, цвета, каждая цифра, каждый факт… Сиплый голос генерала вернул Анну в реальность — скомандовали перерыв.

Их повели в уютный домик, где жила сестра Вильсона, малословная блеклая дама с длинным носом. Ланч накрыли в гостиной: яйца, постная ветчина, немного вареного картофеля, безвкусный сырный пудинг, джем. Пока слуга чинно разливал великолепный колониальный чай, единственное, что в этом пресном доме имело аромат, Анна тихонько перевернула блюдце. Незнакомое клеймо — большая русская Н под короной. Вильсон поймал ее любопытный жест: «Это наш фарфор». Когда генерал произносил слово «наш», а случалось это часто, почти никто не понимал, что он имел в виду. У Вильсона было две родины — Британия и Россия, и обе любимые. «Наше» в его лексиконе могло означать — нечто английское, нечто русское или нечто шотландское. Генерал поспешил исправиться: «Это наш, русский, петербургский фарфор — с соседнего Императорского завода».

Разомлев от ланча, расстегнув тесный сюртук и откинувшись на спинку кресла, Александр Яковлевич мечтательно улыбался и курлыкал по-кошачьи о том, как хорошо, как вольготно ему живется, никто не мешает, император помогает и Россия, в сущности, хорошая страна, нужны только выдержка и связи. Но все же он очень скучает по Англии, по своему родному Эдинбургу. Между прочим, несколько лет назад он был проездом в Галифаксе — что за чудный милый город — жаль, что не мог остаться подольше. Листер оживилась, пригласила к себе в Шибден, обещала устроить поездку на шахты.

Наговорившись всласть, генерал улыбчиво по-кошачьи потянулся, быстро застегнул сюртук, надел маску начальника и резко встал — дела, увы. Ланч закончили по команде. У крыльца англичанок подхватил мастер и повел в детскую часть, гордость мануфактуры, которую оставляли гостям на десерт.

В мастерской Александровской бумагопрядильной мануфактуры

«Сейчас на мануфактуре работают 496 детей — из них около 200 девочек. Одна треть их заработка идет на содержание их воспитательного дома. Одна треть поступает мануфактуре и одна треть — им самим. Нам показали обеденную залу, построенную специально для этих нужд, — 230 футов в длину — 4 стола вдоль зала, сводчатый потолок. В корпусе воспитанниц в каждой спальне по 96 кроватей, и в последней комнате еще 6 кроватей. В корпусе стальные лестницы, туалеты, все очень чистое. Есть зала для приемов, а также личные покои императрицы и, в другом конце здания, — личные покои императора».

Около четырех часов дня Энн и Анна распрощались с Вильсоном и двинулись обратно, на свою уютную англоговорящую Галерную улицу.

* * *

Петербург закончился вечером 4 октября. Программа выполнена. Список отчеркнут. Итог подведен. Ровно двадцать дней в российской столице. Все изъездили, все исходили. Будет чем похвастаться в Шидбене. Энн вела себя сверхотлично, не мешала, не канючила, почти о себе не напоминала — ходила тихонько следом да рисовала в альбом.

Петербург Анны Листер говорил по-английски. Он был музеем, библиотекой, лабораторией, мануфактурой, напоминал ее Лондон, город ученых и букинистов, мелких газетных строчек и биржевых цифр. Но русский Санкт-Петербург ей не открылся. Салоны, маскарады, придворные балы, встречи за чаем в именитых домах (как она это любила!) — всё, чем наперебой хвастались современники, осталось за плотно закрытыми дверями. Чтобы проникнуть туда, нужны были рекомендации, но ими Анна вовремя не запаслась. Как бы понимая свою оплошность, она раздобыла в Петербурге рекомендательные письма для Москвы — они обещали красивую светскую жизнь и развлечения. Другая бумага, podorozhna, подписанная лично генерал-губернатором, гарантировала им комфортный переезд: «По указу Его Величества от Санкт-Петербурга в Москву великобританской подданной капиталистке Анне Листер из почтовых давать по четыре лошади с проводником за указанные прогоны без задержки».

5 и 6 октября собирались, паковали багаж, писали отчеты родичам, читали молитвы и нежно прощались с госпожой Вильсон. Утром 7 октября еще раз все проверили, помолились в опустошенной комнате, расцеловались с хозяйкой и погрузились в экипаж. Ямщик стегнул лошадей. Карета тяжело зарокотала по мостовой. Энн мгновенно заснула. Анна раскрыла новую карту. Теперь она думала о Москве. Петербург за окном потух.

Пяти дней в пути словно не было. Государева дорога не замечена, не описана. Новгород, Валдай, Торжок, Тверь, Клин, лень, драка на станциях за свежих лошадей, кислые щи, сырость, клопы — ничего, ни единого слова в блокноте. Листер спешила в Первопрестольную. Торопила медлительную Энн, дергала курьера, настегивала бегливые строчки — и они сделали невероятный цирковой прыжок — из седьмого сразу в двенадцатое сентября. Пять невидимых дней, словно пара секунд, всего парой слов в дневнике: «Выехали из Петербурга в 11:55 утра. Приехали в Москву 12 октября в 15:45».

В 15 часов 45 минут их экипаж остановился на Большой Дмитровке возле дома купчихи Артемовой. На втором этаже работал уютный отель Howard’s, принадлежавший мистеру Говарду, англичанину. Однако и гостиницей, и постояльцами, и самим хозяином распоряжалась его супруга, миссис Говард. Она вышла на крыльцо встретить путешественниц.

Ей было около шестидесяти — приятно упитанная, подрумяненная, чистая, крахмальная и отглаженная — дама самых строгих британских правил и высокой англиканской нравственности. На ней было будничное закрытое деловое платье, кажется шелковое, но без этого, знаете ли, нескромного блеска, без этих модных легкомысленных причуд и финтифлюшек. Шелк был тусклым. Цвет — розово-пресным. Крой — самым простым. По лифу, от шеи до ватных бедер, сползала серебряная цепь и, сделав петлю, пряталась под широким поясом — там, в кармашке, покоились часы. Именно покоились — потому что миссис Говард никогда их не вытаскивала. Живя в России, она привыкла полагаться на собственную интуицию и местный авось. На ее плечах осенней паутиной трепетал желтоватый кружевной платок. Чепец оттенка сумрачного утра покрывал серебристо-пегие волосы, аккуратно разделенные на прямой пробор и уложенные в две ватрушки. Корсаж сидел плотно, словно кираса, но едва справлялся с большой непослушной грудью. Свежая, бледная, сдобная — миссис Говард была похожа на воскресную церковную булку, аппетитную, румяную, но без этих, знаете ли, кулинарных изысков, без соли, сахара и без дрожжей.

Лицо ее, как пресное лондонское утро, почти ничего не выражало — оно было ровным, упругим, с пуговичным розовым носом и стальными глазами надсмотрщицы.

Миссис Говард встретила гостий хмуро. Но как только Анна прошла с ней в холл, к бюро и заговорила об авансе, лицо хозяйки расплылось медовой улыбкой, туман рассеялся и лондонское утро засияло немногими, но яркими своими красками. Глаза вдруг стали небесно-голубыми, чепец заискрился снежной белизной, шелк платья неприлично заблистал — он оказался прелестно персикового оттенка. Миссис Говард любила деньги самым постыдным мещанским образом, в чем ежевоскресно каялась пастору Камиджу. Деньги были смыслом жизни, ее красками, вкусами, ее нескромным блеском. Щедрым гостям она прощала все — шум, пьяный гам, ночные кутежи. И была готова простить этот диковинный полумужской наряд госпожи Листер, и ее подозрительно взрослую «племянницу», и даже, боже правый, их амазонство — две мисс, за сорок, ездят по России, без мужчин… Но знать причины ей ни к чему. Гостьи быстро согласились с ценой (высокой даже по столичным меркам). Они будут платить 12 рублей посуточно. Прекрасно. Остальное — дело не ее.

Колокольня «Иван Великий» и Архангельский собор. Е. Гилбертсон, 1838 г.

Миссис Говард показала им отель, объяснила, где зал для встреч, где подают обеды, затем проводила до их комнат, скромных, пресных и опрятных, и посоветовала взять в проводники своего работника, флорентийца Леопольда, юркого юношу с резвыми ногами и острым умом. Он служил при отеле разносчиком корреспонденции и гидом, его на все лады расхваливали постояльцы, а кое-кто даже увековечил в путевых записках. Согласились — наняли Леопольда на десять дней по шесть рублей в сутки. Дороговато, но цену свою он оправдал: отлично знал город, быстро доставал билеты в парки и музеи, порхал по нужным адресам с записками от Листер, приносил ответы — ни в какое сравнение с петербургским лентяем Уайттейкером.

13 октября — первая прогулка. Анна будто попала в чрево кипящей палитры. Будто угодила в безумный водоворот кисти Тёрнера. Или в знойный вихрь алжирского Делакруа. В глазах рябило. Всюду толчея — не протиснуться. Ухабы, разбитая брусчатка — не устоять. Крикливые и пестрые даже хмурой осенью улицы. По ним тек пестрый, крикливый разноязыкий люд — русские, татары, французы, персы, поляки, грузины. Они орали, пели, гоготали, криво разевали пахнувшие луком и гнилью рты — и шатались, хаотично и пьяно, по древним булыжникам Первопрестольной.

Голова кружилась с непривычки от неистовых сладко-кислых телесных запахов, сумасшедших звуков, размалеванных лиц, раешных масок, лошадиного ржания, окриков свирепых возниц, от всей этой палящей яростной людской магмы. Именно такой Анна представляла полудикую хмельную Россию. Но едва ли представляла, что она отзовется пронзительной металлической нотой в ее сердце. Тогда, в октябре тридцать девятого, в потоке с ума сводящих звуков и лиц, она вновь по-настоящему влюбилась — в незнакомую пугающую страну, которая по иронии остроумной судьбы тоже была женского рода.

В Москве, истинно русском свирепом и кроволюбивом городе, ей понравилось все: люди в цветастом ситцевом рванье, их гортанное воронье гарканье, обильная еда, тяжелая архитектура, тучные белокаменные палаты, похожие на своих белокожих древнерусских хозяев, странный печальный исполин Царь-колокол, безумный, пасхально пестрый собор Василия Блаженного с тесными жужжащими церквями-сотами, бойкий хитрый Китай-город и Кремль, пышный пирог с итальянскими виньетками и грубой русской начинкой. Оттуда, утверждал путеводитель, «открывается вид на Москву» — как скучно, как пресно. Как несказанно, непередаваемо, неописуемо красиво было там, наверху, над зубчатыми стенами, среди облитых золотом куполов и колокольного звона, лившегося от одной башни к другой вместе со стаями растревоженных птиц. Ниже кипела, гудела, торговала Москва. Прохожие взбивали пенку дней. «Увиденное превзошло все мои ожидания. Пестрое соседство европейского и восточного стилей, сотни церквей, величественные купола. Я не могла представить, что увижу такую красоту!»

Весь октябрь они колесили по Москве. Были в Оружейной палате, дикой, ослепительной, хаотичной. Ткани, шитье, серебро, золотые чаши, оружие — европейское, кавказское, турецкое, — парчовая одежда, обувь, конская упряжь. Здесь можно было провести десяток лет. Со знанием дела осмотрели седло Екатерины II и подивились на ее портрет: художник Эриксон изобразил императрицу в треуголке, мужском мундире, ботфортах, верхом на жеребце, в момент свершения переворота. «Портрет потряс меня до глубины души». Екатерина выглядела истинной амазонкой. Таких было много в России — в мундирах и киверах они сражались с Наполеоном, как госпожа Дурова-Александров, фанатично занимались науками, как княгини Дашкова и Голицына. Воистину, Россия была страной амазонок. И она нравилась Анне все больше.

С карандашами и линейкой англичанки исползали крышу исполинского Манежа: «Это самое широкое в мире здание без внутренних опор. Его держат только стены. Но как же врет путеводитель! Там указано, что каждая стропильная ферма длиной в 3 фута. Нет! Размер каждой = 23×11 футов, и в каждом брусе по четыре таких фермы. Эта крыша — шедевр одного французского архитектора [Августина Бетанкура], и построена она была в 1818 году».

Они исходили все ботанические кущи, были на аптекарском огороде, посмотрели теплицы, весело провели время в Нескучном саду: «Очень красивое и живописное место, погуляли по садам Орлова и Голицына, видели императорский дворец, потом зашли в оранжереи».

Оттуда отправились на строительную площадку, где всего месяц назад заложили фундамент храма Христа Спасителя. Работы двигались медленно, Листер и Уокер увидели только бездонный котлован, похожий на разверзнутую пасть дьявола: «Говорят, что будут его возводить 10–12 лет. И строительство обойдется в 20 миллионов рублей. Все, что есть на стройке — лошади, повозки и т. п., — принадлежит императору. Платят каждому работнику отдельно — по 2–3 рубля в день. Цена за питание на каждого — 8 фунтов черного хлеба в день по 6 копеек за фунт и квас — по 3–4 копейки в день. Русские вообще много едят. И могут за раз выпить 25 чашек чая».

По пути в Останкино остановились у Сухаревой башни — изумительной пугающей византийской красавицы в каменном сарафане и островерхом кокошнике. Великаншу было видно отовсюду. В 1829 году в ее среднем ярусе устроили цистерны, питавшие своими водами весь город. «И вода эта превосходная. Она выливается в резервуар из фонтана-чаши, украшенной позолоченной фигуркой двуглавого орла. Сам резервуар 12×18 ярдов, 3 фута 8 дюймов в глубину. Эти Сухаревские ворота когда-то вмещали в себя тюрьму, а нынче здесь лавка шерстяных тканей для солдат».

Сухарева башня. Литография Ж. Б. Арну по рисунку И. Е. Вивьена. 1846 г.

Усадьба Шереметевых в Останкино показалась скучной — всего лишь милый парк, полуанглийский, полуфранцузский, ничего особенного. Дворец-театр выглядел бесцветной копией венецианских палаццо. Хозяин, Дмитрий Шереметев, сын графа-театрала Николая Петровича, бывал здесь редко: «Сейчас ему 26 или 27 лет, служит в Петербурге, в гвардии, в прошлом году женился на Шереметевой — из бедной ветви рода, и теперь она целиком посвящает себя заботе о мужниных финансах».

Во дворец Энн и Анна прошли по заранее полученному билету. Погуляли по залам, увидели коллекции картин, эстампов и скульптуры. Княжеские смотрители покойно дремали по углам, надеясь на благовоспитанность гостий. «Красивый просторный вестибюль. Но ничего оригинального и ценного — сплошь гипс, искусственный мрамор и краска. Довольно милая статуя Екатерины II, Леопольд сказал, что ее автор — сам Канова. Но я очень в этом сомневаюсь — непохоже, чтобы Канова отделал лишь драпировки, оставив все остальное без внимания. К тому же скульптура не подписана».

Удивить мисс Листер было непросто. Канова не впечатлил. Дворец в палладианском вкусе оставил равнодушной. Впрочем, ей понравились три изящные кариатиды, державшие чашу, — «руками они как бы прикрывают свои груди — но откуда же был взят это жест — быть может, он подсмотрен у современных русских дам, которые так же держат руки, скрестив их у груди?». Анна думала о нагой женской красоте и в полумертвых прохладных музейных залах.

И она даже бровью не повела, когда их экипаж приблизился к Петровскому путевому дворцу, диковинному творению зодчего Казакова. Пышный, задорный, подвижный, весь в лепке, весь словно резной боярский сундук — но о нем ни слова в ее дневнике. Зато почти страница об интерьерах и мебели — «хорошо обставлен», «очень чист», с «зеркальными дверями, похожими на стеклянные», «османскими диванами, стоящими спинкой друг к другу», с танцевальной залой «под большим куполом» и залом для приемов, «в котором всего 13 градусов тепла». Британцы вообще сдержанно, через губу, говорили о Матвее Казакове и его строениях — ревновали, считая своих Уильяма Кента и Хораса Уолпола открывателями неоготики, а русских — подмастерьями, не стоящими их высокого внимания.

Петровский путевой дворец. Рисунок Дж. Феррарио

Полдня подруги провели в Архангельском. «Не оправдывает семнадцати проделанных верст» — был вердикт. Все ценные экспонаты коллекции князь Юсупов, хозяин усадьбы, увез в Петербург. Энн и Анна ходили по пустым звонким залам. На верхнем этаже все еще оставалась богатейшая библиотека, гордость князя, которую им дали осмотреть: «Ничего особо интересного, на наш взгляд, — хотя много дельных сочинений, большинство на французском языке, а также несколько ценных ботанических английских книг». Разочарованные, отправились к обелиску в честь Александра I и храму-памятнику в честь Екатерины II: «Симпатично. Но все кажется заброшенным, нуждается в побелке и покраске». Анне приглянулся лишь павильон «Мекка». Здесь, в роще, называемой Магометанской, Юсупов повелел соорудить модель главного мусульманского храма: «Строена из дерева, не покрашена. Квадратное в плане двухэтажное здание, с арочной верандой вокруг цокольного этажа и балконом вокруг первого. Шатровая крыша и купол. Веранду фланкируют минареты, на одну треть выше здания, и каждый покрыт остроконечным куполом. Очень интересное строение, прежде всего потому, что представляет собой точную копию Каабы в Мекке. Стоит в красивом месте, на песчаной возвышенности, над рекой. Но все-таки тоже нуждается в ремонте».

Подруги побывали в Донском монастыре, странном сочетании милитарии с кулинарией. Он и правда напоминал пирог — один из многих в богатом меню кондитерских шедевров Московии. Но место тем не менее было серьезным, почти военным. Обитель много раз защищала город от набегов разноязыких полчищ. В XIX веке шефство над ней взяли донские казаки.

Донской монастырь. 1882 г.

«Как только мы вошли, раздался звон колоколов, призывающий на молитву. На службе стояли 12 священников — трое служили, остальные пели. Пели очень хорошо. Мы слушали около 30 минут. А когда я поклонилась священнику, он дал мне кусочек ладана в знак благословения. Церковь великолепная — в золоте и серебре, как остальные. Церковный двор усеян погребальными памятниками. Люди платят от 3 до 5 тысяч рублей за право быть здесь похороненными».

Энн и Анна пробрались даже в мечеть, милый миниатюрный домик в глубине Большой Татарской улицы. Его построили в 1823 году на участке, подаренном татарским богачом мусульманской диаспоре. В 11:30 утра в крохотном дворике уже собирались верующие: «Человек 35. Все в темных кафтанах без поясов. Были двое или трое бедняков. Лишь четверо в тюрбанах (из белого муслина) — мулла, его помощник и двое старцев, в руках одного из которых я заметила четки».

Мечеть на Татарской улице. 1883 г.

За несколько минут до полудня очень важный и очень сосредоточенный мулла в золотистом кафтане поднялся на стену мечети, приложил сухие костлявые пальцы к войлочной бороде и жалобным надтреснутым фальцетом, резко, словно резцом выводя в воздухе вязь замысловатой арабской мелодии, призвал правоверных к пятничной молитве. Вошли с верующими внутрь. «Небольшая комната, примерно 8×16 ярдов. Голая кирпичная стена, нет даже лепки, вообще ничего. Два красивых серебряных канделябра. Пять обрамленных окон с каждой из трех сторон вытянутого прямоугольного зала и по одному окну на стороне, где расположен михраб. Вход с западной стороны. Внутри две печи. На полу ковры. Но помощник муллы попросил, чтобы мы не говорили и не ступали на ковры, и любезно предложил нам сесть на какой-то деревянный ящик. Когда служба началась, мулла вошел в михраб. Он вставал, громко молился и потом садился на несколько минут, словно отдыхал. Потом вновь поднимался и читал молитвы… И верующие, сидевшие в четыре шеренги, наклонялись и падали ниц одновременно, как по военной команде. Потрясающее зрелище».

Когда выдавалась утренняя свободная минутка, Энн и Анна шли в англиканскую церковь в глубине Большого Чернышевского переулка. Неоклассический особнячок явно уступал петербургскому храму. Здесь все было скромно, по-домашнему — без этих, знаете ли, архитектурных причуд. Потому сюда так любила ходить миссис Говард, дама самых строгих правил.

Служил и управлял делами общины пастор Камидж, сын известного органиста, Мэттью Камиджа — старшего. Тот с юности хорошо пел, выучился музыке, стал капельмейстером Йоркского собора и между прочим научил тамошних музыкантов нотной грамоте. Мэттью-старший очень хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Но он стал священником. Унаследовав от отца великолепный музыкальный слух, Мэттью-младший проповедовал, будто пел, управляя чистым, сочным голосом, словно многотембровым органом. Начинал почти шепотом — чтобы паства напряглась, вслушалась. Затем переключался на средние регистры, повествуя о житии святых и умело вплетая в рассказ происшествия из современной жизни, довольно пошлой. Переходя на темы страстей Христа и учеников его, он брал самые высокие ноты, раскрывал все регистры, смешивал все краски мира. Бывало, даже перебарщивал. Но фальшивил редко — в кармане жилета Камидж носил миниатюрный камертон, проверяя им точность нот, искренность мыслей и чистоту звуков исполняемой им божественной истины.

Паства ловила каждое его выверенное звучное слово. Даже дипломат Джеймс Бьюкенен, будущий президент США, приходил на воскресную службу специально, чтобы послушать музыкально одаренного пастора, и в письмах отзывался о нем самым приятным образом. Анна подружилась с преподобным и посвятила ему несколько страниц дневника. Пастор исповедовал ее, снабжал литературой, политической и безвредно научной, и много-много с ней беседовал — на темы духовные и невинно светские. Иногда жаловался: «Церковь здесь поддерживается средствами паствы и Русской компании. Но паства не увеличивается, и, более того, мистер Камидж боится, что количество прихожан будет сокращаться. Многие едут теперь в Петербург — но и там теперь торговать англичанам все сложнее, так как русские стали сами контролировать рынок. В Москве нет богача, который мог бы поддержать англиканскую церковь. Здесь нет даже английского доктора — был шотландец Кир, но он уехал на родину. И сейчас пастор занимается лишь тем, что выискивает средства на поддержание церкви».

В конце ноября англичанки забрели в армянский квартал, пробежались по лавкам, накупили всякой восточной всячины и заглянули в Крестовоздвиженскую церковь, построенную на деньги купцов Лазаревых по проекту именитого зодчего Юрия Фельтена. «Симпатичная и маленькая, похожа на греческие, но внутри нет закрытой от паствы алтарной части. Настоятель — красивый мужчина с большими темными глазами и седоватой бородой, хотя ему не дашь больше сорока лет. Он выходец из местечка Джисси или как-то так, недалеко от горы Арарат. Среди членов конгрегации — 40 известных армян. Служба проходит каждое воскресенье с 11 до 14 часов. Служат два священника. Алтарь красиво украшен небольшими серебряными предметами — крестами и т. д., немного в католическом стиле. Двери расписаны образами святых — в рост. На полу ковры. Все очень чисто. Фасады церкви тоже расписаны».

В январе, когда все церкви Первопрестольной были уже исхожены, Энн и Анна решили съездить в Троице-Сергиеву лавру. Письмом на имя настоятеля их обеспечила графиня Вера Панина. Собирались на три дня так, словно ехали на месяц. Взяли спальные матрасы и подушки, пузатый дорожный кофр с домашними вещами, платьями, халатами, чепцами, теплым нижним бельем и бельем постельным, корзину, набитую доверху провизией, столовые приборы, сундучок с чайными принадлежностями, спиртовку для разогревания еды, коробку с чернильницей и перьями, связку книг, альбом для рисования, два несессера, портманто с переменой одежды и «нашими капорами — черными атласными с розовой подкладкой, подбитыми ватой, — для путешествий и вечерними капорами для визитов, которые нам купила Панина. Мне сперва даже показалось тесно в кабинке нашей кибитки».

Погода стояла необычно теплая — всего четыре градуса ниже нуля. Но Анна и Энн боялись капризных русских морозов, которые имели дурное свойство «нагрянуть» и «ударить», в общем, застать врасплох. И потому они надели «chelats — казачьего типа накидки с рукавами из дубленой овчины».

Выехали в 12:30 дня. Около трех миновали село Пушкино. Анна нетерпеливо открывала окно и всматривалась — так хотелось увидеть хоть что-то, пролесок, горелые избы, стаю волков. Но ничего, только снег да снег и скупая туманно-бледная линия горизонта, сливавшаяся с холодным тускло-серым подтаявшим небом.

Мысли виляли, прыгали, повторяя нервный бег тряской кибитки. Сначала Анна красиво думала о высоком — о России, ее достоинствах и бедах. Сочинила максиму в духе Гоголя: «Этой стране нужны хорошие дороги и умные судьи». Потом перескочила на путешествия, вспомнила почему-то свою безропотную французскую горничную Южени — бедняжка никогда не плавала на пароходе, боялась воды, страшно мучилась морской болезнью, когда они пересекали Ламанш, держа курс на Англию; вспомнила, как они потом сидели в муторной душной почтовой карете, считая минуты до Йорка… Русские тоже любили путешествия, но, несмотря на здешние необъятные просторы, странствовали ничтожно мало. И Анна решила, что «мужчины в России путешествуют лишь потому, что так надо, а дамы лишь тогда, когда им надо».

Пейзаж оживал, показались хвойные перелески, холмы с робкими проталинами, черные купола церквей. Они заехали в кособокую деревушку — подковать кобылу. Но ни одного кузнеца не нашли — то ли здесь они не водились, то ли все были пьяны как сапожники. Отдохнули, подкрепились и тронулись в путь. Продремали до самой лавры. В половине десятого вечера остановились у пузатого осанистого гостевого дома под поновленными стенами великолепного монастыря, который европейские путеводители уважительно именовали «величайшим оплотом православия».

К ним навстречу вышаркал управляющий гостиницей, тощий монах со злым лицом древнего отшельника, будто с фрески: глаза-щелки, скулы-треугольники, ломаный штрих брезгливого носа и вместо бороды — призрачное белесое опушье с черным углом вечно недовольного рта. Он был в огромных, не по размеру валенках, замасленной фуфайке, ветхой рясе, из-под которой виднелись грубые ощипы власяницы. На маленькой голове, облепленной пегими колечками свалявшихся волос, едва держалась кособокая захватанная скуфейка.

Часть росписи фасада Трапезной палаты. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/23/181

Его ключи косой тяжкой гроздью свисали с ремня и на все лады колокольно звенели.

Монах скоренько пробежался острыми глазками по иностранкам, смекнул их происхождение (не самое высокое) и сразу же, в уме, определил номера. Он приговорил их к душному карцеру в бельэтаже «с печкой в смежной комнатке и крохотной прихожей». Потом прозвенел к бюро, открыл допотопную гостевую книгу и с презрительной медлительностью принялся записывать фамилии новых постоялиц. Анна еле выдержала эту пытку. Как только монах кончил писанье, она рявкнула по-русски: «Samovar, bistro!» Но и его пришлось ждать битый час.

Наконец напились чаю, плотно поужинали московскими запасами, надели домашние платья, покрылись овечьими тулупами и заснули. Блаженство было кратким: «Я проснулась ночью от укусов, меня всю закусали клопы, их не испугал даже свечной свет. Я заснула лишь под рассвет».

В 8:30 утра, не позавтракав, помчались в лавру. Через тусклую Надвратную церковь Рождества Иоанна Предтечи вышли на площадь и очень удивились храму Преподобного Сергия с Трапезной палатой. Он был каким-то совсем не русским, не монашеским, диковинным, задорным, в шутовских заплатах-треугольниках. Не церковь — а венецианский паяц в пестром костюме и шапке с золотым бубенцом. У его безымянного автора, определенно, был веселый нрав, южное чувство цвета и Средиземное море в крови.

«Его трапезная великолепна, особенно фасад. Арабский, византийский, сарацинский, татарский — словом, какой-то гротесковый стиль, очень живописный. Я скопировала часть его росписи — но на рисунке ошиблась: красный должен быть желтым, а желтые сегменты — красными. Внутри Трапезной — большой длинный зал с часовней в дальней части. Когда мы там были, уже накрыли столы и около ста монахов готовились завтракать. В зале 4 или 5 картин. На одной — Спаситель на троне, над которым изображены Бог Отец и Дух Святой в образе голубя. Слева от Спасителя представлен царь Иоанн IV Васильевич, а перед Спасителем — коленопреклоненные святой Сергий и святой Никон».

Потом обошли Троицкий собор с маленькой чудной пристройкой, Никоновской церквушкой. Стройный, белый, ладный, он напоминал монашенку в белом праздничном платье и кокошнике, которая вела за руку милую застенчивую послушницу. В храме шла служба. «Тридцать монахов, все в облачениях, расшитых серебром, и черных колпаках. Настоятель был в особой татарского типа шапке, украшенной золотом и четырьмя овальными медальонами с изображением Богоматери, Распятия и чего-то еще. Шапка кажется тяжелой. Когда он готовился читать из Евангелия (в золотом окладе с драгоценными камнями), большой, высокий, с красивым низким голосом дьякон, стоявший позади него, снимал с него шапку и вновь ее надевал, когда настоятель заканчивал чтение. Мы стояли рядом с ним. Хор пел красиво, но сама служба неинтересная. Иконостас сплошь золотой. Мощи преподобного Сергия покоятся под балдахином, стоящим на четырех колоннах. Все из чистого серебра — невероятно. Это самая дорогая гробница, которую я видела в своей жизни».

В ризнице увидели знаменитые сокровища — золотые распятия, паникадила, подсвечники, иконы, златотканые облачения, драгоценные оклады. Англичанкам указали на топаз, маслянисто блестевший на архимандритской шапке, — сказали, что стоил целых 200 тысяч рублей. Натурфилософскую душу Анны тронул не он, а камень-агат с распятием и фигуркой молящегося монаха. Эту душещипательную картину сотворила сама уральская природа, зело мастерица на такие забавы. Покоренный ее божественным промыслом митрополит Платон передал чудо-агат в ризницу.

Потом поднялись на колокольню. И сердце защемило от просторов, от глубокой, пронзительной, мудрой, снегами поющей русской тоски, удивительно созвучной холодному протяжному густому гулу колоколов, возвещавших начало торжественного дневного богослужения. Они спустились и поспешили в Троицкий собор.

«Служба уже шла. Стояли все те же тридцать монахов, которых мы видели здесь утром, в тех же облачениях. Церемония закончилась освящением воды — настоятель проворно опускал крест в лохань с водой, и оттуда она стекала в емкость, похожую на глубокое блюдо. Потом этой водой паства наполняла чашки, чайники, кувшины. Люди зло продирались за ней, толкали друг друга. И еще интересная деталь — в заключительной части службы хор славословил “Господина Императора”, перечисляя все его титулы — это длилось несколько минут, потом называли всех членов его семьи, цесаревича, великих князей, их жен и так далее. И все это заканчивалось словами “славься” и “много лето”».

Письмо графини Паниной открыло англичанкам двери архимандритского дома — их пригласили на аудиенцию с настоятелем, отцом Антонием. Любезно встретили, помогли разоблачиться и провели по двум залам — Императорскому, расписанному фресками, и более уютному Патриаршему, с тусклыми картинами на стенах. Там попросили подождать. Вскоре двери анфилады распахнулись, и вошел настоятель — в черной рясе, черном легко развивающемся клобуке, с высоким тяжелым посохом. Лицо неподвижное, бледное, изможденное — восковые впалые щеки, истонченный нос, снежная борода с ледяными искрами. Вошел — и будто холодом повеяло. Все замерли. Он шелестел по глянцевому паркету, останавливался на минуту около гостя — тот кланялся, припадал к руке, настоятель его крестил, задавал дежурный вопрос, что-то вкладывал в руку и шелестел дальше. Очередь быстро дошла до Энн и Анны. К несчастью, Антоний не владел ни английским, ни французским. Слуга англичанок, Георг, кое-как перевел. Анна получила благословение и памятный подарок — скромный фарфоровый образок с Распятием.

Преподобный Антоний (Медведев). Портрет неизвестного художника. Середина XIX в. Троице-Сергиева лавра

«Бедный отец Антоний, такой бледный, такой уставший», — Анна мысленно ему сопереживала. Она знала его тайну — он, как Листер, был мучеником за любовь. Об этом ей нашептала знакомая, старушка Урусова, знавшая, кажется, все секреты московской губернии: «Настоятель — красивый статный мужчина. Он принял монашеский постриг из-за несчастной любви. Жил в какой-то приемной семье. Влюбился, тайно и страстно, как Абеляр в Элоизу, в дочь своего приемного отца. Но вскоре узнал, что тот вовсе не приемный — а настоящий его отец. И значит — девушка была его сводной сестрой. Они не могли быть вместе. Он горевал, но мужественно решил посвятить себя Богу. И так стал монахом».

Потом, правда, светские дамы уверяли, что все это ложь. Что не было ни девушки, ни приемной семьи, что в жизни отца Антония была только одна любовь — к Богу… Впрочем, была еще одна — к наукам. Мишель Голицына убеждала Анну, что он «сам принял постриг, таково было его призвание, хотя сперва, еще юношей, думал о науках, в доме его отца жил медик, и Антоний стал изучать медицину, но уже тогда читал книги о религии, и в конце концов он убежал и стал монахом».

Но Листер очень хотелось верить в романтичную, прекрасно трагичную историю, в то, что именно несчастная любовь Антония стала причиной изможденной бледности его лика, разочарования, сквозившего в его потухших глазах, холода его бесчувственных рук и окаменевшего, но когда-то отзывчивого сердца, которое он заставил замолчать, надев грубую власяницу и черный клобук служителя Бога.

В лавре им понравилось. Они жалели, что приехали всего на сутки. Не хватило времени на скиты, Спасо-Вифанский монастырь. Милый, уютный Сергиев Посад осмотрели бегло: «Здесь больше тысячи домов, среди них есть и дворянские особняки, заглянули в гостиный двор, здесь множество лавок с игрушками, куклами, можно было запросто провести здесь еще один день».

Анна расплатилась за жаркую келью с клопами, которая, как она иронично выразилась, «была напрочь лишена очарованья». Вечером впрягли лошадей, уложили багаж и двинулись в обратный путь. В два ночи были в Москве.

Тюремщик с глазами ребенка

За несколько месяцев Первопрестольная стала им родной. Анне нравился этот раздерганный, суетливый, шумный, крикливый, нагловатый и набожный город. Город-пирог, город-кулебяка, набитый всякой жирной русской всячиной — боярскими теремами, расписными куполами, пухлыми хоромами с лепными кренделями, пряничными орлами в медовой позолоте, зубьями стен, шатрами башен, бесконечными пахучими аркадами лавок — рыбных, мясных, кожевенных, хлебных. Москва была противоречива и двулика. Из Европы приглашала зодчих, и те пытались примирить французское с исконно русским, возводили колоннады, арки, античные периптеры с фронтонами — но все это получалось дурно, вторично, пресно. Малахольный классицизм проигрывал яростному народному стилю, который все больше нравился Анне. «Москва — красивейший город. Я даже думаю, что она самый живописный, самый красивый город из всех, которые мне доводилось видеть. В ней нет изъянов, нет бедных, грязных, замызганных частей. Все здесь лишь хорошо иль очень хорошо!»

Хороши были даже тюрьмы. Промозглым октябрьским днем они поехали посмотреть на одну такую, стоявшую высоко на Воробьевых горах, откуда открывался восхитительный вид на Москву. Но в тот день все было серым — и лужи, и дождь, и небо, полное невыразимой грусти, и город с потухшими грязно-желтыми куполами и сизыми лачугами, похожими на мокрых взъерошенных голубей. Здесь, на горах, в мрачных кутузках жили арестанты — серые люди в серых робах.

Доктор Гааз. Рисунок Е. Самокиш-Судковской

Глаза их начальника, немецкого доктора Гааза, тоже были серыми, но другого, нездешнего, небесного оттенка, с задорными солнечными бликами и невысказанной светлой печалью — глаза мудрого ребенка или монаха, умеющего сострадать и скрывать свою боль.

Доктор Гааз был необычным, светлым человеком, почти святым. Люди в серых арестантских робах его очень любили. Федор Петрович, как его называли по-русски, по-семейному, был талантливым доктором — выучился в Германии, практиковал в Вене, но богатому европейскому кабинету предпочел необустроенные больничные казематы России. Приехал в Москву в 1802-м, занялся частной практикой, во время войны с Наполеоном вместе с русской армией дошел до Парижа. После вернулся в Первопрестольную, получил пост главного врача и развернул сумасшедшую деятельность: открыл первую глазную лечебницу, первую больницу для неотложной врачебной помощи, боролся с трахомой и холерой, стал главным врачом московских тюрем, великим реформатором пенитенциарной системы и организатором казематов нового типа.

Но доктор Гааз совсем не походил на тюремного доктора. Забавный, неуклюжий, шарообразный, с детским открытым лицом, младенческой улыбкой на пухлых губах, в странном клоунском рыжеватом парике, который он каждое утро напудривал, но мука сбивалась в комочки, осыпалась на плечи фрака. Он весь был словно из эпохи Людовика — любезный, но без приторности, обходительный, деликатный, очаровательно картавый и легкий, несмотря на тучность и преклонный возраст. Он по-старинному кланялся, отставляя пухлую ножку, носил старорежимные шелковые кюлоты, белые чулки и растрескавшиеся черные туфли на стоптанном французском каблуке. Фрак его был таким же очаровательно старым — непонятного темного цвета, с короткими засиженными фалдами, измятыми рукавами с белесыми потертостями на локтях. Воротник бахромился на углах, одна костяная пуговица висела полумесяцем, остальные еле держались на полусгнивших растянутых нитях. К верхней левой петлице была привязана замасленная буро-черная ленточка. На ней танцевал бордовый крестик — орден Святого Владимира 4-й степени. Гааз им очень гордился, хотя его заслуги давно уже переросли статьи капитула и не имели степеней.

Федор Петрович не умел выбивать награды, но умел выбивать дурь из подчиненных и деньги из начальственных лиц. Когда добрейшему, круглейшему доктору Гаазу начальственное лицо отказывало, он бесился, багровел, становился похож на раскаленное чугунное ядро — летел в департаменты, разносил в щепы лень, безразличие, чертову бюрократию. Огненным шипящим ядром Гааз врывался в особняки первых сановников — пугал геенной огненной, громыхал цитатами из Писания, шлепался на колени и шипел, шипел, угрожая взорваться, если ему не выпишут разрешение, не выдадут предписание, не помогут деньгами. Однажды целый час выпрашивал у градоначальника князя Голицына средства на тюремную больницу. Уговаривал, плакал, цитировал Библию, шипел. Князь осерчал: «Гааз, вы мне надоели, я сейчас позову охрану — вас выставят за дверь». — «Тогда я влезу к вам в окно!» — не растерялся доктор. И этими словами растрогал губернатора.

Ему верили — давали деньги. И все до копейки Гааз тратил на больных и арестантов. Когда не хватало, брал из своих, когда они заканчивались, закладывал вещи — так исчезли его великолепная коляска, четверка лошадей, породистая мебель, подмосковный особняк. Над ним зло потешались, придумывали анекдоты, сочиняли пышные доносы. Но Гааз не замечал усмешек, не обращал внимания на завистников. Он все и всех прощал.

Тюрьмы при нем преобразились. Доктор расширил и утеплил казематы, выстроил нары. Каждый заключенный получал набитый соломой матрас, который меняли раз в полгода. Гааз делил арестантов по возрасту, полу и преступлениям — серийные убийцы никогда не сидели вместе с малолетними воришками. Он придумал особый, так сказать гуманный, тип кандалов — с кожаной обивкой, не натиравшей ноги. Добился, чтобы заключенным не выбривали половину головы — это средневековье, это оскорбительно натуре человеческой. Он каждую неделю лично обходил тюрьмы, встречался с подопечными, собирал их прошения, утирал слезы своим лавандой пахнущим батистовым платком, дарил мальчишкам солдатиков. Этот рыхлый, круглый, неуклюжий человечек, страдавший одышкой и ревматизмом, резво бегал и работал без устали. Но говорить об этом не любил.

«Много трудностей, но, слава Богу, управляемся», — скороговоркой выпалил Гааз и улыбнулся Анне небесно-серыми глазами. Он понравился Листер сразу, с первых своих картавых тра-та-та, с первого выразительного подкупающего взгляда. Он встретил англичанок у порога пересыльной тюрьмы — как всегда, в кюлотах, парике, во фраке с танцующим крестиком в петлице. Здесь жил и сам — в двух казематных комнатках. В одной устроил спальню — походная железная кровать с матрасом, потертый косоногий столик, деревянное распятие и блеклая копия рафаэлевской Мадонны на стене. В другой был кабинет — стол посолиднее, но такой же хромой, изъеденное мышами кресло, косые полки с книгами. В углу, словно журавли, загнанные в вольер, стояли бронзовые телескопы. Ночами, когда болела душа и не спалось, доктор Гааз выбирал один, ставил перед распахнутым окном и в глубокой тишине, зачарованный и совершенно одинокий, наблюдал холодное непостижимое звездное небо, которое так его манило и иногда лучилось в его детских печальных глазах.

Бегло познакомив англичанок со своим холостяцким житьем-бытьем, он провел их через казематы в тюремную больницу: «Удобная, хорошая, открыта в бывших рабочих бараках. Здесь лежали несколько человек — женщины отдельно от мужчин. К сожалению, доктор Гааз был бессилен им помочь. Но очень хвалил власти — они позволили ему оставлять в больнице смертельно больных арестантов, чтобы они могли провести последние дни в комфорте, который, кажется, доселе не ведали. Все здесь устроено хорошо — видели смотровую и лабораторию. Я попробовала суп и хлеб — черный и белый. Все хорошего качества».

Несколько раз ударили в колокол — так здесь сообщали о перекличке арестантов. Каждое воскресенье около четырех часов дня их собирали во дворе, проверяли по списку, выстраивали и отправляли в долгий мучительный страшный путь — к месту заключения, на каторгу, в Сибирь. «Должны будут пройти пять с половиной месяцев до самой Сибири. Идут в день не более 22 верст и отдыхают через каждые два дня. Все арестанты очень разные. Один осужден за воровство кобылы, другой — за то, что ударил ножом человека, третий — за то, что не помог утопающему, были осужденные за подделку документов и утерю паспортов. Тех, кто имеет несерьезную провинность, отправляют на поселение в качестве фермеров-колонистов — осваивать новые земли. Если человек заболел, его оставляют в госпитале и отправляют по этапу, лишь когда он поправится. По ходатайству доктора Гааза, заключенным разрешают провести некоторое время в этой пересыльной тюрьме — встретиться с женой и детьми, увидеться с друзьями и решить личные вопросы. И потому все здесь спокойны, вполне довольны. Я не видела ни одного плачущего. Иногда жене и детям разрешают сопровождать мужа по этапу — тогда им выдают одежду и еду за казенный счет. Император проявляет интерес и заботу к заключенным. Государство поддерживает начинания Гааза».

Истинный британский джентльмен, Листер редко кого-то хвалила и, даже когда хвалила, цедила сквозь зубы: «мило», «достойно», «неплохо». Но здесь, в тюрьме, не сдержалась — затараторила, совершенно по-женски, комплименты, чем еще больше смутила скромнягу Гааза. Она была взволнована, поражена — нет, она была убита наповал. Она ведь знала, что такое тюрьмы — бывала во многих. У Анны был пунктик, традиция, если угодно, — осматривать темницы в городах, куда она впервые приезжала. Она не в силах забыть этих несчастных англичанок, изгаженных, избитых, в липком дырявом рубище, в кандалах, — как они копошились в вонючей соломе, как стонали, просили о помощи и жили лишь до тех пор, пока их кормили родственники или случайные добрые люди. Она видела эти страшные гигантские колеса в центре тюремных залов. Они издавали душераздирающие звуки, когда их вращали десятки арестантов, взбиравшихся вверх по деревянным зубьям, — если узник падал, он ломал ноги. Или как они бесцельно часами перетаскивали пушечные ядра — с одного места на другое. Эти наказания придумало гуманное британское общество — так человека лишали сил, голоса, превращали в забитое животное. И здесь, в России, в стране рабов и крепостничества — строили тюрьмы, жизнь в которых была лучше, чем на свободе. Парадоксально! И русский царь — не злой поработитель. Он заботился о заключенных. Анна едва бы в это поверила, если бы не увидела все своими глазами. Она была ошарашена, не могла найти нужных слов. Она горячо трясла пухлую руку доктора Гааза — благодарила, желала успехов.

«Merci, — отвечал смущенный доктор, — даст Бог, управимся». Он часто поминал Бога. Верил в него глубоко, фанатично. Пока они с Анной переходили из одной больничной палаты в другую, он, склонив голову набок, уютно уложив, словно пастор, руки на подвижном животе, поинтересовался, часто ли она ходит в церковь. Пересказывая путаную жизнь сумрачного арестанта-троеженца, бывшего дворянина, неплохого в общем человека, осведомился, сколько раз на дню она молится. И когда Анна хвалила его и осыпала комплиментами, он вдруг спросил — какого она вероисповедания. Листер не выносила разговоров о религии. И только фыркнула в ответ. На это Федор Петрович причмокнул по-немецки «nun gut», «ну-с, хорошо-с», извинился учтивым поклоном, оставил гостий и через минуту вернулся с книжицей в картонном переплете — Новым Заветом на французском языке, его скромным подарком на память о тюрьме. Такие же, на русском, доктор Гааз лично выдавал арестантам перед этапированием. Их печатали в Петербурге на средства щедрого Британского библейского общества. На титульной странице доктор написал: «Боже милосердный! Прости меня грешного!», дата, росчерк.

Вручая книжицу, попросил Анну читать Писание каждый день. Это было уже слишком — Листер буркнула по-французски: «Не могу ничего обещать. Я постараюсь — и это я вам обещаю». Он посмотрел на нее совсем по-доброму — будто не расслышал раздражения в ее голосе.

Все-таки он был ужасно трогательным и странным человеком. Казалось, эта его фанатичная страстная вера и светлая печаль в глазах неслучайны. Гааз был глубоко, трагично одинок. Говорили — живет одной работой, пожертвовал семейным счастьем. Но никакой семьи у него никогда не было. Доктор с добрыми глазами и чувствительной душой свое сердце держал на замке, открывая его лишь Богу. В нем была какая-то тайна, какая-то невысказанная личная драма, которую выдавал иногда взгляд и ощущали его современники… Они расстались добрыми приятелями. Обещали видеться, писать друг другу. Доктор Гааз по-детски махал им вслед, кланялся и придерживал пухлой рукой рыжеватый опудренный парик.

В магазинах

Мисс Листер не была синим чулком, ученой старой девой, чахнущей в библиотеке, не была комичной одинокой дамой, всю жизнь сидящей в скриплом кресле и штопающей носки, всегда в одном чепце и безыскусном платье. Она обожала магазины — постыдно, совсем по-женски, до потери самообладания. Часами изучала буклеты, прейскуранты, списки торговцев, методично их собирала, перевязывала ленточкой. И если бы суховей времени не рассеял по свету ее бесценные архивы, эта коллекция стала бы истинным памятником симпатичной эпохе раннего потребительства.

Портрет Августа Семена

Мисс Листер была жадным потребителем — много, с аппетитом ела (как настоящий британский джентльмен), любила крепкий порто, читала запоем и запоем покупала книги, часами гуляла по модным лавкам, до одури торговалась с упрямыми купцами и, если выгадывала рубль-другой, очень собой гордилась.

Истинный сноб, она выбирала в Москве только лучших портных, обувщиков, часовщиков, корсетье. За книгами шла к именитому Августу Семену на Кузнецкий мост. Он предлагал сочинения самых звездных русских авторов: Пушкина, Жуковского, Грибоедова — то есть тех, кого печатал сам. Анну, впрочем, интересовала не поэзия, а путеводители, ученые записки, труды по геологии, астрономии, ботанике. В лавке Семена она выискала двухтомный гид по Москве (за 20 рублей), двухтомник с картой «Путешествия по Кавказу и Грузии» Юлиуса фон Клапрота (за 30 рублей), Готский альманах за 9 рублей, третий том о Кавказе Дюбуа де Монпере, описание Константинополя и даже крохотную брошюру о горизонтальном водяном колесе (в тот же вечер прочла до корки, исчертила карандашом). Там же покупала тетради, перья, чернила и даже заказала переплет для русско-французского словаря. Но, кажется, с самим Семеном так и не увиделась. В Англии, обдумывая план стремительного покорения России, она мечтала о русских блюдах, читала мучительно сочные записки современников о застольях и пирах, умирала от приступов острого желания съесть рыхлую кулебяку, молочного поросенка, телячью голову в желе, пряники, ватрушки, кренделя. И, приехав в Москву, забегала по съестным лавкам. Не могла остановиться. В Гостином Дворе, на Кузнецком мосту, у случайных коробейников, на рынках — всюду покупала сласти, пряники, чай, яйца, мед, квас, сбитень, консервированные фрукты, сладчайший поздний крымский виноград. И радовалась как ребенок, когда хлебосольные москвичи приглашали на обеды, а после описывала их во всех лакомых подробностях — до последней сахарной крошки, украдкой подхваченной с блюдца невежливым пальцем.

Вина покупала у известного торговца, француза Филиппа Депре, бывшего капитана. В славном 1812 году он оказался волею Бонапарта в Москве, остался там, женился на богатой купеческой дочке и занялся виноторговлей. Дело пошло — помогли деньги супруги и его звучная галльская фамилия, гарантировавшая лучшее бургундское, бордосское и луарское. К Депре наведывались Пушкин, Вяземский, Гоголь, Герцен и московская аристократия. 6 ноября Листер отметила, что купила у него бутылку белого вина из Руссильона — за 2 рубля 10 копеек.

Анна хоть и одевалась странно, строго и только в черное, хоть и занашивала вещи до дыр, но обожала модные лавки. Шелка ей продавал купец Майков (его рекомендовала княгиня Радзивилл). Меха покупала у Волкова в Гостином Дворе: «Зашли к нему за меховой подкладкой для накидок. Соболья, среднего качества, стоит у него 1000 рублей, а лучшего качества — 7000 рублей. У него есть также кроличьи шкурки для подкладки, дешевые — около 100 рублей, из рыси — чуть дороже».

Листер зло торговалась за крепкие кожаные ботинки в лавке Королева: «Он просил 9 рублей, я предложила 5, тщетно — когда уходили, он согласился продать обувь за 7 — мы не согласились и ушли». Такие же, но дешевле позже купили на Кузнецком мосту.

Она мечтала оказаться на ярмарке в Нижнем Новгороде, говорили, что там лучшие кашмирские шали и персидские палантины. А московские торговцы явно завышали цены: «Были в лавке армянина, известного торговца шалями. Кашмирские он продает от 1200 рублей до 4000 рублей, а завтра увижу шаль за 8000 рублей. В Лондоне лучше и дешевле. Он показал подлинные персидские палантины, а их имитации, из которых сшиты наши турецкие шубки-дуйеты, здесь продаются по 5–10 рублей за аршин. Персидские шали размером 3×1 английских ярда и стоят 60 рублей».

Шляпы и накидки, по совету всезнающей щеголихи Радзивилл, Анна заказывала у Сихлера. Но заходила и к Матиасу, как делали все модницы Первопрестольной: «Большой, симпатичный, очень хороший магазин. Красивый дамасский шелк (дамасэ) стоит здесь 10 рублей за аршин. Гроденапль — 6 рублей, а белый гродафрик — 8 рублей, добротный атлас по 8 рублей за аршин, чуть хуже качеством — по 7 и даже 6 рублей, русский шелк по 2 рубля (узкий, похож на саржу, но без добавления хлопка). Потом вновь вернулись в лавку — хозяйка отсоветовала заказывать платье на вечер из шелка — отделка будет стоить 200 рублей, а шелк — 400 рублей, и в таком платье уместно будет присутствовать лишь на балу, а не на ужине, как я хотела. Согласилась и заказала ей платье из тарентеза (муслина) за 140 рублей».

Собираясь на званые обеды, Энн и Анна приглашали к себе в отель лучших московских кауферов. Они расчесывали, завивали пряди и укладывали их в бонтонном стиле, овивали лентами, обсыпали цветами, сбрызгивали пряным парфюмом, наводили на бледные несимпатичные лица англичанок подобие журнальной красоты. К ним часто забегал и стрекотал, словно кузнечик, месье Галиси, проворный, маленький, прыгучий, король куаферов, большого света друг. Он стриг и завивал лишь crème de la crème московского бомонда. Брал дорого, держал ателье на престижной Неглинной, близ Кузнецкого моста. Анне он очень понравился — и бонтонностью своей, и быстротой, но, главное, умением торговаться: «Как только он вошел к нам, я спросила цену — он ответил — 10 рублей. Я тут же запротестовала — готова заплатить не больше пяти. И он мгновенно согласился. Маленький, обходительный, делает свою работу тщательно и не скупится на время. Он остриг и уложил мои волосы очень хорошо. В Москву переехал восемь месяцев назад. Восемь дней добирался из Гавра в Кронштадт. Считает, что здесь, как и в Париже, аренда дорогая, но жить дешевле. Парфюмы здесь дорогие. Мой здесь стоит 3 рубля. Баночка помады от французского дома Houbigant здесь стоит 5 рублей (и продается в баночках хуже качеством)».

Гостиный Двор на Ильинке. Ф. Алексеев

К ним прилетал и младший брат месье Галиси, еще более проворный, услужливый и юркий: «Сделал укладку за 15 минут лучше, чем его брат». В декабре и январе их волосами занимался другой моднейший парикмахер — месье Ламе. Брал дорого — десять рублей, но Листер сбила цену до пяти и тоже осталась довольна.

Завитые, глянцевитые, напомаженные, в атласных платьях и персидских палантинах, капиталистка Листер и ее великовозрастная «племянница» Уокер были готовы к светскому общению, обедам, званым ужинам, картам и сигарам — ко всем этим новомодным галантным развлеченьям, которыми заполняли тягучие осенние дни аристократки — Голицыны, Урусовы, Щербатовы, Юсуповы, Шереметевы, Долгоруковы. Они добавили звонких чистых красок в скудный слог дневника Анны и обратились в напряженно округлые шифры, скрывавшие те мучительные чувства, которые русские красавицы разбередили в ней, строгой, достопочтенной, сорокавосьмилетней, но влюбчивой, словно мальчишка.

В кругу Голицына

Согласно этикету, благовоспитанный путешественник, приехав в город, оповещал о своем прибытии полицмейстера и тех достойных персон, с которыми желал завести знакомство. Для этого требовались визитки и письма-представления от влиятельных лиц. Пока Анна жила в Петербурге, лорд Кланрикард, британский посол, составил по ее просьбе обращение на имя князя Дмитрия Голицына, военного генерал-губернатора Москвы. В нем выразил просьбу помочь британской леди наладить важные для ее предприятия связи.

Только приехав, Анна послала к губернатору гонца с письмом от Кланрикарда. И так спешила, что забыла о приличиях — не вложила в конверт свою визитку. «Я растяпа! Я должна была вспомнить о карточке. Что же теперь будет? Впрочем, мне все равно. У меня нет ни подходящего гардероба, ни горничной, ни служанки — никого, кто бы мог мне помочь, подсказать, напомнить». На следующий день она отправила покаянное личное письмо с извинениями и визиткой. Добрейший князь сделал вид, что не заметил оплошности. Ответил, что приедет к ним вскоре, будет рад знакомству, etc.

Дмитрий Владимирович Голицын был для Москвы всем — губернатором, надзирателем, архитектором, строителем, издателем, судьей, отцом родным. В блистательные молодые годы беспорочно служил в кавалерии — бил поляков, бил Бонапарта, жестоко ранил женские сердца. Потом перевелся в чиновники и на мирном губернаторском посту отяжелел. Верхом не ездил и ходил с трудом — все больше катался в мягкой коляске. Его мучили одышка и почки. Он много ел, за что получал нагоняй от супруги, но и работал за троих. При князе Первопрестольная расцвела, похорошела, поумнела. Здесь разбили бульвары и Воскресенский сад, улучшили дороги, открыли первую городскую больницу, первую детскую больницу, первую глазную больницу, реконструировали Мытищинский водопровод, построили ансамбль Театральной (Петровской) площади. Голицын был почетным членом многих им же основанных научных обществ, слыл осторожным либералом и безрассудным меценатом. Потчевал у себя поэтов. В его гостеприимном доме виделся с Натальей Гончаровой Александр Пушкин, который, бывая в Москве, посещал Английский клуб, почетным старшиной которого был князь.

Портрет Д. В. Голицына. Ф. Рисс, © «Государственный музей Л. Н. Толстого»

Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH/7/ML/1086 Письмо-приглашение Анне Листер от Д. В. Голицына

Листер, щепетильная в вопросе чинов, понимала, с кем имеет дело, и хорошо подготовилась — даже перелистала на всякий случай свежий список членов Английского клуба.

В шесть вечера 18 октября они с Энн только сели за аппетитную баранью ногу, вбежала миссис Говард — тяжело дышит, глаза навыкате: «Вас просит лично губернатор, сами изволили прибыть». Анна резко встала, забыв о еде и об Энн, прихорошилась перед зеркалом и замаршировала вниз. Уокер обреченно засеменила следом.

Анна не сразу узнала привычный засиженный постояльцами салон на первом этаже. Портьеры опущены, повсюду зажженные свечи, вдоль стен, словно солдаты на параде, выстроились невесть откуда взявшиеся новенькие стулья — сияют свежим лаком, тянут спинки. В центре — одноногий генерал, круглый дубовый стол, покрытый парчовой скатертью с золотой бахромой (из личных запасов прижимистой Говард, решила Листер). В кресле, у стола, вполоборота ко входу, широко расставив ноги-тумбы, сидел князь, в военном сюртуке c жирными эполетами, но без орденов, лишь у расстегнутого ворота — белый эмалевый крестик. Сквозь овальные очки прицеливался к какой-то бумаге, кажется письму Кланрикарда, — то приближал ее, то отдалял. И отхлебывал чай из дымящейся чашки, которую только что принесла торопливая Говард. «Мадам Листер, enchantée». Голицын смахнул пружинные очки, грузно приподнялся. Он казался любезным и чуть высокомерным.

Поздоровались, присели. Анна с интересом разглядывала господина «всея Москва» — высокий, видный, осанистый, с породистым, портретным лицом, тонким носом и капризными губами истинного вельможи. Выбеленные сединой волосы аккуратно уложены, надо лбом — высокий локон, на висках — античные зачесы. Губернаторский пост князю, бесспорно, шел. Впечатление портили только тяжелые желтоватые веки и рыхлый сизый подбородок, свисавший с краев жесткого воротника, словно тесто с кадушки. Глаза его были темно-серые, живые и холодные, как весенний подтаявший лед. Анна почувствовала в них иронию — он смотрел на нее, резкую, неженственную, черную, и посмеивался про себя, по-мужски.

«Никогда бы не дала ему 70 лет. Выглядит моложе. Очень обходительный, учтивый, приятный человек. Превосходно говорит по-французски». Голицын говорил по-французски лучше, чем по-русски. Сделавшись губернатором, стал учить родную речь с нуля. Но она не давалась, и князь, потеряв терпение, бросил это занятие, при любой возможности переходил на язык галлов. На нем же составлял рескрипты, которые переводил на бюрократический русский целый штат толмачей.

«Изволю состоять в Английском клубе, люблю английские сады, люблю туманный Альбион», — но сказал это князь с таким великолепным, безупречным версальским акцентом, что Анна поняла: изысканные словеса о Британии лишь светская любезность ей. Его сердце принадлежало только Франции и Москве. Губернатор учтиво расспросил о путешествии, все ли было хорошо в дороге и как они здесь устроились. Вскользь поинтересовался дальнейшими планами. Угадав в его вопросе деликатно-подозрительный тон, Листер поспешила успокоить — сюда она приехала за новыми знаниями и жаждет общения с учеными: «Я сказала, что очень хочу увидеться с профессором Фишером, и он обещал сообщить ему обо мне. Князь выразил сожаление, что его супруга [Татьяна Васильевна Васильчикова] сейчас в Петербурге, но он непременно представит нас местному светскому обществу. Мы провели с моим князем приятный вечер в разговорах. Расстались в 7 часов».

Лишь простившись, Анна спохватилась: она забыла представить Энн. Князь, верно, принял ее за служанку-компаньонку. Как неловко получилось. И какой скандал ей закатила Уокер после, в номерах: «Она раскричалась на меня на обедом, я промолчала, не обратила внимания, и перед сном она снова раскричалась на меня. Бедняжка. От нее никакой поддержки — она помогает лишь тогда, когда вопрос касается денег».

Шестого ноября чрезвычайно важный слуга Голицына в ливрейной шинели с узким галуном доставил записку, накарябанную князем по-французски, — он выражал свое почтение и просил быть у него завтра, в 4 часа: «Я буду рад лично познакомить вас с дамами большого света, прошу не отказать и удостоить своим присутствием». Анна поспешила ответить: «Мадам Листер кланяется господину губернатору, благодарит за приглашение и непременно будет у него в указанное время».

По четвергам в особняке на Тверской Дмитрий Владимирович устраивал семейные посиделки — принимал родственников и кое-кого из близкого круга. Вкусно кормил, развлекал анекдотами, сатирическими стихами, статьями из либеральной прессы. Позволял себе приятные вольности и расстегнутый воротник вицмундира. Своим приглашением сделал «мадам Листер и ее племяннице» тонкий комплимент — возвел в ранг семейных друзей. Приехать им велел запросто — в визитных платьях, без прикрас, что было очень кстати: Энн и Анна еще не обзавелись подходящими нарядами.

Днем парикмахер уложил им волосы, подвил, слегка напомадил. К платьям подруги выбрали подходящие шляпки: «Я надела одну из моих прехорошеньких каскеток с двумя перьями марабу». Когда подъехали к особняку, оказалось, что уже половина пятого: часы Анны отставали на целых 25 минут. Но, к счастью, этого никто не заметил. Каждый был занят собой.

«[В гостиной] собралось всего четырнадцать человек — шесть дам и восемь кавалеров», — сосчитала Листер. Пройдя сквозь строй военных и штатских и дотронувшись до щеки каждого господина (так велел этикет), Энн и Анна дружески расцеловались с князем — он приложился к их ручкам, они чмокнули его в лоб. От прелестных дам и предвкушения обеда его лицо раскраснелось, глаза блестели. Дмитрий Владимирович выглядел бодрым и, пожалуй, чуть озорным — седой локон надо лбом петушьи хохлился.

Анна осмотрелась. Просторная раззолоченная гостиная была набита по-голицынски дородными предметами: коренастые русской работы диваны, широкие мягкие ампирные кресла с грифонами и лебедями, резные дубовые шкафы с книгами и фарфором, грузные бархатные портьеры с жирными золотыми кистями, портреты с пучеглазыми генералами в пухлых рамах. У окон накрыли пышный закусочный стол, но Анна, занятая великосветскими знакомствами, не успела оценить его тяжелые гастрономические прелести. Вначале Голицын представил ей свою крестницу, Софью Апраксину. Затем подвел к супругам Гудовичам. Мудреные фамилии остальных она не записала, запомнив лишь громкие титулы — трое князей и два графа. Затем любезный хозяин провел их по анфиладе: «Большие красивые апартаменты, гостиная и все прочие комнаты. Князь показал нам покои княгини, но они не освещены, так как супруга все еще в отъезде».

Как только вернулись в гостиную, двери распахнулись, вышел комично важный камердинер с белоснежной салфеткой, обернутой вокруг руки, и зычно объявил, что кушать подано. Гости разбились на пары — кавалеры вели дам. «К столу меня сопровождал князь… не помню, как его звали. Он сел от меня слева. А племянница Голицына — от меня справа, рядом с ней — Энн. Почти напротив меня сидела графиня Гудович, между какой-то княжеской парой». Скрупулезная, но себялюбивая Листер умолчала о том, что место, которое ей назначили за столом, было не первым и не главным. По традиции самых важных гостей хозяин сажал слева и справа от себя, а прочих — дальше, согласно их чину и происхождению. Анна сидела посередине, всего лишь слева от княжеской племянницы.

Столовая ей понравилась: «В центре потолка — огромная люстра. И по одной большой жирандоли в каждом углу столовой. На столе четыре стеклянных канделябра по семь свечей. Комната очень большая и красивая». Камерные обеды сервировали у Голицына по-русски — блюда выносили по очереди, одно за другим. Вначале подали суп с традиционными пирожками, потом несколько видов горячего, жаркое из свинины, гусей, каплунов, потом пироги, паштеты, сыры, маринады и десерт. Обедали чуть больше часа. И, насытившись, вернулись в салон — шуметь, смеяться, шутить. Через полчаса англичанки откланялись: «Мы уехали в 18:15 по моим часам, но они опаздывают, и, значит, было 18:40».

У Гудовичей и Толстых

По заведенному обыкновению, когда гости просили хозяев дома их принять, они оставляли свои карточки и ожидали ответных писем. После вечера у губернатора Листер разослала визитки новым прелестным знакомицам и первой получила весточку от Екатерины Николаевны Гудович — та приглашала 11 ноября на ужин.

Ее супруг, граф Андрей Иванович, в прошлом был боевым генералом. После Заграничного похода русской армии 1813–1814 годов, получив отставку «за ранами», перешел на покойную кабинетную должность предводителя московского дворянства. Но старых военных привычек не оставил: щелкал каблуками, придерживал левой рукой шпагу-невидимку, орал на чиновников, как на солдат. Впрочем, с супругой был нежен. Они жили душа в душу. Гудовичи занимали половину особняка, выходившую на Брюсов переулок. В другой части, окнами на Тверскую, жил с семейством старший брат графа — Кирилл. Дом был таким огромным, что братья почти не виделись и, кажется, даже не вспоминали друг о друге.

Половина Андрея Ивановича славилась на всю Москву хлебосольством, русскими обедами и костюмированными вечерами, которые устраивала Екатерина Николаевна. В прежние времена считавшаяся первой московской красавицей, она и в свои благородные шестьдесят лет сохраняла приятные черты, интересовалась модами и очень любила переодеванья — то рядилась боярыней, в жирную шубу и шаль с повойником, то изукрашивала перьями диковинных птиц свои шляпы, превращая их в гнезда, лакеям велела выезжать в медвежьих киверах «бонапартэ», а кучерам сшила меховые тулупы по десять тысяч рублей. Словом, была настоящей московской гранд-дамой.

На вечер, помимо Энн и Анны, Гудовичи позвали еще человек десять близких друзей. Англичанкам хозяйка определила почетные места, усадив подле себя. Листер торжествовала — она наконец в центре внимания, ей улыбаются, с ней жаждут познакомиться crème de la crème Первопрестольной. Фамилий она, конечно, не запомнила, но точно знала, что вот та старушка слева — светлейшая княгиня, а рядом — граф N, дальний родственник княжны, сидящей напротив дочери хозяйки, мадам Эрнестины, которая замужем за генералом Дохтуровым. Ее наперебой расспрашивали — о странствиях, поездках, о том, не опасно ли, не боится ли, одна, в Сибирь, в Персию… Подали кушанье — как всегда у Гудовичей, сытное и русское: «Я ела суп, котлеты, зеленый горошек, компот из маринованной клубники, пила вино и квас».

Но главным угощением вечера была Софья Голицына, красавица чуть за тридцать. Листер не могла глаз от нее отвести. Ей шепнули, что она первая belle Москвы. Голицыной стала по мужу, князю Андрею Михайловичу, генералу с пышными бакенбардами. По рождению она — Балк-Полевая, дочь русского дипломата. Но Анна решила, что Софья происходит прямиком из итальянского Возрождения. Приятный удлиненный овал лица, матовая, словно тронутая утренним тосканским солнцем, кожа, высокий гладкий мраморный лоб, точеный нос со вздернутыми своенравными ноздрями, изящные уверенные штрихи неаполитанских бровей, миниатюрный рот с тонкими губами, мягко сложенными в загадочную леонардовскую полуулыбку. И глаза — вытянутые, миндалевидные, изумрудно-зеленые, лисьи, с кокетливой острой хитринкой — миланские глаза. Глаза мадонн Луини. Она будто сошла с его картины и теперь молчаливо, насмешливо и лукаво наблюдала пошлую жизнь вокруг.

Портрет С. П. Голицыной

Как она была прекрасна. И сколь многих пленяла. И каждый на свой лад воспевал ее красоту. Ее сравнивали с Ревеккой из романа «Айвенго», обращались к ней по-старомосковски «наша премудрость свет-Петровна». Поэт Языков, каламбурно терявший дар речи при виде Софьи, настрочил панегирик, объявив ее «земной прелестной розой». Для саркастичного Петра Вяземского она была «иудейской царицей, парижской красавицей, слишком даже красавицей». Он же величал ее «багряницей» — за неестественно алые щеки. Услышав от кого-то за ужином это прозвище, Листер перевела его по-своему — painted beauty, «накрашенная красота». Впрочем, пошлый румянец Софье шел — ведь и миланские мадонны были слегка вульгарны.

С гостеприимными Гудовичами распрощались около полуночи. Графиня Екатерина Николаевна взяла Анну за обе руки, словно они были тысячу лет знакомы, нежно обняла и поцеловала. «Быть может, я ей уже немного нравлюсь?» — спросила себя Листер. В любом случае ей были по душе и эта русская традиция, и сама полная стареющая хозяйка.

На первом вечере у Голицына англичанкам представили молодую прелестную крестницу князя, Софью Апраксину. И теперь с ними мечтала познакомиться ее мать, Софья Петровна, урожденная графиня Толстая, которую в обществе называли Фофка. 22 декабря она прислала приглашение на семейный музыкальный вечер.

Графиня жила в старинном особняке в Леонтьевском переулке. Ее муж, Владимир Апраксин, трагически скончался от холеры в 1833 году. Вдова мужественно взяла себя в руки, переключила нерастраченную любовь на детей и престарелого больного отца. Вечера у них редко были на широкую ногу: Апраксина-Толстая тогда считала деньги, не желая беспокоить больного папа и тратиться на шумных вечно голодных гостей. Она собирала у себя лишь самых близких, но кормила их по хорошей толстовской традиции отменно.

Энн и Анна приехали около восьми. Гости собирались в салоне — приветствовали хозяйку и переходили к столу с легкой закуской, чаем и пирожками. К Листер мгновенно подлетел брат Софьи, граф Егор Толстой, узнав, что она самоотверженная путешественница. И этим спас ее положение — вот уже десять минут Анна тщетно пыталась найти общий язык с соседом, туговатым на ухо стариком Нарышкиным.

Темные полувосточные живые глаза Толстого искрились, щеки надувались, кавалерийские усики ходили щетками. Он без конца жестикулировал и травил байки — о том, как воевал в Персии, как в славном 1828-м брал крепость Анапу, о любимом Кавказе, куда всем сердцем стремился. «Граф посоветовал, когда мы доберемся до Тифлиса, непременно посмотреть античные развалины в 18 верстах от города и съездить в Кутаис. Он считает, что местное начальство сделает все, чтобы помочь нам в нашем предприятии. Посоветовал посетить Эривань, довольно персидский город, недавно завоеванный Россией, — можно также добраться до вершины Арарата. Однако Толстой сомневается, что мы сумеем пробраться в Персию, там все еще сильны восточные традиции — женщин на улицах нет — и редкие мужчины-путешественники отваживаются туда ехать. Но и они, добравшись до Персии, пытаются сразу связаться с дипломатической миссией или какими-то европейскими представительствами — для собственной безопасности».

Следующей весной граф собирался в Англию и перепорхнул с кавказской темы на Лондон, банки, промышленность, развлечения… К их компании вскоре присоединился другой заядлый путешественник — Алексей Бахметьев. Старик Нарышкин, вновь потревоженный, переполз, ворча, на дальний диван и там задремал покойно.

Бахметьев был чиновником не слишком высокого ранга, и, казалось, служба его совсем не занимала. Его занимали науки — история, сфрагистика, ботаника, физика, химия. Он талантливо управлял мануфактурами и хрустальным заводом, доставшимися от отца. Много читал, вечно чему-то учился и путешествовал. Прекрасно говорил по-английски и даже внешне напоминал англичанина: продолговатое породистое лицо, тонкий нос, благородная бледность, золотистый венчик волос над высоким умным лбом, прозрачные рыбьи глаза, тяжеловатый подбородок — совершенно лоуренсовский живописный тип британца.

Бахметьев бахвалился — он тоже покорял горные вершины и, между прочим, раньше мисс Листер взошел на Пик-дю-Миди в Пиренеях. «Вас ведь доставили туда в экипаже, не так ли?» — поинтересовался он. Анна фыркнула: «Нет! Энн поднялась верхом, но я — я проделала весь путь пешком. До самой вершины! И после покорила Виньмаль!» Бахметьев изобразил на своем лессированном британском лице легкое удивление. “Oh, really?” — процедил он высокомерно и склонил голову — ну хорошо, так и быть, он весь внимание, он готов услышать дамские басни. Анна сделала вид, что не заметила оскорбительной иронии, и начала рассказ.

3300 метров над землей

Пик-дю-Миди — вздор, гнилой зуб в пиренейской пасти. Каких-то 2900 метров. Пустяк. Она держала курс на Виньмаль — адова высота, 3300 метров, не шутка. Они выехали с мисс Уокер в июле 1838-го.

Около недели нежились в Сен-Савёре — живописное место. Воздух, пейзажи — божественные. Набирались сил. И потом — en route, вперед, в горы! Их сопровождали месье Санжу и месье Шарль. Заночевали в крестьянской лачуге в Жедре, хозяин сварил им жирную кашу на молоке. Встали до восхода солнца — и в поход. Часа четыре поднимались на Пти-пик. Оттуда всего за семь минут дошли до Гран-пика. У нее чертовски кружилась голова — не понимала, от чего больше: от недостатка кислорода или божественных видов. Под ногами ее альпийских подкованных бутс расстилались зеленые дали, скалили белоснежные клыки серо-черные горные кручи. Прекрасная Виньмаль казалась ей равновеликой и уже почти покорилась — еще только один день, всего пара шагов до нее.

Схема основных пиренейских вершин, включая Потерянную гору и Виньмаль

Вид на Пиренеи

Всем было известно, что из Франции пути на вершину нет и гору не одолеть. Но судьба к Анне благоволила. В Жедре сказали, что двое местных смельчаков недавно туда пробрались и готовы довести первого, кто предложит хорошие деньги. Какая удача! Мгновенно нашли этих двух скалолазов — Казо и Гийембе. Когда те увидели, что вести придется женщин, закачали головами — не выйдет, нельзя, очень опасно, поход не для дам. Но тем лучше! К счастью, месье были сребролюбивы и мгновенно позабыли о правилах, риске и вопросах пола, как только Листер достала кошелек. Быстро собравшись, выступили в Гаварни. Там до них долетели известия, что сам принц Ней, сын героического маршала, тоже спешит на Виньмаль — продажные Казо и Гийембе обеспечили его лучшей картой и вызвались сопроводить. Однако! Соревнование с мужчиной, да еще с самим Неем — это, пожалуй, вызов. И значит, нужно спешить — она должна покорить Виньмаль первой. Англичанка не проиграет французу, да еще бонапартисту! Вперед!

В три часа дня 5 августа — погода, к счастью, была хорошей — они двинулись верхом к лачуге — последнему пункту перед Виньмаль. Мисс Уокер осталась в Гаварни — у нее не было ни сил, ни желания покорять горы. Анна с проводниками ползла на лошадях четыре утомительных часа строго вверх, по диагонали. Голова кружилась, в ушах звенело, ее даже, стыдно сказать, мутило по дороге. Но добрались, слава Богу. Заночевали в крестьянской хате в Сосса-Деба. Спать пришлось на холодном каменном полу — вместе с ее гидами и пятью пастухами. Это было непросто. Это не то, к чему она привыкла. Спала скверно. Но усталость как рукой сняло, когда рано поутру 7 августа она вышла из хаты и увидела справа в ослепительном блеске утренней лазури свою спесивую красавицу — Виньмаль!

Вперед, вперед, подгоняла она проводников. В руках альпеншток, в душе приятный щекочущий страх и радость от предчувствия скорой победы. Выехали ровно в 2:45 утра. Около пяти позавтракали, передохнули и двинулись дальше. Месье Казо уверял, что не ожидается ни снега, ни ветра, ни льда, что подъем будет легким и недолгим — всего шесть часов. Были и снег, и ветер, и лед. Они мужественно продирались вперед, иногда вслепую, целых десять часов. Анна то надевала, то снимала кошки — к счастью, захватила их вместе с парой кусков хлеба, галетами и фляжкой живительного бренди. Костюм ее был самым обыкновенным, не походным — жилет, теплые панталоны, носки, черное платье из мериносовой шерсти, чепец — она ведь приличная дама, и даже на высоте 3000 метров бонтонность никто не отменял.

Из-за туманов и снега промокли насквозь, но шли вперед — стиснув зубы, стиснув в руках альпенштоки. Они ползли бесконечно долго, по отвесной скале, все вверх да вверх. Не хватало уж сил. Сердце бешено колотилось. Черные круги вертелись перед глазами. Анну мутило, бросало то в жар, то в холод. Но, к счастью, продрались — прошли сквозь облака. Вновь засветило солнце. Оставалась еще какая-то сотня метров. И вот в час дня — наконец-то виктория! Они дошли, добрались до самой вершины Виньмаль! Вокруг — каменные сточенные временем клыки Пиренеев и необъятное истово-синее небо. Они стояли молча секунд, наверное, двадцать, потом принялись поздравлять друг друга с победой, которую самоуверенная Анна предвидела и запаслась толстой стеклянной бутылью. На куске бумаги написала свое имя и фамилии проводников — Казо, Гийембе, Шарль, Санжу, скрутила листок, вложила в бутыль, хорошенько запечатала, утрамбовала в неглубокой лунке и завалила булыжниками. Получился эдакий памятник — их усилиям и победе над условностями, обществом, мужчинами, чертовым французским принцем. В этой гонке он пришел вторым. Она была первой!

Гости, собравшиеся вокруг Листер, слушали затаив дыхание. Стояла пронзительная тишина. Было слышно, как вздыхали часы в углу, как прислуга позвенькивала тарелками в столовой. Дамы округлили глаза, прижали ладони к декольте — им было страшно за мадам Листер. Толстой, прищурившись, пощипывал щеточки усов. Старик Нарышкин застыл с открытым ртом и ладонью у глухого уха. Бахметьев, подавив удивленье и ревность, снизошел до поощрительного «браво!». «Браво, браво, мадам Листер», — подхватили остальные. «Вы герой, вы пионер». — «И настоящий солдат! Побила каналью француза», — крякнул Нарышкин.

Но «каналья француз» оказался хитрее. Анна умолчала о том, что принц Ней, забравшись на Виньмаль, объявил всем, что стал первым. И оба корыстных проводника это подтвердили журналистам. Листер спохватилась, переговорила с местным адвокатом, потом с гидами — угрозы подействовали, месье Казо подписал бумагу, что именно она, английская путешественница Анна Листер, 7 августа 1838 года первой в мире покорила вершину Виньмаль. Время, однако, было упущено — новости о чудесном восхождении Нея покатились с гор прямиком в газеты. Французы признали сына маршала первым. И лишь безымянный редактор малотиражной никчемной газетки мелкими буквами осторожно впечатал примечание: «Мы, однако, заметили, что некая английская леди за четыре дня до принца Нея совершила восхождение на Виньмаль».

