Всё началось в приёмной у зубного, когда я выудил с нижней полки стеклянного столика кипу журналов. Открыл первый. Сидящий рядом парень тут же вытянул шею – на развороте реклама крема от комаров. Пахучей мази, которой покрывают красные пироги на коже. Вопрос, при чём здесь накаченная задница модели?

«Ты не знаешь?» – хотелось спросить мне у соседа, но, судя по вниманию к странице, его подобное несоответствие не смущало.

На следующем развороте текст. Парень отвернулся. До меня оставалось ещё трое: толстая тётка, хнычущая девчушка с раздутой щекой и этот, потерявший интерес. Я развернулся к окну и начал читать. Когда подошла моя очередь, я даже не сразу вспомнил, куда ее занимал. Зуб впервые за два дня не ныл, а все внимание было отдано идее.

Полчаса не самых приятных ощущений, молчаливый врач-верзила. За дверью кабинета тихо – на сегодня я последний. В этой тишине постукивание изучающего мои зубы стоматологического зеркальца звучало угрожающе четко. Я вдруг представил, что зуб тоже боится и поэтому не выдает себя болью. У меня, например, такое часто практикуется – лучше перетерпеть, чем что-то болезненно исправлять.

Но сегодня это не прокатило.

Из больницы я вышел помятый и тоскливый. Выходные подошли к концу, как итог – кровавая ватка во рту и украденный из приёмной журнал. Я решил перечитать статью ещё раз. Она начиналась со слов: «Сядьте поудобнее. Расслабьтесь» – и это уже настраивало на то, что все остальные пункты не имеют права тебя напрягать. В то время, как в анонсах новостей считают трупы, а в метро ругают власть, такие вот уверенные указания, напечатанные уверенным чёрным на уверенном белом нужны. Необходимы.

Мне – точно.

* * *

По дороге домой я убедился в жестокой правдивости утреннего прогноза – подошвы ботинок хрустели первым ледком, а ветер будто обдувал кости. Я тысячу раз пожалел, что не поехал на автобусе, поверив безмятежности розовеющего на западе неба, которое обманывало через окно кабинета.

Дома я оказался только в начале девятого. Возвращение домой и встречу с унылым вечером перед рабочей неделей хотелось отсрочить. Необоснованные покупки, вроде пары батончиков с арахисом (на мои зубы!) и бутылки пива расстроили меня, как только я начал разбирать продукты. Ещё вчера, бодрым утром первого выходного, я пообещал себе вести борьбу с неосознанностью. Незапланированные бесполезные покупки – очко явно не в мою пользу.

Небольшой письменный стол тут же заполнился скоропортящимися и вредными продуктами, в которые я превратил остатки зарплаты. Главное, чтобы всё уместилось в моей части холодильника. Обтирать чужие углы – беда всех приезжих, но я ко всему прочему ещё и живу с хозяином. В моём распоряжении маленькая комнатка, чуть больше купе поезда, две полки на обувной этажерке и одна полка для продуктов в холодильнике. С верхней хозяйской вечно течет что-то тёмное и вонючее. Старик часто покупает селёдку, расковыривает ей брюхо вилкой и потом забывает в недрах холодильника, продолжая захламлять драгоценное место всё новыми, так же недоеденными продуктами.

Хорошо, что сегодня я один. Сэмик, как я упростил для себя непривычно – почтительное Самуил, ушёл куда-то ещё утром и если он уехал на дачу, то пару дней можно не прислушиваться у двери комнаты, прежде чем выйти на кухню или в туалет. Главная проблема моего проживания с ним крылась не только в рыбных отходах, капающих на мои продукты, и даже не в оплёванной его стариковской мокротой раковине, я боялся разговоров. Я ненавидел эти разговоры. Бесконечные, повторяющиеся и односторонние.

Он начинал с собственных воспоминаний, жаловался на жену, которая не выдержала его сорок лет назад, предчувствуя, что через полвека он станет просто невыносим. Он приписывал себе самые невероятные заслуги в самых невероятных профессиях. «Я артист!» – кричал Сэмик, стоя в тёмном коридоре нашей захламлённой, уставшей от него квартиры. «Я ходил в моря, я был капитаном!» – подпрыгивал он на носочках в старых тапках, и его лысая макушка мелькала в мутном зеркале, в глубине которого серело моё недовольное лицо. Мне всегда было интересно, замечает ли старик моё раздражение, видит ли он, как я сползаю по косяку рядом с остывшей чашкой чая, которую нёс в свою конуру, пока он не поймал меня для своих идиотских лекций.