Гости зашумели, вспомнили про чай и ватрушки, расселись на диваны. Вечер продолжался. Когда все подкрепились и всласть наговорились, дочки хозяйки, двенадцатилетняя Мария и восемнадцатилетняя Наталья, исполнили несколько музыкальных пьес. Младшая бойко играла на фортепьяно, болтала ногами и гримасничала. Старшая бледным надломленным голоском выводила по нотам какой-то старинный мадригал и краснела от мужских взглядов. За девочками зорко, сквозь золотые очки, наблюдал их наставник, господин Мейер, выписанный рачительной маман по рекомендациям из Петербурга: «В Москве он уже год. Действительно очень хороший музыкант».

После легких закусок, птифуров и лимонада дочери затеяли кадриль, к ним присоединились мальчики, потом их отцы и, наконец, дамы. Танцевали вальс. В 11 вечера гостей пригласили к столу. Рассаживались по билетам. Возле каждого прибора стояла именная карточка. Вечер был семейным, и потому хозяйка посадила рядом с собой родственников, а всех прочих — дальше по длине стола. Слева от Анны клевала носом какая-то старая графиня, кузина супруги астраханского губернатора. И даже пышные толстовские яства не могли пробудить ее от векового сна. Справа уселся высокомерный чиновник «с несколькими орденами на фраке, недавно прибывший из Саратова» — он открывал рот лишь для того, чтобы положить кусок кушанья. Поговорить было не с кем, и Листер переключилась на еду: «Ужин начался с супа — по русской традиции. Потом подали маринад (очень хороший) из рыбы и превосходные отбивные телячьи котлеты в панировке, потом, кажется, еще одно мясное блюдо, похожее на хаш, потом принесли блюда с жареными курицами, нарезанными кусками, как обычно, — думаю, для одного такого блюда нужно несколько куриц, — потом сладости, маринованные фрукты, пудинг из риса (но белый, приготовленный с миндалем и поданный с оршадом) и в конце маленькие конфетки, очень симпатичные, в форме шариков, и так далее. На столе стояли декантер с водой и бутылка столового вина — каждая на двух персон. Благородное вино разливали по кругу, как мне кажется, сразу после супа. Потом было шампанское, и в конце, перед десертом или во время него, подали ликеры. За ужином я увидела только одного слугу в ливрее (сине-алой с серебряным прибором), все остальные были в цивильных [черно-белых] костюмах».

Перед подачей десерта важный сосед наконец заметил Анну и задал неуклюжий английский вопрос из гимназического учебника — как она находит Россию. Листер, не задумываясь, ответила цитатой оттуда же: «Я нахожу ее очень красивой». Поговорили. Чиновник помолчал, подумал — и перешел на французский и на себя, рассказал, где он служит, за какие кабинетные подвиги имеет Владимира на шее и Анну на груди. Услышав, что англичанка собирается в Саратов, он поднял бровь, скривил рот и прошипел: «Моя дорогая мадам, в Саратове нет снега. И не предвидится в ближайшие месяцы». Сказал так, будто Анна просила его о надбавке к жалованью. «На санях вам туда не доехать. Надобна кибитка на колесах. И значит, с собой вам нужно везти экипаж. Словом, бросьте эту идею. Путешествие зимой — невероятно трудное предприятие».

И тут пробудилась дремавшая слева графиня. «Путешествие? Какое путешествие? Куда?» И, не расслышав ответ, закурлыкала по-французски, что и сама очень любит сие развлеченье, что бывала всюду, в Польше, Германии, Франции, и собирается вскоре на туманный Альбион. Листер громко, в самое ее графское ухо, заметила, что она едет совсем в другом направлении — на восток, в Сибирь, в Астрахань. Старушка окончательно проснулась, заморгала глазами, калачом округлила рот и заквохтала: «Ни в коем случае, это опасно. Это так неудобно — путешествовать по России. Что вы будете там делать? Как будете там выживать? Где будете спать? Кто вас будет кормить? Нет, я не понимаю сей юношеской бравуры и готовности к самопожертвованиям». Это было так забавно — местные вельможи, все патриоты, все из древних русских родов, боялись России и в унисон отговаривали Анну ехать на восток. «И я им отвечала — nous verrons, увидим. В любом случае я не ищу легких путей и не боюсь препятствий».

У Апраксиных

Листер быстро подружилась с московской красавицей, Софьей Апраксиной, которую впервые увидела на вечере у Голицына. Они посылали друг другу записочки, забегали без приглашения днем, на минутку. Софья Петровна отправляла англичанкам своих модисток, швей, скорняков. «У ее сапожника я заказала одну пару высоких сапог до колена для Энн и такую же пару для себя, каждая — по 20 рублей».

Восьмого января, в разгар Рождества, Софья пригласила их на бал. Приехали в десять вечера. Гостиная была уже полна — приятный взволнованный шум, черно-белые фраки, золотые гирлянды мундиров, мраморные дамские плечи, визгливые дети. Только Анна пригубила чай и потянулась за сдобной ватрушкой, камердинер объявил начало бала. Перешли в украшенный лепниной светлый зал, выстроились попарно. Кокетливая кадриль сменила модный вальс и обратилась в огненную галопаду. Но в тот вечер Анна исполняла собственный оригинальный танец — проворный котильон с аристократией. Она перелетала от одной разгоряченной дамы к другой — знакомилась, шептала комплименты, к ней подводили барышень, ей представляли кавалеров — граф, князь, сановник, действительный тайный… Голова кружилась от титулов, чинов и званий, от сладчайших звуков их чудных фамилий: «Меня представили княгине Мишель Голицыной. Потом ко мне подошла мадам Нерпильева. А после Мишель Голицына познакомила меня с баронессой Розен, которая попросила оставить ей мою визитку — я очень рада. Потом познакомилась с князем Мещерским. После ужина была представлена княгине Арбалинской и княгине Волконской. И познакомилась с княгиней Щербатовой. Чудесный, восхитительный бал!»

Визитам не было конца. Весь декабрь и январь они с Энн разъезжали по гостям, принимали вельмож, получали записки от еще незнакомых важных персон, отсылали карточки и мчали на очередной обед. Ей нравился этот резвый головокружительный котильон.

Двадцатого января к ним в отель приехала Мишель Голицына, поболтать. Милая, приветливая, обходительная, чудо как хороша, несмотря на свои сорок три. «Она мне очень, до чрезвычайности понравилась», — призналась Листер. Мишель ее звали по мужу, князю Михаилу Голицыну. Ее настоящее имя, к вящему удовольствию Листер, было Анна. Она происходила из рода Вяземских, отец — чиновник высокого ранга, действительный тайный советник. Княгиня увлекалась искусством, литературой, много путешествовала и с порога засыпала тезку вопросами об Англии, Галифаксе, о покорении Пиренеев. Листер с удовольствием отвечала и легко, по-мужски заигрывала с Голицыной, оказавшейся приятно отзывчивой на ласковые шутки и чувствительной к историям. Она слушала Анну, как ребенок, распахнув выразительные серо-зеленые глаза, приоткрыв алый рот — очень сопереживала. Они провели два чудных часа. Расставаясь, Анна передала визитку от своей подруги, тоже княгини, Черкасской, желавшей скорее познакомиться с доблестной британкой.

Портрет А. Н. Голицыной. С. Шерадам. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2022. Фотография П. С. Демидова

Они встретились 23 января в особняке Мишель на Тверской. В девять часов вечера в барственном малахитовом салоне с кряжистой мебелью и пудовыми екатерининскими канделябрами накрыли легкий чай с десертом и сладкими винами. Две незнакомые Анне гранд-дамы нервно суетились возле серебряных блюд с пирожками. Графиня Панина с дочерью уютно ворковали на диване за чаем.

Черкасская опоздала. Она вошла в гостиную последней, вернее, вплыла, вскользнула, вдруг возникла в провале смутной беспредельной анфилады. Она казалась в ту минуту мадонной кисти католика-испанца, рыдавшего при виде женской красоты и красоты страданий. В ту минуту она была страдалицей, Мадре Долорозой, прекрасной, печальной, нездешней, в траурном хитоне, монашеской вуали, в слезах молитв, раскаяний и покаянных просьб, катящихся по восковому лику. Ее звали Надежда.

Она помешкала в дверях, словно раздумывая, ступать ли из картинной рамы в многогрешный мир. И наконец вошла. Вуаль рассеялась, слезы потухли. Но остались трагичность, красота, траурное платье и неизъяснимая певучая грусть темных глаз.

Надежда присела на диван. Вокруг с шепотливым шелестом улеглись полувоздушные шелка. Мишель подвела к ней Листер, коротко представила. Заученно отвечая на вежливые, порядком уже надоевшие вопросы о семье, путешествиях и России, Анна пристально рассматривала картинный лик княгини, скользила глазами по изможденному матовому лицу, слегка оживленному медвяными отблесками свечей, по худой шее и острым плечам, обтянутым печальным шелком. Ее длинные руки были от Эль Греко, их мертвенная белизна — от Гойи.

И все же — почему такая меланхолия, к чему глубокий траур? Княгиня прочла эти вопросы в глазах Анны и немного о себе рассказала. Детство ее было безоблачным — отец, нижегородский губернатор Крюков, хлебосольный, богатый. Мать — англичанка, Элайза Манжен, в России звалась Лизаветой Ивановной. Оба брата, Саша и Ника, окончили пансионы. Первый поступил в ополчение и отправился с русской армией в Заграничный поход. Второй стал прапорщиком по квартирмейстерской части. Она вышла замуж за князя Николая Бекович-Черкасского, молодого офицера с горячей кабардинской кровью. Потом начались несчастья. Муж скоропостижно скончался. Братьев за связь с декабристами лишили дворянства, отправили на каторгу. Позже наказание смягчили, разрешили переселиться в Минусинск. Там они обзавелись собственным домом. Александр занялся хозяйством, Николя ему помогал, пел в хоре и делал мебель, как заправский столяр. Но несчастья не кончались. Совсем недавно умерла ее девятнадцатилетняя дочь, с детства много болевшая. Надежда перевезла ее, маленькую, в Европу — там ей стало лучше. И вот через много лет решила показать ей родину. Привезла в Россию зимой, не подумав, позабыв о холодах, пронизывающих ветрах. И дочь вновь захворала. Кажется, это была горячечная лихорадка. Княгиня едва пережила ее кончину. «Сама Черкасская тоже часто хворает. У нее очень слабое здоровье». И от этого Надежда казалась Анне еще прекраснее, ее так хотелось утешить, подставить мужское плечо, защитить.

Черкасская, которой понравилась странная английская мисс, любезно пригласила к себе на вечер. «Приехали к ней в 20:30. В гостиной уже сидела Мишель Голицына с какой-то дамой и господином. Позже пришли еще несколько военных в мундирах. Когда подали чай, явился князь Мещерский, потом еще пара князей. Был прекрасный вечер, вкуснейший чай, отменный обильный ужин, превосходное мороженое, изысканное легкое белое вино Мускат Люнель».

Потом Анна села играть в преферанс — он только входил здесь в моду. Ей кратко объяснили правила и перевели французское название на английский — favorite. Листер, игравшая в карты с юности, с йоркширскими пехотинцами, галифакскими джентльменами, парижскими бо и каталонскими крестьянами, быстро уловила суть: «К счастью, Энн была так увлечена разговором с англичанкой, спутницей княгини Черкасской, что не заметила, как я начала играть».

За стол сели вчетвером — Листер, Мишель Голицына, какая-то дама и какой-то князь. Туз выпал Голицыной, и она сдавала. Княгиня азартно вистовала, разыгрывала мизер, хватала взятки, и князь, ее сосед, не отставал. Анне карта не шла, к тому же ее отвлекала Мишель — расспросами, анекдотами и живыми глазами, которые от близости свечей вспыхивали изумрудами. Анна никак не могла сосредоточиться на прикупах и распасах. Расчеты покатились к черту. Она пасовала. И позорно проиграла Голицыной 8 рублей 55 копеек серебром — через пять лет после того, как в Петербурге офицер Герман проиграл свою жизнь дьявольской усатой однофамилице княгини. Наутро Анна заехала к Мишель отдать карточный долг.

С Черкасской она виделась еще несколько раз. И каждый раз, позабыв о приличиях и осторожности, бессовестно любовалась ею, пила глазами красоту и темную печаль ее глаз: «Как же она очаровательна. Стройна, элегантна и чрезвычайно интересна внешне!» Она опять влюбилась. Она влюбилась в портретную черную даму, грациозную печальную Мадре Долорозу. И когда, отходя ко сну, шептала молитвы — в московской гостиничной спальне, в станционной унылой комнатке, в печальной кизлярской лачуге, в гаремных альковах бакинского сераля, в палатке, в седле, в кибитке, в какой-то дрянной сакле с прохудившейся крышей, — она обращалась к своей Долорозе, к Надежде. Она видела в ее темных бездонных глазах зовущее холодное небо и чувствовала на губах ее горячие прощальные слезы.

В кругу Паниных

«Симпатичная, общительная, милая, пожалуй, будет нам полезна», — размышляла Анна, пока ее очаровательная гостья, Александра Панина, щебетала на великосветском французском языке. Не ее, конечно, тип — сдобная, пухлая, с упругим двойным подбородком, заметно старше своих сорока лет. Но у нее выразительные бархатистые серо-зеленые глаза с озорными искорками, матовая кожа с легким румянцем, детские алые губы и теплые маленькие руки, которыми она нежно обхватила Анну при встрече. Она обворожительно улыбалась, обнажая мелкие жемчужные зубы. Она умела рассказывать анекдоты и любила сплетни. Но главным ее достоинством был супруг — граф Александр Панин, великий чиновник и меценат, библиофил, агроном, любитель всяческих наук. С ним Листер мечтала познакомиться, и, узнав об этом, Александра пригласила их на обед 5 ноября.

А. Н. Панин. Миниатюра неизвестного художника. 1815–1818 гг.

Панины жили в особняке на Никитской улице, граф с женой на втором этаже, а на первом — его мать, Софья Владимировна, вдова графа Никиты Петровича, который режиссировал драматичное убийство Павла I. Александр Никитич был необыкновенно породистым господином, но слегка неухоженным, пугающе высоким и комично неуклюжим. Не знал, как разложить длинные руки и куда пристроить огромные ступни, чтобы не отдавить ножки дамам. Когда-то рост ему помогал — в войну с Наполеоном его, двадцатидвухлетнего каланчу, записали в кирасиры. Он наловчился махать тяжелым палашом, отлично держался в седле. В сражении под Лейпцигом заслужил отличие — орден Святого Владимира 4 степени с бантом. С кирасирскими латами распрощался лишь в 1825 году — в чине полковника вышел в отставку. Но никогда не считал войну своим призванием.

С юности Панин любил науки и всегда чему-нибудь учился — выписывал газеты, медицинские и сельскохозяйственные журналы, собирал библиотеку, зорко следил за тем, что происходило в вольной науколюбивой Европе. В 1830-м стал чиновником особых поручений при Московском учебном округе. По долгу новой службы он фанатично надзирал за учебными заведениями, в особенности за университетом — следил, что делали студенты во внеурочное время, что говорили профессора, не болтали ли чего-нибудь опасного, недозволенного. Панин душил свободу, но поощрял искусства. Говорил всегда сдержанно и по делу — ничего лишнего, ничего, что посторонним знать не следует. Но то, что не мог сказать, выражал ехидным блеском глаз. Странный был человек, Александр Никитич, сложный, противоречивый. И этим очень привлекательный.

После обеда, провожая англичанок к экипажу, он любезно согласился стать их проводником в научную Москву. Первым пунктом образовательного тура граф назначил Музей естественной истории, который лично патронировал. В 1750-е годы уральские промышленники братья Демидовы подарили Московскому университету коллекцию минералов, купленную их просвещенным батюшкой Акинфием в Германии. Собрание расширялось, обогащалось подношениями, прирастало коллекциями — в начале 1800-х к нему присоединили кабинет натуральной истории княгини Яблоновской. Тогда же университет получил от Павла Демидова библиотеку, еще один кабинет натуральной истории и средства на его содержание. Кафедру естествознания назвали в его честь — Демидовской. Когда Листер приехала в Москву, музей уже находился в новом здании, в бывшей усадьбе Пашкова.

«В музей выехали в экипаже графа Панина (салон на четверых), приехали в 11:45. Господин Карл Рулье, зоолог [первый хранитель музея], показал нам наиболее любопытные образцы — один огромный диоптаз, минерал, а также золотые и серебряные самородки и платину в порошке, мы видели изумруды, белый топаз — вероятно, около 14 фунтов, и, скорее всего, найден он был в Сибири. Граф Панин обратил наше внимание на чучело бело-серой утки с Камчатки с клювом, как у попугая. Мы видели два или три ящика с насекомыми (в том числе жуков из Бразилии), однако я не настаивала на большем, так как почти ничего не смыслю в энтомологии. Библиотека серьезно расширена усилиями графа Панина, он сообщил, что до него руководство библиотеки обманывало императора Александра I, покупая ненужные и дешевые книги. Теперь все иначе — библиотека богата важными сочинениями по науке. Пробыли в музее до 13:00».

То ли от вида распотрошенных тварей, то ли от блеска самородков у дам их просвещенной группы вдруг сильно разболелась голова. Графиня с дочерями и двумя гувернантками поспешила вернуться домой, оставив англичанок на попечении Александра Никитича. Не теряя времени Энн, Анна и граф помчались в клинику по соседству.

«Лекционный зал небольшой — на 15 человек. Профессор только что закончил лекцию, и студенты расходились. Инструментов мало. Самый лучший здесь — это лондонский набор медицинских инструментов Савиньи, которому уже 30 или 35 лет. Видели пилу для удаления мелких костей. Лучшие производители пил — в Мюнхене, наши, лондонские, на втором месте. Один профессор хирургии заметил, что английские хирурги лучше французов. И, как заметил граф Панин, Франция — это электрическая машина Европы, она лишь развивает и распространяет те идеи, которые приходят в голову немцам и англичанам. В прошлом году в клинике проходили лечение 500 пациентов. Поскольку анатомический кабинет был закрыт, мы пошли в клиническую лабораторию. Она чистая и опрятная. Возглавляет ее немец из Митавы. Ради нас он провел ряд манипуляций с калием, положил его в воду, отчего тот загорелся и взорвался. Потом он присел к выдувной трубке, чтобы показать нам, как выдувать стеклянные пузыри. Но бедняга так нервничал и дул так сильно, что пузырь лопнул. При лаборатории есть небольшой амфитеатр, такой как в Париже. Здесь все было сделано на средства графа Строганова. Новая лаборатория обошлась в 100 тысяч рублей. Граф Строганов прикладывает все силы и задействует все связи, чтобы сделать это место известным. Он истинный меценат России».

Около двух вернулись в панинский особняк. Пили ароматный чай. Графиня угощала русским шоколадом, граф — разговорами о том, как стал чиновником, как ласково присматривал за учеными, какие книги писал и покупал. Потом обсудили дальнейший маршрут путешествия по России. В Астрахань доехать, пожалуй, можно даже зимой. В Сибирь сложнее, но не так опасно, как об этом толкуют. В Москве живет господин Эванс — с ним следует переговорить, он много знает. Прощаясь, уже на крыльце, Александр Никитич вручил Анне ценный подарок — увесистый кирпич «Почтовые дороги России», который она тщетно искала в Петербурге.

Девятого декабря англичанки вместе с Паниным побывали в школе рисования графа Строганова: «Основана старшим сыном графа [Сергеем Григорьевичем], которому нынче 75 лет и который участвовал в коронации нашей королевы и был в составе бригады генерала Розенберга в сражении при Ваграме. Школа основана лет 15 назад. Сейчас в ней 246 учеников. Учеба длится 4 года, и еще один год требуется, чтобы получить звание мастера 1-го класса. Здесь в основном обучают техническому рисунку — для фабрик, архитектурных чертежных и так далее. Ученики рисуют без линейки и ластика. Но четкость линии у двух воспитанников, которые пробыли здесь всего лишь 4 или 5 недель, потрясающая — они начинают с геометрических фигур, потом рисуют тело человека и потом некоторые модели колес, к примеру упомянутый графом Паниным новый тип водного мельничного колеса, которое крепится не вертикально, а горизонтально, и потому требует меньшего расхода воды».

Из училища переехали в типографию Московского университета, за которой приглядывал Панин. Печатали там не только учебники для студентов, эссе и книги профессоров, но и художественную литературу, газеты и журналы. «Здесь печатают московскую газету [“Московские ведомости”] — за один час 1300 экземпляров на 20 прессах. 12 тысяч экземпляров печатается два раза в неделю. Видела, как печатали четвертое издание Персидско-арабско-турецкого словаря. Потом зашли в кабинет к главному редактору газеты — маленький человечек, в два раза меньше графа, ростом почти с Энн, то есть 5 английских футов, но очень умный и, между прочим, изобрел способ печати рисунков с цинковых и медных дощечек так, что с каждого рисунка можно сделать тысячу копий. Любопытный на вид и очень интересный человек. Я пообещала, что расскажу о его изобретениях в Лондоне и Париже».

Здание Московского Николаевского сиротского института

Через два дня снова встретились с Паниным и поехали в Николаевский сиротский институт, в народе прозванный холерным. У графа были свои счеты с этой болезнью. В 1830 году в самый разгар эпидемии он стал попечителем Тверской части Москвы и боролся с холерой, как Дон Кихот с ветряными мельницами — зло, упрямо и комично. Объезжая больницы, увидел, что в одной из них пациенты отказываются мыться в ванных — боятся подхватить холеру. Делать нечего — Александр Никитич приказал наполнить ванну, позвал больных, разделся до исподнего и залез в воду по самое горло. Еле уместился в корыте. Каланча-граф, белый, голый, злой, с коленками у самого лица, рассерженно шлепал руками по воде: «Ну, смотрите — нет, ничего же нет в ней дурного!»

Эпидемия тогда унесла много жизней. Осиротевших детей определяли в воспитательные дома. В Николаевском институте жили дети умерших офицеров, чиновников и учителей. При нем же устроили «станцию для грудных малюток». В большом, похожем на вельможный дворец, здании, выходившем на Москворецкую набережную, было все: просторные дортуары, столовые и залы для построений, светлые и хорошо отапливаемые классы, чертежные и ремесленные мастерские, церковь, площадки для прогулок. Панин любил это место. И хотел непременно утереть нос англичанам, которые бахвалились тем, что в Британии — лучшие сиротские приюты.

«Мы приехали в 11:25. Большое красивое здание. Нас сопровождал главный надзиратель дома [Иван Антонович Штрик]. Институт поделен на две части — для мальчиков и для девочек. Друг друга никогда не видят. В каждой по 150 воспитанников. Спальни уютные и просторные, залы с колоннами. Я заметила, что, хотя в Англии есть удобные, хорошо обустроенные воспитательные заведения, они размещаются в домах, а не во дворцах, как здесь. Кухня, куда нас также провели, показалась нам пекарней — мы видели там только сдобу и печи. Повсюду необыкновенная, ослепительная чистота. Девочки одеты в плотные шерстяные зеленые платья, льняные белые пелерины и выглядят очень чисто и опрятно. Волосы зачесаны и убраны. Мальчики в бледно-зеленых куртках с васильковыми воротниками и обшлагами. Перед обедом они поют молитву «На благословение пищи» и «Боже, царя храни» — мальчики звучат лучше девочек, хотя последние поют под аккомпанемент инструмента. Мальчики из дома поступают сразу в университет и позже становятся либо чиновниками, либо военными. Девочки оканчивают заведение со званием гувернантки. Последние 13 лет император Николай занимался тем, что назначал русских повсюду — на все посты. И здесь — все то же. Иностранные гувернантки обходятся в две-три тысячи рублей в год, тогда как русская, могущая составить достойную конкуренцию, будет стоить дешевле — 500 рублей в год. То, что уже сделал император, достойно восхищения. Потомки назовут его Николаем Великим».

Хитрец Панин своего добился. Доказал англичанкам, что Россия — не страна казарм и тюрем. Что воспитательные дома здесь не хуже первых благородных британских пансионов. Его гостьи не могли скрыть удивления. Но граф, вероятно, и сам не ожидал, что жесткая и сдержанная пуританка мадам Листер проникнется вдруг теплым непатриотичным чувством к русскому царю, Николаю Павловичу, рассыплется в комплиментах и назовет его Le Grand, Великим.

С Паниным Анна говорила и о делах духовных. Граф, просвещенный рационалист, ум ставил выше чувств. О вере рассуждал нехотя, все больше отшучивался. Но его мать и супруга веровали громко, напоказ, от всей русской души. В своем особняке устроили часовню, при которой состояли несколько священников и камерный хор сладкоголосых юношей. Энн и Анна побывали там на службе 18 декабря: «Она длилась около часа. Мы стояли. Затем священник, облаченный в синие одежды, вышитые серебром, раздавал просфоры, но старой Паниной, матери нашего графа, преподнес маленькую симпатичную неразрезанную булочку. Граф взял кусочек просфоры, а Александра отказалась, потому что до службы она успела выпить чаю — здесь не разрешено пить или есть что-то перед службой. После окончания богослужения нас провели в алтарную часть — и мне показалось, что священник вкушал просфоры на завтрак. Потом мы поднялись на хоры, и там был устроен завтрак a la fourchette — хлеб, масло, икра, сыр, сосиски и слабосоленый лосось, порезанный на маленькие кусочки».

Александра Панина тоже иногда заводила с Анной разговоры о религии. Поинтересовалась между прочим, позволено ли детям в Англии читать неадаптированную Библию. Листер сперва даже переспросила, ей показалось, что она неверно поняла вопрос. Библию, целиком, детям? Конечно, в Англии ее читают от корки до корки. А как иначе?! Но графиня возразила: Библия не для детского ума и чувств, в ней много опасных мест и ядовитых тем, о которых даже взрослым стыдно говорить. Графиня вспомнила недавнюю историю: за обедом они рассуждали о Христе и Рождестве, и гувернер в шутку пожаловался, что родился в ночь с 24 на 25 декабря и, значит, у него два дня рождения. Все засмеялись, но вмешалась дочь Паниных Софья, одиннадцати лет, — мол, она знает похожий случай. Ее попросили объяснить, и девочка сказала, что читала у святого Луки в Писании: Христос стал выходить из чрева матери 24 декабря, а родился рано утром 25 числа. Все гости были в шоке, не знали, что сказать. И графиня запретила детям их семейства читать Писание.

Листер рассмеялась и возразила. «Я восхитилась острым умом их дочери и выразила удивление такой реакции родителей и бабушки-графини. Ничего дурного ребенок не сказал, ибо не ведает нечистого. Нечистое — в головах лишь тех, кто говорит о нем и повсюду его ищет. И я заметила дорогой графине, что головы англичан остаются чистыми и мысли — невинными даже после прочтения Библии целиком. Библия, на мой взгляд, была самым важным и ценным историческим свидетельством Рождения Христа. И будь я даже язычником, моими любимыми книгами были бы Библия и сочинения Геродота. Возможно, графиня продолжила бы этот разговор, но поняла, что я сама уже отравлена ядовитыми библейскими водами. Разговор был закончен».

Разногласия — у кого же их нет. Британец никогда не поймет русского. А раз так, то и спорить незачем, мудро рассудили Панины. Анна осталась их дорогой гостьей. Они водили ее в московские храмы, возили в роскошных графских санях на Москву-реку — показывали, как освящают воды в канун Крещения. Советовали непременно посетить Троице-Сергиеву лавру — сестра графа, Вера Панина, составила для путешественниц письмо на имя настоятеля. Это была несчастная женщина — во младенчестве ее уронили с балкона, она перестала расти, сделалась горбатой. Когда Анна с ней познакомилась, Вера уже страшно мучилась болями, редко покидала родительский дом, спала на полу на жестких матрасах. Испытания сделали ее мягкой, глубоко верующей. «Сутулая, но очень умная», — так о ней отозвалась Листер.

Панины развлекали англичанок и по вечерам. 28 ноября повезли в Большой театр: «Красивый, большой, заполнен почти целиком. Оркестровая яма разделена, как в Париже. Меньшая из двух расположена под передними ложами. В зале пять ярусов, исключая ложи бельэтажа. Частных лож, как в Лондоне или Париже, здесь нет. Все ложи одинаковые, как в народных театрах. И обзор отовсюду одинаков».

В тот вечер давали прелестный свежий балет Адольфа Адана «Дева Дуная», в двух актах и четырех картинах. Она — милая сиротка, Флер де Шан, легкая, воздушная, чистая, как ангел. Он — юноша Рудольф, оруженосец, служащий барону. Барон коварен, зол и влюбчив. Увидев девушку, он воспылал к ней страстью и решил жениться, но Флер де Шан любила лишь Рудольфа. В отчаянии она бросается в Дунай, за ней — ее Рудольф. На дне реки их встречает и венчает нимфа и, сговорившись с силами воды, возвращает пару в надводный мир… Это был один из любимых балетов царя Николая I. В партии Флер де Шан блистала Тальони. Но в те дни прима выступала в столице, и в Москве ее весьма удачно замещала легкая молодая Катенька Санковская: «Танцевала превосходно, ей чуть за двадцать, симпатичная, маленькая, грациозная».

4 декабря во Французском театре вместе с Паниными Энн и Анна посмотрели фарс: «Права женщин» (о борьбе дам за равноправие), о простодушном крестьянине и незваном полуночном госте, и трагедию Превеля о Марии, рабыне, которую хозяин силой отобрал у мужа: «Трогательная, хорошо сыгранная вещь, я выразила моим спутникам удивление тем, что пьесу о рабстве показывают здесь, в стране рабов».

У Паниных англичанки уютно и сытно ужинали — пили чай, играли в вист и бостон, от души смеялись. Александр Никитич сыпал остроты и угощал анекдотами из жизни сиятельных вельмож. Рассказывал, к примеру, как британский посол Кланрикард, знакомец Анны, заснул, сидя верхом, когда мимо проезжала в карете русская императрица, — она ждала поклона, но лорд кланялся лишь своим снам — сидел на кобыле и клевал длинным носом. Потом вспомнил курьезный случай из Заграничного похода 1814 года. Тогда он служил еще в Псковском кирасирском полку. Дело было в Париже. Пришел в театр, сел в партер и вдруг — свист сзади, кто-то хлопает по эполету. Обернулся — французы, красные, злые, руками машут и шипят: «Assis, assis» («Садитесь, садитесь»). А Панин-то — Панин сидит как сидел. Но раз так — он встал. И тут весь зал затих. Он раньше был высок, метра под два, сейчас уже не то — стоптался. Он поднялся — и все замолкли, смотрят, обомлевшие, на него. А он обвел глазами ложи и произнес: «Me voilà debout!» («А вот я встал!») И, усевшись, бросил залу: «Me voilà assis!» («А вот я сижу!») И весь зал рукоплескал этому великану, этому русскому кавалеристу, а барышни кричали: «Bravo, bravo!»

* * *

Александра Панина, любительница забав, как-то предложила Листер развлечься — поехать в настоящую русскую баню. Зима, холодно, сыро — самое время попариться. Анна видела бани в Финляндии и в Англии много читала о том, как чудно в России очищаются от скверны земной, как бьют себя березовыми вениками, льют кипяток на угли, млеют в пару и потом бросаются с головой, страшно вопя, в студеную жуть русской проруби. Нужно было испробовать и это. «Почему бы нет», — ответила она. И поехали в баню.

Их экипаж остановился у симпатичного ладного двухэтажного особняка. Оконца заманчиво перемигивались тенями в отблесках свечей — казалось, там веселятся, там в самом разгаре бал и танцуют мазурку. Но нет — это был не дворянский особняк. Это была русская баня, одна из лучших в Москве.

Вошли, бросили шубы в лапы приветливого швейцара, поднялись в бельэтаж. Через тусклую прихожую с призрачной мебелью и бледными квадратами гравюр перешли в раздевалку, золотистый зал в игриво-парижском стиле — с изумрудными обоями в мещанскую полоску, замершими в рокайльном экстазе канделябрами эпохи Людовиков и прелестными картинками в легком эротическом жанре. По периметру — мягкая мебель с османскими пуфами, как в лучших правобережных борделях. Разделись. Платья, корсеты, накорсетницы, юбки, панталоны, подвязки, чулки оставили на диванах вместе с прислугой. Расплели волосы и в одном исподнем вошли в парилку — в русское национальное чистилище, где испокон веков изощренными пытками, огнем, водой и розгами изгоняли скверну из тел и душ.

Пока служители разогревали печь и готовили шайки, Анна успела рассмотреть парилку. Справа в углу — кирпичная печь, обложенная белыми изразцами. Внутри шкворчат, шипят, раскаляются добела булыжники. Напротив входа — низкие деревянные скамьи-диваны для слабаков. Справа от дверей — высокие лавки в несколько рядов от пола до потолка, для знатоков. Обычно дамы-знатоки выжидали на нижней скамье пару минут — разогревались. И нетерпеливо перебирались на второй ярус — лежали там или сидели да покрикивали на банщиц — наддай, наддай, любезная. И банщицы наддавали — отворяли чугунную пасть печи и плескали воду из шаек. Печь дрожала, гудела, шипела, комнату наполнял густой, тяжелый, удушливый пар — тела, словно змеи на адской сковородке, вертелись, шкворчали, кряхтели от удовольствия и переползали на третий, верхний ярус. Наддай, наддай, милейшая. И снова ненасытная пасть печи, шипенье, гул, пар и сладострастные вопли красных разморенных женщин…

Анна подумала, что такая пытка ей ни к чему. В змею она превращаться не хотела. И улеглась на нижнюю лавку. Но не смогла отказаться от пикантного удовольствия — русской помывки. Для этого требовались пар, высокая температура, шайки с водой, березовый веник и главное — банщица. Она заранее выучила это сложное, застревавшее в зубах русское слово — jen-tzi-na. И, набрав воздух в легкие, прокричала: «Jentzina!»

Русская баня. Гравюра Е. М. Корнеева. 1811/1813 г.

Боковая дверца услужливо открылась. И вошла «женщина» — распаренная, дородная, налитая, упругая. Сквозь полотняную рубаху, прилипшую к горячему влажному телу, проступали приятно возбуждающие рельефные формы крестьянской Венеры — огромные груди, монументальные бедра, булыжные колени широко расставленных ног. Венера улыбалась. Зубы были хорошие, ровные, белые. На красном скуластом лице сияли две желтые точки раскосых глаз. Соломенные волосы были кое-как убраны в хвост, но от работы и пара пряди выбились и темными влажными виляющими струйками спускались по разморенному лицу, широким сильным плечам, груди. Банщица указала на скамью, что-то рявкнула по-русски, не переставая глупо улыбаться ни бельмеса не понимающей иностранке. Анна послушно легла и прищурилась от ожидания и страха. И тут баба обрушила на нее шайку горячей воды и затем обрушилась сама — всей своей былинной монументальной русской тяжестью. Грубыми красными руками вмяла тонкую безвольную мисс Листер в мокрую склизкую плоть деревянной скамьи. «Она меня вымыла буквально с ног до головы — она даже терла мочалкой мой лобок и внутреннюю часть бедер. Но, к счастью, моей служанки не было, и я не сопротивлялась».

Потом снова шайка воды, погорячее. И кульминация — березовый веник: «Господи, как же меня пропарили, слов нет».

Анна вместе с Паниной отходила от пытки в третьем зале — дежурно-уютном, бордельно-игривом. Посидели в мягких креслах, выпили горячего чая. Листер не могла произнести ни слова — ее разморило, голова гудела, перед глазами раскачивались бедра, волнующие груди, волнистые пряди волос взмыленной красной улыбчивой «женщины», и неприятно свистели березовые прутья. Панина что-то рассказывала, должно быть смешное. Но Анна ничего не слышала. И едва помнила, как ее расчесала и одела служанка Гротца и как они доехали до дома. Она заснула сразу, мертвецким мужицким сном.

С графскими друзьями

Добрым приятелем Панина был умница-ученый Григорий Фишер. Подругой Александры Паниной была Настасья Окулова, великая щеголиха и тряпичница. Люди настолько разные, что сложно было их представить за одним обеденным столом. Но сиживали, обедали, играли в карты и чувствовали себя уютно и легко благодаря остротам графа и добросердечию его супруги.

Григорий Иванович Фишер фон Вальдгейм, прирожденный ботаник, очень любил цветы — даже слышал их голоса. И сам был немного похож на растение — длинный, тонкий, бледный, тихий, с оливковыми глазами, мшистыми бакенбардами, легкой облачностью одуванчиковых волос над покатой прогалиной лба. Григорий Иванович был тактичен и стеснителен. В большом свете страшно тушевался. Рассказывать истории не умел и даже за кафедрой в Медико-хирургической академии, перед зеленым роем безобидно жужжащих студентов, нервничал, заикался, путал латинские слова. Много лучше у Григория Ивановича получалось состоять, составлять и собирать. Он состоял в десятках обществ, редакций, университетов и академий. Составлял гербарии, учебные пособия, таблицы ископаемых, списки редких видов растений. И собирал пышные коллекции всего, что растет, ползает и стрекочет, чем богаты бездонные недра древней планеты: минералов, драгоценных камней, самородков, корней ископаемых деревьев, клыков ихтиозавров, бивней мамонтов и скудных окаменелостей вечно голодных неандертальцев. Был тут и ярмарочный курьез — пыль лунных кратеров, подозрительно похожая на муку.

Портрет Г. Фишера. П. Ф. Э. Жиро, 1820-е

«Необычайно умный и приятный человек» профессор Фишер часто навещал Листер и Уокер, обычно утром или около полудня — пил с ними чай, угощался тощим печеньем, расплачиваясь вкусными историями и своими брошюрами. «Он подарил мне несколько интересных минералов, принес и надписал четыре книжицы. И рассказал много любопытного о компании Наполеона. К примеру, как в 1812 году русские соорудили и подняли воздушный шар, якобы чтобы следить за перемещением французов, а на самом деле для того, чтобы сбросить с него зажигательные ракеты, — кажется, русские подожгли собственный город!»

Ученый не был светским львом, не слишком тонко разбирался в нюансах этикета. Но, узнав, что Анна, подобно ему, горит благородным пламенем науки и к тому же, как он, была ученицей Жоржа Кювье, прославленного натуралиста и анатома, решился пригласить британок в гости. Листер была польщена — она предвкушала симпатичный обед и вкуснейшие ученые разговоры. Приехали в три. Григорий Иванович представил семейство — бледную жену и выводок бесцветных дочек, сделавших поочередно вежливый немецкий книксен. И сразу же утащил Анну к себе, в кабинет, в ученую нору, оставив мисс Уокер под присмотром своей ласковой супруги.

Кабинет уважаемого Григория Ивановича был выдержан в лучших профессорских традициях. Серьезный, дубовый, крепкий, как ум хозяина, обсыпанный благородной седой пылью. Повсюду валялись раскрытые книги, даже на ковре, словно тяжелые прожорливые бабочки на пестром турецком лугу. По стенам — забавные картинки из жизни дикой природы: осклабившиеся дикие коты, проказливые стрекозы, какие-то мадагаскарские кровопийцы в панцирях, а меж ними, опасной энтомологической шуткой, — портрет усастого Николая I в кирасе. В двух самых темных углах кабинета мерцали осторожные паутины. И было сложно понять, профессорская это неаккуратность или они повешены здесь намеренно, в сугубо научных целях.

Улыбаясь, потирая от удовольствия руки, Фишер подошел к дородному шкафу, подумал секунду и вытащил из середины, из самого брюха, ящик с остекленными рамами. В них дрожали бабочки. Потом оттуда же полезли засушенные богомолы, цикады, палочники, скарабееи и тараканы неприлично огромных даже для России размеров.

О бабочках Фишер рассказывал вдохновенно, распахнув глаза, широко раскрывая рот, взмахивая костлявыми желтыми пальцами, будто остовами крыльев. Говоря о жуках, надувал щеки — казалось, толковал о русских бюрократах. О своих любимцах, нежно-зеленых богомолах и грациозных палочниках, профессор говорил с округлой медовой нежностью: он задерживал дыхание, прищуривался, нос его сказочным образом удлинялся, губы вытягивались трубочкой — в этот момент он походил на диковинное насекомое, сосущее незримый нектар.

Требовательный резкий звонок из столовой пробудил профессора — он испуганно оглянулся. Вспомнил, что их ждут гости, семья, обед. Они выбрались с Анной из ученой норы и переползли в столовую. Фишер бегло, бурча под нос, представил гостей — казалось, люди его почти не интересовали. За столом сидели господин Хайман, польский доктор, его двоюродный брат, профессор химии в университете, и еще какие-то ученые мужи, имена которых Анна не разобрала.

Доктор Хайман был самым ярким в бедной коллекции фишеровских гостей. Он знал всё и даже цены на модные товары и русские меха. «Этот маленький, умный, черноглазый господин сказал, что меха и индийские кашмирские шали дешевле в Париже, однако все же русские сибирские меха выгоднее покупать в России. Самые лучшие соболя — с Камчатки. Они дороги, но никакие другие с ними не сравнятся. Американские соболя гораздо хуже качеством. Но мех русского голубого песца в два раза дороже самого лучшего соболя. Накидка из соболиного меха среднего качества стоит здесь примерно 3 тысячи рублей, такая же, но лучшего качества — около 10 тысяч. Выгоднее всего покупать меха в Санкт-Петербурге. Хайман посоветовал зайти в императорский кабинет Аничкова дворца — там часто проводят аукционы мехов, полученных в казну в качестве налогов. Там они лучшие — и потому на эти торги съезжаются самые важные купцы. Сам доктор приобрел в октябре отличный мех, но сказал, что аукционы устраивают обычно в сентябре. Это нужно уточнить. Хайман также заметил, что русские торговцы местным дамам всегда завышают цены, потому что дамы, в отличие от господ, любят торговаться».

Каждый раз, когда Энн и Анна приходили в гости к профессору, он угощал их доброй порцией музыки собственного сочинения. Писал тяжеловатые тевтонские оратории в стиле Генделя и Баха, но вдохновлялся не Писанием, а любовными одами Горация. И даже обещал гостьям достать партитуры нескольких своих произведений.

Обеды в его доме отличались зоологической изысканностью. Меню профессор составлял сам. На стол попадали виды, отлично ему знакомые, кое-кто даже бултыхался в спиртовых бутылях в его кабинете. Он не отказывал себе в удовольствии и появление каждого блюда сопровождал короткими научными замечаниями о местах обитания, форме плавников, причудливых сплетениях сухожилий, морфологическом строении костреца. Когда прислуга вынесла кровяные колбасы, сообщил точную длину кишечника свиноматки среднего возраста. «Мы ели стальными вилками, но нам не подали бокалов для воды… Я, конечно, сделала вид, что ничего не заметила, и не сказала ни слова, но воистину — ученые хороши только в своих рабочих кабинетах, когда они хвастаются своими коллекциями». Неприятный осадок усугубило фальшивое послеобеденное пение профессорской супруги.

Листер попросила Фишера, знавшего всех русских ученых, о рекомендательных письмах. Одно он адресовал своему доброму другу, господину Эрдману в Казань. Другое — Христиану Стевену, директору Ботанического сада в Крыму. О Черноморье Анна пока только мечтала, но решила заблаговременно запастись нужными бумагами.

В отличие от своего супруга, графиня Панина не любила пресных ученых разговоров. Она, конечно, почитывала книги, знавала великих профессоров, но говорить предпочитала о делах земных. Ее близкая подруга Настасья Окулова была ей под стать — веселая, живая, озорная, пикантно округлая, знаток скабрезных анекдотов. Вечерами они, звонко смеясь, лихо резались в карты. За этим занятием Листер застала Окулову у Паниных. Они быстро подружились.

Окулова была родовитой, начитанной и с Пушкиным на дружеской ноге. Происходила из семьи Нащокиных. Ее отец, Воин Васильевич, крестник самой императрицы Елизаветы, участвовал в русско-турецких войнах, дослужился до генерал-лейтенанта. Павел, любимый младший брат, вращался в поэтических кругах, собирал искусство и анекдоты, бесконечно влюблялся, бесконечно делал долги, дружил с Пушкиным и хлебосольно принимал его у себя на московской квартире. Павел стал крестным отцом старшего сына поэта, а поэт — крестным его дочери. Позже Александр Сергеевич принялся за литературную редактуру чудных записок своего друга, но закончить их не успел. Они вышли уже после его кончины, в 1841 году.

Настасья была замужем за Матвеем Алексеевичем Окуловым, камергером, директором училищ Московской губернии. Он собирал библиотеку, холодное оружие и умных людей. Бывая в Москве, Пушкин забегал к Окуловым, которые всегда отменно кормили: новостями, анекдотами и пышными домашними кулебяками. Александру Сергеевичу было у них уютно. И Анне Листер тоже.

«Окуловы очень добры и гостеприимны. На обед они нам подавали вкусный “суп из репы” и к нему — творожники, небольшие, похожие на сырный пирог, потом были кусочки свиной колбасы, приготовленные в красной капусте, потом жареный кролик — ароматный, но жестковатый, потом русское блюдо, которое все едят в России во время карнавала (от императора до беднейшего крестьянина) — сорт флана, сдобная толстая лепешка из гречневой крупы. Ее едят с топленым маслом и сверху поливают сливками, похожими на итальянский творожный крем. Во время обеда разносили хорошее столовое белое вино (Грав) по 2 рубля 50 копеек за бутылку, хороший Мускат Люнель в ликерных стаканах по 5 рублей за бутылку — это все из одного английского погреба, называемого Cave Anglaise и расположенного рядом с отелем Говардов».

В другой раз Окуловы угощали подруг телятиной в белом вине, головой теленка, тушенной в капустных листах и поданной в остром желе, сардинами, жаренными на масле, тушеными овощами, рябчиками и постными маринованными яблоками в сахаре, приготовленными лично Настасьей Воиновной.

Как и Панина, она обожала шарады, маскарады и часто устраивала детские вечера, на один из которых пригласила англичанок. Сомнительное развлечение — Листер сразу представила шум, визг, неуклюжие сценки балованных детей, которым придется обреченно аплодировать. Но благоразумно решила не отказывать.

Приехали к Окуловым в половине седьмого. В семь малыши сыграли короткую шутливую комедию. Получилось неплохо. Но каким же было удивление Анны, когда на сцену вышли юные артисты и серьезно, со знанием дела и текста, исполнили один за другим отрывки из русских драм. Играли словно взрослые. Листер не понимала языка, но ей казалось, что дети чувствовали каждое слово. «Бедные. Такие маленькие и уже такие мудрые. Как же печально так хорошо играть в их возрасте. И какими грустными были аплодисменты».

Англичанки укатили восвояси сытые и довольные. И после Анна часто виделась с Настасьей, которая без умолку и без стеснения тараторила о ничтожных житейских мелочах, но получалось это у нее уместно, вкусно и непошло. Листер узнала много любопытного. К примеру, что московские аристократки зло соревнуются друг с другом в богатстве «москава» — так называли шерстяные шали, точные копии драгоценных кашмирских, которые ткали на мануфактуре под Москвой. Стоили они как индийские. Но особенно дорогими были палантины из мериносовой шерсти. Такую Окулова недавно купила и поспешила ею похвастаться, прибавив, что лет пять назад их продавали по 1200 рублей, а теперь они подешевели: «Ее палантин был из грубоватой белой шерсти, похожей на кашмирскую, с европейским, как она его назвала, узором — цветочным бордюром, по виду набивным, но она уверила, что он был тканым».

Следом за первой показала и вторую: «Такую же, но с турецким бордюром и дороже первой — ее цена 1500 рублей. Я, конечно, промолчала — не стала говорить, что предпочитаю la chose veritable, оригинальные индийские шали. К тому же эти версии в Англии дешевле».

Окулова закусила губу — она не любила, когда ей перечили да еще и хвастались тем, что где-то сэкономили. Она зло возразила — мол, в Британии совсем не то, там сплошь подделки — хлопок мешают с шерстью, узор печатный, а не тканый… Заспорили — Настасья Воиновна отстаивала качество российского продукта, Листер защищала европейцев: «Я показала мадам Окуловой мои кашмирские шали — оригинальные, привезенные из самого Парижа. Одна стоила 500 рублей, другая — 600 рублей еще 10 лет назад, и куплены у одного известного французского торговца шалями. Она придирчиво их посмотрела — сказала, что похоже на хлопок. “Нет!” — возразила я. Это шерсть, возможно смешанная с шелком!»

Спорили о мехах. Анна пожаловалась, что горжетку дешевле 1200 рублей в Москве не сыскать. Окулова усмехнулась — если знать места, можно найти и дешевле, за 900 рублей и даже меньше. И, чтобы не прослыть болтуньей, предложила прокатиться по лавкам. «Мы поехали выбирать мне черный овчинный тулуп, который я так хотела и который, в чем она со мной согласилась, подойдет для путешествия. Мы поехали в лавку. Я купила две подкладки, сторговавшись с лавочником — он просил 90 рублей, но я сбила цену до 50 рублей за мою подкладку и до 40 рублей для Энн. Потом вместе с Окуловой в Гостиный Двор — купила 16 аршин материи по 5 рублей аршин для двух наших шубок с пелериной, то есть заплатила всего 80 рублей. Потом посмотрели дорожные короба для чайных наборов: на две персоны за 12 рублей — с двумя чашками, блюдцами и чайником, и за 20 рублей большой набор: 4 чашки, 4 десертные тарелки, чайник».

Между прочим Настасья Воиновна просветила Анну и в сложном вопросе выбора хорошего чая. Лучшая лавка — в конце Тверского бульвара. Поехали туда. Окулова указала на чай за 12 рублей — она покупала именно этот, он светлее и ароматнее обычного черного. Анна купила его, а также черный по 25 рублей и зеленый по 18 рублей. Пока ловкий молодой торговец в пестрой рубахе и поддевке проворно заворачивал покупки, Окулова показала, как в России определяли качество чая: «Нужно взять один лист и с силой растереть его в руке, чтобы почувствовать аромат — по аромату можно узнать все. Они так делают всегда. Еще она предупредила, что нельзя мешать два вида чая, держать их следует отдельно, иначе они испортятся. Иногда они смешивают зеленый с черным и продают смесь по 8 рублей, но она всегда хуже, чем ее любимый светлый черный чай по 12 рублей. Они пьют зеленый, когда принимают лекарства, потому что он очищает (действует как слабительное). А черный чай, наоборот, закупоривает кишечник». Настасья Воиновна все называла своими именами. Она здорово им помогла — и советами, и такой вот житейской мудростью.

Утром 29 октября постучалась миссис Говард. В этот день она собирала с постояльцев оброк, и настроение у нее было прекрасное. С порога она затараторила о каком-то бабском вздоре — о том, какие прелестные тарелочки видела третьего дня, о пряниках из Тулы, о мистере Говарде, чихавшем вчера, представьте себе, целых полчаса, о несчастном чиновнике, которого давеча на Дмитровке сбила карета.

Миссис Говард всегда тараторила без умолку — во-первых, потому что очень любила поговорить, а со строгим мужем это не получалось, во-вторых, она боялась — если постоялец откроет рот, на ее бедную голову в крахмальном чепце посыплются жалобы. В отеле миссис Говард не все было благополучно: из окон дуло, углы комнат промерзали, трубы каминов часто забивались, без всякой причины вдруг отваливались ножки у кресел и стульев (миссис Говард экономила на трезвых столярах).

Пока она без умолку трещала, скряга Листер, слюнявя пальцы, сосредоточенно отщипывала из пачки одну за другой ассигнации и медленно, пасьянсом, раскладывала на столике, явно не желая с ними расставаться: «Ну вот, миссис Говард, здесь, кажется, всё». Рассыпая слова благодарности, хозяйка смела долгожданные билеты в пухлый карман передника. И, прощаясь, у самого порога изобразила вдруг театральный испуг — ах, боже, она чуть не забыла, — у нее новая постоялица, княгиня Радзивилл, добрая, прелестная. Хорошо говорит по-английски. «Вы непременно понравитесь друг другу», — и миссис Говард неприятно, со знанием дела, подмигнула. Листер неучтиво захлопнула за ней дверь.

«Радзивилл, Радзивилл» — Анна уже где-то слышала эту звучную фамилию или что-то читала. Пробежалась глазами по корешкам своих аккуратно расставленных книг: Демидов, Кохран, Купфер, Лайар, Шницлер… Шницлер! Он писал о Радзивиллах. Выхватила том, перелистала — славяне, четвертая глава, не то, Малороссия, третья глава, Гродно, не то, Слуцк, Несвиж — вот они: «Радзивиллы исторически владели Несвижем, городом с превосходными строениями и столь же превосходной крепостью, а также с примечательным дворцом семейства. Именно в этом замке держал оборону Карл Радзивилл, великий гетман Литовский, которого называли королем Литвы. После конфликта с российскими властями его библиотека оказалась в Академии наук в Санкт-Петербурге. Княжеское семейство до сих пор владеет сим имением».

Род любопытный. Хотя Анну не слишком радовала перспектива забавлять польскую барышню — знатную, красивую и, верно, глупую. Она отчеркнула карандашом пассаж о Радзивиллах и записала в блокноте: «Россия, Польша, Финляндия, том второй, 1835, с. 411». Если будет не о чем говорить, процитирует Шницлера.

Третьего ноября около шести вечера прибежала миссис Говард. Комично борясь с одышкой, она в трех — уф, словах — рассказала, что — ох, говорила — с самой княгиней, с Радзивилл, и та — и та послала передать, что изволит познакомиться — приглашает к себе, в восемь вечера. Сегодня. Листер не знала, радоваться или печалиться такому вниманию. Будут длинные никчемные посиделки, бабья скороговорка, плоские вышитые по канве шутки. Впрочем, знакомство полезное.

Ровно в восемь подруги вошли в импровизированный салон. «My tearoom», — произнесла княгиня, поднимаясь из кресла…

В юности Анну ужасно забавляли сентиментальные романы. Особенно те их места, где неловких юношей пронзала молния любви. Она была непременно серебристой, электрической и била точно в сердце. Иллюстраторы добавляли карикатурных курьезов — ошарашенному любовнику рисовали глаза навыкате и вздыбленные волосы, как от удара током. Ну не бред ли. Писатели и художники ни черта не смыслили ни в электричестве, ни в законах физики. Эти законы юная Листер знала наизусть — как себя саму. Она часто влюблялась в дам — страстно, чувственно, но без искр, без этого гальванического декаданса, дымящегося сердца, вздыбленной шерсти. Но в тот самый момент, когда они входили в салон и Анна впервые увидела княгиню Радзивилл, в тот самый момент ее прошила молния. Внутри все задрожало, сжалось от боли, ей сделалось холодно, душно, жарко, в глазах потемнело. Она вдруг стала тем самым онемевшим пучеглазым господином из глупых романов. Молния была иссиня-ледяного оттенка — оттенка ее манящих, холодных, бесстрастных, губительных глаз.

Портрет С. А. Радзивилл. Й. Крихубер. 1836 г.

Статная, царственная, тихая, словно мраморная. Скупые, продуманные движения. Грация античной богини. Точеные черты афинской коры — легкие штрихи бесцветных бровей, ровный нос, изысканный абрис чуть тронутых помадой губ, округлый подбородок, белая полупрозрачная кожа с хрупкими нитями вен, в них не текла кровь — в них стыла вода талых льдов. Она звалась Софья. Но все ее именовали Венерой Московской…

«My tearoom, — произнесла княгиня, поднимаясь из кресла. — Проходите, мадам Листер. Мадемуазель Уокер, как вам нравится моя чайная комната?»

Только сейчас Анна увидела, что стоит у входа в чудный салон. Здесь были все оттенки зеленого — от бледно-яблочного до болотисто-фенского[9]. Вазочки из русского малахита, ампирные диванчики, затянутые бутылочным бархатом, фисташковые обои, портьеры с нильским отблеском и тускло-золотой бахромой, восточный ковер с изумрудно-рубиновым узором… Это была истинная лондонская green room[10], более подходящая для чопорного Петербурга, нежели для расписной купеческой Московии. Все, впрочем, быстро объяснилось — семейство княгини любило Англию, часто принимало в своем особняке британцев, и Софье хотелось побыстрее познакомиться с необычными смелыми путешественницами из Йоркшира.

Она представила родственников: «У нее в тот вечер сидели мать, княгиня Урусова, и старшая сестра [Мария] — вдова графа Мусина-Пушкина, которая после вышла замуж за Александра Горчакова». После неизбежных британских how do you do гостий пригласили в обеденную залу: «Подали русский суп, pates [пирожки] и телячьи лопатки, но приготовленные так, чтобы мы ложкой брали их из блюда и накладывали себе в тарелки — блюдо разносили по кругу. Потом была жареная свинина, резанная на куски, но мне пришлось самой отрезать кусочек — поменьше, на том же блюде лежали кусочки рябчиков, ножки и крылышки. Потом разнесли маринад в двух стеклянных вазочках. Потом были вина — люнель в качестве ликера, мадера, медок, лафит из Бордо (2 рубля 50 копеек и 3 рубля 50 копеек за бутылку), сотерн — по бутылке на каждую персону за столом. После обеда я встала, предложив руку старушке Урусовой. Княгиня Радзивилл вела под руку Энн».

Смеясь и весело болтая, они вернулись в зеленый салон и расселись у столика с чаем, сладостями и десертными винами. Софья ничего не ела и не пила — лишь подносила ко рту фарфоровую чашечку, но, кажется, не прикасалась к ней. В тот вечер она была богиней. И милостиво позволила Анне оценить ее мраморные прохладные прелести — белые руки, узкие запястья, покатые плечи, изгиб шеи, холодную синеву глаз. Она смеялась, украдкой бросая пристальные взгляды, которые Анна тихо ловила и читала в них флирт, лукавство и еще что-то острое — желание, интерес? Было сложно понять. Впрочем, Софья объяснит ей сама — Листер хорошо знала таких женщин и умела ждать.

Шницлер не пригодился. Беседовали непринужденно. Говорили о семье. Анна задавала вопросы. Софья подхватывала их вместе с ее пронзительными взглядами. Радзивилл она стала по мужу. По происхождению — княжна Урусова, дочь князя Александра Михайловича, человека уважаемого, просвещенного, коллекционера и англомана. Мать, Екатерина Павловна, из славного рода Татищевых. У нее две сестры и множество братьев: «Всего у Урусовых шесть сыновей: Михаил, Павел, Николай, Пьер, Иван, Григорий. Мы позже познакомились с Николаем. Это красивый, высокий, симпатичный молодой человек. Моложе Радзивилл». Седьмой брат, Александр, трагически сгорел от тифа.

Дмитрий Павлович Татищев, брат их матушки, известный дипломат, ловко совмещал министерскую службу со служением музам — слыл тонким знатоком искусства, собирал всякие антикварные прелести. «К тому ж он член Академии художеств», — проскрипела из бархатной глубины кресла старушка Урусова, мать Венеры. Ей было за шестьдесят. Она давно уже перестала следить за фигурой, раздалась, подурнела, сделалась уютной московской старушкой в линялых кружевах и тусклом шелке. Волосы по старому фасону укладывала в букли и обсыпала пудрой. Маленькие сдобные ручки лежали на бисерном ридикюле, пальцы в крупных перстнях. Княгиня была начитана, умна, но, как истинная русская аристократка, никогда этого не показывала. С Листер держалась просто. В тот вечер больше молчала, улыбалась словам красавицы Софьи, лишь изредка подбрасывая детали: «Мой брат — член Академии художеств и, надо сказать, великий транжира — готов потратить состояние на черепок. Никак не могу его понять».

Мария, старшая сестра Софьи, матушку поддержала: «Ah, dear mother, черепки — удел мужчин, а наш удел — драгоценности». В милой, полной Марии не было и толики от мраморного совершенства Венеры. Шутки ее были купеческими.

Полвечера сестры наперебой щебетали об отце. Князь Урусов был на хорошем счету у императора. В 1826 году участвовал в подготовке торжеств по случаю вступления на престол Николая I. Трудился, не смыкая очей, — был правой рукой верховного маршала князя Бориса Юсупова, распорядителя торжеств. Отличился, получил благодарность и повышение — в начале 1830-х его назначили президентом Московской дворцовой конторы. Но пыль в глаза никогда не пускал и близостью к царю не кичился. Жил скромно и другим велел. Урусовы деньгами не сорили, московский свет считал их хлебосольными, но небогатыми. В своем доме на Спиридоновке князья принимали всех — и заезжих британских купцов, и великокняжеских пустозвонов, и модных литераторов, и беднейших художников.

Портрет князя А. М. Урусова. Литография по рисунку К. Жуковского

Всей семьей и всем сердцем они любили Александра Пушкина. В 1826 году поэта привезли в Москву «свободно, но под надзором». Именно так он чувствовал себя в доме князя: мог делать что угодно, иногда хулиганил, понимая, однако, что добрый хозяин следит за каждым его жестом и запоминает каждое его необдуманно оброненное слово. На Спиридоновку Пушкин наведывался регулярно — здесь ему радовались и сытно кормили. Он угощал хозяев волшебными историями, черновиками будущих сказок и бессовестно любовался «тремя московскими грациями» — так называли дочерей князя Марию, Софью и Наталью. Они «действовали на поэта весьма возбудительно», и он поочередно влюблялся в каждую. При этих словах Софья и Мария расхохотались. Старушка Урусова лукаво осклабилась. Листер еще в Петербурге заметила, что имя Пушкина вызывало у всех улыбку.

Княгиня-мать ненароком помянула иностранцев, и понятливая Софья подхватила — ее отец, истинный англофил, обожает все, что связано с туманным Альбионом, выписывает оттуда книги и прессу, очень любит британцев, ставит их выше немцев и даже французов. Мучил их в детстве английским, нанимал лучших гувернеров. «Три грации» действительно говорили на нем свободно, с регентским прононсом. Навещавший их Джон Кеннеди, чиновник британского посольства, заметил в письме к сестре: «Семья Урусовых даже меж собой говорит по-английски, владея им почти в совершенстве». Оттого Пушкину, любителю Британии, было здесь так уютно. Музыкальный английский из уст трех богинь приятно возбуждал, пьянил — и хотелось еще этих журчащих слов, этих глаз, этих мраморных губ и так не хотелось уходить. И Анне тоже. Но было уже десять вечера — следовало, как говорили в России, честь знать.

Поднялись, поблагодарили за теплый прием, ароматный чай, условились встретиться завтра. Урусова запросто, по-домашнему, чмокнула гостий в щеку — три раза. Отчего три? У старушки был готов ответ: оттого что три есть знак триединства, число это счастливое, и Бог троицу любит, и щеголи в России ездят на тройках, а крестьяне «на три стороны кланяются», когда помещик дает им вольную. Но Анна заметила, что у семейства была особая связь с этой цифрой. Урусовы, словно в русской сказке, родили трех дочерей, трех московских граций. У них было шестеро сыновей — то есть два раза по три. За столом в этот вечер сидело трое Урусовых. На руке Софьи она заметила три кольца, три василька украшали ее куафюру…

Попрощавшись с хозяевами, подруги медленно поднимались к себе в номера, на третий (как забавно) этаж. Анна была словно во сне. Сегодня она влюбилась, бездумно, глубоко, непоправимо, безответно, в русскую балованную княгиню, в замужнюю даму, в ее величество невозможность. Влюбилась как гимназистка — нет, втрескалась по уши, как уличный пацан, в мираж, в призрачный профиль за переплетом барского окна. Подруги поднимались, не говоря друг другу ни слова. Анне было стыдно и сладко. Молчание Энн было полно слез. Она все понимала.

«Мы провели чудесный восхитительный вечер. Сидели 1,5 часа. И княгиня — такая приятная, умная, благовоспитанная и элегантная особа!» — записала Анна перед сном. И добавила: «К несчастью, княгиня скоро покинет отель — она переезжает в дом к родителям и пробудет там до декабря, а после собирается обратно в Санкт-Петербург».

Как Анне хотелось видеть ее. Это было похоже на жажду. Пока Софья живет у Говард, они должны непременно встречаться — каждый день, каждый миг. Пусть думают что угодно. К черту приличия.

Четвертого ноября Анна вновь была у Софьи. И 5 ноября тоже. В тот вечер у нее сидели обе сестры — Мария и младшая Наталья, супруга графа Ипполита Кутайсова. Но боже, какими бледными, пресными они казались рядом с Софьей: у Марии были разноцветные глаза, пухлые губы, нос пуговкой, в Наталье сквозило мещанство. Пока Софья играла с Анной в тайную игру, ловила острые взгляды и улыбалась глазами, они мило толковали о семьях, гостях, литературе, об Англии. «Я спросила княгиню, желает ли она увидеть последнее издание британской книги дворянства — да, очень! Я тут же послала слугу за ней». Потом от души посплетничали и расстались поздно вечером.

Княжна, опытная сердцеедка, чувствовала необычную природу Анны, ловко избегала опасных tête-à-tête и пряталась за гостями — то послушной дочкой сидела возле дремавшей мамаши, то приглашала сестер, то спесивых подруг. Подруги у Венеры были как на подбор немощные, бесцветные или откровенно некрасивые. Ольга Долгорукова, молодая жена князя-камергера, вечно болела: «Ей лет 26. Одухотворена. Очаровательна. Красивые глаза. Но слабое здоровье. Хворает. Прошлым летом была в Баден-Бадене, прошлой зимой — в Риме. Окружена толпой английской аристократии — на дружеской ноге с герцогом Девонширским, герцогом Шрусберри, его дочерями леди Тальбот, etc.».

О. А. Долгорукова. Портрет неизвестного художника. 1830-е гг.

Другая близкая подруга, Софья Тимирязева, жена астраханского губернатора, лицом мила, но ростом — гренадер. Ехидный Пушкин однажды ей заметил: «Ах, Софья Федоровна, как посмотрю я на ваш рост, так мне все кажется, что судьба меня, как лавочник, обмерила». Не столь остроумная, Листер была, однако, точнее в деталях: «Эта госпожа довольно привлекательна, но на целую голову выше меня. Мой рост 5 футов 5 дюймов». И значит, рост Софьи Федоровны составлял один метр восемьдесят два сантиметра. Немало для дамы пушкинской поры. Впрочем, одевалась гренадер богато и со вкусом: «На ней было длинное платье, похоже, что из пунцового шелка (гроденапля), браслеты и золотые цепочки и чепец с длинными барбами [лентами], словом, была при всем параде. И ее дети тоже красиво одеты».

С. Ф. Тимирязева. 1860-е гг.

Подруги Радзивилл выгодно оттеняли ее зимнюю красоту и защищали от неожиданных признаний. Листер это поняла. И не настаивала. Ей было достаточно видеть Венеру, тихо пить синеву ее глаз, незаметно скользить взглядом по плечам и стану в тугом корсаже, украдкой любоваться нежнейшими ухоженными руками, пухлыми пальчиками в золотых пошлых кольцах, капризным абрисом губ, разлетом неярких бровей. В ней было много от античной богини и петербургской царицы. Но проскальзывало и мещанство — она обожала сладости и драгоценности, смаковала сплетни, а те, что не умещались в один вечерний разговор, складывала в базарную котомку памяти, про запас. Она возбуждающе кокетничала, словно балованная купеческая дочка, желала нравиться решительно всем — и мужчинам и женщинам. И весьма интересовалась такими «куриозами натуры», как мадам Листер. Приглашая к себе, Венера словно бы запирала ее в миниатюрную клетку, и, пока йоркширская диковинка хохлилась, порхала и щебетала, княгиня, окруженная гостями, от души ею забавлялась.

Тринадцатого ноября она вновь позвала к себе, в свою «клетку» и, конечно же, предусмотрительно пригласила подругу Ольгу Долгорукову и старую строгую английскую деву, компаньонку матушки. На круглом столе накрыли чай с десертом — домашним печеньем, рыночными плюшками и шотландским шортбредом, неловким комплиментом английским гостьям.

Разговор не клеился. Старая британская дева дулась из угла — в хмуром платье и туманной шали она походила на сытую мышь. Энн было неуютно от напряженной тишины и от Радзивилл, которую она уже зло ревновала к Анне. Княгиня Долгорукова кашляла и нудила — она опять простыла, московский климат не для ее слабых легких, и ей так хочется обратно, в благословенный Баден-Баден, подальше от русских холодов и вообще от России. Но ее никто не поддержал. Разговор зажегся и потух.

«А что, если нам закурить? — предложила Радзивилл. — Несомненно, нам надо закурить». Гостьи переглянулись. Старая английская дева пискнула и спряталась с головой в серый туманный пух шали. Энн поджала губы, ей не понравилась эта идея. Но Анна оживилась — она умела курить красиво, по-мужски, и любила этим похвастать.

Из бархатной мути кабинета княгиня вытащила короб-хумидор французской работы, из палисандра медово-янтарного оттенка, на лиственных ножках, с игривыми виньетками на боковинах и позолоченной накладкой на крышке — римской буквой N в дубовом венке. Это была приятная память о Бонапарте — трофей семьи Урусовых. Бывший владелец, какой-то отчаянный наполеоновский генерал, бросил его в Москве во время отступления. Софья повернула ключик с желтой кистью, откинула крышку — приятно пахнуло сухой землей и прелыми осенними листьями. Внутри, словно игрушечные солдаты, ровными рядами лежали аппетитные плотные шоколадно-коричневые гаванские сигары. Верхние были с отсеченными головками — Радзивилл их приготовила заранее. Она выхватила одну. Ольга и Анна тоже вытянули по сигаре и уютно расселись за столиком. Мышь-англичанка и Энн отказались, ретировались на диван и вынужденно забурчали о погоде.

Софья легонько повертела, помяла в руках сигару-парехос и, приблизив к свече, стала медленно водить, словно смычком. Анна сорвалась на комплимент — она не думала, что русские дамы столь тонко разбираются в искусстве курения. Княгиня улыбнулась — она жила в Зимнем дворце, состояла фрейлиной при императрице, а там, при дворе, все любят пахитосы и сигары: «C’est très à la mode»[11]. И даже император иногда балуется, тайком от супруги.

Они разогревали сигары над огнем, и комната наполнялась сладковатыми землисто-лесными округлыми маслянистыми запахами — запахами пламенеющего кубинского солнца, теплых прелых деревьев, пряной лиственной пыли, сладкой сухой соломы, горького кофе, мускуса, остро-кислого пота горячих крестьянских тел. Софья поднесла сигару к носу и, прикрыв глаза, втянула пьянящие теплые запахи, пробужденные пламенем. Пощекотав брюхо хумидора, выдвинула ящичек, выбрала лучину и зажгла ее от свечи. Немного помяла парехос пальцами и воткнула в рот — неумело, по-детски, будто конфету. Лучина горела, опаляя ножку, алая пенка вскипала и вновь потухала, как недавний натянутый разговор. Софья смешно втягивала щеки, чмокала губами, как в неумелом поцелуе, но чертова сигара не хотела разгораться. Княгиня закашлялась и улыбнулась с легкой досадой — ладно, она сдается, она это не слишком умеет.

Настал черед Анны. Приняв из рук Венеры парехос, она поднесла к ней лучину и стала аккуратно вращать. Мягкие огненные языки легко щекотали аппетитную табачную губку, вожделенно облизывали ножку, оставляя темные подпалины. Послушная плоть зарумянилась, воспалилась, вкусно затрещала, вокруг ножки обозначилось бело-пыльное кольцо свежего пепла, и сигара наконец ожила, задымилась, задышала, стала отдавать свои пьянящие сочные солнечные густые ароматы. Анна передала ее в руки зачарованной молчащей Софьи и предупредила — нужно курить не затягиваясь, смаковать сигару, словно доброе породистое вино, — держать дым во рту, катать его, чувствовать нёбом и языком густую ароматную плоть. «Невероятно эротический опыт, не правда ли?» — и она глубоко взглянула в глаза Софьи, в которых танцевали острые алые искры разгоравшегося интереса.

Потом Листер проделала тот же фокус для Ольги Долгорукой и после быстро закурила сама, крепко, по-военному закусив сигару и опалив ее пару раз лучиной.

Подали кофе и портвейн. Дамы откинулись в мягкие кресла. Разговор полился. Анна слышала от кого-то, что русские аристократы любят прикуривать от ассигнаций: «Это правда?» Софья рассмеялась: «Это старая добрая традиция». Она лично знала пару-тройку столичных щеголей, прожигавших состояния — в буквальном смысле. Слыхала от родителей о князе Александре Голицыне — тот транжирил деньги, мучил несчастную супругу, Марию Вяземскую, кутил на широкую ногу. Все его называли Cosa rara — Куриозом. На его шумных пирушках особым угощением были трубки с чубуками, набитые лучшим турецким табаком. Князь бросал на стол пачку сторублевых ассигнаций, скручивал одну, поджигал и медленно-медленно раскуривал ею трубку. Если гостей была сотня, то в тот вечер прогорали сто тысяч рублей. Красивая гусарская потеха увлекла других щеголей. И вероятно, вскоре молодое русское дворянство обанкротилось бы, но, к счастью, вышло постановление о запрете курения в салонах и публичных местах.

Княгиня слегка захмелела от крепкого гаванского табака, порто и жаркого уютного вечера. Раскраснелась, похорошела, разговорилась. Она вспомнила другую забавную историю. Император любил кататься в легких дрожках по центру Петербурга, один, без спутников. Однажды вечером, гуляя по Невскому проспекту, видит — какой-то господин стоит и вкусно курит гаванскую парехос, презрев запреты. Николай Павлович подлетел к нему и проревел по-русски: «Ты что это делаешь?» Господин, смерил его взглядом с головы до ног и на чистейшем французском ответил, что он стоит, курит и мешать ему не следует. Царь, к счастью, был в тот вечер в хорошем настроении. Понял, что перед ним француз. И очень мягко, как только мог, объяснил, что в России на улицах курить нельзя. «А где же можно?» — удивился галл. «Сейчас вам покажу». Царь усадил его в дрожки и повез в Зимний дворец. Провел в курительную великокняжескую комнату: «Здесь можно, здесь курите. Это единственное во всей столице место, где дозволяется курить». Француз провел незабываемый вечер. А когда выходил, спросил у слуги, что же это за добродушный русский господин, который столь мило с ним обошелся. «Представляете, что он услышал? — хмельно взвизгнула княгиня. — Ему сказали: это русский император. Вот кто!» И, запрокинув голову, она залилась звонким девичьим смехом. В этот момент она была прекрасна. Ее разгоряченное изогнувшееся тело овивали плотные шипящие змейки дыма, взлизывались по скользкому атласу подвижного лифа, путались в сложной вечерней укладке, ласкали плечи и, щекоча, пробирались в укромные теплые манящие лакуны под панцирем корсета. Крепко впившись зубами в округлую плоть сигары, Анна курила и пронзала Софью глазами, обжигала алыми искрами пламени, обнимала плотными пахучими кольцами дыма. В этот момент она сама была этим дымом, едким, истомчивым, горько-сладостным необоримым змеем, все теснее оплетавшим мягкое податливое тело, желавшим покорить, подавить, задушить его в рептильных кольцах невыразимой постыдной страсти.

Анна тяжело выдохнула. Наклонилась над столиком, надломила и скинула плотный губчатый пепел, откинулась в кресло и глубоко затянулась — так, что щеки обратились в две тускло-туманные впадины. Подняв голову и округлив разомкнутые губы, выпустила медленно, одно за другим, плотные, ровные сизо-белые кольца, повисшие немым удивлением в густом воздухе гостиной.

Барышни зааплодировали. Но как же и где же мадам Листер научилась так щегольски курить? Листер ждала этого вопроса. И, загадочно улыбнувшись, ответила — она научилась курить… в семь лет. Да, да, в семь лет. В Галифаксе. Она была истинным tomboy, пацанкой, сорванцом. Родители не могли с ней совладать. Она не желала учиться. Бросала учебники к чертям, в печку. А вечерами убегала из своего замка, из Шибдена, в город. Там было весело, там цвел порок. Она бежала в дрянную вонючую таверну, где вечерами сиживали краснорожие солдаты в алых мундирах. Они пили, курили, орали песни. Она забиралась на колени к капралу, бывшему линкольнширцу, сослуживцу ее отца. И смотрела, как солдаты резались в карты. Кто-то непременно мухлевал, и капрал шептал ей на ухо грубые секреты нехитрой игры. Потом солдаты пили густой, черный, как кровь, обжигающий порто, и она пила с ними. Потом они хором орали о морях, пьяном Джеке и трусливых американцах, которых они побеждали, но только в громких песнях. Они пили, пели, хлопали булыжными кулаками по липкому столу, гоготали и, туго набив вишневые трубки, курили горький табак, а ей, дочери капитана Линкольнширского полка, давали маленькую сигариллу. Она помнила, как ее покачивало и приятно мутило от невозможной густоты и сладости дыма, от огненного порто и сумасшедших телесных запахов — подгнившего лука, свежей селедки, прогорклого масла, кислого вина, крепкого острого мужского пота… Потом солдаты шли к девкам. «А вы, мадам Листер?» — Софья подыграла ей вопросом. «Я видела все — плохих женщин, курьезные сцены…»

Ольга Долгорукова подавилась дымом, закашлялась. Софья ее похлопала по спине, плеснула кофе, отпоила. Обрывок пикантной истории повис в дымном мареве и через секунду рассеялся. К «плохим женщинам» предпочли не возвращаться. Разговор перешел на врачей. Долгорукова заметила, что немецкие доктора (а верила она только им) рекомендовали ей курить — и непременно сигары. Они, говорят, хороши для сердца, крови и легких, вытягивают из головы дурные мысли и дурные соки. От сигар проходят боли, печаль рассеивается. И теперь она чувствовала, что немцы ее не обманули. Ей чудо как хорошо. Нужно только еще попривыкнуть, наловчиться. Она определенно выпишет себе и супругу волшебное гаванское снадобье.

Три современные грации еще немного посидели, посмеялись, выпили за здоровье русского царя и распрощались. Перед сном Анна записала в дневник: «Курили. Был очаровательный вечер. Ушли в 10:30».

Бриллианты и поклонники

Радзивилл, истинная светская львица, славилась богатым гардеробом и собирала ювелирные безделицы: «Москвички превосходно одеваются, и княгиня, бесспорно, большой знаток в этих вопросах». Влюбленная Анна готова была часами слушать ее звонкую пустячную болтовню — лишь бы только видеть ее, сидеть рядом.

Княгиня, чувствуя внимание, делилась с ней всем, что знала. Поутру, говорила она, в Москве носят лишь шлафор, но не парчовый (как в столице), а скромного шелка, и сидят в нем не дольше часа. В полдень, ежели остаются дома и не совершают визитов, переодеваются в пеньюар из атласа или шерстяной кисеи. На прогулку надевают скромные платья из шерсти с незатейливой отделкой, а поверх — пальто-редингот. Голову прячут под темной шляпой, ноги обувают в удобные боты. Для визитов выбирают платья из атласа, левантина, пекина или поплина непременно отделанные кружевами и шелковыми оборками. На вечер не должно жалеть денег. Следует надевать дорогие туалеты, атласные или парчовые, с вышивками в готическом стиле, с кружевами Renaissance, с бархатными вставками и золотой бахромой, и мантильи — непременно Ruis-blas[12], из индийского кашемира, подбитые белым атласом с широкой золотой каймой или обшитые собольим мехом…

Балы. Одеться для балов непросто, предупреждала Радзивилл. Надобно знать сотни нюансов: «На балы не ходят в черном и сером. А только в белом. Большой бал будет 6 декабря в доме Благородного собрания. Все должны быть в белом. И даже если приглашенное лицо соблюдает полный траур или полутраур, даже если умерла его мать, он должен все равно приехать в белом. Выделяться из общества своими черными и серыми одеждами считается здесь неприличным. Ежели мы не захотим переодеваться, а решим остаться в наших черных платьях, то мы можем войти в бальное зало, но подняться на второй этаж, на балконы и оттуда наблюдать за танцующим и веселящимся обществом. Впрочем, княгиня нас предупредила: на балконах душно и нам будет некомфортно».

Бальные платья шили открытыми, с декольте и короткими пышными рукавчиками. Корсаж по готической моде кроили удлиненным. Юбка расширялась книзу. Плечи прикрывали шалью из кашемира с богатой широкой каймой. Голову украшали током: «Княгиня сказала, что на бал следует непременно надеть этот ток, то есть убор, украшенный одним пером или цветами».

Софью, конечно, восхищали непохожесть Анны, ее необычная одежда, научные интересы. Но все же, переходила она на деликатный шепот, в Москве не поймут этого ее романтического вороньего черного, да и мышино-серый, любимый цвет мисс Уокер, здесь тоже «не bon ton». И с молчаливого согласия подруг княгиня взялась за их гардероб. До бального сезона оставалось еще время. А ведь у нее столько связей, столько любимых лавок, портных, куаферов…

Шестого ноября к англичанкам прилетел первый гонец — купец Майков, владелец магазина модных товаров: «Он пришел к нам в 12:50 со своими шелками. Персидский — по 2 рубля 50 копеек за аршин, 5 рублей 50 копеек за узкий отрез “сарсинета” тонкого шелка, — такого для платья нужно 20 аршин. Показал также белые сатины, которые производят в 20 верстах от Москвы, — продает по 15 рублей за аршин. Майков сказал, что для платья будет достаточно 15 аршин… В 4 часа княгиня послала к нам торговца, который должен был посоветовать ткани для накидки Энн и моего шлафора — для него нужно 10,5 аршина, а для накидки хватило бы 4,5 аршина. Цена за аршин — 5 рублей 50 копеек. Договорились».

Энн и Анна ежедневно принимали гонцов от Софьи и получали образцы самых модных вещей: «7 ноября она прислала кое-что из своих шляпок-“токов”. Потом были у Сихлера и Ледебурга. Утром 8 ноября она прислала свое турецкое боа, связанное из пуха, стоимостью 85 рублей… 22 ноября мы поблагодарили ее за очаровательные шляпки, которые она заказала для нас и за которые мы расплатились вчера, когда навещали ее… 24 января около 14:00 вышли гулять вместе с Радзивилл и отправились в лавку к Сихлеру — там Радзивилл выбрала шляпу для меня за 30 рублей, и я купила черную бархатную шаль на алой подкладке — купец просил 180 рублей, но мы сговорились на 170 рублях».

Обычно Сихлер не уступал и почти не торговался. Он владел лучшим в Москве магазином тканей, шалей и шляп, то есть владел сердцами всех знатных дам. Поставлял товар лично царской семье. Его лавка находилась в центре Москвы — на Большой Дмитровке, в доме Глебовой-Стрешневой. Радзивилл часто там бывала — приводила новых подруг и любопытных иностранцев. Это был выгодный коммерческий союз — княгиня укрепляла свое реноме королевы московских мод, а Сихлер обрастал связями и благодарил свою покровительницу щедрыми скидками. Листер он уступил лишь потому, что ее привела Софья.

В начале февраля перед отъездом из Москвы Анна сделала княгине подарок: «1 февраля — зашла к Сихлеру взять три заказанные у него шляпы. Я покажу их княгине, и она выберет себе ту, что ей больше понравится».

За десяток красивых молодых лет Софья собрала кокетливую коллекцию браслетов, перстней, колец, панделоков, колье и брошей — всех стилей, со всех континентов и от лучших мастеров. «Ее бриллианты оправлены в Вене, но мастером, который обучался в Петербурге и прославился там своим искусством. Эти бриллианты не высокой цены, но производят эффект благодаря огранке и красивой оправе. Они собраны в миниатюрные букеты, формирующие как бы две или три различные по размеру группы, они укреплены на золотой проволоке, покрытой черным бархатом, — и эта бархотка повязывается вокруг головы. Искусно выполнены из бриллиантов колос пшеницы, незабудки, цветы шиповника. Один из букетов с двумя бриллиантами в форме слез особенно хорош. Она показала мне также колье из трех жемчужных нитей с бриллиантовым аграфом, украшенным в центре одной большой жемчужиной. Три нити жемчуга = всего 200 жемчужин стоимостью 19 тысяч рублей, то есть 95 рублей за жемчужину или около 4 фунтов 10 пенсов. Это слишком дорого. Она хотела приобрести и другое колье — за него просили 6 тысяч рублей в Вене, но она отказалась, потому что оно состояло лишь из двух жемчужных нитей. Она показала парюру из жемчужин, добытых из раковин жемчужницы (margaritifera), они не слишком симпатичные (и совсем небольшие) — купила в Вене за 1500 рублей. Я заметила княгине, что в торговых рядах в Вене их не продают — и была права. Оказалось, что она купила их не там, а, скорее всего, в Петербурге. Но в любом случае это слишком дорогое украшение».

Княжна привыкла к мужскому вниманию и драгоценным подношениям от поклонников, первым среди которых был император Николай Павлович: «Она протянула мне руку, на которой красовался любимый сибирский аметист, вправленный в браслет из лазурита. Это подарок царя. Другой его подарок — сибирский изумруд с ее инициалом — русской буквой С (означающей имя Софья), оправленный по образцу древнего перстня-печатки, обнаруженного под Керчью».

Софья показала Листер и маленькое совершенство — подарок супруга, Льва Радзивилла: «Она носила три кольца, выполненные в английском стиле. Одно, от супруга, было украшено квадратной формы изумрудом, тремя красивыми топазами и обручем из мелких бриллиантов и рубинов. Сказала мне, что изумруды следует покупать непременно в Константинополе и без оправы. Ее знакомец, граф Нессельроде, купил там в качестве свадебного подарка своим дочерям два изумруда для их парюр».

Родственники тоже были невероятно щедры к Софье. В особенности дядюшка, Дмитрий Павлович Татищев, богач и дипломат: «В московском обществе его не любят и не слишком уважают. Говорят, что он un homme venal, корыстолюбец. Софья показала мне четыре браслета, которые носила в тот день, — это подарки Татищева — из золота, каждый шириной не больше половины дюйма. Золото чистое, высшей пробы. Дядюшка преподнес их ей в Вене».

Портрет Д. П. Татищева. Д. Босси

В 1820-е годы прелестная двадцатилетняя Софья блистала на балах и пленяла мужчин. Как только ее не называли, с какими богинями, планетами, звездами не сравнивали. Она была и «царицей всех московских красавиц» (граф Михаил Бутурлин), и «первой звездой большого света» (граф Владимир Соллогуб), и «особой с округлыми плечами пышного античного контура» (Марк Фурнье), и «красавицей с холодной внешностью и страстной натурой» (великая княжна Ольга Николаевна), и «великолепной особой с белой кожей и волшебными плечами» (графиня Дарья Фикельмон).

Листер слышала о простофиле-полковнике Купере, ирландском посланнике, который, приехав в Петербург, влюбился в княжну и объявил о намерении жениться. Софья даже бровью не повела. Впрочем, Купер тоже был не промах — посватался сразу к десятку барышень, окончательно потеряв голову от русской красоты.

Софьей не на шутку увлекся и Пушкин, как только увидел ее в 1826 году в доме князя Урусова. Он посвятил ей прелестное четверостишие, вольный перевод из Вольтера:

Не веровал я троице доныне:Мне бог тройной казался всё мудрен;Но вижу вас и, верой одарен,Молюсь трем грациям в одной богине.

Пушкин говорил о прелестной Софи бесконечно, не стесняясь родителей, не боясь ревнивых родственников и поклонников. Дело чуть не закончилось дуэлью. У хлебосольных Урусовых часто бывал Владимир Соломирский, офицер и англоман, мрачный, молчаливый, бледный, читавший Байрона и мечтавший о красивом самоубийстве. Пушкин его раздражал — своей гениальностью, резвостью, славой и популярностью у сестер Урусовых. В них, но особенно в Софью Соломирский был влюблен — одиноко, глубоко и безответно, как и должно английскому романтику. Однажды он решился на поступок — дождавшись, когда Пушкин закончит сомнительный анекдот о графине Бобринской, процедил сквозь зубы, но так, чтобы слышали все: «Как вы смели отзываться о ней столь неуважительно. Графиня — почтенная особа, и я не могу допустить оскорбительных об ней отзывов». Это был вызов. Пушкин его принял. Но, к счастью, секунданты Шереметев и Муханов уладили пустячный спор. На Собачьей площадке два дуэлянта пожали друг другу руки, и дружеский звон бокалов возвестил о примирении.

Иногда в салоне, не зажигая свечей, в густых зимних сумерках тихим волнующим шепотом Софья исповедовалась Анне в муках сердечных и несчастьях, выпавших на ее долю. Император. Подарок судьбы и проклятье. 1826 год. Москва, лето, коронационные торжества. Ей двадцать два. Она чиста, наивна, хороша. Приглашена на бал. Молодой царь ее заметил, сделал глазами (он это умел) комплименты ее грации и красоте. Изволил познакомиться ближе. И через год ее позвали в Петербург, сделали фрейлиной и поместили в Зимний дворец. Острослов Вяземский тогда написал: «Старые московские бабы обоего пола толкуют об этом на тысячу ладов». На тысячу ладов — но с осуждением. Все считали, что княжну формально зачислили во фрейлины, а фактически — в наложницы императора.

Во дворце Софья чувствовала себя ребенком, оторванным от родителей. Ей было одиноко, неуютно, страшно. Она много плакала, хворала. Придворные сочувствовали ей, а за спиной зло шушукались о романе с императором. «В наших разговорах она часто намекала на светские интриги — там, при дворе, она не могла бы доверять даже собственной дочери».

Урусова тактично и уклончиво говорила об их связи. Это был престранный ménage à trois (опять эта русская цифра три): ангельская княжна, почти еще девочка, отданная покорными родителями ненасытному деспоту-великану для наслаждения и забав, но при этом искренне его любившая; деспот-великан Николай Павлович, бонвиван, женолюб и верный супруг, проявлявший к Софье внимание мужчины и нежного отца; царица Александра Федоровна, терпеливая, деликатная, робкая, вечно беременная и вечно предаваемая, — она безумно ревновала фрейлину к беспутному супругу, но находила силы мириться. Она была добра к Софье, стала ей подругой, наставницей. И как бы в доказательство княгиня показала Анне свой альбом: «Первые 5 или 6 страниц исписаны рукой самой императрицы — по-английски, вероятно из какого-то английского романа, — красивые строки, приятные и лестные княгине. В конце стоит год — 1830. А ниже Радзивилл сделала приписку: “Though the heart would break with more, it could not live with less [Сердце не выдержит больших мук, но с меньшими жить не в силах]”».

Автор строк — Томас Моор. Его короткое стихотворение заканчивалось так: «Это любовь, верная любовь, / Та, что дана лишь святым». И это был еще один тонкий намек Урусовой, раскрывавший природу ее чувства к царю. Кажется, Анна его поняла. Она записала: «Как прекрасны чувства княгини! Как просты, как естественны и милы! И как красивы чувства самой императрицы. И как мало людей, желающих понять ее и могущих по достоинству ее оценить!»

Какое бы чувство ни соединяло этих троих, его было непросто понять. Кажется, что и сама Урусова едва умела его объяснить, и ее исповедь, зашифрованная Анной в дневнике, тоже двусмысленна: «Император был рыцарем по отношению к ней, и его не в чем упрекнуть. Он, императрица и она — они были втроем. И ему следует отдать должное — он всегда предпочитал императрицу всем прочим женщинам. Несмотря на то что княгиня Радзивилл не совершала никаких попыток завоевать его расположение, он все же был мужчиной и не мог в полной мере отвечать за свои поступки — но она не делала ничего предосудительного. И, если выражаться коротко, — меж ними была сцена, и все трое горько плакали. Все было замечательно. Однако в первое время императрица все же испытывала ревность по отношению к княгине, впрочем, после она подавила это чувство. Потом, когда двор переезжал в Одессу, княгиня тоже должна была ехать, но императрица попросила ее, если она не в состоянии будет ехать, остаться в Петербурге на восемь месяцев, пока императорская семья не вернется из Одессы. Но она поехала в Одессу — только прежде проконсультировалась со своим лечащим врачом и никому другому ничего не сообщила, даже родителям в Москву, не желая их расстраивать. Ее врач рекомендовал ей ехать — поездка либо пойдет ей на пользу, либо убьет ее. Но если она решит ехать, она должна это сделать достойно — иначе ее репутация будет под угрозой».

Николай I. Гравюра Х. Верне. 1850-е гг.

Странный пассаж. Будто намеренно упущены самые важные слова, вымараны целые эпизоды драматичной жизни. Княжна Урусова чувствовала себя неважно, жаловалась сестрам на слабость и нездоровье, умоляла императора разрешить ей переехать к старшей сестре, Марии. Ее отпустили, но лишь на время. Что случилось с ней перед поездкой в Одессу? Почему она не захотела написать родителям и чем она могла их расстроить? Отчего все держала в секрете и советовалась лишь с верным, добрым врачом, который почему-то в разговоре с ней упомянул о репутации, посоветовав ехать, но сохраняя достоинство. Возможно, он имел в виду беременность княжны? Отсюда ее желание убежать и все держать в секрете?

Император пресек неприятные слухи, решив выдать Урусову замуж. И сам выбрал жениха — Льва Радзивилла, князя, поляка, кавалериста, придворного шаркуна. Невеста и безропотные родители подчинились. В один из вечеров Софья рассказала об этом Анне: «История ее жизни — красивое повествование о любви. Помолвлена в девять лет с тринадцатилетним юношей — это была детская привязанность. Они были соседями, росли вместе, у них на двоих была одна кормилица. Потом он поступил на службу в армию и в девятнадцать лет погиб на дуэли от руки графа Панина, тогда еще очень молодого офицера. И потому княгиня всегда предельно тактично избегала графа. И после этого случая поклялась никогда не выходить замуж. Она отвергала всех. И это единственное обстоятельство, которое расстраивало ее родителей. Она думала, что неправильно выходить замуж за человека, который ее не любил, — неправильно отдавать ему свою руку и не отдавать своего сердца. Такие холодные браки называют здесь carafe d’orgeat, “графин оршада”. Потом она, скромная и стеснительная, случайно увидела своего будущего супруга в Варшаве. Но тогда официально они еще не были представлены друг другу. Возник обоюдный интерес. Потом он отличился по службе, великий князь Михаил пригласил его ко двору, император назначил флигель-адъютантом. И Радзивилл женился на Софье, тогда еще юной красавице княжне Урусовой».

Они обвенчались 29 января 1833 года — сначала в Придворной церкви Зимнего дворца, а после в католической церкви Святой Екатерины. Император лично отвез ее домой — теперь он убедительно играл роль заботливого отца, предупредительного и нежного. Все были печальны. Софья расставалась с Николаем. Николай вынужденно прощался со свой любимицей. Мудрая Александра Федоровна понимала, что место фаворитки вскоре займет другая, и грусть ее была безмерна, как и ангельское терпение. Кажется, веселился лишь повеса Радзивилл — его ждали военные походы, битвы, награды и безотказные метрессы: «Княгиня пожаловалась, что у него масса долгов, в том числе семейных. Император многие аннулировал, но их все еще много, и он должен будет их погасить, в том числе и те, которым уже 300 лет. На что я заметила, что так поступают не везде. И если бы так было в Англии, я бы определенно стала там одной из самых богатых».

С мужем Софья виделась редко. Он в Петербурге — она в Варшаве, он в Варшаве — она в Париже. Он всегда там, где нет ее. И сейчас она вновь одна, в Москве, среди по-настоящему близких ей людей, сестер и родителей: «Софья пробудет с ними около месяца и шести недель. И потом вернется в Петербург, где проведет зиму, весну и, возможно, лето. Ей не нравится путешествовать одной, без супруга, ведь нет ничего более грустного, чем мысль об одиночестве».

Она много болела и откровенно об этом рассказывала: «Ей все еще нездоровилось. У нее сперва была натиральщица, а потом пришел доктор, в очках, невысокого чина. На следующий день мы с ней вместе гуляли, заходили в лавки. Она радовалась как ребенок — из-за плохого самочувствия она не гуляла так уже два месяца».

«Восхищение взаимно»

Милые женские беседы о платьях, бриллиантах и поклонниках сблизили Софью с Анной: «За несколько дней мы стали друзьями». Венера позволяла задерживаться у нее допоздна, до того невыносимо нежного бархатистого часа, когда сонные тихие слуги зажигали золотые свечи и пробужденные ими тени начинали свой странный медленный танец вкруг комнаты, уменьшавшейся вдруг до размеров чайного столика, за которым сидели только они. Ничего больше не было — ни отеля, ни его любопытной хозяйки, ни Энн, шмыгавшей носом, ни малахитовых вазочек, ни темных картин, ни портьер. Лишь крохотный круглый столик — то единственное, что отделяло Анну от близкой, желанной Венеры, с которой было так упоительно, легко и душевно.

Сорокавосьмилетняя Листер стала вдруг молодой и дерзкой — как тогда, в 1820-е годы, когда она красиво, по-гусарски, признавалась в любви прелестным весталкам. Мария Барлоу, Сибелла Маклин, Изабелла Норклифф, Вие Хобарт, мисс Валанс, Мариана Лоутон — как они вились вокруг нее, как кружили ей голову. Она не могла остановиться — ей хотелось их всех, в Париже, Лондоне, Йорке, Венеции, Берне, Бордо, на берегу Рейна и высоко над землей, на испанской Монте-Пердидо, Потерянной горе, удивительно созвучной ее состоянию в кульминационные возвышенные минуты любовного наслаждения. В те минуты она теряла рассудок, переставала ощущать почву под ногами. Она растворялась в стихии, в забытьи, в сладостном животном чувстве одержанной победы. В те блаженные минуты она сама становилась Потерянной горой. И каждое мгновение страсти помнила до деталей и бережно хранила — в памяти и в тайных шифрах своего дневника.

Листер первой в мире покорила Виньмаль, пик французских Пиренеев. И первой среди англичанок открыто и дерзко покоряла женщин. Уверенная в том, что любая вершина и неприступная красавица будут ее, Анна теряла страх высоты. Она не понимала, как нелепо выглядела в полумужском рединготе, грубых сапогах под неряшливой юбкой, как карикатурно ходила — вразвалку, широко и размашисто, повторяя шаг в шаг мужскую поступь. Женщины бросали ей брезгливое «медведь» — и зло ухмылялись в глаза. Доверчивый «медведь» принимал их глумление за флирт, неуклюже заигрывал в ответ. И вызывал этим ненависть и злые шутки. Какой простодушной она была — отвечала улыбкой на ухмылку, пылкими письмами на издевки, мужским прямодушием на женскую хитрость. Ее обманывали. Над ней потешались. Она не понимала, путалась, больно обжигалась, наивно верила в любовь и в то, что способна ее пробудить во всех без исключения дамах. И сейчас она вновь была на высоте, на своей Монте-Пердидо и вновь теряла рассудок.

Она теряла рассудок утром, когда напряженно сидела перед трюмо и проворный парикмахер Ламе расчесывал черные, слегка серебрящиеся пряди, укладывал их в тугой узел, остригал, подвивал локоны, разбрызгивал едкий парфюм и приторные комплименты. Она слушала его щебетанье, смотрела в зеркало и видела в нем Софью — ее золотые локоны, шею, бледные губы с царственной улыбкой, пронзительные арктические иссиня-ледяные глаза, к которым хотелось прикоснуться, так хотелось прильнуть к ним губами. «Мисс Листер, вы опять отклонились, — недовольно стрекотал Ламе, — прошу вас, еще минутку терпения».

Ей не хватало терпения. Она едва сдерживала накипавшую страсть. И сходила с ума.

Днем, гуляя с Энн по бульварам, всматривалась в окна проезжавших экипажей и в каждом втором смутном профиле ей виделся изысканный абрис лица — ее лица. Сердце стучало больнее, она бледнела, хотелось догнать карету, но глаза выхватывали новый профиль, и он тоже казался Софьей.

Она теряла рассудок за столом, в гостях у первых московских дам, Голицыной, Паниной, Долгорукой, Гудович, когда в разговоре вдруг вспыхивало ее имя. Она горячо поддерживала, много расспрашивала, сыпала неосторожные комплименты — и выдавала себя.

Она сходила с ума ночами — после сладостных длинных встреч со своей Венерой, богиней, царицей, мучительницей.

И каждый день сходила с ума Энн — от неистовой острой ревности. «Она снова плакала из-за того, что я пошла к княгине одна, оставив ее дома… Бедняжка Энн снова в слезах. Она намекала на то, что я так непохожа на нее, — я ответила, что быть похожими друга на друга необязательно, главное быть удобными друг другу… Энн все еще плачет — и я думаю из-за того, что вчера я вернулась слишком поздно и сегодня вновь иду к Радзивилл. Я взмолилась: могу ли я хотя бы иногда быть наедине с собой, от этого нам обеим будет легче. Это ужасно, Энн не дает мне сделать ни шагу. Я ни минуты не принадлежу себе. Так не может больше продолжаться».

Она хлопала дверью и уходила к Софье, оставив подругу наедине с недовязанным горьким чулком и пошлой слезливой ревностью.

Анна радовалась: «Княгине хочется видеть меня каждый вечер, она уже привыкла к нашим встречам. Это une douce habitude, сладкая привычка. Восхищение взаимно». Она ежедневно заносила в дневник, скорописью и шифром, свои маленькие победы, каждый шаг к столь желанной сладостной кульминации, к покорению холодной, опасной русской красавицы.

Милый, наивный «медведь».

Сближение

Вечером 11 ноября, когда они с Энн тешились пустым чаем с печеньем, готовясь основательно поужинать у Гудовичей, от Софьи прилетела записка: она желала увидеться с Анной, всего на пару минут. Листер вскочила — будто этого ждала. Смела крошки с лифа, одернула складки юбки, пригладила в зеркале волосы, нервно щелкнула крышкой часов, хлопнула дверью, оставила Энн в слезах. И полетела на второй этаж. У входа на секунду замерла, задержала дыхание, успокоила сердце. И широко шагнула в покои, улыбаясь, заметно нервничая.

В гостиной Софья сидела одна. Совершенно одна. Ответила на поклон по-домашнему, не вставая. Пригласила улыбкой и грациозным жестом за столик. На ярославской алой скатерти с затейливой белой вышивкой, похожей на ледяные узоры зимних русских окон, уже стояли знакомый серебряный чайник, сахарница, поднос с дольками лимона, молочник и две чашечки. Софья объяснила: ей сделалось так скучно, не знала, чем себя занять, и вот подумала о мадам Листер. Ведь так приятно посидеть вместе, поболтать немного по-соседски…

Софья разливала чай и весело щебетала о приятных мелочах. Что она без ума от новых парчей, их только что привезли, и вся Москва о них судачит, что особенно хороша «Медея» с занятными золотыми букетцами на облачном фоне. Что господин Матиас, хозяин модной лавки, нынче торгует сказочными кашмирами и она к нему вскоре наведается за шалью перлового оттенка, которая отлично подойдет к ее глазам и снегу в Рождество. Что месье Виолар обещал приятную скидку на прелестную вуаль и блондовые кружева. Что намечается рождественский бал в Благородном собрании и мадам Листер непременно нужно достать туда билеты.

Анна отхлебывала чай, пьянела от щебета и бесстыже любовалась своей княгиней. Софья, слегка рисуясь, сидела вполоборота на краю диванчика, напротив убранного портьерами окна. Ее зимняя красота прелестно рифмовалась с ноябрьскими сумерками и мягким стеснительным снегом, грациозно кружившим в такт ее плавным движениям и речи.

Вдруг Венера заерзала, закуталась в пуховую шаль, промурлыкала, что немного устала, и предложила перейти в будуар — там она приляжет ненадолго, а мадам Листер ей еще что-нибудь расскажет об Англии. Анна ждала этого — терпеливо, целую неделю. Знала, что сердцеедка Софья не обманет ее надежд. Она ухмыльнулась и послушно поднялась за Венерой.

В будуаре было по-зимнему темно. Княгиня нащупала колокольчик на верхней полке бюро и требовательно зазвонила. Недовольно кряхтя, пришлепала заспанная служанка, поставила подсвечники и зашаркала прочь. Анна осмотрелась. Здесь было уютно — постарались миссис Говард и родители княгини, навезшие из дома всяких милых вещиц: фарфоровых безделиц, бронзовых статуэток, пузатых банкеток, турецких ковриков. Унылые стены прикрывали забавные картинки — с одной глупо улыбались, прижавшись друг к дружке, пузатые крестьянские дети, на другой объяснялись в конфетных чувствах пастух и пастушка Буше, виднелись еще какие-то личики, милые зверюшки, райские птицы, фрукты.

Княгиня утомленно вздохнула и прилегла на оттоманку. Ее пуховая шаль бесшумно скользнула на пол, Анна подхватила ее, возложила к ногам Венеры и присела рядом, в кресло. С минуту молчали. У Листер предательски колотилось сердце — оно не давало дышать, подступало к самому горлу, отзывалось шумом в ушах. Ее опять бросало то в холод, то в жар, как мальчишку. Она пыталась улыбаться, но получалась гримаса. Ледяные руки мелко дрожали. Мысли путались. Слова рассыпались. Было стыдно. И сладко.

Княгиня пронзала ее понимающими смешливыми глазами, мучила тишиной. Потом мечтательно улыбнулась, по-кошачьи потянулась и стала любоваться кольцами на своих пальцах — то приближала, то удаляла от лица, то легко их касалась. «Это мои самые любимые — взгляните». Софья протянула Анне пухлую капризную ручку, слегка прищурившись, словно ожидая чего-то. Подавив накипавшую страсть, боясь обжечь холодом нервных пальцев, Листер покорно дотронулась до руки, послушно взглянула на кольца… Но какие дивные отполированные ноготки, детские смешные ямочки, аппетитные теплые ладони, какие нежные миниатюрные пальцы, изящные, с заостренными кончиками, верный признак хорошей породы. Анна легко гладила их, они манили. Ей ужасно захотелось их поцеловать. Княжна, угадав жест, зло выдернула руку: «Я знала, что вам понравится». Анна разом протрезвела. Она чуть не совершила ошибки. Как глупо. Как все нелепо. И тут сзади кто-то неприятно засопел. «Ах, это ты, моя Жужа! Ты пришла спасти меня, ma belle», — пропела Венера. Бестолковая белая болонка заскулила и привычно прыгнула на кушетку — играла, сучила лапками, преданно лизала ласковые балованные руки хозяйки. Листер сделалось тошно и от вида скверной собачонки, и от мысли, что она сама чуть не стала такой же. Нужно быть осторожнее. Достоинство — превыше всего.

Анна заставила себя рассмеяться, нервно потрепала болонку, и та вдруг прыгнула к ней на колени: «Как смешно и неожиданно получилось, ее собачка вдруг стала ко мне ластиться. И княгиня вспомнила, что один из английских королей так определял истинных друзей, — его верные псы играли лишь с теми, кто был искренне расположен к монарху и не желал ему зла. И она так же определяет своих друзей. Мы провели наедине 30 минут».

Тридцать минут они говорили о псах, верности, вспоминали, кто еще из животных столь же предан хозяевам, как собаки. Перешли на геральдических песцов, грифонов и львов. Анна отвечала свободно, легко — она очень старалась. А Софья все не отпускала. Поддерживала пустячную беседу и манила, манила глазами, пронзала насквозь, до боли. «Она вдруг сказала, что поражена мной, что я тронула ее душу. И я призналась, что это чувство взаимно. Но я не стала восхвалять ее. Я сказала ей лишь столько, сколько она захотела услышать. Как же она очаровательна! И теперь я понимаю, что снова, как когда-то, всерьез влюблена. И все же как странно и необычно, что такая женщина способна думать обо мне».

Они расстались холодно, почти без слов. Анна была смущена — этим вечером она выдала себя с головой. Но Софья ее не отвергла — она пока не решила, что же делать со своим неловким, смешным «медведем». Она подумает. И возможно, еще позабавится с ним.

Ночью Анна записала в дневник: «Приехали с ужина в 12 ночи. Княгиня уже в постели — я сегодня думала о ней с 9 до 10 вечера. И опять хочу ее увидеть. Боже, как она красива, как очаровательна!»

Все теперь казалось пошлым, пресным: Энн, ее старушечья ревность, ее тихие слезы в измятый платочек, одинокий чулок, который она бесконечно долго вязала тоскливыми вечерами, пустые минуты натянутого разговора, обреченные семейные прогулки под руку вдоль бульвара. Как это опостылело.

Софья не отпускала. Не давала заснуть. «Она так похожа на Сибеллу, невероятно похожа!» Анна вдруг вспомнила свой «старый огонь», зазнобу, Сибеллу Маклин. Ей было чуть за двадцать. Они познакомились, кажется, в 1820-м на каком-то скучном дворянском рауте в Йорке — предки Сибеллы происходили из старинного шотландского рода и носили фамильный тартан. Она была очаровательно бледной, хрупкой, застенчивой, сухо кашляла и прикладывала платочек к бескровным губам. «Это мой идеал женщины, она — само совершенство, с ней и только с ней я готова буду прожить всю жизнь!» — подумала Анна тогда. И горько ошиблась — Сибелла близко ее подпустила, но вскоре грубо отвергла. Хотела обидеть? Или банально испугалась сплетен? Обессилела от болезни или обезумела от ревности к Мариане (с ней Анна проводила тогда страстные ночи)? Сибелла ничего не объяснила. Она просто ушла, резко, молча, жестоко. И через несколько лет умерла от туберкулеза. Милая, хрупкая двуличная девочка. Листер так и не смогла ее понять, как сейчас не могла понять Софью.

Анна прокручивала их вечерний двусмысленный разговор, вспоминая слова и взгляды. Что Венера имела в виду, когда говорила о короле и его верных псах? Почему так пристально посмотрела в самую душу, когда Анна перебирала ее пальцы. Чего хотела? Чего в те минуты ждала от нее? Зачем вдруг позвала в будуар? Софья ведь догадывалась о ее необычной природе. К чему эти полуночные беседы тет-а-тет и влажные шепоты? Анна повторяла их диалог и не понимала, играла ли с ней княгиня или была искренней. Впрочем, пустое. Пусть даже это хитрый маневр капризницы. Пусть даже она станет шутом, обманутым пьеро. Она была безумно, отчаянно, непоправимо, по-мальчишески влюблена — аристократка Анна Листер, сорока восьми лет. Кто бы мог подумать.

* * *

Четырнадцатого ноября Софья пригласила Энн и Анну на семейный обед. Были старушка Урусова, ее сиделка и сестра Наталья с супругом, графом Кутайсовым. Граф задавал ритм беседе, подбрасывал темы, шутил. «Он выразил обеспокоенность за меня с Энн — в нашем путешествии нас непременно должен сопровождать джентльмен. Я поспешила его успокоить — с нами ничего не случится, мы ведь не красавицы. Впрочем, да, у меня красивый нос, а третьего дня княгиня Радзивилл сказала, что я почти привлекательна, и намекала на то, что я очень мила. Они все расспрашивали меня о прошлых путешествиях и опасностях, подстерегавших на пути. Называли меня храброй. После обеда мы сидели с княгиней в ее спальне — уже догорели свечи, но мы не спешили расставаться, мы сидели и говорили в темноте. Она жаловалась на боль в глазах, впрочем, сегодня чувствовала себя лучше… Она в шутку назвала меня Минервой — княгиня впервые позволила себе забыть об английской деликатности».

Но об этом не забывала Анна — ни на минуту. Она держалась изо всех мужских сил, стиснув зубы, сжав сердце. Минерва — что ж, пусть так. Она будет Минервой в стальных доспехах. Она не даст себя победить.

На следующий день Венера продолжила сладкую пытку и вновь пригласила на чай. Отказать немыслимо — Урусовы оскорбятся. Но пойти значило добровольно согласиться на новые муки. Анна изнемогала — она устала от истязаний. Но ей безумно, до лихорадки хотелось увидеть Софью. И она приняла приглашение. Минерва натянула свои боевые доспехи: корсет-кирасу, подъюбник на конском волосе, черное шелковое платье с воротником-стойкой. Шею туго обвязала черным байроническим шарфом. Перстень на указательном пальце, огненные стрелы в глазах — она готова.

За полчаса до мучительного чая к ним на третий этаж взобралась старушка Урусова. Охала, сопела, ловила воздух губами, едва отдышалась — слишком уж высоко. Ее подхватили, ввели в гостиную, заботливо усадили в кресло. С минуту она приходила в себя. Позади бдительным тушканчиком встала верная сиделка-англичанка. Анна и Энн присели рядом. Княгиня наконец отдышалась, утерла тугое лоснящееся лицо батистовым платком и высморкнулась туда же. Затем выпутала из дремучих складок старушечьего капота золотую лорнетку, поднесла к глазам, прицелилась и с минуту изучала номер подруг. Покачала головой, причмокнула: «Бьютифуль». Что означало — княгиня довольна. Сухой штрих ее рта с лучиками морщин растянулся в солнечную улыбку. Старушка закурлыкала: дескать, пришла посмотреть, как они живут да как у них дела, и видно, что все слава Богу, и с погодой им, кажется, повезло, не морозно, и что же они еще посмотрели в Москве, и не скучно ли им — и так далее. Энн вежливо отвечала, пока Анна любовалась Урусовой, улавливая в старушке черты обожаемой Венеры. В молодости она была, верно, ничего, лицо приятное, ровное, когда-то красивое — от мужчин определенно не было отбоя. Серые глаза, потухшие, подслеповатые — а раньше, возможно, истово-синие, как у Софьи, и руки, холеные, пухлые, в ямочках, аккуратные пальцы с заостренными кончиками — тоже как у нее.

Анна рассматривала шуршащий шелковый капот с бархатными воланами, французский лорнет с надтреснутой фарфоровой ручкой, смешной чепец с дрожащими кружевными крылышками, сизые пудренные букли, прилепленные к вискам, слушала уютное английское квохтанье княгини. Ее «oh dear», «I say», трудные шипящие «s» и «sh», которые она высвистывала, — все это напомнило ей дорогую, любимую тетушку Анну. Странно, как она раньше этого не заметила — они были очень похожи, манерами, капризами, старинным георгианским выговором. И даже недугами — обе страдали болезнью ног.

От старушки, как от ее тетушки, веяло уютом, спокойствием, домашним родным теплом — Листер повеселела, будто оказалась в Шибдене, где ее любили, понимали без слов, никто не осуждал, не мучил. Анна вдруг отчетливо увидела себя со стороны — какая же она глупая, зачем придумывала эти доспехи, тренировала мину безразличия, отчего видела в зеркале отражение Софьи, ловила ее взгляды, искала повод приблизиться к ней, незаметно ее коснуться… Она определенно сходила с ума. Нет никакой Венеры. Нет пыток. Ее всего лишь приглашают в гости — старушка и милые дочери. Это всего лишь знак вежливости. Никто не хочет ее мучить. Никто о ней не думает. Она ни в кого не влюблена!

Урусова закряхтела, сделала капризный знак, что хочет встать, отмахнулась от «тушканчика» и крепко ухватилась за руку Анны. Скрипя, поднялась и тяжело, медленно, боком сошла по лестнице. «Тушканчик» и Энн просеменили следом.

Чай накрыли на пятерых в зеленой комнате. За столик вначале усадили запыхавшуюся Урусову, слева присела служанка, напротив — Анна с подругой. Когда наконец повисла звенящая пауза, из-за бархатной тускло-оливковой портьеры, словно актриса на сцену, тихо и торжественно вышла княгиня с наглой сладко-лукавой улыбкой. У Анны холодок пробежал по спине, больно стиснуло сердце — будто его прокололи клинком. Ее вновь накрыла тяжелая волна неприятного пульсирующего чувства — ноющей боли, стыда, любви. Все вернулось. Но она быстро овладела собой — лишь пробежалась пальцами по лбу.

Игриво-приветливая Радзивилл по-кошачьи обошла столик, расцеловалась с маменькой, поздоровалась с гостьями и, проходя мимо кресла Анны, украдкой коснулась ее плеча. Потом мурлыкнула, уселась подле маменьки и все с той же очаровательной улыбкой принялась разливать чай на правах старшей дочери.

Она ловко управлялась с чайником — черный байховый напиток лился, пенясь, и вместе с ним лился прелестный смех Софьи. Потом говорили, как всегда, о модах, светских новостях, литературе, балах… Великосветский английский Урусовых звучал в унисон с чистыми высокими нотами их благородного британского фарфора. Вечер словно исполняли по партитуре. Софья, ее автор, была довольна своим послушным камерным оркестром. Она весь вечер не замечала Анну. Болтая о чем-то, обращалась к Энн. Когда Анна отвечала Урусовой, Венера улыбалась маменьке или рассеянно блуждала синими глазами по потолку, потухшим портретам, забавным завиткам обоев или рассматривала золоченый ободок своей чашечки, тихонько поворачивая ее в руках.

Старушка княгиня вспоминала Париж своей юности, напудренных щеголей в высоких париках, божественные пирожные — всхлипывала и прикладывала платочек к глазам. Маменьку утешали ватрушками. Софья мягко ее пожурила, отчего та не ведет дневник, не садится за мемуары. Старушка согласилась — ведь и ее супруг, и все вокруг усердно составляют записки, воспоминают прожитое. «И неожиданно Софья призналась, что тоже ведет дневник и поверяет ему тайны своего сердца. О нем знают лишь самые близкие люди. Спросила, желаю ли я взглянуть на него, прочитать то, что внутри». И впервые за долгий вечер Венера взглянула на нее — обожгла ледяным взглядом, рассекла сердце сталью. «Я ответила, что желаю, к тому же было бы любопытно увидеть ее почерк». Софья поднялась, пригласила следовать за ней. Притихшую побледневшую Энн оставили на попечении старушки-княгини, и та принялась одолевать ее вопросами об английских пилюлях и целебных свойствах йоркских болот.

Венера держалась чуть впереди, показывая путь. Анна шла следом, считала секунды, успокаивала сердце, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Софья опять приглашала на пытку. Листер понимала, что делает ошибку, нельзя идти у капризницы на поводу. Но Софья так хороша — одуряюще, дьявольски. Отступать поздно. Нужно выдержать. Джентльмены не сдаются.

Венера медленно плыла по анфиладе, задерживая шаг, позволяя себя рассмотреть. Это был изысканный тайный флирт. Ее искристо-синяя шаль в серебристых морозных прошивках скользнула с плеч на талию, охваченную тугим серо-синим корсажем с приятно возбуждающей шнуровкой. Софья обращала к спутнице точеный профиль, говорила что-то, но Анна не слышала: она бессовестно наслаждалась женственной полнотой своей царственно утомленной проводницы, ее белыми руками с лакомыми ямочками у локтей, изящной шеей с волнующей едва заметной выемкой у затылка, выбившимися из прически легкими золотистыми колечками волос, пепельно-серыми прядями, собранными в греческий узел, изящным рисунком миниатюрных ушей, нежно-розовыми мочками с льдинками слезливых сережек, пружинными волнами подвитых у висков локонов, едва касавшихся упругих покатых плеч. На правом она заметила две заманчивые родинки. Она жадно пила ее пьянящую, студеную, безжалостную, царственную красоту, молчала и млела от лукавых взглядов, которыми Венера, оборачиваясь, укалывала столь метко, столь умело. Путь в ее покои длился вечность.

Софья открыла дверь, впустила гостью. Прошелестела к бюро, сама зажгла свечи в подсвечнике, предусмотрительно оставленном на столешнице. Она явно готовилась. От огней встрепенулись, вытянулись сутулые тени и нетерпеливо заерзали по стенам, путаясь в шелковой виноградной листве обоев. Вспыхнули бронзовые виньетки псевдоампирного секретера, проснулись, раззевались его атланты, позолоченные грифоны, затрепетали дьявольскими крыльями, заиграли мощными когтистыми лапами. Их свирепые морды с обнаженными клыками были словно слепками души коварной улыбчивой кошки, которая в тот момент курлыкала у ящичков, разыгрывая новый спектакль.

Она не могла вспомнить, куда же подевала заветный ключик. Она искала — танцевала, вставала на цыпочки и приседала, слепо водила пальцами по рельефным позолоченным ромбам, тянула шею, сладко выгибала спину, отставляла ножку и как бы случайно приподнимала низ платья, показывая бархатные тапочки, ажурные чулки. И все поглядывала, украдкой, уголком глаза, из-за плеча, на смущенную, взволнованную, молчаливую гостью. Но вот нашла — проказник спрятался под ворохом бумаг.

Аккуратно вставила ключ в скважину верхнего ящика, повернула два раза, выдвинула и, секунду помешкав, извлекла толстую тетрадь. «Это мой тайный дневник», — прошептала по-французски. Тетрадь в мраморной обложке с прихотливым узором — на сине-зеленом фоне вдоль обреза рассыпаны островки, изумрудные, малиновые, коричневые, — в центре они дробились, удлинялись, закручивались в спираль, исчезали в безумном лазоревом водовороте. Софья провела рукой по обложке, влажно вздохнула: «Здесь мои тайны, держите» — и вложила в распахнутые доверчивые руки гостьи, легко скользнув по ним ласкающими пальцами.

Анна нервно зашелестела страницами: «Она вела дневник, который никто не мог понять, — сюда были вписаны даты, вложены засушенные цветы и листья. Как бы я хотела вписать что-то сюда, оставить о себе память на страницах. Я сказала, что теперь я знакома с ней ближе, интимно. Она дала прочесть то, что писала. Здесь были выписки из романа “Дельфина” мадам де Сталь. И в одном из них говорилось о том, что иногда мы встречаем людей, которые не кажутся нам чужими, будто мы уже знакомы, будто знали друг друга вечно».

Когда Анна прочла эту строчку, княгиня прошептала: «C’est vous. Вы этот человек». И с нежностью посмотрела ей в глаза. Софья притягивала, манила, пьянила — взглядом, шепотом, робким, тихим, учащенным дыханием, улыбкой полуоткрытых нежных губ. Она медленно, беззвучно приближалась, и Анна почувствовала зовущую сладкую теплоту ее мягкого податливого тела, легкий персиковый аромат утренних духов, обжигающий лазоревый холод бездонных, опасных, желанных глаз. В их студеной синеве хохотали золотистые искры свечей и тайных улыбок — удлинялись, скручивались в спираль, исчезали в сумасшедшем водовороте. И с ними тонула, погибала Анна. Уходила все глубже. Подступала все ближе. И уже была готова коснуться ее нежно-коралловых, пахнущих миндалем, ждущих, разомкнутых, влажных губ с заманчивыми жемчужными бликами в уголках. Но Софья вдруг отпрянула. И жестоко, оглушительно, убийственно расхохоталась. Обнажились хищные белые зубы. Кошка обернулась грифоном. Хохотали ее плечи, грудь, золотые кудри, браслеты на запястьях, свечи и тени на стенах, и сама эта чертова черная комната, каждый ее предмет, каждый инструмент дьявольской пытки. Анну словно накрыло тяжелой волной, сердце разбилось вдребезги, дыхание остановилось, ее затрясло, как в лихорадке. Ее опять обманули. Боже, как глупо. Как все нелепо. Молча, стиснув зубы, она терпеливо дождалась, когда Венера насладится смехом и своей новой победой. Потом вышли из будуара. Через минуту как ни в чем ни бывало они сидели за уютным чаем, болтали, вкусно сплетничали.

В десять вечера подруги простились с семейством и поднялись к себе. Анна никого не хотела видеть, особенно Энн. Она захлопнулась в комнате. Швырнула на стол дневник, раскрыла где-то на середине, рухнула в кресло. И спрятала лицо в ладони. Она задрожала, тяжело, лихорадочно, всем телом. Она плакала. Но, как истинный джентльмен, Анна плакала беззвучно и недолго. Ей было стыдно — за вечер, за себя, за эти слабые бабские слезы. Довольно. Смахнув с лица мокрое недоразумение, перелистала пустые страницы, оставляя влажные следы. Нашла место, где остановилась вчера. Замерла. Закрыла глаза, глубоко вздохнула, собралась с мыслями, открыла глаза, взяла перо и написала: «Мне не следовало идти на этот вечер. Княгиня на людях ведет себя обходительно, но мне дали сегодня понять, что я нежеланна. Я выглядела смешно и неуклюже. Меня вновь жестоко унизили. Отныне я должна избегать интимных разговоров и тет-а-тет. Я больше не выдам моих чувств. Это будет мне славным уроком на будущее».

Дневник был лучшим лекарством. Боль отступила. Анна успокоилась, кончила писать. Оторвалась от стола, сбросила одежду и, не умывшись, зарылась в приятную свежую прохладу постели. Хотелось побыстрее забыться, заснуть. Утро начнется с чистого листа. Никаких темных комнат и шепотов. Нет Венеры. Она Софья Радзивилл, княгиня, замужняя дама. Бесформенная, болезненная, капризная. Обманщица. Чертова кошка. Хищная, сладкая. Невозможная…

Утром Анна покаялась дневнику: «Ночью я понесла мой крест, думая о княгине».

Прощание с Венерой

Она выдавливала ее по капле, свою любовь к Софье. Убивала свежей обидой, вытравливала едкими сплетнями. Их были сотни. Доброжелатели смаковали ошибки ее несовершенного французского, обсуждали неловкие жесты, пошлую отделку платьев, мещанскую страсть к украшениям. Называли Софью наложницей в отставке, намекая на прошлую связь с императором. Анне пересказывали уморительные анекдоты. Будто однажды на балу ее кавалер по мазурке спросил, что та нынче читает, и княгиня прямодушно ответила: «Я читаю розовенькую книжку, а моя сестра — голубую». В другой раз Софья говорила с князем Мещерским, вернее, устало слушала его обдуманную, красивую речь о литературе. И, не выдержав, прервала вопросом: «Скажите, князь, каким мылом вы бреетесь?» Свет ликовал, свет умирал со смеху. Свет говорил, что она поглупела, подурнела. И даже ее сестра Наталья это признавала: «Софья когда-то была самой красивой женщиной при дворе. Но она серьезно изменилась за последние четыре года — теперь уж не то, что прежде…»

Теперь она не красавица, почти никого не волнует, она располнела, постарела. Ей уже тридцать пять — давно не девочка. И скоро будет сорок — потухнет, поглупеет, стопчется. Такая Анне не к чему. «Она вскоре переезжает к своим родителям. Я рада, что она уедет из отеля… Мне не следует слишком часто приходить к ней, хотя она об этом просит. Думаю, мне было бы невероятно тоскливо прожить с этой женщиной всю жизнь». Эта мысль утешала. Становилось легче. Княгиня все еще тревожила, но меньше. Анна выздоравливала и находила в себе силы отказывать ей — даже в личных просьбах, о которых совсем недавно мечтала.

Она вежливо отказалась, когда Софья предложила ей, «специалисту по медицинской части», осмотреть ее глаза и прыщ на спине. «Больше никаких интимностей, исключено!» Когда Анна поднималась, чтобы откланяться, княгиня бросалась к ней, обнимала, усаживала обратно: «Я уже собралась уходить, но Радзивилл упросила посидеть еще немного. Мадам Лайнхольд, жена богатого купца, ушла сразу после обеда, и мы остались одни. Какая очаровательная женщина!.. 2 декабря — княгиня все так же восхитительна и очаровательна!» В этом она признавалась лишь дневнику. Венере — ни слова.

А Венера все не унималась — щедрее делилась секретами, чаще приводила Анну в тихую спальню родительского особняка. Вытягивалась на волнообразной кушетке и, прикрыв пухлой ручкой глаза, чуть не плача лепетала о горестях личной жизни, об императоре и унижениях при дворе, всхлипывала о том, как она несчастна, одинока и ее никто не в силах понять: «Никто кроме вас, мисс Листер». И пока она играла покинутую Памелу, мисс Листер скользила влажными глазами по резным завиткам изголовья, резвым золотисто-каштановым локонам, волнующему близкому телу, обернутому в тепло-карамельный шелк, по колышущейся груди, звонким браслетам на капризных запястьях. «В тот вечер княгиня была особенно хороша. Как она прекрасна, как красива!» — повторяла она, словно заклинание, ежевечерне, в дневнике. Ее так хотелось утешить. «Нет, нельзя, невозможно!» Мисс Листер быстро отводила глаза от кушетки и затевала разговор о мелочах — ценах на шелковые обои («эти тускло-яблочные, что у вас, мне приглянулись»), черном чае, шляпках Сихлера, каретных мастерах…

А как Софья старалась — как она ластилась, прижималась, целовала: «18 ноября она поцеловала меня по-дружески … 27 декабря перед уходом она нежно поцеловала меня…». Но даже нежности теперь не волновали. Княгиня зло кусала губы — трюки перестали удаваться. Но раз так, она будет держать своего «медведя» на длинной цепи пустячных разговоров, о чем угодно, лишь бы бередить, тревожить сочащуюся рану, не дать о себе забыть.

Княгиня рассказывала о своих каретах. «Ее кучер — итальянец, из Милана, грум — немец, из Кобленца. Карета, вернее, удобный вместительный дормез сделана в Вене мастером Брандмайером, на заказ. Все из красного дерева. Передние и задние колеса небольшие. В передней части кабины располагается спальное место, которое образуется при выдвижении нескольких ящиков. Спереди есть также отдел, в котором размещается дорожный гардероб княгини. Карета окрашена в темно-коричневый тон и покрыта лаком (дурного качества). На дверцах дормеза помещены герб Радзивилла и герб Урусовой, щит которого состоит из семи сегментов, а сверху — княжеская корона».

Княгиня говорила о крестьянах: «Крепостничество выгодно лишь простым людям, для них это добро. Но оно невыгодно дворянству. Крестьяне принадлежат не земле, а своим хозяевам. Их могли продавать без земли и поодиночке, разделяя семьи. Так делали здесь 20–30 лет назад, но теперь все под контролем государства и так поступать нельзя. Однако об этом не ведают иностранцы, плохо знающие Россию и ее законы. Я сказала ей, что говорят, будто бы она собирается купить еще 50 тысяч душ, — нет! У нее сейчас служат 20 или 21 мужчина и 4 женщины, из которых две горничные, одна кастелянша и одна повариха, которая готовит еду для прислуги. Среди мужской прислуги — повар, конюх, парикмахер, буфетчик, дворецкий, метрдотель. При ней состоят один камердинер и один скороход. Ее итальянский слуга Доминик говорит на шести языках и получает 80 рублей в месяц — когда он живет при ней в доме, где его сверх того кормят. Когда он сопровождает княгиню в путешествиях, она платит ему 120 рублей в месяц и он кормится сам».

Княгиня говорила об отелях: «Она впервые пришла к нам в номера. Осталась очень довольна. Сказала, что в России нет хороших отелей. Никто здесь не заботится о постояльцах, приезжающих на короткий срок. Они сами должны справляться с трудностями или вынуждены искать частный дом под съем, а дома здесь хорошие».

Княгиня говорила о модной литературе: «У княгини настроение лучше, чем обычно. Говорит, что читает “Памелу” Ричардсона и он ей очень нравится, — не могу понять, почему мы в Англии против того, чтобы молодые леди читали этот роман, — сейчас говорят, что это книга написана специально для дам».

Софья подбрасывала Анне безобидные вопросы — о ее семье, корнях, гербах, Пиренеях, Париже, Венеции. И о путешествиях вдвоем, без мужчин — с Энн. Анна отвечала аккуратно — она уже привыкла к хитрым уловкам. Всем ведь хотелось знать, почему мадам Листер и мисс Уокер вместе, и где их спутники, и есть ли они вообще. «Княгиня поинтересовалась, большой ли у меня сад в Шибдене. Нет! Я все выкорчевала. Потратила уйму денег, и до сих пор ничего не кончено. Потом спросила, есть ли у меня сестры и братья, — да, младшая сестра, ей двадцать шесть, но мы редко видимся. Она чуть не допустила ошибку, пожелав выйти замуж за того, кто ей не ровня. Ее избранник, богатый человек, к счастью, сам это понял и разорвал помолвку. “Но ей ведь есть на что жить?” — спросила княгиня. Да! Сестра может приезжать в Шибден, когда хочет. В Шибдене сейчас никого, кроме слуг. Со мной живет лишь моя племянница — уже лет пять или шесть. Княгиня заметила, что Энн кажется мягким человеком, — да! Но именно она управляет хозяйством. Княгиня очень удивилась — она не думала, что Энн на такое способна. Бедняжка Энн, я вижу, как они все недоумевают, глядя на меня и думая о наших отношениях… Да, похоже, постепенно они всё обо мне узнают — и здесь, и в Петербурге. И надеюсь, они не разочаруются».

Анна осмелела — теперь ей было плевать, о чем шептались вокруг — подруга ли мисс Уокер, компаньонка, племянница или любовница. Не все ли равно. Они скоро оставят Москву. Она уже все решила. Они поедут в Сибирь и на Кавказ. К черту сплетни, к черту светских лентяев.

* * *

«Полно, мисс Листер, куда же вам ехать — всюду снег, собачий холод. Зима — не время для путешествий по России», — старая княгиня Урусова, смешно кудахча, пыталась отговорить упрямую англичанку. Старушка искренне ее полюбила и очень за нее переживала. Высвистывая непокорные шипящие и выпучив подслеповатые глаза, она умоляла не ехать, оставить эту сумасшедшую мысль. Точно так ей кудахтала тетушка в Шибдене, перед тем как Анна покорила Виньмаль. И значит, ее ждет успех — джентльмен слушает женщину и делает наоборот.

Листер теперь много думала о России. И чем больше читала, тем сильнее увлекалась ею и больше общего находила со своей Софьей. Обе великолепны, царственны и неприступны, обе противоречивы, холодны и страстны. Обеих сложно понять и невозможно забыть. Венера не стала ее. Ну так, может, ей покорится Россия? Это будет столь же опасно и немыслимо, как соблазнить богиню в будуаре. Стоит попробовать. Риск джентльменам к лицу.

Когда ляжет ровный твердый снег, они с Энн помчат во Владимир, Нижний Новгород и через Волгу в Казань, потом — непростой путь до Саратова, придется вновь пересечь Волгу, затем — Сарепта и Астрахань. Оттуда в Кизляр, полюбуются живописным Кавказом, взберутся на Казбек и Эльбрус, потом в Тифлис и Баку. И, если получится, с караваном, в мужских платьях проберутся в грозную, ятаганами лязгающую Персию.

«Пожалуй, это настоящее военное предприятие, это акт беспримерного героизма», — думала Листер. Их путешествие станет вызовом мужчинам, всему пошлому, черно-белому дрянному миру эсквайров. Она покажет, на что способна. И пусть это будет стоить мисс Уокер целого состояния, а ей, возможно, жизни. Сейчас Анна думала только о поездке. Оставалось совсем немного времени, чтобы все подготовить, додумать, докупить.

Англичанок собирали в дорогу всем московским миром. Каждый считал своим долгом дать совет, свести с мастерами, подарить что-нибудь. Окулова завалила сладостями, дала в дорогу меда и огромный тяжелый каравай. Панины купили англичанкам русское дорожное чудо — медную сковороду-скороварку, проложенную внутри листом серебра. Обошлась она в 85 рублей. Александра Панина уверяла, что из Москвы им лучше сразу мчать в Одессу — «кто не видел Черного моря, тот не видел ничего», а оттуда — уже на Кавказ, в Тифлис. Окулова считала, что в Астрахани им делать нечего, а следует ехать сперва в Калугу, Тулу, а потом уж в Одессу. Григорий Фишер советовал посмотреть Оренбург и махнуть в Бухару. Ольга Долгорукова и ее батюшка предлагали маршрут посложнее: Астрахань — Тифлис — Баку и через Крым в Одессу.

Подруги запаслись советами, а также овчинными полушубками, сапогами, меховыми подкладками, ватными шляпками, муфтами, перчатками, теплым нижним бельем, простынями, подушками, коробами, кофрами. Листер нашла в Москве отличного и недорогого каретных дел мастера по фамилии Джексон. Он построил две кибитки — одну, большую, для них, с двумя окнами, спальными местами, отделами для багажа, и вторую, проще, поменьше, для прислуги. Обе стояли на зимних полозьях, которые весной можно было легко заменить на колеса.

Прислугу Анна выбирала долго. Ее горничная Гротца сказала как отрезала: дальше не поедет, останется в Москве. Муж Гротцы, мистер Гросс, решился ехать, но предупредил: если дорога будет тяжелой, он вернется. Листер наняла двух русских слуг: Георгия Чайкина, бывшего крепостного, говорившего по-французски, и его невесту, двадцатитрехлетнюю Домну, — она согласилась быть горничной и стряпухой.

В начале февраля, когда все уже было готово к отъезду, Анна зашла проститься со своей Венерой. «Как? — Софья распахнула иссиня-ледяные глаза. — Так быстро? Неужели? Я полагала, вы придете к нам завтра вечером отужинать. Я уезжаю в Петербург во вторник, а нынче только воскресенье». Но Листер покачала головой: лучше попрощаться сегодня, так будет удобнее и — прибавила она тихо — не так больно. «Вы правы, — сказала она, немного подумав. — Нужно всегда прощаться весело и с легким сердцем. Это хорошая примета — тогда люди непременно встретятся вновь».

И пока Софья размышляла о дорогах, друзьях и расставанье, Анна снова ею любовалась, крепко обнимала глазами, мысленно рисовала ее портрет, отмечая каждую деталь, каждый штрих совершенной живописной красоты. Пшеничные локоны, золотистые завитки, мраморный округлый подбородок, огненные искры студеных глаз, льдинки сережек, две шоколадные родинки на правом плече, алое пятно на щеке, заманчивые детские ямочки на капризных руках, три кольца на безымянном пальце. Ее влажный шепот. Теплые, пахнущие миндалем губы…

Было уже десять вечера. Она кончила портрет и спрятала его в дальний ящик аккуратного багажа своей памяти. Софья Радзивилл навсегда останется с ней — легкой полупрозрачной акварелью, написанной любовью, слезами и теплыми оттенками меланхоличной осенней нежности.

Анна открыла дневник и, приноравливаясь к прыгающему ритму кибитки, настрочила: «5 февраля. 19:45. Выехали из отеля Говарда на Большой Дмитровке. Энн, я и наш почтовый курьер в крытой повозке. Запряжена тремя лошадьми. Наш русский слуга Георгий с женой и немец Гросс — в кибитке, крытой войлоком».

Когда они въезжали в Москву — страшно подумать, четыре месяца назад, в октябре, — ей представлялось: вот она, истинная православная земля, древняя хтоническая столица, и все здесь — подлинное, исконно русское. Москва была кульминацией путешествия. Впереди, конечно, их ждали расписные Нижний Новгород, Казань, Астрахань, но все это лишь примечания к московскому бойкому, с прибауткой да лихим словцом, рассказу о русском житье-бытье. Вечером 5 февраля, когда они, проплутав по сизо-лиловым закоулкам, вывернули наконец на Владимирский тракт, этот бойкий московский рассказ вдруг оборвался. Каменные дома, купола, церквушки схлопнулись, словно картонные. И свет потух.

Со всех сторон на них набросилась иссиня-черная, удушливая, волками воющая, тяжелая, морозная тоска. Ни звезд, ни луны, ни души — только скуление вьюги, скрип полозьев и слепо ерзающие по снегу желтые круги — отблески фонарей их кибитки. Москва теперь казалась ярмарочным обманом, башенками из папье-маше посреди ноющей пустоши. Анна пару раз открывала дверку — надеялась что-нибудь увидеть. Но ничего. Лишь свистящая тоска, фиолетовая пустыня, русское небытие.

В повозке они с Энн устроили ложе — навалили на пол войлочные маты, кожаные матрасы, подушки, — получилось мягко, из щелей не дуло. Легли, закутавшись в меха. В крытом длинном ящике, словно в гробнице, обернутые в шкуры, они чувствовали себя кочевниками, дикарями, зачатыми в недрах страшной пустоши и правившими ею веками.

Утром, однако, пейзаж уже не казался столь трагически безнадежным. Дорога была прочной, грунтовой. Мимо скрипели кособокие повозки с куцым торговым скарбом. Изредка позвенькивали бубенцами особо важные тарантасы. Но ровно ничего для любопытных глаз. Однообразие, скука, бедность, рваные дремучие крестьяне, худые клячи, черные избы. Бедной была даже природа — тонкая бескровная линия горизонта делила сероватую снеговую мглу на две почти равные части: сверху — небо, снизу — поля. И если бы мир вдруг перевернулся, здесь бы этого никто не заметил.

В полдень остановились в Липне. Заняли уютную комнатку в станционном домике. Им принесли жирных сливок, прислуга разогрела самовар. Заморили червячка и неплохо отдохнули, несмотря на смердящие наглые мужские ноги над головой — соседний «нумер» занял какой-то неряха-торговец и мирно посапывал на печи, разделявшей их комнаты.

Выехали около трех дня. Опять нудная, бесконечная, душу выматывающая линия горизонта, черный горох изб, рассеянный по белому снегу, серо-пушистые тропки кустарников и редкие лысоватые хвойные пролески — слева и справа, слева и справа, в приоткрытых дверцах качавшейся кибитки. Они быстро устали и задремали под варварскими шкурами. Пекша, Демидово, Ворша, Хрястово, Владимир пронеслись в бойком темпе их снов.

Рано утром заехали на какой-то двор — подкрепиться. Прислуга сильно промерзла за ночь. Бедняжка Энн плакала — от голода и холода. Анна едва сдержалась, чтобы не раскричаться — они только начали путь, и вот уже слезы, истерики, жалобы. Что же будет дальше? Им предложили скверный холодный завтрак. Несчастная Энн тихонько всхлипывала и грызла черствый хлеб. Потом снова погрузились в кибитку, в кочевую гробницу, поглубже в шкуры. Снег повалил хлопьями, заскрипел под полозьями. Мошок, Драчево, Муром — ямщик страшно ругался, орал на лошадей, в снежных сумерках едва разбирал дорогу.

И теперь Анна тоже теряла свою — соскальзывала на обочину, в тоску, в бездну. Энн слезливо шмыгала рядом, уткнувшись носом в мерзлую стену. Как она опостылела. Временами раздражала. Они перестали понимать друг друга. Унизительная зависимость от денег мисс Уокер угнетала. Но Анна не видела выхода, она была такой же заложницей Энн, как сама Энн была заложницей железной воли мисс Листер. Они трагически зависели друг от друга. И обеим приходилось с этим мириться.

Анне казалось, что все это время она не путешествовала, а лишь трусливо убегала: в юности — от своей «неестественной» натуры, в молодости — от сумасшедшей несчастной любви к Мариане, которая, ответив взаимностью, жестоко и поспешно вышла замуж, став добропорядочной миссис Лоутон. Она убегала от Марианы в другие любови, быстрые, притворные, болеутоляющие, и надеялась, глупая, вернуться к ней, единственной. Но Мариана оставалась неумолимой и безнадежно замужней. И Анна убегала вновь — в науку, в мирные райские кущи изумрудной ботаники, занималась, малоуспешно, делами угольной шахты, хаотично перестраивала Шибден-холл. Не помогло. Тогда она придумала новый гениальный путь бегства от себя — в брак. Нашла одинокую, несчастную, податливую мисс Уокер, владелицу солидного капитала, хозяйку дворца Кроунест. Предложила руку и сердце, вскружила ей голову. Энн потеряла рассудок от ночных изысканных ласк подруги и дала согласие. Они обвенчались — тайно, в Йоркширской церкви, во время воскресного богослужения — шепотом поклялись друг другу в верности и преломили хлеб. Мисс Уокер обрела женское счастье и больше не плакала ночами. Мисс Листер стала наконец женатым богатым джентльменом, получив право распоряжаться финансами Уокер. И вот теперь, на занесенной снегом дороге, где-то между Владимиром и Нижним, она поняла, что семейное счастье было обманчивым, как и обещания Марианы вернуться.

Энн была чужой. Милой, доброй, очаровательно бесхарактерной, но совершенно чужой. В ней все раздражало — нервно дрожащие руки, красный от слез и вечной простуды нос, ее напряженное молчание, громкие навзрыд истерики и неожиданная податливость, неумение сопротивляться, ее старушечьи чепцы, шерстяные чулки, прыщи на лбу, холодные лягушачьи ноги. Листер все чаще вспоминала слова проницательной княгини Радзивилл: «Почему вы выбрали себе такую компаньонку? — Она не называла ее племянницей, она все понимала. — Кажется, у вас с ней не слишком много общего». И Анна не нашлась что ей тогда ответить. Кажется, пролепетала неуклюжее оправдание: мисс Уокер незаменима, хорошая хозяйка, только она отважилась поехать в Россию, другие отказались… Софья взглянула на нее с понимающей печалью. И больше не возвращалась к этому разговору. Но к нему часто возвращалась Анна.

Да, княгиня была права: Энн стала ее домохозяйкой, кухаркой, камеристкой. Она давно уже перестала быть любовницей. А любимой, кажется, не была вовсе — в 1832 году Листер поддалась легкому увлечению, подстегнутому обстоятельствами, несбыточной любовью к Мариане, скудными финансами, острым желанием почувствовать себя джентльменом с уютной женушкой под боком, обзавестись стабильным доходом, обрести банальный мещанский уют — как у всех. Но она не стала как все. И даже этот странный тайный брак казался теперь глупой прихотью. Он потерял значение. Энн превратилась в привычку. Она была хороша лишь за приготовлением обеда и за пяльцами. С ней было нестерпимо скучно — до горечи, до комка в горле. Энн не поспевала за проворным ненасытным умом Анны. Она не умела поддержать умную беседу со светилами науки, обидно ошибалась в датах, числах, названиях, сбалтывала глупости — всем было легче, когда она молчала. Анна попала в ловушку — в зависимость от денег Энн, не могла отказаться ни от них, ни от нее, той, которой она поклялась в вечной любви и, черт побери, вечной верности. И она бежала — с ней, но от нее. Бежала от себя самой — от мучительного, необоримого, страшного одиночества, которое всегда было частью ее сложной беспокойной натуры. Бежала в Россию, и этот дорогостоящий побег бессовестно оплачивала из кармана Энн, своей надоевшей плаксивой супруги.

Листер с пронзительной остротой осознала, что все это время душой и телом любила лишь Мариану, изворотливую обманщицу, эгоистку, хитрую, ранящую, своевольную и такую нежную, чувственную. Она была изумительной любовницей, умелой, умной. Она часто снилась.

И лежа под варварскими шкурами, в кибитке, где-то между Владимиром и Нижним, Анна вновь ее вспоминала: «В четыре часа я опять “понесла мой крест”, думая о Мариане — я всегда думаю о ней и получаю от этого большое чувственное наслаждение». Мариана ей улыбалась, сладко потягивалась, словно кошка, на белой пуховой перине, манила, хохотала, блистала изумрудами глаз, тянула к себе, в облачную, нежную, мягкую глубину сладкого сна… Пудовый булыжник разнес грезу вдребезги — продрогший курьер изо всех сил грохотал кулаком в дверцу. Анна проснулась. Был час ночи. Они приехали в Нижний Новгород.

Кособокий дом, возле которого остановилась кибитка, словно бы слепили вручную — стены неровные, окна вразнобой. И комнаты тоже — вкривь да вкось. Но путеводители называли его лучшим отелем. Во время ярмарки номера здесь стоили дорого и свободных не бывало. Но в зимний небазарный сезон хозяева боролись за редких путников и сбавляли цены. Они отдали англичанкам почти весь этаж — три просторных зала с прихожей, две комнаты для прислуги и кухню. В каждом стояли крепкий диван, стол с подсвечником, кресло, пара стульев. Стоила эта роскошь всего 12 рублей в сутки.

Подруги умылись, переоделись в домашние рубахи, платья и халаты на меху. Потом напились чаю, намолчались. Перед сном Анна затушила свечу, подошла к окну. Даже когда ее глаза привыкли к темноте, она не увидела ни одного силуэта или огонька. За окном была ноющая пустота — уже знакомого ей молчаливого фиолетового цвета.

Утром поднялись около одиннадцати. После тряской дороги хотелось спать, тяжелая голова кружилась, тело ныло. Явилась Домна, сумрачная, как нижегородское утро. Охая и проклиная бывших постояльцев-грязнуль, вычистила и вымыла комнаты. Потом позавтракали. И весь день просидели в отеле — сначала Анна строчила обращения влиятельным лицам, потом принимала их у себя.

«Император Николай Павлович лично покровительствует городу. Никто не имеет права выстроить здесь дом или изменить фасад без разрешения свыше. Император дарует большие денежные суммы на улучшение Нижнего Новгорода, и они идут на осушение оврагов, строительство амбаров и хранилищ. Благодаря своему превосходному расположению город в скором времени разбогатеет и разрастется. Нижний Новгород будет процветать. Его будущее блистательно!» Генерал Михаил Петрович Бутурлин захлебывался от комплиментов себе и своему городу. Он был его губернатором. Работал без устали. Пресекал воровство и вольнодумство, подстегивал ленивых бюрократов, которых терпеть не мог, и спускал с купцов три шкуры, если подозревал их в сокрытии налогов, что они делали регулярно. Говорили, что за первый год на посту сэкономил казне целых 300 тысяч рублей.

Это был верный николаевский служака и внешне красавец: взбитые на кавалерийский манер каштановые волосы, тонкие грозные брови, длинный нос, округлый подбородок с ямочкой, маленький безгубый рот с аккуратными полумесяцами ухоженных усиков. Он чем-то напоминал Петра I. И был таким же противоречивым — просвещенным и жестоким, неумолимым и гибким, с анемичным лицом и горящими глазами. После своего цветастого рассказа о великолепном настоящем и блистательном будущем Нижнего он пригласил путешественниц к себе на обед и по-рыцарски одолжил на день экипаж, украшенный пышным гербом, — с таким пропуском британки могли ехать куда угодно.

Утром 10 февраля к ним в номера ворвался громкий, вихрастый, искрящийся Лев Толстой[13], племянник губернатора, очень довольный тем, что подруги до сих пор ничего не видели. Усадил обеих в экипаж, запрыгнул следом, свистнул ямщику — и понеслись: вниз по горбатой улочке, к набережной, туда, где сливались Волга и Ока. Но рек не было — они исчезли под белым снежным покрывалом. Губернаторская повозка легко соскользнула в русло — и Толстой, указав на серовато-голубую кромку, объяснил, что это и есть граница между набережной и рекой. «Кажется, что в Нижнем Новгороде выпадает больше снега, чем в Москве и во Владимире. Мы ехали прямиком через Оку — наплавной мост, составленный из лодок, убирают на зиму. Заснеженная река кажется сушью, и лишь ее форма, напоминающая прибрежную низменность, говорит о том, что это русло».

Китайские ряды Макарьевской ярмарки

Макарьевская ярмарочная часть, куда ежегодно устремлялись полчища полудиких торговцев и ряды послушных европейских путешественников, была пустой, мертвой. «Зимой здесь почти нечего смотреть. Сюда нужно приезжать во время ярмарки, летом». И Толстой, и Бутурлин, и вообще все твердили им это второй день, удивляясь, зачем они здесь в такое суровое скучное время.

Зимой товар в Нижнем был самым безыскусным, дежурным, случайным и дорогим: скверные шали, старый ссохшийся чай, куцый ситец, подозрительное серебро. Англичанки ничего не купили, но увидели, как устроены лавки и где живут их хозяева. «Вошли в одну. Она поделена на два яруса. В нижнем — одна большая и одна маленькая комнаты, а на верхнем — неплохая гостиная, спальня и маленький кабинет. Эту лавку можно арендовать за 800 рублей на все время работы Макарьевской ярмарки. Но здесь есть лавки лучше и дороже — их сдают по тысяче рублей. Купцы живут в этих же лавках. Из камня сделаны 2365 лавок, а фермы, поддерживающие галереи Гостиного Двора, сделаны из железа. Губернатор мне сказал, что длина всего Двора — около одной английской мили. И если обойти все его лавки, то придется пройти целых 40 английских миль. Невероятный город лавок!»

Спасо-Преображенский собор. Гравюра Д. А. Быстрицкого

Пролетев сквозь торговые ряды, оказались у Спасо-Преображенского собора, который местные называли по-домашнему — «наш», «ярмарочный». Велеречивый, звонкий, по-столичному изящный — он казался холеным генералом, отправленным в провинциальную Макарьевскую часть, чтобы навести здесь порядок и усовестить торгашей. Эдакий Бутурлин на губернаторском посту. «Просторный, светлый, красивый собор, богатый иконостас и алтарь из чистого серебра, дар купцов, торгующих на ярмарке. Ярмарка проходит здесь с 15 июля по 25 августа. Увидели большое паникадило также из чистого серебра. Затем прошли через зимнюю церковь, находящуюся в церковном здании позади собора. Своды ее капеллы расписаны фресками, изображающими небо с облаками. И здесь столь же богатый и красивый иконостас. Когда мы зашли в зимнюю церковь, Толстой показал нам уровень воды во время наводнения 1829 года — около трех футов высоты, если считать от порога. Наводнение нанесло огромный ущерб ярмарке. И была даже идея перенести ее на другой берег — туда, где кремль, но ее не поддержали купцы: там слишком высоко и им было бы неудобно поднимать туда свои товары».

Потом понеслись с Толстым обратно, через Оку, в кремлевскую часть, вверх по заснеженному холму. «Кремль совсем небольшой и на крепость непохож — ни одной пушки. Потом зашли в собор [Спасо-Преображенский], построенный в старом русском стиле в память о том храме, который некогда здесь стоял и в котором были похоронены многие суздальские князья, а также Козьма Минин, мясник и патриот, который собрал людей и вместе с князем Пожарским изгнал поляков из пределов России (это было в 1612 году). Копия хоругви, стяга Минина, с которой русские патриоты шли в бой, висит у гробницы Минина, вернее, у плиты с надписью, ведь само захоронение находится внизу, в крипте. Собор просторный, красивый и замечательно освещен. Потолок расписан синим по белому, а стены покрыты фресками, которые превосходно оттеняют белизну отполированных квадратных коринфских колонн, поддерживающих своды. Иконостас традиционно богатый».

Анна не изменяла своим научно-медицинским привычкам. В первый же день пожелала увидеть больницу и дом умалишенных. Сперва поехали в военный госпиталь «на 550 коек, но сейчас здесь около 450 человек — всюду чисто, опрятно», оттуда — в психиатрическое отделение Мартыновской больницы, неподалеку от кремля: «В клинике около 15 или 20 человек. Тихо, везде идеальный порядок. Один мужчина, завидев нас, подошел к двери и сказал нам через оконце, тихо, по-русски: «Я думал это генерал-губернатор, а это бандиты»».

Анна спохватилась — было уже три часа десять минут. Они опаздывали на ужин к губернатору, назначенному на четыре. Распрощались с Толстым, помчались в номера, скинули помятые неряшливые одежды. Натянули шелковые платья. Кое-как справились с волосами, нахлобучили шляпки и выехали в губернаторском экипаже на обед — за день они изрядно проголодались.

Похожий на дворец особняк генерала Бутурлина стоял в кремле. Губернатор жил с семьей в бельэтаже. Во втором помещались императорские покои (Николай Павлович часто наведывался в Нижний). На третьем этаже все еще строили домовую церковь, и кое-где стояли леса. Энн и Анна приехали около четырех. Гостей было немного — все crème de la crème местного общества. Со многими уже успели познакомиться. По русскому обычаю, хорошо отрепетированному в Москве, англичанки подошли к губернатору — он облобызал им ручки, они поцеловали его в лоб. Бутурлин представил их супруге, Анне Петровне, урожденной Шаховской, «доброй, симпатичной, хорошей, любезной и гостеприимной». Потом в салон торжественно вышел ливрейный камердинер, похожий на бритого гвардейского унтера, и басом протрубил начало обеда.

Анна всегда любила хорошо поесть и, собираясь в тучную хлебосольную Россию, мечтала о пышных застольях, кашах, сдобных кулебяках, богатырских котлетах, телятине, квасе, поросятах под хреном. Когда местные аристократы приглашали ее на чувственные барочные пиры, она радовалась как ребенок и даже ничего не ела наперед, оставляя место для тяжелых вечерних блюд. Генерал-губернаторский обед был хорош: «Вначале подали отличный суп и котлеты. Потом маринад из рыбы. Потом круглые отбивные говяжьи котлеты, уложенные на блюде вокруг шпината и крохотных жареных картофелин величиной со стеклянные шарики. Затем были тушеная волжская стерлядь (превосходная, поданная с дольками лимона, чтобы рыба не казалась слишком жирной), жареная курица или дичь и соленые огурцы, которые передавали по кругу. Потом желе, два блюда со сладостями (удлиненные превосходные сливы и вишни). И в конце предложили кувшин с водой для ополаскивания рук и рта (но все ополаскивали только рот). И после мы перешли в гостиную, где подали кофе».

Отдохнув от блюд и пригубив кофе с ликером, Энн и Анна поблагодарили губернатора, наговорили комплиментов, поцеловались троекратно с его любезной супругой и укатили восвояси, сытые, приятно утомленные. Утром Анна получила записочку от госпожи Крюковой — та передавала привет от супруга, местного влиятельного лица, и приглашала на чай. Между прочим вежливо поинтересовалась, не нужен ли им вдруг экипаж на сегодня. «Да, да, нужен, и даже очень, и даже непременно сию минуту!» Листер отослала свой ответ с быстроногим Георгием. Через полчаса у окон отеля возникла дородная зимняя барская карета — «совсем новая, типа возка, на четыре места, построена здесь». Присыпанные снежной крошкой лошади нетерпеливо фыркали, ямщик тер нос и охлопывал себя по ватным бокам. Термометр Анны показывал –23 °C, но казалось, было все тридцать. Даже в теплом авантажном экипаже они быстро замерзли.

Рождественская церковь. 1870 г.

Покатили вдоль кремля по знакомой выбеленной снегом Осыпной улице, выехали на Оку, покрутились немного, вдохнули острого ледяного воздуха, полюбовались дивным стылым сизо-туманным городом и повернули на Рождественскую, к яркой церквушке: «Очень странная, живописная и гротескная. Вся в окнах, дверцах и лепных пилястрах, весь фасад в белых резных узорах». Называлась она Рождественской — по улице, и Строгановской — в честь купца, построившего ее в начале XVIII века. Она казалась чужой этому городу — слишком веселой, слишком пестрой. Была похожа на резную московскую игрушку, забытую у речки боярским отроком.

Англичанкам позволили войти: «Внутри церкви два храма. Вход во второй — через первый. Богатый иконостас, своды и стены все расписаны. В первой церкви увидели красивую деревянную фигуру Христа в полный рост с терновым венцом на голове, облаченного в одеяния, кажущиеся настоящими. Он стоял так естественно (он невысок — скорее, приземист), что сперва показался человеком, и я прошла мимо, не обратив на него внимания».

После снова выехали к Оке, завернули на Макарьевскую часть к Сибирской улице, пронеслись мимо армянской церкви. Слева приметили мечеть, но добраться к ней не смогли из-за снега, да и времени почти не оставалось: в два часа их ждали с ответными визитами влиятельные лица. Пока они мчали через реку, на холм, к кремлю, Анна смотрела на тихо спавший сизый город и думала: «Как же он красиво расположен. Отсюда, с кремлевской части, видно ярмарку, а с ярмарочной прекрасно виден старый город. Как здесь всюду дивно. И как прекрасно место слияния двух рек, Оки и Волги. Как здесь, должно быть, красиво и чудно летом!»