Иногда он пытался обсуждать со мной политику, в которой я был не силён. Сэмик начинал с обругивания правящих сегодня, а потом всё дальше углублялся в века. Про каждую тень ушедшей эпохи он говорил с таким панибратским всезнанием, будто не раз делил с ними вечерний стол.

Хорошо, что сегодня я один. Можно выпустить кота, которого старик разрешил мне завести при условии, что лоток и миски будут стоять в моей комнате, и он ни разу не увидит его в квартире. Тин выплыл из-за двери, потёрся дымчатой мордой о косяк и подошёл к пакету, из которого пахло жареной курицей. Бумага, в которую её завернули, аппетитно пропиталась жиром. Я вытащил на блюдо румяную тушку и сразу отдал содранную шкурку Тину. Кот громко зачавкал, наклонив голову в сторону. Он жевал с таким усердием, что я повернулся к нему.

Кот ел прямо на полу, и этот пол, по которому он возил жирную шкурку, был чище обеденного стола, заставленного тарелками хозяина. Эта кухня для меня, как тёмный подвал для ребенка. И монстр, который в ней обитает, пахнет чем-то кислым. Он истекает слизью просроченных продуктов и прилипает к подошвам. Он уничтожает надежду на нормальную жизнь, в которой не придётся высоко поднимать локти, чтобы не касаться грязных столов и полок.

Как только зазвонил домофон, я быстро протёр следы кошачьего пиршества, подхватил тарелку с курицей и пиво, и мы с Тином вовремя скрылись в нашем маленьком убежище. Через пару минут загремели ключи. Завершил всё тяжёлый вздох, которым старики любят привлекать внимание, и шаркающие шаги по тёмному, обшарпанному коридору.

По мере того, как я наедался, пачкая жиром руки и наполняя маленькую комнатку удушающе-жареным (уже не аппетитным) запахом, вечер подходил к главной проблеме. Надо умудриться выйти на кухню и сходить в душ, не столкнувшись с Сэмиком. Здесь любая, не точно выверенная, секунда могла стоить нескольких часов.

Но сегодня всё обошлось.

Пока я был в душе, спокойная уверенность, что как только я выйду, то сразу лягу спать, ещё играла на стороне решимости изменить жизнь. Но когда распаренный и свежий я вышел из ванной, интернет со всей прелестью бесконечных прогулок приковал меня к себе до полуночи. Каждая новая ссылка вела за собой следующий бесполезный переход. Я узнал что-то о законе Парето, десяти самых странных человеческих мутациях и о финансовом прогнозе аналитиков на следующий год. И всё это заполнило меня такой пустотой, что лучше бы я просто сидел на стуле, глядя в одну точку, чем вот так бездумно хавал куски информации, которую даже переварить толком не успевал.

Я выключил компьютер и подошёл к постели. В комнате душно, но открывать окно не хочется – за ним шум. Половина первого, если учесть, что вставать мне в семь, то я заплатил довольно дорого за возможность быть в курсе того, в чём не нуждался. На прикроватной тумбочке, рядом с каплями для носа, Сартр в мягкой вытертой обложке. Завалившись на кровать, я открыл книгу – за такие мысли не жалко ни времени, ни сна, но после пары шагов по утреннему Бувилю я понял, что собственной тошноты от самого себя мне будет достаточно.

Закинув книжку подальше в глотку старой тумбочки, я вспомнил про журнал, который так и остался в пакете на полу.

Пропитавшаяся жиром упаковка из-под курицы оставила следы – на высоком лбу какой-то западной актрисы расползлось тёмное пятно. Интересно, было бы ей обидно? Я бы точно не обиделся на заокеанского простака, который перепачкал одну из копий моего холёного лица купленной по акции курицей.

Я открыл журнал на первой попавшейся странице и начал укладываться. Когда устроился максимально удобно (первые два пункта уже выполнил), принялся за поиски статьи.

День прошёл неудачно. Был заказчик, был неверно высланный на другой конец страны заказ. Невнимательность прожгла будущую зарплату новым штрафом и подарила приятную беседу с начальством на тему моего раздолбайства. «Такого больше не повторится» – стоит повесить вместо бейджика. Или написать на моей могильной плите.

Чтобы снять груз, в который оформился весь этот говнодень, я зашёл в супермаркет за банкой (парой банок) пива. Когда уже дома разбирал пакет с покупками, совесть взвилась, размахалась вездесущими щупальцами, пытаясь схватить меня за горло, но я тут же пристукнул её пачкой сушёного анчоуса.

Я сел за стол (хорошо, что еще уговорил себя снять пальто) и открыл первую банку. На кухне меня дожидалась вчерашняя курица, можно было приготовить к ней овощи и устроить себе нормальный ужин, но тогда бы пришлось дольше держать в голове принесённое с работы дерьмо, а так можно сразу смыть его пивом…

После второй банки голова приятно отяжелела. Я откинулся на спинку стула и кидал в рот маленькую рыбёшку. Оставалось совсем немного, чтобы самому отправиться вслед за юркими хвостиками и уплыть, качаясь в убаюкивающих потоках. Опьянение приятно, потому что похоже на достижение цели. Пока можно наслаждаться – утром эта цель станет вывернутой наизнанку слабостью.

Когда в дверь постучали, я понял, что уже успел уплыть, потому что не слышал тяжёлых, шаркающих шагов. Меня поймали с поличным – с невыключенным светом и журчащей из колонок музыкой. Я не сплю, а в то, что я умер, он не поверит.

– Добрый вечер! – такое ощущение, что слог «ве» насильно поднимает ему брови, потому что лицо старика растягивается, как спущенный резиновый мяч.

– Здравствуйте, – я опёрся об косяк и демонстративно зевнул.

– Женя, у меня возникли некоторые проблемы с компьютером, – наконец, он посмотрел прямо. Меня чудовищно бесила эта его манера не смотреть на собеседника, а пялиться куда-то в сторону, за спину, будто он не обращался к человеку, а всего лишь выжидал нужное ему действие или реакцию. Он смотрит вникуда, он мать твою, артист, выступающий перед залом.

– Самуил Михайлович, я спать собирался. Сегодня был тяжёлый день и завтра мне снова на работу.

– Ну, вы же можете просто посмотреть, чтобы я успокоился, – сморщенная кисть пригласительно вильнула в воздухе.

– Давайте послезавтра. Будет пятница, и я смогу уделить вам больше времени пообещал я, думая, куда бы так удачно провалиться, чтобы вынырнуть в понедельник утром и сразу оказаться на работе.

– Хоршо, – голос сразу почерствел, рука опустилась, за ней устремились его рыбьи выцветшие глаза, – счёт за свет будет завтра на кухонном столе. В этом месяце много.

Он направился к своей двери. Через минуту затараторил телевизор, который он обычно не выключал до самого утра.

Я медленно вернулся за стол, виски сдавило – так внутри не помещалось раздражение. Два полюса: работа и дом и везде неподходящий мне климат. Это неприкаянное метание может растянуться во времени, пока каждую минуту не покроет вязкая привычная муть.

Впрочем, неясное осязание этой мути пошло на пользу. Мне тут же захотелось её смыть. Горячая вода расправилась и с хмельным туманом в голове. После душа я решил пройтись по всей инструкции.

Первым делом, лёжа в постели с помятым журналом в руках, я закрепил вчерашний успех. Мысли остановились, будто расчистили пространство.

«…Внутреннее безмолвие настроит вас. Первый образ, пришедший во время медитации, будет ключом к истинному желанию. Прибавьте ему чёткости и объёма. Найдите подходящее изображение – фотографию из интернета или собственный рисунок. Главное, чтобы, глядя на это, вы испытывали вдохновение.

Можно приступать к визуализации. Каждое утро и вечер, пока вы ещё в постели, рассматривайте и представляйте, что это уже принадлежит вам. Вы сможете привлечь не только определённую вещь, но и образ желанной профессии, окружения! Главное, не ленитесь, и пятнадцать минут визуализации повернут вашу реальность в сторону обретения, исполнения и изобилия!…»

Последнее предложение откровенно бесило – от него веяло сектой пришибленных человеколюбов. Да и сама статья осталась бы наивной псевдопанацеей, если бы в детстве я не превратил монстра с квадратными колёсами в новенький велосипед. Тогда я не связал ежевечерние поклонение уродливому рисунку с тем, что получил на день рождения месяц спустя. А вот сегодня связь стала очевидна, и я могу быть уверен – это действительно работает. И если представить весь размах, то можно почувствовать себя Богом. За велосипедом последует машина, дом, свой бизнес! Пятнадцать минут каждое утро и вечер – минимальный риск – если мне суждено потерять в этой затее, то только время.

Я пролистал журнал в поисках подходящего изображения, между страниц мелькнули подкаченные булки в укусах – может, заодно привлечь их обладательницу? Но тогда визуализация рискует закончиться рукой под одеялом и ничего продуктивного из этого не получится.