Англичанки заехали к Бутурлиным, потом к мадам Готтман, потом к мадам Бэр. Вечером ужинали у Лессингов — были Крюковы, Бэры, Готтманы, князь Грузинский, князь Трубецкой и Лев Толстой. «Местное светское общество весьма камерное. Мы были довольны и самим городом, и теплым приемом, нам оказанным». И Анна была крайне довольна царскими кушаньями. Она запоминала каждую перемену, гарнир, закуску, каждый кусочек золотого ананаса, дрожавший во фруктовом желе: «Обед у Лессингов начался с закусок: принесли ликеры, потом икру, сыр, хлеб, кусочки колбас и еще пару-другую небольших закусок. Потом был обед, красивый и великолепный. Подавали два супа: щи и нечто, похожее на похлебку или соус. Как только мы с ними справились, подали два вида котлет — передавали друг другу по кругу. Потом был маринад из рыбы. Потом жареные куски говядины в форме рубленых котлет — со шпинатом и маленькими картофелинами. Потом блюдо с небольшими кусочками телятины, пикантным желе и петушиные гребешки и так далее — все очень красиво разложено и вкусно. Потом превосходную стерлядь, порезанную кусочками и тушенную во вкуснейшем соусе. Потом блюдо с овощами и спаржей, иерусалимскими артишоками [топинамбуром] и зеленым горошком. Потом жареную индюшку и дичь — с ними консервированные вишни и соленые огурцы. Потом еще одно превосходное желе (большая форма, которая была украшена небольшими желейными формочками с кусочками ананаса, и один кусочек украшал центр этой композиции — великолепно!). Потом превосходные десерты — потом печенье. На столе стояли бутылки легкого белого вина — по одной на каждые две-три персоны. Потом подали лондонский портер, потом шерри и мадеру, великолепный рейнвейн, малагу и люнель — и в конце подали шампанское, по одному бокалу каждому».

После ужина перебросились парой слов с Толстым, отблагодарили Крюкову за экипаж и торжественно распрощались с хозяевами, выразив в самых восторженных словах удовольствие от неописуемого пира — они не забудут этого щедрого вечера и непременно вернутся сюда будущим летом. Поцеловались, раскланялись и уехали.

Князь Грузинский и Потерянная гора

Все утро паковали чемоданы — готовились к переезду в Лысково, имение князя Грузинского, которое путеводители настоятельно рекомендовали посетить. На минутку забежал обувщик: «Я и Энн купили у него каждая по паре бот. Симпатичные, даже красивые. Стоили 4 рубля за пару. Здесь делают хорошие фетровые боты». Около десяти приехал сам князь — обсудить дорогу в имение и уютно, по-стариковски покалякать. Он происходил из древнего славного рода, картлинский царь Вахтанг VI приходился ему прадедом. Но Георгий Александрович никогда не был в Грузии и внешне совсем не походил на кавказца — невысокий, сутулый, круглый. Лицом — вылитый гоголевский губернатор: вислые щеки, мясистый нос, пухлые губы и ледяные глаза с прищуром. Он проворно катался, словно шар, на коротеньких ножках, легко кланялся и говорил без остановки.

Вкатившись в номера, с порога затараторил комплименты, перепрыгивая с французского на английский. Скоренько подбежал к ручкам иностранок, сочно расцеловал их, подержал с минуту в пухлых ласковых ладонях — князь был известным ловеласом, в свои почтенные 78 все еще пылко и беспорядочно интересовался дамами, и даже две бледные пуританки показались ему красавицами.

Потом плюхнулся в кресло, переводя дух, наслаждаясь предложенным чаем. Он, собственно, приехал объяснить маршрут и принес между прочим карту дороги в Лысково. При этих словах князь закряхтел, отклонился набок, кресло под ним опасно заскрипело. Он пошарил с минуту у себя за спиной и вырвал из заднего кармана фалды замятую, в жирных пятнах карту — развернул и обеими ладонями распрямил на столике. Путь недолгий — вдоль Волги, через Кстово и Кадницы до Ачино. Всего каких-то 80 свистящих, легких верст. На станции их встретят слуги. Вечером будут в имении.

Тут Георгий Александрович спохватился — он ведь не задал дамам ни одного вежливого вопроса, не осведомился о самочувствии, не расспросил о погоде. О погоде Листер говорить не хотела и перевела разговор на путешествия. Парой слов очертила дорогу сюда, рассказала, с кем они познакомились в Петербурге и подружились в Москве. На вежливый вопрос (все им задавали этот вежливый осторожный вопрос), не боятся ли они вдвоем, без мужчин ехать так далеко, на Кавказ, Анна выпалила: нет, не страшно, они хорошо изучили местность. И у нее за плечами большой опыт. Она ведь покорила знаменитую вершину Пиренеев!

Князь театрально всплеснул руками — ах, неужели, когда же, какую именно. И довольная Анна (хвастовство был ее недостатком, одним из многих) приготовилась рассказать о победе — о покоренной красавице Монте-Пердидо, Потерянной горе. Время для этого, к счастью, было. Она отхлебнула чай, улыбнулась и немного помолчала, настраивая тишину на свой лад…

Пиренеи. Она мечтала о них с юности. Читала эти наивные книжки о приключениях неловкого рассеянного ученого, какого-нибудь мистера Смита, непременно в очках, широкополой шляпе-калабрезе и английском пледе. Как он самоотверженно, в героическом одиночестве, без еды, питья и, кажется, без сознания, днями и ночами полз вверх по отвесным скалам. Как боролся, цеплялся кошками за кромку льда и трагически повисал над пропастью, между жизнью и смертью, меж двумя типографскими строчками. Но, запнувшись абзацем, рассказ продолжался красной победной строкой — мистер Смит выбирался из западни и, уже почти без чувств, приползал на вершину, окоченевший, изодранный, обледенелый, совершенно счастливый. И как его потом славили газеты. И вместе с газетами быстроногие мальчишки разносили вести о новой блистательной победе человека над коварной природой. Все мечтали о Пиренеях. И Анна поклялась себе непременно покорить какую-нибудь капризную вершину.

Г. А. Грузинский. Фототипия Товарищества художественной печати

Цирк Гаварни. Литография П. Горсе

Она готовилась — накупила книг по горному делу, туризму, подробные схемы пиренейских маршрутов и кое-что в развлекательном жанре — записки и дневники удачливых любителей-скалолазов. В мае 1830 года решилась на экспедицию. Так совпало, очень удачно, что тогда же на юг Франции собиралась ее хорошая знакомая, леди Стюарт де Ротзей, супруга британского посла, — желала отдохнуть и, как она выразилась, посетить Пиренеи, будто это был приятный термальный курорт. Предложила Анне ехать вместе. Жене посла отказывать не пристало, к тому же леди де Ротзей была бы для нее надежным пропуском и подорожной. Листер согласилась. Ради великосветской спутницы она починила экипаж, обновила гардероб, купила целых шесть пар обуви. Заказала слугам парадные ливреи. Обучила свою горничную красиво укладывать волосы, чтобы не вызвать неудовольствия у капризной леди.

Наконец 21 июля тронулись в путь — целых двенадцать человек (она, леди де Ротзей с двумя дочками, слуги) и три повозки, набитые провизией, платьями, дамскими безделицами, всяким модным хламом. Ехали долго, часто останавливались — леди желала то выпить чаю, то осмотреть лавки, то передохнуть. Удивительно, как они вообще добрались до Бордо. 28 июля до них долетели вести о революции в Париже, и путешественницы возблагодарили провидение, что успели покинуть столицу Франции до начала этого хаоса.

Потом на Анну навалилась тоска — гости, ответные визиты, знакомства с медлительными томными дамами, приехавшими отдохнуть и поправить здоровье. Они умели говорить только о самочувствии, медицине, еде, мужьях и по традиции немного о погоде. О том, в чем Листер совсем не разбиралась или разбиралась слишком хорошо, чтобы долго выдерживать этот вздор.

Леди де Ротзей хорошо изучила Пиренеи — по картинкам конфетных коробок. Конфеты она очень любила и часто угощала ими Анну. Анна изнемогала — она стала похожа на придворную болонку, которая выполняла команды, послушно сидела в корзинке и подходила к ручке за новой порцией лакомства. Ежевечерне леди де Ротзей переодевалась, принимала гостей или совершала визиты. Листер должна была ее сопровождать — и она зашнуровывалась в проклятый тесный корсет, натягивала чулки и нелепые подъюбники, надевала нарядное платье, капор, перчатки и терпеливо, часами сидела с высокородными гостьями, слушая их невыносимый, пошлый бабий вздор.

Впрочем, ее спутница все же смилостивилась: несколько раз они доезжали до подножия гор — были в О-Шод и О-Бонн, три недели провели в Люс-Сен-Совёре. Леди де Ротзей выразила необдуманное желание доехать до знаменитого Цирка Гаварни, горного полукружья, похожего на греческий амфитеатр. И Анна поняла — это ее шанс. Оттуда рукой подать до серьезных вершин — Виньмаль и Монте-Пердидо. Свой целью она выбрала вторую. Быстро составила график, нашла (в секрете от спутницы) Пьера и Этьена, крепких парней-проводников (и, кажется, контрабандистов). Тайком собрала рюкзак — теплые вещи, кошки для ботинок, альпеншток, фляжка с бренди. И во время пикника у Цирка Гаварни объявила о планах, в которые леди, увы, не вписывалась. Де Ротзей открыла рот, но шоколадная конфета помогла ей быстро справиться с неприличным удивлением. Она поинтересовалась, куда же Анна изволит держать путь. Услышав жуткое слово Пердидо (снег, лед, мороз, колючий ветер), леди вновь заглотила успокоительную конфету и очень вежливо, едва сдерживая раздражение, выразила свое сожаление из-за невозможности сопровождать мисс Листер в столь опасном горном предприятии. Она любезно поделилась с ней бездонными кондитерскими запасами и даже предложила пять франков в дорогу, которые Анна охотно взяла. Быстро, по-мужски распрощалась с надоевшей леди и, повеселев, резво и легко зашагала в сторону одинокой каменной деревеньки, месту ночевки перед трудным восхождением. Листер хотела перемахнуть через хребет Бреш-де-Ролан — так, для разминки, а на следующий день взобраться на Потерянную гору.

Она страшно нервничала вечером. Несколько раз перепроверила рюкзак, выложила пару вещей, потом их вернула, попробовала на прочность канаты страховок, передернула ремни кошек. И даже крепкий крестьянский ужин — картофельное пюре, жирный сыр, хлеб, молоко, ром и «Орлеанская девка», крепкий тягучий ликер, — не унял беспокойство. Она допоздна рассматривала карту маршрута, молилась, снова перетряхивала рюкзак и уже перед сном открыла дневник и приободрила себя, записав: «Не нужно бояться. Смелее! Вперед!»

Двадцать пятого августа около шести утра двинулись в путь. Погода была чудной — чистое небо, слабый ветерок. Солнце взошло в 7 часов 15 минут по ее точным французским часам. Было холодно — кругом ледники. Путь предстоял непростой — 2800 метров к вершине хребта Бреш-де-Ролан. Его черно-бурые сточенные зубья с гигантской расщелиной посредине казались щербатой пастью великана. В давние времена здесь сражался с басками доблестный граф Роланд. Его армия полегла в битве в Ронсевальском ущелье, а сам он, умирая, метнул свой меч Дюрандаль в гору, чтобы тот не достался врагу, — меч уцелел, но гора разбилась на две части. И в роландовской расщелине пролегла потом граница между Испанией и Францией.

Месье Шарль, рассказавший эту историю, шел впереди. Этьен подстраховывал сзади. Не спешили — делали передышки по 25 минут. И еще полчаса ждали, когда Шарль прорубит в леднике ступени для подъема. Но даже по ним Листер шла с трудом, едва держалась, раз чуть не сорвалась — спасли старые проверенные кошки и надежный альпеншток.

В 12:30, после шестичасового перехода, доползли до хребта. И какой же восхитительный открылся вид! Песчано-белые пенные волны древнего ледника взлизывались по морозно-серым зазубренным хребтам. Хребты царапали небо, рвали ватные облака на куски. Дикий, яростный край. Он был ей по душе.

Как водится, поздравили друг друга, выпили орлеанского ликера и двинулись вниз, в испанскую часть, к Горице. В 15:50 спустились к одинокому сложенному из валунов дому, приюту альпинистов, перекусили и завалились спать. В три ночи ее разбудил Шарль — время выдвигаться на Монте-Пердидо.

Листер много о ней читала. Это была самая красивая известняковая гора Европы и одна из трех самых высоких в Пиренеях (3355 метров). Романтики расхваливали ее на все поэтические лады, ботаники склоняли по всем родам, сортам и видам. Листер готовилась к серьезной схватке с жестокой, безразличной природой, к морозу, метелям, снежным завалам, коварным ледникам.

Но путь оказался нетрудным. Первые часы шли с факелами, медленно, почти на ощупь. Когда рассвело, прибавили шаг. Шарль высекал ледорубом ступени, Этьен подстраховывал сзади. Сначала держались правее, потом взяли влево, откуда подниматься было легче. Перед глазами стояли льды и заиндевелые буруны. От упрямой горной диагонали кружилась голова и уставали ноги. Они останавливались, отдыхали, подбадривали друг друга шутками и шли дальше.

В восемь часов утра добрались до вершины. Солнце щекотало, искорками будило иссиня-серые ледники. Поддувал ветерок. Далеко, за черными силуэтами гор, тихо паслись ватные облака. И ни души. Совершенная, чистая, родниковая, первозданная тишина — наверное, так звучал мир, до того как его придумал Бог.

Гиды развалились на мешках поодаль — сосали ликер из фляг, перешучивались, подставляли солнцу обветренные лица. Анна встала у самой кромки вершины, одинокая, черная, монументальная, в высоких ботфортах, с острым альпенштоком в руках — словно странник с картины Каспара Фридриха. И глядела на разверзшийся под ногами суетливый земной плоский мир, подлый и пошлый в сравнении с этими благородными горами и вечной царственной тишиной. Спустились за три часа. В семь вечера были в Торле — испанском городке, в котором чувствовались сила, суровость и мощь окружавших его вершин. 27 августа Листер уже сидела в уютном салоне в Гаварни и рассказывала леди де Ротзей о своих приключениях. Та слушала внимательно, слегка даже волнуясь, ела конфеты и запивала чаем, а после выразила свою искреннюю радость, что все благополучно завершилось, заметив, однако, что подобного рода экспедиции определенно не для дам их круга. «Как же часто я это слышала. Так мне говорили, когда я начала мое путешествие в Россию. Это еще одна вершина, которую я непременно покорю», — закончила свой рассказ Анна.

Монте-Пердидо

Князь Грузинский даже подпрыгнул от восхищения — как замечательно, как опасно, как романтично! Подумать только — Монте-Пердидо, целых три тысячи метров. Невероятно! Волшебно! Он блохой выскочил из кресла, подпрыгнул к ручке Листер и целовал, целовал ее, рассыпая многоязычные комплименты. И спохватился — боже правый, он совсем забыл — про пряник! Он ведь принес им имбирный пряник из своих, лысковских запасов. В Лысково их приготовляют божественно. Княжеский гостинец был завернут, словно младенец, в пестрядь — такие материи тоже делали у него в имении. Воистину, Лысково было неизвестным мировой науке Эдемом, где все росло, все процветало и все там были счастливы.

В раю

Выехали из Нижнего Новгорода днем. Двигались строго по карте князя. Скатились на Волгу, скованную льдом, заметенную пушистым снегом, и быстро-быстро понеслись, легко перелетая через ложбины, подпрыгивая на сугробах. «Во время езды по реке не могла написать ни слова — слишком сильно трясло», — пожаловалась Анна. И еще она посетовала на жестокий мороз: Энн дрожала от шляпки до кончиков пальцев и плакала — от холода, ноющей боли и бессилия что-либо изменить в своей горькой судьбе. У Анны подмерзали руки, покалывало в застуженных ногах. Чтобы себя отвлечь, она принялась смотреть в окно. Но увидела только жирных ворон — они метались по слепому небу и страшно каркали.

В сумерках домчали до Кадниц, ладной, аккуратной, будто нарисованной, деревеньки Шереметевых. Поменяли лошадей, согрелись чаем, отдохнули и понеслись дальше — мимо лиловеющих островков с легкими штрихами пролесков. Бледная луна закуталась в сиреневую облачную шаль — ей тоже было холодно.

В половине восьмого приехали в Арчино. Там англичанок подхватили слуги князя Грузинского и повезли в Лысково.

Через полчаса Энн и Анна сидели в хорошо натопленных чистых покоях: «Здесь очень уютно, у нас две печи, потолки очень высокие, но этого не ощущаешь, так как комната просторная. К нам приставили целых 6 слуг. Здесь есть все — 2 стола, 1 комод, 10 кресел, 5 небольших стульев, 1 зеркало в 3 фута на 18 дюймов, и возле него висит пенат (образ покровителя дома). Сам дом строен из кирпича и без особых излишеств. Мысленно мы благодарили князя за этот комфорт, щедрость и оказанное нам внимание».

Для них накрыли вечерний чай, принесли масла, хлеба, пряников и печенья. Большего не хотелось — подруги слишком утомились за день. И легли спать.

Утро в Эдеме началось с вкуснейшего завтрака — подали ароматный чай, восхитительный крепкий кофе, жирные сливки, хлеб, масло, болонскую мортаделлу и румяные, теплые барочные кренделя, живописно разложенные на серебряном подносе. Потом пришел помощник управляющего — объявил, что сегодня специально для них монахи открыли Макарьевский монастырь и уже их ждут. Чудеса! В княжеском Эдеме все происходило как бы само собой, вернее, по велению хозяина, который находился в Нижнем, но, словно маг-невидимка, повелевал здесь всем: прислуга угадывала желания англичанок, на скатерти-самобранке вдруг появлялись блюда, у крыльца возникал возок, картинный кучер в ватной шубе и войлочной бороде точно знал, куда они желали ехать, монахи отпирали ворота обители и уже их ждали…

Жители Лысково откровенно побаивались своего князя-чародея. Одни величали его царем волжским, другие — потомком Христа. И то и другое было отчасти верно. Георгий Александрович говаривал, что дед его — царь Грузии, происходит из рода Давидова, а раз так, то он прямой потомок Христа: «Моя родословная — история Грузии, а еще ранее — Библия». Царем волжским прозвали его за то, что он единолично распоряжался Макарьевской ярмаркой. Однажды какой-то безымянный залетный купец сплутовал, так, по мелочи, азарта ради. На него донесли царю волжскому — тот примчал на ярмарку разбираться. Признал негодяя виновным, а чтобы было неповадно мошенничать, сел за прилавок и в момент распродал по дешевке весь товар купчины. Бывало, Георгий Александрович пускал в ход кулаки — так объяснял приказчикам, что они поступили дурно.

В 1816 году он крепко повздорил с графом Румянцевым из-за его породистых собак: князь захотел их выкупить — уж больно они ему приглянулись. Но граф наотрез отказался. Царь волжский осерчал и выкрал псов. Тогда Румянцев в отместку подговорил купцов, и те подожгли торговые ряды. Дело дошло до царя, который и без того был наслышан о проделках Грузинского. Вскоре Макарьевскую ярмарку перенесли в Нижний Новгород.

Самодур из рода Давидова считал себя мирским хозяином соседнего монастыря. Насельникам это не нравилось, но с щедрым князем, помогавшим деньгами, они предпочитали не ссориться. И по его распоряжению распахнули ворота, чтобы встретить англичанок. Обитель Анну впечатлила — мощная, белокаменная, по-северному грациозная, со стройными угловыми башенками и длинной крепостной стеной, из-за которой, словно любопытные бабы в кокошниках, выглядывали купола церквей: «Здесь две церкви — каждая увенчана пятью куполами и шатровой звонницей. Посреди стены поставлены живописные квадратные в плане въездные ворота с башенкой и куполами — в воротах находится часовня. Монах уже нас ждал. Сперва показал нам зимнюю церковь на первом этаже (в цокольном они хранят муку и т. п.) — здесь тепло, потолки низкие. Показал нам богатые облачения настоятеля, а также две архимандритские митры, усыпанные жемчугом и украшенные несколькими драгоценными камнями, самый дорогой из которых стоит 20 тысяч рублей. Потом вошли в летнюю церковь — она просторная, вся покрыта фресками, но нуждается в ремонте. Столбы тоже покрыты росписями. В каждом приделе по четыре капеллы с позолоченными колоннами и богатым балдахином, но, кажется, их построили лет 40 назад — они выглядят слишком современными в сравнении с прочими частями храма. Потом вошли в храм во имя преподобного Макария. Светлый и внутри весь расписан как обычно. Красивый. Здесь есть несколько икон, представляющих житие святого, рожденного в Нижнем Новгороде. Нам также показали одну монашескую келью — маленькая комнатка с кроватью и печкой. Настоятель обители говорил только по-русски, поэтому мы с ним не встречались».

Макарьевский монастырь. А. Г. Ухтомский. 1816 г.

Пробыли в монастыре час и в санях прямиком через реку понеслись на лысковский берег, в княжескую вотчину. Гостьям показали главную гордость царя волжского — храм Вознесения, строенный на его личные средства в модном столичном неогреческом стиле: «Он кончен всего лишь год назад. Много позолоты, красивый с изображением виноградной лозы престол — все здесь сделано руками людей князя. Все строено и расписано ими, кроме живописных ликов, писанных в Москве. Очень красивая церковь с четырьмя портиками».

Даже когда у князя отобрали его любимую игрушку, Макарьевскую ярмарку, он не отчаивался — переключил кипучую энергию на Лысково. Здесь заработали водяные и ветряные мельницы, мукомольные мануфактуры, пекарни, расцвела торговля, ожила пристань. Открылись аптека, больницы. Появились даже две модные лавки. Село славилось обжигающе крепкими настойками. Анна, ценитель хорошего бренди, наведалась на винокуренную мануфактуру: «Они делают 500 бочек в год. Помимо 14 мельниц по соседству, на фабрике работают еще 30 или 40 мельниц, расположенных на холме. Они изготавливают различные по качеству и цене виды бренди (водки) — от 60 копеек за бутылку до 4 рублей (восемь бутылок равняется здесь одному ведру, а три таких ведра — одному ящику). Я здесь попробовала неплохое темного цвета бренди по 2 рубля 50 копеек за бутылку и крепчайший огненный спирт, который мне налили из трубки, вставленной в перегонный куб. Видела множество пучков полыни, свисавших с балок под крышей. Ее используют, для производства горького бренди, так этот напиток назвал Георгий. Не спросила, сколько здесь рабочих, но видела полдюжины женщин, которые мыли бутылки. И думаю, что здесь работают в среднем 20–30 мужчин».

Потом управляющий, преисполненный гордости, предъявил гостьям заграничную диковинку — мастерскую с машинными станками. Грузинский, забавы ради, выкупил ее у графа де Брольо, неудачливого предпринимателя, перевез в Лысково, повозился с ней и быстро остыл: «Ничего интересного. Не стоило сюда приходить. Несколько колес, несколько станков. Один похожий на колесо Джексона, на котором, как мне сказали, здесь делают кухонную утварь».

Вечером в столовой княжеского особняка подруг ждал горячий ужин: «На столе стояли портер, порто и два вида белого вина, а потом нам принесли мадеру, полбутылки рейнского, превосходные вина штембергер, бишофф, малагу. Затем метрдотель наполнил мой бокал превосходным шампанским, которое я, как делают все русские, оставила на некоторое время, чтобы исчезла пена. Потом мы пили кофе. На ужин подали суп и пироги, телятину с кусочками грудинки, потом говяжьи котлеты на кости, великолепное жаркое из рябчиков и небольшие кусочки телятины. Потом мы ели небольшие круглые печенья, похожие на савойские бисквиты, меж которыми была начинка из консервированной белой смородины. Затем подали консервированную малину и кусочки консервированного лимона. Все великолепно!»

И так не хотелось отсюда уезжать. Но маршрут уже было не изменить — их ждала Казань. Англичанки запаслись провизией, уложили вещи, расплатились с прислугой. Листер вручила управляющему десять рублей серебром и благодарственное письмо доброму князю-невидимке: «Тысяча благодарностей, мой князь, за ваше княжеское гостеприимство — если бы мы везде чувствовали себя так же хорошо, как у вас, то Россия, несмотря на ее 30 градусов мороза, была бы настоящим раем для путешественников. Нам не хватает здесь лишь одного — вашего присутствия, чтобы лично передать вам уверения в самых теплых наших чувствах».

Утром 14 февраля они покинули Лысково. Термометр показывал 25 градусов мороза. За окном кибитки звенела озорная зима — с позолоченным солнцем, голубыми льдинками неба, сквозящей синевой ноздреватых сугробов, неугомонным лаем собак, хрустальным шепотом грациозных плаксивых берез, согнувшихся под тяжестью своих иссиня-белых снежных мехов. Кибитка быстро катилась по ухабистой заледенелой дороге. И легко подпрыгивала, будто подтанцовывала, приноравливаясь к бойкому ритму зимы, чуть пьяной от солнца и румяной от острой утренней свежести.

Потом потянулись деревни — Чугуны, Криуши, Осинки. В Васильсурске остановились позавтракать. Симпатичная молодая крестьянка принесла яиц, хлеба, масла, молока, сделала чай — и все говорила и говорила о чем-то, распахивая лучистые синие глаза. Анна улыбалась, не понимала ни слова и любовалась ее плоским детским лицом с золотистыми веснушками, такими же озорными, как морозное солнце за окном…

Снова ледяная дорога, сугробы и тонкая черная струйка крестьянских лачуг. К вечеру стеклянное небо зафиолетилось, помрачнело. Показалась бледная тень еще нерожденного месяца. В полночь заехали в Чебоксары на пару часов — вздремнуть. Около трех поднялись. Георгий трусливо предупредил — места, говорят, кругом опасные, придется проехать через деревню убийц и воров. «Ну и что же, — рявкнула Листер, — у тебя пистолеты заряжены? — Да. — А мои? — Никак нет. — Ну так что ж ты стоишь, балбес! Заряди их быстрее и принеси».

Осторожно вслушиваясь в неспокойную лесную тишину, со взведенными курками, они проехали два мирно спавших села: «Никаких воров не встретили. И даже не увидели эту их деревню, о которой говорил Георгий. Скоро я преспокойно заснула».

Днем, в Свияжске, окончательно разломалась кибитка прислуги — ее оставили на попечении Георгия и Гросса, благо до следующей большой остановки было рукой подать. В шесть вечера, рассерженные и замерзшие, они добрались до Казани. Термометр показывал –25 °C.

Кибитка остановилась на сумрачно-синей вечерней Воскресенской улице, возле двухэтажного каменного доходного дома с ампирным лепным поясом под самой крышей. Им владел местный туз, купец Акчурин. Отель, здесь работавший, назывался в его честь — Акчуринским. Англичанки разместились недурственно — в просторных номерах на втором этаже. Мгновенно поужинали и легли спать. За несколько бессонных морозных дней они очень устали.

Поутру Казань разбудила остро-золотым задорным колокольным перезвоном. Повсюду были церкви. Дотошные краеведы сообщали в путеводителях их точное количество — 58. Скрупулезный ученый Федор Эрдман подсчитал остальное: жителей — 50 тысяч, православных — более 30 тысяч, магометан — 15 тысяч, улиц — 980, домов — 4300, мостов — 10, монастырей — 4, мечетей — 10.

Казань была городом точных чисел — коммерческих и математических. Они ее основали, вытесали, выстроили из камня, обеспечивали ее земное процветание и духовное благоденствие. Анне пришлась по душе стройная европейская логика, привитая городу Екатериной II (после пожара, устроенного Пугачевым) и Александром I, при котором улицы выпрямились по линейке, а соборы обрели изящество евклидовых формул. В Казани самозабвенно трудились гениальный геометр Николай Лобачевский и его талантливый ученик Александр Попов. Их родной физико-математический факультет считался лучшим в местном университете.

Жившие в городе торгаши-татары выучивались считать прежде, чем говорить, и в молодые годы перенимали от старших искусство тонкого обсчета и виртуозного обмана. Дикую древнюю золотоордынскую Казань, черты которой проступали на затейливых фасадах церквей и мечетей, тоже выстроили цифры — древние, загадочные арабские символы божественной гармонии, бесплотной красоты и узорчатой космической бесконечности. Казань была умной, расчетливой и двуликой, словно женщина. Анне не терпелось ее изучить.

Утром они помчались в собор посмотреть на икону Казанской Божьей Матери. «Настоятель не у себя — потому мы не смогли увидеть богатый интерьер летней церкви и вошли в зимнюю, где в это время года находится Казанская икона в своем роскошном окладе. Его цена 60 тысяч рублей, но он стоит в десять раз меньше, чем один бриллиант в короне, которая украшала икону. Ее можно увидеть в ризнице, но лишь с особого благословения, о котором следует просить заблаговременно. Сам храм небольшой, но красивый и стройный. Свод нефа расписан квадратами (с темно-синими контурами), и в центре каждого — рельефное изображение. Дала монашенке, которая нам показала Казанскую икону, 10 копеек серебром. Внешние стены, которые окружают монастырь, очень татарские по стилю и необычайно живописные. Промежуток между пилонами украшает поверху пояс из равнобедренных заостренных треугольников, и под каждым — небольшое похожее на бойницы углубление. Вообще, здесь вокруг почти ничего не осталось от татарских времен, кроме старой башни [Сююмбике] и развалин возле нее, где когда-то, как сказал Георгий, стояла мечеть. Башня эта строена из кирпича, но в плачевном состоянии. Имеет 5 или 6 ярусов и увенчана пирамидой — очень живописная».

Потом заехали в Татарскую слободу посмотреть на красавицу мечеть аль-Марджани с пухлыми барочными кренделями на фасадах и стройным, как султанская наложница, минаретом. Проехались немного по набережной и через башню, «построенную там, где войска Ивана Грозного сделали брешь в стене, штурмуя Казань», возвратились в Старый город. Медленным шагом, так, чтобы все разглядеть по пути, двинулись вдоль Проломной улицы.

Башня Сююмбике. Литография по рисунку Э. П. Турнерелли. Из собрания Национального музея Республики Татарстан

Мороз въедался в самые кости. Энн даже не плакала — она онемела от холода. Анне тоже было не по себе: «Пальцы закоченели. Моя голова совершенно не подготовлена к морозу, и мне приходилось всю дорогу придерживать мою сатиновую шляпку, подбитую ватой». Листер скомандовала ямщику возвращаться. Вечер закончили в отеле приятным нетяжелым ужином и донским шампанским, очень здесь популярным: «Мы пили за здоровье сестер и семьи Энн, за здоровье Марианы, и всех наших друзей, и наших новых друзей в Нижнем, за здоровье князя Грузинского, тех, с кем мы подружились в Москве, за очаровательную княгиню Радзивилл, за русского императора и императрицу!»

Утром 17 февраля к ним постучался профессор Эдуард Эверсман, орденоносный ученый, зоолог, ботаник, большой друг московского профессора Фишера. Тот в письме просил его стать англичанкам верным Чичероне, проводником в мир казанской науки. И вот он здесь, несмотря на мороз, ветер и прескверное самочувствие, — голова Эдуарда Александровича была перебинтована, из-под марли неопрятно торчали куски ваты. Третьего дня он снова застудил лицо, правая сторона распухла, глаз заплыл и слезился, рот открывался на сторону — Энн и Анна подумали, что это флюс. Нет, mesdames, это не зубы — это свирепый безжалостный русский мороз. Здешний климат Эверсману категорически не подходил. Но уже двадцать лет он жил в Казани и, влюбленный в местную природу, исправно ее изучал. Впрочем, не только ее. Профессор знал Урал, как свою родную вестфальскую деревню Верингаузен. Изъездил Среднюю Азию, исходил киргизские степи, был в Бухаре, на Каспии и на Кавказе. Пытался пробраться в заветный Кашгар — для этого даже переоделся бухарским купцом, надеясь пересечь границу с караваном. Но торговцы его раскрыли, объявили шпионом, порешили зарезать, и Эверсман дал деру. Он мечтал об Индии, но тогда не получилось, а нынче уж годы не те. Здоровье подводило, да и работы невпроворот, объяснил он и улыбнулся левой половиной лица. Они поговорили еще немного и условились завтра вместе поехать на прогулку.

Потом у них были генерал-губернатор с супругой, потом к ним приехал филолог и даровитый художник Турнерелли, а после — госпожа Лаптева, которая (как чудесно!) пригласила на обед: «Как все эти люди благовоспитанны и как благорасположены к нам!»

Лаптева принимала Энн и Анну запросто, как добрых друзей. Из письма своей подруги Александры Паниной она уже кое-что знала о сложном маршруте и необычных научных интересах британских леди. Понимая, что женскими разговорами их не развлечь, хозяйка позвала на помощь своего большого друга профессора Александра Казем-Бека, востоковеда, переводчика, историка религий, большого умницу.

Мирза Мухаммед Али (таково его настоящее имя) был персом. Его отец, шейх-уль-ислам, служил духовным главой Дербента. За неугодные речи его сослали в Астрахань. Сын пошел по отцовским стопам: изучал восточные языки, переводил, много размышлял о сути слов Мухаммеда. Быстро приобщился к мусульманству, но столь же быстро к нему охладел, встретившись с шотландскими миссионерами и став пламенным христианином. Британцы уже готовились переманить гениального полиглота к себе, на туманный Альбион, но вмешались русские власти, и Казем-Бек остался в России. А чтобы впредь он не помышлял об отъезде, его приговорили к учительству в замшелой омской гимназии. Впрочем, изворотливый Бек умудрился остаться в Казани, сблизился с ректором университета, Карлом Фуксом, занялся преподаванием и переводами. Его ненасытный мозг постоянно требовал новых знаний, и Казем-Бек добывал их в запыленных, забытых всеми богами фолиантах, которые он толково перекладывал на современные языки, а еще составлял учебники по грамматике, литературе, славистике, истории культуры восточных народов.

А. Казем-Бек. Литография с фотографии. © «Государственный музей Л. Н. Толстого»

Персидский лев был львом светским. На балах — лучший танцор и кавалер, в кулуарах — лучший рассказчик, знаток пикантных и политических анекдотов, изрядный шутник и дамский угодник. Женщины приходили в восторг — от его искристых речей, фантазийных красно-черно-золотых костюмов, роскошной ассирийской бороды, но больше от его черных как уголь, огненных, месмерических, насквозь пронзавших глаз. Их было трудно забыть — говорили, что иные дамы падали от них в обморок. А одна петербургская особа вовсе отказалась смотреть на Казем-Бека, боясь «магнетизма его взора». За обеденным столом Анна перебросилась с ним лишь парой слов, но даже их хватило, чтобы попасть под очарование ученого перса.

Храм-памятник воинам, павшим при взятии Казани в 1552 г. Открытка начала XX в.

В семь часов вечера к ним вновь пожаловал профессор Эдуард Турнерелли. Несмотря на звучную итальянскую фамилию, он был британцем, из лондонских купцов. Приехал в Петербург, стал учителем, потом судьба его закинула в Казань. Устроился преподавать английский язык в университет и все свободное время посвящал городу — исходил его вдоль и поперек, знал каждый темный закоулок и почти всех мало-мальски интересных жителей. В 1839 году в Лондоне издал альбом с гравированными видами Казани, который Анна мечтала заполучить в свою библиотеку. «Он уже опубликовал две научные работы и готовит новую. Пять его зарисовок Болгара очень любопытны. Рассказал нам о дуэли поэта Пушкина. Отец Турнерелли — скульптор. Его дядя, О’Нил, был знаменитым торговцем картинами. Его виды Казани, которые мы увидели еще в Москве, великолепны. Он предложил мне копию оттиска, но я из вежливости отказалась».

На следующий день вместе с Турнерелли, Казем-Беком и перемороженным Эверсманом они поехали в университет. По классам их лично водил попечитель Казанского учебного округа Михаил Мусин-Пушкин. На обратном пути Анна заметила: «Наши спутники, страдают от мороза больше нас. Турнерелли пожаловался, что сегодня минус 25 градусов по Реомюру. Хотя лично мне показалось, что все же не так холодно». Позже безотказный Казем-Бек показал Энн и Анне интеллектуальную сокровищницу университета, хранилище коллекций старинных монет, медалей, минералов, насекомых и всякой археологической всячины, которой была так богата казанская земля. Провел в святая святых — двухэтажную, сладко пахнувшую кожей и деревом библиотеку. «30 тысяч томов. Здесь есть все ведущие периодические издания и номера Edinburgh Review, которые Казем-Бек, кажется, высоко ценит и часто читает. Запрещенные книги сюда не поступают или поступают, но с опозданием в два месяца».

Потом шеф полиции по просьбе губернатора свозил англичанок к памятнику воинам, павшим при взятии Казани в 1552 году: «Возведен по распоряжению императора Александра I. Здесь нашли множество черепов и костей павших воинов, их собрали и поместили в большой саркофаг в хорошей сухой крипте, находящейся как раз под алтарем капеллы. Здание пирамидальной формы — около 12 ярдов в высоту. С египетскими воротами и лестницей — с каждой из четырех сторон. Строен из песчаника и окрашен в светло-серые тона, а египетские портики и ступени белые. Этот погребальный монумент эффектен со всех четырех сторон. Капелла красивая, со сводчатыми расписными потолками. Справа от входа висит портрет императора Николая I, слева — портрет царя Ивана IV Васильевича. Отсюда открывается прекрасный вид на кремль, татарскую башню и развалины мечети».

Двадцать первого февраля в шумной компании светских дам и ученых англичанки вновь поехали в Татарскую слободу. Вошли в каменную мечеть — Анна не успела запомнить название. Тихо стояли в сторонке, пока имам тянул из михраба монотонную плаксивую суру и сотня верующих, внимавших ему, дружно прижимала ладони к головам и падала ниц. Казем-Бек шепотом объяснял суть действа и после службы предложил зайти в гости к своему хорошему другу, купцу Арсаеву, известному торговцу медом: «Не самый здесь богатый, но всеми уважаемый. У него четыре жены. Видели одного его сына, симпатичный мальчик около 7–8 лет. Столы в его доме ломились от изобильной выпечки и сладостей. Потом нас угостили традиционным татарским обедом — пловом (пилаф) из риса с кусочками мяса, жареной бараниной, индюшкой, порезанной на куски (хотя сами татары никогда ничего не режут, они все едят руками), холодной рыбой и так далее. После обеда меня и прочих дам нашей компании отвели в гарем. Там живут четыре жены, дочь и племянница купца (или две племянницы) и еще две или три женщины-служанки. Всего — 12 женщин. Одеты хорошо, в парчу, которая украшена жемчугом, частицами черепахового панциря и даже бриллиантами — глупое сочетание. Самая красивая из них — это самая молодая жена. У нее нарумяненные щеки и вычерненные зубы. Вместе с нами в гарем впустили нашего миниатюрного Турнерелли. И когда женщины его увидели, они было хотели убежать, но потом передумали и даже без страха смотрели на Турнерелли. Бедняжки! Как много среди людей животных! Помимо больницы умалишенных, я больше нигде не видела более грустного и унизительного зрелища, чем этот гарем. Как низко пала половина человечества! Эверсман нам сказал, что этих женщин не допускают в местное общество».

Но самого Арсаева местная знать с удовольствием приглашала — пестрыми нарядами и потешными медвежьими ухватками он оживлял тусклые вечера. И в благодарность за радушный прием давал хозяевам хорошую скидку на мед. Торговец, однако, кое-что кумекал в этикете: раз британские леди осчастливили его своим визитом, то, значит, и он должен нанести им визит. На следующий же день Арсаев, без предупреждения, ввалился в отель, загремел кулаком в дверь номера. Было еще ужасно рано — около девяти. Англичанки только пробудились, сидели в ватных чепцах и меховых халатах перед зеркалами, приводили себя в порядок. Купцу, понятно, дали от ворот поворот.

Днем и вечерами подруг развлекали гостеприимные светские дамы. 18 февраля их пригласили в публичный театр, где давали «Черное домино», пьесу Скриба на музыку Обера. Всего пару лет назад ее представили в Париже на сцене Опера-Комик, и вот она уже в Казани. Далекий полувосточный городок изо всех сил старался не отставать от Европы.

Несколько чудных часов они провели в доме Эверсмана. Милый простодушный профессор почитал самым лакомым кушаньем знания и встретил гостий пустым холодным чаем и черствым хлебом. Когда англичанки справились с тощей закуской, Эдуард Александрович повел их в ученую каморку — показать истинные радости своей профессорской жизни, расцвеченной радужными оттенками крыльев бабочек. Он собирал их и прочих насекомых целых двадцать лет — составил самую полную в России коллекцию. «Показал нам четыре шкафа. Но у него их больше. В каждом 2 ряда по 18 выдвижных ящиков. Каждый ящик сверху и снизу застеклен. Все насекомые пришпилены булавками, и благодаря стеклам их можно рассматривать со всех сторон. Этикетки прикреплены к обеим сторонам. Недавно профессор написал книгу о природе Оренбургского края. Он очень страдает от холодов».

Подруг ежевечерне принимали и вкусно кормили Лаптевы, Еремеевы, Теренины и лично губернатор, генерал Стрекалов. Но в глазах некоторых бестактно любопытных дам Анна читала оскорбительные вопросы и даже осуждение. Кажется, они не верили в их родственную связь и догадывались об истинных отношениях: «Мадам Теренина [дочь губернатора] откровенно пялилась на меня во время ужина, а сегодня меня завалила бестактными вопросами мадам Еремеева. Уму непостижимо!»

В свободные минуты Энн и Анна ходили по лавкам, торговались с купцами. После сытных ужинов пили дивный ароматный чай, купленный в гостином дворе, и пригубляли донское шампанское, поминая добрым словом своих родственников, московских подруг и неприлично любопытных, но все же таких милых дам.

Из Болгара в Саратов

Двадцать второго февраля выехали из Казани. Вновь лютый, изматывающий мороз и безграничная, снежными ветрами ноющая пустыня — ни деревца, ни церквушки. Если бы Анна хорошо знала русский, ей, верно, понравилась бы закономерная, как все случайное, рифма — «Казань казалась». Казань теперь казалась — счастливым сном, фикцией, обманом, причудливым морозным узором на окнах кибитки. Настоящей была лишь пустыня. И мороз.

Удушливая туманно-сизая пелена медленно рассеивалась. Солнце наконец пробудилось, раззадорило птиц, разбередило пейзаж — и он всколыхнулся пролесками, прогалинами, бурыми ржаными стогами, рассеянными по сероватым полям в куцых опушках жнивья. Повозку затрясло — запрыгали избенки вокруг: «Проезжаем Сапуголи. Милая живописная деревенька. Вокруг ржаные поля. Снега немного. Леса почти нет. Между Сапуголи и Епанчиным разбросаны маленькие деревни. Увидели ульи. Около четырех дня заметила дома, окна которых вместо стекла затянуты какой-то мятой, похожей на пергамент бумагой. Епанчино, мимо которого мы проезжали, бедная живописная деревня на берегу Камы. Кама в этом месте столь же широкая, как Темза у Лондонского моста. Вскоре она осталась позади. Дорога испортилась. Стало сильно трясти».

Заночевали в Спасском, «маленькой бедненькой деревеньке с двумя хорошими кирпичными домами». В полночь термометр показывал –30 °C. Легли не раздеваясь на кожаные матрасы, закутались в меха и быстро заснули.

Утром, согревшись чаем, заскользили к Болгару. Его мирская слава началась в X веке, когда сюда пришли тюркские болгары, бесстрашные путешественники и хитрейшие коммерсанты. Смекнув, что высокое место у слияния Волги с Камой выгодно и для набегов, и для торговли, они основали укрепленное поселение и рынок, Ага-Базар. Потом нахлынули золотоордынские монголы, разнесли Болгар в щепы и построили новый город, на свой лад — богаче и пышнее прежнего. Но опять пришли черные времена — ханы рассорились друг с другом. Болгар переходил из рук в руки: в XIV веке его разорили полчища Тимура, в XV веке — дружины русских князей. Город померк. Жители его покинули. Слава его прошла. Он превратился в благородную развалину, место притяжения для европейских путешественников, великих ученых и хвастунов.

Оставив вещи в станционном домике, Энн и Анна cперва заглянули в белокаменную Успенскую церковь XVIII века, стоявшую, как говорили, на месте ханского дворца. «Шла служба. Служили два священника, и один из них был в простой овчинной шубе, как и все стоявшие здесь крестьяне, но его шуба была белее, новее и богаче. Церковь невысокая, иконостас такой же, как везде, но не слишком искусный. Рядом с ней — башня [Большой минарет], слегка наклоненная, как Пизанская башня. Внутри — 73 ступени и 6 ступеней, ведущих к двери, открывающейся на квадратную площадку. По длине башни внутри идет винтовая лестница. Площадка, ее венчающая, вероятно, 4 фута в диаметре и на ней могут одновременно стоять три и более человека».

Спустившись, подошли к малоинтересным развалинам, которые тоже называли ханским дворцом, а профессор Турнерелли считал темницей. Анна быстро запуталась в этих версиях, перестала думать о сложном прошедшем и просто гуляла, дышала морозным воздухом, рассматривала заиндевелые руины, обмеряла их и зарисовывала: «Здание [Черная палата] 7 квадратных ярдов в диаметре. Дверь в крипту в северной части. Ступени (разрушенные) с южной стороны ведут в мечеть (?). По форме — куб, на который поставлен восьмигранник, перекрытый куполом (смотри древнюю византийскую церковь в Авиньоне). Этот и все прочие памятники строены из известняка».

Слева от Черной палаты увидели останки фундамента так называемой Белой палаты: «Одни считают, что это дворец, другие — баня. Турнерелли полагает, что и это тоже тюрьма». Свернули к древнему кладбищу со стройным минаретом, прозванным Малым, — он уступал Большому и в размерах, и в годах. «Покрыт такой же крышей, что и Большой минарет, но у этой башни есть деревянный балкон-балюстрада на два фута ниже кромки крыши. Эта башня около 46–48 футов высотой, а большая башня — 78 футов. Рядом с малой башней — мощное перекрытое куполом разрушенное здание [Ханская усыпальница] c останками небольших пристроек. И сюда приезжают молиться казанские татары, совершают паломничество, подобно русским, едущим в Троицу. Оба минарета татары отремонтировали и побелили в прошлом году. Увидела одну надпись на армянском языке на двери, над нишей, похожей на окно, в цокольной части башни. Возможно, когда-то оно было местом захоронения».

Вернулись в деревню около часа дня. От вида древностей у Анны разыгрался нешуточный археологический аппетит — ей захотелось непременно что-нибудь купить, хоть монеты, хоть пару рельефных осколков. Станционный смотритель, приглядывавший за их вещами, шепнул, что здесь есть пара торговок — нужно походить, поспрашивать. Пошли спрашивать. «Кажется, что сама эта деревня целиком выстроена из обломков древнего города. Здесь всего два опрятных крепких дома. Лучший, бревенчатый — настоятеля церкви. А второй, чуть хуже — дом дьякона. В деревне не было ни одного торговца, предлагавшего монеты, и мне пришлось спрашивать напрямую у жителей. Наконец мне предложили восемь медных монет — я дала за них 25 копеек серебром, и две серебряные — взяла их за 30 копеек серебром, и еще одну серебряную монету, вываренную в золе и вычищенную, — девочка, ее продавшая, попросила 20 копеек, и я согласилась».

Анна, однако, сперва поторговалась — азарта ради. Но местные упорствовали, цены не сбавляли. Их уже успели избаловать богачи-европейцы, которые часто сюда наведывались — за романтичными видами и сомнительными археологическими сувенирами, все лучше, богаче и подлиннее.

Пока они выезжали из Болгара и тряслись до Тетюшей, татарской деревеньки, довольная Анна прикидывала в уме, какой шкаф-кабинет лучше заказать для своих приобретений — в шибденском готическом стиле, или что-нибудь византийское, или османское… В Тетюшах остановились в станционном доме. Поужинали хлебом, местным солоноватым маслом и вкуснейшим медом, хорошенько вымылись, впервые за несколько дней. И уже собрались вознести благодарственную молитву Всевышнему за чистоту и уют, но обнаружили в комнате полчища клопов и сражались с ними всю ночь, не сомкнув глаз. Под утро дали из деревеньки деру.

Ехали весь сумрачный скучный день, с небольшими остановками. По дороге Анна философствовала, размышляла о свободе, степной вольнице и малопонятном ей русском духе. Вечером записала: «Мне все-таки очень нравится путешествовать по России. Нравятся ее степи, ее широта. Роскошная, богатая жизнь со всеми ее преимуществами всегда где-то рядом. Но в промежутках этой жизни царит дикая воля, свободная от тирании цивилизации. Она мне нравится особенно».

Около полуночи прибыли в Симбирск. Нашли недорогое сносное жилье в три комнаты, напились чаю из самовара, перекусили и провалились в сон. Поднялись поздно, нехотя. Днем успели посмотреть тюрьму, старое кладбище и Спасский женский монастырь. Погрузились в кибитки и в резвом темпе, не сбиваясь с пути и расписания, пронеслись через Тереньгу, Хвалынск, Алексеевку, Вольск и Елшанку. К вечеру были в Саратове и поселились в отеле с комично громким названием — «Москва».

Черная палата, Большой минарет и Ханская усыпальница на рисунке П. С. Палласа. 1768 г.

Этот городок иностранные путешественники не слишком жаловали — заезжали сюда лишь для ночевки. Авторы путеводителей писали о нем нехотя, коротко. Самым ярким событием называли пожар 1811 года, когда за шесть часов сгорело целых 1700 домов. И даже великий интеллектуал и путешественник Иоганн Шницлер, эпистолярный Чичероне Анны, не нашел в Саратове ничего примечательного. В своей книге ограничился общими цифрами: шесть церквей, два монастыря, один гостиный двор, 35 тысяч жителей. Но в целом, подытоживал он, город не отличается ни красотой, ни регулярной планировкой.

Листер была категорически с ним несогласна: «Это прелестный городок. Он красиво расположен. Находится на широкой равнине или долине на высоком правом берегу Волги. И эта долина служит как бы границей между этой частью города и той, которая взбирается вверх по Соколовой горе. Здесь есть несколько хороших домов — в том числе летняя усадьба генерал-губернатора. Когда мы приехали, валил густой снег. Но падал он отнюдь не с небес на землю, а, наоборот, с земли взлетал к небесам. Чудеса! Мимо нас проехали дровни, груженные сеном. Их тащили не лошади, а пара крепких быков, белых и гнедых. Впервые в России вижу такую картину!»

Центр Саратова, начало XX в.

Саратов ей, пожалуй, даже понравился. Шницлер и другие педанты ошибались — и в метель, и в лютую стужу он был симпатичным, очаровательным, с забавными разностильными церквями: узорчатыми, ярмарочно-русскими и «канцелярскими», с покушениями на классицизм: «Одна церковь, на нашей улице, ближе к берегу Волги, выполнена в стиле собора в Гельсингфорсе. Другая, рядом с нами [Свято-Троицкий кафедральный собор], на центральной площади — самая старая и самая здесь примечательная — с остроконечной звонницей и квадратным в плане церковным зданием, перекрытым куполом и покоящимся на опорах в форме арок, над которыми находится крытая обходная галерея с белыми колоннами. Сама церковь выкрашена в красный цвет, а ее детали — в белый».

В пятницу, когда они приехали, в Саратове гремела ярмарка. «Весь город сегодня — один большой гостиный двор. Площадь и все вокруг — в лавках. Торговля идет прямо с кибиток — они стоят друг за другом, один базар как бы перетекает в другой. Мясо, хлеб, зерно, масло, яйца, глиняные горшки, сковороды, бесконечная череда деревянных кадушек, тазов, ложек, бочонков и так далее. Все чисто и опрятно».

Нет, европейские снобы определенно ошибались — Саратов чудный городок, особенный, со своим лицом, говором, базарными прибаутками (Георгий кое-что им переводил на ухо). Невероятно довольная собой и своим открытием, повеселевшая и подобревшая, Анна уступила женской прихоти Энн, и они зашли в ювелирную лавку. Но оказалось, что товар там утлый, привозной и совсем неинтересный — московские черепаховые гребни да петербургские табакерки. Энн, однако, захотела непременно что-нибудь купить на память и, не торгуясь, взяла два гребня по 5 рублей. Листер язвительно ей заметила, что в Первопрестольной на эти деньги она могла купить дюжину. Уокер тактично промолчала — решила не напоминать подруге, что они тратили ее сбережения.

Вечер коротали в отеле. Поужинали плотно, но без аппетита — проглотили дежурные щи, сухую пресную индюшку и кисловатое донское шампанское. Анна, грезившая о тяжелых, обильных, сытных русских яствах, поспешила отправить письмо богатому местному семейству Столыпиных. И уже представляла, как она всласть, до приятной дурноты у них наестся.

Но Столыпины не спешили. 1 марта они заехали к ним в отель — пока лишь познакомиться. «Господин Столыпин очень доброжелательный, благовоспитанный. Его супруга весьма симпатичная особа, выглядит моложе своих лет. У них три ребенка — две девочки и один мальчик. Старшему пять лет». Когда запас светских тем иссяк, Столыпины поблагодарили британок за прием, в самой тонкой столичной форме выразили свое восхищение, почтение, радость и… Да, да, они, конечно же, пригласили на обед, но лишь на следующий день, в два часа. «Днем! В 14:00! Подумать только!» — Анна негодовала. В это время в русских домах сервировали лишь легкий ланч, а она рассчитывала на обед, неспешный, сытный, впрок. Но делать нечего. Оставшиеся на сегодня без кушаний, полуголодные, они отправились гулять по Саратову.

После царских пышных зарослей, виденных в Петербурге и Москве, местный ботанический сад выглядел грядкой нерадивого дачника. Кое-как сбитые из колышков и брусьев оранжереи едва отапливались, и ничто в них не радовало — ни худосочная герань, ни кусты калины, ни салат-латук. Интереснее было на соляных складах, под самой Соколовой горой: «Сотни дровней. На них грузят соль. Здесь ее продают по 1 рублю 40 копеек за пуд, у озера люди сами ее собирают и платят по 80 копеек за пуд. Она довольно мелкая, в гранулах, похожих на сероватый гравий. Но на вкус (я попробовала) хорошая. Ее здесь употребляют и крестьяне. Если они хотят получить чистую соль, они ее сами очищают квасцами».

Саратов открывался им с другой стороны, повседневной, грубой, изнаночной. Они забрели туда, куда европейцы не заходили, — в темные дурно пахнувшие норы русского захолустья. И узнали, как на самом деле жили крестьяне-середняки: «Мы заехали в деревню около Саратова и зашли в одну избу, одну из самых плохих. Очень маленькая. Две комнатки — крохотные, в противном случае они не смогли бы их обогревать. Сени используют как хранилище для всего. В комнату зашли через низенькую дверцу — едва протиснулись. Здесь печь и на ней — полати, скамья и стол. Белый теленок лежит у печи. Хозяин избы лежит на скамье в темной рубахе, а две его дочки — на полатях. Им хватает места только для того, чтобы переворачиваться с бока на бок. Жены дома не было. Хозяин поднялся, накинул шубу и вышел, удивляясь, зачем нам вообще понадобилось сюда заходить. Он был бледен — и это неудивительно. Как еще он должен выглядеть. Тем не менее он бодр и вполне счастлив: у него есть три коровы, лошадь, немного овец, гусей, свиней и птица, пара телег и его двор окружен забором из ивовых прутьев — как и всюду здесь».

После проехались по Соборной площади, где недавно возвели неоклассический храм во имя Александра Невского. Его колокольню успели выстроить только наполовину. «Вокруг высажены деревца — совсем молодые. Сам собор, как сказал местный, был закончен лет 12 назад. Он находится на возвышенности, видно его отовсюду, это самое грандиозное здание в городе. Оно столь же пугающе огромное, как Ратуша в Бирмингеме».

Смеркалось. Энн очень замерзла, раскапризничалась, просилась домой. В тот день их на ужин никто не позвал, и вечер пришлось коротать в отеле — за скудными остатками пищи и вчерашним донским.

К счастью, семейство Столыпиных благоразумно перенесло встречу с двух на четыре часа, время спокойного обильного обеда. Утром подруги хорошенько вымылись, приготовили визитные наряды, вычистили шляпки, отгладили воротнички. Энн придирчиво осмотрела костюм — не появилось ли где пятно или постыдная дырка на чулке. К счастью, их туалеты, несмотря на тяжелые переезды, еще сохраняли необходимый светский лоск.

Саратов они уже хорошо изучили, да и выходить на изматывающий колючий ветер не хотелось. Время коротали в номере — позавтракали, за ланчем проглотили чай с бисквитом. Анна развлекала себя непослушными цифрами счетов и смет, переводя их на французские франки и английские фунты. Энн тоскливо листала книжку. Потом они 30 минут усердно молились. Наконец прикатили сани. Через 15 минут (Листер засекла время) они подъехали к богатому каменному дому с провинциальной лепкой и неизбежным треугольным фронтоном. Здесь, на углу Малой Дворянской и Александровской, жил Афанасий Столыпин, светский лев, крупный помещик, губернский предводитель дворянства. Он принимал и кормил у себя лучшее общество.

Собралось человек тридцать — все важные люди. Начали с легких бесед и жирных закусок, которые сервировали в гостиной. Между икрой и заливным Анна познакомилась с московской дворянкой Лопатиной, чей брат служил в русском посольстве в Константинополе — он им сможет помочь с документами, если они решат отправиться в Персию. Их представили начальственному лицу Сарепты, и тот пообещал справить волшебную бумагу для осмотра его городка. Главной персоной званого обеда был вице-губернатор Карл Оде-де-Сион, приятель Столыпина, для своего высокого ранга удивительно дружелюбный и разговорчивый. Анна болтала с ним на французском, родном языке Карла Карловича, — о Польше, Франции, Пиренеях. Вице-губернатор поинтересовался, куда они держат путь, и посоветовал непременно побывать в Оренбурге и Уральске.

Потом Листер разговорилась с хозяином дома, добродушным комичным увальнем с пухлым лицом, усеянным лягушачьими бородавками. Он совсем не походил на орденоносного героя Отечественной войны. Когда-то давно, в 1805-м, в год Ульма и Аустерлица, юный Афанасий Столыпин стал юнкером-артиллеристом. В 1807-м сражался под Фридландом, получил ранение в ногу. В славном 1812-м участвовал в Бородине, в 1815-м — в параде русских войск в Париже. Потом его рассказы и хвастливые байки перевел на язык высокой поэзии Лермонтов, любимый двоюродный племянник, которому Столыпин покровительствовал, но и журил иногда — «за продерзости». «Скажи-ка, дядя…» — в этих первых строках «Бородина» Михаил Юрьевич обращается именно к Афанасию Алексеевичу.

Его славные молодые годы унеслись вместе с колесницами русских викторий в прошлое. Столыпин стал реалистом, важным чиновником, помещиком, хитрым коммерсантом и тучным гурманом. Герой Бородина, офицер и кавалер, занимался бумагомаранием, мздоимством и выпекал кулебяки. Для души почитывал поэзию (очень хвалил проказника Мишку) и разводил овец. «Он подписал договор на десять лет с мистером Коули, фермером из Лондона, который вкладывает в дело половину собственных средств, но получает половину от общего их дохода. Коули выписал из Англии пастуха с супругой. Сам Коули лишь в прошлом июне прибыл в Петербург и в сентябре переехал в Саратов. Ему очень понравился этот город, и он сказал, что будет счастлив здесь остаться. Овцы пасутся на полях, принадлежащих Столыпину, — у него здесь 60 тысяч арпанов земли. Они расположены неподалеку от следующей сразу за Саратовом станции, вдоль Симбирской дороги, недалеко от Вольска. Один баран стоит 600 рублей, овца — 200 рублей. У Столыпина их 400 штук, большинство привезены из Англии и несколько (той же породы) куплены у дворян Петербурга и других городов».

Столыпин рассчитывал, что дело принесет доход — ведь ему помогал серьезный ученый. Если все пойдет по плану, он организует пастбища в других своих имениях, станет знатным фермером, быть может первым в России. Хвастливую речь Афанасия Алексеевича прервал шум — объявили начало обеда, и гости поспешили занять места в просторной столовой. Там Анна наконец бессовестно предалась чревоугодию: «Подали суп и пирожки к нему. Потом мясное жаркое (рулет, порезанный крупными кусками, с маленькими луковичками и жареными каштанами, уложенными в центре блюда) и белую рыбу, пойманную в Волге (стерлядь здесь стоит от 50 до 60 копеек за фунт, рыба целиком — 100 рублей, в Петербурге она будет стоить 300 рублей). Потом принесли маленьких птиц, уложенных на ломтиках поджаренного хлеба вокруг фасоли, потом блюдо с разрезанной на куски дичью (рябчиками и так далее), салат и соленые огурцы. Потом пирог (очень хороший — бисквитный) и конфеты, мороженое, составленное из трех слоев, — внизу желтоватый, в середине — красный, сверху — белый. Потом консервированные ананасы и сливы. Мы пили квас, лондонский портер и донское шампанское. И в конце подали люнель с севильскими апельсинами. Обед закончился около семи вечера. И после кофе мы откланялись».

Вернувшись к себе, подруги выпили пару кружек чая и сделались совершенно счастливы. Их короткое путешествие по Саратову завершилось. Дальше — Сарепта и Астрахань.

Немецкий чудо-городок

Они проехали черно-белый шлагбаум, и жизнь закончилась. Саратов, как до того Казань, Москва и Петербург, провалился в туманно-снежное небытие, в бесцветную бездонную пропасть, которую русские называли тоской. Здесь всюду была тоска — пустые поля, пустое небо, пустая линия горизонта, словно Всевышний, когда сочинял земное бытие, случайно упустил, не заметил этого места, и оно осталось беззвучным, немым пробелом, стыдливым голым листом в его талантливой полифонической пьесе. Единственной приметой жизни была тряска. Трясло ужасно, хотя они скользили по самому центру скованной льдом Волги. Этот путь считался коротким и быстрым. «Дорогая пустая. Кругом — лишь голая равнина, запорошенная снегом. Ни одной деревеньки, ни единого сарая, ничего вообще. Лишь изредка на холме появится одинокое дерево. Здесь нескончаемый холодный ветер».

От мрачного ослепленного снегом пейзажа, от тоски и ветра у Анны разболелись глаза. Сначала покалывало — не обратила внимания. Потом стало сильно жечь — она промыла их смесью воды и бренди. Не помогло. Один глаз распух, загноился, болел, второй сильно слезился. Да еще этот колючий режущий ветер, ослепляющий снег. Она пожаловалась Георгию, но тот отмахнулся — у него уже несколько дней болела голова, держалась высокая температура. Оказывается, такое здесь часто случалось. Всему виной были метели и крепкие морозы. «Надо перетерпеть — будет легче», — утешил он Листер. Это было правилом жизни русских: они терпели негуманную природу, неприютный безрадостный быт и надеялись, что завтра будет легче, лучше, светлее.

И на следующий день ей действительно стало лучше. Доброе бенди, влитое в глазницы и в утробу, подействовало. Боль немного отпустила. Анна открыла дверцу кибитки и, словно одноглазый адмирал Нельсон, пристально всматривалась в округу. Они миновали Камышин, Белую Глинку, Водяной Буерак. Увидели, как черные, будто из печки, люди таскали к берегу дремлющей Волги навоз и наваливали кучами — весной его уносила река. Так здесь избавлялись от нечистот. «Георгий, между прочим, верно заметил, что горы навоза не слишком подходят этому пейзажу».

Пятого марта, когда было еще темно, Анна проснулась от резкой остановки. Поднесла к лучине часы — только пять утра. Какого черта они встали? Кликнула Георгия — тишина. Вдруг — истошное ржание, крик, гул и треск ломающегося льда, плеск воды. Кибитка завалилась. Едва успели выпрыгнуть. Вокруг носилась прислуга. Лошади по круп ушли в ледяное крошево. Георгий и Гросс тянули изо всех сил, но животные испуганно ржали, били копытами по жиже, не двигались. Их отстегнули. С трудом вытащили. Оказалось, возница, плохо знавший зимнюю дорогу, заехал в полынью. К счастью, место было неглубоким, лошади встали копытами на дно. Их кое-как разогрели, снова впрягли. Около девяти утра добрались до Царицына: «Здесь три чистые белые церкви выстроились в одну линию на вершине холма, над Волгой. Есть довольно большой гостиный двор. Площадь перед ним полна дровней, людей и сена. Есть два неплохих дома (это государственные строения, в которых работают чиновники), а все остальные — избы из досок или бревен. Не слишком маленький, но грязноватый городок. До следующей станции было еще 28 верст, и мы решили позавтракать здесь. Заехали в станционный дом, не государственный, а частный — поэтому на нем нет вывески с двуглавым орлом. Но самовара у них не оказалось, и Энн заметила: “Как такое может быть — в городе-крепости нет самовара!”».

Кибитки проворно скользили по льду Волги — кругом снежные холмы, над ними — уставшее грязно-серое небо. Анна даже не поверила, когда Георгий крикнул, что станция совсем близко: «Здесь ни церкви, ни звонницы, ни домов, выстроенных живописными рядами. Только вдали три дерева и пара изб». Но Листер уже привыкла к этим русским раешным сюрпризам — нет ничего, ни зги, пустота, и вдруг невидимый балаганщик вытягивает из недр дьявольского короба и веером раскрывает расписную мизансцену. И тут же слетаются фигурки, будто вырезанные из плотного морозного воздуха, оживают, жужжат, наполняют бумажные декорации смыслом.

Декорация, в которой они оказались днем 5 марта, была удивительной, волшебной, совершенно нерусской. Будто подслеповатый шутник-балаганщик попутал короба и выхватил задник совсем другой, бюргерской сказки про уютный немецкий городок и симпатичных его насельников, доброго булочника, умного аптекаря и добросердечного картавого пастора. Сказка называлась Сарептой. Это был город колонистов. Они приехали сюда из Саксонии в 1760-е годы, соблазненные посулами Екатерины II, что будет им здесь даровая земля, вольготная жизнь без налогов, что рыбы в реке вдоволь, поля плодородны и давно уже ждут своего работящего пахаря. Пятьдесят немецких колонистов, пятьдесят фанатичных гернгутеров, с Богом в сердце и холодным бюргерским разумом превратили степную грязно-пыльную быль в опрятную саксонскую сказку. Построили дома, распахали поля, навезли станков и всяких хитрых машин, открыли мастерские, наладили торговлю и зажили весело, безбедно, как у царицы за пазухой.

Им, конечно, завидовали — местный ленивый люд зло поплевывал в их сторону, чинил препятствия, но у поселенцев была августейшая покровительница, чистокровная немка — царица Екатерина Великая. И даже когда она почила в бозе, великодушное провидение не оставило гернгутеров. Они с похвальным усердием трудились и богатели. В начале XIX века в Сарепте уже работали бумажные мастерские, чулочная и табачная фабрики, кожевенный, свечной и мыловаренный заводы. Здесь выпекали особые пряники с имбирем и корицей, известные на всю губернию. О сарептской сарпинке, хлопчатобумажной ткани, и сарептской горчице знала, кажется, вся Россия. И даже Листер в Англии кое-что о них читала.

Торговая площадь Сарепты. Фотография XIX в. Из собрания музея «Старая Сарепта»

Сюда приезжали и европейцы, и русские. И все диву давались, как в дикой азиатской степи, среди грязи, тоски и необоримой лени вдруг возник чудный бойкий городок, говоривший на чистом немецком языке и живший согласно Писанию в переводе Мартина Лютера. Листер удивлялась — и прожекту русской императрицы, и опрятному виду Сарепты, и похвальному протестантскому трудолюбию вопреки всему. Ей было здесь очень уютно, она вдруг оказалась в умиротворенной милой сердцу Европе, которую не видела уже полгода.

Первое, что Анна заметила еще на подъезде, — черно-белые шлагбаумы, стоявшие на всех дорогах, ведших в город. Оказалось, их сохранили в память о благодеянии Божьем, совершенном в 1830 году в самый разгар холеры. Пока эпидемия безжалостно выкашивала соседние города и села, жители Сарепты оставались здоровыми и ежедневно возносили небесам пламенные молитвы. Обращаясь к Всевышнему, они, впрочем, упорно и блестяще держали изоляцию: соорудили шлагбаумы, выставили охрану и чужих не пропускали. Напасть обошла городок стороной. Сарепта, как прежде, цвела и богатела.

Даже ветреной, лютой, нелюдимой зимой она казалась картинкой, писанной художником-самоучкой, неловко, но от чистого сердца. Улочки хорошо выметены и вычищены ото льда, «пляц» (площадь по-местному) посыпана песком, пухлые домики белее самого белого снега, крыши крепко сложены из красной черепицы, в каждом застекленном оконце занавесочки, горшочки с цветами и сытые счастливые расписные коты, тоже немецкие. Дом, куда их определили, был единственной здесь гостиницей с каменным подвалом, большим каретным двором и мелкими хозяйскими пристройками, амбарами, лавками и ледником. Номера чистые, хотя и не слишком ухоженные. «Взяли три комнаты, самые лучшие в гостинице, а две другие отдали нашей прислуге. Очень недовольна — хотя цена уж слишком высокая (как в Саратове) — 15 рублей за три комнаты (то есть 5 рублей в день за каждую). Комнаты прислуги тоже неплохие. Одна — размером с нашу, но окна выходят во внутренний двор, полный людей, скота и дровней, как на базаре».

Все в гостинице было немецким — от экономных одинарных окон (вместо двойных, традиционно русских, которые хорошо держали тепло) до строгого, раз и навсегда установленного распорядка дня. Завтрак — до 10 часов. Обед — ровно в полдень. Ужин в шесть вечера. В девять — молитва и отход ко сну. Полы драили ежедневно. А по субботам в теплое время горожане выходили на улицы с кадушками и тряпками и коллективно намывали стены домов. Но все же в отеле было кое-что от русского разгильдяйства: полы не домыты, в углах пыль, обои местами прорваны, за ними, к своему великому неудовольствию, Анна заметила «странных черных насекомых, которых до этого еще не видела». Ночью они поняли, что это клопы — коварные, ненасытные, самые что ни на есть русские.

Как только они устроились в гостинице, хозяин заботливо приставил к ним проводника, старика-торговца с обветренным смугловатым лицом, грубо заштрихованным морщинами, в полушубке, меховой ушанке, с костяной трубкой в желтых зубах. Он оглядел их с ног до головы, пыхнул сизым дымом, прищурился, процедил: «Nun gut, kommt» — и повел по белой площади-циферблату, слева направо, от кирхи до часовой мастерской на отшибе, от начала благочестивой жизни гернгутера до ее последних осознанных наполненных трудом минут.

Стройная высокая кирха со звонницей и вертким флюгером вместо привычного креста объединяла светское и духовное начала, была церковью и ратушей одновременно. «Очень чистая и опрятная внутри. Часть скамей со спинками, часть без. В центре — литургический стол, покрытый черной скатертью, и стул для пастора. Нигде не заметила кафедры. Помещение длинное, прямоугольное. Орган и хоры с одной стороны, с другой — галерея. Пол такой чистый, что с него можно есть. Рядом с церковью — Дом холостых братьев. Дом общинной управы сгорел, остались только два нижних каменных этажа, выкрашенных сине-зеленой краской и покрытых лепкой. Они ждут денежного вспомоществования от братьев из Моравской общины, чтобы восстановить здание. Люди здесь небогатые, но живут хорошо. Налогов не платят».

Кирха в Сарепте. Фотография XIX в. Из собрания музея «Старая Сарепта»

Потом немец повел их в соседний дом, к незамужним сестрам. Те на первом этаже пряли пряжу, вытягивали шелковую нить, ткали, на втором — жили и молились. Главой общины была бесцветная жилистая фрау 36 лет — приехала сюда из Магдебурга и совсем об этом не жалела. Трудилась с утра до ночи, надзирала за барышнями, учила их уму-разуму и ткацкому мастерству, занималась торговлей и счетами. Дом незамужних сестер был маленьким, но доходным предприятием, «гешэфтом» на языке местных. Под строгим наблюдением фрау девицы шили чудесные вещицы и отправляли их в Москву, Петербург, Казань, Саратов, Астрахань — неплохо зарабатывали, помогали родителям своим и копили приданое. Мастерица из незамужнего дома считалась выгодной невестой. Энн купила у фрау вязаный корсетик для младенца за 5 рублей и похвалила коричневую камвольную скатерть, за которую фрау просила 45 рублей. Мисс Уокер вздохнула и покачала головой — она, как и гернгутеры, умела экономить.

В это время любопытная Анна придирчиво осматривала дом, не побрезговав кухней: «Он довольно уютный и крепкий. Они делают здесь шелковую нить насыщенного алого цвета. И красят ткани сами. В дальней части дома увидела девушку, которая что-то вязала. На втором этаже — большая комната, где девушки молятся по утрам и вечерам. Кухня в доме тоже хорошая, просторная и удобная, около шести железных котлов в два ряда, висящих над очагами. Они обедают в 12 часов, ужинают в шесть вечера».

Перебежав «пляц», зашли к богатому чулочнику, Каспару Беккеру. Его особняк был одним из лучших — каменный, ладный, хорошо натопленный, очень уютный. Все в нем было новым, основательным и с виду скромным. На первом этаже Беккер держал ткацкую мастерскую. На втором жил с семьей. Анна мельком увидела его бледного застенчивого сына Александра, который подрабатывал органистом, но уже тогда в тайне мечтал о зоологии и ботанике.

Господин Беккер оказался не только радушным, но и терпеливым хозяином — показав Листер дом и мастерскую, он почти час отвечал на ее вопросы, шелестя в памяти гроссбухами, счетами, выуживая из них точные цифры. «Выяснила у него, что местные едят herschen — это вид злака, кама или просо, из которого делают кашу. Просо стоит 1 рубль за 50 русских фунтов. Пшеница — 1 рубль 80 копеек. Рожь — 1 рубль 10–20 копеек. Немцы, в отличие от русских, используют в хозяйстве свое удобрение. Русские сплавляют его по реке. Лучшие коровы — из Одессы. Одна такая стоит от 120 до 150 рублей, а местная — от 40 до 50 рублей. Цены на местные продукты таковы: хорошее свежее масло (фунт) — 50–60 рублей. Мясо — 14 рублей. Баранина — 14 рублей. Свинина — 15 рублей. Сыр, который производят немцы, живущие под Саратовом, — от 50 до 60 рублей за фунт. Парное молоко — 5 рублей за кварту. Сливки — 50 копеек. На первом этаже увидела полдюжины чулочных станков. Делают шерстяные, а также дамские бумажные чулки — последние слишком маленькие и короткие и предназначены лишь для тех, кто носит подвязки под коленом и не пользуется гетрами. Поинтересовались, нет ли у него ночных колпаков, — есть! Энн купила один для капитана Сазерленда — белый с красными горизонтальными полосками — за 2 рубля 20 копеек. А я купила такой же для себя и тоже из хлопка. Мой чуть дороже — 2 рубля 50 копеек».

Завершив допрос и сердечно поблагодарив господина Беккера, Энн и Анна обошли дома аптекаря, кузнеца, пекаря (купили пару знаменитых имбирных пряников) и закончили экскурсию у часовщика, который, согласно подсчетам Анны, «зарабатывал очень хорошо».

В шесть вечера, строго по расписанию, им подали ужин — дежурный, но с приятным немецким акцентом: «Вкусный суп с нежной курицей, слегка приправленный корицей, дичь или голубей, разрезанных пополам и хорошо приготовленных (запеченных), вкусный печеный картофель, разрезанный пополам и уложенный на блюде вместе с дичью, на нашу маленькую тарелку нам выложили консервированные сливы и яблоки, которые мы ели вместе с птицей. Потом принесли салат из мелко нарезанной красной и белой капусты, очень симпатичный и хорошо приправленный — уксусом и сахаром. Запомню его — возможно, повторю дома. Потом подали превосходное небольшое блюдо слегка запеченного риса, присыпанного корицей. Одну птицу мы не съели и спрятали в нашу кастрюлю про запас».

Даже плотные саксонские блюда не вылечили Анну. Вечером она свалилась с температурой, глаза сильно болели, першило в горле. Она пила микстуру за микстурой, смешивала их с богатырскими порциями бренди и порто. На следующий день экскурсии отменила и осталась дома. Вечером случилась другая напасть — Энн упала и сильно ушибла спину, хныкала, грозилась умереть. Листер, безразличная к ее капризам, уложила подругу на живот и, несмотря на слабость и температуру, принялась грубо растирать ее спину бренди. Потом укутала одеялами. После такой экзекуции Уокер заснула как убитая.

Седьмого марта обе почувствовали себя лучше. Все мало-мальски интересные дома они уже обошли и отправились в погреба — изучать, что и как в них хранили зажиточные бюргеры. Хозяин гостиницы, бережливый богач, имел зерновой амбар и овощехранилище. Анна их с интересом осмотрела: «10 или 12 ступеней вниз — несколько коридоров, вырытых в песчаной почве с большими (18×20 дюймов) отсеками, похожими на катакомбы. Они наполнены песком, в который уложены овощи вместе с корнями, как обыкновенно на грядках. Здесь есть капуста, морковь, вообще все виды овощей. Забыла спросить про картофель. Но, судя по свежему сладковатому вкусу картофеля, который мы ели на ужин, вполне вероятно, что наш хозяин выращивает его здесь. Я не увидела маленькую машину, о которой говорил нам Георгий, которая будто бы режет капусту тонкой соломкой, но, вероятно, действует она по тому же принципу, что и наша машина для нарезания соломы — есть маленький нож, который опускается и поднимается. Овощехранилище великолепно. Они делают все, чтобы сюда не проникал воздух. Балки здесь совсем не сырые, а земля сухая, как песок».

У хозяина был еще винный погреб — в подвале гостиничного дома. Но он пустовал — еще в начале зимы всё до последний бутылки немец выгодно продал столичным и московским купцам. Сказал, что делает белое вино отменного качества и даже в балованном Петербурге его нахваливают.

По совету хозяина заглянули в ледник («айскеллер»), стоявший на этой же сказочной, полной запасов улице. С виду — обычный жилой дом, хоть и небольшой, с одним окном под самой крышей и тремя низенькими деревянными дверцами. На полях дневника Анна для памяти набросала его фасад и план. Все здесь было устроено по-немецки логично. За тремя дверцами — лестницы, ведшие вниз, в холодное подземелье, где лежали вечные льды. По сторонам устроили полки для продуктов — чем ближе ко льду, тем холоднее. На самых нижних хранили мясо и рыбу. В середине укладывали фрукты и бочки с соленьями. На полках у входа летом остужали бутылки с вином, морсом и квасом.

Пока проводник объяснял устройство «айскеллера», Листер, вооруженная линейкой, ползала по лестницам и переводила немецкую житейскую мудрость на созвучный язык цифр: «Помещение, где хранится лед, размером 4×4 ярда в ширину и глубиной 7×3 фута. Глубина же от входа в ледник до его дна составляет 19 футов. Ширина стен (от дощатой обшивки до обшивки внутренней из бревен) — 4 фута. Лед не разбивается и не утрамбовывается, а закладывается большими кубами, размер каждого = 1, 2 или 3 фута в квадрате. Весной, когда температура по Реомюру составляет 10°, лед тает, но при этом воды в подвале нет — кажется, она целиком уходит в песок».