Дом. Больше всего я хочу иметь свой собственный дом у леса. С камином, открытой террасой и старым дубом на заднем дворе. Учитывая мое сегодняшнее положение, я накоплю на что-то подобное к тому времени, когда меня уже надо будет хоронить под тем дубом.

Я вылез из постели и включил компьютер.

По первому запросу – элитная загородная недвижимость. Интересно, сколько бы моих комнат поместилось в таком доме? Маленьких, тесных комнатушек, которые усилием одной только мысли, способны раздуться, раскрыться как попкорн до размеров особняка.

Но все же вызывающе роскошный дом мне не хотелось, современные модерновые изыски – тоже. Он должен быть в меру большим, в меру стильным. Один домик отвечал всем требованиям, и я уже поставил картинку на печать, когда вдруг подумал, что смотреть на дом и ощущать его своим – разные вещи. Я могу таращиться на фасад, видеть со стороны окна и двери и когда-нибудь лишь набрести на похожую усадьбу, не более. Нужна картинка, которая поможет мне почувствовать себя именно хозяином дома.

И тут я вспомнил про Сартра. Закладкой, которая не спешила двигаться с места, служила найденная в тумбочке фотография. Порыжевшая от времени, скорее всего, сделанная в неведомые мне 60-е или 70-е. На снимке большое окно в аккуратной деревянной раме. Открывшийся на густые посадки вид был заснят будто со второго этажа. Тем лучше. Несмотря на явный отпечаток времени, от фотографии веяло всем необходимым: чем-то только что приобретённым. Своим.

Через пару дней результаты моих ежедневных упражнений отошли коллеге. В тот день Марк, душа компании, пришёл на работу позже обычного, поставил на стол бутылку виски и объявил, что уходит в другое место. Скажу честно, напиток с привкусом чужой победы сильно горчил. Когда мы узнали его предполагаемую зарплату, я понял, что перемены, которые так сильно ждал я, начались у Марка. Его уход расстраивал вдвойне: теперь коллектив сузился до начальника и угрюмого задрота за соседним столом.

После работы я не стал тащить аванс в ближайший супермаркет. Решил отметить выходные скромным ужином и двойной порцией упражнений.

Я забыл…Я забыл, что как только окажусь в квартире в эту пятницу, то тут же попаду в плен без возможности сопротивления и самоликвидации. Меня ждали чуть ли не у порога, пока я разувался, старик успел опорожниться новостями о беспокойствах в спокойных странах и поинтересоваться моим мнением о действующей власти, которое он уже готовился снисходительно обругать. Кое-как объяснив ему, что после работы мне нужно (необходимо!) поесть, я закрыл за собой дверь комнаты. Через час он ждёт меня, и я надеюсь, что до моего прихода он успеет снять белую накрахмаленную салфетку со своего ноутбука.

Иногда я уговаривал раздражение мифической мыслью об отпущении грехов. «Этот парень каждый день слушал бредни старика с сенильной деменцией, этот парень даже узнал, что такое сенильная деменция! Этому парню нельзя в ад, там у нас куча стариков и у каждого свой «чтотонеработает» компьютер». – такой вердикт я должен услышать на высшем суде, заседание которого состоится…

Я шёл в ванную с этой спасительно-бредовой мыслью, пока она не прилипла к посеревшему краю раковины, оплёванной или облёванной беловатыми, пережёванными кусками. Первый раз за годы моей ощетинившейся мужественности мне захотелось плакать.

В комнате Сэмика, освященной тусклым светом, льющимся из-под пыльных плафонов, было неуютно и суетно. Полосатые вылинявшие шторы плотно задернуты на обоих окнах, судя по прелому воздуху, наглухо закрытых. Весь хлам с круглого стола посреди комнаты старик перебросил на кровать – на подушке лежала пустая картонная коробка от чая. Зато на самом столе кроме ноутбука и аккуратно сложенной пачки бумаги с парой ручек не было ни крошки. Громко, с трескучими помехами работал телевизор.

По заданию курсов «Неотстающих от жизни» Семик осваивал интернет-покупки.

– Вы хотите что-то конкретное купить?

– Нет, мне просто надо знать, как это делается, – перекрикивая телевизор отвечал ученик.

– Вам потом это понадобится? – сжало в висках.

Короткий смешок, которым он частенько обозначает своё присутствие, на этот раз прозвучал в тему:

– Нет, говорю же, просто выполняю задание.

Всё это слышалось примерно так: «Знаете, я не хочу лезть в воду и учиться плавать, но буду вам признателен, если вы помашете руками на берегу, чтобы я был в курсе процесса».

Мы разошлись в половине второго. Мне казалось, что я отсидел полный рабочий день.

Когда я вернулся к себе, желание сбежать в мир на фотографии только возросло. Вчера, перед сном, упражнение захватило настолько, что мне мерещился шум ветра в посадках.

Отключаться стало проще – сначала на бессвязные куски распадались неугомонные мысли, пустую голову заполнял туман, из которого, как перед сном, выплывали неожиданные образы, а потом исчезало всё.

Когда я, наконец, открыл глаза, чёрные ветки за окном ещё больше потемнели от дождя. Да, пусть сегодня будет дождь. Я проснулся от его шороха и единственная моя обязанность на день – съездить навстречу с…С кем-то, возможно с инвестором или партнером по прибыльному проекту. Я не стал забивать голову своими будущими проблемами и продолжил рассматривать вид за окном. В руках у меня большая кружка сладкого кофе (кстати, для пущей убедительности, можно сделать наяву).

Возле самого окна тополь, ветки скребутся по стеклу. Вся трава покрыта опавшими листьями, расчищена только узкая тропинка. Она ведёт к посадкам. Серой стене деревьев.

Хорошо. Ощущение присутствия и обладания постепенно захватило меня. За бумажным окном снова завыл ветер, он раскачивал верхушки дальних деревьев. В посадках сыро и мрачно. Не хотел бы я сейчас оказаться там. Чтобы не привлекать в жизнь темноту и холод, перевёл взгляд на свою территорию и вдруг…

…мне показалось, что между деревьями кто-то пробежал. Мелькнула тень, которая тут же ринулась куда-то влево и исчезла, оставив за снимком право на статичность.

Доигрался…Я пару раз закрыл и открыл глаза. Может, виной всему моё усердие. Приблизил к себе фото, почти прочертил по нему носом – ничего нет и быть не может, кроме того, что там было во время съёмки.

– Гоосподи, – меня давил смех. Не тот весёлый, который на вкус как сметана, а тот придурковатый и громкий, который пытаешься что-то заглушить в себе. Смех над последней каплей.

Мало того, что я, как обезумевший подросток «обладаю» фотографией, мало того, что это приносит плоды, но окружающим, так у меня ещё и начались глюки. Я отбросил снимок на тумбочку, выключил светильник и улёгся на живот. Через пару минут я успокоился, в конце концов, это может быть напряжение от рабочей недели. Завтра будет день, свет и выходной. Завтра и продолжу.

* * *

Но на утро меня ждал сюрприз. Я долго лежал в постели, прогоняя остатки сна, перед тем, как взяться за фотографию. В статье указано, что работать с визуализацией нужно именно в сонном состоянии, якобы грань с могущественным подсознанием становится тоньше. Но после вчерашнего (странно ещё, что ночью ничего подобного не снилось) мне не хотелось бродить возле этой опасной границы. Её, как оказалось, охраняют.

Когда я окончательно проснулся, солнце за окном убедило меня, что тени на снимке могут мелькать только тёмными, тоскливыми вечерами. Пропустив медитацию, я сразу приступил к работе над присутствием.

Я смотрел на ярко очерченные фоном неба ветки тополя, стараясь как можно меньше скользить взглядом по серым посадкам. Отчего-то мне мерещился холод, и я забыл сделать там себе чай. Просто стоял в доме, свет в котором всегда приглушенный из-за навалившихся тяжёлых туч и мне было некомфортно. Я по-прежнему ощущал присутствие, но на этот раз не только своё. Неожиданная мысль выдернула меня из транса: я вижу сад, вижу часть подоконника и край шторы, а что находится позади меня не знаю. Дом может быть полон чем угодно или даже кем угодно, а я улыбаюсь, глядя на расчищенную тропинку, и играю в сытого хозяина.

Если бы я сейчас действительно был там, то, наверное, проверил, закрыты ли все двери. Но я лежу в своей маленькой комнатке, прислонившись спиной к стене, и стараюсь подавить обманчивое желание обернуться. В мои светлые, созидательные мысли явно проникла какая-то дрянь. Перестарался.