Немцы, основатели городка, с великодушием полноправных хозяев мирились с кочевыми соседями — калмыками, наезжавшими в Сарепту время от времени, особенно по весне. Вреда от них большого не было, но и пользы тоже. Калмыки бесцельно шатались по чисто выметенным улицам, заваливались в лавки, глазели на звонкие пестрые безделицы, купить ничего не могли, только лыбились и цокали языками. Все остальное время они лежали в юртах, поставленных где придется и где им захочется — иногда в самом центре площади или возле шлагбаумов, но чаще на берегу Волги, рядом с Сарептой. Все, кто бывал в городке, шли смотреть на калмыков. Англичанки отправились к ним с немцем-проводником. «Сейчас здесь живут 50 семей, то есть стоит 50 юрт. Но их священник и большая часть племени живут в 60–70 верстах отсюда. Самое большое их поселение — в 100 верстах от Астрахани. Государству налогов не платят — платят только дань своему князю».

Зашли в одну юрту, не самую большую. Анна обмерила: «Высота входной двери — около 3 футов. Ширина — около 2 футов. Нижняя часть юрты укреплена обрешеткой из деревянных реек, каждая = 1 дюйм шириной. Обрешетка = 3 фута высотой. В центре юрты — круглое отверстие-дымоход, около 2 футов в диаметре. Ширина самой юрты — 5 ярдов в диаметре».

За входной крохотной дверцей висел кусок войлока — для тепла. Хозяин юрты, в темном халате и засаленном истерзанном тулупе, кемарил на подстилке, не проявляя ни малейшего интереса к гостьям. Чуть поодаль лежали супруга и дочка. У очага хныкал мальчонка лет шести — щеки его горели, глаза гноились. Анна велела переводчику растолкать женщину — поинтересоваться, не болен ли сын. Нет, покачала головой калмычка, он здоров. Пока переводили вопросы, Листер ее прицельно разглядывала: молодая, одета скверно, шуба грязная, но в ушах золотые серьги, волосы густые, черные, собраны в две толстые косицы, ниспадают до бедер, лицо смуглое, высокие скулы, хорошая чистая кожа и маленькие горящие угольки глаз. Анна улыбнулась — попросила немца перевести: «Скажите, что я нахожу ее очень красивой». Калмычка довольно закивала, оголила белоснежные зубы.

Потом зашли в стойло с овцами. Анна, словно ученый-зоолог, осмотрела их от макушки до копыт, заглянув даже в зубы: «Хорошие, высокие, крепкие животные с широкими толстыми носами, кучерявой длинной шерстью. Выглядят упитанными и здоровыми».

Листер была очень довольна своим первым знакомством с кочевниками. Покидая Сарепту, она уже предвкушала встречу с их баснословным властителем, самодержцем пустыни и смуглых ее орд.

Монгол с французской душой

«Тоска, смертельная, гнетущая тоска», — почтмейстер городка Енотаевка тер шершавой ладонью лоб, ерошил желто-пегий войлок волос, таращил потухшие оловянные глаза в пустоту. Энн и Анна сидели у него уже час. И битый час почтмейстер жаловался на судьбу. Он приехал сюда пару месяцев назад. Думал — идет на повышение, все ж Енотаевка рядом с Астраханью, Волга, торговля, немецкие умницы-колонисты (он и сам чистокровный немец), до Царицына и Саратова рукой подать. Думал — заживет. А получилось, что его сослали. Это была настоящая позорная ссылка. Енотаевка — чертово место. Дыра. Здесь люди пьют, сходят с ума, пропадают. И он тоже сойдет с ума, если не сделает отсюда ноги. «Но куда?» — сочувственно поинтересовалась Листер. Он пока не знал — была, правда, смутная надежда, что его переведут в Астрахань, — тамошний почтмейстер недавно получил назначение в Казань, значит, место скоро освободится. Астрахань — совсем другое дело: бойкий, живой, полнокровный город. А здесь — никого, ничего. Служба никакая — сиди перекладывай бумажки. Торговли нет. Поговорить даже не с кем — одни калмыки. Он здесь пропадет, в этой грязи, лени, пьяни. И почтмейстер еще долго перечислял смертные грехи злополучного гиблого места.

Он был не стар: лет пятьдесят. Кажется, недурно образован — Анна заметила развалы книг в тусклом кабинете. Дочь свою почтмейстер отправил в Санкт-Петербург на поиски жениха — пусть будет не красавец, не высокого чина, но стерпится — слюбится, главное, вырваться из смертельной провинциальной пустоты. И он снова стал тереть влажный от чая лоб, мять бесцветные волосы и оловянно глазеть в пустоту.

Анна попробовала его растормошить — живо, в красках и запахах описала пресмешную картину: как крестьяне везли и вываливали на берега Волги дымные кучи навоза. Почтмейстер кисло улыбнулся: «Это еще ничего — навоз весной уносит Волга, и следов не остается. Хуже, когда его бросают в городе — утрамбовывают им улицы. Летом запах стоит такой, что не могу вам передать. Нет, нужно бежать. Тоска здесь, страшная тоска».

Другие жители Енотаевки, бывшие заключенные, политические преступники и мелкие негодяи, с судьбой свой давно смирились, обжились, корнями вросли в навозную землю. Хозяин их скверной гостиницы шесть лет провел в английской тюрьме — сдался британцам после русско-турецкой войны. Сидел в Портсмуте. Там, между прочим, к русским относились по-человечески — отбывая срок заключения, он умудрился побывать в Чатеме и даже Лондоне. Влюбился в Британию, кое-как выучил язык и чувствовал себя в Енотаевке как бы немного иностранцем, чуть выше остальных.

Днем Энн и Анна пробежались по городку. Почтмейстер, конечно, прав — местечко гадкое, на улицах ни души, избы черные, гнилые. Но была одна диковинка — Свято-Троицкий собор, неожиданно большой, ладный, искрившийся свежей побелкой, — его только достроили. Он словно бы воплощал счастливую маниловскую мечту енотаевского почтмейстера о Санкт-Петербурге — дорический портик, фронтон, стройная звонница и высокий купол на круглом барабане. Ничего лишнего, все строго, благородно, со столичным щегольством. «Это одна из самых красивых и чистых церквей, которые мы видели во время путешествия по России. Белая, красивая. Купол покрыт жестью, окрашенной в зеленый цвет».

Вечером Анна отдала курьеру письмо на имя калмыцкого князя, местной достопримечательности, — в нем выражала искреннее почтение и надежду увидеться с ним через несколько дней. Поздно вечером они выехали из Енотаевки и утром 10 марта прибыли в Сероглазинскую. Оттуда Листер выслала его калмыцкой светлости второе письмо, предупредив о завтрашнем визите.

В 9 утра термометр показывал –11 °C. Терпимо, в сравнении с московскими тридцатью ниже нуля. Наняли почтовую карету, проворнее и легче их кибитки, — ямщик обещал домчать за час. Но вьюга была такой силы, что за один свистящий быстрый час в ней можно было околеть. К тому же у Анны все еще покалывало в глазах, она боялась, что ветры раззадорят болезнь. Пришлось утеплиться. Спрятав голову по самые уши в спальный колпак, купленный в Сарепте, Анна натянула шерстяной капор, на него — подбитую ватой московскую шляпку и крепко-накрепко перевязала лентой. На плечи накинула меховую пелерину, подняв ее воротник до самых глаз, поверх натянула тулуп и вытащила его пышный ворот так, чтобы он закрывал голову и все то, что над ней: «Я почти ничего не видела, оставила для глаз лишь щелку, хотя и видеть было нечего — кругом метель». Англичанки превратились в монументальные горы из шерсти, ваты и меха. Но даже так не смогли укрыться от сквозняков: «Вьюга буквально дула сквозь наши зубы, с левой стороны сильнее, чем с правой». Тогда Анна набросила пелерину поверх башни из шляп. Под их тяжестью ныли спина и шея. Было сложно дышать. Но так они не чувствовали ветра.

Пока карета неслась по льду Волги, подгоняемая метелью и диким гиканьем ямщика, Энн дремала, Анна, обездвиженная мехами и шапками, составляла в уме план беседы и список вопросов князю. Его звали Серебджаб Тюмень. Первое было именем. Второе — названием города, где родился его отец, Джиргалан, основатель династии Тюменей, князь джунгар и премьер-майор русской армии. Сыновья сохранили княжеский титул и тоже служили царям, за что получали награды, чины и сохраняли известную автономию.

Серебджаб жил богато, со степным размахом, любил драгоценности, женщин, оружие, скачки на калмыцких лошадях, коротконогих и сильных. Торговал и умел торговаться, мужчин почитал выше женщин, а себя, богами избранного, ставил выше своих шумливых, пестрых, покорных орд. Он знал все изречения Будды, много молился в хуруле. Но был азиатом лишь наполовину. На другую половину Тюмень был истинным европейцем. Щеголял французским языком и столичной паркетной выучкой, легко танцевал, картинно пил шампанское, по-кавалерийски разбивая хрустальные штофы о звонкий мраморный пол. Мог оценить певучее изящество строф Пушкина и оспорить незыблемое совершенство слога Гёте. Он следил за жужжащим научным миром Европы и всерьез интересовался неоклассической архитектурой. В 1813 и 1814 годах, во время Заграничного похода, пока его калмыки бились с многоязыкими полчищами Бонапарта, Серебджаб напитывался варшавским барокко, саксонским фахверком, парижским шиком. В Астрахань вернулся уже другим Тюменем, обновленным, возмужавшим, познавшим красоту и расхолаживающий комфорт придворной жизни, — и обогатил всем этим свой кочевой быт.

В пыльной тоскливой степи, посреди войлочных юрт Серебджаб построил особняк — в столичном вкусе, деревянный, побеленный, с мезонином, античными колоннами и балюстрадой. Дом был его точным автопортретом, таким же двуликим, как оригинал, — наполовину азиатом, наполовину европейцем. На первом этаже — бильярдный зал, великолепный, вальяжный, с офицерским шиком. В центре — роскошный, сложной европейской работы стол, затянутый зеленым сукном. По одной стене зала, словно солдаты, выстроились кии разных мастей и длин, вдоль другой — стулья, столик с сигарным ящиком и резной шкафчик со штофами для французского шампанского. Слева от бильярдной — обеденная зала, милая, уютная, в модных зеленоватых оттенках, словно срисованная с английских акварелей. Справа князь устроил диванную залу с легким налетом османского стиля. Но кабинет, в котором собиралась веселая мужская компания, был совершенно азиатским: пол в коврах, диваны в коврах и на стенах тоже ковры с мудреными орнаментами, выложенными из мальчишеских игрушек — кавказских пистолей, черкесских сабель, османских ятаганов. В застекленных аккуратных шкафчиках Тюмень хранил драгоценный китайский фарфор, который нежно любил и собирал с истинно восточным трепетом.

Когда англичанки приехали, князь все еще «изволил молиться». Истовый буддист, Тюмень устроил в саду крохотную капеллу, в которой ежедневно общался с богами. «Он молится здесь с 5 до 9 утра и вечером, с 5 до 9 часов. И делает так не из-за религиозных предписаний. Он молится так часто исключительно по велению своего сердца».

Особняк им показывали родственницы Серебджаба — свояченица и ее дочь. Они улыбались, шелестели тяжелыми шелками, позвякивали украшениями — и не говорили ни слова, потому что европейских слов не знали. Обе понимали только монгольский и одеты были по-степному: «Сестра жены в зеленом шелковом, подбитом ватой халате поверх красной рубашки. На голове — красивая, высокая четырехугольная шапка, отороченная лисьим мехом и украшенная золотым галуном, ее верх изнутри плотно подбит ватой, как шапки московских ямщиков. Дочь одета в легкий хлопчатый или муслиновый халат с цветочным орнаментом, ее шапка без меховой опушки. Обе очень вежливые».

Потом вернулись в диванную, прислуга сервировала petit déjeuner — подали кофе, горячий шоколад, бисквиты. Прошло еще четверть часа, и наконец появился хозяин — вернее, вытанцевал, легко, по-гусарски, едва касаясь ковра мягкими кожаными сапожками. Листер, хорошо помнившая даты, прикинула в уме — если князь рожден в 1774 году, то, значит, сейчас ему 66: «Невероятно. Но если так, то я впервые вижу человека столь преклонных лет, который выглядит так молодо. Прекрасный цвет лица, хорошие зубы. Невысокий, коренастый, но с превосходными светскими манерами, держится легко и непринужденно».

Даже лицо князя было необычным, не таким, как у его сородичей. Скулы широкие, нос миниатюрный, глаза с красивым миндалевидным разрезом, необычно большие для калмыка, собольи брови, смугло-бледная кожа, вислые усы — в Европе, пожалуй, его приняли бы за венгра или испанца с толикой горячей ацтекской крови: «В нем мало монгольского. Он мог бы с легкостью сойти за европейца».

Наряд князя был совершенно азиатский — тесный халат с галунами и стоячим воротником, широкие шелковые шаровары, сапожки и четырехугольная шапка на меху. Пальцы в перстнях. Словом, настоящий калмыцкий царь, повелитель диких племен. Но с гостьями изъяснялся по-французски — говорили, что у Тюменя дар к языкам и что знал он не только русский, европейские и свой родной, монгольский, но еще дюжину старых и современных восточных языков, на которых читал и кое-что для себя переводил. Вообще, был большой книгочей, составил внушительную коллекцию древних фолиантов, монгольских, ойратских, тибетских рукописей, которые покупал на Востоке, но кое-что находил и в Казани.

Слуги вынесли в гостиную жемчужину его собрания — «Сокровенное сказание монголов», написанное, как считалось, одним монахом, современником Чингисхана. И Серебджаб тут же в простых формулах объяснил свое родство с отцом всех монголов — он его потомок в двадцатом колене. Это отчасти объясняло его свободолюбие. Хоть и был он полковником русской армии, кавалером орденов Святого Георгия и Святого Владимира, но правил ордами независимо, брал с них оброк и налогов в русскую казну не платил. Однако должен был по первому требованию царя на собственные средства собирать войско и отправлять его туда, куда прикажут. Что ж, ему не привыкать — деньги и пистоли князь всегда держал наготове.

Он любил военные походы — была в них какая-то степная близкая ему дикость, чарующая жестокость в алых оттенках гранатовой крови. Угадав в глазах Анны мальчишеский азарт, Тюмень позволил себе немного бивуачного хвастовства: «Он участвовал в войне с Наполеоном. Командовал своим [Вторым калмыцким] полком в сражении под Лейпцигом в 1813 году. Был ранен пулей. Но тогда не обратил на это особого внимания — думал, рана пустячная. Но два года назад она дала о себе знать — побаливала. Под Лейпцигом потерял половину своих людей. Тогда у него в полку были наездники-лучники, но сейчас их уже нет. Все его люди теперь вооружены по-современному — пистолетами, ружьями и пиками a la казак и одеты тоже теперь по-казачьи. Лошади у всех свои, во время войны они получают жалованье. Князь по моей просьбе произнес слова по-монгольски: чехол для стрел звучит как [cōlt-tchăh], лучник — [noonoon]».

Они беседовали, наслаждались ароматным крепко заваренным кофе, к которому Тюмень пристрастился в Европе — там его пили все, и французы, и немцы, и австрийцы. В диванную кошкой пробрался слуга-монгол — шепнул хозяину, что все готово. Они наконец поднялись — пришло время ехать в хурул, о чем Листер так просила в письме. Князь, впрочем, откланялся — он не поедет, слишком стар, пошаливала рана, от холода и ветров ломило кости, зимой он не покидал дворца. Путешествовал только летом. Но он обо всем позаботился — их уже ждали. В проводники Тюмень назначил свояченницу и милую русскую даму, вдову распорядителя поместья, жившую во дворце на великодушную княжескую пенсию.

Сели в возки: Анна со сводной сестрой Тюменя, Энн — с русской вдовой и Георгием. До храма было всего четверть мили.

Пока ехали, Листер глазела в окно: холодное монотонное небо в снежном войлоке облаков, с легкой бледно-золотистой подпалиной в том месте, где дремало зимнее солнце; пустые, кое-как припудренные вьюгой поля с желто-песочными залысинами, бревенчатые избы, кибитки калмыков. Скука, печаль, пустошь. Анна подавила зевоту и перевела взгляд на спутницу — та белозубо улыбалась, в ее угольно-черных глазах искрилось любопытство. Она с интересом разглядывала англичанку и ее курьёзный полумужской наряд. Ямщик резко взял вправо, кибитку сильно дернуло на повороте, княжеская свояченица зацокала языком, быстро залепетала что-то и нежно обхватила Анну за плечи, прижав к себе, будто ребенка. И вновь улыбнулась. Листер растаяла — она давно уже не была так физически близка к женщине. Энн не в счет — за эти несколько лет она превратилась в компаньонку, смирную непривлекательную соседку, о которой она по-джентльменски заботилась, но мечтала совсем о других. И вот здесь, посреди монгольского небытия, в душной тесной кибитке, ее обнимала женщина, незнакомка, азиатка, ни слова не говорившая по-французски, не ведавшая этикета, жившая одними инстинктами и не скрывавшая своих желаний. А что, если она вдруг приглянулась этой дикарке? Возможна ли вообще такая любовь среди темных, необразованных азиаток? И как себя вести, стоит ли отвечать на ее крепкие объятия, острые взгляды, озорные улыбки? Анна не знала — лишь плотнее прижалась к монгольской принцессе и сладко ей улыбнулась. «И после, в течение всего нашего пути, я искала любую возможность оказаться с ней рядом — подавала ей руку, каждый раз, когда того требовали обстоятельства, закрывала ее обнаженную руку моей меховой накидкой (у принцессы на столе я заметила пару славных легких перчаток), мы стали близкими и безмолвными подругами».

Через 15 минут прилетели к Хошеутовскому хурулу, главному аттракциону монгольских степей. Сюда приезжали великие ученые, великие писатели и великие ничегонедельцы. Князь никому не отказывал и щедрым гостеприимством заработал себе доброе имя в Европе. У хурула был соавтор — родной брат Тюменя, всезнайка и книгочей Батур-Убаши. Он тоже бил Наполеона, полюбил Европу, восхищался Петербургом, но ни за что на свете не променял бы свою просторную войлочную юрту на каменный столичный особняк. Живя в степях, выписывал французские журналы, составлял трактаты «о службе строевой» и сочинял монотонные и протяжные, как степи, калмыцкие стихи и песни. Летом 1814 года Батур приехал в Петербург на торжества по случаю победы над Наполеоном. И так был поражен Казанским собором, его стройностью, мощной колоннадой, имперской монументальностью, что захотел такой же — у себя в поместье. Вернулся, поделился с братом идеей — поставить храм богам и памятник героям. И сам в мгновение набросал проект. Серебджаб дал добро и помог деньгами. Так появилась эта архитектурная диковинка — буквально выросла из смуглой песчаной земли, прибитой дождями и копытами неукрощенных монгольских табунов.

План Хошеутовского хурула. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/41

«Сюмэ» Хошеутовского хурула. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/42

Храм получился половинчатым — три башенки в стиле китайских пагод (центральная высокая «сюмэ» и две боковые, поменьше) соединены полукруглой колоннадой, вдохновленной творением Воронихина. Позади построили дом, точь-в-точь как православная часовня, — внутри устроили молитвенный зал с алтарем. Проект Батура довел до пафосного совершенства монах Гаван-Джимбе: в полукруглой колоннаде он разглядел символическую «тамгу», родовой знак Тюменей — натянутый лук со стрелой. Так воронихинская колоннада обратилась в монгольский герб.

Хошеутовский хурул. Фотография конца XIX в.

Для англичанок князь заказал большую службу — с дюжиной пестрых священников и целым оркестром буддийских монахов. Одни изо всех сил дули в длинные трубы-дунгчены, тусклые раструбы которых лежали на парчовых подушках. Другие беспорядочно били в бубны, резво ударяли в литавры. Исполняли какую-то страшную какофонию. Вероятно, так звучал мир во время своего мучительного рождения из гулких недр космического хаоса.

Анна старалась не замечать раздражавшую музыку. Глазела по сторонам и запоминала. «За притвором, входом в храм, где наша спутница сняла шапку, открылся центральный неф, с каждой его стороны — по одному боковому нефу с тремя арками. Над дальней частью центрального нефа — квадратная низкая башенка, через окна которой проходит свет и за ним — алтарная часть, святая святых храма. Главный священник позвонил в звонок, пролепетал пару слов молитвы и ударил громко в медные тарелки и потом, опустив их на подушку, вновь ударил в них так, чтобы звук постепенно затих. И так же сделали вслед за ним другие три священника. Служба продолжалась 30 минут. Всего был 21 человек. 18 музыкантов были одеты в нечто, похожее на халаты, из богатой шелковой материи, затканной узорами, по форме похожими на листья лотоса. Впрочем, наряды уже довольно заношенные. На голове каждого — шапка, ее черная шелковая вуаль спускается сзади до середины спины, а сама шапка в нескольких местах перевязана, и кажется, что она составлена из шаров. По низу ее украшают белые язычки, похожие на лепестки лотоса или корону. Наряды музыкантов расписаны лилиями, лотосами — вообще все в их облачениях было как-то связано с лотосами. Абсида церкви, в особенности ее алтарная часть, украшена росписями индийских богов, выполненных в китайском стиле. Я очень внимательно их рассмотрела, но даже опытному глазу было сложно отыскать среди них буддийское божество, которое было чересчур приукрашено. Между прочим, местные священнослужители неплохо рисуют, и они сами здесь все расписали. Но наши калмыцкие спутницы, кажется, не обращали никакого внимания на фрески и не понимали их значения. Простых кочевников в храм не допускают — они молятся снаружи. Потом нам позволили осмотреть алтарь. Ничего слишком любопытного. Небольшие медные фигурки, маленькие серебряные чашечки (в форме цветов лотоса) со смесью пшеничных, ячменных и овсяных зерен. И маленькие чашечки со льдом (благословенная вода — замороженная смесь из молока и воды). После мы обошли все семь капелл-юрт около храма — четыре во дворе и три, большие, за пределами храма. В каждом — алтарь с медными китайскими фигурками и картинами. У дверей каждого из трех больших алтарей стоял молитвенный цилиндр — любопытный пережиток древних времен».

На обратном пути, сидя в кибитке, Анна быстро строчила заметки, боялась растерять по дороге вкусные детали, цифры, лепестки монашеских облачений. Второй свободной рукой она нежно грела подмерзшие пальцы милой монгольской улыбчивой спутницы, поглядывала на нее украдкой и слегка прижималась плечом.

Князь встретил их на пороге особняка. Прошли в гостиную — отогреваться чаем, разговорами и монгольским аперитивом — водкой на кислом молоке: «Водка называется arrzha [архи], ее подали в ликерных бокалах. Ее можно назвать молочным спиртом. На вкус очень напомнила мне хороший [французский ликер] Нойо. Делают ее напополам — из коровьего и кобыльего молока, немного подкисшего — молоко оставляют на четыре дня бродить, затем перегоняют один раз, и получается обычная arrzha, которая все еще сохраняет молочный привкус. Когда ее перегоняют три раза и добавляют миндаль, тогда напиток очень напоминает ликер Нойо. Кумыс, напиток из молока, называют здесь tchez-gan».

Листер сказала, что видела в округе табуны верблюдов и лошадей и, значит, хозяйство в имении процветает. Серебджаб подхватил — слава богам, оно год от года богатеет, приплод растет, в его личных табунах больше тысячи голов, у кочевников — уже около десяти тысяч. Калмыки — прирожденные фермеры. От продажи скота, шерсти, кож и сала получают большой доход. Занимаются земледелием, и тоже успешно. Выращивают все: зерновые, горчицу, картофель, морковь, огурцы, капусту, дыни, арбузы, табак. Холят свои виноградники и делают хорошие вина.

Сам князь был известный гурман. Баловал себя и гостей изысканными блюдами, в которых галльское изящество сочеталось с русской придворной пышностью. Их приготовлял для Тюменя искусный петербургский повар с парижской выучкой: «Обед начался с Eesh-Kessen (похожей на русскую шинкованную красную капусту) и блюда с кусками баранины, выложенными на листьях салата, как это делают в Сарепте. Все очень вкусно. Потом подали фаршированный бифштекс по-русски с густой подливой. Потом котлеты из скумбрии, хорошо приготовленные. Потом блины, свернутые в небольшие трубочки (два дюйма в длину и два дюйма в диаметре). Но мне они показались слишком жесткими и недостаточно горячими. Потом принесли консервированные апельсины, резанные кусками, и белую смородину. От медока и прочих французских вин я отказалась и выпила бокал вина, сделанного в этом году из винограда, растущего в его собственном саду (отсюда около четырех верст). Довольно бледное, странного вкуса, но не скажу, что дурное. Вода превосходная. Потом нас угощали десертом из персидского миндаля двух сортов. Потом подали кофе, столь же превосходный, как и тот, что пили утром. Потом был чай — выпили две чашки, великолепный, лучший чай, который я пробовала в России…»

После обеда, соблюдая этикет, Листер наговорила комплиментов хозяину, его родственницам, повару и всем вообще насельникам этого необычного места. Тюмень ответил ценным подарком: «Преподнес мне словарь монгольского языка, изданный в Казани в 1835 году, и написал на титульной странице свое полное имя». И между прочим пообещал достать меховую четырехугольную шапку, как у его свояченицы. Затем слуги вынесли тяжелый, в узорчатом кожаном переплете альбом, в который князь собирал автографы именитых гостей. Попросил мадам Листер расписаться. Не склонная к сантиментам и пустяковым выморочным рифмам, она ограничилась пространной благодарностью, расцвеченной сложными титулами: «Мадам Листер из Шибден-холла, что в графстве Йорк в Англии, и мадмуазель Уокер из Клифф-Хилла выражают сердечную благодарность месье князю Серебджабу де Тюмень, князю-правителю калмыков, за оказанное гостеприимство и добросердечие. Они желают ему и всему его семейству благополучия и процветания. Вторник, 11 марта (по новому стилю) 1840 года».

Расцеловались по-русски с хозяином, с его дамами и погрузились в почтовый возок. На козлы рядом с ямщиком уселся очень важный колоритный казак из войска Тюменя, весь в медалях и галунах, — с ним, сказал князь, они долетят. Ворота имения распахнулись, казак свистнул плеткой — и полетели. Через вьюгу, через поля, по Волге, над Волгой. Казак нахлестывал лошадей, истошно орал, возница кричал за компанию, передразнивал грозного воина. Анна высунулась из возка, поддержала мужской хор фальцетом. И все смеялись. И летели по фиолетовому небу. И звонкий морозный месяц улыбался стеснительной белозубой улыбкой безмолвной монгольской принцессы. И ночь вспыхивала искрами ее любопытных, озорных темных глаз и заглядывала в окна кибитки.

Через час они были в куцых обтрепанных гостиничных номерах Сероглазовки. Горячий калмыцкий чай с молоком разогрел кровь, унял подступавшую тоску. Скоро Астрахань, а дальше — заветный Кавказ.

В Астрахани

«Тоска, тоска, тоска-а-а», — метель насвистывала, срывалась на плач, в ее пустынном стонущем пении Анна расслышала жалостливое хныканье несчастного одинокого почтмейстера. Ей ужасно хотелось спать — от усталости, мороза, пронимавшего до самых костей, от серого тоскливого удушливого небытия, в которое они погружались, как только проезжали шлагбаум, черно-белую границу между городом и небытием.

Жизни словно не было. Она будто спала где-то глубоко, под недвижными вечными льдами. Спала Волга. Спали оба ее холмистых берега, укутанные дырявыми старушечьими платками, кое-как связанными вьюгой из снега, песка и жухлой подножной соломы. Спали деревья, спали птицы на них. И те куржавые рыбаки в истерзанных овчинных тулупах, которых они увидели посреди мертвой белой реки, тоже дремали, мотаясь вперед и назад, вперед и назад в ритме мрачного, тяжелого, вечного своего сна. Лиц не было — их скрывали обросшие сосулями бороды и воротники, рук не было — невод тащили звериные лапы, облепленные грубой шерстью. Вперед и назад, вперед и назад, днями, веками, бездумно, беззвучно бурая мохнатая масса тянула из проруби, словно из адовых недр, бесконечные черные сети. Наивная мисс Уокер перекрестилась на этот дьявольский мираж. Но бодрый Николай, их возница, сохранявший трезвость ума даже в стужу, засмеялся, довольно потер руки и, бросив англичанкам: «Знатная рыба сейчас будет», — устремился к молчаливо шатавшимся рыбакам. Листер поплелась следом.

Невод все не кончался. И рыбаки, не просыпаясь, в том же неспешном ладном ритме тянули и тянули его из проруби, из темной, тяжелой, как ртуть, воды. Листер подошла ближе, присела у мокрых, трепетавших серебром сетей. Сотня, нет, пожалуй, две сотни рыб — и она прикинула размеры лохани для улова: «Двух кубических ярдов вполне бы хватило, и, значит, короб должен быть два ярда длиной, один ярд шириной и один ярд глубиной».

Расчеты ее немного взбодрили. Улов был и правда хорош: «Семга, отличная — каждая потянет на 20 фунтов, 1 фунт = 80 копеек, а в Москве они продают ее по 2 рубля за фунт. Макрель — по размерам такая же, как скумбрия. Каждая будет весить около 15 фунтов. Георгий купил нам одну макрель весом 10 фунтов, 1 фунт отдают здесь по 15 копеек. Мы купили семгу, макрель и леща».

Вечером добрались до Астрахани. По грязным разбитым улицам гуляли метели, всхлипывали редкие фонари, надсадно скрипели ворота, гулко хлопали ставни заброшенных хат. И ни души. Смиренные души сидели по домам и развлекали себя как могли. Русский люд беспробудно пил — от скуки и безделья. Торговцы с Востока пять раз на дню читали молитвы и «кейфовали» — курили какое-то зелье, утешались гаремом. Светское общество разгоняло тоску обедами, визитами, музыкальными вечерами и déjeuner dansant. Путешественники времен Листер в один голос твердили: в первых домах здесь — Париж, на улицах — пустошь и мрак.

Но были в Астрахани и прелестные во всякий сезон архитектурные диковинки. Среди них — мечеть Ак-мешит. Ее посмотрели первой. Анне она показалась огромной. Московская в сравнении с ней была игрушкой, казанская — скромной часовней. «Большая, красивая, просторная, лучше и краше всех тех, что мы видели». Ее считали самой старой в Астрахани, хотя построили всего 30 лет назад — в 1810 году, на месте обветшавшей деревянной. По стилю — совсем не мечеть: квадратная, неоклассическая, с пилястрами и полукруглыми окнами, светло-серого оттенка николаевской шинели и петербургского неба. Пухлый минарет был похож на православную звонницу — ни толики восточного изящества, ни арабских узоров, ни бухарских изразцов, хотя соорудили храм на деньги купца Измайлова, выходца из баснословной Бухары. «Зашли внутрь — за притвором открывается неф. Красивая кафедра — небольшая лестница, как обычно ведущая на маленький балкончик, где стоит и откуда вещает священник. Маленькая абсида. Обходная галерея очень низкая, вполовину высоты нефа».

Персидская мечеть в Астрахани. Фотография конца XIX в.

Анна знала из книг, что в Астрахани жили монгольские буддисты и настоящие персидские зороастрийцы. Пошли их искать. На Индийской улице в глубине двора отыскали кумирню — единственный в России индуистский храм. В спящий занесенный снегом город стоило приехать хотя бы ради нее — этой незатейливой каменной шкатулки с позолоченными фигурками богов, священными костяшками и чайными пиалами с водой из священного Ганга: «Храм устроен в небольшой комнате. Когда мы зашли, там находились двое — брахман-священник и купец. Первый совсем непохож на индуса, купец, наоборот, имеет все черты этой нации, очень красив, приехал сюда из Панджаба. В городе осталось всего пять или шесть индуистов, остальные умерли или уехали. Недавно умер еще один — его тело было предано огню, согласно обычаю их веры. В храме в небольшой квадратной коробке расставлены фигурки богов, в основном из меди — всего двадцать одна, и почти все обернуты в ткани, все, кроме богов других религий — как, например, фигурка Анубиса. Нам позволили их осмотреть, но не разрешили трогать. Там же лежали какие-то священные камни, а также черный булыжник из реки Ганг, напомнивший мне голову медведя. Некоторые фигурки богов имели по несколько рук и были похожи на те, которые я видела в храме князя Тюменя. Началась служба. Слова молитвы были нам, конечно, непонятны — брахман черпал священную воду из серебряного блюда и разбрызгивал ее маленькой серебряной ложкой, похожей на чайную, — воду прикладывали ко лбу и пили. Из разговора с купцом я поняла, что вода происходит из Ганга, но, когда ее нет, они черпают воду из Волги. После службы нам подарили превосходные яблоки и какую-то сладость из белого сахара».

После загадочного полутемного храма, погруженного в дым благовоний и молитвенный шепот смуглого брахмана, Успенский православный собор, которым так гордились астраханцы, показался пресным, бесцветным, обыденным. Его словно срисовали под копирку с кремлевского храма в Москве. Те же купола, лепные белые стены, наличники, пузатые колонны, закомары. Удивил не он — Анну удивил священник: «Я думала, что он откажется от денег — напротив! — он сразу же взял предложенные 50 копеек серебром и провел нас в закрытую нижнюю капеллу, куда пускали только летом, но мне было необходимо ее увидеть».

Публичная библиотека, открытая губернатором Тимирязевым, оказалась бедной: «Несколько тысяч томов, ничего особенного». Институт благородных девиц понравился — уютный, не слишком казарменный, в нем учились 40 барышень, опрятно одетые, старательные, хорошо музицировали. Увидели и заведение для мальчишек: «В этом казачьем институте 26 воспитанников. Изучают географию, арифметику, математику, французский, немецкий и восточные языки. При мне экзаменовали двух мальчишек — отвечали охотно и хорошо. Заведение целиком содержится на деньги казаков и обходится им в 10 тысяч рублей ежегодно».

Затем проехались к артезианскому источнику на Фруктовой площади, позади кремля. История с ним была анекдотическая. В Астрахани всегда не хватало воды. И вот в конце 1830-х один смышленый горожанин по фамилии Сергеев решил выкопать колодец — знал, что где-то в этих местах протекал подземный источник. Стал искать и быстро нашел — но вместе с дурно пахнущей водой на поверхность вырвался газ. Горел несколько недель. Об этом прознали индуисты, тут же прибежали, огородили скважину, принялись истово молиться, думая, что боги наконец-то услышали их камлания и явили себя темному алчному астраханскому миру. Но вмешался губернатор — огонь спешно загасили, индуистов мягко выпроводили. Что делать c волшебным колодцем, ни он, ни Сергеев не знали. А потому на всякий случай его огородили и объявили достопримечательностью. Приехав на Фруктовую площадь, Листер увидела «скважину 60 саженей глубиной, вода из которой поднимается на поверхность на 2 сажени, но она дурная, пахнет серой, и, если поднести к ней зажженную свечу, вспыхивает пламя».

Потом они заехали на виноградник к одной местной даме, не самой богатой. Их проводник рассказал, что под Астраханью, в селе Началово (вот куда надобно отправиться летом) живет купчиха Александра Ахматова, она в этих краях знатнейшая виноторговица, и ее виноградники самые большие в округе: «На нее батрачат 100 крестьян, она получает годовой доход в 20 тысяч рублей, но нынче все жалуется: не может следить за виноградниками, расходы почти равны доходам и выгода мизерная».

По соседству стоял ледник — зашли туда. Энн поеживалась от холода, тихонько сморкалась в платочек, терпеливо ждала, когда Анна закончит наконец обмеры и записи. Листер усердно работала линейкой: «Низкая дверь, 5 футов высотой. За ней — небольшая полуподвальная прихожая с замызганным полом и напротив — маленькая дверка 3 фута высотой или даже 3 фута и 6 дюймов. Она ведет в ледник. Мы увидели большие куски льда — они лежат на глубине 2 саженей от того места, где мы стояли. Лед прикрыт сбитыми досками и соломой. Там лежит замороженное мясо, которое хозяин ледника продает зимой. Но как раз сейчас на него нет спроса из-за поста. И потому свое мясо он собирается засолить — соль он хранит в больших железных ступах».

В перерывах между экскурсиями и вечерами подруги разъезжали по гостям, пили чай, обедали, знакомились с обществом. Первые дома Астрахани жили по часам большого света. Сегодня — музыкальный вечер, завтра — театр, потом праздничный обед и торжественный ужин, камерный концерт и танцы. Всё très bon ton, всё как у аристократов. Некоторые высокие чины родились или служили когда-то в столице. Фамилии были как на подбор — всё немецкие, со звучными приставками «фон» да «цу». И лица совсем не местные — бледные, удлиненные, портретные, лица балтийских баронов, прусских юнкеров и силезских фармацевтов.

Генерал-майор Борис Борисович Ребиндер, урожденный Бернт Отто, происходил из ливонцев, в Астрахани занимал пост военного коменданта. Жена его, Вильгельмина Ленк, была немкой и похвально безропотной лютеранкой — мужественно терпела захолустье, провинциальную тоску и бесконечные ветры, от которых часто болела: «У нее хрупкое здоровье, климат местный ей вреден, потому она часто сидит дома, почти никуда не выходит». Иногда, впрочем, ездила с подругами в драматический театр — там давали русскую классику. Оставшееся время госпожа комендантша посвящала чтению, вязанию, молитвам, сплетням и пению. Пела она восхитительно — чистым, тонким голоском, почти не фальшивила. Однажды по просьбе Анны исполнила русские романсы. И подарила потом на память рукописную копию ее любимого, «Я вас любил», на стихи Пушкина.

Кормили у Ребиндеров отменно — начинали по русской традиции с жирных супов, а заканчивали по традиции восточной — фисташками, изюмом, сушеной сливой. Но еще лучше кормили у Брюггенов. Генерал-лейтенант Эраст Дмитриевич фон дер Брюгген был курляндским немцем с вестфальскими корнями. Всю жизнь на военной службе — сражался с Наполеоном, брал Париж, усмирял разболтавшихся поляков. Был произведен в генерал-майоры и назначен наказным атаманом Астраханского казачьего войска. Но чекмень ему не шел. И лицо у Эраста Дмитриевича было совсем не казачьей породы — белое, тонкокостное, с хрупким удлиненным носом, на котором хорошо бы смотрелись золотые аптекарские очки. В суконных шароварах, мундире, ворсистой папахе он оставался малохольным бледным курляндцем.

Генерал-майор Э. Д. фон дер Брюгген

Генерал принимал англичанок радушно — не как атаман, но как добрый, рачительный лютеранин. С ним Анна много и вкусно беседовала. Он с удовольствием отвечал на вопросы и, кажется, не лгал. Цифры, которыми он щедро поделился, Листер педантично занесла в дневник: «Он получает 10 тысяч рублей годового жалованья. А генерал-губернатор получает здесь 14 тысяч рублей, но на содержание дома, прислуги император уже дважды выделял ему средства — 30 тысяч рублей. Его парадная форма стоит около 800 рублей, а повседневная обходится в 300 рублей. По правилам, атаман должен сам искать и нанимать себе дом, но в год на эти нужды он получает 1500 рублей. И содержание дома обходится ему сейчас от 900 до 1000 рублей, включая канцелярские расходы, и за дрова сверх того он платит 400 рублей в год — и, значит, почти ничего от выделяемой суммы в 1500 рублей у него не остается. его прислуга — солдаты. Но есть одна женщина — прачка».

Брюггены любили поесть и любили хорошо накормить. Стол их был пышен и не лишен европейского изящества — старался выписанный из Парижа повар. У гостеприимного атамана Листер несколько раз замечательно пообедала — щами с пирожками, жарким из говядины, стерлядью, дичью, кофе с ликерами и чудными пирожными, которые приготовляли, «смешивая один фунт сахара, один фунт миндаля и три желтка». У Брюггенов англичанки познакомилась с четой Таубе. Барон Федор Иванович (он же Фридрих Герман), отставной капитан-лейтенант, служил начальником местной таможни. Его супруга, София Генриетта, была урожденной фон Будберг. Вице-губернатор города, Владимир Филиппович Пфеллер, хоть и родился в Москве, но по роду и духу своему был чистокровным немцем…

Казалось, император Николай Павлович, известный германофил, любитель острых усов и прусских кирас, специально прислал сюда всех этих «цу» и «фонов» — то ли не доверял местным казнокрадам, то ли считал, что немцы, в отличие от русских, не пустят корней, не обрастут канцелярским жиром и работать будут на «ять». Этот эксперимент пока ему удавался. Листер в гостях у Брюггенов, Таубе, Ребиндеров несколько раз громко хвалила царя за его прозорливость, хозяйственность и ум: «Он великий человек, и его империя — настоящее чудо!» Ничуть не льстила — она в самом деле так считала. Николай был ее императором, строгим, жестоким, воинственным, и еще он был любовником ее ненаглядной Софьи. Она ощущала с ним внутреннее мужское родство.

В Астрахани Анна встретила двух земляков, друживших с теми шотландскими миссионерами, которые обратили пламенного мусульманина Казем-Бека в христианство. Здесь служили и литовцы, и эстонцы, и шведы. Был один престранный чиновник с польской фамилией Стрельницкий, но британским происхождением. Хозяин, у которого они снимали комнаты, оказался бельгийцем: «Он из Мобежа. Благовоспитанный. Из наполеоновской гвардии. Попал в плен в сражении при Березине во время отступления Великой армии из Москвы. Остался в России, женился на немке из Саратова. По профессии портной — сказал нам по-французски: это ремесло всегда обеспечит ему кусок хлеба. И видно, что, в общем, живет он хорошо — два года назад даже ездил в Париж».

Калмыцкие юрты рядом с Астраханью. Фотография конца XIX в.

Было в Астрахани и немало русских дворян. Рыбными промыслами заведовал господин Голиков. Артиллерийским гарнизоном командовал полковник Боборыкин, спокойный, рассудительный, домосед и семьянин. Его веселая суетливая супруга Елизавета Федоровна (по девичьей фамилии — Киссель, а по лицу и фигуре — совершенная малоросска) душевно принимала англичанок. Анна с ней уютно выпила чаю и всласть наговорилась — о России, великом императоре Николае, о женщинах и модах. «Я заметила ей, что самые главные недостатки России — это женские наряды и шампанское, которое подают во время обедов. Женские платья стоят много больше, чем получают на службе мужья русских модниц. Шампанское стоит целых 14 рублей за бутылку, и если для обеда нужны 50–60 бутылок, то это серьезная трата. Мадам Боборыкина сказала, что я права, но русская дама не может идти против общества — она должна делать то, что делают здесь остальные. И то же с шампанским».

В зимней спящей Астрахани интересных товаров было наперечет и стоили они дорого: добротный шелк — по 11 рублей за аршин (в Москве зимой отдавали за восемь), персидские ковры — по 30 рублей за маленький невзрачный квадратик. Чубуки по 15 рублей, вино — по 10. Энн и Анна без азарта прошлись по лавкам вдоль Екатерининской улицы, заглянули в Русский гостиный двор, взяли там среднего черного чая — по 11 рублей за фунт, зеленого чая по 10 рублей, запаслись сахаром и восковыми свечами. Ехать на рыбные промыслы их отговорили — опасно, лед уже непрочный, путь тяжелый, дороги в колдобинах.

В Астрахани был свой рыбный царь — коммерции советник и почетный гражданин Сапожников. У государства он арендовал острова, построил хаты и поселил четыреста рыбаков, которые летом и зимой, во всякую погоду ловили, потрошили, солили рыбу, которую Сапожников сбывал по всей России. Привередливая императорская столица покупала у него нежную семгу и отборную янтарно-красную икру, царицу русских закусок. В первых астраханских домах подавали сапожниковских осетров, стерлядей, белуг. И та визига, которой парижский повар Брюггенов туго набил чрево домашнего пирога, преподнесенного англичанкам на прощанье, тоже происходила из лавки Сапожникова. Уплетая его по пути в Кизляр, Энн и Анна вспоминали этот странный многоликий город, в котором чистокровные немцы говорили на великосветском русском, русские с татарским акцентом торговались на рынках, татары смахивали на персов, индусы изъяснялись на викторианском английском, а подозрительный британский чиновник носил мелодичную польскую фамилию. Астрахань была как бы Россией в миниатюре — сгустком наций, узлом торговли, бедной и пышной, ленивой и бойкой, в домах которой — Париж, а на улицах — грязь и тоска. Городом-итогом, городом на границе — между Западом и Востоком, равниной и горами, жужжащей тучной жизнью и мертвенным оскалом холодной манящей вечности. Туда, в горы, к вечности они теперь стремились.

Кавказ был ей по душе. Он был понятной математической формулой. Складывался из цифр — высот, объемов и длин. Находился между 46 и 38 градусами северной широты, 37 и 50 градусами восточной долготы, считая от британского Гринвича. Его естественными границами были Черное и Азовское моря на западе и Каспий на востоке. Черное с Азовским соединял Керченский пролив в 28 верст. Самыми мощными реками были — Кура, 136 355 квадратных верст, и Риони, 9061 квадратная верста.

Этот край занимал площадь в 8579,95 квадратной мили. Здесь жило около 1,5 миллионов душ, но точнее сказать никто не мог: из-за нескончаемых войн безымянные неучтенные души бесконечно перемещались и рассеивались по взгорьям. Народ на Кавказе жил разноязыкий, разноликий и пестрый. В начале XIX века этнографы насчитали целых 300 племен, и в каждом определили подгруппы: у черкесов — 16, у осетин — 15, у чеченов — 14, у абхазов — 5. Племена курлыкали на 70 языках, но сородичи не всегда понимали друг друга: у лезгин было 30 наречий, у черкесов — 35. Средневековые арабы называли Кавказ «горой словес». Для Листер он был горой цифр.

Цифры скалились вершинами, смыкались в гранитные цепи, вытягиваясь с северо-запада на юго-восток в 173 великолепные трудные мили. Головокружительные цифры главных кавказских пиков сливались в торжественный гимн победы природы над слабосильным человеком: Эльбрус — 17 350 футов, Миатчих-Пар — 15 870, Арарат — 16 000, Казбек — 15 500, Шахдаг — 14 000.

Древние кавказские шаманы верили в то, что Эльбрус возвели сказочные дивы и чины. Персы считали его родиной баснословных героев, Рустема и Сала. Античные греки указывали точные места в Колхиде, где Зевс приковал Прометея и где бросили якорь бесстрашные аргонавты. Современники ветхозаветного Моисея знали происхождение эльбрусовой расщелины — сюда во время Всемирного потопа ударился носом Ноев ковчег и расколол вершину надвое. Безжалостные ученые циники обратили эти легенды в пыль. Горы были для них только цифрами. Горы вырастали из цифр — из сотен химических формул, которыми они (и Листер) наловчились определять их генезис, возраст, состав, убедительно доказав, что Кавказ образован не божественной волей, а древними земными породами — сланцем, гранитом, известняком, сернистым колчеданом.

Ученые терпеливо пересчитали богатейшую кавказскую растительность, обратив ее в десятки тысяч страниц гербариев. А какие они придумали величавые латинские титулы! Бузина была Sambucus ebulus, ольха — Alnus cordifolia, лапина — Pterocarya caucasica. И даже можжевельник вонючий именовался величественно — Juniperus excelsa foetidissima.

Фауной Кавказа Анна интересовалась меньше. Но знала, что где-то в темных ущельях тихо пасутся боязливые зубры, редкой породы и красоты, что птицы здесь столь же изысканны, как их названия — колхидский фазан, персидский соловей, розовый скворец (злейший враг саранчи). Что в местных водах ежегодно вылавливают три миллиона пудов рыбы — от драгоценного осетра до пустячной султанки. Она мечтала их увидеть, зарисовать и попробовать.

Кавказ казался волшебной бездонной лабораторией, полной лакомых цифр и самых точных научных знаний. Его хаотичные гулкие недра таили столько открытий, столько неведомых существ, пород и видов. Анне было необходимо туда попасть. «Опасно», — ей говорили. Да, там опасно. Племена резали друг друга, мюриды зло бились с царской армией, которая вот уже тридцать лет жестоко их «замиряла». Но думать о черкесах, лезгинах, мюридах, отрубленных головах и растерзанных женщинах не хотелось. Анна ехала туда с любовью и миром, вооруженная лишь безобидными предметами европейского интеллектуала — альпенштоком, пинцетом и лупой. Кавказ ей непременно откроется. И все будет хорошо.

Она долго готовилась. В Шибдене штудировала фолианты, выписывала параграфы из географических описаний, копировала гравюры, запоминала цифры. И каждый вечер шагала прямоногим отважным циркулем по военным, довольно точным, картам. Из Астрахани — в Кизляр. Оттуда 200 верст до Моздока. Потом на юг — во Владикавказ. Затем 29 верст до Ларса. От Ларса (Казбек от них справа) — к Степанцминде. Это еще 30 верст. Взяв курс на Крестовый перевал, обойдут Гуд-гору и, пройдя 32 версты, выберутся к Пасанауру. Оттуда легкий путь на Мцхету. Еще 20 быстрых верст — и, наконец, Тифлис. Если с погодой повезет и расчеты не обманут, путь от Моздока до Тифлиса они преодолеют в две недели.

А потом — потом циркуль Листер делал направо поворот, пересекал границу с Арменией, от Гюмри делал налево поворот и останавливался на жирной красно-черной точке, Эривани[14]. Отсюда начнется ее славный персидский поход — 200 верст до Тебриза, 600 верст до Тегерана. Возможно, она не будет первой путешественницей, пробравшейся в Персию. Говорили, что леди Орсли в сопровождении сэра Гора уже там побывала. Но она точно будет первой женщиной, покорившей эту страну самостоятельно — без мужчин. Пожалуй, такое путешествие войдет в историю. О ней заговорят. Газеты выйдут с заголовками: «Самоотверженная мисс Анна Листер покорила Персию!» Может быть, о ней даже напишут книгу или несколько. Игра стоила свеч. Она стоила слез и капитала мисс Уокер. Стоила всех денег мира. Итак — сначала Кавказ, потом — Персия. Или она, черт возьми, не Листер!

От Астрахани до Кизляра было 370 верст — бесконечных, сонных, унылых, утопающих в серой грязи и сырых песках. Пару раз их кибитки крепко застревали в весенней хляби. Пару раз они едва не пропустили почтовую станцию — так измотались от бесконечной нудной дороги, что заснули. И вместе с ними задремали слуги, курьер, возницы и лошади. И все вокруг тоже спало — и калмыки в черных войлочных кибитках, рассеянных по степи, и шакалы, и змеи, и птицы. Спала сама унылая невзрачная природа, уставшая от себя за тысячи одиноких одинаковых лет.

Только на подъезде к Тереку пейзаж вдруг пробудился: раззевался смутно мерцавшим в туманной взвеси солнцем, раззвонился коровьими колокольцами, расшумелся рокотливыми речными волнами и серебристой листвой молодых тополей. «Это были первые деревья, которые мы видели в степи…» — Листер окончательно пробудилась и принялась за дневник.

Два раза пересекли игривую Прорву — так назывался рукав Терека. Воды здесь были буйными, паромы прогнившими — не все путники добирались до цели. Англичанкам помогли взобраться на шаткий плот, багаж и кибитки поставили на другой, побольше. Полуголые мужики на противоположном берегу взялись за буро-зеленые, опутанные тиной канаты — и паромы заскользили, затанцевали по реке. К счастью, все обошлось, они успешно причалили. В 3 часа 20 минут, поменяв обессилевших лошадей, англичанки въехали в Кизляр, первый город на их кавказском пути.

Станционный дом на почтовой станции Курочкино по дороге из Астрахани в Кизляр. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/56

Станционный дом на почтовой станции Тараканово по дороге из Астрахани в Кизляр. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/57

Странное было место. Половинчатое. Часть жителей — русские, часть — татары и горцы, часть — православные, часть — мусульмане. Низ богатых домов строили каменным, верх — деревянным. Те, кто чтил законы шариата, делили свои дома на мужскую и женскую половины. Официальные бумаги сообщали, что Кизляр хорошо защищен от набегов горцев. На деле — лишь наполовину. С одной стороны его обороняла щербатая мшистая крепость, но ее чугунные пушки пугали только детей, на ленивый окрик солдат «кто идет» гоготали в болоте утки. С наводнениями тоже боролись кое-как — где-то берега Терека завалили фашинами, где-то — засыпали песком. Но каждый год он разливался, и каждый год приходилось вновь укреплять русло.

Главной улицей в Кизляре была Большая, и она же единственная. Посередине устроили насыпь для пешеходов, повозок и стад, но по сторонам оставили глубокие канавы — туда сливали нечистоты и гнилостную «чапру», дрожжи с виноделен. Там резво барахтались свиньи и плавали гуси. Во время ливней смердящее месиво разливалось, и улица становилась непроходимой.

Половинчатым был и комендант города, подполковник Грауэрт — инженер, но на военной службе, русский, но с немецкой фамилией, деятельный, умный, но не могший ничего довести до конца. Когда судьба и коварное канцелярское перо занесли его в это тоскливое местечко, Грауэрт объявил войну паводкам и сочинил талантливый проект искусственного водоотвода, дабы Терек больше не выходил из берегов. Но река в итоге потеряла лишь часть своей силы, и наводнения продолжались.

Листер читала об этом проекте и его авторе в Англии. Она ожидала увидеть одного из тех типичных военных инженеров, которых часто встречала в столице, — быстрого, четкого, по-немецки подтянутого, умевшего работать и носить мундир. Но в самый разгар служебного дня, в половине четвертого, господин Грауэрт в стеганом халате и колпаке преспокойно сидел у себя дома. Когда кибитки англичанок остановились у крыльца его дома, лицо инженера показалось в заплеванном мутном оконце и тут же исчезло. Денщик сообщил, что хозяин нездоров и не готов пока лично приветствовать гостий. Слуги провели англичанок в комнаты, которые комендант любезно отдал на три дня.

Через 45 минут подполковник все же явился в гостиную с невыглаженным лицом и в плохо вычищенном вицмундире. Он был явно нездоров, плохо выбрит, взъерошен, будто только проснулся, смотрел на гостий в каком-то рассеянном смущении, моргал стеклянными глазами, покусывал правый ус. Анна сперва подумала, что Грауэрт по русской провинциальной традиции пьет. Но подполковник поспешил объяснить — у него лихорадка, от самой Астрахани, откуда он только что вернулся. Весной в этом краю свирепствуют болезни. Вероятно, подхватил горячку по дороге и потому не смог принять их comme il faut. Они присели, немного поговорили и, распрощавшись, отправились гулять по Кизляру.

План Кизлярской крепости. 1830-е гг.

Прошлись к белокаменной стройной красавице, соборной церкви Казанской Божьей Матери: «Только началась вечерня. Собор очень живописный, круглый в плане, с круглой аркадой, венчающей подкупольное пространство, иконостас сверху до низу в иконах — святых и мучеников». От нее покатили в тарантасе через Рыночную площадь. Здесь было слякотно и грязно круглый год. И круглый год на площади сидели нищие горцы, «парцацы», в ожидании подачек, хлеба и нетрудной работы. Они сидели на корточках, притулившись к измызганным стенам лачуг, курили короткие трубки, вычесывали блох, вытряхивали дырявое рубище, каркали на горских языках, скалили белые зубы и ждали. Энн брезгливо прижала к носу платочек — воздух здесь был остро-невыносимым от вони навозных ям и грязных тел в засаленных бурках. Переехав площадь, свернули на Большую улицу, к лавкам: в «красных» продавали шали и материи, в «овощных» — еду и московскую галантерею, скверную и дешевую. Тут же стояли духаны — в них сидели бесплотные тени, с бледными лицами и желтыми глазами, курили гашиш, жевали какую-то изумрудно-зеленую дрянь. Чуть дальше, у самой армянской церкви, стояли половинчатые, каменно-деревянные дома местных тузов. Но даже в этой богатой части было много бедняцких крохотных мазанок, из соломы, обмазанной глиной. Их тоже называли «парцац». Плоские крыши утепляли дерном, весной он прорастал травой, зеленелся — с улиц на крыши запрыгивали козы, мирно паслись там и спали. «Здесь всюду на улицах вода и сырая глина. Но эти лачуги тем не менее довольно сухие — обмазаны смесью из глины, песка и рубленой соломы. Раствор плотный, добротный. И потому их стены почти никогда не трескаются — даже во время жары. Когда же трещина все-таки появляется, ее заливают тем же раствором».

Большую улицу венчала армянская церковь, построенная в начале XIX века на деньги армянских купцов. Ее называли «новой» — «старая» стояла на берегу речки Тополки, в северной части Кизляра. Одна была белокаменной, другая — деревянной. Но обе выглядели богато — диаспора о них заботилась, охраняла, ремонтировала и щедро помогала служителям.

Вечер англичанки провели у Грауэрта. Он хоть и был немцем, инженером и математиком, время коротал совершенно по-русски — поигрывал в картишки, охотился. Правда, сейчас, сказал он, время совсем другой охоты: «Кругом рыскают тысячи лезгин, чтобы выкрасть что угодно и кого угодно». Подполковник любил холодное оружие, но больше уважал пистоли и показал Листер пару из своей кавказской коллекции — красивые, стальные, с серебряными накладками и золочением, каждый по 350 рублей серебром. «Еще показал кабардинский лук из рога горного козла — два рога соединены в центре, а также показал старинный, но красивый колчан, проложенный внутри красной марокканской кожей, а снаружи обтянутый черной. У его лука нет тетивы (она делается из жил) и нет стрел. Сказал, что цены он невысокой и может легко достать похожий». И не обманул — нашел такой же и подарил на память о нем и Кизлярской крепости.

Другой отдушиной скучавшего инженера был китайский бильярд. Единственный в округе. Офицеры слетались к нему на партию — между «делами». Так они называли стычки с отрядами Шамиля. «Дел» было много. Не все заканчивались в пользу русских. И выжившим хотелось забыться, занять себя чем-то. Бильярд Грауэрта почитали лучшим развлечением. «Подполковник купил его в Нижнем Новгороде — он мог бы украсить и мою гостиную в Шибдене. Игра восхитительная. Он кратко объяснил мне суть».

Грауэрт, однако, не только резался в карты и катал шары. Он делал вина. И советовал гостьям выкроить время, съездить на виноградники, гордость Кизляра и всей Кавказской области. На следующий же день вместе со своим новым чичероне, инспектором императорских виноградников, они выехали в сады.

Их разбили еще в 1807 году для нужд местного сельскохозяйственного училища. Император Александр I вначале проекту покровительствовал, но быстро потерял к нему интерес. В 1830-е годы кизлярскими винами тешились только в Астрахани и на беспокойном Кавказе: «Здесь все самые важные сорта европейского винограда — французские, итальянские, рейнский токай, крымские кавказские лозы — я не знаю, сколько именно сортов, но их очень много — они собраны в небольшие кусты или клумбы — в конце виноградника посажены тутовые деревья. Клумбы вспахивают и поливают из Терека — сюда проложены специальные каналы. Лозы привязаны к столбам, как во Франции. Винный пресс похож на длинную лодку типа каноэ. Были в двух погребах. Первый — хороший, врытый в землю, поэтому там мало света. Другой — длиннее, просторнее, в сенях хранят рейнское вино, и за прихожей 14 или 15 ступеней ведут вниз, в подвальную часть. Мы попробовали три белых вина. Первое стоило 10 рублей за ведро. Второе, которое мне понравилось больше всего, стоило 12 рублей за ведро. Третье — 8 рублей. Попробовали также одно красное. Красные они продают по 10, 8 и 6 рублей. Рейнские вина хороши и приятны и стоят так же, как белые (см. выше)».

Погреба и винодельня размещались вокруг двора. В мастерской бондари-европейцы сбивали дубовые бочки для выдержки благородных напитков. Из недр одного такого «тонно» Анна выудила худого проворного господина — он оказался главным бондарем, австрийцем по происхождению. Бойко отвечал на вопросы, называл, не задумываясь, цены, объемы сосудов, размеры погребов. И даже про себя говорил не таясь. Живет — не жалуется. В России, мол, вообще можно жить неплохо, если приноровиться. Получает чистого дохода 1200 рублей в год. Имеет дом в две комнаты, винную лавку на первом этаже, есть лошадь и дрова на зиму. Но личное счастье — здесь австриец вдруг запнулся, помолчал секунду — личное счастье в прошлом. В Кизляре он схоронил супругу и двоих деток — сгорели от лихорадки. Климат в этих местах гнилой, гиблый. У него ревматизм, сил уже не хватает — но, дай Бог, все образуется. Его говорливость Листер оценила в полтора серебряных рубля. Но бондарь сделал гордую мину и отчеркнул воздух рукой — danke, ничего не надо.

Вечером англичанки с Грауэртом уютно сидели за чаем, легкой закуской и винами. Инженер откупорил пару бутылок из личных запасов. Листер с удовольствием пила и пела хвалебные оды хозяину и его благородным винам, сравнимым с лучшим бургундским и рейнским. Она, право, совсем не ожидала, что здесь, в полувоенном приграничном грязном городке-крепости, производят превосходные напитки. «У Грауэрта они отменные. Ни у каждого получаются такие. Его вино не крепкое, но чистое и вкусное. Он продает красное по 5 рублей за ведро. Каждое ведро вмещает 16 бутылок. Производит в год 2500 ведер и получает с продажи 20 тысяч рублей, из которых ежегодно платит работникам 7 тысяч рублей. На создание виноградника, возведение погребов и т. п. он потратил всего 300 тысяч рублей. Один погреб обошелся ему в 25 тысяч рублей. В Кизляре вообще ничего другого не пьют, кроме вина. Мужчины выпивают половину бутылки в день, дамы — половину или четверть, но иногда разбавляют водой. Мужчины вино не разбавляют никогда».

Когда иссяк запас комплиментов, Анна осторожно поинтересовалась, женат ли Грауэрт, есть ли дети. Вот уже второй вечер они проводили в его приятной компании, но не видели ни плачущих детей, ни стеснительной супруги — никаких вообще следов семейной жизни. Подполковник помрачнел, закусил рваный ус, пробурчал: «Уж лучше не спрашивайте — супруга уехала к Черному морю. И пока не дает о себе знать». Помолчали, сочувственно повздыхали под шорох напольных часов. И снова налили вина. Расстались с хозяином за полночь. Позже, во Владикавказе, Анне нашептал один чиновник, что жена Грауэрта тяготилась и Кизляром, и им самим, искала любой повод уехать, к морю, в горы, куда угодно, лишь бы подальше от вонючего грязного местечка и взъерошенного постылого мужа.

Пока они жили в Кизляре, Анна выяснила, что в городке успешно разводят шелковичных червей, вытягивают нить, ткут и продают шелка в Астрахани, Москве, Нижнем Новгороде, Петербурге и даже в Париже (туда их возил местный богач Ребров). «Если я правильно поняла, в Кизляре производят около 40 пудов шелка в год. 4 фунта коконов = 1 фунт шелка = 2000 рублей за пуд. Мне показали 4 образца нити. Здесь растут 2 вида шелковичных деревьев — китайское, с длинными листьями, и индийское».

Здесь выращивали рис, овощи, фрукты. Все это Энн и Анна увидели в первый же день на Рыночной площади. И потом несколько раз туда наведывались — за сушеными вишнями, медовым кишмишем и фасолью.

Утром 30 марта собрались в путь — она, Энн, прислуга, в двух кибитках, при шести лошадях. Яйца, сухофрукты, изюм, вареный гусь ждали своего часа в походной кастрюле. Завернутый в холстину, обмотанный кожаным шнуром кабардинский лук, подарок инженера, покоился на дне кованого сундука. Они выехали ровно в 8:50. Протряслись по Большой улице, лошади чавкали по жиже, из-под колес летели комья жирной грязи. В рытвинах резво плескались свиньи. Козы мирно дремали на травянистых крышах бедняцких мазанок. «Мы покидали этот городок с теплыми воспоминаниями о нем», — записала Листер по дороге.

Пока они жили в Кизляре, Анна заметила, что почти все здесь ходили вооруженные — кто с кинжалом у наборного пояса, кто с пистолетом. Иные даже с винтовками через плечо. Женщины носили ножички — забавные, маленькие, игрушечные на вид. Но никакой опасности Анна не чувствовала. Хотя знала, что лет десять назад Кази-Мулла с войском мюридов напал на городок, устроил резню, увел в полон две сотни дев. Но после мюриды о себе не напоминали. Стычки случались, но лишь в горных селах. А в округе все было пока спокойно.

К перевалу

Лошади бойко бежали по широкой прибитой дождями дороге, звенел колокольчик, щебетали в высоких сочных травах птицы, тихо шелестел Терек. Энн и Анна благополучно миновали Наур. В Моздоке, где «грязи больше, чем в Кизляре», им выдали эскорт казаков. Так было предписано. Россия все еще билась с Шамилем. Война то тлела, то разгоралась. Горцы нападали на деревни. Порой и сами жители «замиренных» сел резали горло опостылевшим русским офицерам. Никто никому не доверял.

Эскорты были необходимостью, но хватало их не всем. Отдельный конвой получали по особой бумаге только курьеры и важные чиновники. Остальные дожидались «оказии» — вооруженных казаков, которые два-три раза в неделю перегоняли почту, казенные вещи, провиант, багаж и боязливых путников от одной станции к другой. Это шумное скопище людей и животных напоминало нескладный многоязыкий кочевой табор. «Оказия» иногда опаздывала, иногда вовсе не приходила, если поблизости шли бои. Тогда у путников оставался один выход — на собственные деньги собирать конвой из местных.

В Астрахани Анна запаслась волшебной бумагой от генерала Ребиндера, и по ней в Моздоке британки получили двух смуглых бородатых молодцов — терских казаков, которые от нечего делать устроили им показательную джигитовку: «Они очень живописные — по дороге играли пиками, проворно бросали фуражки и ловили их на галопе, пока их бедные печальные взмыленные лошади не выбились из сил. Казаки свисали с седел, зацепившись одной ногой, и поднимали вещи с земли — и потом снова садились в седло, перевернувшись и вцепившись в шею лошади».

И время до станицы Екатериноградской прошло незаметно. «Тут грязь еще хуже, чем в Моздоке». Анна тоскливо оглядывала глинобитные в сырых подтеках мазанки с плоскими бурыми крышами, разбитые, разъезженные телегами серые хлябкие улицы. Казалось, здесь жили одни казаки — все, кого они встречали, носили одинаковые мундиры, шаровары с лампасами, фуражки, меховые шапки. И значит, подумала Листер, им быстро выдадут новый конвой. Но начальник станицы угрюмо покачал головой — у англичанок нет письма, а бумага от Ребиндера не имеет действия, надобна другая, от коменданта Тифлиса, иначе им придется ждать новой «оказии». Но будет она нескоро — Шамиль отбил у русских две крепости и теперь приближался к Владикавказу, куда русские уже навезли пушек и стянули войска. «Кое-кого даже забрали в русскую армию из местных — и жены их с детьми остались в слезах, но вся подготовка к схватке с Шамилем проходит тихо, чтобы не вызвать паники среди сельских жителей. Говорят, в недавней стычке с его войском, в 80 верстах от Владикавказа, погибли 400 черкесов и 60 русских. Мисс Уокер, к счастью, совсем не боялась, и лишь потому, что не подозревала о настоящей опасности. Пускай так — это к лучшему».

Мисс Уокер думала тогда о красотах Кавказа, благодарила провидение, что у них пока все благополучно и без ссор. Вечером 3 апреля она поздравила Анну с днем рождения — приготовила ей на скорую руку праздничный пудинг.

Вид на Кавказские горы и вершину Казбек из станицы Александровская. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/69

Листер понимала, что время для путешествий неподходящее. Но менять планы не хотела. К тому же в ней разыгрался настоящий мальчишеский азарт — кругом война, все ждут Шамиля, и будет, верно, знатная схватка. Ее отец участвовал в сраженьях, так, может, и она увидит красочную битву. Отступать нельзя, только вперед. На Владикавказ!

Георгий и Домна узнали от местных неприятные новости и попытались урезонить свою хозяйку — лучше переждать и выехать с «оказией» позже, когда все уладится. «Домна очень напугана — черкесы плохо обходятся с женщинами. Она боится, что ей перережут горло или еще что-нибудь с ней сделают. Я ее успокоила — сказала, что, если мы попадем к ним в плен, они нас будут оберегать, ведь у нас есть деньги и я нас всех выкуплю». Служанка поохала, высморкнулась, вытерла глаза — оставаться в станице она не могла, ехать обратно не разрешала Листер. И значит, был один путь — во Владикавказ. Бог поможет, они проскочат.

Как только успокоилась Домна, забился в истерике курьер, тоже прознавший о стычке и нежелавший ехать дальше. Он сделался вдруг страшно болен, почти умирал, хотел вернуться, требовал свой паспорт. Листер рисковала остаться без проводника. Делать нечего — вспомнив все русские выражения и набрав побольше воздуха в легкие, она что есть мочи накричала на него. И еще на всякий случай пригрозила полицией, судом и каторгой. Курьер мгновенно выздоровел и подчинился. Но как ехать дальше, Листер не понимала. Эскорта без письма не получить. «Оказии» ждать долго — путь на Владикавказ черкесы вот-вот перережут. Ей посоветовали нанять частный эскорт. Официально это было запрещено. Но в России все умели обходить предписания и договариваться полюбовно. Хозяин-казак, у которого они ночевали, предложил довести их до Владикавказа. Поедут он и три вооруженных человека. Каждому Листер должна по 20 рублей и еще 20 рублей «для сладкого» — хозяин подкупит кого надо, чтобы получить разрешение на выезд. Ударили по рукам. Утром эскорт был в сборе.

Вид на Кавказские горы и вершину Казбек из станицы Александровская. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/70

Они мгновенно выехали из Екатериноградской и днем прибыли в Александровскую. Там все то же — грязь, слякоть, нестройные ряды серых мазанок. Ходят мрачные смуглые казаки. «Но все же здесь не так грязно, как в Моздоке, — можно даже ходить по улицам». Начальник станицы сказался занятым — англичанки оставили ему бумаги и приветственное письмо. Он ответил вежливой запиской — просил простить, по-французски не говорил, надеялся, что они устроились благополучно, и радовался, что их сопровождал эскорт под началом именитого моздокского казака. Оказалось, их хозяина все в округе знали: «Он храбрый, бесстрашный, лучше, чем 100 всадников, и нам даже сказали, что пуля его не берет».

В Александровской к подругам прибился офицерик — пил с ними чай, рыцарственно сопровождал на прогулках. На вид ему было чуть за двадцать, не сказать, что вояка, — бледный, худенький, талия узкая, словно у барышни, усики едва пробиваются над губой. На новеньких золотых эполетах — одна стеснительная звездочка прапорщика. Начальник станицы отказался выдать ему эскорт, посоветовал ждать «оказии». Но офицерик очень спешил в Тифлис, умолял англичанок взять его с собой — он военный, вооружен, пригодится в пути, может дать отпор бандитам, а казаки — народ лихой, верить им нельзя, сегодня есть эскорт, а завтра он далече. Листер согласилась.

Пятого апреля около девяти утра выехали: Энн и Анна в кибитке, за ней — прислуга, телега с багажом, офицер в повозке с денщиком и эскорт из четырех казаков. Было по-весеннему тепло. Даже припекало. Над полями — легкий золотистый туман, вдали — темно-изумрудные холмы и белая шапка Кавказских гор. Покойно, солнечно, тихо — лишь топот копыт, колокольчик и птичий щебет. Вдруг: «Черкесы-ы-ы-ы». Курьер истошно завопил. Ямщики с испугу натянули поводья, лошади заржали, кибитки встали. Слева, справа, сзади замаячили силуэты горцев. Начальник эскорта скомандовал прибавить ходу, но не растягиваться, не гнать лошадей. Конвойцы рассредоточились, приготовились к бою. Анна взвела курки пистолетов — наконец-то, это ее первое настоящее кавказское «дело», сейчас начнется бой, они дадут отпор. «Черкесов было около двадцати, все верхом, кружили-кружили вокруг. Дверцы нашей повозки были открыты. Мне вовсе не было страшно, и Энн тоже. В боевом волнении я смотрела в их сторону. И ожидала, что черкесы навалятся лавиной. Четыре казака, четыре ямщика, русский офицер с денщиком, слуги и мы — я решила, что мы вполне сможем дать отпор». Черкесы тоже хорошо считали. Они мешкали — все кружили да кружили, играли короткими ружьями. И решили, что добыча слишком мала. Потанцевали на конях и растворились в пыли. Джентльмен Джек ликовала — они победили, без единого выстрела, без потерь. Такие приключения ей по душе.

Перевели немного дух и двинулись дальше. По дороге Георгий рассказал, как мужественно вел себя попутчик-офицер. Услышав истошный вопль курьера и увидев сзади черкесов, он заорал ямщику мчать во весь опор, но, как назло, отлетело колесо, кибитка завалилась, и юный герой, скинув мундир, пулей вылетел из экипажа, помчался догонять телегу с прислугой — запрыгнул, еле отдышался — оказывается, никаких пистолетов у него не было. Он дрожал — он не хотел умирать, черкесы бы его зарубили, увидев эполеты, узнав, что он русский офицер. Его еле привели в чувство, Георгий отпоил чачей — и смеялся до слез, когда все это рассказывал мисс Листер.

Военно-Грузинская дорога близ Терека. Почтовая карточка

Больше черкесов не видели. Днем 6 апреля приехали во Владикавказ. И там узнали, что дорогу через Крестовый перевал замело, придется ждать дня два, пока ее расчистят. Анна снова села за расчеты. Два дня во Владикавказе — не большая беда, перетерпят, благо комендант и его окружение, как ей сказали, вполне comme il faut. Дальше они сделают семь верст и выйдут к дефиле Терека, оттуда — пять верст до Дарьяльской крепости, семь верст до Ларса, путь на Степанцминду и Крестовый перевал.

Англичанки готовились к переходу, торговались за свежих лошадей и ходили по гостям. В первый день их принимал подполковник Рихтер: «Умный, очень симпатичный человек, comme il faut, здесь уже полтора года. Живет с супругой в небольшом уютном доме. Прихожая очень маленькая и столовая тоже. Перед обедом подали швейцарский сыр грюйер, сардины, хлеб и свежее масло. Потом был обед, и госпожа Рихтер помогала прислуге все разложить и подать. Сначала был суп с телятиной, но пахнущий курицей, и пироги удлиненной формы, потом — вкусное вареное мясо, телячьи котлеты и жаркое из зайца, приготовленного в смальце, соленые огурцы (их передавали вместе с зайцем по кругу). Пили грузинское красное вино — крепкое и вкусное».

Потом подали чай, варенье и консервированные фрукты. Мадам Рихтер, уютно по-мещански причмокивая, рассказывала, что ягоды ей привозят из Кизляра, а зеленый консервированный крыжовник она получает из Москвы — там живет один богач-торговец, сделавший на чудесных баночках состояние — она покупает их по 80 копеек за фунт. Однако в Киеве живут две сестры-промышленницы, которые тоже консервируют ягоды, но отдают дороже — по 3 рубля за фунт. У них она тоже иногда заказывает крыжовник — для праздников и важных гостей. Мадам Рихтер, между прочим, тоже делала заготовки и поделилась с Анной рецептом: «Мадам Рихтер не закрывает крыжовник, говорит, что с закрутками много возни. Она просто режет ягоды, давит их в мякоть, потом настаивает в холодной воде три или четыре дня, потом варит эту массу немного и дает ей настояться в медной кастрюле, в той, в которой ее варили. И с ягодами кизила она поступает так же».

Подполковник неожиданно поддержал дамский разговор. Он был прирожденным садоводом (сказалась немецкая кровь), увлекался сельских хозяйством и сделался бы, наверное, неплохим ботаником, если бы не военная карьера. Посетовал на то, что земли здесь неухоженные, полудикие, овощей почти нет: «Растут только капуста и картошка. Ее отправляют в Тифлис и меняют там на вино — во Владикавказе виноград не плодоносит. Хорошие вишня и груша только в Тифлисе, абрикосы и персики здесь не привиты, они дикие и кислые — есть их невозможно. Рыбы нет никакой, кроме форели, однако она здесь восхитительная».

На следующий день у штабс-капитана Бахметьева подруги угощались щами, пирогами с капустой и яйцом, сочными телячьими котлетами, жарким из мяса, тифлисскими апельсинами и консервированным крыжовником. На десерт им подали кофе и много-много вкуснейших цифр — молодой разговорчивый Бахметьев бойко отвечал на все, даже неделикатные, вопросы Листер: «Жалованье его — 5000 рублей в год. Плюс ему оплачивают дорожные расходы. Он лейтенант [штабс-капитан], и ему положен один денщик. Но через четыре года он будет произведен в капитаны, и тогда ему будет положено два денщика. У полковника — два или три. Эти слуги положены всем [офицерам], у кого меньше 100 крестьянских душ. В Москве жалованье Бахметьева было бы 900–1000 рублей в год, и там он бы получал ассигнациями. Здесь, на Кавказе, ему платят серебром, 1 рубль ассигнациями равен 3 или 4 рублям серебром».

Когда Анна обратила внимание на персидский ковер в гостиной, Бахметьев подкинул ей еще пару лакомых цифр: «Его симпатичный ковер около 2×1,5 ярда. Цена = 80 рублей. Такой же, но в два раза больше в Персии стоит 25 дукатов = 250 рублей, 1 дукат = 10 рублей ассигнациями».

Пока тянули время во Владикавказе, успели познакомиться с комендантом, полковником Широковым: «Лет 65, здоровый, крепко сбитый мужчина, не слишком светский, выходит на люди редко. Встает в четыре утра, обедает в 13:00, здесь обедают в 13:00 или 14:00, потом прогуливается, вместо того чтобы отдохнуть. У него трое детей. В следующем году получит генеральский чин. Всю свою жизнь — на военной службе».

Несколько раз подруги катались в коляске по городу. Место показалось мрачным, грязноватым, выстеленным, как Кизляр, вонючей смесью глины с навозом. Всего три улицы и три тысячи жителей, большинство — военные.

Утром, пока готовились к отъезду, узнали, что ночью черкесы напали на солдата — тот, простофиля, поплелся в лес за хворостом, его схватили, жестоко изрубили, в город привезли уже полуживого. Горцы кружили где-то рядом, местные чувствовали их кожей и попадались редко. Добычей часто становились молодые беспечные солдаты и наивные иностранцы, верившие, что их не тронут, раз они воюют с русскими угнетателями. Но кавказцы брали всех без разбора, продавали в рабство, требовали выкуп или убивали. Комендант, прощаясь с англичанками, велел им и конвойцам смотреть в оба — тишина в этих краях обманчивая.

* * *

Кавказ открывался им медленно, нехотя. Уже позади Владикавказ. Миновали Редант и пару безымянных селений. Но горы все еще дремали где-то впереди, выше, за плотной сизой пеленой полуночных туманов. Лошади шли шагом. Кибитка поскрипывала и легонько качалась, сквозь ее открытые дверки теплело серебристое утро. Бледно желтели в дымной росе поля, над ними тихо спало акварельное полупрозрачное небо. Было тепло, клонило в сон.

Анна пробудилась у Терека — он бурчал, шумел, клокотал на грубом горном наречии, в котором утренне-звонкие шипящие боролись с оглушительно-раскатистым «р». Река взрывалась звуками, разливалась потоками, смешивала отражения со своими снежными снами, пересказывала пробужденный ею весенний мир, бурлила, рокотала, не могла наговориться.

Изголодавшиеся по живописным видам путешественники обычно приходили от Терека в несдержанный эпистолярный восторг. Сравнивали его то с бешеным тигром, то с блестящей живительной кровью, то с лезвием черкесского кинжала, рассекавшим скалы, а сами скалы величали каменными ребрами, венами, свирепыми истуканами, гранитными алтарями, приютом могучих орлов… И даже тот, кто никогда не писал стихов, от избытка прекрасных чувств сочинял здесь наивные рифмы о «храбрых орлах» и «могучих хребтах», «горных громадах» и «пиита отрадах».

Но Листер была другой породы — не эпистолярной, а натурально геологической, близкой Кавказу по форме и духу. Проснувшись, увидев реку и горы, она записала в точности то, что увидела: «Входим в дефиле Терека. Справа от нас — высокая, покрытая лесом известковая скала. Река перпендикулярно слева под нами. Широкое русло реки — ширина, должно быть, около полумили. Лес и желтая осока растут вдоль берегов. Один берег надежно прикрыт высокой лесистой горой. На отмели, в прозрачной воде увидела превосходный водяной кресс. По скале перпендикулярно растут, будто разбрызганы, Pinus silvestris [сосны обыкновенные], похожие на кусты». Ни рифм, ни восторгов. В ее дневнике — лишь скупые, сухие, как листья гербария, шуршащие ботанические заметки — размер, длина, ширина, сорт, тип, вид. Горы и Терек Анну впечатлили.

Но уже тогда, сидя в кибитке, она думала о Тифлисе, первой их большой остановке по дороге на Восток. Бесстрастно оглядывая известковые скалы, палеогеновые отложения, барбарис обыкновенный и лещину горную, она уже украдкой мечтала о баснословной далекой Персии и, увидев по пути крестьянина в персидской одежде, сочла это добрым знаком: «На нем были широкие шаровары, похожие на юбку. Он сидел и обтесывал камни, предназначавшиеся, вероятно, для нового моста по Владикавказе».

Около полудня заехали отдохнуть в Ларс, милое, уютное село с дюжиной новеньких побеленных хат и аккуратным станционным домом с фронтоном: «Хорошее место. Крепость живописна. Скалы вокруг нас из черного сланца с органическими отложениями». Математика этого дня была самой простой: от Ларса они делали семь верст до переправы, спешившись, пересекали три моста, в Дарьяле платили за шесть лошадей, предъявляли подорожную и в 17 часов 30 минут прибывали в Казбек для ночевки.

Семь верст от Ларса до Дарьяла оказались Дантовым адом, оглушительным, великолепным, апокалиптическим. Тереку было тесно — со всех сторон его обступали грузные высокие горные громады, похожие на сумрачных привратников преисподней. Терек танцевал, вился у их каменных лап, словно серебряный змей, — облизывал скалистые когти холодным своим языком, обрызгивал пеной, заискивал, рвался, рыдал, молил о пощаде. И, набравшись весной снежных сил, объявлял истуканам войну — бился неистово, зло, по-кавказски. Обрушивал лавины талых вод. Тяжелые ледяные волны вдребезги разлетались о голые серо-бурые скалы, выбивали булыжники из-под ног молчаливых, самоуверенных гор. Булыжники скатывались в русло, разваливались на части — так вырастали живописные каменные курганы. Пока Терек боролся со скалами, люди боролись с Тереком. Раньше Дарьял переходили по неверным узким пастушьим тропам, но их размывали дожди, и приходилось прокладывать новые. Потом в скале пробили узкий тоннель. Вход туда напоминал разверзнутый в пустоту черный глаз Сатаны — он усыплял, манил, втягивал в себя людей, повозки, арбы, скот, лошадей, все живое. В тоннеле часто случались завалы. Его расчищали, укрепляли, и туда вновь послушно и обреченно ползли люди. Незадолго до приезда Листер здесь проложили новую дорогу, узкую, двум кибиткам не разъехаться, но прочную. Русло Терека подняли, выровняли и перебросили через него три моста. Хлипкие, точно соломенные, они ходили над буйной рекой ходуном, дрожали, раскачивались, казалось, вот-вот сорвутся. Однако французский путеводитель Анну успокоил: новые русские конструкции вполне надежны.

Вид на гору Казбек. Почтовая карточка

Станция Ларс

Дарьяльское ущелье

Подруги вышли из кибиток. Вода шумела так, что ничего не было слышно. Георгий орал Листер в самое ухо и, широко размахивая руками, объяснял, когда и как переходить через мосты. Ей сделалось не по себе, но вида она не подала — только крепко схватила Энн за руку. Та, бледная, немая, напуганная, ничего не понимала и была уже готова лишиться чувств от страшного рокота, тряски, сумасшедшего верчения вод под ногами и демонической полутьмы. Гигантские скалы чертового ущелья зло впивались зубами в голую голубую плоть неба. Казалось, вот-вот сомкнут черную адову пасть над головами, и наступит вечная ночь. Меж скалами оставался узкий бирюзово-золотистый зазор, небесная река, повторявшая точь-в-точь русло горного Терека. Земля здесь как бы становилась небом. Голова кружилась. Камни выскальзывали из-под ног. Анна чуть не оступилась. Георгий, страшно выпучив глаза, кричал им держаться за канатные перила. Кое-как перебрались через один мост, второй, третий — и вот наконец они на каменной дороге, вдали от страшного гремящего русла. Там отдышались, пришли в себя. Грозные каменные истуканы вновь стали скалами — известняковыми и сланцевыми, с остаточными органическими отложениями.

На станции Дарьял солдаты проверили паспорта. Пришлось накинуть четыре рубля за двенадцать лошадей (вместо шести, записанных в подорожной). Потом немного погуляли. Места были древние, описанные еще Плинием. Напротив поста, на скале, разглядели обломки той самой сказочной крепости, в которой жила Дариала, прекрасная царица и жестокая атаманша. Она устраивала набеги и держала в страхе округу.

Оставшийся путь до ночевки был спокойным, приятным, располагавшим к научным наблюдениям: «[Горы] гнейсовые или сланцевые, с перпендикулярными прожилками, около фута шириной. Проехали гранитные валуны, склоны в некоторых местах покрыты гравием и окатышами, горными обломками, и потому кажется, что это базальные конгломераты. Слева — небольшой каменистый валун, а справа — скала, состоящая из перпендикулярных неровных конических заостренных вершин».

Пока Анна строчила геологические заметки, Георгий, взобравшись на телегу, груженную багажом, уютно растянулся, закрыл глаза от удовольствия и теплого солнца и замурлыкал что-то протяжно русское. Домна хохотала, сидя рядом. Последнее время она вообще часто смеялась или вдруг беспричинно срывалась на плач — Листер думала, что виной кавказские горы, усталость и страх черкесов. Погода была как Домна — нервная, капризная и переменчивая. Солнце вдруг скрылось, подул ветер, заморосил дождь. Острые снежные льдинки неприятно покалывали лицо. Буйный воинственный Терек притих. Горы спрятались под шапкой плотного сизого тумана. Цвета потухли. Все стало сырым и серым, даже воздух. Было тяжело дышать.

В напряженной гулкой тишине, едва разбирая в сумерках путь, они добрались до Казбеги. Село и знаменитая вершина, о которой Анна пока только мечтала, носили имя князя Казибега, хозяина этих мест. Здесь обыкновенно останавливались на пути из Владикавказа в Тифлис. Станция была чистой, ухоженной, с несколькими деревянными домами в европейском стиле (косые дорические колонны, мезонин, белые оконные рамы). В духанах поблизости жарили шашлык из баранины и в прокопченных черных казанах готовили жирный пилав.

Энн и Анна заняли крохотные теплые комнатки. Хозяйством управляла дама средних лет, бледная, бесцветная, неулыбчивая, но работящая — согнувшись и заложив по-кавказски руку за спину, она с утра до ночи мела и намывала полы. Ее мужа, распорядителя гостиницы, все величали «наш маршал», хоть был он всего лишь унтером. Вечером хозяйка принесла самовар, приготовила чай. От нечего делать разговорились. Оказалось, она полячка, приехала сюда с мужем, тяжелой работы не боялась, места эти полюбила. Все было хорошо, покуда она не попала в плен — в самое логово кровожадных черкесов… В дальней комнате упала миска — Домна охнула, запричитала. Анна ее уняла, прикрикнув, а хозяйке быстро налила чашечку чая, пододвинула сахар — ей хотелось послушать о плене. Рассказ женщины Георгий перевел слово в слово: «Она только что вернулась. Была 1,5 года в плену у черкесов — 600 верст отсюда, возле Каспия. Ее муж обратился к самому начальнику области, который, по счастью, проезжал мимо. И тот приказал одному из подчиненных ему горских князей заняться поисками польки. В итоге ее нашли, за нее был назначен выкуп в 100 рублей. Ее пленили у самого въезда в дефиле Терека — по дороге во Владикавказ. С ней был офицер, безоружный. На них напали два черкеса, офицера убили, ямщика ранили. Ее взяли в плен вместе с другой женщиной с маленьким ребенком. Но та умела говорить по-черкесски и соврала, что сама черкешенка и рабыня этой польской женщины. Просила ее отпустить, черкесы ей поверили — отпустили вместе с ребенком. А полячку раздели догола и пять дней везли в аул. Там она прожила 1,5 года. Люди в том ауле живут бедно, в ужасных лачугах. Он был окружен густыми лесами. Полячка отказалась принять мусульманство. Там жило еще несколько русских пленников, среди них — жена казачьего капитана, которая приняла мусульманство. Она все еще там, в плену. Когда к аулу приближаются русские войска, рабов угоняют в леса, потому их так редко находят в селах во время рейдов».

Пока хозяйка говорила, Домна тихонько выползла из закутка, встала у дверного проема и, приложив ладонь ко рту, слушала — качала головой, вздыхала, всхлипывала. Под конец не выдержала — расплакалась: она хотела домой, в Москву, ей было здесь страшно, тошно, всюду горцы, ее непременно схватят где-нибудь по дороге, и никто, никто не защитит. Беда, беда, ой беда. Георгий ее увел. Анна перевела разговор на местные лавки, цены, пейзажи. А вот еще им говорили, что церковь где-то здесь старинная есть…

Утро началось с чистого листа в дневнике, серебристого тумана за окнами, семи градусов тепла на термометре Анны и бодрого кавказского завтрака — лепешек, сыра, горячего чая. До отъезда оставалась пара часов. Одевшись, подруги вышли на прогулку. Слева, за речкой, сутулились серые сакли. Под ними, над ними, сквозь них пробивалась трава, на крышах лежал буро-мшистый гравий. В утренней сырой полумгле лачуги казались доисторическими пещерами. В них жили люди-троглодиты, дикие, боязливые, в мезолитическом оборванном рубище. «Они никогда не моются, — заметила Анна, — все они очень грязные».

Снег, казавшийся здесь белее, чище, стеснительно прикрывал нагую бедность Казбеги. Живописные виды отвлекали педантичных туристов от смрадного сельского быта. При Александре I в селе поставили кирпичную церковь в честь святого Николая. Окруженная печальными серыми саклями, она была похожа на опрятную холеную барыньку, у которой послушные нищие робко просили подаяние.

Подруги поднялись по тропинке выше — на заснеженное каменное плато, откуда в хорошую погоду открывался вид на башню Гергети и церковь Святой Троицы времен царицы Тамар. Было тихо. Где-то внизу шелестел присмиревший Терек. Горы спали, и в такт их дыханию медленно плыли, от вершины к вершине, туманные легкие облака, счастливые сны Кавказа.

Анна ждала, щелкала крышкой часов — к полудню туман разойдется, они увидят храм. И облака расступились строго по расписанию. Солнце выглянуло. Вытянулись дремотные изумрудные тени. Вдали, на крутом холме у снежного нежно-голубого Казбека, замаячили два черных силуэта — церкви Святой Троицы и колокольни.

Энн открыла альбом, зашуршала карандашом. Она спешила — кавказская природа капризна, иллюминация скоро закончится. Анна поднялась выше и в блаженном одиночестве наслаждалась дивными, торжественными, печальными минутами абсолютной, совершенной вселенской красоты. Кругом — сизые, синие горы в быстрых тенях облаков, в золотистых бликах нездешнего солнца — суровые, мудрые, тихие, изрезанные каменными морщинами, бесконечными ломаными линиями своей заоблачной, вечной жизни. Как среди них было хорошо, как покойно и тихо.

Энн стояла ниже. Она все еще рисовала — маленькая, хрупкая, беззащитная среди царственных, чужих ей вершин. Анне вдруг стало ее жалко до слез, эту милую, очаровательную, впечатлительную, терпеливую женщину, миниатюрную, трогательную, похожую на послушного, никем не любимого ребенка. Но был ли смысл в любви? Что вообще такое любовь? Наверное, ничто — фикция, фрикция, бесполезные действия, пошлый хаос, мельтешение блеющих людских стад у подножия вечного одиночества. Теперь Анне казалось, что и она была презренной слепой овцой — отдавалась страстям, примитивным инстинктам, похоти. К чему все это было — эти Элизы, Луизы, Марии, Марианы, Софьи. Ей уже пятьдесят. Она стареет, дурнеет. Она никому не нужна. Мариана — призрак. Княгиня Радзивилл — призрак. Она влюблялась в призраков. Они появлялись и исчезали, как неверные, губительные зеленовато-серые туманы. Настоящими были только горы — грубые, безразличные, беспощадные — как жизнь. И посреди этой жизни, словно эта церковь и звонница, стояли они, Анна и Энн, трагично одинокие, вместе, но врозь. Между ними всегда было расстояние. Впрочем, быть может, именно в этом расстоянии сокрыта божественная гармония с ее глубокой печалью и неизъяснимой, неразгаданной певучей меланхолией, столь созвучной хрупкой, беззащитной фигурке Энн? Анне вдруг так захотелось подойти к ней, крепко прижать, не отпускать. Но она заглушила подступавшие слезы, тяжело вздохнула и осталась упрямо стоять там, где была, — одна, на вершине, на вечном, неразрешимом, фатальном расстоянии от той, которую она любила, возможно.

Монастырь Тамары

Энн закончила рисунок. Солнце потухло. Церковь исчезла в облаках. Они вернулись в гостиницу. Анна ничего не сказала подруге. И не обняла. И даже не призналась, что прошлой ночью снова позорно «несла крест, думая о Мариане». С этим инстинктом Листер пока не могла совладать.

На Гуд-горе

Из Казбеги выехали в два часа дня. Энн снова клевала носом над какой-то глупой книжкой. Анна, распахнув дверь кибитки, ловила на карандаш живописные виды и считала деревни: «15:10 — первое село, справа; 15:25 — вторая деревенька, выше, на скале; 15:33 — третья, и за ней четвертая…» Всего 16 селений. На третьем мосту от Казбека Анна заприметила четырех осетинок — в черных закрытых платьях и белых вуалях, отброшенных на затылок. Они о чем-то спорили, каркали, размахивали руками, но, завидев кибитку, затихли, набросили вуали, закусив зубами их кончики. Постояли, помолчали. Когда повозка удалилась, вновь принялись каркать и спорить.

«В 17:17 въехали в Коби и остановились у крашеного желтого дома нашей станционной гостиницы. Несколько таких домов и осетинские сакли — вот и весь Коби. Крепости нет. Около саклей живут несколько казаков в лачугах с плоскими крышами. Энн рисовала. Я осмотрела пару саклей — они хуже, чем в Казбеги. Здесь живут около 20 или 30 семей. У въезда в село стоит маленькая белая церквушка».

От Коби начиналась дорога на Крестовый перевал, самую высокую и трудную часть пути. В шесть утра приготовились к отъезду — сани с багажом, за ними Энн и Анна в одной кибитке и прислуга в другой. Им назначили в проводники офицера и целых семнадцать казаков — в горах все еще лежал снег, недавно сошла лавина, и повозки, возможно, придется тащить волоком или переносить на руках. По дороге на пару минут остановились — офицер побежал к странной бело-рыжей залысине у подножия горы — лечебному травертиновому источнику. Анна осторожно глотнула из предложенной фляжки: «На вкус вода железистая и кислая. Мне сказали, что здесь ее считают столь же опьяняющей, как донское шампанское, — трех стаканов воды будет вполне достаточно, чтобы захмелеть». Но Энн было бы достаточно и одного, чтобы забыться, не видеть этих страшных тяжелых туманов и свирепых вершин, гудевших ветрами, рокотавших снежными лавинами.

Они поднимались по узкой скользкой дороге, между горами и пропастью. Лошади еле тянули, ямщики орали, проводники изо всех сил толкали повозки. Снег становился все глубже. Пришлось выйти из кибиток и брести пешком. Солнце скрылось. Ветер усилился, пронимал до самых костей, ослеплял, обсыпал колким ледяным крошевом. Чуть в сторону — и провалишься по колено в снег. Анна ерзала альпенштоком, выстукивала путь вперед, держа за руку закутанную в меха готовую расплакаться Энн. Все выше и выше. И ничего вокруг — ни лачуг, ни башен, ни реки. Лишь камни, снег и сиплые крики проводников. Листер чувствовала неприятное морозное покалывание в пальцах и ноющую усталость, как тогда, в Пиренеях, когда она шаг за шагом медленно двигалась к своей капризной красавице, Потерянной горе. Теперь Пиренеи казались картинкой с конфетной коробки леди де Ротзей. Кавказская природа была жестче, злее, честнее. Здесь шла настоящая война — люди люто бились с природой.

Крестовый перевал

В девять утра почти вслепую, обессиленные, дотащились до вершины. И погода снова переменилась. Ветер неожиданно стих. Показалось солнце. Сизые туманы, словно змеи, притаились у подножия гор, шипели, извивались кольцами. Слева от дороги Анна увидела крест с надписью, гласившей, что его поставили в 1824 году на самой высокой точке. Он дал название всему перевалу.

После краткого отдыха Энн и Анна залезли в ледяную кибитку и двинулись к Гуд-горе по каменистой тропе. Весной ее заметали снега. Проводники как могли ее расчищали, но идти по ней можно было только друг за другом, затылок в затылок. Боязливые дамы обычно оставались в повозках, и проводники их перетаскивали на руках, ухватившись за цепи и канаты, обмотанные вокруг колес. Иногда случались снежные обвалы, лошади, повозки с пассажирами срывались в пропасть.

Судьба и погода к англичанкам благоволили. Стоял мертвый штиль, но мороз был лютый. Там, где тропа сильно сузилась, они, повинуясь команде офицера, вышли из кибитки и собранно, терпеливо и осторожно, без паники и плача, засеменили вперед. По пути у повозки сломалось колесо, но что такое колесо в сравнении с разбитыми телегами, изорванными баулами и падшими клячами, примерзшими ко дну страшной пропасти. «Это самая скверная часть пути. Узкая дорога вдоль отвесной скалы и обрыва в 300 или 400 футов. Внизу — речка Арагви. Она вьется словно серебряная нить и течет в Тифлис».

Дальше идти стало легче. Дорога расширилась. Они прибавили шаг — хотелось быстрее пройти гиблое место. Справа, в сугробе, Анна заметила пестрое пятнышко. Подошла, наклонилась поднять — это была крохотная овсянка, с желтым хохолком, красной грудкой и золотисто-коричневыми подпалинами, необычно яркая среди этого мертвого белого небытия, будто апрельский блик, случайно оброненный рассеянным солнцем. Птичка беспомощно трепетала крыльями, открывала клюв, часто дышала — она умирала. Еще одна жертва жестокого Кавказа. Анна аккуратно положила ее в сугроб. И после долго думала о ней — несчастной, хрупкой желтой овсянке, сбившейся с пути, обессилевшей и одиноко умиравшей в снегу.

Через Мцхету

Вышло солнце, и сразу потеплело. Они наконец спускались в долину — к селу Кайшаури. Здесь начиналась Грузия, диковатая, диковинная, пестрая, изумрудно-зеленая, по-восточному умиротворенная, расслабленная — настоящий подарок после изматывающих дней на перевале. «Сакли здесь не такие, как в Казбеги. Там — из скучного серого камня, с дырой для дымохода. А здесь — с плоскими, покрытыми гравием крышами, но вместо дымохода — просторные сквозные галереи на деревянных столбах-опорах, с одной, а иногда и с трех сторон. И дома здесь тоже иные, чаще двухэтажные, высокие, с галереями на втором этаже. Горы до самой вершины покрыты здесь лесом. Люди всюду работают — пашут землю».

Вид Мцхеты. Рисунок Бланшара. 1861 г.

В Кайшаури они не встретили ни одного бедняка. Столкнулись только с поляком, пьяницей и пройдохой, разжалованным за какой-то проступок. Он служил смотрителем на почте, бессовестно побирался, шантажировал, зло требовал дать ему «пур буар», «на выпивку». «Клянчил у меня деньги. Я отказала. Пригрозила жалобой начальству. Эти польские станционные смотрители и почтальоны — ужасные существа».

Переночевали в Пасанауре и утром приехали в Ананури. Старая крепость эриставов, правивших этими живописными местами в XVI–XVII веках, одиноко возвышалась над блесткой бирюзовой Арагвой и пенными волнами мшистых скал. Смуглая каменная Успенская церковь напоминала резную изящную ростру ветхозаветного корабля. «Ананури — самая красивая крепость из всех мною виденных», — написала Анна и на полях дневника набросала силуэт башни, донжонов и стен.

Силуэт монастыря Джвари у Мцхеты. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/82

В Душети, поднявшись к щербатой крепости, подруги упоенно наблюдали дикую свирепую красоту и переводили ее на бледный язык своих чертежей и рисунков. Поглощенные этим занятием, они не сразу услышали, как кто-то сзади пару раз их окликнул. Это был местный офицер, грозный и неулыбчивый. Рявкнул что-то по-русски, потом по-немецки — Листер подозвала Георгия, тот перевел: «Рисовать здесь запрещено. Сие место государственной важности». Им и раньше так говорили — служащие и чиновники и даже деликатные прохожие застенчиво шептали, что срисовывать здания, того, нельзя и копировать планы строений, понимаете ли, тоже того — не дозволяется. В России все чего-то боялись, иностранцев почитали шпионами. Суровый офицер тоже так думал и скомандовал немедленно предъявить паспорта. Англичанки подчинились. Он долго вертел бумаги, бурчал, шевелил тараканьими усищами и вернул, вежливо, даже с легким поклоном, — все в порядке, он ошибся и приносит извинения. «Офицер был так груб и неучтив, что я сочла уместным не отвечать ему, только склонила голову».

И все-таки Листер не удержалась — подъезжая к Мцхете, начертила в дневнике силуэт благородной руины, монастыря Джвари, одинокого, гордого каменного витязя, охранявшего древнюю столицу Грузии. Во Мцхете короновали и хоронили царей. Вахтанг Горгасали, правитель Иберии, воздвиг громадную Успенскую церковь, на месте которой в XI веке католикос Мелкиседек построил величественный Светицховели, церковь Двенадцати Апостолов, настоящее архитектурное чудо. Неподалеку возвели Самтавро — храм и усыпальницу, полную древних костей и святынь. Но время шло, пышные легенды обратились в глиняные черепки, хрустевшие под ногами невнимательных уставших путников. Теперь Мцхета была обычной деревушкой — унылой, сонной и пустой. Прошмыгнул, грохоча пустой арбой, шалый крестьянин, прошаркала с ведром черная горбатая старуха — зло зыркнула на англичанок, буркнула что-то вслед. Никто им, к счастью, не мешал ходить, измерять черепки, рисовать. «[Церковь Двенадцати Апостолов] когда-то красивый старинный храм, но сейчас целиком на реконструкции — экстерьер уже закончен, интерьер закончат этим летом. И теперь, если не считать нескольких кусков античной скульптуры, это совсем новая, красивая церковь в византийском стиле, стоящая посреди руин. Среди сохранившихся древних скульптурных элементов — изображение святого Георгия и змия, на восточном фасаде — фигура тигра и под ней — две головы лошади, а также фигуры ангелов и две клюющие птицы. Нам сказали, что двери закрыты и внутрь не попасть. Я подошла к одному священнику, отвела его в сторону, вытащила кошелек — и дверь открылась. Здесь один центральный и два боковых нефа. Весь интерьер расписан фресками. На южной стороне — изображение зодиакального круга с лодкой вместо рыб. Эту фреску тоже обновят — то есть создадут новую, точную копию старой. На восточной стороне, в подкупольном пространстве, над алтарем — гигантская фреска, которая меня очень впечатлила. Вижу такую впервые».

Они побродили по каменным гулким улочкам и вышли к берегу — к тому месту, где обыкновенно иссекало красноречие словоохотливых поэтов. Там под почерневшими раскрошенными ступнями Мцхеты встречались две реки, бурная илисто-мутная Кура и верткая лазоревая Арагва. Шумели, боролись, схлестывались в объятьях, будто любовницы, будто она с Марианой. Анна вспомнила ее, и по телу пробежала теплая истома. Любовница играла с ней, словно эта меньшая, подвижная, бирюзовая речушка — нашептывала обещания, ослепляла колкими взглядами, хлестала обидами, овивала, душила волнующими шелками, с ума сводила, манила, утягивала в водоворот, на черное дно тайной, постыдной, свирепой страсти. Они были предназначены друг другу, как эти две реки. Их придумала природа, начертила их русла на контурной карте жизни, определила истоки, силу течения, их устья, место безумного слияния и, возможно, уже сочинила исход их любви. Но будущее пока пряталось где-то там, в весенней серебристой полумгле, за теплеющими дымчатыми кавказскими холмами, обещавшими что-то хорошее, что-то непременно хорошее.

В зеленой тине у самого берега бултыхалась дохлая корова, страшно таращила черные глазницы, скалила желтые зубы. От воды живот вздулся шаром. Георгий ухмыльнулся — будет бурдюк: ей отрежут голову и хвост, снимут острым ножом шкуру, вымажут битумом шерсть, высушат и вывернут внутрь, крепко-накрепко перевяжут ноги, наполнят вином и утащат в духан. Вечером туда придет карачохели, мужик в черной чехе, и потребует вина — одно копыто развяжут и нальют ему полную чашу. Кровь становилась вином. Таков был Кавказ. Красота его была жестокой. Смерть шла рука об руку с жизнью. Райские птицы замерзали в снегу. Люди гибли в горах — чем ближе к небу, тем страшнее смерть. В прохладной речной бирюзе гнили туши и обращались в раздутые бурдюки. Кровь превращалась в вино. Анна его попробовала — оно было терпким, кислым, сильно отдавало нефтью. Напиток богов пах черным подземельем.

Из Мцхеты выехали в три часа дня. Потом остановились — разломался жестяной подбой колеса. Потом снова остановились — отвалилось колесо. Кое-как его подбили, поставили обратно. Кибитка со скрипом захромала по тряской дороге и в пять часов окончательно и звонко развалилась. Анна оставила Георгия с почтовыми мальчишками разбираться с повозками и багажом, взяла телегу и поехала с Энн в Тифлис.

Их отель, облупившийся домик с резным кружавчатым балконом, стоял на Эриванской площади в вечном почтительном поклоне перед казенными строениями: в одном была военная контора, в другом — полицейский участок, в третьем — канцелярия губернатора. Народ называл площадь Штабной. Здесь отдыхали душою бюрократы, приговоренные к сидению на Кавказе. Они находили это место чудесным. Но путешественники его не любили, считали самым скучным и безликим во всем Тифлисе. Анне, впрочем, понравились и площадь, и канцелярские строения, и гостиница, пусть обтрепанная, но стоившая недорого. И располагалась она удачно — между старым городом и особняками знати.

Заселили их быстро. Номера выдали средние, но уютные. Пока Энн возилась с багажом, Анна нетерпеливо раскидала вещи, вышла в крохотный салон, распахнула окно и только отсюда увидела всю Эриванскую площадь. Она и верно была чужой этому крикливому пестрому городку — утлая, пыльно-желтая, облепленная домами-бюрократами в треуголках фронтонов и белых лосинах колонн. Но жизнь здесь кипела самая настоящая, колоритная. Крестьяне в черных рубахах проворно бегали с пустыми арбами. Бледно-серые волоокие буйволы с изящными рогами в форме ассирийской лиры тяжело тащили подводы с тюками. Молодые грузинские офицеры, в чохах с тонкими девичьими талиями и жирных папахах, проносились на серебристых жеребцах — словно рассекали площадь кинжалами. Громыхали, сильно раскачиваясь, дрожки — в них, в тумане темных дышащих шелков, Анна разглядела трех испуганных восточных дев, чьих-то невест на выданье: они сидели, смешно выпучив глаза, крепко обнявшись, — боялись выпасть из дрожек.

У самого входа в полицию застыло темно-коричневое мохнатое облако — стадо верблюдов. Каждый с пестрым переметным мешком на горбе и колокольчиком под носом. Вот выбежал старый погонщик в малиновом халате — сунул за пазуху какую-то бумагу, недовольно прикрикнул на стадо, и оно, тяжело вздохнув, поднялось и задвигалось мохнатой тучей за решительным быстроногим хозяином. Тут и там поднимали ногу шелудивые псы. Плелись к рынку согбенные под войлочными горами баулов лавочники. Чиновник в фуражке и тусклых эполетах отчитывал какого-то растерянного крестьянина. Бегали, визжа, оборванные чумазые дети. Мальчик-бичо в шелковой темной блузе, придерживая наборный ремешок, несся со шляпной коробкой, перехваченной пышной лентой. Где-то блеяли овцы и дрожали колокольчики. Из синеющей дымки предвечерних вершин рокотал грозный глас, обращавшийся к Богу, милостивому и милосердному, и покорные ему торговцы безмолвно расстилали на пыльной площади свои саджада, коврики для молитв.

Анна с трудом закрыла рассохшееся окно, села за стол, обмакнула перо в чернильницу и написала в дневнике: «Красивый, необычный город, кажется довольно восточным».

Потом начались дожди. Они шли утром, днем, вечером и ночью, без перерыва, два дня подряд. Тифлис поплыл — вместе со старыми ветками и прошлогодней листвой, навозом, рваными газетами, обертками папирос, овощной гнилью, обглоданными костями, безногой детской лошадкой, забытыми у ворот деревянными башмаками — вместе с надеждами Анны на уютную прогулку.

Два дня они сидели в отеле, ждали солнца и принимали гостей. Первой пришла мадам Максвин, вдова какого-то неудачника-англичанина, умершего лет пятнадцать назад. Листер отметила ее мягкие черты, увядавшую восточную красоту и выразительные, все еще яркие черные глаза. Провели с ней пару приятных часов. А дождь все шел. Время плыло в неизвестность вместе с городом.

Эриванская площадь

Потом забежал мальчик-бичо, принес приглашение от мадам Головиной, супруги командира Отдельного кавказского корпуса. Она ждала в гости.

Потом приехал генерал Брайко, губернатор Тифлиса: «Очень вежливый, обходительный, умный, служит здесь уже четыре года, жена говорит только по-немецки и по-русски, но дочь немного изъясняется по-французски». Генерал пригласил на обед…

Каждый визит влиятельных лиц начинался с вежливых разговоров о погоде и путешествии. Но говорить о погоде, которой не было, и Тифлисе, которого еще не видели, было глупо. И Анна быстро переходила на тему, о которой теперь думала много, в ритме бодрого, бесконечного апрельского ливня. Она расспрашивала гостей о Персии — подробно, в деталях и цифрах. Генерал Брайко удивился их смелости и пробурчал, что переход туда сложен, летом там адова жара. Впрочем, весной и осенью путь легче — они, возможно, справятся. Но даже если с Персией не получится, есть другой прекрасный маршрут — в Кутаиси и Рачу, там они увидят древние монастыри, пещеры отшельников, скалы и водопады. Но Анне не хотелось думать о западной Грузии — ей хотелось мечтать о Персии.

Вид Тифлиса. Рисунок И. Шопена. 1838 г.

Елизавета Павловна, жена генерала Головина, бывала в Эривани и кое-что знала о восточных делах: «Из Тифлиса до Тегерана один месяц пути. Шах сейчас не в Тегеране, а в Исфахане, и там же живет русский посол, а русский консул — в Тебризе. Головины дружны с русским послом, и супруг Головиной, и посол сделают для нас все от них зависящее. До Исфахана — не больше тысячи верст. Брат Головиной только вернулся оттуда — был в пути 18 дней. Путь туда нелегкий — все больше верхом».

И о том же говорил военный переводчик, месье Каон, подчиненный Головина: «Он проделал большой путь — с острова Сокотра через Красное море в Грецию и оттуда — в Тебриз и Тифлис. Поездка обошлась в 200 дукатов. 1 дукат = 3 русских рубля серебром или 10 русских рублей ассигнациями. Он сказал, что нам на 5 месяцев жизни в Персии хватит и 300 дукатов, а с 500 мы будем жить там по-царски. Отсюда до Тегерана — 1200 верст. Он считает, что из Шираза мы сможем прекрасно добраться до Бушира и Багдада. В Персии к англичанам относятся очень хорошо».

Дождь лил два скучных, серых, холодных, бессмысленных дня. И перестал так же резко, как начался. Штабная площадь вновь ожила — по ней проворно захлюпали торговцы, верблюды, чиновники. Тифлис приободрился, прогрелся, раззвонился апрельской листвой и щебетом вздорных птиц. Энн и Анна взяли дрожки и тяжело потащились, увязая в грязи, ко входу на армянский базар, куда уже лились пестрые разноязыкие реки людей.

На базаре

Это был город в городе — миниатюрная модель Тифлиса. Короба лавок вырастали друг из друга, делились, множились, словно клетки гигантского, не описанного еще наукой организма. Базар был подвижной, живой, смердящей плотью, всасывавшей в себя покупателей и шумно их переваривавшей. Людские массы медленно двигались вперед и назад, толкались, сыпали проклятия. Армяне, грузины, татары, малороссы, европейцы всех мастей и профессий, щеголеватые отглаженные прощелыги из Петербурга, нижегородские купцы в сюртуках, сапогах и штанах навыпуск, оборванные попрошайки с жалобно-злыми глазами и рукой, приложенной к сердцу.

Здесь и там робко мелькали модные капоры и драгоценные кашмирские шали — презрев грязь, толчею и животные липкие запахи, любопытные барышни смело сходили с дрожек и сливались с базарной толпой. А как они торговались, с каким очаровательным гневом требовали немедленно снизить оскорбительно высокую цену. Они были не промах, эти конфетные мадемуазели. Среди них были истинные красавицы — Анна мимоходом ловила их взгляды. Здесь крутились молодые художники, птенцы академий, длинноволосые, утонченные и развязные, в широкополых соломенных шляпах, свободных несвежих блузах, с деревянными коробами за спинами и ненасытными бегающими глазами — они искали натуру для своих пылающих романтичных полотен. Над тесными гудящими улицами висел сероватый смог. В нем мешались ругань, кузнечный дым, острые ароматы пилава, жирной баранины и обжигающей хашламы, кипевшей в огромных черных котлах. Базар двигался, кричал, кипел. Здесь было жарко в любой сезон. И было темно в любой час. Широкие козырьки лавок не спасали от солнца, но скрывали воров, утаивали подлог, запутывали европейцев, терявших ощущение места и времени. Понять его логику было непросто — ни схем, ни планов, ни спасительных надписей — ничего. Чтобы найти искомый закуток, нужно было его почувствовать — уловить тот самый запах, различить в звенящем хаосе тот самый звук. Плотный белесый дым и сладковатый аромат жира говорили, что поблизости готовят шашлык. По мелодичной трели молоточка можно было отыскать медника и ювелира. Мохнатые, будто парившие в воздухе, черные бурки были лучшей рекламой меховщиков. С ними спорили, ало рдея, парчовые халаты, распятые на шестах высоко над головой шоколадного перса, восседавшего на подушках в окружении сказочных исфаханских шелков. У раскаленной печки стоял дородный распаренный грузин в синей ситцевой рубахе с закатанными рукавами. Ловко работая локтями, мял тесто для «шотис пури». Потом лепил валиком белую мякоть к стенкам, длинной стальной вилкой выдергивал из огненной пасти горячие хлебцы с угольно-алой каймой и бросал их в плетеную корзину у ног. Вокруг пыхтел голодный люд, швырял медные монеты, наполнял дымными харчами деревянные плошки, хватал обжигающий хлеб и жадно рвал его зубами. Анна с Энн тоже кинули пару монет — и продавец, утирая пот с мясистого лба, завернул лепешки в коричневую бумагу и, улыбаясь, протянул им: «геамот», на здоровье.

Армянский базар

Портные на армянском базаре

А рядом полуголые прокопченные кузнецы, будто выпрыгнувшие из самой преисподней, молодецки били по ослепительно рдеющей железяке, и терпеливый жестянщик, глухой их сосед, выстукивал долотом и молоточком узорчатый ритм райской жизни на девственно-розовой медной плоти винного сосуда — «азарпеша». Над головой согбенного старика громко спорили нервный грузин и темно-бронзовый восточный торговец в смутно-синем архалуке и высокой бараньей шапке. Грузин кипятился, горел, ноздри его раздувались, как у карабахского жеребца, — он требовал сбавить цену. Но торговец цокал языком, перебирал в оливково-смуглых руках мягкий наборный пояс, водил костлявыми пальцами по рельефным блестящим плашкам, мотал головой и мычал: «Э-э-э, гюзель иш, ыйи фыят», хорошая работа, хорошая цена — бери или проваливай. За деревянной стенкой его лавки порхал услужливый брадобрей из Баку — легко скользил зеркальным лезвием по округлой голове грозного горца, послушно замершего на табурете, — зачерпывал пенку, смахивал с лезвия и снова прикладывал нож к намыленному челу башибузука. Его сосед-портной, окруженный чохами, архалуками и башлыками, балансировал на шатком стуле и, проклиная неловкую иголку, прилаживал к газырницам жесткий галун.

Подвоз бурдюков к духану

Турки на все лады пели о вечной, немеркнущей красоте ковров из Ушака. Говорливые армяне трясли у самых глаз покупателей баснословными бирюзовыми бусами и вытряхивали из бумажников последние ассигнации. Горы драгоценных камней красиво рифмовались с горами сказочных фруктов и специй всех запахов и почти всех цветов, разложенных на прилавках. Здесь продавали лучшие кулинарные специи. Специей жизни был табак. Смуглый, желтоволосый, с янтарными глазами старик в лоснящемся от старости бешмете сидел на изодранном килиме, поджав по-восточному ноги, курил короткую вишневую трубку, пуская дым из ноздрей, ушей и глаз. Вокруг на хлипких войлочных коврах висели длинноногие чубуки с серебряными накладками и эмалью, трубки из дерева и трубки из пены морской, из баснословного турецкого Эскишехира. Старик сидел, курил и грубыми каменными ладонями ровнял желтые горки, заботливо разложенные на бумаге оттенка полуночного исфаханского неба — на ней порошок казался желтее, вкуснее, желаннее. Но табак Анна оставила на потом: «Мы купили здесь лишь риса, изюма и немного овса». Напротив тщедушный зазывала выводил скрипучим растрескавшимся голоском какую-то персидскую песню о винах и манил внутрь смрадного дворика, где валялись, выпростав ноги, обезглавленные коровьи туши, обращенные в бурдюки. Там, в подвале, таилось черное логово дьявола, винный погреб, духан.

От гама, пестрых крикливых толп, острых, плотных, удушливых запахов, хаотичного сумасшедшего изобилия кружилась голова. Анна не понимала, куда идти и где выход, — только прошли оружейную лавку, миновали жестянщика, и вот снова оружейник, и, кажется, тот же старик все так же безжалостно бьет молоточком по меди. Энн, затихшая, измученная, ничего не видела, ничего уже не хотела, плелась сзади, приложив мертвенно-бледный платочек к носу и рту. Ее мутило. Ей было на сегодня довольно. Они свернули направо, потом протиснулись влево, через толпу зевак, гоготавших над уморительными выкрутасами «масхари», скомороха в пятнистом костюме. И, нырнув в спасительную прохладу виноградника и акаций, оказались вдруг возле Сиони, старинного каменного собора, одного из главных в Тифлисе. Там Листер выкрикнула ямщика, усадила полуобморочную Энн и скомандовала: «Pashol!»

В гостинице на скорую руку пообедали. Энн легла отдохнуть и быстро заснула. Анна села за дневник. Но писать не хотелось — ее мысли были там, в густой, дикой, пахучей толпе, в самой плоти восточной жизни, на базаре, в духане… Она бросила перо, захлопнула альбом. Помешкала. Подошла к платяному шкафу, вытянула черный мериносовый шарф, ловко повязала его на манер башлыка — так делали имеретинские щеголи. Обернулась в черную шелковую накидку, будто в походный плащ. Сделала в зеркало грозное лицо — вышло недурно, в сумерках ее примут за мужчину. Было около шести вечера. Энн спала как ребенок. Листер выскользнула из номера, бесшумно прикрыв за собой дверь. Домчала до армянского базара, щедро расплатилась с кучером и шагнула в гулкие недра ненасытного базарного чрева.

Было уже не так тесно — народ медленно расползался по домам. Купцы укладывали драгоценный товар в короба, сметали с истертых столов скатерти и ковры, закрывали прилавки деревянными ставнями — один за другим базар смыкал тысячу своих глаз. Но охотники за барышом упрямо сидели, поджидая доверчивых хмельных покупателей. Те, что понаглее, выползали на улицу, кричали о вечерних скидках «от султана Сулеймана» и нагло хватали прохожих за рукава: «Зайди, зайди, посмотри». Другие рассаживались на подушках, звали соседей, зажигали свечи и пестрые стеклянные фонари, доставали нарды и, цедя из фарфоровых наперстков крепчайший жгучий кофе, передвигали деревянные шашки, в азарте цокали языками и били ладонями по коленям. Один простофиля, продавец килимов, толстый лысый усатый увалень, шумно кемарил, притулившись к пестрому вороху оттоманских ковров — спал в окружении собственных снов. По его лбу ходила уставшая жирная муха.

Вечерело. Анна с трудом узнавала дорогу. Вот турок, что днем медово пел о коврах из Ушака, — он проворно сворачивал килимы, гундосил какую-то молитвенную суру. Вот армяне с неистово-синими бусами. Желтый сухой табачник все еще дымил вишневой трубкой и кряхтел над желтыми горками. Вот наконец и зловонный дворик.

Хлипкая хибарка косо зевала. Над ее старушечьим ввалившимся ртом смуглела дощечка с хвостатой надписью и грубо намалеванной виноградной гроздью — по таким узнавали духан. Все здесь было старо, шатко и пьяно. Покатая в заплатах крыша съехала вправо. Закоптелые окна дрожали в кривых облупившихся рамах. Сквозь затертую штукатурку стен проступали красные кирпичи — дом румянился и рдел от винных паров. Дверь, сорванная с петель, хмельно прислонилась к измызганному углу. Рядом с ней нетвердо переминались два черных грузина и спорили — отхаркивали сочные звуки, мотали руками, хватали друг друга за плечи. У темной дыры, дьявольской пасти духана, валялся огромный упругий бурдюк в позе совершенного хмельного счастья — спиной в грязи и с четырьмя ногами, выпростанными в поднебесье. Анна осторожно переступила через него и по неверным сиплым ступеням сошла в подземелье.

Над кривыми столиками сутулили ватные спины торгаши — грузины, армяне, персы, русские, турки. Хлебали бурду из глиняных плошек, опрокидывали в глотки обжигающую чачу, заедали лепешкой и сосали из мутных стаканов черное, как кровь, вино. Воздух был смраден и густ от горячей прогорклой еды, кислых распаренных тел, крепких напитков, от гогота и жирной увесистой брани.

Анну никто не заметил — все были заняты своим вином и харчами. Она продралась сквозь ватные спины, протиснулась через смрад в глубину преисподней, где призывно желтела свеча и дьявольского вида духанщик цедил из ноги бурдюка в кувшины тягучую магму, кровь Вакха. Она бросила по-грузински, взяв самую низкую, мужскую ноту: «Ghvino! Вина!» Духанщик вперил в нее острые, словно хевсурский кинжал, черные как уголь глаза. Его смуглое, бронзовое лицо рассекали морщины. Серебристая щетина доходила до самых бровей. Чертячьи острые уши покрывал белый пух. Из-под серой войлочной шапки свисали влажные от пота пепельные пряди и вились змейками по вискам и лбу. Он ничего не сказал — лишь презрительно, словно блуднице, кинул глиняную полную крови чашу. Анна отошла в спасительную тень, в углу нащупала валик, присела, прильнув к прохладной стене. Густое смолистое вино медленно колыхалось, было боязно его пригублять. Листер закрыла глаза, выдохнула и глотнула. Тяжелое, округлое, тягучее, словно смола, вино обволокло нёбо. Оно отдавало нефтью и кахетинской прелой землей. Едва справившись с тошнотой, Анна сделала еще глоток и еще. Теперь она почувствовала вкус терпкой крови, сладковатый, телесный, осенний. Еще глоток — и потек чистый мед, густой, пахучий, фруктовый, с острыми травами, жгучим аджарским перцем, сушеной персидской вишней, пряными ароматами раскаленного тифлисского солнца.

Вино раскрывало себя, медленно, словно танцовщица, сбрасывало одно за другим покрывала, все теплее, все изысканнее, все желаннее и слаще. Голова приятно гудела, мысли лились и кружились шелковым палантином, сплетались с телесными звуками сумрачного духана. Все было словно в дымке — где-то далеко гудели пройдохи-торговцы, кто-то тихонько пел. Споря с пискливой ореховой дудкой, заиграла вдруг скрипка и стихла. Ноги отяжелели, голова сильно кружилась. Анна тяжело поднялась, кивнула дьявольскому духанщику, кое-как завернулась в плащ и неуклюже потянулась к выходу, натыкаясь на столики, ватные спины, спотыкаясь о мягкие бурдюки, или то были кейфующие пропойцы — она не разобрала.

В воздухе сладко пахло южным вечером. Воздух тихо лиловел, звенел. Сиреневая пелена нежнейшей восточной органзы уже покрыла горные склоны. На западе рдел закат. Святая гора Давида и крепость Нарикала, древние тифлисские великаны, торжествовали над поверженным солнцем, и в их длинных пурпурных тенях засыпал упокоенный город. Анна нетвердо плелась в отель, и с каждым шагом, будто по волшебству, зажигались в домах фонарики, и в лиловеющем вечере охристыми вспышками повисали задорные крики игравших где-то в нарды торговцев.

Было 7 часов 46 минут. Стемнело. Стало загадочно и уютно, как в театре, когда в зале уже осторожно погасли огни, но еще не поднялся занавес. Город затих, будто ожидая чего-то. Анна шла на ощупь по мягкой, пыльной улице, туда, где в текучих шелковых складках южных сумерек мутно мерцали фонари Эриванской площади.

Стеснительная молодая луна пряталась в чадре из сиреневой органзы и мерно покачивалась в такт нерожденных еще, невыплаканных строф о любви. Голова легко кружилась. Приятно мутило от терпкого вина. Было больно, и грустно, и сладко от этой трагичной, бархатной, невыразимой ночи, бледной тихой луны, фиолетовых звуков засыпавшего города, от вспыхнувших вдруг первых звезд, серебряных слез вечно печального неба. Душа сладко ныла, душа пела в унисон заунывной, длинной, как восточная дрема, мелодии, которую тянула, гнусавя, захлебываясь от плача, персидская дудка-зурна где-то высоко, над домами, над заколдованным тихим Тифлисом. Душа, в раю рожденная, душа, для меня предуготованная, где ты? О тебе, бесценная, пою я. От тебя этой ночью ожидаю я жизни.

Звуки вытягивались, кружились, сплетались в танце, застывали в темнеющем теплом лиловом небе прихотливой серебряной вязью, в которой невидимый музыкант-зурнаджи скрыл невысказанные чувства, прозрачную, как горный ручей, светлую, как лунная ночь, печаль и нежную истому своей любви, вечной, как это небо, о бессмертная моя. От тебя, весна цветущая, луна юная, от тебя ожидаю я жизни.

Зурна стонала, срывалась на жалостливый фальцет. Зурна плакала, и ее медвяные слезы обращались в золотые фонарики — они вспыхивали один за другим на плоских крышах домов — это люди выходили послушать музыку, поговорить, вдохнуть пьянящий прохладный воздух тифлисской сказочной ночи. Так здесь поступали веками. Это была древняя традиция города.

Рядом с Анной, справа, над черным провалом заснувшего богатого дома, вдруг ожили и заиграли, словно светлячки, три пестрых стеклянных фонарика. Резвились, хохотали цветными стеклами — три молодые озорные грузинки выбежали на крышу, привлеченные далекой грустной мелодией и романтичной полной луной. Фонарики покружились и опустились на пестрый, вспыхнувший всеми цветами Востока, ковер. Девы расселись на подушках, скрестив по-турецки ноги. Они были очаровательно разоблачены — их хрупкие тела едва скрывали полуночные длинные шелковые рубахи. На плечи одной, самой юной, прекрасной и бледной, была наброшена легкая, словно счастливый сон, воздушная вуаль с тысячью блесток, тысячью тифлисских лун, переливавшихся острыми искорками и вторивших несдержанному смеху юной феи. Грузинки сидели, хохотали, щелкали пальцами и тихонько качались в такт вившейся по ночному небу мелодичной прихотливой мольбе. Роза заснеженных гор, свежая, юная. Сокровище Гулистана, богами возлюбленная. Приди ко мне. К тебе взываю. От тебя жду я жизни, любовь моя.

Плач зурны растревожил отзывчивое сердце барабана-дхола — в темноте загудели его удары, и в такт им запели глухие струны старинной скрипки-кемана. Три грузинские девы, хохоча, поднялись, раскинули руки и легонько, на цыпочках, оборачиваясь влево и вправо, закружились, бесшумно, покорные ритму любовного плача. Упоенная терпким вином, о красавица, с ума сводящая, звезда бессмертная, приди же ко мне, любовь моя.

Сердце дхола колотилось сильнее, слышнее. Надрываясь, ревела, стенала зурна, и ее арабская вязь серебряной лентой вплеталась в густые волны оранжевых звуков старинной скрипки-кемана. Все быстрее танцевали грузинские девы. Самая юная и прекрасная стала в центр, закрыла глаза и завертелась, все быстрее и быстрее, поднимая изящные руки к полуночному мудрому небу, к которому обращали свои исповеди и сердца невидимые музыканты. Твой образ светлый сияет, улыбка твоя пьянит, как вино. Ты луною взошла на небосводе, о любимая. Не мил без тебя белый свет. Не желаю богатств я, ни славы. Хочу лишь улыбки твоей, лишь прильнуть к устам твоим жажду. Жизни жду от тебя, о любовь моя.

Девы кружились быстрее, не касаясь земли, становились все легче, выше, бесплотнее. Гурии Гулистана, оборотни джаханнама, ангелы Боттичелли, любовь моя. Их одежды мерцали в лунном призрачном свете, наполнялись нежной прохладою ночи, дышали с нею единым дыханием, плыли по небу и медленно таяли в танце. Три девы, три тени поднимались все выше, над саклями, над старым спящим Тифлисом и притихшими черными скалами, над бренным, уставшим, отяжелевшим миром, давно разучившимся грезить. И танцуя, крутясь, возносились туда, где плакало звездами небо и луна по слогам разбирала арабскую вязь серебряных строф о любви. Богом избранная, Богом воспетая, звезда звезд, рисунок творца, с душой расстаюсь, когда о тебе мечтаю, так желаю увидеть тебя, о любовь моя. Напиток страсти пьянее вина и сладостнее щербета, все слезы в нем, все стенанья мира в нем. Возлюбленная, молю, приди же ко мне.

Ночной теплый ветер задул фонари. Гурии воспарили и вдруг рассеялись в фиолетовой мгле. Лишь дудка-зурна тихо ныла в ночи. И небо в шелковой туманной чадре мерцало тысячью блесток, тысячью лун, освещавших чело самой юной и самой прекрасной из дев.

Жизни жду от тебя, ты — любовь моя…

Голова приятно кружилась. Подташнивало от вина. Две луны, два тусклых золотых фонаря качались и множились вдали, над пыльной пропастью площади. Вместе с ними раскачивался циферблат карманных часов — один круг делился на два, на три, и цифры пускались в неистовый хоровод вокруг дрожавших сцепившихся стрелок. Анна с трудом разобрала, что уже двенадцать. Дьявольский город. Волшебный город. Пристанище бледноликих бестелых ангелов. Тифлис серебристо вздрогнул полуночными колоколами. И затих.

Тифлис, террасы. Грузинки на крыше. Рисунок Г. Г. Гагарина. © «Государственный музей Л. Н. Толстого»

Все это, впрочем, блажь. Фикция. Болеутоляющее для слабых сердец. Чертовски раскалывается голова и хочется спать. Нуль часов 22 минуты — вот непреложная истина, упрямый факт, заверенный хронометром жизни. Все остальное — вздор. С этими мыслями Анна доплелась до гостиницы, поднялась в номер, быстро по привычке разделась. И заснула по часам — в нуль часов 32 минуты.

В ту ночь ей снилась Персия.

С тифлисцами

«От Тифлиса до Тегерана — 1200 верст, 600 верст — до Тебриза и 200 верст — до Эривани. От Тегерана до Исфахана — 500 верст. Доехать из Шираза в Бушир, Буссорах и Багдад и потом через Керманшах и Хамадан вернуться в Тебриз», — Анна повторяла цифры и чудно звучавшие названия словно молитву. Ее путешествие наконец обретало законченную форму и смысл. Начавшись с увеселительной легкой прогулки по западным русским губерниям, оно продолжалось на Кавказе — полушутливой горной встряской, полудикими пейзажами, приятным напряжением мускулов. Но это лишь подготовка к настоящему испытанию, к беспокойному, опасному, сладостному Востоку, где неистовая, неземная бирюза пела в унисон с небом, где пили густое, как кровь, вино, где боль и наслаждение были неразделимы, где с одинаковым изяществом воспевали драгоценные камни и отрезанные головы гяуров, насаженные на колья. Тебриз, Тегеран, Исфахан станут кульминацией путешествия, самой сложной и славной главой ее жизни — Анна крепко в это верила и предчувствовала успех.

Сопровождать их вызвался переводчик месье Каон: «Генерал Головин даст ему на это разрешение. За обедом спросила его, во сколько он оценивает свои услуги. Он попросил 60 дукатов в месяц и аванс за два месяца. Я согласилась — смогу выплатить ему авансом сразу 200 дукатов. Он советовал ехать непременно с караваном. В таком случае до Тегерана мы доберемся за 40 дней, впрочем, это слишком долго. Каон уверил, что и генерал Головин, и русский посол в Персии обеспечат нас необходимыми бумагами на имя высокопоставленных особ всех крупных тамошних городов и проблем с передвижением не будет».

И после, перейдя на деликатный стеснительный тон, месье Каон прибавил, что в Персии дамам нельзя привлекать к себе внимание и, значит, им придется путешествовать в мужских кафтанах, чалмах и брюках-шальварах. Анна печально вздохнула — что ж, это резонно. И втайне ликовала — наконец-то она станет тем, кем хотела, никаких больше юбок и мерзких подъюбников, корсетов и глупых шляп. Парадокс — в дикой средневековой стране ей позволят то, что запрещает просвещенный, благовоспитанный европейский мир. И значит, Персия — для нее.

Анне говорили, что будет нестерпимо жарко в дороге. Пускай. Что часть пути придется проехать верхом, а часть — на горбах верблюдов, и это хуже самой сильной океанической качки. Неважно, пусть так. Что путешествие влетит в копеечку — с прислугой и проводниками несколько месяцев в Персии обойдутся в 2000 дукатов, а может, и больше. Не проблема — у мисс Уокер все еще туго набит кошелек, и британские банкиры готовы помочь кредитом. К тому же они сэкономят на прислуге — Домну, как выяснилось беременную, и бесполезного Георгия оставят в Тифлисе. Наймут недорогих персидских слуг, восемь покладистых лошадей — и в путь.

Пока же она ежевечерне читала «Историю Персии» Джона Малькольма, изучала карту, складывала в голове план пути и от всех тифлисских знакомых требовала проверенных цифр, больше точных, караванами пройденных, подошвами о серые камни истертых, настоящих, прожитых, фактических цифр. Узнав, что в Тифлисе живет месье Абовян, пригласила к себе — на допрос.

В свои тридцать Хачатур Аветикович Абовян был состоявшимся ученым — переводчиком, педагогом, пламенным просветителем, автором суховатых научных статей об экономике и по-восточному изящных эссе о древних армянских памятниках. Еще он писал стихи и пышные романы о любви к родине. В 1829 году Хачатур Аветикович вместе с уважаемым профессором Иоганном Фридрихом Парротом первыми в мире поднялись на Большой Арарат. Заслуги и слава Абовяна не испортили. Он остался маленьким симпатичным человеком с милым, приятно женственным лицом, стеснительным румянцем, вспыхивавшим от любой неуклюжей похвалы, и необыкновенно лучистыми карими глазами — глазами влюбчивого импульсивного юноши. Говорил о своих подвигах нехотя, слегка даже заикаясь, — симпатичный, бесконечно милый месье.

«Он сообщил, что сначала они с Парротом добрались от Эривани до подножия Арарата — это 60 верст по дороге. Затем поднялись в монастырь, сделав две версты. Оттуда он с Парротом вышел в шесть утра и через час достиг места ночевки. Обустроились на скалах вполне сносно. Следующим утром в четыре часа начали восхождение. В тех местах, где ветер сдувал снег, оставляя лишь голый лед, они выбивали ледорубами ступени, и на это ушло много времени. Кажется, гальки там не было — поднимались по удобной застывшей горной магме. Поднимались с юго-западной стороны. Если я правильно поняла, там уже была какая-то тропинка на вершину. Но уточнять у него не стала — очень устала от разговора через переводчика. Они достигли вершины Арарата в три часа того же дня. Пробыли там 1,5 часа, возвратились к месту ночевки и на следующее утро вернулись к монастырю. Оттуда 4 или 5 часов спускались в долину по дороге. Никаких сложностей во время восхождения не испытывали. Только устали. Абовян думает, что я вполне смогу повторить этот путь. Он готов еще раз подняться на Арарат и будет свободен в середине июня на месяц. Мы договорились, что я пойду туда с ним».

Путь Паррота и Абовяна на гору Арарат. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/97

Потом к Анне пришел Козьма Федорович Спасский-Автономов, молодой, но уже опытный путешественник, рассудительный, себялюбивый и многословный. Он тоже был известным географом, востоковедом и полиглотом, он тоже поднялся на Арарат — в 1834 году, о чем успел написать книгу. И торжественно вручил ее Анне с ветвистым самоуверенным автографом.

После бесед с первопроходцами Арарат казался несложной высотой — нужно только время обдумать маршрут и получить от Уокер деньги на покорение вершины. Анна надеялась, что она не откажет, — в последние дни Энн вела себя сверхотлично: не плакала, не канючила, со всем соглашалась, почти никак о себе не напоминала, ходила следом, рисовала и по вечерам готовила симпатичные ужины, как должно истинной супруге и домохозяйке. Вместе они гуляли по древней крепости Нарикала, ботаническому саду и обсерватории: «Мы открыли окна и выглянули наружу. Божественная панорама! Мое сердце замерло от восторга. Город. Река. Полукруглая площадка немецких колонистов. И снова город. И вдалеке — заснеженные вершины гор. И Казбек! Как прекрасно! Как здесь все по-азиатски».

Вид на крепость Нарикала в Тифлисе. Конец XIX в.

Они едва не сбились с пути в поисках Девичьего монастыря. Армянская семья Бебудянов, переселившаяся в Тифлис из Персии, строила его целых два века. Церковь посвятили святому Стефану: «Совсем небольшая. Ходили вокруг нее и внутри минут двадцать. Красивая, чистая армянская церковь. Свет проникает внутрь через 12 окон в барабане купола. В подкупольном пространстве есть фреска — Бог Отец с треугольником над головой и фигуркой голубя, прикрывающей его грудь».

Энн и Анна катались в дрожках по извилистым, словно арабские буквы, улочкам. Пару раз терялись — в тусклых восточных закоулках путались даже старожилы. Зашли в собор Сиони и оттуда почти на ощупь по Шуабазари, пробрались к двум братьям, двум темно-серым храмам: Джварис Мама, грузинскому, и Норашен, армянскому. Тихие, сдержанные, благородно простые, они казались стройными горцами в туманно-пепельных чохах — скаты крыш были их газырями, кресты на фасадах — кинжалами.

Ботанический сад и развалины башен и крепости

С прогулок возвращались через базары. Анна уже знала там все норы и лавки. «Купили стеклянные стаканы, чай, сахар, сыр, называемый здесь пармезаном, консервированные московские абрикосы, изюм, рис, пару ячменных лепешек… На базаре, в Каравансарае, продают шкуры рыжей рыси по 3 рубля штука, мех чернобурки (с синеватым, желтоватым и сероватым отливом) — по 7 рублей. Видела карабахского двухлетнего жеребца, легкого, невысокого — 25 дукатов».

Вечерами, когда у Энн было хорошее настроение, устраивали пир — варили яйца и рис, резали сыр, зелень, колбасы, масло, ломали белый грузинский хлеб и с аппетитом поглощали все это, запивая ароматным кахетинским, слегка разбавленным водой. «А потом мы гуляли по балкону нашего дома, ходили по комнатам, пели, и свистели, и танцевали, мы уже начали ощущать благостное воздействие теплого южного климата».

Иногда ужинали в гостях. Приезд двух смелых и странных мисс не остался незамеченным. Светские львицы и львы давали понять, что почтут за радость и честь принимать их у себя. Анна не отказывала никому, надеясь на щедрость, гостеприимство и обильное кавказское застолье, столь чувственно воспетое ненасытными путешественниками.

Высокое тифлисское общество было разноликим и пестрым, словно ковер. Кто-то хвастал близким родством с Рюриковичами, кто-то вел происхождение от грузинского правителя Вахтанга Горгасали и самого царя Давида. Иных, бледнолицых балтийских баронов, занесла сюда императорская немилость. Кто-то был из татар, кто-то из армянских торговцев. Кто-то стал князем лишь потому, что имел башню в горах, десяток крестьянских душ, одну деревню и серебряную шашку в придачу — такие получали высокий чин, титул, монаршее благоволение и покорно, вместе с русскими войсками, замиряли Кавказ. Многие, даже бледнолицые бароны, корнями врастали в каменистую землю Кавказа, становились тифлисцами до мозга костей. И было странно слышать, как остзеец или дородная русская графиня растягивали слова, путали ударения, по-грузински отхаркивали согласные и курлыкали по-армянски в нос. Они все были половинчатыми — уже не европейцами, но еще не местными.

Анну и Энн хлебосольно принимал генерал Михаил Григорьевич Брайко. Судьба и служба забрасывали его в разные места — Прагу, Варшаву, Париж, Витебск. В 1835-м его назначили губернатором Тифлиса. Своим канцелярским постом он тяготился, считал Грузию захолустьем и забывался в рассказах о боевом прошлом, вином и царскими застольями. На его обедах собиралась добрая половина бонтонного и военного общества: «Было шесть джентльменов, из которых три генерала, один полковник, а также начальник таможни, еще какой-то капитан и вельможа в свитском костюме. Присутствовали и дамы, супруга Брайко, его дочь, молодая незнакомка… Обед был превосходный. На закуску подали сыр грюйер, немного рыбы, немного того и сего. Потом был суп с пирогами. Потом — маринад из рыбы, телятина с восхитительным (как сказала Энн) и пикантным желе. Потом подали блюдо с говядиной, зеленым горошком и мелко нарубленными репой и морковью, а также небольшие, как шарики, запеченные картофелины и шпинат в соусе. Потом большой формованный паштет из дичи и вкусного мясного фарша. Потом жаркое из дичи. Потом были пирог, похожий на миндальный, желе, консервированные сливы и дольки апельсина, огурца, лимона или, быть может, имбиря. После супа разливали мадеру. Грузинское красное и белое вина наливали из бутылок, а не из бурдюков. В конце подали донское шампанское и сразу после обеда — кофе».

М. Г. Брайко

Безаки кормили не хуже. Глава семейства, начальник Казенной экспедиции был известным гурманом. Повара своего Николай Павлович выписал из Петербурга, и тот весьма искусно смешивал парижский шик высокой кухни с пряным кавказским колоритом. Безаки совершенно покорили англичанок великосветскими манерами, но больше — изысканными яствами: «Отменный обед, лучший из всех, на которых мы были, с великолепной сервировкой. В центре стола стояли горшки, обернутые белой бумагой, с маленькими кустиками роз. Подали вначале суп, потом — пироги. Затем — черноморские мидии небольшого размера, блюдо из говядины и языка. Потом лосося, потом дичь. Позже подали шпинат, яйца и спаржу, порезанные маленькими дольками и выложенные на одно блюдо. На десерт — яблоки на замороженных сливках, засахаренные фрукты и сливы».

Александр Палович поинтересовался их планами — до него дошли слухи, что они направляются, подумать только, в саму Персию! И при этих словах в глазах генерала неприятно заискрилась злая ирония. Не обратив на нее внимания, Анна обстоятельно, без запинки перечислила остановки, время в пути, расстояние от одного города до другого, примерное количество денег и провианта, которыми он запасутся перед опасной и манящей дорогой. Ирония мгновенно погасла, Безак продолжил уже по-деловому. Если все так серьезно, если план составлен и все решено, то, во-первых, он даст им бумагу на имя одного влиятельного армянина в Тебризе — тот их свяжет с господином Тейлором, консулом в Багдаде. Во-вторых, он советует взять в Тебризе переводчика и персидскую прислугу и там же купить хорошего крепкого мула. Пятьсот дукатов на первое время должно им хватить. Безак отлично знал тамошние цены, пообещал все хорошенько рассчитать и представить список в ближайшее время. «Он умен и очень приветлив. Между прочим посоветовал нам, если из Тебриза пойдет караван, присоединиться к нему и добраться до Багдада. Если же нет, то ехать из Тебриза в Тегеран. Он сказал, что сейчас там все спокойно, дороги в Тегеран, Исфахан, Шираз, Бенду, Бушир, Буссорах и Багдад безопасны. Но ехать мы должны только с караваном. Если же мы упустим его, нам придется 10 месяцев ждать следующего. И следовательно, если мы не поспеем ко времени выхода каравана из Тебриза в Багдад, придется возвращаться в Шираз той дорогой, которой мы приедем туда». Все это звучало убедительно. Александр Павлович, кажется, знал, что говорил. И предупредил — женщинам в Персии небезопасно, поэтому им придется переодеться в мужские костюмы. Анна кивнула головой — она знает.

Во время тифлисских обедов Анна познакомилась с генералом Павлом Коцебу, начальником Генерального штаба Кавказского корпуса, Александром Хвостовым, директором дипломатической канцелярии в Тифлисе, генералом Анрепом, полковником Брусиловым, капитаном Толстым. Все они были «очень добры, приветливы, учтивы», а жены их, хоть и не блистали красотой, но были приятны во всех отношениях, хорошо изъяснялись по-французски, много читали и с легкостью поддерживали любые, даже научные темы.

Листер «нашла весьма симпатичным» и семейство Орловых. Иван Алексеевич, походный атаман казачьих войск при Отдельном кавказском корпусе, был немолод, но щеголеват — носил чоху, архалук, папаху, смахивал на горского князя, владельца башни и десятка душ. Его супруга, Еликонида Петровна, тоже казалась чуть восточной — то ли из-за плавучей неспешной речи и грациозных движений, то ли потому, что одевалась она слегка на грузинский манер, в бархатные вышитые шелком платья, голову покрывала чихти-копи, крохотной шапочкой в тумане газовой фаты. «Симпатичная, милая миниатюрная дама, почти ничего не ела, пока ее гости старательно набивали утробы», — заметила Анна. С ней она говорила обо всем — политике, военных делах, литературе, высокой кухне и, конечно, модах.

Портрет Н. А. Чавчавадзе (Грибоедовой). Неизвестный художник

Орлова посетовала, что Тифлис нынче беден светскими развлечениями и она скучает здесь бесконечно: «Нет ни театра, ни кабинета для чтения, хотя обещают вскорости его открыть. Нет модных магазинов и галантерейщиков. На это я заметила, что они здесь и не нужны — дамы в Тифлисе одеваются прекрасно. Здесь нет парикмахера-куафера. Впрочем, имеется французский магазин. Там я смогу приобрести стекло для моих карманных часов фирмы Parrelet».

Самыми экзотическими дамами пестрого тифлисского общества были сестры Чавчавадзе — Нино и Екатерина, истинные грузинские аристократки. Нино носила траур по жестоко растерзанному в Персии супругу, Александру Грибоедову. Черный ей необыкновенно шел — оттенял благородную бледность ее мраморного недвижного лица, казавшегося ликом святой мученицы. Екатерина выглядела старше своих лет. Бойкая, живая, общительная, с яркими черными глазами и грубоватыми, немного мужскими чертами лица — царица Тамар во плоти. Несколько лет назад она удачно, по большой любви, вышла замуж за владетельного князя Давида Дадиани, правителя Мингрелии. И жила на два дома — в Тифлисе в родительском особняке и в Зугдиди, с мужем.

Портрет Е. А. Чавчавадзе (Дадиани). Ф. Винтерхальтер

Горделивые царственные княгини произвели на Анну самое приятное впечатление. Во время обеда у Головиных она, позабыв о приличиях, прицельно их рассматривала, восхищаясь волнистыми и волнующими, с вороньим отливом волосами, черными бровями, густыми ресницами, карими глазами, бледно-персиковым оттенком губ, грациозными поворотами головы и стана, каждым обдуманным, сдержанным и красноречивым движением их красивых выразительных рук… Сестры казались хрупкими и сильными одновременно — таковы были все дамы Востока. «Обе красавицы. [У Орловых] я вновь виделась с княгиней Дадиани и ее сестрой, Грибоедовой. С последней в разговорах я провела лучшую часть вечера. Обе très comme il faut, обе — по-настоящему европейские дамы, одеты в европейские платья. Грузинские костюмы носили лишь княгиня Саломе Орбелиани и ее сестра».

Приятное общение решено было продолжить у Чавчавадзе в гостях. Нино и Екатерина жили на улице Давида в типично тифлисском особняке, полукаменном, полудеревянном, с крытой галереей по второму этажу и пестрыми интерьерами — ковры османские, витражи на окнах персидские, по стенам — кавказское холодное оружие, восточные топчаны вперемежку с французской мебелью, обитой уютным бархатом. «Очень симпатичный дом с живописным видом на Кутаисскую дорогу. Князь Александр [отец сестер] купил его сравнительно дешево — за 3500 русских рублей серебром. Но с учетом обстановки и прочего, дом обошелся ему в 10 тысяч рублей серебром. Особняк превосходно обставлен. На обеде присутствовали несколько грузинок, а также три или четыре высокопоставленных чиновника. Дамы чувствовали себя расковано, одеты были в грузинские, очень колоритные костюмы. Княгиня Дадиани очаровательна! Ее сестра, мадам Грибоедова, весьма симпатичная и приятная дама. Их маленькая сестра [Софья] — красивый грузинский ребенок семи или восьми лет».

Девятого мая Энн и Анна вновь обедали в гостеприимном доме Чавчавадзе: «Мадам Грибоедова и княгиня Дадиани играли нам на пианино. Я попросила Дадиани спеть. Она сперва стеснялась, но потом все же исполнила русскую песню, но с грузинскими словами. Князь Чавчавадзе перевел оригинальный русский текст на грузинский язык. Песня показалась немного грустной, я почувствовала в ней много грузинского колорита. Княгине аккомпанировал ее брат [Давид]».

Неподалеку находилась Святая гора, особое, очень личное место для князей Чавчавадзе. Там стоял скромный простой храм, у подножия которого, в гроте, безутешная вдова Нино похоронила растерзанное тело супруга-поэта. Строгая неоклассическая гробница превратилась в место паломничества романтиков, взбиравшихся туда, чтобы отдать почести безвременно ушедшему гению и взглянуть с захватывающей дух высоты на суетный, жужжащий, прозаичный город.

В поход на Святую гору англичанок вызвалась сопровождать Екатерина Лачинова, их новая тифлисская знакомая, дама-ученая и дама-кокетка. Анна впервые увидела ее на обеде у Безаков 18 апреля — Екатерина беззаботно ворковала за столом с двумя офицерами. Жеманная, милая, даже красивая, она определенно знала себе цену и бессовестно наслаждалась мужским вниманием, в котором, верно, не ведала недостатка. Когда Лачинова что-то говорила, проворно, по-русски, но с отчетливым французским прононсом, господа за столом затихали и слушали ее, мягко улыбаясь, а потом хором соглашались, бурно поддерживали, хвалили. Когда она шутила, мужчины дружно смеялись, а дамы зло бледнели, опускали глаза. Листер поняла, что Лачинова имеет в обществе вес, с ее мнением считаются и даже первые чины млеют от ее, вероятно, умных грассирующих речей. Впрочем, возможно, дело всего лишь в неяркой красоте и милом свежем румянце на полноватых щеках? Так или иначе, она заинтриговала Анну. И когда Лачинова после обеда подошла и на чистейшем породистом английском пригласила к себе, Листер сразу согласилась — превосходно, конечно, она прибудет завтра, в два часа (и разберется, тифлисская она мадам де Сталь или пустозвонная ничевочинка).

Анна, как всегда, была пунктуальна. Екатерина усадила ее за чай и как-то сразу доверилась — то ли разглядела в ней благородного молчаливого рыцаря (это льстило), то ли рассчитывала, что иностранка все поймет, но не сумеет разболтать (это раздражало). Милая, капризная, по-столичному одетая кокетка, оказалась начитанной и мыслила, пожалуй, даже интересно.

Ее отец, Петр Шелашников, камергер двора, владелец тысяч душ, детей своих баловал, но образование дал прекрасное: «Воспитывал их в галльском духе. Все уроки проходили только на французском, и юная Лачинова почти не понимала родную речь». В их семье все подчинялись его воле. Он же лично выбрал Екатерине мужа — Николая Лачинова, полковника, флигель-адъютанта. Человеком он был, в общем, неплохим, но отнюдь не для взыскательного ума и чувственного сердца невесты. Двадцатилетняя Екатерина его невзлюбила. Они жили порознь, хотя на людях играли роль счастливой семейной пары. Лачинов ее не понимал — был холоден к литературе, почитал обожаемого ею Вальтера Скотта вралем, был черств к поэзии, глух к музыке, путешествовал лишь согласно циркулярам Главного штаба и смысл жизни видел в ревностном беспорочном служении, сулившем звезды, ленты и пышные эполеты полного во всех смыслах генерала.

Екатерина запиралась от мужа в кабинете, читала запоем, выписывала понравившиеся места из исторических романов и непростых ученых трудов по филологии, археологии, востоковедению. Кое-что сочиняла и ежевечерне изливала душу дневнику. Душа у Лачиновой была мятежной. Она не желала мириться с ролью послушной супруги и фарфоровой бальной куклы. И семья, и большой свет были ей одинаково чужды. Она желала свободы. Но развод супруг не давал. И Лачинова придумала выход — путешествия. «Она путешествует повсюду, совершенно свободно, надолго оставляет своего мужа. Может свободно поехать на месяц в Москву. Или сперва отправиться в Кахетию, а уж потом в Москву. Через Варшаву мчит в Вену, из Вены — во Флоренцию и Рим. А зиму проводит в Неаполе».

На Кавказе, где супруг получил пост генерал-интенданта, Екатерина близко сошлась с декабристами — Владимиром Толстым и Евдокимом Лачиновым, смелым героическим братом своего тусклого мужа. И, словно кошка, влюбилась в сорокалетнего ловеласа Александра Бестужева, тоже декабриста, разжалованного в рядовые. В горах тот не скучал — бился с лезгинами и крутил смелые любовные интриги с дамами, среди которых были и жены высокопоставленных лиц. Между военными стычками и амурными победами он похвально занимался литературой и писал хулиганские письма своему брату-увальню Павлу. В них подробно, в сочных офицерских выражениях описывал, когда, что и с кем он делал. И пока влюбленная кошка, Екатерина Петровна, ждала нового тайного свидания со своим декабристом, Бестужев признавался Павлу, что женщины — его болезнь, что он «может пользоваться дамами самого свежего жанра» и иметь сразу полдюжины, но нынче, увы, довольствуется «одной лишь генеральшей Лачиновой, прекрасивой, кокетливой дамой-писательницей, муж которой уехал в экспедицию».

Екатерина Петровна, не знавшая об этих эпистолярных откровениях, предавалась с повесой пылкой страсти и вдохновенно работала над сочинением о Кавказской войне, замыслив посвятить его Бестужеву. Она уже вчерне набросала канву, придумала главных героев и теперь прорабатывала ключевые сцены. «Сейчас она пишет большой исторический труд, но в форме романа. Я спросила, почему же она отказалась от высокого научного жанра. Лачинова ответила, что она боится критики. К тому же составлять исторические записки — это большая ответственность, нужно много изучать, много знать. В то время как роман — жанр более легкий и менее требовательный. Главное — иметь хороший стиль и легкую манеру изложения. Она сказала, что когда станет старше, то, возможно, покинет большой свет, посвятит себя науке и примется за большой исторический труд, соберет записки и мемуары русских офицеров, погрузится в архивы. И напишет работу, которая, она уверена, будет очень интересной». Это были не пустые слова. Через несколько лет после разговора по душам с малознакомой, но симпатичной и всепонимающей англичанкой Лачинова издала под мужским псевдонимом Хамар-Дабанов роман «Проделки на Кавказе», иронично и легко описав тяжелые грехи военной бюрократии, колоритный быт горцев и страдания ссыльных офицеров.

Портрет А. А. Бестужева-Марлинского. Акварель Н. А. Бестужева

Живя в Тифлисе и вынужденно терпя мужа, Екатерина много путешествовала. Изъездила Грузию вдоль и поперек, добралась до Эривани, знала каждый камень древнего Тифлиса и, услышав, что англичанки собираются на Святую гору, предложила их сопровождать.

На Мтацминду поехали вчетвером — Анна, Энн, Лачинова и поручик Владимир Толстой, друг мятежной щеголихи. На дрожках долетели к подножию Святой горы, но дальше пришлось подниматься пешком по крутой, вившейся зигзагом дорожке, по которой, разувшись и сжав в руках крест, брели бледнолицые печальные женщины. Они шли к тому месту, где некогда жил святой Давид и теперь стояла церковь, и там коленопреклоненно просили — кто о суженом, кто о рождении долгожданного чада, кто о взаимной любви. И все плакали. Пожалуй, это было самое романтичное и грустное место Тифлиса.

«Дул сильный ветер, когда мы поднимались. Мадам Лачинова очень устала и задыхалась. Церковь маленькая. Увидели там небольшой коврик, сделанный мадам Головиной и подаренный церкви. Обошли два дома паломниц — с виду похожи на армянские хаты. Пилигримы часто здесь отдыхают и спят — мы увидели двух мирно дремавших паломниц, вероятно утомленных подъемом на гору. Есть поверие, что тот, кто сможет укрепить камень на стене церкви, должен загадать желание, и оно непременно сбудется. Ничего сложного — нужны лишь аргиллитовый глинистый камень и сила рук. Конечно же, у меня и поручика Толстого это получилось. Увидели гробницу господина Грибоедова, русского посла в Тегеране, убитого разъяренной толпой во время мятежа в 1829 году. Пробовали воду из местного источника — прекрасная. И любовались видами».