Фотография отпустила не сразу. Я всё ещё находился там, когда у меня начал урчать живот. Мысль о завтраке тут же перенесла в другое тревожное место, по которому расхаживал Сэмик. И напевал. Подчёркивал какое-то мнимое старческое удовлетворение. Если в ванную я успею проскочить незамеченным, то сколько же там придётся просидеть, дожидаясь, пока старик скроется в своей комнате. Я заперт в простенке – с одной стороны безумный хозяин, с другой поселились мои глюки.

Со всем этим надо что-то делать: если вечером кроме тревоги визуализация ничего мне не даст, то к черту такую визуализацию. Нужно либо менять изображение, либо прекращать вовсе.

* * *

Иногда между нашими дверьми натягивалась невидимая верёвочка, которая открывала мою и тут же закрывала дверь Самуила. Сегодня мне повезло: без опасения и спешки я прошёл в ванную, побрился перед мутным зеркалом, почистил зубы над серой раковиной. Если расставлять по рейтингу ванную и кухню, то самое страшное место все-таки кухня. Мой путь проходил по нарастающей: и вот я уже в обители мусора, приземлившегося на столе (совсем чуть-чуть не хватило до помойного ведра) и неповторимого запаха кулинарных трюков хозяина.

Меня не тошнило, меня выворачивало.

Верёвочка сработала опять: когда я закрыл за собой дверь, открылась хозяйская. Возле моей комнаты есть стенной шкаф, наполненный эмалированными тазами, тряпками и такой дикой вонью, с которой не соперничала даже кухня. Сэмик любил порталить возле этого шкафа: доставал оттуда старые чемоданы и подолгу шуршал пакетами. Бывало, что я выходил из комнаты в эти моменты, пытался разглядеть, что же он там делает, но сдаётся мне, мы оба не могли понять.

Сегодня он снова решил организовать для себя изучение Нарнии, и пока я пил кофе, упиваясь запахом копчёного мяса на бутербродах, шорох не смолкал. Несколько раз с грохотом скатился таз, за его гулким стуком последовало кряхтение. Я настолько привык к этим звукам, что научился отключать их дорожку из внимания. Единственное, к чему я не мог привыкнуть, это беседы Самуила с самим собой. Здесь раскрывалось такое богатство его тембров, что я мог поклясться – в квартире есть кто-то ещё.

Открылся шкаф, и дебильному «Ля-ляя-ля-ляа-ля-ляяя» зааккомпанировал шорох. Теперь путь из комнаты перекрыт, жирные от мяса руки пришлось вытереть о смятый принтерный листок. Старик не спешил уходить, судя по звуку, он вытащил чемодан и перекладывал в него все внутренности шкафа. Раскаты его «у меня такой сильный, поставленный» голоса перешли в бормотание. Если сейчас появится тот выточенный женский голос, которым его сумасшествие говорит с моим, я выйду из комнаты и поинтересуюсь, какого чёрта происходит! Что творится в этот момент с его сморщенной мордой, ведь такой идеальный женский тембр требовал определённых усилий. Может старик вытаскивал из памяти свою беглянку-жену и заново слушал её упрёки. Или оживлял подружку, обитающую только в его голове, потому что всех живых подружек он уже распугал криками в бесконечных ночных разговорах: «Да ты хоть представляешь, с кем ты говоришь?! Я артист!». Телефон напротив моей двери.

Прошли выходные. Моё помятое, рассеянное присутствие на работе создало у коллег впечатление, что провёл я их бурно и весело. Я вжал голову в плечи, притаившись за удобным объяснением, и мог больше не бояться вопросов о своём мутном состоянии. Несмотря на то, что за всё воскресенье я ни разу не взглянул на фото и как мог старался затеряться среди выходной толпы, мысли о визите не покидали ни на секунду. Даже сидя в кино, я напрягся и мысленно умолял героиню не открывать дверь, позабыв о том, что показывали комедию.

Первым рабочим утром я снова пропустил упражнения, а днём думал, что вовсе прекращу их делать. Так всё и могло закончиться, если бы я не перепутал два новых заказа и не шёл домой со штрафом, облегчившим кошелёк, и с диким отвращением ко всему окружающему миру.

Уже лёжа в постели, я все-таки достал снимок. Страх, который въелся за пару дней не смог преодолеть пивную завесу, заслонившую меня и от всех дневных неприятностей. Что ж…передо мной часть подоконника, расчищенная тропинка и посадки. На этот раз я не стал настраивать себя на присутствие и обладание. Я просто смотрел на фото, дожидаясь в знакомом пейзаже вчерашнего гостя. В голове, сдобренное пивом, пенилось любопытное ожидание.