Там, наверху, Лачинова рассказала им одну историю. Три года назад ее друг Бестужев заказал на могиле Грибоедова панихиду по убитому на дуэли Пушкину. Когда иерей протяжно запел «упокой души боляр Александра и Александра», Грибоедова и Пушкина, Бестужев вдруг понял, что и он тоже «болярин Александр», и в тот момент остро почувствовал, что жить ему осталось недолго. Через три месяца он погиб в стычке с горцами. Каждый раз, когда Лачинова поднималась сюда, она вспоминала эту панихиду, своего неисправимого ловеласа и говорила о нем с нежной, трогательной щемяще-женской грустью. Лачинова была ему многим обязана: «Четыре года назад Бестужев сказал ей, что русскому писателю стыдно писать по-французски, и она, плохо знавшая русский язык, начала его учить. Она пока что пишет дневник для себя самой, копит идеи и мысли для будущего исторического романа. Кажется, она имитирует повестийный стиль не только Вальтера Скотта, но и самого Бестужева, которого считает одним из лучших современных писателей России. Он сочинял исторические романы, к примеру “Аммалат-Бек”, под псевдонимом, кажется, Марлинского. Он был переведен на французский язык. Он и Пушкин, убитый три года назад на дуэли, — лучшие современные русские писатели».

Могила А. С. Грибоедова

Анне было интересно с этой «симпатичной дамой-интеллектуалкой, превосходно владеющей английским языком». Лачинова хорошо знала внутреннюю ситуацию на Кавказе, открыто критиковала местную власть, рассказывала о несчастных декабристах, примечательном типе офицера-кавказца и о том, как быстро здесь шли на повышение — год службы считался за два: «На Кавказе всегда есть возможность себя проявить, чины получают очень быстро — молодой офицер может стать генералом всего за пять лет».

Сионский собор в Тифлисе. Фотография конца XIX в.

Екатерина остро чувствовала, что выходит на верный путь, твердо верила в свою литературную звезду. «Она с детства писала легко. И сейчас работает над историческим романом, но ее отец против — ему не нравится сама идея того, что молодая дама ее возраста занимается сочинительством, тогда как нужно думать о супруге. К тому же она принадлежит высшему обществу. И если она будет упорствовать в своих начинаниях, то ей придется покинуть это общество и не играть больше роли возлюбленной жены. Она принесла мне переведенное с русского на французский язык ее предисловие к запискам некого офицера. И прочла мне немного из своих черновиков к будущему историческому роману — действие начинается в местечке севернее Дербента. Когда она перешла на описание Каспийского моря, я похвалила ее стиль. Все очень хорошо написано и скомпоновано».

Вечером, когда Анна осталась наедине с дневником, она язвительно прибавила: «Чувства ее прекрасны, но французский ужасен».

Лачинова пока не думала публиковаться, считая тексты сырыми, неотделанными. Она боялась критики и родительского вердикта, но больше — реакции начальственного супруга. Екатерина не хотела подписывать его фамилией свои сочинения и подумывала о псевдониме. Между прочим она открыла Анне пикантную тайну: «Сообщила, что лишь однажды опубликовала небольшую повесть, некую историю на целых сто страниц, в “Библиотеке для чтения”, ежемесячном издании. Это было в сентябрьском номере за 1838 год. Публикация вышла под псевдонимом Клеопатры Леонидовой. Непременно спрошу об этой книге у торговца Семена, когда вернусь в Москву».

О религии, в отличие от литературы, Лачинова говорить не любила. Она верила тихо и глубоко, знала обряды, понимала их символику и молилась искренне, чувствуя каждое обращенное к Богу слово. По крайней мере, так показалось Анне. Они вместе ходили на церковную службу. 23 апреля, перед Пасхой, в Великий четверг, побывали в Сионском храме на обряде омовения ног. Там собралось все высокое общество Тифлиса: «Храм Сиони небольшой, но очень симпатичный. Подкупольное пространство освещено 16 узкими окнами в барабане купола. Солнечные лучи создают красивый эффект. Здесь все, в том числе мадам Головина, Скалон, Орлова. Много джентльменов, в том числе наш полковник, поручик Толстой, который говорил без остановки, и это резко диссонировало с набожностью мадам Головиной. Она, ее дочь и мадам Скалон вставали на колени, но все же не касались лбами пола. Священник кряхтел под тяжестью своего облачения из золотой и серебряной парчи. Церемония казалась неким неизбежным обязательством. Каждый из 12 священников дотрагивался большим пальцем правой ноги до воды, налитой в большую неглубокую серебряную емкость. И потом патриарх Грузии, совершавший обряд, разбрызгивал эту воду, благословляя ею паству. Вернулись домой в два часа дня».

С Лачиновой было приятно говорить, особенно о путешествиях: «Она сказала, что разделяет мою страсть, интерес и желание исследовать этот край». Специально для Анны она перевела на французский свои записки о поездке в Эривань и даже принесла показать мужские шаровары, в которых путешествовала. Воистину, она была дамой новых нравов. Кавказ ей очень шел. Но Персию, увы, Екатерина знала лишь по книгам, и знакомых чиновников у нее там не было.

Впрочем, не беда. Листер успела обзавестись влиятельными помощниками — сам генерал Головин и генерал Брайко обещали поделиться советами, связями, составить нужные письма нужным людям. Анна верила в успех экспедиции. Каждый вечер перед сном она вновь открывала карту Персии и уверенно шагала по ней вертким стальным циркулем: «От Тифлиса до Тегерана 1200 верст, 600 верст до Тебриза и 200 верст до Эривани. От Тегерана до Исфахана — 500 верст. Семь месяцев в пути. Восемь лошадей. Трое персидских слуг. Тысяча дукатов — на первое время. Ах, я ведь еще не учла палатки. Нужно все еще раз обдумать и пересчитать».

Время шло. Начался май. Стало жарко. Но о Персии никаких вестей — ни от кого. Генерал Головин сказался «ужасно занятым на службе». Его супруга с большими связями в Тебризе и Тегеране никаких бумаг не составила. Вице-губернатор Безак, хваставший безотказным другом-армянином, лишь грустно вздыхал и отмалчивался. Его приятель, чиновник Алексей Крузенштерн, высокомерно рассуждал о том, что весной в Персии выпало много снега, дороги размыло, они лишь к июню просохнут и посему англичанкам следует подождать. Вернувшийся из Тебриза родственник генерала Дюгамеля, полномочного министра при тегеранском дворе тоже их отговаривал — опасно, сложный переезд, дорога отнимет все силы. Полковник Брусилов, не робкого десятка, кавалерист, горячая голова, советовал им хорошенько все обдумать, а лучше отложить путешествие до сентября. Бумаг никто не дал. Письмами от влиятельных лиц не обеспечил. «И значит, Персия пока отменяется», — подытожила Анна.

Кто и в каком разговоре помянул о Баку, она не помнила. То ли у Хвостова в гостях. То ли Брусилов сочувственно подал эту идею. Или, быть может, супруга генерала Головина… Но название прозвучало, и потянулись вязкие, словно сладкий виноградный сок, разговоры о ханстве, Шемахе, баснословных ширваншахах, огненных фонтанах, желтом песке, резных древних камнях Баку. Хвостов сказал, что ехать туда недолго. Брусилов добавил, что дорога безопасна и удобна, лошадей можно взять почтовых, на всем пути есть станции. И все в один голос уверяли: это путешествие — приятная увеселительная прогулка. А раз так, решено — они едут в Баку!

Они видели спавший в лиловом тумане акварельный призрачный Коди, реку Храм с гибким, словно циркачка, мостом, три белые горы, три ватные шапки повелителей подземного царства. Они видели холмистые берега Куры с катышками кустарников, золотисто-зеленые равнины в изумрудной пенке вязов и фундука, сточенные резцы древних башен и маленькие церквушки меж ними, райских сине-оранжевых птичек, проворно взбиравшихся по шатким горбам дремавших у пыльной дороги верблюдов. Они видели бедняцкие соломенные сакли с крышами из дырявых корзин — в них коротали бесконечный свой век полуголые старухи с обвисшими сморщенными грудями. Старухи шамкали беззубыми ртами, улыбались и удивленно щупали их одежды.

Были пятнистые стада коз и овец, золотистая пыль пустынного вечера, сочившийся гранатовой кровью закат и дивный пестрый сон, похожий на ковер ширваншаха. Была ночь. Было нежное, словно миндальное молоко, утро. И был жаркий день. Бурные реки и переправы, горы, словно фараоновы пирамиды, Гянджа и Шемаха, сиренево-синие степи и черные хаты, бусами нанизанные на путаные нити троп. Были базары и караван-сараи, жемчужные горы риса и горы тысячи солнц, тысячи глянцевитых лепешек, янтарные финики и тяжелые фиолетовые пироги из переспелой медовой сливы, усыпанные миндальными мухами. Были дрожащие силуэты шелковых женщин и смуглые шоколадные старцы с огненно-красными бородами и ногтями оттенка шафрана. Были Мараза и Доренчи и упокоенный Каспий в молочно-зеленом тумане. Были неистовое синее небо, зной, жажда и обжигающий чай. В 15 часов 25 минут 18 мая англичанки добрались наконец до каменных древних ворот. За ними начинался Баку.

Этот город находился на 40°21’ северной широты и 67°30’ восточной долготы. Но остальное в Баку не подчинялось логике цифр. Никто не знал, когда он основан, сколько в нем улиц, домов и людей. Карманными часами здесь пользовались лишь комендант и начальник полиции. Остальные вставали с рассветом, ложились с закатом и жили по крикам муэдзинов, звеневших с ажурных резных «шэрэфэ», балконов мечетей.

Топографических планов жители не ведали — они лениво шаркали по изломанным каменным лабиринтам, видя свой путь сердцем, чувствуя, где повернуть и сколько еще осталось пройти. Расспросы потерянных иностранцев их пугали, лишали дара речи — они усердно и широко разводили руками, тыкали одновременно куда-то на север и куда-то на юг, потом сдавались, беспомощно махали и плелись дальше в ритме своих умных сердец, верных своих компасов.

Никто не знал названий улиц и площадей. Баку был так стар и столько раз менял владельцев, что давно уже перестал запоминать все те замысловатые восточные имена, которыми без конца одаривали его призрачные, полутемные глинобитные тропы. Когда сюда пришли русские, закоулки раззвонились колоколами, сделались николаевскими, михайловскими и александровскими. Но логичнее город не стал. И в этом была его восточная древняя прелесть. Баку открывался лишь тем, кто умел ждать, кто терпеливо и нежно, слой за слоем, смысл за смыслом его разгадывал — не умом, а легким, чуть влюбленным сердцем.

Но это был не ее город. Он показался Анне слишком непонятным, путаным, диким, слишком древним, чтобы стать просвещенным, слишком мудрым, чтобы жить по цифрам. Сюда, однако, следовало приехать хотя бы ради этих серо-желтых руин, погребенных под пеплом потухших солнц и основательно, от души замусоренных.

Вид города Баку с западной стороны. Ксилография Е. Гогенфе

Переулки Ичери-шехера, Старого города, словно вылепили из навоза и глины. В майский полдень, когда температура поднималась до немыслимых 30 градусов, они наполнялись белой горячей пылью, облеплявшей лицо, волосы, одежду, проникавшей в поры кожи, легкие, кровь. Они были камерой пыток, в них можно было сгореть заживо или задохнуться от испарений. Всюду лежали горы навоза и жадно роились жирные мухи. Из темных крысиных закоулков несло овощной гнилью и рыбной тухлятиной. Коты истошно орали и носились за тенями истлевшего знойного пепла.

Энн и Анна быстро выбрались из лабиринта и оказались точно там, куда указывала их военная карта, — в самом сердце Ичери-шехера. Там стоял дворец ширваншахов, великих правителей и сластолюбцев, ценителей персидской поэзии и обнаженного женского тела. Впрочем, жизнь их, роскошная, пышная, осыпанная драгоценностями, овеянная легендами, словно шелками, осталась в изустных народных преданиях. Дворцы обратились в желтые унылые короба, и лишь тонкий, чувствительный, с отзывчивым сердцем знаток мог сказать, что из них было «андеруном», покоями ширваншахов, что «диван-ханэ», залом приемов, что банями, а что заветным гаремом. Рядом с утлыми коробами стояла шахская мечеть, возле нее — другая, со стройным минаретом и надписью, объяснявшей, что это великолепие создал по воле Всевышнего великий правитель Ширвана, шах и строитель Ибрагим Феррух Есар Оглу. Теперь каменные красавицы принадлежали русскому военному ведомству, и оно нашло им достойное применение: «В мечети сделали склад, там хранят ружья, шашки и солдатское обмундирование, которое уложено в бочки из-под пороха».

Мечеть в Баку. Открытка начала XIX в.

Ханский дворец в Баку

Подруги петляли по каменным желтым коридорам — Анна с картой, Энн — с компасом. Двигались на юго-восток, к морю. Мужественно терпели жару, вонь и мух. По дороге оценили печальную прелесть Сынык-кала, древней мечети, израненной русскими пушечными ядрами. Вышли наконец к Девичьей башне. С нее, согласно легенде, бросилась в море несчастная дева, не желавшая стать любовницей своего обезумевшего отца. Прошлись по набережной, рассмотрели серебрившиеся в дали острова Нарген и Вульф. В конце прогулки Баку подарил им теплый весенний дождь и двойную радугу: «Одна — мощная, красивая, словно арка, вторая — меньше, не так ярка, но столь же красива. Впервые вижу такое явление — двойную радугу».

Они жили рядом с базаром. И вечерами там бродили. Ничего особенного не нашли — все тот же плутоватый, горло дерущий, вечно обманывающий Восток, мешанина костюмов и языков, звуки торга и звуки работы и горы разного сомнительного и пряного товара — как всюду в этих крикливых диких краях.

Подарки от Чекмаревой

Комендантом города был полковник Чекмарев, до мозга костей военный, но знавший толк в красотах женских и красотах застольных. Каждую неделю он проводил по петербургской традиции журфиксы и по московской традиции — пиры. Голодным никто не уходил. Супруга полковника, Екатерина Глебовна, по традиции провинциальной лично составляла меню, командовала на кухне и кое-что приготовляла сама. Узнав, что в город пожаловали англичанки, тут же лично пришла к ним в гостиницу засвидетельствовать свое почтение. Плюхнулась в кресло, наболтала дюжину глупостей, отхлебнула из вежливости пустого чаю и отметила про себя, что обе они ужасно измучены, бледны, худы и похожи на заблудших в горах белых коз. Ей стало так их жаль, что в тот же день она прислала иностранкам «сливок, масла, маринада из птицы, нечто, похожее на колбасу из рыбы, кусок пирога из мяса птицы и две порции заварного крема».

Ежедневно утром, в обед и вечером добросердечная полковница Чекмарева отправляла подругам пышные корзины яств — хлеб, колбасы, головы сыра, пироги с жирной начинкой, жареных рябчиков, ватрушки с сыром. И каждый день, принимая их у себя, кормила бесконечными историями и пичкала едой. И какая это была еда! Супы говяжьи и супы куриные, заливное из свежевыловленной рыбы, каши из булгура, плов с шафраном, нутом и сухофруктами, картофель с жирными колбасами, горошком и зеленым салатом, телячьи головы, бычьи хвосты, ножки ягнят в остром бакинском маринаде, десятки пирогов с яйцом и шпинатом, мясом и куриной требухой, капустой и молодым картофелем, яблоками и творогом. Все это гости заливали белым вином и породистым шампанским Ruinart. На десерт подавали ватрушки, миндальные пряники, кофе, мадеру и любимый заварной крем, коронный десерт царицы застолий, полковницы Чекмаревой.

Между прочим она поделилась с заблудшими козами кое-какими кулинарными секретами. Листер их записала: «Соус от Чекмаревой на 4 или 5 персон. Взять 8 яичных желтков, хорошо взбить, добавить 2 чайные ложки сахарной пудры (расчет: по 2 ложки пудры на каждый желток), взбить до однородной массы. Затем включить спиртовку, поставить маленькую сковороду, влить туда массу, добавить 1 стакан вина или два стакана малаги, мадеры или другого похожего напитка — все это немного потушить, потом остудить и подавать. Этот соус очень понравился Энн — Чекмарева его подавала вместе с куриным мясом, но его можно подавать и с дичью, пудингом, спаржей, салатом и прочим. Рецепт паштета от Чекмаревой. 4 фунта муки, 2 фунта топленого масла — делаем тесто. Выкладываем часть теста вниз и на него слоями — начинку. Сначала — слой тушеного мяса, затем рыбу, затем мясо птицы с требухой, поверх — слой из креветок, кусочков яиц и сверху — мелко нарезанный фенхель. Потом еще один слой тушеного мяса, закрываем начинку тестом и запекаем в печи 45 минут. Этот питательный пирог называют здесь pastet. Он хранится две недели. Тушеное мясо для начинки она, кажется, делает так же, как его делаем мы в Англии, в горшочках. Для начинки можно использовать говядину, баранину или любое другое мясо».

За столом у Чекмаревой англичанки не только ели, но и вкусно беседовали — о многом, но чаще о дамском: базарах, журналах, тканях, погодах, модах и, конечно, кулинарии. Полковница говорила с той же поспешной жадностью, с которой ела. Анна едва поспевала за резвым бегом ее хаотичной (очень женской) мысли — факты срывались с уст неутомимой полковницы, словно шелуха жареных семечек. Анне хотелось запомнить и записать все — цены на шелка и абрикосы, названия украшений и замысловатые имена купцов, когда у них начинается сезон балов и когда сезон ветров, как ехать на арбе, не повредив костюма, торговаться с армянином, не повредив ума, и слезать с верблюда, не повредив дамской репутации.

«Она показывала нам свои шали и между прочим одну, которую назвала engelsheil — турецкая мануфактура, из верблюжьей шерсти, такие носят дамы в Турции, сказала, что ей нет сноса». Чекмарева хвасталась своими полувосточными вещами и великодушно оставляла их, чтобы мисс Уокер сняла для себя мерку: «Все утро Энн и Чекмарева были ужасно заняты — до и после завтрака они раскраивали и шили kaksiveika, кацавейку, тип короткой широкой турецкой шубки, по образцу и меркам кацавейки мадам Чекмаревой».

Они говорили и о поездке в Персию. Полковнице их планы показались смелыми, но реальными. Среди ее знакомых, между прочим, было немало столь же храбрых дам, путешественниц и военных: «Чекмарева рассказала, что в Петербурге сейчас живет примечательная особа, писатель и улан, служившая под началом полковника Брусилова. Император Александр I лично наградил ее орденом Cвятого Георгия (если я правильно услышала). Ее женскую фамилию Дурова он повелел заменить на мужскую — Александров, в свою честь». Анна покачала головой — увы, они не встречались с ней в столице и даже ничего не слыхали. И про себя пожалела, что упустила пикантную возможность посмотреть на даму-офицера. Впрочем, они еще доберутся до Петербурга — там их приятели, там ее Софья. В следующий раз она непременно пожмет мужественную руку госпоже Александрову.

Чекмарева, щеголиха и модница, держала гарем ушлых, змееподобных торговцев, сребролюбивых, угодливых и послушных, словно ханские наложницы. По хлопку ладоней они сказочным образом возникали в покоях полковницы вместе с бездонными коробами, откуда вытягивали парчу, меха, извлекали ковры, золото, витражи, опахала, серебро, зеркала, волшебные восточные драгоценные камни всех оттенков, названий и форм: «Ювелир показал мне кольца, перстни, наперстки, украшенные эмалью, — по 9 рублей серебром за штуку, прелестную эмалевую кружечку — за 30 дукатов или 90 рублей серебром. Мадам Чекмарева лично помогала нам выбирать драгоценные камни (изумруды и рубины) и упорно торговаться. В конце концов мы остановились на 13 дукатах и 1 рубле серебром за брошь, которую он обещался сделать за 10 дней… Потом пришел человек с тканями “тармалама” — я купила один отрез (14 аршин), он просил 30 рублей серебром, я сопротивлялась, возражала и в итоге купила отрез за 28 рублей серебром… Потом пришел какой-то индиец с кольцами из черепахового панциря. Я взяла одно — на время, попробовать его в носке. Потом вновь пришел ювелир — принес сделанную брошь — не такая красивая, как я ожидала: две персидские буквы со знаками (гласные буквы) и точками. Синие буквы на белой эмали, а должны были быть золотыми, но я выразила мое удовольствие и заплатила 40 рублей серебром».

Чекмарева знала все базары и всех на базарах. Она вечно что-то придумывала, устраивала званые обеды, экскурсии и увеселительные поездки — развлекала себя и гостей как могла. 20 мая отвезла англичанок в Общественный сад на обряд благословения святой водой. На следующий день пригласила на церковную службу в честь святого Николая, оказавшуюся длинной, монотонной и ужасно неинтересной.

Двадцать третьего мая подруги вместе с неутомимой Чекмаревой поехали смотреть на бриг «Аракс», стоявший в бакинской бухте. Их сопровождал командир корабля, капитан-лейтенант Владимир Фофанов, — крупный, рыжий, грубый, дравший с команды три шкуры. Меж собой матросы называли его Фофан, кляли последними словами и пугали молодых, еще не покалеченных «крючков» рассказами о том, как он педантично, одним богатырским ударом вышибал десяток зубов, как сек за любую оплошность и какие увеселения устраивал — скручивал провинившихся в веревочные мешки и подвешивал на реях, и так они висели час, два, иногда сутки. Эту капитанскую умору матросы прозвали «райскими садами Фофана».

Рыжий капитан-лейтенант помог гостьям взобраться по трапу и провел по бригу. Листер не могла ни к чему придраться — все вычищено, вымыто, отполировано, будто «Аракс» спустили на воду только вчера, хотя он крейсировал уже год: «Всюду чистота и хороший порядок. 12 орудий, но гнезд 14. Помимо Фофанова здесь еще 3 офицера, 40 матросов, хотя фактически 35 — пятеро отправлены на берег обставлять дом капитана. Бриг очень хороший, вместительный салон, хорошая спальня рядом с кают-компанией для Фофанова и его супруги, дамы 21 года, — они женаты 6 лет. В каюте Фофанова два книжных шкафа с французскими переводами Байрона, Вольтера, Руссо и т. п. У каждого офицера своя каюта. Один из них, мичман [Машков], хорошо рисует, он сын художника, создавшего картины о Польской кампании. Мичман также собирает раковины и принес несколько коробок с ракушками, найденными у Каспия. Фофанов выбрал и подарил мне несколько. В их кают-компании я не могла распрямиться — низкие потолки. В кормовой части брига есть большая кухня с очагом для готовки, а также маленькая каюта шкипера и счетовода. В трюм не заглядывала».

Еще Анне очень хотелось побывать на нефтяных промыслах в селе Балаханы, о которых столько писали в газетах. Чекмарева все быстро устроила и поехала вместе с англичанками, прихватив за компанию Фофанова. Когда их дрожки наконец остановились, Листер проворно соскочила, взяв с собой только инструментарий — термометр, пинцет, пару колбочек, ватку и сантиметр. Энн она оставила на попечении полковницы и учтивого огненно-рыжего капитана.

Листер вновь почувствовала научный азарт — бодро перебегала от колодца к колодцу, рассматривала, промеряла, обнюхивала, вливала коричневатую жижу в пробирки и все увиденное и обмеренное скрупулезно фиксировала в записной книжке: «Подошли к двум строениям. В одном несколько скважин или резервуаров (неприродных), куда нефть доставляют и где ее хранят. Второе здание соединено с первым подземным дренажем, расходящимся на несколько рукавов и заполняющим одновременно несколько резервуаров. Устроено все изобретательно и экономно по проекту майора Воскобойникова, который сейчас находится в Баку. Каждый резервуар спроектирован так, чтобы его можно было заполнить доверху. Здесь имеются три резервуара для нефти — на 25, 5 и 10 хальваров соответственно. 1 хальвар = 20 пудов, 1 пуд = 40 фунтов русских или 36 фунтов английских. Дистиллированная нефть стоит 3 рубля за пуд, «черная», то есть природная, неочищенная, = 2 рубля за пуд. В год сейчас добывают нефти: около 500 хальваров из моря и 1200 хальваров из подземных источников. Получают годовой доход 130 тысяч серебряных рублей, исключая оплату труда рабочих, починки и т. п. (что составляет 22 тысячи серебряных рублей в год)… Рядом есть караван-сарай или здание для хранения белой нефти — ее хранят в жбанах (кувшинах), похожих на персидские амфоры, в каждый помещается половина хальвара… Примерно в одной версте отсюда находятся 85 природных нефтяных скважин в радиусе 5 верст — они отделаны деревом, каждая размером 2 на 6 квадратных фута. В год производят нефти на 1 миллион рублей ассигнациями. Подъехали к скважине в 14 саженей (туазов). Она дает 14 пудов нефти в день. Если человека или собаку опустить в нее на 4 туаза, они умрут. Мы видели, как человек готовился к спуску в скважину, и я рассмотрела его дыхательный аппарат — это длинная металлическая трубка и кусок ткани, смоченный маслом. Меня очень удивил способ спуска рабочего — с помощью барабана с двумя лебедками, к которому была привязана веревка, а другой ее конец завязан узлом под подбородком несчастного. В одной руке он держал дыхательную трубку, а другая во время спуска оставалась свободной. Потом, когда приходило время его поднимать, рабочий внизу кричал словно от горя — и его тащили наверх. Вид у него был крайне несчастный — и это можно понять, ведь веревка вокруг шеи может его задушить. У них здесь все еще нет стальных муфт карабинов, к которым можно было бы пристегнуть рабочих для спуска. Мне сказали, что за каждый бочонок мазута, который трудяга достает из скважины, он получает 1 рубль серебром».

И тут ей снова напомнили о времени — о том, что уже пять часов, что все устали, особенно госпожа Чекмарева — та сидела поодаль, в тени, на шатком ящике, красная, полная, отдувалась, обмахивалась платком, утирала лицо. Уже пять — нужно спешить. Их ждали неугасимые огни и молчаливые стражники, индусы с шоколадной кожей и горящими как уголь глазами.

Нефтяная добыча в Баку

Атешгях, Дом огня, мощный каменный храм, был возведен два столетия назад. При нем жили индусы — грелись у пламени, убедительно камлали в своих кельях на потеху доверчивым туристам, получали за глубокомысленное мычание щедрые подаяния и еду. Огни горели повсюду — и внутри Атешгях, и на десяток верст вокруг. Казалось, солнце никогда не заходило. Горизонт был в вечном пожаре, и над ним, высоко, в густом сиреневом поднебесье, колыхались, танцевали, облизывали стальное лезвие оттоманского месяца оранжевые языки божественного неугасимого пламени.

Багровая, распаренная госпожа Чекмарева, терпя жажду и ноющую боль в одутловатых ногах, с трудом вылезла из дрожек и, переваливаясь гусыней, повела англичанок показывать «храм чертей» — так его величала: «Со стороны он похож на крепость. Побеленные стены. Над входными воротами (очень узкими, всего 4 или 5 футов шириной) находится квадратная башня [балахана], окруженная по периметру деревянным балконом, в ней — чистая небольшая комната для гостей, с диванами и коврами. Храмовая площадь окружена многоугольником стен с волнообразными зубцами, здесь расположено около 21 кельи. В одной из них мы выпили чаю. Есть здесь келья для приема пищи, четырехугольная, с куполом и маленьким отверстием в нем, со скамьями, покрытыми коврами, и спальным местом. В ней очень жарко от огней. Во дворе есть два источника огня, превращенные в печи, и на одной из них человек жарил себе лепешку. Покрытие двора каменное, из застывшей лавы. В центре построен квадратный в плане храм с четырьмя трубами, из которых вырывается пламя. И в центре — алтарь с неугасимым огнем. Один индус, чтобы нас развлечь, плеснул на него ковш с холодной водой — пламя потухло, но в следующий же момент снова возгорелось. Оно красного цвета. Зашли в одну келью посмотреть службу. Вначале нам предложили кусочки сахара, разложенные на блюде, — за каждый следовало положить один серебряный рубль. У главного священника на лбу был нарисован символ — красный язык пламени между двумя черточками (это знак огня). Он пояснил, что поклоняется прежде всего Кришне, самому ужасному из триады индуистских богов, двое других — Рама и Вишну. В келье были еще два священника — один выглядел особенно серьезным и набожным. Здесь всего несколько небольших фигурок божеств, один колокольчик, две или несколько фигурок Кришны, а также раковина, в которую один из священников несколько раз подул, произведя резкие разнотонные звуки, а остальные били в цимбалы. Госпожа Чекмарева стала все трогать, и я увидела, что священники сразу быстро унесли все фигурки и тщательно вытерли раковину после того, как к ней притронулась Чекмарева. Потом мы перекусили холодным мясом и квасом. И отправились в сад, который индусы поливали из колодца, находящегося здесь же. Когда один из нашей компании зажег солому и бросил в колодец, произошел взрыв, будто зажегся фейерверк. Наши мужчины сказали, что это, вероятно, из-за сульфида, собиравшегося на поверхности колодезной воды».

Храм огнепоклонников. Иллюстрация из энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона

В отель англичанки вернулись под вечер, совершенно вымотанные солнцем и лошадьми. Только переменили платье, как раздался стук в дверь, и ситцевый приглаженный мужик с извиняющейся сладкой улыбкой протянул корзину, в ней был ужин от заботливой Чекмаревой («добрая душа!»). Они в два счета расправились с жирным слоеным пирогом, яйцами, отварной домашней курой, пирожными и отличным бакинским белым вином. На дне корзины Анна заметила темную хорошо запечатанную бутыль с запиской от полковницы — это бутылка белой нефти, сувенир о поездке в Балаханы. Какие все-таки русские замечательные, внимательные, душевные, думала Анна, готовясь ко сну.

Она чувствовала, что с каждым днем все больше влюблялась — и в эту многоликую страну, и в ее многоликих ласковых и диких людей. И было бы так хорошо пожить здесь подольше — в Москве или, к примеру, в Одессе. Или сперва перезимовать в Крыму, а потом — в Петербург и Москву. Нет, все же сперва в Персию — 600 верст до Тебриза, 200 до Эривани. Хамадан, Тегеран… С Исфаханом на устах Анна заснула.

В гареме Хаджи-бабы

И все же Листер хотелось больше пряностей, больше чувственного Востока. Баку ведь не только город вечного пламени, руин и липкой пыли. Здесь жили просвещенные по части наслаждений мусульмане. На базарах торговали пошлыми копиями чудных эротических миниатюр, арабских и персидских. Вечерами пузатые баи перегоняли по темным улицам, словно овец, стада послушных жен в черных молчаливых шелках, которые они оставляли вместе со стыдом в прихожих своих просторных, изукрашенных росписями и коврами домов. Ей говорили, что все они выучены огненным танцам страсти и кое-чему такому, что даже прожженные знатоки наслаждений не в силах описать. Это стоило увидеть. Листер обратилась к безотказной Чекмаревой — говорят, будто бы в Баку есть гаремы, куда пускают дам и где можно увидеть танцы наложниц за достойное вознаграждение. Конечно же есть, затараторила комендантша, она сама видела их не раз и непременно все устроит. Вскоре Листер и Уокер получили из дома Хаджи-бабы приглашение: он и его верные жены готовы принять их у себя.

Хаджи-баба, уважаемый бакинский купец, первый богач, жил неподалеку от Балаханов, в роскошном, безразмерном и вальяжном, как он сам, доме. Всюду позолота, ковры, изразцы, витражи — истинный рай под надежной защитой чугунной ограды и швейцарских замков. Гарем стоял чуть в стороне от дома, в саду. Сюда хозяин приводил лишь избранных — влиятельных лиц, деловых партнеров и туристов с громкими именами и тугим кошельком. Представление стоило недешево. Но Листер не торговалась — платила все равно Энн. Она так хотела увидеть танцы, так уже истосковалась по красивому, гибкому, чувственному женскому телу.

У входа в имение бабы их встретил прелестный кудрявый мальчик и плавным восточным жестом пригласил следовать за ним. Прошли через прохладный сладко пахнувший розами сад и вошли в гаремный театр Хаджи. Покои были погружены в загадочный, хорошо срежиссированный полумрак. Окна прикрывали пестрые портьеры, на стенах и полах — ковры. Мальчик предложил сесть в кресла. И тут же по звонкому хлопку слуги внесли столики, расставили угощения — орехи, янтарный изюм, рахат-лукум, халву и золотистый урюк, в котором медленно угасало вечернее солнце Баку.

Вдруг вспыхнули свечи. В дальней комнате послышался тихий шепоток, и, словно из-за туманных кулис, шурша шелками и тихо звеня серебряными подвесками, одна за другой выплыли двадцать наложниц, встали в ряд и позволили себя рассмотреть: «Из них лишь две или три симпатичные, остальные — совсем не красавицы. Одеты в широкие шелковые брюки, едва видные под длинными алыми юбками, в куртки с кружевами и в чадры. На них также были ожерелья и браслеты, на головах — специальные украшения и большие в китайском вкусе серьги. Грудь прикрыта круглыми пластинами — 3 дюйма диаметром каждая, с рубинами, изумрудами, эмалью и золотом».

Наложницы послушно стояли, звенели украшениями и хлопали бархатистыми, жирно накрашенными ресницами. Листер обратилась к мальчику — пусть они станцуют что-нибудь грузинское. Тут же раздались требовательные хлопки — один длинный и пара коротких. Девы хорошо их поняли. Расселись вдоль стен. Вперед выбежали самые молодые и проворные, лучшие этуали театра Хаджи, взялись за руки и медленно закачались, задвигались влево и вправо, поворачивая головы, поводя плечами, встряхивая пышными бедрами. Но все это было не то и не так — скучный танец механических кукол, без чувства, без тела. Анна жидко похлопала. Наложницы отошли во тьму туманных кулис.

И вдруг — словно пронзительно-высокая нота, словно огненный крик тишины, словно выстрел в продрогшем парке — из темноты вылетела алая искра, метнулась к ним под ноги — в шелковых с медными блестками шароварах, в легкой, воздушной блузе, в тяжелых серьгах и тусклом монисто — девушка, почти еще девочка, маленькая, верткая, острая. Упала ниц, легонько затрясла хрупкими, овеянными газаром плечами и стала медленно подниматься, вибрируя животом, плавно перебирая руками, и от каждого движения вспыхивали на ее пальцах серебряные перстни. Она отбежала, обвела темноту глазами, приглашая покорных наложниц в свой танец, и те окружили алую искру полукольцом, захлопали в такт, заданный ее вертким, гуттаперчевым, полуобнаженным телом.

Она, верно, танцевала так каждый день — для щедрых иностранных гостей. Кидалась к их ногам, заученно извивалась, играла, поводила плечами. Но Анне хотелось, чтобы эта девочка танцевала лишь для нее. Лишь для нее заманчиво улыбалась сквозь газовую пелену накидки, умело переливала руками, красиво откидывала тяжелые черные косы, изгибалась циркачкой, касаясь затылком пяток парчовых бабушей. Лишь для нее звонко щелкала пальцами («Это знак — она испытывает ко мне интерес!»), ласково играла бедрами, обнажала нежный пупок, волновалась, часто дышала, вновь падала на кроваво-красный ковер и билась в любовных конвульсиях под влажные аплодисменты (Листер, кажется, даже присвистнула). «Перед нашим уходом она обнимала госпожу Чекмареву две или три минуты, меня — в половину меньше. Она обещала прийти навестить нас и на время забыть о религии и о своем мусульманском пророке». Но она не пришла. Она осталась сбивчиво танцующими буквами в дневнике Анны и ранящими обжигающе-алыми искрами в ее цепкой памяти.

Снова в Тифлисе

Они выехали из Баку 26 мая, в четыре часа дня: «Дул сильный ветер, было много пыли». В Старой Шемахе Анна долго изучала путаные шелковые узоры, что плели день-деньской сутулые ткачи с красными, уставшими от солнца и работы глазами. Она задумчиво водила пальцами по истертым ветрами прихотливым арабским буквам могильных камней. Прохладно хлопала неповоротливым баядеркам в пропахшем туристами гареме. Рассеяно бродила по какому-то монастырю. Потом с Энн пили чай, жевали изюм.

И снова была дорога, сильный ветер и много пыли. И Листер вновь думала о Персии, которая оставалась где-то там, вдали, мерцала призрачным морем в пустыни, переливалась изумрудами и бирюзой, истаивала над горячим расплавленным горизонтом. От Шемахи до Тебриза — 500 верст. От Гянджи до Тебриза — 510 верст. От Товуза — 530 верст. Они возвращались — и Персия вновь отдалялась. И теперь ее образ теснее сплетался с игривыми, гибкими, обманчивыми, как мираж, танцовщицами — с юной наложницей Хаджи-бабы и той, самой бледной и самой прекрасной, что растаяла в фиолетовом теплом небе полуночного хмельного Тифлиса.

Вид на Коническую гору из станционного дома в Акстафе. Рисунок Анны Листер, сделанный во время возвращения в Тифлис из Баку Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/120

Они вернулись в свой отель на Штабной площади. Ничего не изменилось — канцелярское унынье, восточная лень, верблюды, шелудивые псы. Жарко, пыльно и зелено. Сладко пахло магнолией и свежим пури. Они отдыхали — вечером бродили по саду Головиных, потом сидели с ними на открытой веранде, пили ароматный чай с вареньем. Генерал Головин оказался приятным и тонким собеседником. Много рассказывал о Кавказе, горах, Алазанской долине, башнях Сванетии, о монастырях, прятавшихся за серыми облаками, и отшельниках, будто вытесанных из камня, ругал путешественника Гамбу и хвалил путешественника Дюбуа, почитал Кавказ важнее Италии, Египта и Греции. Сообщил между прочим, что пишет книгу о местной археологии. «Я выразила надежду, что эти весьма интересные записки будут опубликованы. Он сказал, что, если будет время, непременно их издаст. Я еще ни с кем не говорила так интересно и душевно, как с Головиным. Замечательный, умный, талантливый человек».

Энн и Анна катались по хорошо знакомому, почти родному Тифлису, поднялись на Мтацминду, бегло осмотрели церковь Метехи на противоположном берегу Куры, заехали в немецкую колонию, увидели, как быстро и сноровисто ткали там шелк. Гуляли по ботаническому саду, крепости Нарикала и обедали у знакомых, не таких, впрочем, щедрых, как в Баку. Знакомые отвезли их в тифлисские бани: «Общественные расположены близко к берегу реки, а государственные — выше по улице, дальше от реки. В одном помещении две бани. Цена = 2 абаза за 1 час. Есть государственная баня для солдат, цена = 20 русских копеек ассигнациями за 1 час с каждого. В ней могут одновременно мыться 20–25 человек — она полна народу, очень шумная. Самая лучшая баня — с куполом, персидского типа, старинная, с двумя колодцами — купол с пятью отверстиями: одно в центре наверху и четыре ниже по куполу. Все бани горячие. Пробовала воду в двух — сернистая, тепловатая, мне показалось, что она везде одинаковая, хотя Георгий сказал, что в государственных банях вода горячее».

Тифлисские бани. Фотография конца XIX в.

Поздно вечером, после прогулок и ужина, Анна запиралась в своей комнате и садилась за карту — с циркулем, карандашом и хаосом неразобранных, необдуманных мыслей. Куда же дальше?

В Персии сейчас жарко, к тому же никто не обеспечил их письмами. Придется перенести поездку на осень. В запасе несколько летних месяцев, которые нужно провести с пользой. В Кахетию? Это от Тифлиса на северо-восток и потом южнее. Симпатичное место. Госпожа Брайко, жена коменданта, рекомендовала там побывать. Из Тифлиса в Алазанскую долину проложены две дороги. Одна — менее удобна, но живописна. Супруга генерала Коцебу путешествовала как-то по ней — вояж непростой, но приятный. Кругом — романтичные руины, монастыри, башни, церквушки. Приветливые монахи пекут хлеб, делают сыр, угощают добрым вином. Они с Энн не пропадут. Нужно опасаться только лезгин — дикари лавиной бросаются с гор в долину, жгут, режут, уводят в полон. Потребуется эскорт — казаков пять или десять. И нужны письма — Головины и Безаки обещали помочь. Лачинова, «добрая душа», предупредила: на почтовых станциях ничего, кроме лошадей, нет — ни матрацев, ни мыла, ни еды. Все это придется вытребовать у местных начальников…

Анна бродила циркулем по карте. Из Тифлиса до Сигнахи — 100 верст, путь легкий, удобный — колеса кибитки выдержат. Но оттуда дорога разбитая, ехать придется верхом. В двух верстах от Сигнахи — женский монастырь и церковь с мощами святой Нины. Оттуда — 25 верст до урочища Карагач. Там можно остановиться у монахов, дня на два, посмотреть крепость царицы Тамар. От Карагача до Телави — 25 верст, рядом — прелестный монастырь Алаверди. В семи верстах от Телави живут их знакомые, князья Чавчавадзе. Они их радушно примут. И оттуда — назад, в Тифлис. Или…

Им говорили, что западная Грузия живописнее восточной. Там монастыри, церкви, крепости, горные вершины Шови (три-четыре тысячи метров, вдохновляюще опасно), вечные снега Ушбы, ледники Риони. Там природа дика, неистова и своенравна, лишь для смельчаков и завоевателей — то есть для Анны Листер… «Решено — мы едем в Кутаис! Оставим там наших Георгия и Домну и поедем дальше. Генерал Брайко обещал выдать бумаги для проезда в Имеретию и Мингрелию…»

Потом она еще подумала, поводила циркулем по карте и приписала в дневнике: «Между прочим, из Кутаиса мы сможем доехать до Эривани». Оттуда — 450 верст до Тебриза. Ее снова тянуло в Персию. Она опять думала о Тебризе, Исфахане, Тегеране, вспоминала пустынное серебристо-бирюзовое море на горизонте и мерцавший сказочный град в блестках солнц и улыбок обманчивых баядерок. Они доскачут в Эривань из Кутаиса, переждут жару и в конце сентября пересекут наконец границу между Россией и Персией, миром дольним и прекрасной мечтой…

Или сначала в Мингрелию? Или в Сванетию и потом к Черному морю? Переждать жару в Одессе и дальше в Батум? От Батума до Гумры — 300 верст. От Гумры до Эривани — 120 верст. Или взять левее — посмотреть озеро Севан и потом уж в Эривань… Циркуль выстукивал сбивчивый ритм по топографической карте. Мысли снова путались, цифры рассыпались. Анна ничего не могла решить, не знала, куда же дальше. Три летних месяца до сентября, 90 дней до осени, до Персии. Где-то их нужно провести, что-то еще увидеть. Они поедут в Кутаис — это уже решено. Но там она точно должна все обдумать и пересчитать. А Энн…

Энн в это время была совершенно счастлива. Гуляла, готовила, кроила пальто по чертежам Чекмаревой, что-то тихонько напевала. Уже неделю к ней приходил местный мастер, немногословный грузин с хитрым прищуром и умными руками — учил плести кружева. И у Энн получалось все лучше, за пару уроков она смекнула, как обращать неподатливые серебряные нити в тончайшие сеточки. Ей было в Тифлисе так уютно, так спокойно, она никуда не хотела и тихо надеялась, что Анна скомандует наконец отбой, что они поживут здесь немного и ранней осенью вернутся в Британию. И когда услышала, что они едут в Кутаис, — раскричалась и расплакалась. Листер, привыкшая к ее эскападам, даже бровью не повела — холодным жестом брезгливого экзекутора предложила Энн чистый платок и записала шифром в дневник: «Поездки и деньги — это всегда несчастные темы наших разговоров. На меня словно находит грозовое облако. Я пыталась ей объяснить, но она не хотела слушать… Я успокоила ее — мы поедем в горы, потом на Черное море, в Крым, из Одессы вернемся в Москву и оттуда — домой».

Энн успокоилась с быстротой капризного ребенка. Вечером сделала кружевные блины. После примирения и тихого ужина подруги, взявшись за руки, гуляли по балкону гостиницы, смеялись, насвистывали матросские песенки. Энн мечтала о доме, Анна — о Персии.

Она еще ничего не решила. Был пока только пункт А — Кутаис, центр Имеретинской области, жирная точка на карте генерального штаба, подаренной Головиным. Но дальше… Стальная нога военного циркуля застыла на взмахе. Анна ничего не могла решить. Дороги петляли, мысли путались — к горам, на север, или на запад, к Черному морю? Или, бросить все к чертям, бросить Энн с ее пошлым мещанством, раздобыть где-то денег, махнуть в Эривань и оттуда — в заветный Тебриз?

Пока был только пункт А. Там, в Кутаисе, она точно все рассчитает, обдумает, разберется в себе и в путаных тропах жизни.

Двадцать второго июня с тяжелым сердцем, нервничая и ссорясь, подруги покинули уютный Тифлис. По пути в Гартискар страшно трясло. Листер больно ушибла плечо на повороте. У Энн кружилась голова. Беременная Домна тихо стонала, лежа в телеге, — ее опять мутило. Они с трудом узнали черепичную красавицу Мцхету, которую проезжали два месяца назад. Она стояла посреди глинистых вонючих болот, словно грязная нищенка. На месте живописного зеленого спуска к реке зияли серо-бурые выбоины. Полноводная шумная Арагви обратилась в мутно-коричневый ручей. Берега обнажились. Вдоль обмелевшего русла торчали скорбные обломки — переломанные ветви, корневища деревьев. По грязно-желтой отмели, под самыми стенами Светицховели, бродили скрюченные черные старухи — кряхтели, собирали в корзины хворост. Поодаль бултыхалась в жиже падшая, раздувшаяся кляча — черный ворон сидел на ее морде, методично выклевывал глаз. Им сказали, что недавно прошел ураган. Вода сильно поднялась, подмыла берега, снесла деревянный мост и несколько домов. Пришлось взять левее и тянуться до следующей переправы вдоль разбитого берега Арагви, терпя тряску, жару, невыносимый гнилостный смрад.

Вот наконец и Гори. Отсюда до Кутаиса — 138 верст. Теперь смысл был только в них, в этих педантично рассчитанных, еще не выхоженных верстах — в движении к цели, к пункту А. Оттуда начнется их новый вояж и, возможно, новая жизнь.

Гори — тоскливая деревенька: пыльная площадь, дом коменданта и бедный базар. Но вокруг полно интересных развалин. Перелистав путеводитель, Анна выбрала две. Сперва поехали в Уплос — древнее поселение в скалах, похожее на мертвые соты. Здесь некогда обитали первобытные, очень хозяйственные люди, потом античные язычники, потом византийские христиане, потом арабы и турки. Сейчас здесь жил только ветер, бессмысленный, унылый, душу выматывавший, как хныканья Энн.

На следующий день, поседлав лошадей, отправились по чудесной дикой тропинке к Атенскому Сиону, брату-близнецу храма Джвари. Простой, строгий, благородный — словно обращенный в камень печальный аскет. «Церковь давно уже следует основательно отремонтировать, впрочем, здесь теперь только пасут скот. Речка рядом удивительно чистая, красивая, вокруг — богатые ботанические заросли, орхидеи, виноградники и сады. Все очень живописно. Речка Тана бежит справа от нас. Долина полна растений — гранат, медуница, жасмин, бирючина. Все в цвету».

Двадцать шестого июня заночевали в Сурами, деревеньке с черными хатами и проточной водой, отдававшей навозом. Жизнь здесь начиналась и заканчивалась в корзинах — ими ловили рыбу и покрывали крыши лачуг, в них хранили крупу, черное кислое вино и горшки с харчами, в них же спали, качали младенцев и умирали. Хоронили тоже в корзинах — больших, шатких, из ивовых прутьев.

Собор Успения в Атенском Сионе. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/134

Двадцать седьмого июня в 9 часов 15 минут пересекли Молитский пост на границе Картли и Имеретии. И утром следующего дня приехали в Кутаис.

Заботливая госпожа Бужурова, супруга местного генерала, уже обо всем позаботилась и приготовила англичанкам номера. Они поселились в отеле рядом с комендантским домом. Заняли четыре комнаты — просторные, чистые, но совершенно пустые — ни стульев, ни столов, ни шкафов, только остовы двух первобытных лож и балкон с издевательским видом на столярную мастерскую. Пахло плесенью и сырым картоном. Было тихо. Об оконное стекло со злым упорством билась навозная муха.

Куда же дальше?

Анна растрясла и с силой распахнула облупившиеся двери балкона. Вышла. Летние острые, сладковатые запахи зелени, цветущего мандарина, ореха, свежего дерева, угля приятно защекотали в носу. Шумел Рион. Кричали петухи. По двору бегала собака. Кот лениво вылизывал лапу. Мужик в синей рубахе замер у горы стружек, растерянно чесал затылок, прикидывал что-то в уме или, быть может, дремал.

Что же дальше?

Анна постояла минуту, закрыв глаза, вдыхая полной грудью серебристый, бодрящий утренний воздух, приходя в себя после бессонной дороги. Потом резко, по-военному развернулась, вошла в комнату и на растрескавшемся подоконнике настрочила короткое письмо коменданту с требованием немедленно выдать им мебель. Энн в это время мерила шагами пустые комнаты и громко вздыхала (она умела укорять без слов).

Вид Кутаиса. Открытка начала XX в.

Пока Георгий бегал с жалобой, Анна, не зная, чем еще себя занять, выглянула в окно — кот беззаботно умывался, мужик все так же потерянно стоял у кучи стружек, над красными черепицами носились нервные стайки стрижей, сквозь золотисто-сиреневую мглу проступали прихотливые контуры темно-оливковых холмов Кутаиса. Небо было оттенка глаз Софьи. Перистые облака были похожи на ее пушистые ресницы. Наконец от коменданта пришел ответ с извинениями и мебель: «Нам принесли один хороший круглый тисовый стол и два прочных, но не слишком высоких стула. Вот и весь антураж!»

Следующие два дня они ездили к Бужуровой, навещали коменданта («высокий, худощавый, приятной наружности, симпатичный человек») и принимали его жену — та говорила только по-русски, но ее любезно переводил господин Мау, местный чиновник, полиглот, ужасный болтун.

Между визитами подруги занимались кое-каким хозяйством — искали прачку, отдали наконец белье в стирку. Энн плела кружева, кроила платья, что-то пела в унисон шумевшему за окнами дождю. Анна сосредоточенно штопала носки — пыталась не выпустить из рук скользкую иглу, не утерять смысла пути. Между пунктом А, Кутаисом, и пунктом Б, Персией, — пока лишь пугающая туманная неизвестность. Нужно чем-то ее заполнить, на что-то решиться, куда-то ехать дальше.

Дальше были древние памятники Кутаиса. 30 июня на верховых лошадях, с проводником и прилипчивым Мау поехали в Гелатский монастырь. Путь был приятным, дорога удобной. Мау не умолкал. Он тяготился унылой службой — скука, мало веселого, общество камерное, развлечений никаких, кроме вин и обжорства. Вина здесь лились рекой. Пили их все и меры не ведали. «Он сказал, что русские женщины в Грузии пьют так же много, как мужчины. Маленькое семейство потребляет 500 галлонов вина в год. Мау знает одного человека, который может выпить очень много, не пьянея, — по семь галлонов за раз, один галлон = 5 бутылок. Семь галлонов залпом! Невероятно! Он сказал, что его жена тоже пьет много вина. Я спросила: “Возможно, вашей супруге это необходимо по каким-то причинам?” — “Нет! — был ответ. — Она пьет просто потому, что любит”».

Потом он говорил о железе, чинаре, хурме, орехах, местной форели. Даже в ней Мау знал толк: «Форель рекомендовал просто отваривать в воде — вода должна лишь чуть покрывать форель. Следует добавить немного слабого уксуса. Когда отварится, нужно дать ей остыть. Затем добавить масло грецкого ореха. И блюдо готово».

Потом Мау перешел на языки, свою коронную тему. Анна совершенно не представляла, как его остановить, чем отвлечь. Слушать тишину он не умел, от предложенной хурмы отказался. Языки, признался он, его отдушина, хобби, развлечение, смысл жизни. Он любил составлять письменные переводы, но больше — говорить. И Листер молчаливо согласилась — рот толмача не закрывался ни на секунду: «Так утомительно было его слушать, это раздражало, я не могла сосредоточиться на пути и окружающей местности, хотя мне так этого хотелось».

Наконец добрались до монастыря. Мужик с лошадьми остался у подножия холма. Через низкие мощные ворота они вышли на заросший кустарником полудикий луг со старинными храмами, одним большим и двумя крохотными. Мау, безразличный к руинам, побежал разыскивать настоятеля с бумагами от кутаисского коменданта. Анна усадила Энн рисовать. И в полной ласкающей слух тишине, отзывчивой на шелест травы и робкий щебет невидимых птиц, засеменила по тропинке к собору Рождества Богородицы, с нарядным фронтоном, островерхим куполом и каменными крыльями капелл.

Вошла. Ни души. Полуденные лучи огненными мечами пронзали пространство, выхватывая из торжественного полумрака восточные лики царей, пророков, святых. В куполе абсиды безымянные греческие мозаичисты когда-то давно выложили образ Богоматери с младенцем: «На Мадонне накидка с капюшоном, которая красиво облегает ее фигуру и выделяет ее изящную голову. По низу накидки идет золотой галун — в общем, накидка и ее отделка очень похожи на те, что теперь носят черкешенки».

С обеих сторон ее фигуру окружали архангелы, горделивые и услужливые. Под ними трепетали крыльями и перешептывались златовласые ангелы. Слева и справа на фресках красиво умирала и воскресала Богородица, сивиллы, пророки и святые беззвучно ее славословили. Грациозный печальный Христос въезжал в Иерусалим на белом большеголовом осле, похожем на кавказского буйвола. Важные раззолоченные цари Грузии пучили глаза и, напряженно прислушиваясь, смиренно ждали слова Божия. Среди них были Евдемон, митрополит Абхазский, царь Баграт III и царица Елена, царь Георгий, его сын Баграт и его жена Русудан. Белобородый Давид Строитель протягивал модель храма, и из темноты сырого угла его благословляла чья-то капризная тонкая рука.

В церкви Святого Николая Анна увидела только пыль и призрачный силуэт послушника, мешавшего известь с водой, — там шел ремонт. В храме Святого Георгия долго рассматривала пестрые фрески — все те же великие грузинские цари, но с необычными восточными лицами, в пышных усах и парчовых нарядах. Они таращили очи и спорили друг с другом руками — один показывал куда-то влево, другой — куда-то вправо, как те смущенные бакинцы, которые не могли объяснить им верный путь в каменном лабиринте Старого города.

Где же выход? Куда же дальше?

На обратном пути заехали в монастырь Святых Давида и Константина, или Моцамета: «Небольшая старинная побеленная церковь с одной или двумя башнями. Поднялись на одну квадратную башню. Оттуда открылся красивый вид на долину реки и лесистые холмы».

Пошел сильный дождь, они промокли до нитки. Вернулись, переоделись, высушили платья и только приготовились аппетитно поужинать, как снова пришел этот неутомимый, невыносимый Мау, обладавший, как выяснилось, богатырским аппетитом и способностью есть не умолкая. В два счета он проглотил предложенный из вежливости бифштекс и принялся за вкуснейшую буханку от Бужуровой. Жадно запихивал в рот куски, громко чавкал, смеялся и тараторил — о погоде, политике, монастырях, грузинских царях, кахетинском вине: «Невозможно — бестолковые, глупые разговоры Мау меня утомляют!»

На следующий день рано утром они пешком отправились к собору Баграта над шумным Рионом. Долго плутали по закоулкам. Вышли наконец на каменную дорогу, поднялись на холм, нырнули в пролесок и стали петлять по зигзагам тропинок — то вправо, то влево, то почему-то назад. Анна опять теряла дорогу, тропинки вертелись, путались, как ее мысли. Хотелось светлого горизонта, ясного плана, четких пунктов, точных расчетов, единого темпа движения, жизни и чувств. Нужно скорее выбраться из полутемного хаоса, скорее на что-то решиться.

Пролесок закончился. Они оказались у подножия багратского храма. Некогда самый большой в Грузии, освященный в честь Успения Богородицы, он обратился в величественную руину. В XVII веке его расстреляли из пушек турки, в XVIII веке — русские. Без купола, крыши и капелл, оскалившийся каменными клыками щербатых от ветра и сточенных дождями стен, он был монументален и молчалив. «Здесь очень живописно. Красивая руина. Возвышается на лысом скалистом холме над рекой Рион. Северный придел все еще стоит и кажется не таким большим — интерьер церкви кое-как убран, и можно подойти к нескольким современным надгробиям. Потом я рассматривала руины старой крепости, там неподалеку теперь пороховой погреб. Солдат на посту сказал, что это krepast и потому туда нельзя проходить и нельзя там гулять. “Ne ponimayu”, — сказала я. Потом я смотрела на заснеженные вершины. Внизу лежала прекрасная лесная широкая долина Колхиды. Есть ли в мире что-нибудь красивее?»

Анна стояла одна, в тишине, подставляла лицо пробудившемуся солнцу и теплому ветру, вдыхала пряно-острые запахи шепотливых утренних трав, наслаждалась покоем и всматривалась вдаль. Там в теплой розовато-персиковой дымке дрожали сизые, бледно-голубые и серебристые силуэты Рачи, древнего горного хребта. Они дышали и медленно бесшумно катились вдоль горизонта, словно волны во снах Одиссея.

В Колхиду или к Черному морю? К прометеевым скалам или на восток, к ледникам?

Куда же дальше?

Им говорили, что на северо-западе, в Мингрелии, буйствуют холера и малярия, больниц нет, докторов не хватает, люди умирают. На северо-восток, в Лечхуми и Рачу, нет хороших дорог, путь тяжелый, местами опасный — не для дам. Но трудности не пугали. Листер боялась одного — остановиться, сбиться с ритма, потерять дыхание, потерять путь, то есть смысл жизни. Пауза провоцирует сомнения. Сомневаться нельзя. Нельзя копаться в себе, слушать внутренний голос и плаксивые мольбы Энн. Все должно подчиняться лишь цели и ритму. Цель — Персия, путь к ней лежит через Грузию и Эривань. Ритм им подскажут копыта лошадей и ледяной, уверенный звон альпенштоков.

И она выбрала путь на северо-восток, в горную Рачу.

В Никорцминде — какая-то старая церковь с фресками. Посмотрят ее. Потом в Хотеви — там рядом, кажется, есть ледник. А выше, в Цеси, — сернистый источник. В Они (от Кутаиса 96 верст) — живописная долина. Оттуда недалеко до Цедиси и железных рудников. В Уцере — месторождение газа и две дороги к горным хребтам Рачи-Лечхуми. Какие-то замки и монастыри по пути. Потом они вернутся в Кутаис, отдохнут и в начале августа поедут на запад. За 10–15 дней через Мартвили, Джвари, Зугдиди доберутся до Черного моря (от Кутаиса — 165 верст). И оттуда, наконец, в Персию — одна или с капризницей Энн. Она решит позже.

В привычном повелительном тоне Анна объявила подруге маршрут. Энн спокойно выслушала приговор — лишь горько вздохнула и пробурчала, что согласна и готова ехать. Меж тем у нее созрел собственный план: она перетерпит, как-нибудь переживет этот новый безумный вояж по горам, приедет к Черному морю и вот там встанет в позу, заставит подругу остановиться, одуматься, повернуть домой. И начала составлять в уме красивую аргументированную речь в духе лондонского парламентария. Она еще покажет свой характер. Анна услышит наконец ее голос.

А пока они вместе изучали карту Генерального штаба, укладывали багаж, ловили мух (их точное количество Анна заносила в дневник), гуляли по веранде и сосредоточенно по расписанию молились — утром с 12:40 до 13:10, вечером с 22:45 до 23:15.

Листер назначила выезд на 8 июля. Но в тот день лошадей не прислали, да и Энн, неповоротливая, расхоложенная, все медлила, словно издевалась, — то возилась с вещами и вздорными бабскими мелочами, то заворачивала плед, то разворачивала, никак не могла закончить паковаться. Анна прикрикнула на подругу, и та снова расплакалась.

Двадцать шесть дней в горах

Выехали рано утром 9 июля: «Хорошо, свежо, кругом смешанный лес. Живописный ландшафт. Энн в своем аби [пальто] и московских ботинках, я — в шубке-пелисс, черно-коричневой накидке, темно-синей, сшитой из лондонской ткани, юбке и фуражке. Лошадь Энн вороная, моя — каштановая».

Все вновь стало простым и понятным. Путь размечен, остановки определены. Никто не спорит. Все довольны. Погода хорошая, дожди не обещаются. Энн улыбается, и даже несварение желудка ее не слишком расстраивает — она ест вареные яйца, пьет вино, смешанное с водой, улыбается, напевает что-то и покорно семенит на покладистой кляче за своей неусидчивой супругой. Лошадь Энн — вороная, лошадь Анны — каштановая, — такова формула счастья, возможно.

Они тянулись по каменистой дороге, пролегшей между сочно-изумрудными, оливковыми, хвоисто-серыми холмами, покрытыми зелеными кустарниками, словно мягкими катышками шерсти. Терпели жару, жадно пили глазами прохладную синеву прозрачного неба, отдыхали в тени старых орешников, утоляли голод лепешками и сыром, а жажду — смешанным с ключевой водой белым вином. Дремали под убаюкивающую скороговорку Цкалцители, Красной реки. Ее назвали так потому, что давным-давно арабы здесь жестоко убили двух братьев, двух пламенных христиан, Давида и Константина, их багряная кровь смешалась с водой, и река сделалась охристой. Так говорил Адам. Анна не верила сказкам — красноватый цвет Цкалцители она объясняла залежами мергелевых глин, которыми этот район богат.

Вечером в Сацире их принимал князь Георгий Каидза. Из подлинно княжеского у него были печать с хвостатым девизом и mi-schah, бурый ласковый медведь-сладкоежка, наученный аккуратно брать угощение из рук. Во всем остальном это был дремучий крестьянин — худой, заросший, немытый, бледный, в изорванном архалуке и грязных опанках на сильных кривых ногах. Накормил Каидза по-крестьянски — бедным, но плотным ужином: «Мы ели жареную курицу, порезанную на куски, две ячменные лепешки, сыр белый, тонкий из коровьего молока, похожий на грюйер, был также очень хороший уксус и два сорта вина — одно крепкое, второе слабое. Бедная Энн пила только чай, есть ничего не могла, попросила только яйцо, взбитое с вином и водой. Это гусиное яйцо, как она мне сказала, — лучшее, что она когда-либо пробовала».

Рано утром распрощались с гостеприимным князем и его забавным ручным медведем. По лесным лабиринтам, вниз и вверх по ущелью, следуя прихотливым извилистым пастушьим тропам, вышли к подножию Накеральского перевала. «На его вершине были в 9 часов 35 минут. Прекрасные виды на Имеретию, на кратер, ущелье и нашу долину, по которой мы ехали сегодня утром». К пяти часам дня добрались до Никорцминды, милого бедного села «с дощатыми хатами, покрытыми тонкими обветшалыми крышами, под которые положены булыжники, чтобы они не съезжали».

Вечером были в Хотеви: «Ужасающе грязно, окна нашего дома заклеены бумагой или закрыты деревянными ставнями. Есть только два больших шатких стола, на которых мы не решились спать, а также одна длинная и две короткие скамьи и низенький столик — словом, у нас превосходная мебель!»

Энн хныкала — она все еще мучилась несварением желудка, ела яйца, пила воду с вином. Анна заглушила голод сыром и черствой ячменной лепешкой. В Хотеви познакомились с местным князем, Юсуфом Джаваковым-Рачинским, который дал им смышленого проводника. На следующий день вместе они поднялись на ледник — «немного талый, с темным глинистым льдом, несколько кусочков завернула в мох и привезла к нам охлаждать вино».

Сделав восемь живописных верст вдоль реки Хотеура, миновав Амбролаури и форсировав Рион, вечером приехали в Цеси. Поселились в доме колоритно бедного князя Георгия Эристави. Недовольно скрипя половицами и грубыми сапогами, он медленно вышел встретить поздних гостей. Сутулый, худой, с помятым серым лицом, небритыми щеками, взъерошенный и уставший — князь на ходу запахивал темную чеху, извиняясь кое-как по-французски за свой неприбранный внешний вид. Он болел, долго и очень серьезно, — задыхался, харкал кровью, а его имеретинский врач лишь прописывал дрянные порошки да запрещал пить вино. Но ведь без вина жизни нет! «Этот запрет князь считает большим лишением и пьет 5–6 стаканов во время еды утром и вечером — всего около 2 бутылок в день. Для этих мест это обычная порция. Он делает вино (только для себя самого) двух сортов — красное и белое».

Супруга Эристави тоже болела и пряталась от гостий за стеснительной ширмой в глубине спальни. Жили они в облупленной древней одноэтажной халупе, которую батоне Георгий, впрочем, величал «шато». Здесь было всего четыре комнаты — салон, хозяйская спальня, гостевая, где поселили англичанок, и прихожая, которую отдали их проводникам. Мебели едва хватило. Но зато еды принесли вдоволь: «Мы ели несколько видов супа с маленькими кусочками баранины, очень вкусно. Потом принесли два блюда с вареной бараниной и блюдо с жареной птицей, три вида хлеба: один тонкий и два потолще, как пироги, — один из них длинный и узкий, второй — круглый. Мы пили белое вино князя — довольно игристое, симпатичное. Энн выпила три или четыре или даже пять стаканов, а я — пять или шесть стаканов (из моего маленького тумблера). Наш князь ужинал с нами».

Пока гостьи уплетали жирную, сочную баранину и запивали резвым вином, князь Георгий, покашливая, жаловался на судьбу — он служил, имел награды, был на хорошем счету у генерала, управляющего Имеретией. Но приключилась одна неприятная история: офицер на дуэли убил сослуживца и убежал, оставив семью. На Кавказе такое иногда случается — горячие молодые обер-офицеры злы как собаки, от скуки грызутся друг с другом, по пустякам бросают перчатки. Князь, конечно, искал его повсюду, слал разъезды, опрашивал местных, но преступник как сквозь землю провалился. Его не нашли. Батоне Георгия лишили мундира и пенсии. И вот он, больной и всеми забытый, сидит теперь в драной грязно-коричневой чохе, харкает кровью и утешается запрещенным вином. Анна пыталась найти какие-нибудь душевные слова утешения, но ей было так хорошо и сытно и она так устала с дороги, что, не придумав ничего путного, поспешила откланяться: «Мы пожелали хозяину доброй ночи. Я сняла мою пелисс и рухнула на диван. Энн улеглась на другом. Через несколько минут мы заснули».

Утром они распрощались с печальным больным Эристави — Анна подарила ему перочинный ножик, купленный в Тифлисе, не знала, чем еще его поддержать и отблагодарить за душевный прием и сытный ужин. Князь принял с поклоном подарок, но тут же страшно захрипел, сильно раскашлялся, быстро прижал к белым губам серый изъерзанный платок.

Около полудня проехали село Мухули. Увидели вдалеке Голую гору, стеснительную красавицу в полупрозрачных драпировках нежного тумана. Миновали деревню Сори и по живописной Рионской долине добрались до городка Они. Там устроились, вполне недурственно, в доме князя Григория Церетели. Энн и Анна разместились в комнате на первом этаже, прислуга — на просторной веранде.

От Они шло несколько дорог. Верхняя, к Раче-Лечхуми, разбивалась у подножия гор на две: восточную — к Шови и северо-западную — через Геби к истоку Риона. Другая петляла по южному плоскогорью, спускалась к Сачхере и реке Квириле. И всюду было что-то любопытное — башни, монастыри, пещеры, рудники, княжеские «шато». Здесь вполне можно было проплутать пару месяцев. Но время поджимало — у них оставалось всего две недели до августа. Потом — Кутаис, Черное море. И Персия. Нельзя терять ни минуты, нельзя упустить ни одного звена в длинной цепи их вояжа, которой Анна приковала себя к этой скалистой стране.

Она вновь сидела над картами с циркулем и карандашом. Думала, считала версты, отмечала остановки — цепь путешествия крепла, удлинялась, тянулась вдоль рек, пробиралась в ущелья, оплетала холмы и скалы. От Они — на север, потом на восток и на запад, потом на юг. Этот круг они замкнут в Кутаисе. И оттуда начнут новый, отправившись к морю. Но это после. А сейчас — в горы. Важен каждый булыжник, руина, пещера. Важна каждая минута движения, жизни.

Вдоль реки Джоджоры потянулись в Цедиси. Там, как сообщал Дюбуа, есть железный рудник — прекрасно, как раз для ее научной работы. По дороге, в селе Цола, их облепили старухи и полуголые дети — цокали языками, смущенно лыбились, трогали вещи, никогда не видели таких чудно одетых женщин. В час дня, когда нещадно палило высокое солнце, они доплелись до Пипилети и влезли в какую-то темную смрадную саклю переждать жару: «Грязный пол, очаг на земле в центре, над ним крюк для котла на деревянных брусьях, маленькое отверстие в двери и прорезь в тонкой дощатой обложенной камнями кровле — ни трубы, ни окон — люди сидят и спят прямо на полу».

Рудник Цедиси оказался небольшой пещерой, заваленной серыми булыжниками. Георгий и Адам в два счета расчистили вход, зажгли факелы, помогли англичанкам войти. Куда-то вглубь скользили истертые узкие ступени. Анна осмотрелась — от каждого движения факела колким серебром вспыхивали искры на железных ребрах и выбоинах черных стен. Адам спустился ниже — разведать путь во чрево рудника. И выкрикнул из гулкой тьмы — не пройти, узко, слишком мало воздуха, факелы погаснут раньше, чем они доберутся до дна, если оно вообще есть в этой чертовой душной дыре. Вернулся, тяжело дыша, утирая лицо черной от пыли рукой. Листер скомандовала возвращаться и отколола на память пару кусков породы.

Восемнадцатого июля по каменно-серой долине Риона двинулись на север, к горам Рачи — звено в звено, точка в точку следуя пунктирным штрихам круга, вычерченного Анной на карте их нового вояжа.

Проехали Уцеру. Возле крепости Неби, у подножия газового источника спешились: «Он расположен на холме, в 50 футах над рекой. Карабкались к нему минуты четыре. Хороший, мощный источник. Там увидели полдюжины женщин — закрыв место выхода газа листьями, они вставляли внутрь почвы стебли какого-то трубчатого растения (10 или 11 дюймов в длину) и вдыхали газ — от него женщины чихали и чувствовали приятное легкое опьянение. Вероятно, что-то похожее проделывали и испытывали жрицы известного древнего храма в Дельфах».

Вновь поседлали коней и вдоль буйного, пенного Риона потянулись к подножию Рачинских гор. От нескончаемого шума и быстрых перекатов мутных вод кружилась голова. В глазах рябило от острых полуденных бликов, искрившихся вдалеке снежных хребтов, сланцевых скал, обсыпанных золотистым кустарником, от сочной, накипавшей летом хвойной зелени, в которой путалось и затихало острое жаркое солнце. Уставшие, они отдыхали в тени, дышали травами, поили лошадей, ели лепешки, сыр и вареные яйца, пили вино, воду и молоко, седлали кляч и опять тряслись по серым каменным тропам дикого чарующего предгорья.

Деревня Чиора, деревня Геби…

По дороге Энн снова расплакалась. Она невыразимо, несказанно, ужасно устала — у нее болело все тело от бесконечной верховой езды, уши заложило от шума и высоты, она не понимала, зачем они здесь: горы везде одинаковы, нет ничего стоящего их внимания, ни великих развалин, ни великих людей. Все это они уже видели в Испании и во Франции. Зачем нужно было ехать сюда? Что они делают здесь? Зачем эти лишения, боль, муки, эти, в конце концов, колоссальные, никчемные траты денег, ее денег! «Бедняжка Энн. Она решила, что я непременно хочу к истоку Риони — в горы. Нет! Я ее уверила — я сделаю то, что хочет она. Обещала, что наш обратный путь в Кутаис будет удобным и оттуда, если она, конечно, пожелает, мы вернемся домой».

Энн с трудом успокоилась, но лишь потому, что не любила устраивать сцены на людях — на нее неприятно таращились проводники, притихшие от любопытства. Уокер, конечно, не поверила Анне — понимала, что та не уступит и ничто в мире ее уже не остановит — ни погода, ни природа, ни любовь к ней, да и была ли вообще любовь…

Им пришлось заночевать в открытом поле — Анна опять напутала в расчетах, проводник сбился с пути, они не успели добраться до казачьего караула. И вместо скверной, но все-таки комнаты, пусть в грязном, но все-таки доме, они остановились в поле и разбили солдатский бивуак. Листер, чувствуя свою вину, смастерила для Энн ложе из бревен, притащенных Адамом. Сама легла на траву, постелив по-казачьи бурку.

В четыре утра поднялись, поклевали лепешку с сыром, глотнули кипятка из котла и вместе с нанятым пестрым эскортом из местных (21 человек, все на конях, при ружьях) рысцой потекли по дремавшей аметистово-сизой туманной долине. Через час были у подножия гор, спешились и поползли вверх, сквозь прохладные росистые травы, высокую лещину, золотистый колючий кустарник. Энн быстро выбилась из сил, вернее, потеряла терпение — она присмотрела подходящий валун, набросила бурку и, не говоря ни слова, села рисовать. Это был тихий демарш. Листер зло буркнула что-то и резко махнула ожидавшим ее проводникам — вперед, не останавливаться.

Через 40 минут они стояли на вершине у ледника: «Под ним начинается Рион. Здесь два живописных водопада. Один — двойной. Вода стремительно несется к тому месту, где села рисовать Энн. Ледниковый “цирк”, котловина, образуется двумя соседними горами — ледник находится в седловине меж ними. Река такая же красивая, как Рона, которая тоже берет свое начало подо льдом. Я стояла и смотрела на ледник — грязный, с расщелинами — под ним скалы из гранита, порфира и всех прочих видов каменных пород. Потом стали спускаться. Энн все еще рисовала. Думаю, я сделала около мили пешком. Вероятно, от подножия до вершины ледника около 800 футов. Вода белесоватая, но вкусная».

Вернулись в Геби, расплатились и распрощались с колоритным конвоем. Нашли какой-то пустой утлый сарайчик для ночевки. Бледная, уставшая Энн едва передвигала ноги. И Листер опять вдруг проявила к ней нежность — где-то нашла деревянные сани, постелила попону и бурку, уложила подругу, подоткнув ей под голову свернутую накидку. Утром, не позавтракав, Анна побежала смотреть какую-то старую белую башню на горе, пробралась внутрь, вскарабкалась наверх и очень собою гордилась, как мальчишка. Хотя это была просто башня, невысокая, неинтересная, как сотни таких же вокруг.

Днем потянулись на восток — по ущелью реки Чанчахи к Глоле. Там накормили лошадей и через деревню побрели к серному источнику, еще одному, не хуже и не лучше других на Кавказе. Зачем, к чему все эти переходы, лишения, траты, ради чего — Энн останавливала себя, пыталась изо всех сил не сорваться, не задавать вопросов. Ничего вразумительного от Анны все равно не услышать.

Вечером вернулись в Они — и рухнули от усталости не раздеваясь. Утром была большая помывка — сначала, фыркая, по-девичьи смеясь, подруги хорошенько выкупались в тазу, а после у колодца, словно две сельские бабы, подвернув рукава, широко расставив ноги и нагнувшись, стирали белье, проворно работая голыми локтями: «Я хорошенько выстирала рубаху и корсаж — впервые в моей жизни! И теперь они совершенно чистые. Мы разложили и высушили их на солнце».

«А дальше — отдых и вернемся в Кутаис? И оттуда…» Но Анна резко прервала подругу — нет, никакого отдыха! Они только начали. Здесь поблизости есть монастыри, церкви, пещеры отшельников — десятки интереснейших мест, куда еще не пробирались британские путешественники. Они будут первыми. Никаких больше глупых вопросов! Не нужно думать. Нужно ехать!

И поехали на юг — в Сачхере. «В этой деревне 200 домов — земля плодородная, но люди не знают, что с ней делать. Вся местность вокруг поделена между восьмью представителями семьи Церетели — они князья, помещики, владельцы этой области». Путешественниц принимал в своем доме сдержанно-вежливый князь Григорий Церетели, прекрасно образованный, подкованный в точных науках, политике и литературе. Листер, пользуясь моментом, пробралась в его библиотеку, пробежалась глазами по корешкам книг: русско-грузинский словарь, «Телемах», сочинение Вортмана о скульптуре Петрополиса, история жизни Христа, альбомы с гравированными копиями великих картин Возрождения.

Церетели был столь же велик, как его познания: «Он целых 3,5 аршина высотой или 2,5 фута + 1 дюйм = 40×2,5 + 1 дюйм = 101 дюйм. Я в моей фуражке не дохожу даже до его плеча, и даже рост императора Николая I — всего лишь 3 аршина. Впрочем, старшая княжна Дадиани, сестра нашего князя Церетели [Марта Зурабовна], была столь же высокой и, кажется, даже выше. Говорили, что она больше походила на мужчину, чем на женщину».

Несмотря на титанический рост, князь, к сожалению, был равнодушен к застольям, ел мало. Его больная супруга уже неделю вовсе отказывалась от пищи — только пила воду. Анна с досадой обнаружила на обеденном столе лишь «маленькие кусочки пирога, холодную отварную рыбу, кусочки очень едкого хрена, ликер, вино, воду с лимоном и сахаром».

Путеводитель Дюбуа подсказывал, что недалеко, в 15 верстах, находился один древний пещерный монастырь чуть ли не времен царицы Тамар. Любопытно, необычно — нужно ехать! Зигзагом, по мостам и в брод, они терпеливо перешли реку Квирилу, потом реку Дзирулу — «первую 29 раз, вторую 19 раз». И в половине девятого были в обители. Энн села рисовать. Листер, поднявшись по каменной лестнице, замаршировала вдоль скользкого каменного карниза, соединявшего кельи с пещерными капеллами и церквями. Долго стояла в главном храме, слушала шепот невидимого ручья и монотонное гудение черных монахов, сбившихся в дальнем углу, словно летучие мыши, и мерно качавшихся в своих покаянных песнях. «Церквушка расположена буквально в пасти огромной пещеры — красивая, настоящая жемчужина. Низкие двери на западной стороне, красивые, резные, особенные. Весь экстерьер покрыт красивой резьбой — и ничто не может с ней сравниться, даже храм в Никорцминде».

Вновь был утомительный переход — реки, шаткие мосты, брод, скалистые тропы. И вновь опостылевшее Они — сломанные стулья, продавленные диваны, духота, пыль, скудный обед, мытье и сушка белья — обе промокли до нитки, переходя реку Дзирулу и реку Квирилу бессмысленное множество раз. Вечером безжалостная, неутомимая Анна объявила новый маршрут: Сори — Садмели — Хванчкара — Лайлаши — Альпана — еще десяток звеньев бесцельного, мучительного пути, еще одна крепкая рабская цепь. Но Энн не возражала. Одна или с Листер, она хотела поскорее выбраться из этих проклятых, жарких, болезненных мест. Анна, к счастью, спешила. Было 26 июля. В начале августа их ждали в Кутаисе.

Утром верхом на лошадях, через пышные темные кустарники и густую траву продрались к Баракони. Листер оставила Энн рисовать и с казаком по голой горячей скале вскарабкалась к руине благородного замка: «Каменные стены раскалены — невозможно до них дотронуться». Термометр показывал +40 °C в тени.

Вечером они опять сбились с пути. Анна решила заночевать в Садмели. Но Энн разнервничалась, заупрямилась — она хотела ехать вперед, и как можно быстрее, они и так потеряли много времени. Листер обрадовалась: подруга наконец втянулась в ритм, полюбила скорость, ей понравилось их путешествие. Анна не понимала, что Энн думала лишь о Кутаисе, о возвращении и той выстраданной, умной, взвешенной речи, которую она произнесет перед обомлевшей, притихшей подругой. Она ей покажет.

Поздно вечером приехали в Хванчкару. Остановились на ночевку у князей Пепиани. Мужчины этого древнего семейства были все как один — высокие, красивые, осанистые, в однообразных суконных черкесках с серебряными галунами. Их жены и сестры носили бархатные грузинские платья, нежные батистовые вуали прикрывали нижнюю часть лица — когда они говорили, вуали медленно колыхались, и каждое слово обретало неуловимую красоту и таинственный смысл.

Двадцать девятого июля заехали в монастырь Саирме. Георгий, растяпа, где-то забыл буханку, припасенную в Хванчкаре, — пришлось жевать сухие лепешки с яйцами и остатками сыра и пить воду, смешанную с кислым соком давленого зеленого винограда, сорванного по дороге. Должно быть, так трапезничали хмурые святые аскеты, что жили в этих горах сотни лет назад и чьи живописные лики так пленяли Анну в церквях. 30 июля остановились на пару дней в Лайлаши — стирали белье, штопали носки, отдыхали, ходили на базар. Неугомонная Анна попросила местных показать ей, как они делают сыр, и записала процесс в дневнике: «Сырое коровье молоко, около пяти пинт, выливают в железный чан и ставят на медленный огонь. Когда теплеет, добавляют сычуг, похожий на закваску. Потом хозяйка выжимает массу руками и из творожной массы делает форму, похожую на пирог, разделяет ее и кладет эти куски сыра в емкости. Дают сыру настояться 4 дня. Энн понравился совсем свежий, а мне — четырехдневной выдержки, но эти сыры еще вкуснее при двух- или трехнедельной выдержке — тогда они становятся крепкими, как камни, и очень хорошими. Сыр по-грузински — “куали”. Мы купили один за 10 “грошей” = 20 копеек медью — длинный, цилиндрической формы, около 6 дюймов в диаметре и 1,5 дюйма толщиной».

Первого августа после короткой остановки в селе Альпана, под дождем, по шаткому старому мосту над стремительным серым Рионом, цепляясь за прогнившие канаты и едва не оступившись, они перебрались на другой берег. Дождь припустил. По отлогому скользкому холму поднялись к деревеньке Зогиши, в которой решили заночевать. На кривой главной улице было темно и безлюдно. Постучались в первую избу — никто не ответил. Постучались громче. Послышалось бренчание засова, и хлипкая дверь отворилась. На пороге возник человек в грязном исподнем — худой, изможденный, бледный как смерть, со страшными потухшими глазами. Его сильно трясло — у него была лихорадка. Он ничего не говорил — отошел вглубь, словно испарился в затхлой, удушливой преисподней. Адам посветил внутрь — на лавках и каменном полу лежали в полузабытьи, запрокинув головы, полуживые люди. Кто-то застонал. Адам метнулся из избы: «Сюда нельзя, все в горячке».

Лихорадки мучили Кавказ столетиями. Врачи не знали, что делать, какое снадобье придумать, чем пропитать ядовитый влажный тропический воздух, чтобы болезнь отступила. Доктора прописывали какие-то порошки, но они не приносили исцеления. Кавказ лихорадило. От горячки умирали целыми семьями, селами. Путешественникам оставалось надеяться на Бога, удачу и на самих себя.

Одна хата заражена, и, значит, болезнь распространилась по деревне, решила Анна. Но куда было деться в кромешной тьме, под проливным пождем, с тяжелым багажом и уставшими, ненакормленными лошадьми? Дотащились до другого конца Зогиши. Адам загрохотал кулаком в дверь. Показался опрятный грузин, хозяин сакли. Предложил войти. Здесь жило большое семейство — шестеро человек с детьми. Кажется, никто не болел. В сакле пахло углем, лепешкой, уютом. Грузин уступил гостям лучший, самый теплый угол с коврами, где обычно резвились дети. Англичанки расстелили бурки, сняли промокшую верхнюю одежду, обложились со всех сторон коробами и баулами с багажом, рядом устроились проводники. Съели вареные яйца и утренний хлеб, который подогрела для них безропотная жена хозяина. Выпили немного вина, купленного по дороге, и провалились в сон.

Второго августа — последний решительный рывок. По плоскогорью на юг, через реку Лехидари — к деревне Оджола. Энн радовалась. Анна спешила, настегивала кобылу, покрикивала на проводников. Вместе с ними, кажется, торопилась сама дорога — от Оджолы она вдруг стала ровной, гладкой, наезженной. «Я спросила [проводника], отчего тропы вокруг такие разбитые, а эта такая хорошая. “Mnogo navoza”, — ответил он по-русски».

И вот наконец belle Colchide, прекрасная Колхида, лазорево-изумрудные долины, кровавая река Цкалцители, Гелати и Моцамета. В шесть вечера они вернулись в Кутаис.

Всё. Круг замкнулся. Начавшаяся 9 июля утомительная поездка к горам завершилась 3 августа. Три недели, 26 дней в пути, верхом, в ливень и сорокоградусную жару, ночуя в затхлых хатах и в поле, питаясь лепешками и молоком, которое вызывало у Энн несварение, мучительные поносы. Они всё испытали, всё вытерпели. Но, слава Богу, живы, здоровы. Все успешно закончилось.

«Нет, не закончилось!» — возмутилась Анна и укололась непослушной иголкой — прелестным свежим утром она чинила носки. Еще ничего не закончилось! Сегодня, 3 августа, они, так и быть, отдохнут. Но завтра — в путь, на запад, в Хони, в Зугдиди!

Энн побледнела, пяльцы выпали из ее рук. Она обернулась к Анне, нервно суетившейся с иголкой, поднялась из кресла и медленно, не говоря ни слова, приблизилась, наползла, надвинулась мрачной, тяжелой грозовой тучей на мисс Анну Листер. Не закончено? Их путешествие не закончено? Она не ослышалась? Как? Как она может! Какое она имеет право решать за всех и за нее, что им делать. Какое имеет право распоряжаться, уверенно и вольно, ее деньгами! Как может так долго испытывать ее терпение, мучить, игнорировать, издеваться! Она ее не любит — пусть так. Возможно, не любила никогда. Но никто, ни родители, ни ее жених никогда не пытались превратить ее, Энн Уокер, в покорную, безмолвную рабыню. Это сделала только она, Анна Листер! Она, верно, забыла, благодаря кому отправилась в Россию? На чьи деньги организовала это долгое, бессмысленное, бесконечное путешествие? И кого ей следует благодарить? Она, верно, забыла, что у нее, Энн Уокер, есть свои интересы, мнение, жизнь, наконец? Это ее жизнь! И она не намеренна делить ее с тем, кто поминутно насмехается над ней, кричит и унижает, кто не считает ее за человека, кто превратил ее в рабыню, в предмет интерьера!

Анна вперила глаза в пустую стену, сжала губы, пыталась быстро сообразить ответ. Но Энн ей не позволила проронить ни слова — ни одного обидного, оскорбительного слова больше. Уокер продолжала.

Она предмет, но этому предмету есть что сказать. Она терпела — этот переезд в Россию, качку на судне, тошноту. Она терпела Петербург с его утлыми ботаническими красотами — ради нее терпела, ради ее мифических ученых дел. Она терпела Москву, Софью Радзивилл, измены Анны, ее фривольный, глупый платонический роман с этой фарфоровой куклой, вертихвосткой, неискренней, неестественной, которую в хорошем обществе именовали «белой коровой». Она терпела уничижительные взгляды москвичек и этой старухи Урусовой, которая все знала и не верила в их родственную связь. Как все это было пошло, гадко, унизительно! Она терпела переезды и мороз, Сарепту и Астрахань, две с половиной тысячи верст издевок, уколов, жестоких реплик. Она их совсем не заслужила. Она старалась быть покладистой, кроткой, приветливой. Она хотела понять, быть другом, партнером, помощником. И вот теперь — Кавказ и новые оскорбления, крик, издевки. И ради чего?

Энн выдохнула, выдержала паузу. И более мягким тоном продолжила.

Ее давно мучил вопрос — зачем они здесь. К чему этот никчемный, бесконечный, словно в бреду, путь в никуда. Анна потеряла чувство меры, чувство пространства. Она не путешествовала — она металась, хаотично и зло, словно дикий зверь в клетке. То бросилась на восток, в Цедиси, то на север, к горам, в Рачу. И потом на юг, в Сачхере. Словно искала что-то, будто нащупывала выход из тупика — влево-вверх-вниз, вправо-вверх-вниз, 300 безумных бессмысленных верст. И теперь — снова вперед. Зачем?

Анна зло молчала, нервно искала завалившуюся в складках платья чертову иголку — охлопывала черный шелк, бормотала, шмыгала носом. Она вдруг потеряла запал и желание отвечать Энн. Не могла — не было сил. В душе рос ком, тяжелый, ноющий, горький. Ей вдруг остро захотелось расплакаться — но она сдержалась. Листер впервые услышала голос подруги и впервые поняла, что она права, во всем — и даже в деталях, даже в цифрах права. Она охлопывала ладонью складки платья, пальцами перебирала шуршащий шелк, стряхивала подол — игла с тонким металлическим звоном ударилась о пол. Листер ее подняла, вздохнула и зло процедила — она все поняла, не надо больше слов. И прибавила — им все-таки придется поехать в Зугдиди, на пару дней — письмо туда уже отправлено, князья Дадиани ждут, менять маршрут невозможно. Из Зугдиди, как хотела Энн, они отправятся к Черному морю. И после — сразу вернутся. Вот только куда, в Кутаис или на родину, — Анна не сказала.

Весь вечер Листер просидела одна, у себя в комнате, рассматривала карту, думала. Энн, конечно, права. Но что она знает. Она, разумеется, не рабыня, что за вздор, как можно. Она супруга. И, как всякая кроткая супруга, она тень своего мужа. Такова уж ее судьба. И нужно попытаться ей это втолковать, как-то объяснить эту непреложную житейскую истину. Женщины созданы для мужчин. Энн создана для нее. Она, конечно, незаменима в путешествиях, хорошо переносит жару — а в Персии, между прочим, жарко. Надобно только время — успокоить подругу, все взвесить, все рассчитать. И не задаваться вопросами. Вопросы рождают сомнения. Сомневаться — смерти подобно. Нужно двигаться, неважно куда и даже неважно с кем. Идти, ехать, плыть, убегать, от капризов и слез Энн, от себя, от убийственных сложных вопросов. Смысл — в движении. Движение образуется вращением цифр, скорости, смет, температур, ее железной, механической воли, признававшей лишь самое себя.

Семья, Софья, страсть, Мариана, ее кроткая тайная женушка, ее тень, — все пустое. Все смертно. И она тоже. И значит — только вперед. Еще один перевал, еще одна долина, пещера, красавица, монастырь, рудник, обед, мечеть, источник сероводорода. Пусть все одно, пусть видела не раз. Лишь в этом смысл, в повторах, в безумном инстинктивном движении по кругу — в вечность.

Было страшно и немного знобило. По сторонам изъезженной дороги замерли исполинские бархатисто-черные буки в траурных кружевах из плюща и виноградной лозы. Сквозь их кряжистые недвижные лапы сочились пунцовые лучи погибавшего в горах заката — великаны будто лакали его кровь. В гудящем темно-пурпурном небе дрожали и плакали звезды, и жестокий их повелитель, молодой яркий месяц, был похож на серебристый хевсурский кинжал, что обагрил кровью растерзанного солнца эти алые горы и это молящее о пощаде небо. Робко ворковали цикады. Налетали летучие мыши и тут же исчезали во тьме. Из далека доносился сиплый, уставший, одинокий лай. Они уже давно должны были отдыхать в Хони. Но Адам возился то с лошадью, то с поклажей, они останавливались, потеряли уйму времени. И приехали в десять вечера.

Хмельной офицер, нетвердо бредший им навстречу, махнул на дальнюю избу с багровыми окнами: «Туда идите, начальник там». Начальник бодрствовал — пил с сослуживцами. Его офицеры с распаренными свинячьими мордами опрокидывали рюмки в глотки, жадно рвали зубами алое мясо и повизгивали от удовольствия. Начальник сидел во главе стола. Оглядывал угрюмо своих гостей и цедил бордовую муть из бокала. У него были желтые свирепые волчьи глаза и звериный оскал. Услышав, зачем к нему пожаловали иностранки, он, недовольно рыча, вытащил захватанный лист бумаги и лениво накарябал записку. Кинул ее в руки Адаму и указал стальным когтем на дверь — аудиенция окончена. С запиской поплелись в гостевой дом у казачьей сторожки и там устроились на ночь — Энн и Анна в одной комнате, Адам и казак — в другой.

Листер сбросила платье, натянула теплые кальсоны, подъюбник. Ее неприятно знобило, пальцы онемели от холода. Она легла, завернувшись в бурку, — стало теплее. Ей снились молчаливые деревья в черных шуршащих монашеских клобуках. Они тащили ее за руки, больно прижимали, теснили, душили лесками плюща, пили кровь ее солнечных вен. Она теряла силы, таяла. И утром с трудом поднялась — ее растрясла суетливая Энн. Уже семь утра — нужно успеть позавтракать, сходить на базар.

Голова кружилась, ноги ныли — Анна решила, что это с дороги, пройдет. Она глотнула воды с вином, заставила себя съесть яйцо. И побрела с Энн на рынок. Там они купили малорослую местную кобылку, «бочу», незаменимую в горных переходах, вторую им привел Адам. Поседлали лошадок, собрали вещи и потянулись из Хони к реке Ценицкали по тяжелой, глинистой, разбухшей от ночного дождя дороге.

Буки-гиганты в черной сетке из виноградных лоз и плюща покачивались с надсадным утробным скрипом, шумно шелестели густыми кронами — предсказывали непогоду. Но далекие вершины лечгумских гор сияли утренним снегом. По свежему звонкому небу носились рваные белые клочья облаков — Анна невольно вспомнила свое выстиранное белье и улыбнулась.

Через час были у реки — естественной границы между Имеретией и Мингрелией. Ценицкали, сказал Адам, в переводе означает Конская река, но местные называли ее Бешеной за быстроту, норов и вскипавшие пенные потоки — они кружились воронками, сбивали с ног путников, ломали копыта лошадям, сносили мосты, разрушали все на своем пути. Пройти в брод, на «бочах», не получилось — слишком яростной была Ценицкали после дождя. И они поднялись выше, к новому мосту — старый река, играючи, разбила и унесла.

Спешились, пошли гуськом — впереди Адам, за ним — Анна и Энн. Адам беспокоился — оборачивался: все ли в порядке с хлипкими британками, и строго покрикивал: «Не смотрите вниз! Закружится голова. Смотрите вперед — на меня!» Потом проводники перевели лошадей. Смеркалось. До Мартвильского монастыря, их следующей остановки, было еще шесть часов езды. Как назло, они опять сбились с пути, начался дождь, дороги развезло. Адам нашел какого-то старика, и тот за один абаз довел их до обители. У ворот путников встретил бледный аскетичный служитель и указал место ночлега — саклю с двумя затхлыми комнатами и дощатыми лавками. Они подкрепились персиками, сыром и лепешкой. Анна никак не могла согреться, натянула всю, какая оставалась, сухую одежду, накрылась буркой и провалилась в тяжелый сон.

Утром опять кружилась голова, подташнивало, но от еды она не отказалась — ведь такого роскошного завтрака не видела с самого Баку: «Я пила чай, Энн — молоко. Ели яйца, сыр, хлеб, потом нам принесли декантер вина, и мы смешивали его с водой, съели теплого хлеба, четыре маленьких tchoorek [чурека], два блюда с курицей, суп и одно жаркое, потом нам принесли жестяной поднос (или железный) с фруктами, сливами, грушами, тремя кусочками длинной превосходной дыни, которую я съела целиком, а также съела одну сливу и одну грушу — все остальное положила в багаж. Для того чтобы мы комфортно позавтракали, нам принесли целых два стула! Какая роскошь!»

Насытившись и наконец согревшись, Анна принялась за стирку. Она так ловко научилась это делать, что теперь подумывала, не отказаться ли от горничной — небольшая, но все же экономия. Потом с азартом очищала свой макинтош — отковыривала куски налипшей грязи, усердно терла руками белесые разводы, промывала водой. Кому сказать — английская аристократка, сорока девяти лет, в богом забытом селе, на краю вселенной, стирает панталоны, кальсоны, чистит одежду. Невероятно.

Потом их принял у себя настоятель монастыря, высокий, колоритный, с бархатистыми задорными глазами и полуулыбкой, проступавшей сквозь мягкие, густые, седеющие усы. Он спешно, не глядя, подписал их документы, вывел имена в регистрационной книге, нетерпеливо ее захлопнул, отодвинул и, улыбаясь, начал в шутку мучить грузинским языком — велел повторять за ним слова: «цхали», «пхали», «чкони». Потом поговорили о серьезном — о планах и дорогах. Настоятель советовал отправиться отсюда в Нокалакеви — пять часов езды, есть что посмотреть и у кого остановиться — хозяин имения местный князь, его добрый приятель, очень уважаемый человек. Оттуда — красивый путь на Зугдиди… Звучало заманчиво.

Мартвильский монастырь был не хуже и не лучше прочих, которые они видели в Тифлисе, Картли, Имиретии. Такой же древний и миниатюрный — всего две церкви, звонница и башня. Храм побольше считался самым старым — посвящен Успению Богоматери, строен в седьмом веке, перестроен в десятом. С XVIII века в нем хоронили князей Дадиани, правителей Мингрелии. Церквушка рядом, во имя Рождества Богородицы, показалась Анне милой, не более. Эти храмы и звонница выглядели седыми лилипутами в сравнении с окружавшей их буйной, цветущей, с ума сводившей природой. На западе плескалось в утреннем перламутре, таяло в серебристой призрачной дымке тихое Черное море. На юго-востоке белели Хони и Кутаис, отчеркнутые серой ломаной линией Ценицкали. На севере над темно-зелеными курчавыми холмами кланялись и красиво сливались в танце благородные лилово-сизые, сиреневые, нежно-голубые и персиковые тени Лечгумских и Сванетских гор — их снежные вершины были похожи на шапки, что носили местные старики, они и горы были одной породы и одного, кажется, возраста. Анна запомнила эти виды сердцем. Ум приберегала для цифр.

Потом вместе с Энн и Адамом поднялись на башню столпников: «Шли по лестнице, в 18 или 19 ступеней, расстояние между ступенями — 1 фут. Башня состоит из 4 ярусов, включая нижний, почти утопленный в землю».

На самом верху, в затхлой крохотной келье, освещенной дрожащей тусклой свечой, жил отшельник-грузин, на вид лет восьмидесяти. Он никогда и никуда не выходил — здесь спал и молился, еду ему приносила братия. Он не знал, какой год и какое число, едва понимал, день или ночь за окном (оно было плотно забито досками). Жил по звону мартвильских колоколов, шептал молитвы и лишь изредка, по приказу жизнелюбивого настоятеля, впускал к себе туристов.

Анна вошла в келью. Навстречу из шепотливой тьмы вяло выбрел немощный старик, беззубо шамкая ртом. Белый как лунь, бледный как смерть, худой, узкоплечий, сутулый, со впалой чахоточной грудью, с пыльным опушьем на челе и жидкой желтоватой бородкой — будто призрак. С минуту тихо глядел на Анну, неприятно водил влажными подслеповатыми глазами по ее платью, плечам, волосам. Потом они встретились взглядами — у Анны холодок пробежал по спине. В печальных, глубоких, лишающих силы, губительных глазах она увидела невыразимую, бескрайнюю, вселенскую грусть. В них рыдали тускло-серые дожди, стонали сумасшедшие кавказские реки. В них дрожали слезы Христа — или то были отблески вечно одинокой свечи? Старик приблизился, прошептал что-то, из его черного рта пахнуло тлением. Он протянул иссушенную желтую руку и прикоснулся сухой ладонью к ее лицу. У Листер все задрожало внутри. Она резко отпрянула, выскочила из кельи. Адам поймал ее на ступенях — нужно заплатить столпнику за визит. Она нервно перетрясла кошелек, онемевшие пальцы не слушались, выцепила серебряный рубль, кинула под ноги Адаму и бросилась вниз. Села, отдышалась. Бодрящее вино из фляги вернуло ее к жизни.

В полдень 7 августа были в Нокалакеви. Усадьба Дадиани, один крепкий простой дом и пара ветхих саклей, пряталась, стесняясь своей бедности, за косым плетеным забором и разлапистыми кронами столетних кряжистых лип. Англичанки, спешившись, едва протиснулись сквозь узкие, шаткие плетеные воротца. На колу справа глупо скалился череп лошади. Адам объяснил — это оберег, защита от плохих людей, а званые гости, минуя ворота, должны три раза постучать по нему. И показал как — череп задрожал, залился беззвучным жутким смехом.

Из крепкого простого дома вышли завернутая с ног до головы в бархат супруга князя и служанка, смуглая девка с голыми ногами. Хозяин, Бежан Дадиани, еще спал. Им предложили отдохнуть в прохладном зеленом дворе, под гигантской вековой липой. Там с самого утра сидели черно-белые мингрельские дамы, приживалки и свояченицы князя, и трещали как сороки на своем странном цокающем языке. Слуги вынесли лавки с коврами и стол со скудными яствами — утешительными грушами и урюком. Энн, не спавшая почти всю ночь, мгновенно заснула. Листер оставила с ней казака и с двумя крестьянами устремилась к руинам греческого полиса, фундаментам византийских базилик и каменным курганам разрушенной крепости. Изучила по дороге церквушку Сорока Мучеников — небольшую, суровую, благородно древнюю. Кое-что зарисовала и поспешила назад — было слишком жарко, она промокла насквозь, голова неприятно гудела, ноги были словно ватные — это с дороги, скоро пройдет.

Под липой накрывали обед. «Подали его сразу, как я пришла. Стол длинный и низкий. Нам принесли телятину в бульоне (каждой на отдельной тарелке), курицу в супе, курицу жареную, сыр, дыню, зеленый горошек и вкусный хлеб, разрезанный на маленькие кусочки. И было очень недурное вино. Перед едой и после нее мы мыли руки из большого медного кувшина, который приносил слуга. А другой махал веткой, чтобы уберечь нас от мух в течение всего обеда».

Потом их наконец пригласили в дом, провели в покои. Князь, продремавший полдня, вышел приветствовать гостий. Это был сухопарый, осанистый старик восьмидесяти шести лет. Черкесска на нем была щегольская, полуофицерская, с газырницами и золотыми галунами по борту, пояс наборный, с тяжелыми серебряными накладками, которые так подходили его снежно-серебристым сединам. Он был прям, горделив, очень похож на ту мощную древнюю липу, под которой они сидели утром.

Князь изысканно поклонился, поцеловал руку гостьям и повел их на короткую прогулку к реке по секретному ходу, прорубленному в скале. С факелами в руках, они осторожно спускались по скользким ступеням — сколько их точно было, Анна не поняла — на втором десятке сбилась со счета. Дадиани держался молодцом — вероятно, часто проделывал этот путь. Но его супруга, полная старая дама, тяжело дышала, ворчала, отхаркивая согласные, — жалела, что пошла с ними. Потом битый час они поднимались: сначала князь на своих крепких кавалерийских ногах, потом Анна и Энн и после — княгиня Дадиани, которую втаскивали по ступеням терпеливые слуги.

Когда вернулись, во дворе накрывали ужин. Под липой все так же сидели и трещали сороки-грузинки: «Эти дамы болтали весь день, расположившись на своих коврах, и ровным счетом ничего не делали. Они все очень неэлегантные — в красных или белых рубахах-шмизах под длинными хвостатыми платьями. Их груди колышутся, как мочевые пузыри».

Бежан Дадиани кормил гостей с мингрельским радушием — блюдами простыми, без изысков, но сытными и ароматными, хотя, возможно, дело было в пряном вечернем воздухе и прохладной пахучей липе над головой: «Каждая из нас съела тарелку телятины в супе и курицы в супе, жареную курицу, холодную жареную телятину или ягнятину, две тарелки хлеба, кусочек лимона, три груши, тарелку свежих грецких орехов, смешанных с небольшой порцией вина, две с половиной порции маленького белого сыра. Потом пили горячую воду. После ужина я выпила еще четыре стакана чая, три стакана вина и воды».

Вечером, когда «пошел дождь и загремел гром», Анна писала письмо князю Александру Дадиани — завтра по пути в Зугдиди они должны остановиться у него в имении и плотно позавтракать. Кончила, сложила лист, приложила тяжелую печать батоне Бежана и отдала послание юноше-гонцу. Он проворно вскочил на коня и исчез за стеной дождя.

Рано утром, когда Энн и солнце еще дремали, Листер, в ночной рубашке и макинтоше внакидку, подошла к окну, распахнула его и погрузилась в плотные, свежие, густые зеленые ароматы трав, хвои, орешника. Она посмотрела на холм и крепость на нем, на круглый купол церкви и квадратную башню рядом, на эти очаровательные живописные руины, запеленатые в белесую росистую взвесь. Несколько зачарованных волшебных минут она стояла, совсем одна, в светлой, туманной, пьянящей тишине утра. Ей было так хорошо, легко, уютно, покойно. Необыкновенно. Если в жизни существовало счастье, то это были самые счастливые минуты. Она глубоко вздохнула — и затворила окно. Энн и Адам уже проснулись. Нужно собираться.

«К нам в комнату пришли все люди и свояченицы княгини. Сама княгиня наблюдала за тем, как я одеваюсь, через маленькое решетчатое окно рядом с тем местом, где я спала, — и я повесила на окно мою накидку, сделав вид, что не увидела ее. Княжеский кот ночью съел четыре яйца Энн и кусок сыра. Старый добрый князь тоже встал, чтобы с нами попрощаться. Прекрасные люди, хотя у местных дам есть отвратительная привычка сидеть и весь день ничего не делать».

В десять утра приехали в имение Александра Дадиани. Сам хозяин куда-то отбыл по делам, но обо всем позаботился. Слуги их приветливо встретили, накрыли завтрак в гостевой сакле. Пару часов подруги отдыхали, набирались сил. Около двух поседлали терпеливых, покладистых бочей и поехали дальше, к Зугдиди. Они видели руины башен, сточенные клыки крепостей, заброшенные церкви с куполами, разбитыми турецкими ядрами. Крутились по каменным тропам, спускались с холма и поднимались на холм, переехали один хлипкий мост, потом другой, потом третий. Анну в бедро больно ужалило маленькое красное насекомое с длинным хоботком: «Я едва успела его оторвать, но жало осталось в ране».

Стемнело. В небе расцвела пышная, похожая на мингрельский чурек луна. Они плелись по мягкой, светлой дороге, взбивая серебристую пыль Вселенной, по обеим сторонам стояли высокие кипарисы в лунном свете, словно в легких белых накидках из тончайшего персидского шелка, словно стройные стеснительные турчанки в ожидании часа, когда разверзнется душа великого неба, полная роз, меда, жемчужин и слез, и небо прольется рекою желанья, любовь моя… Анну знобило, ее мучила жажда. Она едва понимала, где они, зачем остановились, куда ее ведут. Ее донесли до кровати. Дальше — провал.

Утром Листер встала как ни в чем не бывало — такая же бодрая и неутомимая, как всегда. Она огляделась: «С самой Москвы у меня не было такой удобной кровати и комнаты, как в Зугдиди. Наша комната вся в персидских коврах, есть несколько слуг-мужчин и две симпатичные горничные. Великолепно! Подушки, наволочки, серебряный кувшин, большой стол, маленький круглый туалетный столик и зеркало на нем, есть стулья и два кресла — роскошь! Князь прислал нам мыло, гребни и щетки, халаты и красивые ночные колпаки, а также помаду и одеколоны. Мы превосходно помылись. Наши сапоги и наши накидки почистили».

Анна радовалась как ребенок — и вернувшимся к ней силам, и деревенскому уюту вокруг: двум крепким стульям, свежим пуховым подушкам, зеркалу, щеточкам и латунным коробочкам, пудре и сладкой вишневой помаде. Она наслаждалась утром в охристых всполохах петушьего крика, острыми ароматами влажной хвои и полевых трав, которыми они приправили пресный мингрельский завтрак, глупым блеяньем овец, озорным свистом быстрых стрижей, вышивавших на лазоревом ситце неба невидимые узоры и строфы персидских поэм — всей этой простой, понятной, крепкой, нерушимой на веки вечные жизнью. Сегодня было то же, что вчера, и завтра лучилось в отполированном зеркале мещанского однообразия…

Может, все-таки остановиться? Закончить сумасбродный вояж здесь, у моря, на высокой солнечной ноте простого человеческого счастья. Послать к чертям свое наивное тщеславие, и туда же — пухлые ученые книги, набитые беспомощными, никчемными цифрами. Остаться здесь, отдохнуть, понять наконец, что невозможно стать всезнающим, всевидящим Богом. К чему это самоистязание бесконечной и бесцельной дорогой? Зачем? «Анна, зачем?» — Энн робко повторила вопрос. Листер поджала губы, нервно оправила складки на юбке, отдернула корсаж и огрызнулась: «Никаких “зачем”. Никаких больше вопросов! Одиннадцать часов сорок две минуты. Нас ждет князь».

Князь Давид Дадиани, хозяин имения Зугдиди, правитель Мингрелии, принимал их в своем по-военному простом уютном доме. Уже несколько месяцев он был страшно занят на службе. Только что, в мае, получил от отца, Левана V, мингрельское княжество, тяжелое наследство, сплошь хозяйственные проблемы и воровство. Стал наводить порядок: вылавливал мздоимцев и казнокрадов, наказывал помещиков и судий, сочинял проекты реформ, мечтал разделить территорию на округа, реформировать суд, изменить систему налогов. Он почти не жил в любимом Зугдиди, хотя совсем недавно женился на Екатерине Чавчавадзе, родившей ему первенца, дочку Марию. Даже эти приятные обстоятельства не могли задержать его надолго в имении. И он снова собирался — в Тифлис, по очень важным делам. Но выезд отложил на день, чтобы лично встретить уважаемых британских дам. «Князь Дадиани чрезвычайно обходительный, очень красивый, образованный и благорасположенный. Я осталась под большим от него впечатлением. Его супруга выглядит бледной, измученной и обессилевшей, дитя тоже болеет. В их доме сейчас живет доктор, приехал три дня назад из Кутаиса. Климат здесь очень влажный — он категорически не подходит новорожденной шестимесячной дочке Дадиани, маленькому симпатичному ребенку. Я посоветовала княгине поменять климат — ехать к горам».

Она тоже теперь хотела к горам. Черное море всего в трех десятках верст, но люди в округе болели, княжеский доктор сказал, что в Мегрелии снова буйствует лихорадка и ехать к побережью опасно, он и сам был серьезно болен — лечился хинином и чудодейственным вином Дадиани. Анна чувствовала себя скверно — вначале думала, что это от жары, от влаги, с дороги. Она согревалась, пила бренди и вино с водой, озноб проходил, но вечером лихорадка возвращалась. Ее снова трясло, руки и ноги леденели, голова кружилась, ее бросало в пот: «Утром [9 августа] с 4 до 7 часов я сидела в моей шубке-пелисс, в сильном поту — ни одной нитки сухой на мне».

О Черном море придется пока забыть. Они непременно сюда вернутся, навестят Дадиани — но осенью или следующей весной. А пока — в спасительные горы, к чистым стремительным водопадам, снежным хребтам, в прохладу хвойных дерев, дышать, отдыхать, двигаться, жить. Они поднимутся к истоку Ингури и двинутся вдоль предгорья на восток, к реке Техури, оттуда через Салхино и Хони или другим, более трудным, интересным путем вернутся в Кутаис. Энн согласилась сразу, не думая — она боялась заболеть малярией, слова немецкого доктора ее не на шутку встревожили. В горах лихорадки нет — нужно ехать туда, и как можно быстрее.

Утром 10 августа они купили продуктов в дорогу: «Цены на базаре таковы: шерсть короткая — 5 рублей серебром за пуд, воск — 12 рублей серебром, хлопок — 8 рублей, шелк — 17 рублей». Подкрепились ланчем, выпили чаю, от души наболтались с симпатичным месье Лиотаром: «Он секретарь при нашем князе, и у него золотые руки. Он управляет княжескими тутовыми плантациями и разведением шелковичных червей. Он сказал, что эта земля очень богата, но беспечность и безразличие людей подрывают все добрые начинания».

Семья Дадиани подавала расхоложенным соседям-помещикам отличный пример. Давид и Екатерина были хозяевами предприимчивыми и рачительными: «Он принес нам сегодня утром свое хорошее белое вино, которое они продают в Анаклии по 2 абаза за тургу (1 турга = 5 бутылок), и превосходное красное вино по 3 абаза за тургу. Его красное вино богатое, хорошее, немного игристое — у него особый свежий и бодрый аромат. Княгиня Дадиани показала мне свечи, которые делают у них в усадьбе, — но они не белые и не светят так ярко, как русские, — здесь везде обилие воска. Ее отец, князь Чавчавадзе, тоже делает и продает свое вино — по 6 абазов за тургу. Его дворец находится в Кахетии. Княгиня просила нас поехать туда проведать ее мать».

Добросердечная Екатерина на прощанье вынесла им тяжелую плетеную корзину с княжескими яствами: бутылками целительного белого и бодрящего красного вина, лепешками, сырами, огурцами, яблоками, хлебом, маслом, яйцами. И украдкой перекрестила, когда на тряских бочах, с багажом и проводниками англичанки выезжали со двора на вязкую глинисто-бурую дорогу.

Через пять утомительных муторных душных часов они дотянули до деревни Лия и совершенно без сил сползли со своих кляч у какой-то сакли на околице. Постучались, дверь скрипло отворилась. В черном проеме замаячил хозяин, желтый, изможденный, худой, в рваной рубахе — ткнул белым костлявым пальцем во тьму, в глубь сакли — женщины с детьми послушно расползлись, уступив гостьям место в углу. Кое-как расположились. Но не смогли заснуть. Анну знобило, теперь сильнее, вино, шерстяной плащ и бурка не помогли. Энн донимали крикливые дети — они все здесь чем-то болели, возможно лихорадкой. Было душно, горло перехватывал густой смрад — смесь сладковатого мерзкого запаха гнили и кислого пота. Энн считала минуты до рассвета. И растормошила подругу в пять утра — та была в поту. Она дала Анне глотнуть из бутылки — вино Дадиани слегка ее взбодрило, и она кое-как добрела до двери. Адам подхватил ее и подкинул на бочу. Листер мутило, все шаталось перед глазами, ватные ноги не слушались — едва нащупали стремена. Энн предложила свою бурку — стало теплее. Вино и небольшая порция хинина, захваченного из Кутаиса, привели ее в чувство.

Вдоль левого берега тихой аметистовой Ингури, подставив лица робкому персиковому солнцу, вдыхая лазоревый, свежий, целительный воздух, Энн и Анна, Адам и проводник Давид медленно потянулись на север, к горам. В деревне Джвари, прятавшейся за высокими дубами и столетними буками, они позавтракали, выстирали белье и тщательно вымылись, освобождаясь от гнилостных запахов и ядовитой памяти о белых призраках в ужасной сакле. Переждав жару, около двух дня оставили Джвари. Переехали один ручей, потом другой. Взобрались на холм, спустились с холма. Близ деревни Сачино, под старой пышной ольхой перекусили.

Проехали виноградники и заброшенные фруктовые сады. Взяли левее, перешли речку вброд, выбрались на извилистую, змеистую тропку и закачались по ней в такт беспокойно колыхавшемуся горизонту. Он гудел, как предгрозовое пенное море. Его холмы обращались в сизые волны. Волны зыбились, шипели, стонали, раскатывались, росли, дыбились и с шумом обрушивались, сбивая с ног, выцеживая силы, затягивая в хаос, в ледяной, усыпляющий черный холод. В Анну кто-то вцепился, грубо выдрал из седла — горячей охрой вспыхнула острая боль в лодыжке. Темные звуки, гудение. Провал.

Ей нестерпимо холодно. Ее колют острыми стальными штыками черкесы с песьим оскалом. Они огромны, как горы. Горы — это черкесы, как, почему она не поняла этого раньше? Их ледяные клыки пронзают ее тело — оно съеживается, скручивается, извивается от боли. Они заставляют ее плясать под визг плетей, ломают, душат, с мерзким собачьим воем рвут ее на части, на кровавые пульсирующие куски. На цветы. Алые цветы трепещут, словно сердца. От них горячо. Они падают на лицо обжигающими угольками. Один, второй, третий — огненный дождь. Нет, это слезы. Это плачет Энн. Слезы капают ей на лицо. Сквозь барабанную дробь дождя, крови, сердца она слышит мужской утешающий голос, очень знакомый: «Еще хинина». Это их врач из Зугдиди. Горечь. Провал.

Желтый звук из глубокого детства, густой, плюхающий, сладкий — Энн взбивает яйцо с сахаром и вином. Приятная, тяжелая, теплая жидкость наполняет рот, согревает горло, обволакивает ноющий желудок. Теперь спокойно, светло, уютно, как в Шибдене, возле мягкой, пахнущей пудрой и старостью тетушки. Тускло дрожат алтарные свечи, оплывает смутный дощатый угол, медовым воском стекает по темной сырой стене иконный лик. Остаются только глаза. Карие, проницательные, бархатистые глаза смотрят на нее, ледянисто поблескивая стеклами, и от их движения остро вспыхивает огонь. Ее веки послушно распахиваются — пламя неприятно ерзает, вверх и вниз, ранит сухим дыханием. Больно смотреть. Но беспокойные глаза не отпускают. Они бегают, словно цирковые, внутри двух рингов, двух горящих золотых окружностей — внимательный немецкий доктор, надев очки, проводит осмотр. Что-то он сейчас ей скажет. Она больна — она это знает. Что-то пропишет. Черные зрачки движутся по золотистым окружностям, повторяя ее путь. Кутаис — горы Рачи — Кутаис — круг замыкается. Кутаис — Зугдиди — горы — Кутаис — круг замыкается. Два пути, две окружности золотой оправы, сходятся в бесконечность на переносице беспокойного доктора.

Хинин — ее опять мучат хинином. Энн приподнимает ей тяжелую голову, ледяная ложка неприятно стучит по зубам. Брызжет адская горечь, иголками вонзается в каждую клеточку тела. Ее будто поднимают на штыки и бросают на ледяные булыжники. И острыми, словно лезвия, пальцами рассекают плоть, выворачивают наизнанку, словно бурдюк. Обмазывают черной вязкой жижей, нефтью, глиной, болотной гнилью. Она проваливается, тонет в этой мути. Как холодно. Какой нестерпимый звон в ушах — уничтожающий смех Софьи, раскатистый, пенно-белый, как водопад, срывающийся в пропасть, как тысячи колоколов мертвого Мартвили. Настойчивый, страшный последний звон, словно вой одинокой ночной вьюги перед выстрелом, словно утробное мычание белого отшельника, что смотрит на нее пустыми глазницами и гладит истлевшей ладонью ее лицо. Он что-то знает. Он протягивает подарок — вкладывает в руку нечто крохотное, хрупкое, пульсирующее, словно сердце. Это овсянка, с желтым хохолком и красной грудкой, тяжело дышит, дрожит, бьет крыльями. Анна раскрывает пальцы, и птица вылетает. Звонким солнечным бликом мечется, кружит по затхлой, умирающей сакле и вырывается на волю через окно, обращая его в многоцветный, солнцем, вином, любовью напитанный витраж Исфахана.

Играя, переливаясь в лучах, глотая прохладу нездешней лазури, она летит над прозрачными реками, холмами в изумрудных кустарниках, над Эльбрусом в белой сванской шапке, над коварным, словно черкес, Казбеком, над обманщиком Тифлисом, млеющим в сладкой дымке базарных харчей, над Севаном и Эриванью, над желтой молчаливой пустыней в ломаных бесконечных линиях сгинувших в песках безымянных жизней. Через горы, через пыль барханов. Туда, где солнце — золотой динар и небо из чистейшей бирюзы. Где реки словно изумруд и горы из лазоревых сапфиров. Туда, где древние стоят мечети, великие, как тот, кому они в моленье тянут минареты, кому поют азаны голосами муэдзинов. К тебе они взывают, о любовь моя.

Туда, где наслажденья бесконечны, где жизнь богата и изысканно-красива, словно узорчатый ковер Тебриза, словно цветные стекла эндеруна, где день за днем и век за веком лежит персидский шах, с пушистой бородой до самых глаз, в шелках и золотой парче, вкушает яства, пьет вино и пригубляет чистый мед любви из драгоценной чаши наслаждений. О звезда моя, о возлюбленная моя.

И каждый день, из века в век, бьет барабан, ревет зурна и глухо стонет трепетный кеман. Три девы в шелковых вуалях, три гурии покорно исполняют пред шахом танец страсти. Кружатся, извиваются, переливают гибкими руками, звенят браслетами и серебром улыбок. Но среди них есть лишь одна, прекрасная, и юная, и бледная. О ней тоскует трепетный кеман. О ней страдает сердце падишаха. Она танцует, прикрыв лицо вуалью и обращая руки к небу, будто молит о пощаде. Танцует и парит, не чувствуя земли, не ведая земного притяженья. Все выше она, все ближе к небу. И вот становится прозрачным перышком — и птичка с желтым хохолком и красной грудкой подхватывает и несет его к холодным звездам, что под рыданья старого кемана день ото дня, из века в век луне слагают вирши о любви и страсти. Богом избранная, Богом воспетая, рисунок творца, звезда звезд, с душой расстаюсь, когда о тебе мечтаю. Жизни жду от тебя. Ты любовь моя.

Анна Листер скоропостижно скончалась 22 сентября 1840 года в Кутаиси или Зугдиди или где-то в дороге. Об этом ни слова в дневнике — он затих 11 августа, в Джгали, скверной деревушке, пораженной, как и все вокруг, лихорадкой. Врачи боролись за жизнь Анны — вливали микстуры, хинин, делали припарки, пускали кровь. Все тщетно. Они лишь констатировали смерть, наступившую «в результате горячки». Возможно, это была малярия.

Энн Уокер перевезла тело подруги в Кутаис. Вероятно, ей помогали хорошие знакомые — генерал Головин и генерал Брайко, московские влиятельные лица, петербургский соплеменник, лорд Кланрикард, лондонский юрист Бродрик… Она писала кому-то обращения, подписывала какие-то бумаги, что-то объясняла, куда-то ездила, ей пришлось забальзамировать тело Анны, терпеливо оформлять накладные, готовить его к перевозке, к последнему посмертному вояжу. Все это жуткое, черное время Энн как-то держалась, пыталась не потерять почву под ногами, не соскользнуть в пропасть горя и безумия. Она мужественно добралась до Москвы, забрала оставленные там личные вещи и карету. В феврале 1841 года была в Шибдене. Тело Анны переправили из Кутаиса в турецкий Трапезунд, оттуда — в Константинополь. Весной оно прибыло в Англию.

Двадцать девятого апреля Анну Листер похоронили в семейной усыпальнице в приходской церкви Галифакса. Могила не сохранилась. Но служители с готовностью отведут вас в северную часть нефа и укажут на подоконник. Там лежат два куска разбитого надгробия, и все еще можно разобрать надпись: «Скончалась 22 сентября в Кутаиси в Грузии и захоронена здесь 29 апреля».

Последняя страница дневника Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/174

Мисс Уокер, согласно завещанию Анны, написанному до поездки в Россию, стала законной владелицей Шибден-холла. Но прожила в нем недолго. В 1843 году заботливые родственники объявили ее психопаткой и упекли на два года в клинику для душевнобольных. После курса «лечения» Энн переехала в свой родной Клифф-Хилл, где скончалась в 1854-м в возрасте 51 года. Шибден-холл унаследовал Джон Листер, дальний родственник Джентльмена Джека. После его смерти в 1933 году семейный особняк был передан корпорации Галифакса и превращен в музей, в котором до сих пор сохраняются интерьеры времен мисс Листер.

Мариана, пылкая подруга Анны, ожидавшая скорой смерти своего великовозрастного супруга, фатально ошиблась в расчетах: она умерла раньше мистера Лоутона, в 1868 году. Другая любовница, Изабелла Норклиф, скончалась в 1846-м. Сестра Джентльмена Джека, Мэриан, дожила до преклонных лет, почив в бозе в 1882 году… Этих, в общем, ничем не примечательных, тусклых людей вернул из небытия дневник, главное наследие мисс Листер, бережно сохраненный последним владельцем Шибдена Джоном Листером. В 1930-е годы архивом Анны заинтересовалась историк Мюрил Грин. Но прочитав с помощью кодового ключа некоторые зашифрованные места дневника, она поняла, что опубликовать их не может по моральным причинам. В 1950–1960-е годы эпистолярное наследие Анны скрупулезно изучили более раскрепощенные Вивьен Ингем и Филлис Рамзден и составили развернутую, детальную аннотацию ко всем томам.

Жизни и дневнику Листер посвятили свои книги Джил Лиддингтон, Анна Чома, Ангела Штайдле. Самоотверженная и упрямая Хелена Уитбред, скромная жительница Галифакса, в течение 1980-х годов страницу за страницей расшифровывала дневники — и результаты этой трудной, многолетней работы недавно опубликовала в двух томах.

Я, впрочем, узнала о Джентльмене Джеке не из них. Кажется, впервые прочла о ней в самом начале 2000-х в довольно общей, проходной американской книжице об истории феминизма и необычных дам. Называлась она, если не ошибаюсь, «Земля без мужчин». Кратко, в паре абзацев, автор описал жизнь, путешествия и необычные костюмы мисс Листер. Но тогда, признаться, она не слишком меня заинтересовала, и тот факт, что британка умерла в Грузии, обидно ускользнул от моего внимания.

Весной 2019 года телевизионная компания HBO в партнерстве с BBC представила первый сезон сериала «Джентльмен Джек», посвященный жизни Анны Листер в Шибден-холле и ее роману с Энн Уокер. Фильм имел большой успех. Англичанка мгновенно превратилась в поп-звезду и ЛГБТ-икону. Сериал заставил меня вновь, и на сей раз внимательно, прочитать ее биографию. Оказалось, что эта необычная своенравная дама не только умерла в России, она превосходно ее изучила и всем сердцем полюбила, исходила, изъездила ее вдоль и поперек, была в Або, Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, Астрахани, Сарепте… И завершила свой безумный вояж и земной путь на Кавказе.

Все свои перемещения она с маниакальной скрупулезностью фиксировала в дневнике. К моей вящей радости, его русская часть не была еще дешифрована, переведена и опубликована. И значит, мне повезло. Вернее, мне повезло дважды. Одновременно с выходом первого сезона сериала, в мае 2019 года, архив Западного Йорка выложил на своем сайте все 27 томов. Казалось, дело за малым — прочитать их и наконец опубликовать материал о русском путешествии Джентльмена Джека. Но возникли технические проблемы — страница архива не открывалась ни с одного российского сервера. На мои письма и жалобы вежливые сотрудники архива терпеливо слали ответы — сайт исправен, технических проблем не обнаружено.

На помощь пришел мой хороший знакомый, программист и историк Кирилл Финкельштейн, живущий в США. Бросив свои дела, ежедневно он копировал страницы необходимых томов, и я чрезвычайно признательна ему за быструю, бесценную и безвозмездную помощь, благодаря которой уже летом в моем распоряжении оказалась вся русская часть дневника.

Но появилась другая сложность. Бегло просмотрев страницы, я поняла, что совершенно ничего не могу разобрать: безумная скоропись соседствовала с хвостатыми шифрами. Пришлось потратить пару недель, чтобы приноровиться к ритму и понять логику вечно спешившей руки Анны, привыкнуть к слипшимся буквам, нервным сокращениям, полуфразам и полусловам, к хаотичной мешанине английского и французского языков и вкраплениям неверно написанных русских слов. Вместе с дневниками архив предусмотрительно выложил ключ к его шифрам, которым пользовалось несколько поколений биографов Листер. Декодировать записи таким образом оказалось несложно, но процесс требовал усидчивости, терпения, а главное, свободного времени, которого у меня почти не было. Дешифровка двигалась медленно. Но когда Россия вслед за Европой перешла на режим самоизоляции, работа пошла быстрее, и то, что я планировала завершить к осени 2020-го, удалось закончить ранней весной. А дальше — чтение, переводы, изучение, поиски в британских и российских архивах… В этом мне помогали Анджела Клэр, хранитель коллекций Шибден Холла, Дэн Садрон, Дженни Вуд и Дженнифер Брирли, сотрудники архива Западного Йоркшира. Я выражаю мою сердечную признательность им, а также Анне Чома, автору книги о Джентльмене Джеке, Аделин Лим, Марлен Оливейре, Дорьяне Широле, Иване Нике и многим-многим другим «кодбрейкерам», которые одновременно со мной расшифровывали дневники Анны Листер. Их поддержка, общение с ними и обоюдный обмен идеями был важен для моей работы. В результате получилась книга о Джентльмене Джеке и ее дневнике, который стал моим соавтором и проводником в Россию XIX века. Надеюсь, читателям было так же интересно путешествовать с Анной Листер, как было интересно мне.

Перевод Ольги Хорошиловой

Нижний Новгород, 11 февраля / 30 января 1840 года[15]

[На французском языке]

Все мои самые теплые воспоминания о России неизменно связаны с вами. С вами, вашей добротой и добросердечием и вашей очаровательной дочерью, моей дорогой княгиней Радзивилл. Я надеюсь, что вы уже получили от нее добрые вести и она хорошо перенесла утомительное путешествие. Что же до нас, то усталость мгновенно исчезает благодаря нашему живому интересу, который мы питаем ровно ко всему. Мы так хорошо подготовились к нашему путешествию, что нам нечего страшиться, ни двадцатиградусных морозов, ни чего-либо другого. Мы не испытываем решительно никаких сложностей и неудобств. У нас все благополучно. Мы выехали из Москвы лишь в среду вечером и приехали сюда в воскресенье утром. Все здесь выражают нам свое почтение и готовность помочь. Мы обедали у генерал-губернатора, а сегодня — у нашей очень учтивой землячки, матери княгини Черкасской. Мы все видели. Мы всем очарованы и абсолютно счастливы. Тысяча приветствий господину князю и тысяча нежных приветов дорогой княжне. Примите, мадам, искренние заверения в моих дружеских чувствах.

Нижний Новгород, 11 февраля / 30 января 1840 года

[На английском языке]

Дорогая графиня, мы выехали из отеля Говардов в среду почти в полночь, желая побыстрее начать наше путешествие. Опечаленные, мы покидали Москву, ведь здесь мы познакомились со столькими людьми и нам было здесь так уютно. Мы прекрасно провели время в этом городе, и потому невозможно было покидать его с легким сердцем, как это свойственно путешественникам.

Мы останавливались лишь для того, чтобы позавтракать и пообедать. И до вечера пятницы пребывали в дороге, сделав до села Манаково 330 верст. Там мы получили уютную теплую комнату, в которой насладились нашими рябчиками и чаем и вспоминали с сердечной теплотой тех, кому мы были обязаны нашей кибиткой и нашей кастрюлей. Мы спали хорошо и долго и потому выехали следующим утром слишком поздно и приехали в Нижний Новгород затемно. В четверг ночью здесь было 20 градусов мороза, а в пятницу утром — 15 градусов, мы целый день ехали с открытыми дверцами и смотрели по сторонам. До Владимира дорога была хорошей и после вполне сносной — ни тошноты, ни комичных толчков. Ваши деревни всегда живописны, и города, с их многочисленными церквями и симпатичными куполами, всегда удивляют своей красотой. Как прекрасен Муром, вытянувшийся вдоль высокого берега Оки! Но как ярок, живописен и волшебен Нижний Новгород! Непременно нужно видеть его ярмарку и рынок, куда 200 тысяч торговцев свозят свой товар, и общая их выручка составляет 12 миллионов фунтов стерлингов!!! За исключением генерала Шереметева, все персоны, которым вы адресовали письма, нынче здесь, и в воскресенье все приезжали к нам с визитами. Вчера весь день в нашем распоряжении был экипаж генерал-губернатора и его племянник, очень любезный граф Толстой, был нашим чичероне. Потом мы поехали в шато и познакомились с мадам Бутурлиной, прекрасно образованной, очаровательной дамой, и с генерал-губернатором, столь же прекрасно образованным, много знающим человеком, обладающим счастливым умением делиться своими знаниями самым приятным образом. Сегодня в нашем распоряжении был экипаж мадам Крюковой, и мы обедали у нее и встретили там всех, с кем мы уже успели познакомиться, за исключением господина и госпожи Бутурлиных. Мы выезжаем завтра и переночуем в деревне князя Грузинского, в 80 верстах отсюда, — мы путешествуем легко и с удовольствием, и все к нам чрезвычайно внимательны. Мы очарованы Россией и русскими. Хорошо, если бы так продолжалось. Я могу лишь добавить, если бы меня спросили, где комфортнее всего путешествовать, я, не думая, ответила бы — в России. Если кто-то вас будет спрашивать о нас, пожалуйста, передавайте, что мы мы часто обо всех вспоминаем. Пожалуйста, передавайте наши приветы вашей belle mère.

Четверг, вечер, 13 февраля 1840 года

[На французском языке]

Тысяча благодарностей, мой князь, за ваше княжеское гостеприимство — если бы мы везде чувствовали себя так же хорошо, как у вас, то Россия, несмотря на ее 30 градусов мороза, была бы настоящим раем для путешественников. Мы посетили Макарьевский монастырь, крайне живописный и крайне интересный во всех отношениях. Мы основательно изучили вашу большую винокуренную мануфактуру. И были до глубин души тронуты вашей красивой церковью, сим достойным памятником благочестию князя Грузинского! Мы высокого оценили ваше гостеприимство. Мы пробудем здесь до 6 часов утра. Нам не хватает здесь лишь одного — вашего присутствия, чтобы лично передать вам уверения в самых теплых наших чувствах.

Казань, 20/8 февраля 1840 года

[На английском и французском языках]

Дорогая графиня Панина, вчера вечером во время уютного вечера и чрезвычайно сытного ужина я узнала от мадам Лаптевой, что она собралась написать вам сегодня, и я пользуюсь случаем и, дабы не навлечь ваше неудовольствие, спешу написать пару слов о Казани. Город прекрасен и очень интересен… Если бы путешествие продолжалось так же прекрасно, как оно началось, и если бы каждые пять или шесть сотен верст мы встречали на нашем пути очередную мадам Лаптеву, то в Россию следовало бы приезжать лишь для того, чтобы путешествовать, наслаждаясь. Мы путешествуем превосходно, лучше не придумать. Все нам видится в розовом цвете. И я не могу понять, почему вы жалеете, вернее, почему вы не завидуете нам. У нас нет никаких затруднений. Наш первый вечер в Нижнем Новгороде был волшебным. Князь Грузинский предложил нам провести уютную ночь в его поместье в Лысково. Мы ожидали, что это будет обычная хорошая чистая комнатка, пара стульев, столы и хорошие матрасы — он и его семья в этот момент там не жили. Но нас ждало воистину княжеское гостеприимство. В прихожей полно прислуги, блюда изысканны, превосходны и разнообразны вина, лучшие в своем роде — их открыли прежде, чем я успела сказать: «НЕТЪ, НЕТЪ». Мы пили чай — потом завтракали, потом обедали и снова пили чай. И вновь позавтракали — после того как увидели Макарьевский монастырь, княжескую церковь, прекрасный памятник набожности князя, и мануфактуру по производству алкоголя и многое другое — мы слишком устали, и день был слишком холодным (было 25 градусов мороза), чтобы уезжать ночью. Наша езда вдоль спящей Волги была очаровательна — холод нас не беспокоил, ничто нам не мешало. Все было благополучно, однако поломавшаяся кибитка нашей прислуги задержала нас на целый час. И мы приехали в Казань лишь в 7 вечера в субботу. Было уже слишком поздно (несмотря на прелестную луну), чтобы разглядеть город во тьме. Мы два раза обедали у мадам Лаптевой. Обедали у генерал-губернатора и его замужней дочери. А нынешний вечер провели у мадам Еремеевой, супруги предводителя дворянства. Мы посетили университет, некоторое время нас сопровождали лично Мусин-Пушкин и господин профессор Эверисман, человек очень достойный и заслуженный, и симпатичный, любезный персиянин Казембек, и один наш земляк, умный господин с итальянской фамилией Турнерелли, рисунки которого превосходны. Передавайте мои приветы графу Панину, услуги которого были настолько любезны, что их невозможно забыть. Пожалуйста, передайте ему, что по своему наполнению, красоте и структуре коллекция русских насекомых господина Эверисмана уникальна и поразила меня больше всего прочего, что я видела здесь, — и мне жаль, что эта коллекция не в Англии, хотя грешно мечтать даже о том, чтобы она когда-либо покинула пределы Казани.

Мы уезжаем рано утром в субботу, переночуем в Булгаре и потом с краткими остановками доедем до Саратова, где мы должны осмотреть стекольную мануфактуру господина Бахметьева. Если вы увидите мадам Апраксину, передавайте, пожалуйста, наши приветы и выразите ей нашу глубокую признательность за оказанное нам князем Грузинским гостеприимство. И если я не буду иметь удовольствия увидеть ее перед моим возвращением в Англию (на несколько недель до следующего Рождества), я не забуду ее любезного письма, полученного как раз перед самим нашим отправлением. До встречи! Я всегда думаю о вас и обо всем, что вы для нас сделали. Надеюсь, что графиня Вера нынче в добром здравии. Передавайте наши приветы belle mère, оказавшей нам бесценные услуги в Нижнем Новгороде. Вы получите мое письмо через господина Бахметьева, которому мы также весьма благодарны за ум и внимание. И еще — имбирный хлеб, переданный князем Грузинским, воистину превосходен. И упомянув о нем, я наконец прощаюсь с вами. Какой же он красивый, славный — этот князь…

Тифлис, 11/23 апреля 1840 года

[На английском языке]

Наконец мы в Тифлисе. Есть тысяча причин, почему я уверена в том, что вы обрадуетесь, получив от нас отсюда весточку. Наше путешествие благополучно продолжается, благодаря вам и графу Панину и вашей belle mère, письма которой помогали в нашей поездке. Я писала вам из Казани и до сих пор с признательностью вспоминаю доброту и сердечность госпожи Лаптевой. На пути в Астрахань все было превосходно — снега довольно, и не слишком холодно. Мы провели пару прекрасных дней в Саратове, пару дней пожили и хорошо отдохнули в Сарепте, ездили к князю Тюменскому. В Астрахани, в этом огромном густонаселенном городе, мы не смогли найти ни одного свободного отеля — это произошло впервые за нашу поездку. Мы обратились к шефу полиции, и он милостиво приютил нас у себя на одну ночь, а после помог устроиться в городе. Его повар был весьма искусен в стряпне, в особенности в приготовлении рыбы, и мы никогда еще не пробовали такой изысканной и восхитительной рыбы, как та, что мы купили на Волге. Письмо графа Панина на имя генерала Ребиндера и письмо мадам Тимирязевой на имя мадам Ребиндер и мадам Брюгген (тысяча благодарностей мадам Урусовой) открыли нам дома и сердца прекрасных жителей Астрахани. Мы провели несколько превосходных дней, влюбились в этот город и его обитателей. Ребиндеры и Брюггены наполнили наши корзины провизией, тонкими вкуснейшими оленьими языками, и пирогами, и печеньем, и мы пировали, пока не достигли этих дивных гор. Нашу кибитку поставили на колеса. Мы комфортно отдыхали два дня в Кизляре в доме генерала Ребиндера, друга полковника Грауэрта. По дороге между Кизляром и Екатериноградской мы провели пару ночей в нашей кибитке, но лишь потому, что боялись спечься в предложенной нам маленькой жаркой комнатке. На пару дней остановились во Владикавказе, чтобы дождаться, когда расчистят дорогу. Дефиле и горы от Владикавказа прекрасны. Мы очень довольны нашим путешествием и очарованы Тифлисом — и его благовоспитанным обществом, и европейским комфортом посреди диких племен Азии! Мадам Головина, познакомиться с которой я так желала, имеет здесь большое влияние и пользуется почестями, достойными вице-королевы, но верховодит всем с достоинством и добросердечием. И я уже премного наслышана о талантах и заслугах генерал-аншефа, впрочем, сомневаюсь, что это место его достойно. С ними живут их младший сын, умный, воспитанный юноша, и дочь, очень симпатичная девочка, настоящая леди и, вероятно, весьма чувствительная. И на месте вашего дорогого Владимира я сделала бы все, чтоб убежать из этих мест. Впрочем, быть может, таков тернистый путь чести. Но, надеюсь, что у него все образуется — он прекрасный человек, хорошо информирован и знает, как использовать с выгодой то, что ему дарует судьба. Я не слишком часто ошибаюсь в оценке человеческого характера и уверена, что уже знаю [Владимира] достаточно, чтобы о нем судить, и более тесное знакомство лишь укрепит мое мнение о нем. Он мне напоминает вас. Возможно, он расскажет вам, что недавно мы говорили с ним о поездке в Персию. Но еще ничего не решено. Сейчас я пока не понимаю, куда мы отправимся дальше. Все еще совершенно неясно и не совсем понятно, как скоро мы сможем вдохнуть воздух Москвы. Пока надежд на это совсем немного. Но я буду рада получить весточку от вас и вашего семейства и надеюсь, что графиня Вера в добром здравии. Сколько медведей убил граф Панин? И что сейчас поделывают добросердечные москвичи? По многим причинам Москва стала и останется нашим любимым городом России. Мы никогда не забудем доброту, проявленную к нам в сем городе, ни людей, что сделали наше долгое путешествие столь интересным и приятным.

Тифлис, 4 мая 1840 года

[На английском языке]

В моем письме, отправленном из Москвы, моя дорогая Мэри, я лишь сообщила тебе, что мы держим путь на юг. Тогда это еще не было окончательно решено вследствие дорог и прочих обстоятельств и мы не знали наш точный маршрут. Теперь же я могу сказать тебе со всей уверенностью, что мы совершенно довольны нашим путешествием. Ты можешь отследить наши перемещения по карте и убедиться в том, что мы совершили длинный и исключительно интересный вояж. Мы покинули Москву в среду 5 февраля около 8 вечера. И вполне комфортно по снегу домчались до Астрахани. Мы провели пару дней в Нижнем Новгороде, неделю в Казани, пару дней в Саратове, пару дней в любопытной немецкой колонии в Сарепте, проделали четыре или пять сотен верст по Волге — и через две недели были в Астрахани. Затем провели пару дней в Кизляре, три дня в Екатериноградской, четыре дня во Владикавказе (расположенном в четырех или пяти милях от истока реки Терек). И прибыли сюда. Мы здесь уже четвертую неделю и чувствуем себя как дома — мы хорошо здесь устроились и уже все хорошо изучили. Общество самое доброжелательное. Погода превосходная, город и сельская местность интересны настолько, что сложно описать. И с каждым шагом наше путешествие становится все интереснее. Нижний Новгород прекрасен. Строения на Ярмарочной площади — это целый дворцовый базар. Здесь раз в год (в августе) во время ярмарки торговцы зарабатывают в целом девять миллионов фунтов стерлингов. Нам очень хотелось поскорее увидеть Казань, и эта старая татарская столица нас не разочаровала. В ней много любопытного, как старинного, так и нового. Мы отведали настоящий татарский завтрак, посетили настоящий татарский гарем и богослужение в большой мечети, о котором доселе лишь читали, но книги не могут передать испытанных нами ощущений. Ты можешь прочесть в английских газетах об оползнях и горящих лесах в Саратове. Однако они не представляют собой ничего интересного. Моравская Сарепта ощутимо отличается от калмыцкой деревни, расположенной в черте города. Это первое поселение полудиких людей, которое мы увидели во время нашего путешествия. Они живут в войлочных юртах. Толстохвостые овцы пасутся вместе с козами. Мы остановились посередине пути между Сарептой и Астраханью, чтобы посмотреть на столицу этих полудиких людей — там, где живет их князь и правитель Тюмень. Князь во время битвы под Лейпцигом командовал полком калмыков. Он оказался благовоспитанным, доброжелательным человеком, потомком Чингисхана, родством с которым очень гордится. Нас принимала его сводная сестра, совершенная калмыцкая красавица. После того как мы посетили богослужение в храме, построенном братом князя, мы отобедали [у князя Тюменя], и обед был сравни тому, что накрывают в княжеских домах Европы. Но все же нам показалось странным, что такой просвещенный муж все еще остается пейзаном, все еще поклоняется Будде как божественному пророку и верит в то, что Лама — это воплощение Бога на земле. Наше возвращение через замершую Волгу в княжеском экипаже, запряженном дикими лошадьми, сопровождаемое дикими воплями нашего калмыцкого эскорта, было самым живописным зрелищем, когда-либо мною виденным. На следующий день мы увидели, как калмыки удили на Волге рыбу. Сети находились подо льдом, толщиной в два или три фута. Калмыки тащили их и кидали на расчищенную квадратную площадку шириной в один или два ярда — сети были полны рыбы и напомнили мне другую рыбную ловлю и другие чудеса, из библейских времен. Мы купили рыбы и съели ее вечером, когда приехали в Астрахань. Это самая вкусная рыба на всем нашем пути по Азии. Мы видели, как индусы поклоняются своим богам. Город и окрестности не слишком красивы, но здесь много интересного. Жители — преимущественно татары. Каспий всего в 50 милях, но добраться до него не представлялось возможным из-за зарослей тростника и болотистой местности. Мы смогли приблизиться к нему лишь на 20 миль. В Кизляре с армянского собора нам впервые открылся чудный вид на кавказские вершины, но он быстро скрылся в тумане, хотя погода была хорошей. Туман сопровождал нас на всем пути до Екатериноградской. Отсюда в ясный день можно увидеть сразу три самые высокие вершины — Эльбрус, Псамту и Казбек. Последний особенно интересен, так как находился ближе всего к нам. Можно сказать, что переход через горный перевал начинается уже во Владикавказе. Весь маршрут составляет около 120 английских миль и представляет собой переход из Европы в Азию. У меня нет ни времени, ни свободного места, чтобы описать этот переход, но наше путешествие во всех смыслах успешно, и оно превзошло все мои самые лучшие ожидания. Мы всюду оказывались средь прекрасного, щегольского светского общества. Бал у городского коменданта, больше напоминающего вице-короля, сравни балам Лондона и Парижа, но с одним важным местным преимуществом — грузинской красотой и живописной смесью грузинских костюмов с последними парижскими модами. В Англии мы едва ли что-либо знаем о России, но еще меньше мы знаем о Грузии и ее интереснейшей столице. Те, кто посещал ее шесть или семь лет назад, не имели возможность познакомиться ближе с местным обществом и видели только его внешнюю, искусственную сторону. Настоящие природные черты Тифлиса великолепны и удивительны. Его долина омывается древней античной рекой Курой, на берегу которой отдыхал персидский царь Кир после своего завоевательного похода. Археологические жемчужины Тифлиса не оставили бы равнодушным Вальтера Скотта. Ясон, золотое руно, Медея, Цирцея и многие другие. И еще Арарат! Мы надеемся выехать в субботу и отправиться к вечным огням Баку, нефтяным скважинам и темно-синим волнам Каспия. Оттуда мы намерены двинуться на Эривань, почтить своим визитом патриарха всех армян и посмотреть на колыбель всего человечества, священную гору Арарат, чья вершина, как говорят, слишком священна, чтобы туда ступила грешная нога человека, что, конечно, противоречит утверждениям профессора Паррота о том, что он вместе с несколькими ассистентами покорил эту вершину. Мы посмотрим на нее. И отведаем воды из реки Аракс и оттуда двинемся к Фазису и увидим все, что сможем. И потом, если у нас будет время, в чем я искренне сомневаюсь, мы вернемся сюда через Крым. Я думаю о тебе и буду думать — часто и с неизменно глубоким чувством.

P. S. Понедельник, 11 мая. Почта отсюда уходит раз в неделю, по четвергам. И я не успела отправить письмо на прошлой неделе. Мы надеемся выехать завтра. Погода прекрасная. И мы с нетерпением ждем отъезда. Лошади заказаны на 7 утра. Расстояние отсюда до Баку — около 320 миль. Нам предстоит пересечь семь или восемь рек, и в пути мы проведем около шести дней. Как всегда бывает, перед отъездом нужно сделать тысячи дел. Да благословит тебя Господь, моя дорогая Мэри!

Тифлис, 29 апреля / 11 мая 1840 года

[На английском языке]

Я не уеду отсюда, дорогая графиня Панина, пока вновь не потревожу вашего брата и не попрошу его передать вам от меня маленькую, тоненькую записочку <…>. Мы отправимся в Баку завтра ранним утром. Путешествие в Персию мы отложили, хотя даже нашли подходящего переводчика, готового сопровождать нас в этой поездке. Нас остановили обстоятельства — время и деньги. Нам следует сначала все хорошо рассчитать и спланировать. Посему наши теперешние планы — вернуться из Баку как можно быстрее, затем осмотреть Колхиду и Кахетию и отправиться в Эривань. Мы путешествуем в нашей панинской кибитке — без нее было бы совершенно невозможно. Она лучше сотен колясок. В ней мы можем комфортно есть, спать и жить, совершенно не думая о ночлеге. Передавайте наши сердечные приветы господину Панину. Но мы непременно должны увидеться с вами в Англии и все обсудить — постарайтесь захватить туда и вашего брата — лучшей компании трудно будет себе вообразить. В субботу мы обедали у мадам Головиной. Она спросила, какой русский город нам больше всего понравился. Москва — всегда на первом месте. Нижний Новгород нас удивил больше всего. Казань — самая оживленная и бойкая. Тифлис — самый интересный. Но мы также с самыми теплыми чувствами вспоминаем Астрахань. Эти два добрых семейства, чета Ребиндеров и чета Брюггенов, сделали наше пребывание уютным, словно мы оказались дома и совершенно позабыли, что мы иностранки. Светское общество везде здесь столь же огромно, как и Российская империя. Очарованье Казани навсегда слилось в наших сердцах с очарованьем мадам Лаптевой. А этот город не был бы столь уютен без забот Головиных. Я думаю, мадемуазель Головина — одна из самых красивых барышень, которых мне доводилось видеть. У нее настоящий талант к рисованию. А что же поделывает наша Софья, одна из самых ярчайших звезд московского высшего света? Вероятно, мы вернемся из Баку через три недели, и надеюсь по возвращении получить через Головиных от вас весточку.

Тифлис, понедельник, 29 апреля / 11 мая 1840 года

[На французском языке]

Кажется, я писала вам, моя дорогая княгиня, уже раз пять или шесть, по-французски, по-английски, одно письмо за другим, но я все еще не могу заставить себя кончить писать эти каракули. Я думаю о вас каждую минуту, и у меня не хватает смелости верить в то, что вы могли обо мне позабыть. Но к чему вам думать обо мне, вам, которая всегда так занята, у которой, к несчастью, такое хрупкое здоровье и светская жизнь которой столь полна делами и заботами? И меня печалит мысль, что ваши глаза все еще не могут служить вам, как прежде, и вы все еще испытываете боль, читая мои письма, полные воспоминания о вас. Но что мне остается? И я вновь вам пишу. Я так жажду узнать о том, как вас лечат опытные доктора в Санкт-Петербурге. В этом мире нельзя ни на что надеяться и рассчитывать, однако я надеюсь, что застану вас в добром здравии, когда вернусь в Москву. И это истинная правда — вы затронули и еще затронете самые мои глубокие сердечные чувства, связанные с Россией. Здесь все нас радушно принимают — нам очень нравится наше путешествие, оно вовсе не трудное — все удачно и все идет по плану, даже несмотря на то что Гросс нас покинул в Астрахани, боясь черкесов. Все вокруг кажется нам в розовом цвете — но ничто не заставит меня забыть те счастливые часы, что я проводила у вас. Мы приехали в Астрахань, и там все еще шел снег. От Владикавказа до сих мест горы великолепны. Они вполне оправдывают предпринятые нами усилия. Здесь думается только о возвышенном и о том, что любишь больше всего в жизни. Все прекрасно в этой интересной и неизбежно классической стране, и мы каждую минуту поздравляем друг друга с прибытием сюда. Так удивительно, находясь в самом центре Грузии, оказаться одновременно в дикой Азии и в центре уютной великосветской европейской цивилизации. Генерал, начальник этого района, еще не вернулся из Санкт-Петербурга, но его супруга, мадам Головина, здесь, и она чрезвычайно приветлива и оказывает нам всяческое внимание. Мы уже завели несколько важных связей в грузинском обществе, среди прочего — с княгиней Дадиани, супругой владетельного князя, молодой, красивой и очень грациозной. Окны нашего жилища выходят на площадь, на которой император жестоко карал виновных и завоевывал симпатии грузинского двора. Но лишь благодаря вам я по достоинству оценила истинный характер императора и императрицы. Помните ли вы те памятные строки в вашем альбоме? Мы уезжаем завтра — мы едем в Баку, чтобы увидеть вечный огонь, — и потом в Эривань, чтобы попросить благословения патриарха всех армян и чтобы увидеть священную вершину горы Арарат. Мы хотим отправиться в Кутаис, чтобы представить, как жили там Медея, Цирцея и другие. Я буду думать о вас, моя красивая московская княгиня, — сохранили ли вы мое прощальное письмо? У меня есть лишь одно короткое послание — и это послание от святой Софии, от вас. Прощайте!

Кутаис, понедельник, 29/17 июня 1840 года

[На французском языке]

Я убеждена, мадам, что вы, как человек наделенный лучшими душевными качествами, вероятно, беспокоитесь о том, как мы поживаем и как проходит наш вояж. Мое короткое письмо я спешу передать через генерала Эспего, пользуясь тем, что он уезжает и сможет его вам переслать. Имей я талант Вальтера Скотта, я бы хорошенько потрудилась, чтобы описать эту очаровательную страну или объединить все мои впечатления, чтобы написать поистине совершенную картину, которую только можно себе представить. Не говоря уже о Гори и его живописном акрополе, и нужно сделать порядочную остановку, чтобы посетить город троглодитов в Уплосе, а также очаровательную маленькую долину Атени. Именно от Сурами начинается подъем в горы, и именно отсюда, с этих красивых лесистых холмов, разделяющих Грузию и Имеретию, начинается красивейший пейзаж, с его ущельями, долинами, веселой рекой и ее маленькими притоками, и ничто в мире не сравнится с живописностью этих мест. Поэтичное описание полковника Брусилова не более чем простая истина — милый зверобой взбегает по скалам, и калина, и сирень в полном цветении, и рододендроны, и лавры блистают своей изумрудной зеленью, оттененной белыми венчиками вьюнков-паразитов. Дорогу красиво обрамляют заросли дубов и буков. И мы радуемся всему этому легко, без толики усилия! Путь сюда устроен превосходно, и станционные дома чудесны. Все здесь красиво и имеет счастливый вид, и мы очарованы нашей поездкой. Завтра мы едем смотреть монастырь в Гелати и оттуда продолжим наше путешествие в Рачу и Лечехуми и в Эривань через Ахалцихе — я очень жалею, что не попросила вашего супруга дать мне несколько писем; и я его прошу теперь, если это не составит большого труда, сделать одолжение и написать обо мне коменданту Ахалциха, и коменданту Александрополя, и коменданту Эривани — при покровительстве сих высоких лиц наше путешествие пройдет наиприятнейшим образом по этой прекрасной провинции, которая своим величием и красотой обязана рачительности ее правителя, вашего супруга. Мадам, примите уверения в полном моем почтении к вам.

Анна Листер

Кутаис, среда, 8 июля / 26 июня 1840 года

[На французском языке]

Мадам Листер рада приветствовать господина Баумана и просит его быть столь любезным снабдить ее небольшим количеством хинина и касторового масла, чтобы мадам Листер и мадемуазель Уокер (в случае надобности) принимали эти средства в качестве лекарств во время своего путешествия по Раче и Лечхуми, к Редут-Кале и т. п. Только лишь вчера во время вечера мадам Черникова говорила о господине Баумане и жалела о невозможности познакомиться с ним до своего возвращения. Но, надеясь на его благорасположенность, мадам Листер заранее благодарит его за услугу и будет рада увидеть его у себя около 3 часов дня, если он не сочтет это приглашение за беспокойство.

Нокалакеви, воскресенье, 7 августа / 25 июля 1840 года

[На французском языке]

Мадам Листер и мадемуазель Уокер приветствуют госпожу княгиню Дадиани и сердечно просят ее обратиться к супругу, владетельному князю Дадиани, с просьбой принять их у себя и разрешить им путешествовать по его живописным владениям. Госпожа Листер и мадемуазель Уокер с нетерпением ждут встречи с княгиней Дадиани, чтобы выразить ей свое восхищение красотами мингрельской земли и пребыванием у князя Беджана Дадиани.

Дневники: Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E.

Документы, бумаги, паспорта, записки: Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/MISC.

Дорожные записи и блокноты: Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/TR.

Письма, адресованные Анне Листер: Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML.

Чеки, расписки и другие документы Анны Листер и Энн Уокер, относящиеся к путешествию по России: National Archives, C 106/60, Case of WALKER v GRAY.

Choma A. Gentleman Jack: The Real Anne Lister. Penguin Books & BBC Books, 2019.

Green M. Miss Lister of Shibden Hall: Selected Letters (1800–1840). The Book Guild Ltd, 1992.

Liddington J. Presenting the Past: Anne Lister of Halifax, 1791–1840. Pennine Pens, 1994.

Steidele A. Gentleman Jack. A Biography of Anne Lister: Regency Landowner, Seducer and Secret Diarist. London: Serpent’s Tail, 2018.

Whitbread H. I Know My Own Heart: The Diaries of Anne Lister 1791–1840. Virago, 1988.

Whitbread H. No Priest But Love: Excerpts from the Diaries of Anne Lister. NYU Press, 1993.

Сало — Новгород

Москва — Симбирск

Саратов — Хошеутово

Кизляр — Тифлис

Сурами — Баку

Джвари — Цедиси — Кутаис

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

В 1809 г. Финляндия была присоединена к Российской империи после многих веков шведского владычества. Первые десятилетия российского правления официальным языком в стране оставался шведский, также сохранялись шведские названия населенных пунктов. Вот почему в этой главе используются именно они. Финское (и современное) название города Або — Турку. Здесь и далее примечания редактора.

Сейчас Хельсинки.

Сейчас Суоменлинна.

Орлан-белохвост, белая сова, обыкновенная иволга (лат.).

Сейчас Порвоо.

Сейчас Белоостров.

Известна под названием «Ферма» (1649).

Механическая прядильная машина, сконструированная в 1765 году Джеймсом Харгривсом, английским ткачом и изобретателем.

Оттенок зеленого, названный в честь английских болот.

«Зеленая комната» (англ.), чаще — кабинет или гостиная, решенная в зеленых оттенках. Мода на green room пришла из Англии в 1830-е годы.

«Это писк моды» (фр.).

Ruis-blas, или Ruy Blas, — мантилья, вошедшая в моду в 1838 году и названная в честь одноименной романтической драмы Виктора Гюго.

Лев Павлович Толстой (1818–1870), чиновник, племянник Михаила Петровича Бутурлина.

Сейчас Ереван.

В XIX в. в Великобритании использовался григорианский календарь, в России — юлианский. Здесь и далее даты приведены так, как они указаны в письмах А. Листер, без исправления встречающихся расхождений. Прим. ред.