Всё началось, когда я начал отключаться. Небольшое тёмное пятно появилось ближе к правому краю и тут же шмыгнуло обратно. Как бы я хотел списать всё на сон, на перенапряжение в глазах, но через пару секунд оно снова «выглянуло» из-за края фотографии. Не знаю, сколько оно там продержалось, потому что после того, как я вышел из ванной с покалывающим от ледяной воды лицом, передо мной всплыло ещё одно пятно.

– Добрый вечер, Женя! Вы работали сегодня?

Нет, я расплачиваюсь с вами за комнату хрустящими бумажками, которые целыми днями рисую.

– Добрый вечер, работал.

– У МЕНЯ НЕ ВКЛЮЧАЕТСЯ…ИНТЕРНЕТ, – он помолчал, замер перед словом «интернет» и произнёс его, так выпятив губы, будто сетевой кабель начинался у него во рту.

– У меня тоже, наверное, сбои какие-нибудь.

Например, слетела программа, которую я устанавливал на ваш дрябнущий мозг неделю назад.

– Вы не могли бы помочь мне?

– Самуил Михайлович, извините, но я работал сегодня. Сейчас половина второго, через пять часов наступит моё трудовое завтра, перед которым мне нужно отдохнуть.

– Хорошо-хршо, понимаю. Мне в воскресенье так плохо было…Представляете, я чуть не умер. Упал на пол в своей комнате, – он махнул рукой, словно, я понятия не имел, где он живёт, – и лежал почти до вашего прихода.

Я молчал. Разговоры о смерти заходили всё чаще, иногда к ним присоединялись тяжёлые шаркающие шаги, которые старик чередовал с лёгким бегом по квартире. Однажды после очередного такого разговора, когда я опять не наградил его нужной реакцией, он спросил, произвела ли его чуть было не случившаяся смерть впечатление на меня. Тогда я впервые подумал, что старик хочется сдавать мне угол и в своей могиле. Кто-то из умных сказал, что старость – это остров, со всех сторон окружённый смертью. Внезапно я сам очутился на этом острове, наслушавшись разговоров, на которые Сэмика толкал страх, диарея, плохая погода. Что угодно, не совпадающее с его воспоминанием о жизни. Не могу сказать, что не жалел его, противостоящего одинокому угасанию, но я не хотел СОстрадать, не хотел быть СОпричастным этому. Можно ли считать долголетие стоящим пожеланием? Если оно идёт по той же тропе, по которой приходит безумие, то я бы ограничился только успехами в личной жизни.

В четвертом часу утра без предупреждения ворвались скрипки. Обезумевший дирижёр пробежал мимо моей двери на кухню, вдохновлённый ночной трансляцией грёбанного концерта. Я пытался закрыться от назойливого, искаженного сонным сознанием писка, но пока Сэмик не пробежал обратно в свою комнату и не закрыл дверь, мне приходилось ворочаться посреди оркестровой ямы.

* * *

В детстве я вызывал гнома, спрятавшись в бельевом шкафу, призывал русалку в тёмной ванной. Тогда ничего не получалось – я так напрягал и глаза, и уши, что они сдавались и обманывали меня шорохами и мелькающими тенями. Наверное, нужно было вырасти – гномы и русалки не хотят связываться с детьми.

Впервые эта мысль пришла ко мне в обеденный перерыв, пока я ждал, что микроволновка выплюнет обед начальника, и я смогу загрузить свой. Покупателей не было, только с утра приходил странный парень, заказал кружку с эскизом по фильму «Урод в замке». Сублимацией занялся я. Урод действительно был уродом. Прикасаться губами к его сморщенной голубоватой коже, пока пьёшь чай – удовольствие сомнительное. Сравнивая с ним свое кентервильское приведение, я дошёл до совсем уже абсурдных мыслей: что лучше – дом с приведениями или с безумными живыми?

Вечер дома ничем не отличался от утра на работе. Я оказался в плену доброго рассказчика, которой выносил на кухню грязные тарелки. Пока у меня закипала вода для спагетти, он рассказал мне о своём старом добром друге Пушкине.

Всякий раз, когда я по инерции кивал головой, стараясь попадать в такт его монологу, он поднимал брови на резиновом лице, сопровождая это вопросом:

– Кааак?! Вы этого не знали?

Да, я ведь не пил с ним. Не катался в санях по заснеженным просторам. Я не был с ним знаком! Старик, судя по рассказам, был. Когда я только снял комнату, эти лекции ещё казались интересными, потом мне надоело слушать о том, в чём человек лично не принимал участия. Сэмик будто почувствовал смену моего интереса, потому что начал рассказывать только о своих подвигах, ошибках и былой (выдуманной) славе. Наслушавшись рассказов от первого лица, я понял, что больше никому не разрешу сказать в своём присутствии больше пяти слов подряд.

Воду пришлось кипятить дважды – она уже успела остыть, пока я смог выбраться в комнату, чтобы взять пачку спагетти. После ужина я поставил грязную посуду в угол стола, стянул джинсы с футболкой и лёг в заранее разложенную постель.

Снимок вновь передо мной. Я сползаю по подушке и закрываю глаза. Моя внутренняя трансляция сплошь состоит из срочных новостей, которые так тревожно прерывают мирные ток-шоу, на которых обсуждаются планы на выходные и расписание ближайшего кинотеатра. Я убавляю звук у «Что, если я перепутал заказ?», «Хватит ли мне денег до зарплаты?» и растворяюсь в прекращении эфира.

Отключение необходимо: когда я открываю глаза, снимок дышит прохладой от задувающего в окно ветра.

Так что же лучше: дом с безумными живыми или с привидениями? Реальность превратилась в кошмар – я только что покинул палату, по углам которой пациент ищет утраченный рассудок, и теперь в декорациях жуткого дома пытаюсь удержать собственный.

Перевожу взгляд на подоконник, тропинку, небо. Блёклое пятно подёрнутого хмарью солнца расплылось над деревьями. Серая тень от них разлилась по жухлой траве и становилась всё темнее и чётче, как если бы небо разъяснивало. И вдруг зашевелилась.

То, что поначалу я принял за тень, (смене освещения и времени суток я перестал удивляться) постепенно росло, пока не распалось на несколько неровных пятен. На моих глазах рождалась армия: первые ряды уже двигались вдоль тропинки, как по воде за ними подплывали новые. Кино, которое показывала фотография, становилось страшнее: сюжет повернул к осаде крепости. Я не мог оторвать взгляд от фото, сердце стучало шаманским бубном, подчиняясь дьявольской силе, которая оживила чернила и вела их через бумагу в мою, пропахшую прелой листвой, комнату.

* * *

Судя по тому, как прошла ночь, мне бы следовало взять отгул. До самого утра я не мог понять, где нахожусь: меня окружал дом, я бегал от окна к окну и пытался разглядеть кого-то. За полчаса до будильника я выпутался из мутного кошмара.

В квартире было тихо. Я вылез из-под тёплого одеяла и окружённый выстуженными стенами отправился в душ. Вода не помогла. Казалось, что тело всё ещё покрыто ночным липким потом.

Пока варился кофе, я рассматривал своё отражение в кухонном окне. Белые полоски халата терялись в пыли и разводах на стекле. Отражённый я превращался в сплошное серое пятно, парящее над тёмным дождливым утром. Как просто стать тем, чего боишься. Вчерашний вечер подвёл меня к той же границе, которую давно караулил безумный Сэмик. Я был уверен, что пришедшие кружат надо мной, время от времени закрывая своими тёмными телами желтоватый свет настольной лампы. А, может, просто мерцала лампочка. Мне хотелось выбежать из комнаты, стучать в хозяйскую дверь, увидеть его сморщенное лицо и слушать-слушать бесконечные рассказы. Вместо этого я продолжал лежать в постели, пока в дело не вмешался сон. Хотя он был ничуть не лучше того, откуда меня забрал.

Сегодня мне хотелось остаться дома. Наврать шефу про подкосившую простуду и спрятать под одеялом свою тяжелую безумную голову. Я мог сто раз пожалеть об этом, как только старику надоест разговаривать с воздухом и он поймает меня в коридоре. Мне предстояло запастись всем необходим на день и снова притвориться мёртвым.

Я вовремя отключил убегающий кофе и открыл холодильник. Остатки пиццы в коробке, шоколад, газировка, вчерашняя картошка с мясом – сгодится всё, чтобы исключить кухню из походов.

Соорудив из всего этого пирамиду, я прихватил чашку кофе и замер, снова пойманный своим грязным бледнеющим отражением. Небо светлело. Над заправкой через дорогу погас фонарь. Это тоже вид из окна: здесь тот же ракурс со второго этажа, то же низкое серое небо, но убогость окраинных построек разрушает любое представление о правильной жизни. А ещё грязный подоконник, пыль на котором стала липкой.

И вдруг я всё понял.

И услышал, как у моей мечты хрустнула шея.